Мир Калевалы

Редактор-составитель Евгений Лукин

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Правительства Санкт-Петербурга

В оформлении обложки использована картина художника Юрия Зверлина «Битва за Сампо»

Подвиг Элиаса Лённрота

В 2019 году исполняется 170 лет со дня издания окончательного варианта блистательного произведения карело-финской литературы – эпической поэмы «Калевала». Поэма была создана талантливым ученым-лингвистом Элиасом Лённротом (1802–1884) на основе старинных карельских и финских народных песен. На протяжении многих лет он собирал эти песни, совершая свой незаметный, но великий подвиг.

Элиас Лённрот родился в финском городке Саммати. Отец его занимался портняжничеством. Семья была очень бедной, и с малых лет мальчик был вынужден трудиться. Порой ему приходилось зарабатывать на хлеб даже песнями в деревнях. Несмотря на небывалую нужду, упорный юноша сумел осуществить мечту – поступить в университет в городе Або, ныне Турку. Лённрот поступил туда в 1822 году. Тогда не существовало кафедры филологии, поэтому молодой человек не смог изучать финский язык и литературу. Он решил стать врачом и, окончив медицинский факультет, впоследствии занимался врачебной практикой всю жизнь.

Однако подлинной страстью Лённрота стал фольклор. Еще в университете он защитил диссертацию на латинском языке на тему «Вяйнемейнен – бог древних финнов». Получив должность районного врача в небольшом городке Каяани (Восточная Финляндия), он увлекся собиранием древних эпических рун, пословиц и поговорок. Этим занятиям он посвящал все свое свободное время. А во время отпусков отправлялся в путешествия по финской и русской Карелии. Эти путешествия он совершал один, нередко подвергаясь опасности.

В первую поездку, совершенную летом 1828 года, Лённрот посетил русскую Карелию – Приладожье и остров Валаам, где побывал в знаменитом Валаамском Спасо-Преображенском монастыре и на местном кладбище с могилой шведского короля Магнуса, ставшего схимонахом Григорием. По итогам этой поездки ученый издал сборник «Кантеле», который содержал до рун старинной метрики и 20 новых песен. Немало строк, что встречаются в сборнике, Лённрот позднее перенес в текст «Калева-лы».

Последующие фольклорные экспедиции оказались еще более плодотворными. Молодой ученый обошел многие глухие уголки Русского Севера. Здесь Лённрот встречался с известными карельскими рунопевцами – Архипом Перттуненом и Ваассилой Каелевяйненом, от которых записывал руны и старинные финские песни.

За пятнадцать лет своих экспедиций Лённрот прошел пешком или проплыл на лодке путь, равный расстоянию от Хельсинки до Южного полюса. Крайними точками его путешествий оказались Печенга, Архангельск, Петрозаводск, Беломорье, Эстония и Ингрия. В 1844 году, возвращаясь пешком из Тарту в Хельсинки через Петербург, он записал местный ижорский фольклор в селении Котлы, что находилось в Ямбургском уезде.

Дальние походы Лённрот успешно сочетал с напряженной работой за письменным столом. Собранные руны он поэтически переосмыслял и гармонично объединял в цельную эпическую поэму «Калевала». Ее первое издание состоялось в 1835 ГОДУ? а спустя четырнадцать лет, в 1849 году, вышел и окончательный вариант главного произведения карело-финской литературы.

Гениальный труд Элиаса Лённрота обрел широкое признание. Современники по праву ставили «Калевалу» в один ряд с «Илиадой» и «Одиссеей», «Песней о Нибелунгах» и «Старшей Эддой». В 1850 году ученый стал почетным членом Берлинской Королевской академии наук. В1853 году его пригласили в Гельсингфорский университет на должность профессора финского языка и литературы. Спустя шесть лет избрали почетным членом Венгерской академии наук. А в 1876 году Элиас Лённрот был торжественно избран почетным академиком Императорской академии наук. Этому успеху финского ученого искренне радовались его русские друзья – известные литераторы Яков Грот и Петр Плетнев.

Финляндия вошла в состав Российской империи в начале XIX века как Великое княжество Финляндское. Благодаря полученным правам широкой автономии в стране начался процесс государственного строительства, который включал и формирование национального самосознания. Публикация эпической поэмы «Калевала» удостоверяла, что финский народ постепенно начал обретать свою национальную идентичность. Элиас Лённрот подарил финнам свою древнюю историю, подарил им славное героическое прошлое, а значит и достойное грядущее.

Не случайно последняя песнь поэмы завершалась знаменательным событием – дева Марьятта чудесно рожает младенца, которого тут же нарекают «королем Кале-валы». Увидев это, бывший вождь Вяйнемейнен навсегда покидает родную землю. Нетрудно догадаться, что перед нами – символическая картина перехода от языческих времен к светлому христианскому бытию.

* * *

Сборник «Мир Калевалы» посвящен 170-летию со дня публикации окончательного варианта великой эпической поэмы «Калевала». Элиас Лённрот создал ее на основе тех древних рун, которые собрал во время путешествий по северным карельским землям. Именно поэтому в сборнике приняли участие 50 поэтов и писателей, фольклористов и ученых из самых разных городов России и Финляндии. К ним присоединились авторы из Бельгии и Израиля. Это значит, что удивительный карело-финский эпос служит благородному делу объединения народов. Авторы сборника, создавая свои произведения по мотивам «Калевалы», тем самым воздают должное великому подвигу великого финского ученого Элиаса Лённрота.

Евгений Лукин,

Санкт-Петербург

Русская Калевала

Мир Калевалы

Михаил Аникин

(Санкт-Петербург)

Помню, как солнце вставало,

Мир согревая кузнечным теплом.

Все в этот миг оживало

Под светозарным лучом.

Многое помню из детства,

Мне его не позабыть…

Тропка лесная – в наследство,

Можно ль ее не любить?

Шел я по ней, собирая

Белых грибов хоровод.

Славься, отчизна родная,

Славься, великий народ!

Сопки и скалы, и вереск,

Финского берега даль…

Чем это можно измерить,

Как успокоить печаль?

Разве стихом Калевалы,

Русскою песней родной?

Жизнь отошла, отыграла

Невской холодной волной.

Только и нынче, как раньше,

Луч светозарный горит…

Плуг все тоскует о пашне,

Север о юге скорбит.

Мир Калевалы не умер,

Многое переживет,

В сердце звучит, словно зуммер,

К истине вечной

Зовет!

«В детстве читал «Калевалу»…»

В детстве читал «Калевалу»,

В детстве – бродил по песку…

Память туда зазывала,

Где не пройти старику.

Был молодым и здоровым,

Шел сквозь торосы легко…

Словно волшебное слово

Солнце текло высоко.

Словно стекло, лучезарны,

Дали сквозь годы влекли…

Где вы мои «Несмеяны»,

Где вы, мои корабли?

Сосны и скалы – все те же,

Солнце все так же парит….

Только мечтаю все реже.

Сердце о жизни

Болит!

Из детства

Павел Алексеев

(Петергоф)

Мама! Мамочка!

Что? Что случилось?

Плохо мне. Плохо!

Огонь. Огонь. Кругом всполохи рвутся, мечутся, обжигают,

закручиваются вихрями. Рвут темноту на куски. Пот. Жар.

Все разбросано. Смерч. Стихия. Пламя гудит, устремляясь

вверх. Ревет. Пространство изменяет себе, себя. Не на что

опереться взгляду. Ураган.

Чернота сталкивается с огнем. Пожарище. Шипение. Пар.

Холод. Озноб. И снова волны огня накатывают. И я тону,

тону, погружаясь.

Забвение. Тьма.

И вдруг раздается едва слышный голос. Голос?

Пение.

Песня. Да!

Это руна Вяйнемёйнена.

Он поет, и голос рушит наважденья и туманы.

Он идет сквозь мрак и пламя, сквозь дожди и ураганы.

Тише, тише плещут волны, и огонь покойней, вроде.

Старый, верный Вяйнемёйнен говорит с огнем и стужей.

И с водою говорит.

Женский голос что-то шепчет, недоволен отвечает:

– Не отдам тебе мальчишку. Он скорее тут утонет.

Но смеется Вяйнемёйнен, говорит еще три слова.

И рождается лодчонка. И плывет челнок сквозь воды,

сквозь проливы Тоунелы.

Я лежу на дне той лодки.

И выводит Вяйнемёйнен к берегам родимым нас.

Мама, мама мне не верит.

Улыбается, смеется.

Гладит, плотно укрывает

и уходит по делам.

Я смотрю, а у кровати распахнула гладь страница старой

книги «Калевала».

А на ней мне Вяйнемёйнен машет, машет, ухмыляясь.

Не расскажем нашу тайну,

не расскажем никому,

как избавил от болезни старый, добрый Вяйнемёйнен.

Вон и солнце за окном!

«Мы хмурым вечером пошли через болото…»

Татьяна Алферова

(Санкт-Петербург)

Мы хмурым вечером пошли через болото.

Цвел вереск, клюква нежилась во мху,

и впечатлений свежих позолота

неспешно превращалась в шелуху:

как заблудились, как грибы искали,

как пел ручей под соснами внизу,

где берег сумрачный, летя по вертикали,

пронзал небес сырую бирюзу.

Но озеро в болоте как посредник

меж мифами и нами пролегло.

Старуха Лоухи, узорчатый передник

макая в это темное стекло,

изламывала отраженья сосен,

высвечивала ягельником тень,

напоминала – осень, скоро осень,

и месяц август проходил как день.

Я соглашалась – осень скоро, скоро,

и молодость прошла, июль прошел…

Как трепетал в лесу за косогором

его коротких дней неяркий шелк!

Но все казалось – небылое рядом,

мы молоды, мы счастливы сейчас,

а гром вдали катился виноградом,

сомнением сочась.

Калевальские мотивы

Мария Амфилохиева

(Санкт-Петербург)

Вяйнемёйнен вещий

Заклинанья мещет,

Вяйнемёйнен старый

Не находит пары…

Тридцать лет во чреве девы

Вяйне по морю носился

Он, когда на свет родился,

Знал священные напевы.

И еще лет двадцать с гаком

В водах безначальных плавал,

И о нем гремела слава

По горам да буеракам.

С бородою долгой белой

Наконец пришел он к людям.

Помогал средь трудных буден,

И в руках кипело дело.

Слушались его березы,

Племена пред ним склонялись,

Лишь одна свербила малость,

Мучили ночные грезы.

Те желания однажды

Воплотились в милой Айно.

Потрясен черезвычайно

Был он, как мужчина каждый.

И, к любви большой готовый,

Сватался он неотложно.

Да к тому ж неосторожно

Айно брат дал старцу слово.

Но судьба была печальна,

Мы о том доселе тужим:

Не желая старца мужем,

В бездну вод уходит Айно…

Не любовью, а корыстью

Иль политикой влекомый,

Вяйне снова прочь от дома

В Похъёлу несется рысью.

Красотой другой невесты

Лишь успел он восхититься,

Понеслось желанье птицей…

Но и тут нет Вяйне места,

Потому что Сампо сделать

Только Ильмаринен может.

Знать, и эта дева тоже

Бороде не дастся белой.

Сядь же ты под дряхлой елью,

Струны кантеле тревожа.

Быть судьба такою может:

На чужом пиру похмелье…

Знают все в народе строгом

Смысл печальной этой сказки:

Или мудрость, или ласки —

Так завещано от Бога…

Вяйнемяйнен вещий

Заклинанья мещет,

Вяйнемёйнен старый

Не находит пары…

Детство

Алексей Ахматов

(Комарово)

Карело-финский эпос Калевала

Упорно не давался мне сначала,

Казалась скучной северная лира,

Не потрясало сотворенье мира,

Пока в той книжке на картинке Айно

Меня не увлекла чрезвычайно.

Ее забыть не в силах до сих пор,

Изгибы тела, страха полный взор.

С полсотни рун я как единый текст

Преодолел тогда в один присест.

Так Галлен-Каллела кистями спас

Перо, что мучил Лённрот Эллиас

Возвращение Калевалы

Наталия Берзина

(Санкт-Петербург)

Шел пятьдесят третий год. В США Дуайт Эйзенхауэр сменил на посту президента Гарри Трумэна, в Египте приняли конституцию, в Аргентине перед дворцом Хуана Пе-рона в Буэнос-Айресе взорвали бомбу. В СССР умер Сталин. А трехлетней Вале из поселка Васкелово подарили книгу «Калевала».

Красивая большеформатная книга в коричневом ледериновом переплете стала в семье настоящей ценностью.

Книг тогда было мало. Радио в поселке не было. О телевизоре даже не мечтали. Новости узнавали из газет и от соседей.

В то время читать сама Валя еще не научилась. Но с большим интересом под керосиновой лампой рассматривала иллюстрации. Рисунки художника Николая Кочергина заполняли воображение сказочными образами и переносили девочку из дома в волшебный мир Калевалы.

Рассказы из карело-финского эпоса Вале вечерами читали родители.

Мудрый Вяйнемёйнен, отважный Илмаринен, веселый Лемминкяйнен, злая старуха Лоухи и красавица Севера – дочь хозяйки Похъёлы – будто оживали, готовые сойти со страниц книги на усеянную первыми весенними ветреницами землю поселка Васкелово.

В шестьдесят первом году Гагарин полетел в космос. А в Васкелово провели электричество. Примечательно, что этот поселок, населенный с давних времен – первые упоминания о нем содержатся в Писцовой книге Водской пятины в XV веке, – расположен отнюдь не в сибирской тайге, а всего в пятидесяти километрах от Ленинграда.

Электрификация проходила непросто. Сельчане должны были внести плату за подключение. Жили трудно. Средств не хватало. Но на такое дело в итоге их, конечно же, изыскали. И однажды в доме загорелся электрический свет! Теперь не надо было опасаться, что пламя керосиновой лампы задует ветер от сквозняка или лопнет стекло, или утром из рук выскользнет спичечный коробок и придется искать его впотьмах, чтобы поджечь фитиль… Теперь живи да радуйся!

Приходя со школы, Валя спешила управиться по хозяйству и сделать уроки, а в остаток вечера садилась читать. Нередко брала в руки и любимую книгу, с удовольствием пролистывая знакомые страницы.

Но вскоре Валиной семье пришлось на время покинуть свой дом.

Когда же через несколько месяцев хозяева вернулись, все вроде бы нашли на своих местах. Только книги не было. Не нашли как ни искали. Узнали потом, что сосед, присматривающий за хозяйством, взял почитать своим детям, да так и не вернул…

Через несколько лет Валентина закончила университет, стала инженером-конструктором. В ее жизнь пришло много книг – самых разных. Но то прекрасное издание

Калевалы своего детства она не могла забыть долгие годы. Часто вспоминала рисунки, чтение родителей под керосиновой лампой темными вечерами… Новые издания были хороши, пахли свежей полиграфией, удобно вставали на полку шкафа. Но той книги детства все равно не хватало.

Шли годы. И однажды книга все же вернулась к своей владелице.

Здесь, пожалуй, напрашивается история о необычайном стечении обстоятельств и удивительной судьбоносной встрече, в центре которой должна неожиданно появиться книга…

Но ничего подобного не произошло.

Просто тиражи в Советском Союзе были огромными.

В пятьдесят третьем году типография Полиграфиздата в Сортавале отпечатала семьдесят пять тысяч (!) экземпляров Калевалы. На переплете тиснением проставлена цена – 4 рубля 30 копеек, сделавшая издание доступным для читателей. В результате книга пошла в народ. Благодарю этому и сейчас, спустя более полувека, букинистическое издание можно найти в продаже.

После оформления заказа в два часа ночи через интернет-магазин в два часа дня этих же суток в телефоне просигналило сообщение: «Ваш заказ готов к выдаче».

Вечером мы всей семьей пили чай и читали Калевалу.

Молитва

Александр ВОЛКОВ

(Петрозаводск)

Слово лучшее в сердце оставлю

и молитвою дух растревожу,

и родимую землю восславлю:

помоги ей, о Господи Боже!

Пусть в озера ее на рассвете

вечно смотрятся ели сторожко,

свежей рыбою полнятся сети,

а болотные кочки морошкой.

Ей, политой и потом, и кровью,

на планете нет места иного…

Да звенит над родительской кровлей

вековое карельское слово!

Будут вечно хранимы народом

«Калевалы» старинные руны!

И под чистым ее небосводом

да не рвутся у кантеле струны…

Перевод с карельского А. Расторгуева

Перевод с карельского А. Расторгуева

Вечер года

Константин Гнетнев

(Петрозаводск)

С высокого автомобильного моста через Лососинку в самом центре Петрозаводска все лето наблюдаю за утиным выводком. Восемь утят высидела большая серая утка в этом году. Утята уже через неделю громко кричали, гонялись друг за другом, стуча по воде тонкими крылышками.

К середине июля в выводке осталось только пять утят.

Теперь поздний осенний вечер. Долго ищу глазами знакомую стайку на нешироком речном разливе. Шуршат за спиной равнодушные автомобили. Маслянисто отсвечивает ранними огоньками асфальт, – от него резко пахнет нефтью и выхлопной гарью. Наконец на гребне полу-затонувшей коряги замечаю знакомые утиные силуэты. Повзрослевшие птицы сидят неподвижно, втянув головы. С горечью замечаю, что их теперь только пара…

Я знаю, что они вряд ли улетят на юг вместе со своими дикими сородичами, что живут в речных верховьях и на лесных озерах. Как и я, они теперь городские. Утки и зимой станут жить в городском центре, перелетая из одной полыньи в другую. А дети будут приводить родителей и радостно кричать: «Мама, мама. Посмотри, птички купаются!» А те, кто постарше, непременно спросят, почему им не холодно. Родители почти никогда не отвечают на этот вопрос. Они просто не знают правильного ответа.

А пока только осень. Сумерки опускаются на вечерний город. Наверное, и я сегодня похож на старую утку с Лососинки. Мне тоже хочется втянуть голову в плечи и думать о минувшем лете и обо всем, что было.

Я представляю себе мой город, вобравший в муравейники домов, в театры, музеи, библиотеки и магазины сотни тысяч разных людей. Город работает и учится, развлекается и любит. Город живет надеждой, что записана в рунах древней «Калевалы». А надежда заключается в Сампо, в древней волшебной мельнице, что подарит всем счастливую жизнь, стоит только ее построить.

Мы не построили пока Сампо, хотя и очень старались. У кузнеца Илмаринена на фронтоне Национального театра даже повязка на лбу от пота промокла. Но нам без волшебной мельницы никак нельзя, и мы ее непременно построим. Может, это случится уже завтра или будущим летом.

Вечер это итог дня. Также, впрочем, как осень итог года, а старость – всей жизни.

Это пора раздумий.

Я стою у перил автомобильного моста над тускнеющей в сумерках водой и вместе с двумя утками на речной коряге думаю о большом городе и о своей жизни.

«Калевала»: авторское видение

Вера Ефимова

(Приозерск)

В 1828 году врач хирург и филолог Элиас Лённрот отправился странствовать по глухим карельским деревушкам, чтобы среди обычных крестьянских тружеников отыскать тех, кто знает, помнит и поет древние финские руны. Затем он продолжил свое путешествие по российской Карелии и только в 1834 году увенчал наиболее плодотворным сбором рун в тогдашней Архангельской губернии (округе Вуоккиниеми). Сейчас это Калевальский район Карелии.

Автор этой статьи считает «Калевалу» изумительным памятником народного стихосложения, собранным подвижническим трудом Элиаса Лённрота.

В 1835 году Лённрот издал всего 32 руны и только в декабре 1849 года «Калевала» вышла более полным изданием, являясь настоящим событием не только для финского народа, она вошла в сокровищницу мировой литературы.

«Что такое «Калевала»? – пишет русский ученый В. А. Гордлевский, хорошо знавший финскую литературу, и продолжает: – Представляет ли она народную поэму, созданную пером Лённрота, в духе народных певцов, или это искусственная амальгама, слепленная самим Лённро-том из разных обрывков..?»

Кропотливое исследование, которое произвел А. Ниеми, показало, что огромное большинство стихов (94 %) вышло из уст народа.

Итак, «Калевала» – народный эпос, подобный «Илиаде» и «Одиссее» по характеру своего возникновения. А вечно молодой старец Вяйнемёйнен – герой Финляндии, которому ни возраст и ничто другое не помешало свататься к молодой красавице. Правда, любопытно? Он – народный песнопевец, только финский Орфей.

Ритм и язык такого литературного произведения, каким является «Песнь о Гайавате», автором которого является Лонгфелло, показывает, что и тут не обошлось без заметного воздействия и влияния «Калевалы».

«Калевала» – это литературный памятник, значение которого трудно переоценить. Каждый образ поэмы живет своей яркой индивидуальной жизнью. Это точно выписанные характеры и даже психологические портреты. Почему-то герои Калевалы сватаются к красивым, но злым дочерям Лоухи. Все, как в жизни. В погоне за красотой кто не совершает серьезных ошибок? В эпосе представлены сцены разыгравшихся стихий, а также удивительно точные описания прекрасной северной природы. Это открытие железа – чрезвычайно значимое событие в истории человечества. Всеми своими рунами эпос вращается вокруг борьбы за некое таинственное Сампо. В эпосе Сампо – мельница, но с нею олицетворяется благосостояние народа, поэтому справедливо предположить, что Сампо – это некий удивительный артефакт. Никак не удавалось кузнецу Ильмаринену сразу выковать желаемое. То лук, требующий жертв, получился, то ленивая корова, то плуг, претендующий на чужие земли… И только в пятый раз он выковывает то, что надо. Мне же хочется указать на особую чуткость и человечность, на то, что Сампо должна была быть созидательна, а не разрушительна и своим создателем делалась исключительно во благо.

Я не буду в этой статье приводить все имеющиеся на этот счет мнения, с которыми читатель может ознакомиться сам, заглянув в другие источники, здесь я привожу именно свое предположение.

Сам Лённрот «просил не делать строгого различия между первоначальными и позднейшими рунами и считать древнейшие руны семенами, из которых в течение столетий, а может и тысячелетий, выросла нынешняя жатва рун» (Издательство М. и С. Сабашниковых, 1915 год). Так или иначе, но народный эпос «Калевала» – это высокая поэзия!

К сожалению, не все руны вошли в «Калевалу». Есть и неопубликованные, с их восхитительным мифологизмом и сказочно-легендарным богатством. Также с интересной игрой слов.

Должна сказать, что финская поэзия очень трудна для перевода. Не однажды я с этим столкнулась, переводя финскую поэзию на русский язык. Сложно сохранить мелодичность языка, сохраняя смысловую составляющую, поэтому неудивительно, что первые переводы «Калева-лы» были неудачными. И только замечательный филолог Л. П. Бельский сумел перевести финский эпос должным образом, за что и был удостоен малой Пушкинской премии. Но и у него не все получилось. Именно благодаря Л. П. Бельскому русский читатель имеет возможность прочитать и оценить красоту и эпичность «Калевалы».

Несколько раз в своем творчестве упоминает о «Кале-вале» Алексей Максимович Горький.

Я же, как автор, опираясь на эпос «Калевала», старалась уяснить для себя, что представляли собой древние народы угро-финской группы, каков был их быт. Что представлял собою их жизненный уклад, каковы были их ценности, что для них было значимо и дорого, а также то, что мне показалось интересным и необычным.

Получилось ли? Не знаю. Однозначно, решать не мне.

Так сложилось, что одна моя бабушка была христианка, а другая лютеранка. У одной бабушки повсюду висели иконы, а у другой только небольшое распятие на круглом столике. Одна говорила на русском, а другая на финском. Что же касается меня, то я старалась почерпнуть знания об интересующем меня народе из разных литературных источников, в том числе и из «Калевалы».

Карелию я обожаю и особенно выделяю дорогой моему сердцу небольшой поселок в Муезерском районе по названию Пенинга. Тут есть описываемые в эпосе лесные чащобы и реки и болота, и могучие скалы, и бесчисленные озера. Край восхитительный и благодатный!

Светлая страна – Калева, или Калевала, является самой южной и прекрасной территорией, где живут герои эпоса. Для себя я это место определила как территорию Ленинградской области, тем более что весельчак Лемминкяйнен привез молодую жену в район… где-то около Ижоры. Есть и северная часть пространства – мрачная страна Похъёла, где властвует злая старуха Лоухи. Есть и царство Туони, Туонелла – обиталище мертвых, где люди находят свою кончину в черных реках.

В книге ученого и писателя В. О. Ключевского, автора «Исторических портретов», сказано: «Финны, по нашей летописи, являются соседями восточных славян с тех самых пор, как последние начали расселяться по нашей равнине. Финские племена водворялись среди лесов и болот Центральной и Северной России еще в то время, когда здесь не заметно было никаких следов присутствия славян».

Уже Иордан (историк 6 в. н. э., по происхождению алан или гот). Он автор сочинения «О происхождении и истории готов» 551 г. и знал некоторые из этих племен.

Возьму на себя смелость утверждать, что быт карел, эстонцев и финнов в основном схож и по сей день. Как народный эпос «Калевала» веками передавался «из уст в уста», так народом бережно хранились обычаи и жизненный уклад, оставленные в наследство предками. Народы финно-угорской группы не склонны вообще безоглядно принимать что-то на веру или следовать чему либо, пока не убедятся и не удостоверятся, что предлагаемые им условия – лучше тех, что они уже имеют.

Народы угро-финской группы поклонялись богам, духам и предкам. Пример: Луна и нарождающийся месяц племя почитало как некое божество. Увидев нарождающийся новый месяц, кланялись ему и просили, чтобы он ниспослал удачу на время своего правления. Также поклонялись духам камня, воды, воздуха, огня, металла, леса, деревьев.

Лес для племени не просто лес – это земля для посева ржи, овса, ячменя: на выжженных и удобренных золой, расчищенных небольших участках земли племя выращивало зерновые культуры. Но к этому пришли позднее, а поначалу занимались собирательством. Лес – это жизнь, потому что одежда изготавливалась из шкурок пушных зверей, нити и веревки добывались из жил. Лекарственные травы и коренья, мед и грибы, орехи, ягоды да лесоматериалы: бревна, щепа, береста и дрова – все это из леса.

Народы финно-угорской группы с полной уверенностью можно было бы назвать лесным народом, охотничьи умения которого были таковы, что охотник мог попасть стрелой в глаз белки, куницы или соболя. Этот лесной народ селился вблизи рек, озер или болот, потому что вода в его жизни имела наиважнейшее значение, располагая свое жилище таким образом, чтобы оно своим «фасадом» непременно было обращено к воде.

Отношение к детям было самое трепетное. Лучшее, что есть у народа – это его дети! Но это не значит, что детей баловали, напротив, у детей были определенные посильные обязанности, которые должны были выполняться неукоснительно. Если вырастить ребенка ленивым, то на него нельзя положиться в старости. Ребенок – личность, полноценный член семьи, только маленький. С малолетства ребенок приучался нести ответственность за свои дела и поступки. Понятия «авось» не могло быть в принципе! Всегда присутствовало четкое понимание того, что и как и зачем делается. Мало того, прежде чем что-то сделать, все должно быть учтено, предусмотрено, продумано, вымерено и выверено до мельчайших подробностей!

Руны это знаки, таинственные и понимаемые народами угро-финской группы, передаваемые и читаемые на дощечках, на глиняных табличках, на камешках. А также рунами называются стихотворные сказания, певшиеся народом, учившие мужеству, смелости и трудолюбию, в том числе и терпению.

Руны – это поэзия. В народном эпосе «Калевала» Ви-пунен говорит Вяйнемёйнену: «Славных Бог не оставляет, никогда не губит храбрых!»

Высмеивали хвастовство и самонадеянность. Наряду со скромностью воспитывались честность и порядочность: финские дома не запирались. Забрать что-то чужое, то, что тебе не принадлежит, считалось одним из худших пороков, таким же, как самое тяжкое преступление.

Угро-финские народы любили веселье, но никогда не отличались гостеприимством. Они любили игрища, музыку, танцы, но всегда знали, что «делу – время, а потехе – час». Они любили хмельное пиво, которое варили преискусно, и медовуху, но ценили трезвость как добродетель.

Никогда угро-финские народы не питали страсти к роскоши, наверное, зная что-то такое, что другим было неведомо. О братоубийстве в народе угро-финской группы тоже никаких сведений нет. Если старший брат имел «лодию», то есть лодку, и занимался перевозом, то в случае его преждевременной смерти все обязательства по доставкам товаров брал на себя следующий брат или ближайший родственник. Договор соблюдался неукоснительно! О честности этой нации среди купцов и о доверии им ходили легенды. Так было всегда. В. Даль в своих произведениях упоминает об этом. Представители племени знали святость чести и торжественных условий: имели свои законы, утверждения, безопасность, право наследия, имели торговлю не только внутреннюю, но и внешнюю.

В эпосе «Калевала» Вяйнемёйнен предупреждает, как тяжело и ужасно живут в царстве мертвых – Маналы (у Туонелы) люди, бывшие при жизни злыми. Он напутствует молодежь:

Никогда сыны земные,

Никогда в течение жизни

Не обидьте невиновных,

Зла не делайте невинным…

Такой же подход, что особенно ценно, в воспитании детей наблюдается и в современной Финляндии и в нашей Карелии.

Известный исследователь-ученый и блестящий литератор – В. И. Даль, рассказывая о чухонцах, так в просторечии русские люди называли угро-финские народности, объединяя одним словом и карелов, и эстонцев, и чудь, и весь, и многих других, пишет о неимоверном упрямстве этой нации. Жизненные условия воспитали у угро-финского народа мощные волевые качества, которые стали отличительной чертой. «Великодушный народ, борющийся мужественно с бедствиями и суровой жизнью, терпеливо снося свирепость непогод, труды изнурительные…» Если опять опереться на народный эпос «Калевала», то следует обратить внимание на то, что любой описываемый в эпосе персонаж – герой.

Никогда я дочь не выдам

За пустого человека

За ничтожного героя

– говорит старуха Лоухи и хозяйка Похьелы.

Так же В. Даль отмечает заметную (излишнюю?) рачительность народов угро-финской группы. Но все, что доставалось и приобреталось вследствие тяжелого, тяжкого труда, ценой неимоверных усилий, разве не было бы правильным и тратить очень осмотрительно и избирательно, стараясь не продешевить? Или не извести с таким трудом заработанное на плохой товар?

Несмотря на то, что Карамзин пишет, что к 1300 году новгородцам удалось обратить в христианскую веру карелу, весь, мерю, «но узы языческого духовного братства были сильны. Еще не наступило время совершенного торжества христианской религии и ревностного ей служения». Хотя H. М. Карамзин пишет о том, что «еще со времен Рюрика (866–879 гг.) было твердое присоединение некоторых финских племен к народу славянскому в России, так что весь, меря, мурома, наконец, обратились в славян, приняв их обычаи, язык и веру.

Но это далеко от истины, поскольку этот народ плохо интегрировался в окружающий мир соседей, ибо ценил самобытность и уединение. Он боролся с природой в одиночку, в глуши леса, с топором в руке. Финну довольно трудно привыкнуть к дружному действию общими силами. Жизнь удаленными друг от друга уединенными хуторами, при недостатке общения приучила этот народ к замкнутости и осторожности. Диких необузданных страстей этот народ не испытывал и на злодеяния был неспособен. Ценились целомудрие жен и человеческие добродетели».

Если на подступах к месту, выбранному для проживания, имелись непроходимые топи болот, то это могло рассматриваться как дополнительная защита от врагов и недоброжелателей. Болота, считающиеся непроходимыми, нисколько не мешали этой нации, а напротив – кормили народ, защищали, и в быту широко использовались и мох, с его впитывающими и бактерицидными свойствами, и камыш как бытовой материал и лечебный. Мало кто знает, что соцветия камыша – прекрасное средство от ожогов, а мох – ягель – является лекарственным средством при лечении астмы.

Со дна болотных озер и речек люди научились добывать железную руду.

Умение народа добывать железо упоминается и в народном эпосе «Калевала».

И в болоте, под водою,

Распростерлося железо…

Работа с железом в кузнице, знакомство с мехами и наковальней позволило народу значительно облегчить тяжелый и ручной труд, и поэтому на берегу реки можно было наблюдать, как «вспухают едким чадом железные варницы» (Д. М. Балашов).

Вот и в «Калевале» подросший Ильмаринен построил кузницу и на следах волчьих и медвежьих увидел «отпрыски железа» и «прутья стали»:

Он подумал и размыслил:

«А что будет, если брошу

Я в огонь железо это,

Положу его в горнило?»

До определенного времени народы угро-финской группы не вели оседлый образ жизни. Сняться с обжитого места и отправиться в путь на поиски новых территорий для этих народов не составляло трудности. Во время путешествия делались кушаки из полыни, и веточки полыни были всегда под рукой – это помогало от усталости при ходьбе, омывались ноги отваром из полыни, а в жилищах полынь разбрасывали по углам – это уберегало от блох.

Они были отличными фармакологами и знахарями, а также имели сакральные знания о камнях и травах. Опытная знахарка по одному внешнему виду страждущего могла точно определить, что у него болит. Например, каждый член племени должен был иметь при себе «змеиный» камешек, при опускании которого в воду даже болотная вода становилась питьевой и не могла причинить вред здоровью. Кстати, это народное знание впоследствии использовал Петр Великий: по его личному указу такой камешек должен был иметь при себе каждый солдат.

В очаг тоже подкладывали черный камень, и тепло очага сохранялось дольше.

В горшок, в котором варилась дичь, добавлялось несколько чистых камешков кремния: они разогреваются сильнее, чем вода, и мясо быстрее становится мягким при бережливом отношении к дровам. А чтобы удалить из приготовляемой пищи горечь, добавляли в нее во время кипения 2-з березовых уголька. Специи как таковые почти не использовались, за исключением тмина, который произрастал на делянках, и веточек можжевельника, приносимых из леса.

Сушилось и вялилось абсолютно все: и мясо дичи, и рыба, и коренья и травы, и грибы, и ягоды. Сушеные продукты не портились, и их удобно было брать с собой в дорогу. Окуня, плотву, подлещика, мелкую щуку вялили обычно весной, в сухую прохладную погоду. В теплое летнее время продукт быстрее приходит в негодность. Свежей рыба сохранялась при помощи крапивы, в которую она заворачивалась, с тем чтобы предохранить ее от порчи.

Рыбу умели ловить все члены племени «от мала до велика».

Кровь селезней сушили и, завернув в синюю тряпицу, привязывали к цепу. Ловили также на шарики, сделанные из крови и ячменного теста. «Рыбицу ловили на уды и неводом… Голодного хариуса можно было поймать даже на небольшой кусочек красной тряпицы!» Еще мужчины били щук на нересте, весной, в разлившихся руслах рек, куда щука приплывала нереститься, в высокой прибрежной траве. Щук били остро заточенными острогами.

Лакомством считалась щучья икра!

Было и такое, что мы с вами могли бы счесть за странность. Например, если ноги оказывались промокшими, то, уже находясь в жилище, холодной водой смачивалась голова во избежание простудного заболевания.

Зайцев ловили на спицы. Как только был замечен заяц, прослеживался его путь, и выбиралось на пути зайца место, куда втыкались две острые железных спицы – одну – концом прямо, а другую – напротив. На это не надо было тратить драгоценное время, потому что заяц побежит по той же стезе: поскольку такое обыкновение имеет.

Некоторые народы финно-угорской группы считали грехом есть зайчатину. Никогда не употреблялось в пищу мясо медведя, этого «любимца леса с медовой лапой», так как считали медведя оборотнем человека. На конину тоже существовал запрет. Считалось грехом собирать яйца лесных птиц. Пернатую дичь в пищу употребляли мало. Исключение составляли семьи охотников. Яйца чаек могли добавляться в глиняный состав для крепости и связки камня, прочности каменных кладок, но не в пищу. Знало племя и о том, что мелкий песок при нагреве образует очень прочное соединение, почти такое же, как камень.

В летний период собирались и заготавливались впрок травы и коренья, те, которые шли в пищу, а также и лечебные. Съедобными считались: корень лопуха, крапива, молодые побеги папоротника, кислица, щавель, лебеда, тмин, сныть, мокрица и многие другие. От болей в желудке использовались листья подорожника, а от его расстройства помогали конский щавель или сушеная черника.

Прекрасным лечебным средством была трава зверобоя и кора осины. Считалось, что лось, крупное животное, сам себя лечит этим лекарством, и человеку оно годится.

Запаривалась черемуха. К березе и черемухе отношение было особое. Добывался березовый сок. Шли в дело грибы и ягоды. Использовались отвары трав. Мать кормила своих детей жидкой просяной похлебкой, щедро приправленной зеленым конопляным маслом. И просо, и масло в племени было либо благодаря обмену на шкурки пушных зверей, либо покупалось. «Деньгами были куны (куницы, соболя, белки). Чтобы не носить с собой целые шкурки, в качестве денег стали использоваться мордки и другие лоскутки – куньи и бельи», то есть мордочки куниц и белок.

Добывался дикий мед. Отсюда и воск.

Из домашних животных в основном держали коз и овец, используя шерсть, шкуры, молоко, но животноводством народ стал заниматься позднее. Поначалу сукно выменивалось у немцев, шелковые ленточки у купцов восточных, а льняные ткани выменивали у русичей. Первоначально нити из овечьей шерсти скручивались веретеном, а намного позднее у народов финно-угорской группы появились самопряхи и ткацкие станки.

Более поздние свидетельства рассказывают о том, что крупное животноводство этому народу тоже было не чуждо. В хозяйстве имелись и коровы, и лошади, но это не в тринадцатом веке. В дремучих лесах не было никаких выпасов, не было дорог, а леса изобиловали не только пушными, но и дикими, свирепыми животными.

Для посевов разрабатывались небольшие куски земли, отвоеванные у непроходимых лесных чащ.

Самым важным делом у племени было изготовление лодок, потому что народ селился вблизи рек, озер и все-таки главным промыслом было рыболовство, а основной пищей была рыба: свежая, соленая, сушеная и измельченная в рыбную муку, а также вяленая. В одной семье, как правило, было две лодки. Это была и основная ценность, и главное средство передвижения. Одна лодка – это легкий рыбацкий челн, а другая – побольше, с наращенными смолеными бортами, для передвижений племени, для торга и обмена, для способа заработать: на такой лодке доставляли даже булыжник в то место, где он был необходим. Этот народ лодки делать умел, и их качество неизменно было лучшим (В. Даль).

Лодки же были и основным способом передвижения, а сообщение имели посредством судоходных рек. Там, где не могли проплыть на лодках, перетаскивали их волоком. Были у племени весьма ходкие гребные суда, на которые могло поместиться не менее 20–30 человек. Суда их приходили в Новгород, где от новгородских купцов принимались заказы. Зимой племя рубило лес и строило лодки, смоленые, которые делались из породы одного дерева. По вскрытии на реках льда они приплывали и продавали их. Так же делались и уключины, и весла. На таких лодках новгородские купцы отваживались плавать и по рекам, и по морям. Так племя сделалось народом гражданским, ремесленным и торговым. Торговля на Севере столь славилась, что летописцы называли Россию «страною, изобильную всякими благами», а витязей Севера считали с давних времен многоопытными в кораблеплавании. И эти упоминания относятся к 1000 году!

За установленную плату новгородцы навстречу восточным купцам высылали лодочников к Ижоре, так как купцы боялись порогов невских и волховских. Товары перегружались на легкие лодки, внося в казну с каждого судна гривну кун, а с нагруженного хлебом полгривны. Хлеб привозился в случае неурожая (Летописи Нестора).

В исторических книгах написано, что из угро-финского племени весь была описанная в летописях славная княгиня Ольга, небезызвестная супруга князя Игоря (903 год). Об Ольге писалось, что она была язычница, но имя Бога Вседержителя уже славилось в Киеве (Карамзин H. М. «Предания веков»).

Ильменские славяне граничили с угро-финскими народностями: весь с мерею, меря с муромою и с кривичами.

Мужчины в угро-финских племенах обрабатывали землю, плотничали, строили, управляли лодками, рыбачили, занимались бортничеством. Жены этих племен пряли, ткали, шили, сначала костяными, а затем и железными иглами. Сообща вязали сети.

Сначала шили себе одежду самого простого покроя в виде рубахи – малицы (когда длиннее, когда короче), тканной из шерсти и из меха, а также шились меховые одеяла. Позднее появился национальный костюм: у мужчин штаны и рубаха, а у женщин широкая юбка, как правило, из синей ткани (индиго), и льняная, выбеленная кофта. Ткань выбеливалась просто разложенная на земле, траве, под лучами солнца. Вязались чулки. У женщин костюм дополнялся передником и головным убором. Ничего лишнего, все оправдано и по назначению. Украшением могли служить рябиновые ягоды, собранные в бусы, яркая ленточка почиталась особо: ею могли быть украшены и ветви дерева, как дань божеству. И, за большой редкостью, носились жемчужные украшения из серого, как грозовое небо, речного северного жемчуга, которым в те времена были богаты северные реки. Золото и серебро попадало в племя только посредством внешней торговли.

В народном эпосе «Калевала» рассказывается о богато украшенной одежде, расшитой золотом, о серебряных украшениях для лошадей и о золотых кольцах, но в обычной жизни у простого люда ничего этого не было. Самое большее, что могли себе позволить в виде украшения – это орнамент: сакральные знаки для здоровья, достатка и счастья.

Носимым амулетам приписывались оккультные свойства. Так же над входом в жилище можно было обнаружить либо воткнутый нож, острием вниз, либо щучьи зубы. Без ножа в племени ходили только малолетние дети. Даже у женщин это являлось неотъемлемой частью национального костюма.

Жилища племени больше напоминали хижины, нежели дома: низкие, бревенчатые избушки, зимой почти целиком заносимые снегом, с крошечными окошками, едва пропускавшими свет даже в летний период, а в зимний полностью засыпаемые снежными сугробами. В «Калевале» Випунен говорит: «Опусти с окошка доску». Слюдяные окна в домах тринадцатого века являлись роскошью!

Отапливались хижины печками, которые располагались посередине строения, и такая печь служила и для приготовления пищи, и для помывки всей семьи в зимнее время. Такой дом назывался курной избой, отапливаемой «по-черному». Дым из печи в таких избах выходит прямо в жилое помещение и, расстилаясь по потолку, вытягивается в специальное отверстие с задвижкой и уходит в деревянный дымоход. В такой избе вовсе не грязно и темно, как можно было бы подумать. В нижней части избы ни сажи, ни золы, ни копоти нет, чистая печь, пол, сложенный из широких цельных плах, гладко стесанные стены, лавки, стол. «И лишь несколько выше человеческого роста проходит граница, за которой царит чернота закопченных верхних венцов сруба и потолка – блестящая, отливающая синевой как вороново крыло. Дым, расстилаясь по потолку, опускается всегда до определенного постоянного уровня. По этому уровню вдоль стен проходят широкие полки-воронцы, которые четко и, можно сказать, архитектурно отделяют светлую, чистую нижнюю часть избы от ее черного верха» (Ополовников А. В., «Русский Север»). Про печь говорят, что она не сложена, а «сбита». В печи варят пищу, на ней спят, сушат одежду, вялят рыбу, в ней хранят огонь, калят камни. Рядом место для огнива, и светец с лучиной, под печью лестница, ведущая в подклеть.

Печь кормит, светит, сушит, моет, лечит, греет…. В теплое время года помыться не составляло проблемы, а вот зимой баню могли устроить и из стога сена. В стогу выбиралась середина, так чтобы по бокам и сверху сохранилась «толщина стен». Сверху делалось небольшое отверстие. На земляной пол стелилась солома, и заносились большие булыжники, которые размещали в небольшом углублении по центру, в земле. На эти булыжники, нагретые, раскаленные камни, поливалась горячая вода, и этот стог служил самой настоящей парной баней. Или раскаленные камни кидали в холодную воду, и она тут же, очень быстро становилась горячей. Впоследствии баню стали строить как отдельное строение на берегу реки или озера.

Печи делались из камня, с лежанками, где спала семья, укрываясь меховыми одеялами. Нагретый камень долго остывает и хранит тепло, к тому же в племени научились с ним управляться довольно легко.

Первоначально пол в избах был земляным. В лучшем случае на пол могли настелить соломы. Впоследствии в домах стали стелить полы.

Из всей мебели в хижине были только стол лавки да полки. Впоследствии для хранения добра и скарба стали использовать сундуки.

Изначально домашнего инвентаря было немного: котелок, в котором готовилась пища, и из него же приготовленную еду вся семья ела, второй имевшийся котелок предназначался для кипячения воды. Котелок ставился на середину стола. У каждого члена семьи была своя деревянная ложка, но первым начинал есть, отец семейства, и только потом было позволено присоединиться детям.

Ушаты, лохани, подойники и многое другое были деревянными, и эта традиция сохранялась вплоть до начала двадцатого века (Никольская, «Карельская кухня»).

Повсеместно в ходу была берестяная посуда: туеса, короба, корзины, кошели и т. д. В берестяной посуде заквашивалось молоко, в берестяной посуде держали упаренные ягоды, заготовленные в зиму. Из куска бересты изготавливали «цедилку» для молока. Были берестяные черпаки, а также берестяными были масленки с плотными деревянными крышками. Изделия из бересты служат долго, они очень практичны. Из бересты делали дорожные короба и сумки, они предохраняли содержимое от дождя. Факелы тоже были берестяные (Афанасьев). Сарай и амбар делались на высоких столбах от хорей, куниц и других вороватых зверушек.

Гончарный промысел у племени особого распространения и развития не получил, хотя в местах расселения племени глины было достаточно. Необожженная глиняная посуда не отличалась прочностью, поэтому предпочтение отдавалось чугункам и котелкам, которые покупались либо выменивались. Но из глины охотно делали всевозможные свистульки, переливами подражающие птичьим голосам. Они служили и для забавы детям, и для опознавания членов племени, и для предупреждения «свой или чужой» в темное время суток, и сигналом опасности.

Близ реки Тосны, при впадении ее в Неву, находятся большие залежи глины, что могло бы содействовать развитию гончарного промысла и кирпичного производства… но этот народ предпочитал камень и легко управлялся даже с огромными валунами: под валуном откапывалась земля так, чтобы под ним можно было развести костер. При достаточном нагревании камня в нем обнаруживались микротрещины. Вот ударяя в нужное место зубилом и обухом топора, камень дробили на куски и пластины, пригодные и для строительства, и для облицовки, и для выкладки печи. Расколотый таким образом камень имел либо квадратную, либо прямоугольную форму, отличался устойчивостью, поскольку укладывался на одну из плоских сторон прямо на глину, и между соединениями камней не образовывались даже минимальные щели, они слегка выравнивались потом глиняным раствором. Такая печь долго топилась, но и тепло могла держать до трех суток! Глина применялась лишь для связки, если надо было сложить что-то из камня.

При оседлом образе жизни выращивалась репа и была широко применима в пищу у народа: ее и варили, и пекли, и парили. Вяленая репа была лакомством для детей. Так же культивировалась и брюква. Особым почитанием пользовались молочные продукты. Из злаковых культур в основном выращивался ячмень и овес. Мастерски варилось темное пиво. В голодный, неурожайный год, чтобы выжить, в испекаемые лепешки и хлеб примешивались мелко измельченные опилки из сосновой коры.

Была у племени и такая отличительная особенность, как употребление в пищу «межоной» рыбки, то есть соленой рыбы с душком – считалось, что в такой рыбе содержатся редкие аминокислоты, необходимое для здоровья человека.

Отношения в племени были родовые: род такого-то возглавлял его родоначальник, но племя выбирало еще и старшего над родами, а над старшинами главенствовал предводитель племени. Но только в отличие от славянских

князей предводитель племени княжеских палат не имел и жил вполне обычно; ничем не выделяясь и не отличаясь от рядового члена своего народа. Он пользовался заслуженным авторитетом и работал наравне с другими. Если в России изначально складывался устав монархический, то племена были независимыми и предводитель племени был скорее товарищем, нежели государем. В их общине был совет, с которым предводитель племени делился властью. Члены племени сходились и участвовали в общих советах. Народные собрания были древним обыкновением. «Старшины, разумом, летами и честью заслужившие доверие, могли выполнять обязанности народных судей» (Карамзин H. М., «Предания веков»). Родовой строй в народе продержался довольно долго: почти до Петровской эпохи. Постепенно родовые отношение перешли на единоначалие.

Народы угро-финской группы с полной ответственностью можно назвать удивительными. Эти народы способны общаться не только с живой природой, но и с неживой тоже: так, рыбак может разговаривать не только с живым и растущим деревом, но он может беседовать и со своей лодкой. Музыкант, играя на кантеле, относится к своему инструменту как к верному товарищу: с ним беседует и советуется и абсолютно уверен в том, что это процесс обоюдный. Эта особенность может быть присущей многим народам угро-финской группы. В этой связи хочу сказать, что особая любовь народа ко всему, что было дорого для его сердца, выражалась в музыке и песнях. Не преувеличивая, скажу, что этот народ можно назвать поющим и певучим: пение, игра на музыкальных инструментах в традиции народов угро-финской группы и по сей день.

У этих народностей царил культ магического слова: считалось, что и сама магия слова способна воздействовать и на предметы, и на явления природы. «Творческие слова всесильны». Заклинаниям поддается все, только надо знать начало…. И это тоже наводит на мысль о том, что чтобы предсказать будущее, провидец может спросить у человека число, месяц и год его рождения. Он тоже хочет знать начало?

Перед любым важным событием обязательно проводился обряд определенного назначения. Даже после того как народ выбрал для себя вероисповедание (христианство или лютеранство), во многих семьях языческий «шаманизм» и проведение обрядов остались. «Букву, но не дух приемлют меря, чудь, весь и литва, служат Господу яко идолам, молебны яко требы творят!» – пишет Дмитрий Балашов в своем историческом романе «Великий Стол». К карелам у христиан и вовсе были большие претензии из-за их самобытности.

В отличие от русского народа, славящегося своим гостеприимством, у народа финно-угорской группы отличительной чертой являлось нежелание привечать и потчевать в своем доме чужого человека: считалось, что «пришлому», чужому в своем доме нельзя предложить даже воды напиться, а если будет просить, то не давать. Если поднести «пришлому» попить воды и дать чужому человеку хоть крошку хлеба, значит позволить ему творить в своем доме колдовство!

Исконно отношения со шведами у финнов и у карел складывались непросто.

Нападал на угро-финские племена шведский король Сверкер еще в 1178 году с шестьюдесятью кораблями… но «был сокрушен озлобленными русскими» (Нутрихин А.).

И в середине лета 1240 года своей буллой папа Григорий IX требовал от стареющего шведского короля Эрика XI покарать этих «язычников», диких и непокорных фин-нов-карел, побивших его миссионеров, а заодно и «врагов католического креста – русских». (Нутрихин А., «Белые ночи»).

Непокоренные финские племена всегда жили с русскими в мире, но среди племен финно-угорской группы были и такие, кто заискивал перед шведской короной, а именно старейшины финских племен – суми и еми. Хотя и подневольно, но члены этих племен участвовали в походах против племен весь и инкери.

Вдоль русла реки Ижоры жило угро-финское племя инкери, а вдоль реки Тосны располагалось племя весь. Не ясно, какое из племен хотел наказать католический папа, но жизнь и быт обоих племен был почти одинаковый. Интересно, как упоминается об этом в известном народном эпосе «Калевала».

На страницах эпоса мы читаем, как девица-красавица, отказываясь выйти замуж за молодого весельчака Лем-минкяйнена, говорит ему:

Я и в Ингрию не выйду

На печальное прибрежье:

Только голод там да холод,

Нет там дров и нет лучины,

Нет воды и нет пшеницы,

Даже нет ржаного хлеба.

И эта же красавица говорит, когда веселый Лемминкяйнен все-таки привез ее к своему дому:

Смотрит хижина дырявой

И голодною норою,

И, конечно, ей владеет

Человек, не знатный родом?

Это еще раз говорит о том, что в этих местах основными промыслами были охота, рыболовство и собирательство. «Рыбак и охотник в поле не работник». Зато каждая семья в племени имела не меньше двух лодок, а то и больше.

Побежал челнок дощатый,

И дорога убывает.

Лишь звучат удары весел,

Визг уключин раздается.

«Иорнанд называет финнов самым кротким племенем из всех обитателей европейского Севера. Этот народ, уходивший от невзгод, искал среди лесов Севера не добычи, а безопасных мест для хлебопашества и промыслов», – пишет Ключевский. Он же пишет, что «из-за особенностей природных условий, трудности и скудости земледельчества здесь причина развития мелких кустарных промыслов.

Лыкодерство, мочальный промысел, мыловарение, ткачество, зверогонство, бортничество (лесное пчеловодство в дуплах деревьев), рыболовство, солеварение, смолокурение, пивоварение и медоварение, железное дело, изготовление лодок и лоцманство, плетение сетей – каждое из этих занятий издавна служило основанием, питомником хозяйственного быта для целых округов.

В Европе нет народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и судьбы и более выносливого!»

Еще в конце июля 1262 года эсты перебили у себя все католическое духовенство и вверглись вновь в язычество, за что великий магистр ордена Анно фон Зангерсхаузен взывал о крестовом походе против них, а также против Новгорода и Пскова заодно.

Епископ абоский у финнов, а также и шведы… надеялись, что в междоусобной войне их позовут «отымать престол Владимирский». А сам Александр Невский уже десять лет насаждал по всему северу, как во владимирских, так и в новгородских владениях, затаенные дружины и отряды. Было двенадцать таких гнездовий: на озерах – Онежском, Белом, Кубенском и на озере Лача; на реках – Мологе, Онеге, Чагодоще, на Сити, Сухоне, на Двине и на реке Юг. В городе Великий Устюг было главное из воеводств князя.

Князь Александр Невский строго требовал от своих дружин, засаженных в глухомань, чтобы не только военное дело проходили, учились владеть оружием, понимать татарскую хитрость, но и чтобы впрямь стояли – каждая дружина на своем промысле. Ватага – ловецкая, ватага – зверовая, а те – смологоны, а те – медовары. Невский сажал их по озерам и рекам, чтобы, когда придет час, быстро могли бы двинуться к югу – во владимирские и в поволжские города (Югов А., «За землю русскую»). И промысловыми умениями они должны были владеть по примеру угро-финских народностей.

Хотя исторические хроники не подтверждают того, что у А. Невского были тайные дружины. Исторические

летописи говорят о том, что в 1278 году князь Дмитрий Александрович с новгородцами и со всею Низовскою землею казнил карелян и взял землю их на щит, потому что «покрещенное в христианскую веру» племя стало возмущаться.

Еще князь Ярослав Ярославич собирался наказать карелу в 1269 году.

С финскими племенами борьба продолжалась, отказывались платить дань и новгородцам и шведам, поэтому в 1292 году новгородцы ходили воевать Емскую землю (Ямь).

Шведы тоже не отстали от своих намерений и в 1300 году вошли в Неву.

Маршал Торкель Кнутсон (правивший Швецией в малолетство короля Биргера) сам присутствовал при строительстве города, основанного в устье реки Охты. Город был назван Ландскроной, что в переводе означает – Венец земли!

Несмотря на то, что в новом поселении был оставлен сильный гарнизон с воеводою Стеном, через год город был взят великим князем Андреем с полками и сожжен, а гарнизон большею частью истреблен!

Финно-угорские народы, расселяясь вдоль рек рядом с озерами и болотами, считали себя защищенными от неприятеля, пока не узнали о наступлении Батыя, использующего для своих набегов зимнее время, когда все водные препятствия скованы льдом. Войска хана Батыя не дошли до Новгорода всего сто верст! Под натиском татарских полчищ преклонились мордва, меря, черемисы и многие другие. Северные и северо-восточные угро-финские племена могли оказаться «среди двух огней»: с одной сторо-

ны татары, а с другой – шведы. Да еще и Господин Великий Новгород требовал податей! «Из двух зол» им пришлось выбирать меньшее. Если татары требовали себе дань – десятину от всего, то шведам надо было не только все отнять, но еще и оборотить в свою веру или, что еще хуже, убить!

Карамзин H. М. в «Предании веков» пишет, как Михаил Тверской после пребывания в орде у хана Узбека и побывав под стенами Новгорода, отказавшись от битвы с новгородцами, решил отправиться домой в Тверь прямым путем, «ближайшею дорогою, сквозь леса дремучие. Там войско его, между озерами и болотами, тщетно искало пути удобного. Кони, люди падали мертвые от усталости и голода; воины сдирали кожу с щитов своих, чтобы питаться ею. Надлежало бросить или сжечь обозы. Князь вышел наконец из сих мрачных пустынь с одною пехотою, изнуренною и почти безоружною».

Вот тогда-то и могла состояться встреча князя Михаила с кем-то из угро-финского племени весь. Поскольку все территории, вплоть до Ладоги, были под началом Великого Новгорода, в племени должен был быть толмач для переговоров с новгородскими купцами, что давало возможность для племени приобретения и выменивания товаров. Язык у племени сохранялся свой. Ладьи, принадлежавшие племени, тоже могли быть задействованы в уходе – отплытии племени на новое место жительства. Такая практика использовалась позднее и описана у В. Даля. Уводя людей из-под начала Новгорода, Михаил мог не только обзаводиться людьми ремесленными, ближе к себе, но и наказать таким образом новгородских строптивцев, которым племя тоже платило дань, а новгородские купцы получали от финских охотников такую любимую всюду пушнину.

Примером Михаилу Тверскому мог быть его предок: еще великий князь Владимир Святославович, основывая новые города по рекам Десне, Остеру, Трубежу, Суле, Стугне, населил их кривичами, чудью, вятичами.

Князю Михаилу Тверскому был прямой смысл пригласить к себе на жительство угро-финское племя весь, замученное грабительскими поборами шведов. (Таким, наверное, образом было создано угро-финское поселение в Тверской области и город Весьегонск.)

«За Старую Ладогу (в 1000 году город назывался Альдегабург) сражался с великим князем Российским еще норвежский принц Эрик, во главе шведского войска, а позднее этот город стал приданым дочери шведского короля Олофа – Ингегерды, вышедшей замуж за князя Ярослава. И шведы в конце тринадцатого века и начале четырнадцатого всячески старались вернуть себе утраченные территории, богатые «мягким золотом», речным жемчугом, древесиной и пенькой и медом и воском.

Племя же весь своим переселением, всею своею численностью усиливало Михайлово правление, давало ему приобретение в свои пределы выносливый, сильный и мастеровой народ», – пишет член Союза писателей России Иванов Владимир Петрович, автор многих книг на исторические темы, а также автор книги «Неизвестный Поликарпов». (Указываю это произведение Иванова только из-за распространенности его фамилии.)

Хочется отметить, что все народы угро-финской группы, где бы они ни селились, абсолютно всеми народностями, проживающими с ними рядом по соседству, всегда, на

протяжении многих веков, признавались: трудолюбивыми и благочестивыми, мирными и благородными, очень честными и сохраняющими свой язык. Эти народы всегда умели: уважать культуру своих соседей, охотно делились своими знаниями, не утрачивая при этом ни своих традиций, ни национального костюма и свято оберегая свои обычаи.

Подражание калевальскому

Элеонора Иоффе

(Хельсинки)

Я хотела стать красивой,

Стройной, как березка в поле,

гибкой, словно хворостинка,

как рябина на пригорке,

чтобы милый мной гордился,

чтобы он глядел с любовью,

чтобы, глядя, удивлялся.

Зиму бегала на лыжах,

на фитнес весну ходила,

год одни салаты ела,

позабыла запах мяса,

масла даже не касалась.

Стала стройной, как березка,

гибкой, словно хворостинка,

как рябина на пригорке.

Милый, воротившись, глянул

и тотчас меня оставил.

Он сказал мне на прощанье,

покидая, так промолвил:

«Исхудала ты некстати,

словно щепка отощала,

будто сучья стали руки,

ноги тонки, точно ветки,

тело одеревенело —

вид совсем неаппетитный.

Я найду себе другую,

милую найду помягче,

телом нежную и нравом:

об нее не ушибешься,

в синяках ходить не будешь».

Влад и Хийси

Михаил Кельмович

(Санкт-Петербург)

Голова из пня гнилого И рога из веток ивы;

Вместо ног – тростник прибрежный,

Из болотных трав – колени,

Из жердей – спина у лося,

Из сухой соломы – жилы,

А глаза – цветок болотный…

Калевала. Руна девятая.

Серьезные люди парятся молча. Сегодня, однако, Влад и Гоша сидели в тусклом сумраке парилки одни и, между скучными шлепками веником, тихо перебрасывались редкими фразами. Обсудить надо было важную тему. Речь шла об Охоте за силой. Странное сочетание слов впервые Влад услышал два года назад именно от Гоши и сразу же в эти слова влюбился. Здесь, в бане на Фонарном, они тогда и познакомились. Влад – студент филфака, худенький, с печальным взором и редкой бородкой. Лицо домашнего умника: такое всегда внушает доверие и ощущение безопасности. Гоша – средних лет мужичок крепкого сложения, в войлочной шапке и темными, горящими из-под войлока глазами. Он парил отменно, объясняя, что веником проводит энергию по каналам, занимался голоданием и сразу несколькими оздоровительными системами. Видимо, тоже искал чудесного.

Гоша сразу дал прочитать Владу дневники Карлоса Кастанеды. Этот молодой американский антрополог однажды отправился в Мексику исследовать быт индейцев и неожиданно оказался учеником Дона Хуана – старого шамана из племени яки. О своем ученичестве Карлос написал теперь уже знаменитые книги. В них была подробно пересказана техника Охоты за силой. Чтобы стать магом, воин должен поймать одного из духов пустыни и сделать его своим союзником. Многое из того, о чем упоминал Кастанеда, казалось Владу похожим на его жизнь. Мир вокруг напоминал пустыню. Хотелось магии. И было тошно от обыденности и собственной никчемности.

У Влада и Гоши образовался совместный практический интерес. За полтора года они перепробовали все шаманские техники Дона Хуана. Правда, в пригородах. Время пришло начинать настоящую Охоту. В начале сентября в ладожских шхерах они задумали найти место силы и поймать там «союзника». Влад готовился к походу. Но тут в университете ему предложили участвовать в студенческой экспедиции: в июле пройти по Белой Карелии маршрутами Элиаса Леннорта – собирателя Калевалы. Как-то очень эта ситуация напоминала историю Карлоса. Но не разрушит ли она их планы? Этот тонкий момент и обсуждался сегодня в бане. Решили – не разрушит. Скорее, наоборот, Влад один может попробовать Охоту. В финском эпосе тоже что-то шаманское есть. Но прежде всего, шанс – север Карелии, истинно дремучие леса и нетронутые человеком озера…

За время экспедиции по глухим местам Влад точно налазился. Наелся черники и гоноболи. А вот с охотой на духов как-то не заладилось. Он пробовал разные кастанедовские уловки, и – ни шиша! Приманивал специальным звуком духа воды у водопада. Вглядывался особым расфокусированным взглядом в вечерний туман, стелящийся по озеру. Даже скакал ночью в полной темноте по лесной просеке бегом силы. Чуть шею себе не сломал…Ничего! Ничего, кроме абстрактного шума сосен, высокого непролазного вереска или вязкого мха в болотах. И от грибов в глазах рябит на полянах.

Как-то уже в конце июля Влад кружил в глухих безлюдных лесах в окрестностях Юшкозера. На краю низкого ельника набрел на поле спелой морошки и застрял надолго. Когда наелся, пошел было дальше, но на глухом заросшем болоте увидел вдруг меж разошедшихся клочьев тумана дев железа… Их было, как и написано в Калевале, три. Когда Влад их заметил, они уходили от него в сторону. Невысокие, плотные, крутобедрые. Кожа их казалась из серой стали… Контуры первых двух уже размывались в болотном мареве, последняя вдруг обернулась и как будто бы на него посмотрела… Он увидел, как по ее полной груди стекает красное молоко.

Влад не помнил, как бежал с этого болота. В доме, в деревне, где он остановился, до вечера приходил в себя. Ему нравилась сейчас спокойная тишина избы и надежность ее рубленых стен. Он все спрашивал себя: была ли там сила? Ближе к ночи – уже темнело – Влад вышел пройтись за околицу. Луна поплавком болталась в тучах. Тихо шелестели деревенские березы. Возле крайнего заброшенного дома, где клином подходил к дороге лес, на поляну навстречу ему вышел из-за старой ели лось Хийси с дуплистой, из пня сотворенной огромной головой и ударил его в грудь рогами.

Влад очнулся на том же месте минут через пять. Он был цел и невредим. Вернулся в дом. Собрался сразу и уехал в Питер.

На следующий после возвращения день, в бане, он сидел и рассказывал Гоше о случившемся. Он говорил, и его охватывало какое-то странное равнодушие к своей судьбе. И все беспокоил вопрос: почему обернулась к нему дева с красным молоком – мать непрочного железа?

Память о Калевала

Людмила Кленова

(Израиль)

Я помню, что в детстве когда-то

Нашла я чудесную книгу.

В ней строчки плескались крылато,

Отдав меня чу́ дному мигу

И вдаль уводя за собою

В страну, где суровые люди,

Где море взъяренное воет,

Рождая легенды и судьбы.

Там Илматарь, Воздуха дочерь,

И сын, богатырь Вяйнемейнен,

С бедою сражались воочью,

Пока ее призрак не пойман.

И духа немыслимой силой

Невзгоды они побеждали.

У них я терпенью училась:

Мол, дни и похуже бывали.

Но, если мне трудно и больно,

Прошу кузнеца: «Ильмаринен,

Мне выкуй железную волю!

Тогда я, как Хийси, отрину

И страх, и утрату надежды,

И жизни мудреное скерцо…»

Так эпос Финляндии прежней

Вошел навсегда в мое сердце…

Так живи же, Калевала…

Где-то сумрачное небо

Наклоняется над морем,

Где-то ели-великаны

Облака пронзают кроной.

Там герои Калевала,

Вейнямейнен, Ильмаринен,

Переполнены достоинств,

Переполнены страданий.

Конь живет там огнегривый,

Что из пламени родился,

Непокорный, буйный Хийси,

Необузданная сила.

И предательство, и подлость,

И коварство, и злодейство —

Все, как в жизни, в этих рунах,

В этих повестях былинных.

Там красавицы, и ведьмы,

И любовь в напевах долгих,

И душевные страданья,

И испытанная дружба.

Там на де́ вице жениться —

Не для каждого задача.

Заслужить жену там нужно

Лишь геройскими делами.

И заданья все сложнее,

И дела невыполнимей.

Но герои есть герои,

По плечу им испытанья.

Сколько мудрости народной

В этих снах запечатленных!

Сколько песенности дивной,

Что струится между строчек!

Как из желудя сквозь время

Прорастает дуб могучий,

Так из памяти нетленной

Вырос эпос этот древний.

Так живи же, Калевала,

Путешествуй по столетьям!

Ты – прекрасное творенье

Давней, сказочной Суоми!

Заколдованная Лоухи

Ольга Колари

(Финляндия)

Неприветливая северная земля.

Песня родилась

Из мерцания дрожащих струн,

Зова пастушьего рога,

Радостей и горестей.

Сказ родился

Из зимних вечеров,

Слабого света лучины,

Угасающих голосов старины

У мерно качающейся колыбели.

Мир на мгновение останавливается

Слушать эхо

Оживающего дерева и металла,

Силу древних заклинаний,

Предание о сотворении мира.

Река Туонела

Роман Круглов

(Санкт-Петербург)

Загляни, и твое отражение

канет на дно —

Гладь черна, молчалива

и не отдает ничего.

Неизбежность забвения

хоть и известна давно,

Но надеждой-молитвой

пульсирует каждый живой —

Ждет, что все же мелькнет

огонек в этой бездне сырой…

Кто во тьме не потонет,

кто вспомнится через века?

Если выйдешь из вод,

то безликим, как древний герой —

Лишних черт не запомнит

премудрая эта река.

Воспоминание о Калевале

Татьяна Кудрявцева

(Санкт-Петербург)

Неподалеку плескалось озеро Эриайнен. В нем плавала огромная розовая семга. В сине-зеленом лесу, таком же первозданно-акварельном, словно его только что насадил «Пеллервойнен, сын поляны, этот Сампса, мальчик-крошка», стояли мои малые дети и взирали на чистейшие высоченные сосны. По соснам бежала смола, небо просвечивало сквозь кроны всеми красками, как лоскутное финское одеяло. Под соснами полно было белых грибов. Их охристые крепкие шляпки казались прорисованными в серебристой хвое, точно кадр мультфильма.

Младшая дочка спросила: «Это мы в Калевале?»

Перед тем, как отправиться в Финляндию, я читала им эти руны.

Когда рождался эпос, мир был ребенком, может, оттого детям генетически близки мифы. Дети воспринимают сказания как реальность. Наверное, именно так и должно их воспринимать. Если соль будней перемалывается волшебной мельницей Сампо, бытие обретает свой золотой смысл. Этот смысл добыл Элиас Лённрот, который бродил по карельским селам, слушал, думал и записывал.

Мощный талант сказителей выстраивал шедевр литературы, вымешивая цемент на крепости национального характера. Элиас Лённрот – как раз и есть тот самый характер.

Все так житейски просто в его песнях-стихах: «Петухи еще не пели, и цыплята не кричали…» «Пчелка – быстрый человечек…» Природа для северных людей – не вне судьбы, она внутри каждого из них. Оттого и сосны здесь высоки, и вода чиста, и белки скачут без опаски. Кстати, дети мои ничуть не удивились тому, что «пчелка – человечек». И это было так же естественно, как ядреный лесной воздух над хрустальным озером.

Дом наших друзей стоял над этим озером. Я навсегда запомнила, как старый финн (звали его Эско) сказал тогда про собаку: «Она хороший человек. На нее нельзя кричать». Точно сказитель рун вечность назад – про пчелку. В памяти зацепилась еще одна фраза Эско: «Дом не должен быть крепостью, в крепости холодно, в дому должно быть тепло. Дом – это детская для всех людей». Эско не был песнопевцем, но рассуждал совсем как «старый верный Вяйнемёйнен». У озера Эско срубил баню. Баня была светла, точно горница. Каждая полка функциональна – на этой сушатся чистые травы, на другой стоят деревянные чаши для питья, любая дощечка гладка и бела. Должно быть, именно такую баню имели в виду сказители, для которых она являлась не просто элементом сюжета, но узелком на нитке жизни. Баня важная вещь – финны возводят ее с любовью и доскональностью. Вещный смысл в их повседневности естественно и непостижимо приближается к искусству. Душа Калевалы наивна и вместе с тем прагматична. Поэзия здесь не выдумка, она цветет в грубой жизни. Деревянные ковшик, ложка с цветочным узором, дверь с немудрящими рисунками, сарай, лет которому почти столько же, сколько рунам… Меня восхитил этот сарай над озером. Его строили столь же серьезно, сколь слагали руны. Хотя сарай, конечно, не был столь светел, как баня. В его темных высоких углах угадывалось мистическое присутствие страшной старухи Лоухи, редкозубой хозяйки Похъёлы.

Мы стояли с детьми у озера и смотрели, как солнце всходит. Оно было тепло-желтое, янтарное. Старшая дочка сказала: «Утка его снесла».

Утка из «Калевалы» постоянно возникала в наших мыслях, когда мы жили в доме Эско. Особенно после того, как Эско поведал о первом дне войны – моей родины и его. Через границу хлынул поток беженцев-ингерманландцев, народ побежал принимать их, размещать, кормить. Четырехлетний ребенок, который мало что понимал про войну, сидел один в доме с утенком. Утенок был его другом, мальчик носился с этим утенком, как с котенком. Утенок воплощал в себе непреходящий праздник жизни, все равно что восход солнца. И вдруг утенок умер у него на руках. Эско сказал: «Я сидел одинокий, как в пустыне, с холодным утенком у сердца. Солнце померкло». И признался, что такого безнадежного одиночества никогда больше не испытывал. За все прожитые годы. Мне пришла тогда в голову мысль, что утка недаром всплывает в «Калевале», «утка, та – красотка-птица, что гнездо себе слепила», утка для угров она и правда первоначало.

С тех пор прошла, наверное, приличная треть земного срока, мои родные девы, и старшая, и младшая, уже самостоятельно плывут по волнам жизни; наши разговоры с Эско вроде бы отодвинулись в прошлый век. Но озеро то живет во мне, как часть Калевалы.

Калевалу все так же читают во всех возрастах, особенно в детском. Интонации рун созвучны ребятам, они принимают их за свои собственные. Буквально сегодня я прочла строчки восьмилетнего Лени Пейнонена, только что открывшего для себя эту вечную книгу:

«Мне очень понравился фрагмент о сотворении мира, потому что один из главных персонажей его – уточка. Я был в Финляндии и видел очень много уток, их кормят и любят, они не боятся людей. Наверное, поэтому утка и снесла яйца, из которых возник мир. Яйцо похоже на Землю, у него внутри желток – это ядро, оно не круглое, но все равно напоминает нашу планету. Древние люди не знали многих вещей о мире, но они умели мечтать и фантазировать».

Прочтя эти строки, я словно вновь услышала голоса Эско, Элиаса Лённрота и провидца Вяйнемёйнена. Они аукнулись во мне эхом над озером.

Леня Пейнонен живет в Гатчине. Там много «потомков» Калевалы. Ребята слушали руны в библиотеке Куприна (ее здесь ласково кличут «Купринкой»), встреча старших и младших читателей, как ключом, открылась словами: «Я собрал все эти речи на просторах Калевалы». А девизом библиотекари избрали вот такие строки: «Пусть любимцы наши слышат, пусть внимают наши дети – золотое поколенье, молодой народ растущий».

И золотое поколенье оправдало надежды древних песнопевцев. Сегодняшние мальчики и девочки показали сокровенное понимание «Калевалы».

Я люблю приезжать в «Купринку». Там работают со словом так, что оно не перестает оставаться живым. Зальчики библиотеки, как теплая комната детства всех людей, о которой когда-то говорил мне финн Эско.

Мой учитель Радий Петрович Погодин называл библиотекарей «верхним светом» нашей культуры. Это и про них, про «купринцев», тоже.

Друзья-библиотекари переслали мне детские строки сегодняшних читателей Калевалы. Они наперебой обсуждали эпизод с Илматар, преображающей пустынную картину мира. Ребята сравнили это описание с библейским сюжетом, обратив внимание на то, что древние божества карелов очень отличаются от славянских, хотя мы близкие соседи. И даже самые маленькие, второклассники, отметили, что такие стихи хорошо петь и рисовать – очень красиво звучит, хотя имена и трудные. Зато все понятно про зверей и птиц – «быстрых человечков» и про Кума-ничку, Земляничку – они, наверное, «тоже люди»… И со всеми надо дружить.

Калевала – не застывшая скала памяти, а живая речка. Оказываясь в школах Финляндии, я не удивляюсь тому, что дети не тащат домой из леса всех зверюшек подряд, понимая, что и у лисенка, и у ежонка, и у дрозденка – свой дом. Они стараются уважать его.

Жить в ладу с природой – так легко и так трудно. Осознание того, что человек природе – не хозяин, а брат, вытекает из рун, как живительный ручеек.

«Отсо, яблочко лесное, гнешь медовую ты лапу, мы с тобою сговоримся, – вечный мир с тобой устроим…»

Настя Степанова (ей уже семнадцать лет, поэтому формулировки ее максималистски четки) написала про Калевалу так: «Это произведение, как глоток свежего воздуха. Можно воспринимать Калевалу как сборник философских притч, как сказку, как интересный исторический документ или даже как сгусток жизни, основываясь на котором размышляешь, как следует строить свою жизнь и где искать моральные ориентиры».

Дни Калевалы прошли нынче и в самой Гатчине, и в Войсковицах, и в Тайцах. Ребята рисовали героев древнего эпоса, воссоздавали их в глине, в танцах, песнях, в самодельных куклах, даже в лоскутных картинах. Эти картины – иллюстрации к Калевале – мастерят бабушка с внучкой Зыковы. Подобное занятие требует многотер-пения. За три года – всего 14 картин… Интересно, что сказал бы об этом Аксели Галлен-Каллела с его обостренным чувством правды и суровой красоты? А может, просто изобразил бы мастериц – старую и малую, целомудренно склоненных над шитьем…

Главный праздник назывался «Легенды северных широт». Его помог провести Центр культуры ингерман-ландских финнов «Hatsina». Это был какой-то шквал, всплеск творчества, ставшего отзвуком Калевалы. Семейный кукольный театр «Ковчег», студия Педагогического колледжа «Эксперимент», «Детская художественная школа Гатчины, Войсковицкая школа искусств… Такое ощущение, что все связанное с культурой пришло в счастливое движение.

Аня Бурса, Вика Лопатина, Максим Цуцей, Алиса Суходольская, которые занимаются у Марины Вячеславовны Чарушиной в Войсковицах, представили свою керамику «Северные сказания». Понятно, что они изучали национальный костюм угров, одежду, специальные лыжи, финские ножи, копья, шапки, краги, кушаки. Рассматривали узор, вышивку на одежде и оружии. Подошли к делу со всей серьезностью, как и подобает читателям Калевалы – по верхам это сочинение не прочтешь…

Взгляните на их Вяйнемёйнена, на то, как вдохновенно он играет на кантеле! Как несет его орел, отдохнувший на магической березе, орел торжественен и силен. Он рассекает воздух, подобно мощном удельтаплану – волосы старца треплет ветер! Это ветер страны Калева, которая никогда не уйдет в песок. А как бесхитростен маленький олень, доверчиво прижавшийся к ноге песнопевца. Вглядишься и словно ощутишь смолистый густой воздух того давнего леса, в котором мы стояли с дочками, взирая на озеро, и белки спускались нам на плечи, и сороки заглядывали в глаза…

Библиотекари «Купринки» рассказали мне, как многие дети страшно удивлялись тому, что Вяйнемёйнен такой старый. Ну, действительно, годы его отрочества, зрелости тут не показаны, они пронеслись в мгновение ока. Вроде только что был малюткой, родившимся у матери Воды, и тут на тебе – седобородый песнопевец. Почему так? – спрашивали они. Признаться, я и сама совсем недавно это поняла. Когда читала Калевалу в детстве, тоже изумлялась тому, как мгновенно постарел старый верный Вяйнемейнен. А теперь мне ясно: так оно и бывает. Просто «как раздастся крик кукушки, сердце радостно забьется, на глаза выходят слезы, по щекам вода струится, как горох бегут те капли, как бобы, идут большие; становлюсь на локоть старше, делаюсь на четверть ниже, тело все мое трепещет, лишь услышу крик кукушки…» Время быстротечно, как легкая птица, как пчелка – быстрый человечек. А золотая мельница Сампо все мелет, обещая нам счастье…

В поисках страны Калевалы

Алексей Ланцов

(Хельсинки)

Не так давно Финляндия отметила юо-летие обретения независимости. Святой обязанностью всех вовлеченных в это юбилейное мероприятие было почтить особым вниманием имена тех, чьими усилиями созидалась финская государственность. Есть в этом славном ряду место и Элиасу Лённроту – легендарному собирателю фольклора, автору эпической поэмы «Калевала». Значение этой поэмы трудно переоценить: в ней мы находим попытку реконструировать древнюю историю финского народа, указать на его истоки, дав тем самым твердую почву пробуждающемуся национальному самосознанию финнов. Окончательная редакция «Калевалы» была издана в 1849 году и вместе с первой редакцией 1835 года, а также другими трудами Лённрота стала мощным обоснованием идеи независимого финского государства.

Мне уже приходилось писать о той роли, которую сыграла эпическая поэма Лённрота в деле формирования финской нации, и о том, как вообще стало возможно появление подобной поэмы в тех исторических условиях (статья «Эпос, создавший государство»). Здесь же мне хотелось бы остановиться на вопросе о том, где и как собирал материал для своего будущего произведения Лённрот и какова была, скажем так, его сверхзадача.

Элиас Лённрот родился д апреля 1802 года в местечке Самматти (ныне входит в муниципалитет города Лохья) в семье портного. Ему посчастливилось, вопреки «низкому» происхождению, поступить в университет города Турку. В 1827 году Лённрот защитил диссертацию на тему «Вяй-немёйнен, божество древних финнов». Это был первый шаг на пути к его будущей поэме «Калевала».

Мысль о возможности создания из разрозненных произведений устного народного творчества единого целого высказывалась и до Лённрота. Например, еще за десять лет до его диссертации, в 1817 году, начинающий фольклорист К. А. Готтлунд написал ставшие впоследствии широко известными слова: «Если бы только нашлось желание собрать воедино наши древние народные песни и создать из них стройное целое (то ли это будет эпос, драма или еще что-нибудь), из них мог бы возникнуть новый Гомер, Ос-сиан или Песнь о Нибелунгах…»

Готтлунд имел в виду песни, бытующие в Финляндии. Ни он, ни другие в это время еще не знали, что рунопевческая традиция сохранилась не только в Финляндии, но и в соседней русской Карелии. Открытие это сделал Сакари Топелиус-старший, которому посчастливилось встретить летом 1820 года двух коробейников-карел, пришедших торговать в Финляндию из русской части Карелии. Коробейники исполнили по просьбе Топелиуса руны, которые знали. Сенсация состоялась. В дальнейшем контакты Топелиуса с карельскими певцами продолжились. Топелиус не только записывал песни, но и издавал их в виде сборников. Эти сборники Топелиуса стали для Лённрота одним из источников при написании диссертации. Его, как и других исследователей, не могли не воодушевить слова Топелиуса о том, что за пределами Суоми, в некоторых волостях Архангельской губернии «еще звучит голос Вяйне-мёйнена, там звенит еще Кантеле и Сампо» и что именно оттуда он, Топелиус, «получил свои лучшие руны, которые бережно записал».

Поэтому неудивительно, что именно в русскую Карелию и решает отправиться в поисках песен Лённрот. Однако путь туда не был столь простым.

Первая фольклорная экспедиция Лённрота состоялась в 1828 году. В очерке «Путник, или Воспоминания о пешем путешествии по Хяме, Саво и Карелии» Лённрот подробно описывает свое увлекательное предприятие. И это описание показывает нам, что молодой исследователь размышляет над вопросами, выходящими за рамки интереса к народному творчеству. Что же это за вопросы? Дадим слово самому Лённроту: «На следующий день я пришел в Юва… Поскольку я знал, что студент Готтлунд уже собирал здесь руны, то не стал о них даже спрашивать. Для собственного развлечения я занялся сбором растений и выяснением их названий. Я считаю, что изучение финских наименований растений и других объектов природы способствовало бы выяснению вопроса о древней родине финнов. Известно, что в разных местностях и названия эти различны, но есть немало названий растений, птиц, рыб, животных, а также минералов, общих для всей Финляндии. Поэтому можно предположить, что финны знали их еще до переселения сюда, тогда как большинство объектов, имеющих совершенно разные местные наименования, по-видимому, стали известны им после переселения в эти края. Исходя из этого можно было бы определить место обитания подобных животных и объектов природы и считать его местом древнего поселения финнов». Выяснение вопроса «о древней родине финнов» – такова амбициозная цель молодого выпускника университета. Не забудем, что на дворе 1828 год. Со дня обретения независимости от Швеции прошло 19 лет. И хотя формально Финляндия входит в состав Российской империи, она бурно переживает подъем национального самосознания, который является необходимой предпосылкой зарождения государственности. Поиск собственных корней, истоков, исторического базиса становится важной задачей складывающейся нации. Для того, чтобы двигаться вперед, нужен фундамент. Лучшие финские умы прекрасно это осознают. Взять хотя бы того же Готтлунда. В вышеприведенной цитате он высказывает пожелание, чтобы кто-нибудь собрал «наши древние народные песни» и создал из них нечто целое, по примеру гомеровского эпоса или «Песни о Нибелунгах». А дальше продолжает: «И, прославившись, финская нация с блеском и достоинством проявила бы свою самобытность, осознала бы себя и светом своего развития озарила бы восхищенные лица современников и потомков». Лённрот мыслит в этой же парадигме. Собрать песни не для того, чтобы просто напечатать их, как это делал Топелиус, а создать из них что-то вроде варианта национального эпоса, куда были бы «упакованы» вопросы происхождения финнов, их древней славной истории, их героических (а каких же еще?) предков – вот сверхзадача Элиаса Лённрота.

На пути обретения исторических корней Лённрот обращается не только к людям, он – как мы уже видели на примере очерка «Путник» – вопрошает мир природы (впоследствии он напишет книгу «Флора Финляндии»), его также интересует происхождение топонимов, о чем он рассказывает в том же очерке. С годами Лённрот все более пристальное внимание начинает уделять языку (языкам), справедливо полагая, что язык – надежный фиксатор многих явлений прошлого. «Например, язык свидетельствует о том, что когда финны составляли единое племя, у них было представление об общем боге Юмала, и поэтому у всех разбросанных ныне финноязычных племен он обозначается одним словом. Многобожие, вероятно, зародилось позднее, иначе у разных племен сохранились бы одинаковые названия богов…» «Изучая язык, узнаем также, что финны до распада на отдельные племена занимались скотоводством, рыбной ловлей и обработкой железа, а отчасти и земледелием…» «Обращаясь к языку, можно отчасти выяснить и то, какую одежду носили финны прежде и какую стали носить в ходе самостоятельного развития отдельных племен…» «Ранее я уже высказывал свое убеждение, что если изучить диалекты разных финских племен, то можно выяснить многие неизвестные еще факты». Это цитаты из «Путевых заметок» Лённрота, относящихся к его четвертой фольклорной экспедиции 1833 года.

В те же тридцатые годы Лённрот работает над большим стихотворением «Рождение Суоми», повествующим о том, как первопредок Калева с сыновьями путешествует по свету в поисках нового места жительства. Край, в котором они останавливаются, Калева решает назвать Суоми, потому что он «дарован» ему свыше (suotu).

В «Калевалу» этот сюжет Лённрот не включил, однако тема обретения родины там присутствует и является одной из центральных. И заявлена она почти в самом начале поэмы. Родившийся в морских водах Вяйнемёйнен доплывает до одинокого острова и решает обустроить на нем свою страну, назвав ее Калевалой. На первый взгляд, это совершенно случайный остров, но неожиданно автор упоминает находящийся там колодец первопредка Ка-левы, и это в корне меняет дело, потому что это уже не просто первый попавшийся остров, а обретенная родина предков. Из дальнейшего повествования мы узнаем, что Калевала – это и есть Суоми, а вождь народа Вяйнемёйнен – сын Калевы.

Эйно Лейно считал, что Лённрот нагрезил свою «Калевалу». Нагрезил как поэт.

Но вернемся к первой фольклорной экспедиции Лённ-рота. Знаковым событием для молодого собирателя стала встреча с замечательным рунопевцем западной Карелии Юханой Кайнулайненом (1788–1847). Обстоятельства этой встречи описаны Лённротом в том же очерке «Путник». В гостеприимном доме Кайнулайнена в деревне Ху-муваара Лённрот прожил несколько дней, записав за это время от знаменитого певца более 2000 песенных строк. А до этого, ожидая возвращения Кайнулайнена с работ домой, обошел окрестности деревни. Для Лённрота познаваемый им песенный мир – часть той таинственной среды обитания, уже утраченной, где человек, природа и боги находились в совершенно особых отношениях друг с другом. «С неизъяснимой отрадой ходил я по лесу, где покойный отец Кайнулайнена когда-то читал свои заклинания, обращенные к богам и богиням леса, и где в былые времена «девы Метсолы» показывались своим любимцам. Следует заметить, что в бытность свою старый Кайнулайнен был лучшим охотником этих мест. И по суеверным понятиям людей того времени его охотничье счастье во многом зависело от благосклонности лесных богов, которых он, как никто другой, умел расположить к себе своими песнями. Эти песни перешли от отца к старшему сыну, но младший Кайнулайнен – сын своего времени – уже не считал их столь могущественными, какими они являлись для предков. Они были для него скорее святым наследием отца и напоминали ему детство».

Встреча с Кайнулайненом стала для Лённрота первой в череде встреч с выдающимися певцами своего времени.

Осенью 1828 года, не переходя финско-русскую границу, Лённрот вернулся домой. Привезенный из этой экспедиции песенный материал стал основой для изданного им сборника «Кантеле». Сборник вышел четырьмя выпусками и содержал 90 рун старинной метрики и 20 новых песен. Немало групп строк, встречающихся в «Кантеле», Лённрот позднее перенес в текст «Калевалы».

Не видя возможности зарабатывать на жизнь в качестве филолога, Лённрот в том же 1828 году снова стал студентом, на этот раз его целью было изучение медицины.

1831 год был ознаменован двумя событиями: было создано Финское литературное общество, которое издаст труды Лённрота, включая «Калевалу», и Лённрот отправился в новую фольклорную экспедицию. Она оказалась на редкость неудачной. Вместо российской Карелии, куда стремился попасть Лённрот, ему пришлось срочно вернуться для борьбы со вспыхнувшей эпидемией холеры. Он успел записать лишь несколько песен.

Однако следующие поездки оказались исключительно результативными. В 1832 году в Аконлахти (Архангельская губерния) Лённрот записал 17 песен разных жанров от Соавы Трохкимайнена. 1833 год подарил встречу с Онтреем Малиненом и Воассилой Киелевяйненом. Оба певца были жителями российской севернокарельской деревни Бойница. От Малинена Лённрот записал исключительно ценную в художественном отношении руну о чудо-мельнице Сампо (368 строк). Заклинатель и певец Воассила Киелевяйнен был уже очень стар и рун почти не помнил, но он рассказал Лённроту, в какой последовательности следует располагать деяния Вяйнемёйнена. Поездка 1834 года была ознаменована встречей с самым выдающимся из всех известных рунопевцев Архиппой Перттуненом (около 1769–1841). Он жил в Беломорской Карелии, в деревне Латваярви. В «Путевых заметках» Лённрота сохранился рассказ об этой важной для него встрече: «Я отправился в деревню Латваярви… где некий крестьянин Архиппа слыл хорошим рунопевцем. Это был уже восьмидесятилетний старец, обладавший на удивление хорошей памятью. Целых два дня и еще немного третьего я записывал от него руны. Он пел их в хорошей последовательности, без заметных пропусков, большинство из его песен мне не доводилось записывать от других; сомневаюсь, чтобы их можно было еще где-либо найти. Поэтому я очень доволен, что посетил его…» Характерно, что Лённроту Архиппа кажется значительно старше своих лет, в нем он видит «патриарха». От Архиппы Лённрот записал более 4000 стихов: около 20 эпических сюжетов, 13 заклинаний, несколько лирических песен. Репертуар Архиппы этим не исчерпывался, но Лённроту надо было спешить из-за начинавшейся распутицы.

Кроме этих ярких имен, оставшихся в истории рунопевческого искусства, информантами Лённрота были многие крестьяне, жившие по обе стороны границы. Мужчины специализировались на эпических песнях, женщины – на лирических. Среди его информантов встречаются подростки, и даже дети. В силу несовершенства тогдашней методики оформления фольклорных записей, применяемой Лённротом, сведений о большинстве из них, включая имена, к сожалению, не сохранилось.

Из собранного материала Лённрот создает цельное законченное произведение – поэму «Калевала». «Калевала» – это важно понять – не является сборником аутентичных народных текстов, это сочинение Элиаса Лённрота, в котором народные тексты сыграли роль строительных лесов. Под пером Лённрота, по словам литературоведа Э. Карху, «возникла новая эстетическая целостность с новым содержательным уровнем».

28 февраля 1835 года Лённрот сдает «Калевалу» в печать, после чего… отправляется в новую фольклорную экспедицию. Шестую по счету. От встреченного в этой поездке жителя деревни Ухтуа Варахвонтты Сиркейнена по прозвищу Ямала он записывает 20 рун.

После этого были экспедиции 1836–1837, 1838 и 1839 годов. Говорят, Лённрот возил с собой отпечатанную «Калевалу», между страниц которой вкладывал чистые листы бумаги, куда вносил дополнения либо новые варианты к соответствующим местам поэмы. Обилие дополнительного материала наводит Лённрота на мысль подготовить новое, расширенное издание «Калевалы». В 1844 году он получает пятилетний служебный отпуск и целиком уходит в работу. Новое – и окончательное – издание увидело свет в 1849 году. По сравнению с вариантом 1835 года новая редакция была по объему почти в два раза больше (22 795 строк).

«Калевала», без преувеличения, научный, человеческий и гражданский подвиг Элиаса Лённрота. Ей он самоотверженно посвятил многие годы своей жизни. Напряженная работа за письменным столом сочеталась у Лённрота с дальними походами, сперва по финской, а потом и по российской Карелии. За время своих фольклорных экспедиций (всего их насчитывают одиннадцать) он прошел и проехал около двадцати тысяч километров. Лённ-рот собирает почти все жанры: песни эпические и лирические, сказки, пословицы, загадки, заговоры, заклинания. Между двумя изданиями «Калевалы» он издает сборник пословиц (1842 г.), сборник загадок (1844 г.), сборник лирических и лиро-эпических песен «Кантелетар» в трех частях (1840–1841 гг.). Но этим творческая деятельность Лённрота отнюдь не исчерпывается. Так, например, в 1836 году он начинает издавать на финском языке ежемесячный журнал «Мехиляйнен». Одна из задач проекта – развитие финского литературного языка. Лённрот через журнал вводит в оборот множество придуманных им терминов. В журнале печатаются статьи самой разной тематики, печатаются произведения народного творчества, стихи «крестьянских поэтов». Целевая аудитория издания – самые широкие народные слои.

Журнал имеет историческое приложение, в рамках которого выходят в том числе «История Финляндии» и «История России». Первый труд написан Лённротом в соавторстве с Ю. Ф. Каяном, второй – с Г. Тикленом. Трудно поверить, но долгие годы вся эта большая и сложная работа делается Лённротом на общественных началах, на жизнь он зарабатывает врачебной практикой. К сожалению, из-за недостатка средств издание «Мехиляйнена» через несколько лет прекращается.

В 1840 году Лённрот упоручают закончить составление большого финско-шведского словаря. Работу эту начал языковед Кекман, но в 1838 году он скончался. Над словарем Лённрот будет трудиться сорок лет. Объем словаря и сегодня может поразить воображение – более двухсот тысяч слов! Издавался словарь отдельными выпусками в 1866–1880 годах.

Вопросы, связанные с бытованием финского языка, вставали перед Лённротом неоднократно. Было это как при работе над «Калевалой», так и во время издания «Мехиляйнена». Сильным соперником финского языка был шведский язык. Оставшийся как наследие 600-летнего подчинения Финляндии Швеции, он долгие годы был единственным государственным языком Финляндии и после включения ее в состав Российской империи. С другой стороны, в самом финском языке происходила борьба диалектов, единые нормы национального языка отсутствовали, финские газеты носили отпечаток тех или иных областных говоров. Да и Лённроту, когда он только приступал к изданию своего журнала, советовали издавать его на восточнофинском диалекте саво. Лённрот это предложение отверг, поставив своей задачей утверждение общенациональных языковых норм. Он рассматривает финский язык как средство преодоления рудиментов племенного сознания и сплочения жителей разных областей в единую нацию. По сути, деятельность Лённрота-лингвиста имеет своей основой ту же идею, что и деятельность

Лённрота-писателя, автора «Калевалы», – пробуждение национального самосознания финнов. Лённроту важно успеть «оснастить» финский язык всем необходимым к тому моменту, когда он получит право «выйти из тени» шведского. Не ограничиваясь работой над большим словарем, он подготавливает и выпускает два малых: «Толкователь шведского, финского и немецкого языков» (1847 г.) и «Русско-шведско-финский словарь» (1851 г.). В логику этой работы укладываются две лингвистические экспедиции Лённрота: 1840–1841 и 1844 годов. В первом случае он отправляется исследовать карельские диалекты и языки лопарей и самоедов (т. е. саамов и ненцев), во втором – родственный финскому эстонский язык.

Вместе с партией сторонников финского языка Лённ-рот переживет счастливый момент в 1863 году, когда, откликаясь на просьбу сенатора Снельмана, Александр II признает право финского языка стать – пройдя переходный период – равноправным шведскому административным языком.

В 1854–1862 годах Лённрот трудится профессором финского языка в Хельсинкском университете. Выйдя в отставку, живет в родном Самматти, до конца своих дней ведя разнообразную просветительскую деятельность.

Скончался Элиас Лённрот там же, в Самматти, 19 марта 1884 года.

А что же «древняя родина финнов»? Нашел ли ее Лённрот? Скажем так: «древнюю родину финнов» он частично нашел в финском языке, по крайней мере в период после «Калевалы» он продолжил этот поиск в пространстве финского языка. Выяснение происхождения тех или иных слов, терминов, географических названий, сравнительные экскурсы в другие языки и прочие лингвистические штудии давали Лённроту богатую пищу для размышлений не только на тему того, как устроен «дом» финского языка, но и каковы исторические «свойства» его «обитателей».

Что же касается страны Калевалы, то в нее – плод своего воображения – Лённрот заставил поверить других. Со страной Калевалой в сознание прежде всего образованного класса вошло большое историческое время, укреплявшее уверенность в том, что финны – не случайный народ на этой земле, что они – равноправная нация среди других европейских наций. В этом отношении Лённрот сделал, пожалуй, максимум того, что мог сделать: в своей поэме он не просто заселил мифическую страну Калевалу вымышленным им народом, он возвел его в божественное достоинство, поскольку вождь народа Вяйнемёйнен имеет божественное происхождение (в последнем случае, правда, Лённрот следовал мифологической традиции, согласно которой Вяйнемёйнен является демиургом).

По словам Э. Карху, «очень скоро после своего выхода «Калевала» стала восприниматься как духовное знамя финского национального движения…». Вот под этим знаменем и шла страна к радостному дню обретения независимости 6 декабря 1917 года.

Литература

1. Лённрот Элиас. Калевала: Эпическая поэма на основе древних карельских и финских народных песен / Переводчики Э. Кнуру и А. Мишин. Петрозаводск, 1998.

2. Путешествия Элиаса Лённрота: Путевые заметки, дневники, письма 1828–1842. Петрозаводск, 1985.

3. Киуру Э. С., Мишин А. И. Фольклорные истоки «Ка-левалы». Петрозаводск, 2001.

4. Карху Э. Г. История литературы Финляндии: От истоков до конца XIX века. Л., 1979.

5. Мейнандер Хенрик. История Финляндии: Линии, структуры, переломные моменты. 2-е изд. М., 2016.

В сетях Калевалы

Елена Лапина-Балк

(Хельсинки)

Сколько лет живу в сказочной стране Суоми, казалось бы, можно и привыкнуть к молчаливым лесам, сказочным озерам, морозам, вежливым скучным соседям, к экзотической финской еде и спокойным праздникам с маленькими подарками и без них, так нет!

Каждый год с трепетом ожидаю праздник Новый год. Мой муж Пекка – финн – говорит, что это очень по-русски, ожидать то, что и так придет. Просто для него Рождество является основным праздником года. Мое долгое проживание в Финляндии не сделало меня финкой, я остаюсь русской со своими надеждами, ожиданиями, традициями и верой в сны и приметы и, конечно же, с русскими тараканами в голове. Ну, а сегодня на Новый год я жду подарки.

Поскольку разница во времени с Россией у нас один час, то и праздник начинается дважды. Бокал с шампанским мы поднимаем сначала за русский Новый год под бой московских курантов, ну а через час и второй бокал под грохот хлопушек и ракет на улице, за финский HyyvääUuttaaVuotta/Хороший Новый год.

Так было бы и в этот раз, но….

Муж не сопротивлялся и с достоинством переносил все, что я делала по традиции. Привык, к тому же спорить было бесполезно.

Где-то с в ю: оо вечера (по-фински) мы начинали провожать Старый год различными приготовленными по русским рецептам вкусностями. В обязательное меню входило: оливье, селедка под шубой, икра. Все остальное по просьбе… и с учетом…

Проводили.

А без десяти одиннадцать, усевшись поудобнее в кресло, стали ждать выступление президента Путина. Пекка тоже ждал.

– Нет, все-таки молодцы ваши президенты, народ поздравляют, значит, уважают вас! А у нас что!? Только мэр Хельсинки и сподобится к народу выйти. Разницу чувствуешь?

Все выступление Путина Пекка стойко молчал, а вернее витал где-то, русский Пекка понимает слабовато. Но как только зазвучали куранты, мы лихорадочно начали разливать шампанское и загадывать желания…

Загадали, под последний удар чокнулись и выпили первый бокал!

– Дорогая, это тебе! – Пекка протянул мне красивую брендовую коробочку «Kalevala»…

– Милый, а это тебе, – и я отдала Пекке свой подарок, красиво упакованную бутылку водки «Путинка», знала, что он из многих сортов предпочитает этот или «Чайковский».

Открыла коробочку, на синем бархате лежала бронзовая рыбка – брошь. Не то шампанское ударило в голову, не то просто показалось, но рыбка не просто лежала, она слегка трепыхалась и хотела выпрыгнуть. Я в испуге захлопнула коробочку.

Настроение было приподнятое, по телевизору шел новогодний «Голубой огонек». На улице стоял грохот фейерверков и ракет, небо вспыхивало, сияло огнями, вот-вот скоро и финский Новый год настанет!

Он и настал. Только я уже успела уснуть. Мой вежливый и уже за эти годы выдрессированный муж будить меня не стал. Как он сказал на следующее утро: «Что будить-то по пустякам». Отнес соню в спальню, подарок положил рядом на столик – открыл коробочку, вдруг золотце ночью проснется и опять порадуется.

Вода была приятно прохладной, я плыла так свободно и естественно, будто танцевала. Где-то наверху сквозь голубую толщу воды проглядывало солнце, но здесь, в глубине было столько всего интересного. Водоросли были почему-то разноцветными, ах да, тоже к Новому году разукрасились! Проплывающие мимо рыбки были какими-то средиземноморскими – цветными, пестрыми, диковинными, они сверкали чешуйками, весело переглядывались. Наверное, спешили на новогодний маскарад. Одна из них даже что-то мне крикнула, но беззвучно, просто открывая рот – ААА…. ООО… Я поняла: «Айно, Айно, поплыли с нами!»

Посмотрела на себя – рыбий хвост. Так я теперь русалка Айно – дева царицы морей Велламо и царя пучины Ахто?! Ну, чудеса! Наши обитатели холодного финского моря, тоже празднуют Новый год! Нарядились, разукрасились.

А тут и морской конек рядышком нарисовался, вроде как локоток подставляет, мол, составь пару. Смотрю и ду-

маю, наверняка щука переодетая. Откуда здесь морским конькам быть!? Нет уж, нет уж – без меня! Знаем мы таких хищников, и новогоднее настроение не спасет.

А тут хорошо! Тихо, свободно. Мысли, заботы не одолевают. А красота-то какая! Водоросли будто шелковые, танцуют свой танец с морскими звездами, их окутывают переливающиеся разными цветами стаи мелких рыбок.

О! Что-то внизу блеснуло. Пригляделась, затонувшая деревянная лодка. А на дне… приблизилась – золотой браслетик. Ой, так это же мой браслетик! Я его года три назад потеряла. Вспомнила, как печалилась, убивалась – подарок от Пекки на восьмое марта. Он тоже расстроился тогда, говорил: – нет такого праздника в Финляндии, значит, и подарок был ни к чему. Все у вас, у русских, не как у всех…

Где-то прозвучало очень знакомое: Девять часов ноль-ноль минут. Откуда здесь, в глубине морской, эти звуки!? Посмотрела наверх, солнце было на месте, вернула взгляд к лодке, но ее уже не было. Видно, меня течением отнесло. Или, может, привиделось и лодка, и браслет, и чей-то голос?

И вдруг что-то меня перевернуло, дернуло, и я почувствовала, что движения мои стали скованны и что-то тащит меня наверх. Точно, я угодила в чьи-то сети. Барахталась, сопротивлялась, не хотела.

Так это, наверное, Вяйнемёйнен меня поймал, чтобы приготовить еду. Ведь разделывать начнет.

– Ой, не хочу!!! – закричала.

И опять услышал: Десять часов ноль-ноль минут.

Открыла глаза, Пекка крепко сжимал меня в объятиях. С кухни доносился аромат кофе.

– А, это ты! С Новым годом, дорогой!

– С Новым Счастьем, любимая!

– Слушай, Пекка, а где наша старая лодка?

– Так в сарае на даче, а зачем тебе?

– Да Айно во сне видела… ну то есть я видела, знаешь, а надо бы «Калевалу» перечитать, смотришь, еще что-нибудь отыщется.

И вот после боя курантов Новый год я получила от мужа подарок – украшения из серии «Калевала».

Брошь из бронзы серии Suomuhauki.

Калевала для ленивых

Из Андерса Ларссона

Зинаида Линден (Турку)

Если кто достоин званья

прирожденного героя,

это Вяйне, Вяйнемёйнен.

Среди славных калевальцев

отрок был на все гораздый,

даровитый был подросток.

Совершал он все деянья,

о которых толковали.

Все в руках его спорилось,

все успехами венчалось

неприятелям на зависть.

Брался дать прогноз погоды —

выходило так эпично

или вовсе непонятно,

как на фресках модернистов.

Брал он в руку щучий остов,

полусгнивший и беззубый —

тут же силой колдовскою

эти бренные останки

превращались в балалайку.

Кроль ли, брасс ли,

конный спорт ли —

все играючи освоил

вековечный Вяйнемёйнен.

Удалому фехтованье,

ловля рыбы, волхвованье

были, как другим – чиханье.

Предки Вяйне тоже были

удальцы, не лыком шиты.

Маме Ильматар роднею

приходился свод небесный,

был отец попроще званьем,

хоть волной качал он сушу.

В круговерти страсти пара

растворялась без остатка,

дочь воздушного пространства

с другом сердца забавлялась,

и смеялась, и резвилась,

ночь за ночью проводила,

нежась в пене, отдыхала

в ожиданье новых вихрей.

Происшедший от союза

двух божественных созданий,

что отплясывали лихо

на моднейших танцплощадках,

плод любви нередко может

стать недюжинным талантом

и почти что вундеркиндом,

и во всем – акселератом.

Мама Вяйне пропадала

постоянно на работе,

у творца вселенной Укко

состояла завотделом.

Воздух Ильматар был вверен.

При содействии девицы

обустроил Укко Землю,

запустил на ней стартапы,

жизнь вдохнул во все, что создал.

Маме было не до родов.

Тридцать лет провел в утробе

старый, верный Вяйнемёйнен.

Выйдя, был уж с бородою.

Рассуждал он очень зрело

о политике, о скачках.

Стремя, семя – все подвластно

было бравому дитяте.

Несмышленышей чураясь,

к самому владыке Укко

обращался с наставленьем.

Детвора ему давала

лет четыреста, не меньше.

Распевал он неумолчно,

сочинял хиты всечасно,

и дивились калевальцы

текстам чудного подростка.

Темам тоже дивовались:

песнопевец не страшился

затруднительных предметов.

Например, о жизни пел он —

жизнь как явь и как химера,

как могла б она сложиться,

будь на то людская воля,

будь на то людское право.

Kalevala för Lata

Anders Larsson

För om nån ska kunna kallas

hjälte är det Väinämöinen

eller Väinö som han kallades

av Kalevalaborna —

för den gossen var en boren

mästare på nästan allting.

Ensam stod han för minst halva

bygdens samlade bedrifter.

Ja, så rikt begåvad var han att

det gjorde ont i många

Allt han tog i eller tänkte på

fi ck liksom guldkant runt sig.

Skulle han med några enkla

ord beskriva vanligt väder

kunde det bli nästan som en

nationalromantisk tavla

eller till och med som något

obegripligt modernistiskt.

Fick han i sin hand ett huvud

av en gammal skrutten gädda,

var den benhögen på nolltid

omgjord till en balalajka.

Simning, ridning, trolleri och

träbåtsbyggeri och segling,

det var nästan larvigt enkelt

för en sån som Väinämöinen.

Fäktning, fi ske, sång och diktning

var så självklart lätt för honom

att det bara kom, som… gäspningar

och svett hos alla andra.

Men så var föräldrarna nu

inga dussinmänniskor heller.

Mamma Ilmatar var luftgudinna,

släkt med hela himlen,

fadern var av vanligt vatten,

men en veritabel stormvåg.

Paret hade mötts i bruset

av sin ungdoms vilda vågsvall

hon en liten fl äkt av himlen,

han på drift i livets strömmar —

hade skrattat, skrikit, dansat,

lekt sig genom några nätter,

sedan legat där i skum en

stund tills nya virvlar sugit.

Och med sådana föräldrar —

mänskogudar, halvgudinnor,

ungdomsglada kärlekspar som

slagit volt på vilda danshak —

blir man gärna lite särbegåvad,

full av konster, under.

Kärleksbarn till gudar blir det.

De blir ofta försigkomna.

Och så var det det att mamma

Ilmatar var yrkeskvinna

hade heltidstjänst på

luftavdelningen hos överguden

Ukko, hjälpte honom med att

skapa själva jorden åt oss,

starta upp och få igång det

allra viktigaste livet.

Så hon hade inte tid att föda

fram den lille Väinö

förrän han var över tretti

år och hade bas och helskägg.

Ja, han kunde genast prata

som en medelålders vuxen,

hade kläm på havresådd och

politik och hästkapplöpning,

hade synpunkter på vädret,

gav små tips åt själve Ukko,

som han föredrog att prata

med i stället för med småglin.

Det fanns barn som påstod att han

sagt att han var fyra hundra.

Och så sjöng han hela tiden,

satte hop en massa låtar,

skön musik och bra refränger,

sånt som fastnade på hjärnan.

Ungen kunde sjunga så det

fl addrade om öronen och

alla, hela Kalevala,

talade om Väinös texter.

För han sjöng om svåra saker,

sånt som alla undrat över,

livet, till exempel, hur det

är och hur det kunde vara.

Завет блаженного Магнуса

Евгений Лукин

Сказание о том, как однажды

финский путешественник Элиас Лённрот

отправился на русский остров Валаам,

где посетил монастырское кладбище,

и что потом из этого вышло.

Я отправился однажды

По дороге корабельной

Через Ладожское море

В Валаамский монастырь.

Поклонился там святыням

Под крестовым сводом синим,

А затем побрел смиренно

На ухоженный погост.

Вот и белая ограда

монастырского кладбища,

Где на башенках старинных

В трубы ангелы трубят.

Плещет Ладога волною,

И трепещет клен листвою,

А на бугорках могильных

Блещут камушки вокруг.

И под камушком под каждым

Прах покоится священный:

Здесь прославленный игумен,

Там послушник, там монах.

А в глухом углу еловом

Под окатышем лиловым

Возлежит блаженный Магнус —

Шведский доблестный король.

Был окатыш зацелован

Синей ладожской волною,

Был окатыш околдован

Русской вязью расписной:

«Вместо царской диадимы

Удостоился я схимы

И, три дня прожив под схимой,

Упокоился навек».

Я спросил седого старца,

Говорившего по-фински:

«Поясни мне эту надпись,

Расколдуй чужую вязь!»

Мне сказал седой отшельник:

«Каждый ведает насельник

Это древнее сказанье,

Эту вековую быль.

Жил да был на свете Магнус —

Шведский доблестный воитель:

Что ни день сражался в битвах,

Что ни день сверкал мечом.

Как-то раз с огромным флотом

Он пошел на Русь походом,

Хотя клялся и божился

Не ходить вовек сюда.

Но не знал воитель дерзкий,

Что на русском Валааме

Уже били накануне

Вещие колокола,

А монахи сквозь тревогу

Без конца молились Богу,

Призывая успокоить

Своевольника сего.

Их горячие молитвы,

Их сердечные стенанья,

Их неистовые слезы

Услыхал, конечно, Бог.

Возмущенный шведской бранью,

Он взмахнул своею дланью,

И на парусники шведов

Непогоду ополчил.

В небе молния блеснула,

Гром обрушился ужасный,

И над ладожской пучиной

Сильный ветер заиграл:

Он развеял над волнами

Эти лодки с парусами,

И разбил, играя, в щепки

Королевскую ладью.

Лишь одна доска осталась

От разбившегося судна —

С боковым кольцом железным

Просмоленная доска.

И, меняя перевозку,

За спасительную доску

Ухватился, уцепился

Перепуганный король.

День и ночь в морской купели

Волны бурные кипели,

День и ночь в морской купели

Сильный ветер не стихал.

Сжалилась Господня сила:

Доску к берегу прибила.

Это был венец спасенья —

Русский остров Валаам.

Милосердные монахи

Вознесли тут пилигрима

В Валаамскую обитель

И постригли в чернецы.

Вместо царской диадимы

Удостоился он схимы

И облекся в черный куколь

И наплечный аналав.

Освящен святым крещеньем

И молитвою наставлен,

Разразился покаяньем

Шведский доблестный король:

– Ах, зачем на Русь Святую

Я ходил напропалую,

Ах, зачем на русских братьев

Меч из ножен вынимал?

Заповедал он отныне

Шведским рыцарям и прочим

Заниматься мирным делом,

А не ратным ремеслом.

И, оставив на прощанье

Смертное рукописанье,

Схимонах блаженный Магнус

Душу Господу вручил».

Завершил сказанье старец,

Вековую быль окончил,

И в тумане валаамском

Растворился на глазах.

И в глухом углу еловом

Над окатышем лиловым

Я один стоять остался,

Размышляя о былом.

Думу долгую я думал

О завете королевском

И решил, что надо делать,

Как советует король.

И отправился стараться —

Мирным делом заниматься:

Собирать по свету руны

Калевалы дорогой.

Pyhän magnuksen testamentti

Jevgeni Lukin

Tarina siitä, kuinka kerran

Suomalainen vaeltaja Elias Lönnrot

Lähti venäläiselle Valamon saarelle

Ja kävi siellä munkkien hautausmaalla.

Ja mitä sitten tapahtui.

Lähdin kerran laivateitse

Laatokan meren ylitse

Luostariin pyhän Valamon.

Munkeille minä kumarsin

Alla kirkon ristiholvin.

Sitten hiljaa mä kävelin

hoidetulle kirkkomaalle.

Valkoisena seisoi aita

Kirkkomaan tuon ympärillä.

Enkelit pylväiden päässä

Pasuunoita puhaltavat.

Pauhaavat Laatokan aallot,

Kuiskivat lehdet vaahteran.

Mutta päällä hautakumpuin

Kimaltavat pikkukivet.

Alla pienten lohkareiden

Pyhien on miesten hauta.

Igumeni tuossa kuulu,

Munkkikokelas ja munkki.

Tiheässä kuusikossa

sinertävän paaden alla

Magnuksen on siinä paasi

Ruotsin uljaan hallitsijan.

Kiven aallot huuhtelivat

Laatokan meri sen peitti.

Oli paasi kuin lumottu.

Venäjäksi kirjoitettu:

“Sijaan tsaarin diadeemin

Valitsin mä munkin kaavun.

kolme päivää luostarissa

antoi ikuisen rauhan”.

Kyselin mä vanhukselta,

Suomea joka osasi.

“Selitä minulle teksti

kiven outo kirjoitus!”

Vastasi erakko vanha:

“Kaikki munkit tietää täällä

tarinan tuon muinaisen,

ikivanhan kertomuksen”.

Oli kerran urho Magnus —

Ruotsinmaan uljas soturi

Joka päivä taisteluissa,

Joka päivä miekka säihkyi.

Venäjälle kerran lähti

laivastonsa suuren kanssa.

Vakuutteli Magnus ennen

Ettei koskaan tänne lähde.

Muttei Magnus uljas tiennyt

voimasta pyhän Valamon.

Etukäteen Herran kellot

varoittivat uhasta.

Väsymättä siunausta

Anoivat Kaikkivaltiaalta.

Pelostansa huolimatta

Luojaa kutsuivat avuksi

estämään nyt vainolaista

Valamoa tuhoamasta.

Munkkein hartaat rukoukset

Itkut heidän sielujensa

Heidän kuumat kyyneleensä

Kuuli Herra armollinen.

Ruotsin toimiin suuttui Herra,

Kämmentänsä heilautti.

Niinpä Ruotsin purjelaivat

myrskyn kouriin joutuivat.

Salama taivaalla välähti,

Kauhea ukkonen jyrisi.

Vedet Laatokan nosti tuuli

Tuuli vahva, voimallinen!

Heitti tuuli aallot suuret

Purjelaivojen tuhoksi.

Lastuiksi leikiten rikkoi

Purren kuningas Magnuksen.

Yksi ainoa jäi lauta

Haaksirikossa veneestä.

Laivan kyljen rautarengas

Tässä laudassa on kiinni

Kulkutapaa muuttaa täytyi,

Apuun laudan turvautua.

Tarttui lautaan Magnuksemme.

Pelasti nyt rautarengas

pelästyneen Ruotsin urhon.

Meren sylis yön ja päivän

Vaahtopäisissä aalloissa

Meren sylis yön ja päivän

Tyyntynyt ei tuulen voima.

Kaikkivaltias armahti:

Lauta rantaan rikkoutui.

Pelastui kuningas Magnus

Saarelle pyhän Valamon.

Munkit hyväsydämiset

Veivät pyhiinvaeltajan,

Luostariin hänet kannettiin.

Munkiksi vihittiin Magnus,

Ja hallitsijan diadeemin

Munkin vaatteisiin hän vaihtoi.

Pani päälle mustan viitan,

Munkin kaavun hartioille.

Pyhin menoin kastettuna

Rukouksin ohjattuna

Syntejään katui soturi

Tuo Ruotsin uljas kuningas:

“Miksihän Venäjän maalle

Hurjasti sotimaan lähdin?

Minä miksi miekkaan tartuin

Tappamaan veljiä Venäjän?”

Siitä lähtien hän käski

Pyysi Ruotsin ritareita:

“Tehkää aina rauhan töitä,

Lopettakaa sotiminen”.

Jäähyväiset sitten jätti,

testamentin kuollessansa.

Skeemamunkki Magnus uljas

Luojalle sielunsa antoi.

Vanhus kertoi kertomuksen,

Tarinan lopetti vanhan.

Sumuun hän Valamon saaren

katosi nyt silmistäni.

Tiheässä kuusikossa

päällä tumman hautapaaden

seisoin aivan yksikseni

aikaa mennyttä muistellen.

Olen kauan mietiskellyt

kuninkaan testamenttia.

Päätin, että täytyy tehdä

niin kuin määräsi kuningas.

Siksi lähdin hoitamahan

Asioita rauhan, sovun,

Runoja keräilemähän

Lähdin mä Kalevalahan.

Перевели на финский

Ольга Миловидова и Марья Сойни

Европеус

Олег Мишин

(Петрозаводск)

Умирал на Охте Европеус,

древних песен ревностный знаток.

Сердце настрадалось, натерпелось,

утомилось от путей-дорог.

С саквояжем, в подорожном платье,

свой для дальних деревень и сел,

у карел он был и на Ояти,

всю Ингерманландию прошел.

Европеус мучается, стонет,

видится ему в предсмертном сне:

в бездне моря Куллерво не тонет,

не сгорает в пламени-огне.

С удочкой сидит на пенном гребне,

знай стоит на углях с кочергой.

Подрастает Куллерво и крепнет,

чтобы осознать, что он – изгой.

Разогнал цыплят орел крылатый,

по чужим краям развеял их.

Куллерво, бездомный, виноватый,

мстит и мстит за родичей своих.

Умирает нищий Европеус,

на его устах коснеет речь.

Куллерво, отчаясь, разуверяясь,

Гордой грудью падает на меч.

Сосна Лённрота

Елена Николева

(Петрозаводск)

Кто говорил, что умерла она,

Задумчивая Лённрота сосна?

Кто распустил невероятный слух,

Что улетел ее смолистый дух?

Сосна осталась в памяти людей.

Ее молчанье – давняя привычка.

И ей, должно быть, больно от гвоздей,

Которыми прикреплена табличка.

Нет рук-ветвей – не велика беда,

В искусстве есть подобные примеры:

Своей судьбой теперь она горда

Не меньше, чем Милосская Венера.

Ты на закате дня к сосне приди,

К ее груди щекою припади:

Звенит внутри ствола, поет струна!

Бессмертна калевальская сосна.

Сампо

По мотивам Калевали

Вячеслав ОВСЯННИКОВ

(Санкт-Петербург)

И выковывает Сампо,

Что муку одним бы боком,

А другим бы соль мололо,

Третьим боком много денег.

«Калевала»

Предисловие

«Калевала», собрание песен карело-финского эпоса, давно уже сделалась важным духовным явлением в русской культуре. Еще до первой публикации книги Элиаса Лённрота в 1835 году отголоски древних карело-финских рун звучали в русской поэзии: поэма Федора Глинки «Карелия»; стихотворение Евгения Баратынского «Финляндия» и другие; образ волхва-чародея Финна в «Руслане и Людмиле» Пушкина.

Мощный всплеск интереса к «Калевале» и карелофинскому эпосу возник у символистов: Константин Бальмонт, «Поэзия как волшебство»; Валерий Брюсов, цикл стихов «На Сайме»; Сергей Городецкий, «Юхано» (стихотворение о финском озере); Иван Коневской, «Песнь изгнанника» («Из той унылой Сариолы»). В Библиотеке Блока сохранилась «Калевала» с его, Блока, пометками.

Много созвучного своему мироощущению нашли в «Калевале» поэты и художники русского авангарда. Ве-лимир Хлебников, стихотворения «Вы помните о городе», «Вечер, он черный, он призрак», «Усадьба ночью…»; Григорий Петников, «Финские стихи»; Елена Гуро, стихотворения «Финляндия», «Финская мелодия» и другие; Николай Асеев, пересказ «Калевалы» для детей; Осип Мандельштам, «О, красавица Сайма, ты лодку мою колыхала». «Калевала» в живописи русского авангарда – иллюстрации к «Калевале» и общее оформление учеников Филонова, издание «Academia», 1933 год, под руководством и редакцией самого Филонова. Первое иллюстрированное издание «Калевалы».

Образы «Калевалы» отразились и в творчестве больших русских писателей. У Андрея Платонова есть рассказа «Сампо», о разрушенной и дотла сгоревшей в войну карельской деревне, о страстном желании одинокого деревенского кузнеца, потерявшего всю свою семью, жену и детей, построить такую чудо-мельницу, которая бы все зло мира перемалывала в добро и саму смерть – в жизнь.

Образ «Сампо», ставший символом вечной мечты человека о счастье, теперь не менее актуален, чем в прошлом. В наше сложное время этот образ приобретает глобальный символический смысл.

* * *

Возьмемся, брат, за руки, как брались отцы наши, – спеть песни предков, древние руны! Споем о Вяйнемёйнене вещем, первом песнопевце, прародителе всех певцов на свете.

Вяйнемёйнен от Ильматар, девы творенья, родился, от Ильматар, матери воды и ветра. Сразу родился старым. А чудо-утка у него на колене снесла семь яиц, шесть золотых, одно железное. Покатились они из гнезда, упали в море и разбились: из желтка стало солнце, из белка – месяц и звезды. Из железного яйца – земля наша.

Увидел все это Вяйнемёйнен, увидел, как все это красиво, как мир наш прекрасен. И запел он в радости первую свою песню.

Встал Вяйнемёйнен у моря, один он здесь на пустом острове. Пустом и голом. Никто его песен не слышит. Кто б ему этот остров заселил и засеял, чтобы слышали его птицы и звери, леса и травы? И явился на его зов Сампса, сын земли, сам-то с ноготок, а весь остров заселил и засеял. Взошли сосны и ели, ива, ольха, береза, рябина. Вырос вереск и можжевельник. Только дуб взойти не может. Вот вышли из моря четыре девы. Пятая выходит. Косят, сгребают сено, стог ставят. Тут ступает из моря на берег Турсас, богатырь могучий. Поджег стог, в пепел положил желудь. И вырос из того желудя великанище-дуб, поднялся до неба, затмил солнце, кроной весь мир покрыл.

И возгласил тогда Вяйнемёйнен: «Кто бы срубил этот дуб-громаду, кто бы его на землю поверг? Зло и горе от него всему свету!»

Вышел из моря мальчик-с-пальчик, в медной шапке и в медных рукавицах. Топором три раза ударил, на третий раз грянул дуб наземь. Ствол к востоку лег, верхушка – к западу, листья – на юг, ветки – на север. Кто возьмет ветку – навеки счастлив будет. Кто верхушку – чародеем станет. Кто листья – сердцу радость. А щепки понес ветер по морю к Похъёле, стране мрака. В Похъёле дева платок свой в море стирала, платье полоскала, на камне сушила. Увидала щепку в море, домой принесла. Из той щепки колдун-лапландец стрелу заколдованную сделал.

Нашел Вяйнемёйнен на берегу семь зернышек ячменных. Орел прилетел, поле под посев ему приготовил, лес пожег. А кукушка урожай богатый накуковала. Утром рано вышел Вяйнемёйнен в поле, засеял семью семенами. Вечером видит: все поле заколосилось, могуч ячмень, шестигранный колос, три узла на стебле.

* * *

Пел Вяйнемёйнен в полях Калевалы, в чащах Вяйне-лы, в лесах зеленых, у озер Осмо. Пел он о богатырях могучих, о первом предке великане Калеве, создателе земли нашей, победителе чудовищ. Далеко разнеслась молва о чарующей силе этих песен. Дошла молва на север, в По-хъёлу, до молодого Еукахайнена. Досадно стало Еукахайнену, лучшему певцу в Похъёле. Говорит он старухе-мате-ри, что собрался в Вяйнелу ехать, состязаться в песне с седым Вяйнемёйненом. Старуха-мать его не пускает: «Тебя там, сынок, околдуют. Околдуют, тело превратят в корягу, голову в канаву кинут». Не послушался Еукахайнен матери, сам он мастер колдовать-чародействовать. Взнуздал коня, запряг в сани, помчался, буйный, в далекую Калевалу. А навстречу ему сам Вяйнемёйнен: «Уступи-ка, молодец, дорогу мне, седобородому! Двум саням тут не разминуться». А Еукахайнен уступать дорогу не хочет, состязаться предлагает: кто лучше споет, тот первым и проедет.

Говорит ему Вяйнемёйнен: «Я ведь песнопевец безыскусный, прожил жизнь одиноко в Калевале, в лесах Калевы, у озер Осмо. Слушал там только одну кукушку. Но пусть будет как будет. Начинай, послушаю, что ты знаешь».

Начал молодой Еукахайнен: «Знаю, есть очаг у печки. Тюлень лососей ловит. На севере пашут на оленях, на юге – на кобылах, в Лапландии – быками. Знаю сосны на утесах Хорны, лес на Писе, Вуоксу знаю и Иматру. Знаю, что вода – лучший лекарь, а пена – главная из гадалок».

Усмехнулся старый вещий Вяйнемёйнен: «Велика мудрость! Может, что поумней вспомнишь».

Еукахайнен ему на это: «Помню, вспахал я море, вскопал глуби морские, вырыл ямы рыбам. Разлил по земле озера, раскидал скалы. Еще помню, поставил я столб медный – держать небо, воздвигнул на севере высокую гору железную – подпирать звезды. Полярную звезду вместо гвоздя взял – небо к земле прибить».

Говорит Вяйнемёйнен, вещий прорицатель: «Складно гремишь, создатель мира! Громкими словесами воздух сотрясаешь. Когда все это дело делалось, о тебе там слыхом не слыхивали».

Обозлился Еукахайнен: «Если песня моя тебе не по вкусу, померяемся, старик, мечами! Поглядим, чей меч острее!»

Отвечает ему Вяйнемёйнен: «Постой-ка, соловей По-хъёлы! Теперь мой черед петь песню!»

Запел Вяйнемёйнен свою песню. Сани Еукахайнена сосной стали, конь – камнем, меч – змеей, шапка – гнез-

дом вороньим. Запел громче – и по колено в болото ушел Еукахайнен, по пояс уже в трясине, по плечи увяз.

И взмолился тогда Еукахайнен: «О мудрый Вяйне-мёйнен, чародей могучий! Верни свои слова вспять, возьми назад свои заклятья!»

* * *

Пошел старый Вяйнемёйнен в лес, увидел прекрасную Айно. Режет Айно ветки, вяжет веники. Три веника вяжет, веник – отцу, веник – матери, веник – брату. Спрашивает ее старый Вяйнемёйнен: «Скажи, прекрасная Айно, не для меня ли носишь ты на шее ожерелье из жемчужин, а на груди серебряный крестик? Не для меня ли плетешь косы и перевязываешь их алой лентой?»

Отвечает ему Айно: «Нет, не для тебя, старого, ношу я на шее ожерелье, на груди крестик, а в косах ленту». Сорвала Айно с шеи ожерелье, с груди крестик, с косы ленту, бросила в лесу и пошла домой, горько плача. Выдадут ее за старого Вяйнемёйнена замуж, ведь он песнопевец известный, прославленный во всей Калевале. Будет постель стелить старику на ночь, подносить кружку ячменного пива.

Отец на дворе сеть латает, спрашивает: «Что ты, дочка, плачешь?»

«Как же мне не плакать, отец мой родимый! Потеряла я в лесу серебряный крестик и ожерелье жемчужное потеряла, и алую ленту».

Отец ее утешает: «Не плачь, дочь! Куплю тебе новый крестик, не серебряный – золотой, и ожерелье куплю, еще побогаче, и ленту дорогую в косу. Станешь ты еще краше. Будет муж тебя холить и лелеять».

Брат под окном ловушку на зверя ладит, спрашивает: «Что ты, сестричка, плачешь?»

«Как же мне, братец милый, не плакать! Потеряла я в лесу крестик, и ожерелье потеряла, и ленту».

Брат утешает: «Не плачь, сестрица! Вот пойду завтра на охоту, отыщу в лесу твои крестик, ожерелье и ленту. Муж на тебя не наглядится, работой тебя утруждать не будет».

Мать в коровнике корову доит, спрашивает: «Что ты, доченька, плачешь?»

«Как же не плакать мне, матушка моя родная! Потеряла я в лесу крестик серебряный береженый, жемчуг ожерелья дорогого в чаще растеряла, а ленточку шелку алого злой Хийси, хозяин леса, из косы вырвал».

Утешает ее мать: «Не плачь, доченька! Есть у меня в сундуке семь платьев, ткали их тебе в приданое солнце и месяц. Нарядишься, по селу пойдешь. Мужу твоему позавидует сам Укко, владыка неба».

Нет, не нужно Айно семи платьев, сотканных месяцем и солнцем. Еще горше плачет, бежит к морю. «Лучше быть подругой рыбам, чем идти старику в жены. Пусть заберут меня в Маналу, страну мертвых, в мрачную Туонелу».

Вот и нет уже прекрасной Айно. Стала Айно девой морской, русалкой, прислужницей в чертогах царицы морской Велламо. Ночью выплывает из глубины Айно, выходит она из воды, садится на камень, поет при луне грустную песню:

«Пошла я погулять на берег моря, села на скале высокой, упала и утонула. Никогда, отец мой милый, никогда не лови здесь рыбы! Никогда ты, родимая матушка, никогда не стирай здесь платья!»

Опечалился старый песнопевец Вяйнемёйнен, жаль ему прекрасной Айно. Просит у бога сна Унтамо: «Скажи мне, Ун-тамо, где искать чертоги морского царя Ахто, где таятся девы Велламо, где прислужницы царицы морской прячутся?»

Пошел Вяйнемёйнен к морю, сел в лодку, гребет к тому месту, что указал ему бог сна Унтамо, к тому туманному мысу. Закинул удилище, схватилась за крючок рыбка. Вытащил Вяйнемёйнен чудо-рыбку, никогда такой не видел. Не простая рыбка, говорящая: «О, ты старый Вяйнемёйнен! Что ж не узнаешь ты меня, вещий песнопевец! Я из глубины морской вышла – быть женой твоей верной, постель тебе, старику, стелить на ночь, подносить кружку ячменного пива».

Так сказала она и скользнула из лодки обратно в море. Горько заплакал тогда старый Вяйнемёйнен, понапрасну клянет свое безрассудство. Упустил он свою долю, свою удачу. Не вернется к нему дева Велламо, прекрасная Айно. Никогда она не вернется, не будет ему женою.

Все в мире может зачаровать песней своей старый Вяйнемёйнен, только сердце девы морской зачаровать не может.

* * *

Слышит Вяйнемёйнен голос матери свой, девы творенья Ильматар: «Не горюй, Вяйнемёйнен! Запрягай коня в сани, поезжай в Похъёлу, сватай дочь у хозяйки Похъёлы старухи Лоухи!»

Запряг Вяйнемёйнен коня в сани, помчался в туманную ту Похъёлу. А Еукахайнен его на пути подстерегает, затаил обиду лапландец. Лук железный, стрелы отравленные ядом змеиным. Ждет в засаде. Вот что-то чернеет в море, ближе, ближе, блестит на солнце. Это вещий Вяйнемёйнен на санях по волнам, распевая, мчится, чародейною песней сделав зыбкую влагу твердой дорогой. Тогда Еукахайнен три стрелы пускает. Первая стрела улетела в тучи, вторая стрела в трясине утонула. Третья стрела в коня попала, пробила печень. Вывалился из саней Вяйнемёйнен, упал в воду. Семь лет по волнам его носило. На восьмой год подхватил его орел, вынес на берег холодной Похъёлы, страны севера.

Услыхала старуха Лоухи хозяйка Похъёлы плач с моря, стенания громкие с берега. Дети так не плачут, женщины так не стонут. Плачут так одни только седобородые мужи Калевалы, ревут, как ночная буря. Вот столкнула она лодку в воду, гребет к тому месту, откуда стон раздается, среди скал суровых на дальнем мысе. Видит, лежит вещий песнопевец Вяйнемёйнен, избит, изранен, ни рукой, ни ногой двинуть не может. «Ах, старик ты, старик, старичище жалкий, что тебя сюда занесло, что пригнало в нашу Похъёлу?»

Отвезла страдальца к себе в дом, месяц лечила, раны-ушибы мазями целебными мазала, настоями травными поила. Повеселел Вяйнемёйнен. Просит у старухи Лоухи дочь себе в жены.

Отвечает на это хозяйка Похъёлы: «О ты, вещий Вяйнемёйнен, великий песнопевец! Сделаешь мне чудо-мельницу Сампо, чтобы молола что ни пожелаю, – отдам дочь свою тебе в награду».

Опечалился старый песнопевец, поник седой головою: «Многое могу я совершить своей песней, а вот Сампо сделать не сумею, чтобы молола по твоему веленью что ни пожелаешь. Сделать может один только Ильмаринен, кузнец в Калевале. Первый кузнец мира, это он выковал столб медный, подпирать небо».

* * *

Едет Вяйнемёйнен в обратный путь по дороге, видит – радуга во все небо. Сидит на радуге дева, краса мира, ткет покров семицветный, золотом-серебром вышивает. Остановил коня Вяйнемёйнен: «Сойди, дева, ко мне в сани, сядь со мной рядом!»

Отвечает ему краса мира: «Разрежешь волос ножом без лезвия, завяжешь яйцо узлом – сяду к тебе в сани».

Разрезал Вяйнемёйнен волос ножом без лезвия, завязал яйцо узлом. «Сядь, дева, ко мне в сани!»

А краса мира ему на это: «Выточи жердинку из льдинки, да чтобы ни кусочка не пропало, ни крошки не искрошилось, – сяду в сани с тобой рядом».

Выточил Вяйнемёйнен из льдинки жердинку, ни крошки не искрошил. «Сядь со мной, дева, в сани!»

Говорит ему краса мира в третий раз: «Выстругай лодку из обломков веретенца, из катушек расколотых. Сяду с тобой в сани».

Взялся Вяйнемёйнен за работу, лодку из обломков веретенца стругает, из катушек расколотых вытесывает. Обломок – с бревно, катушка – с мельничный жернов. Отскочил топор да ему в колено. Лемпо, злой дух – его козни! Хийси, хозяин леса, лезвием топор на него повернул! Хлынула кровь из раны, потоком течет, рекой разливается. Стал Вяйнемёйнен заклинания вспоминать: кровь заговорить, запереть в жилах, закрыть рану. Вспомнил всех зол происхожденье, каждое слово вспомнил. Одного только вспомнить не может – заклинания о железе.

Закручинился вещий Вяйнемёйнен. Сел в сани, хлестнул коня кнутом. Помчал конь по дороге.

Вот подъезжает Вяйнемёйнен к деревне, в первый дом стучится: «Есть ли кто в этом доме, кто бы знал заклинание о железе, запер кровь в жилах, закрыл рану?»

На полу дитя сидит, отвечает: «Никого нет в этом доме, нет здесь знающих заклинание о железе. Поезжай к другому дому».

Стучится Вяйнемёйнен во второй дом: «Есть ли кто в этом доме, кто бы знал заклинание о железе, повелел бы крови остановиться, закрыл бы рану?»

Старуха с печи прошамкала: «Никого нет в этом доме, не знают здесь заклинание о железе. Поезжай дальше».

Вот в третий дом стучится Вяйнемёйнен, силы уже покидают, много крови вытекло. «Есть ли кто в этом доме – кто бы заклинание о железе знал, унял бы кровь?»

Проворчал с лавки старичище, борода до пола: «И не то еще творило слово! Моря усмиряло, реки вспять поворачивало!»

Произнес он это заветное слово. Никто не расслышал. Услышала только кровь, повиновалась, прекратила свое теченье.

Запел Вяйнемёйнен в радости, жизнь к нему вернулась. Зарекся сажать дев к себе в сани.

* * *

Подъезжает к родной своей Калевале, слышит, в кузнице звенят удары, кузнец Ильмаринен трудится.

«Где ты пропадал так долго, Вяйнемёйнен? Без тебя в Калевале не стало песен. Землю не пашут, рыбу не ловят, коров не доят. Угрюмые по домам сидят».

«Был я в Похъёле у лапландцев, сосватал тебе дочь старухи Лоухи. Выкуешь им чудо-мельницу Сампо, получишь в награду жену-красавицу».

Не хочет Ильмаринен ехать в Похъёлу выковывать лапландцам Сампо и дочери старухи Лоухи в жены не желает.

Тогда старый Вяйнемёйнен, песнопевец вещий, вот что придумал: «Пойдем, Ильмаринен, в лес, покажу диво. Стоит ель-великанша, вершиной в небо уперлась; на верхушке месяц, на ветвях медведица сидит. Влезь на вершину, возьми их себе в помощники: месяц будет кузницу освещать, а медведица молотом по наковальне бить».

Полез Ильмаринен на ель, только до верхушки добрался – запел Вяйнемёйнен во весь голос, напел бурю. Сдунуло кузнеца с верхушки еловой и понесло прямехонько в Похъёлу. Кинуло на двор к старухе Лоухи. Вышла к нему из дома старуха Лоухи:

«О Ильмаринен, великий кователь! Давно о тебе молва к нам в Похъёлу волной морской докатилась, о волшебном твоем искусстве, а теперь ты и сам здесь! Выкуешь Сампо – отдам дочь тебе в жены. Все девы Калевалы мизинчика ее не стоят».

Тут же принялся Ильмаринен за работу, взял перышко лебяжье, взял молока коров нетельных, взял шерсти овечьей, ячменя зерен прибавил. Бросил в горн, раздул огонь, жару мехами нагоняет. Трудится три дня и три ночи. На четвертый день смотрит: что там на дне горнила, что из огня вышло? Явился лук, серебром сияет. Не рад Ильмаринен луку, обратно в огонь бросил. Опять принялся меха раздувать, трудится еще три дня и три ночи. На четвертый день смотрит: что вышло? Из огня лодка явилась, золотом сияет. Не рад Ильмаринен и лодке, изломал, в огонь кинул. Опять – меха раздувать. На четвертый день смотрит: что теперь вышло? Видит: Сампо из огня-пламени явилось, чудесная мельница Сампо. Все мелет, что ни пожелаешь. Денег надо – намелет и золотых и серебряных, только мешки подставляй, и на потребу, и на пирушки. Оружия надо – накует мечей непобедимых, сами режут, рубят, страх и ужас всему миру. Да что там, попади весь мир в жернова Сампо, и весь мир перемелет, с морями, горами, небом и звездами.

Спрятала Сампо старуха Лоухи в горе медной, за семью замками. Вот потребовал Илмаринен плату за работу, обещанную награду. А ему старуха подлая Лоухи: «Нет, женишок, не всю работу еще ты исполнил! Спустись-ка теперь под землю, в страну мертвых, поймай там медведя Маналы, добудь волка Туонелы! Отдам дочь тебе в жены!»

* * *

Жил в Калевале молодой веселый Лемминкяйнен. Любил он с девицами гулять, на лугу с ними плясать. Слышит, есть на Саари дева-краса, женихи за ней роем вьются. Солнце сваталось, отказ получило; месяц сватался, тоже ни с чем ушел. Вот бы ту деву добыть, в дом к себе привезти. А мать остерегает: «Ты, сыночек, к деве той не сватайся, дева та выше нас родом, не будет тебе в сватовстве удачи».

Не послушался Лемминкяйнен матери, запряг коня в сани, скачет добывать себе деву Саари знатного рода. Въехал во двор неловко, сани на бегу опрокинулись. Девушки Саари над ним смеются. А Лемминкяйнен не смущается, шутками-прибаутками отмахивается. Знать хочет: есть ли в Саари местечко, где бы ему погулять, поплясать, песни попеть, повеселиться, девушек потешить. Девушки ему отвечают: «Много есть в Саари местечек, много в лугах, в долах. Станешь у нас пастушонком, будем приходить дудочку твою слушать». Стал он в Саари пастушонком, весь день на лугу проводит, с девицами-молодицами пляшет, на дудочке играет. По ночам в спальни девичьи пробирается. Одна только на Лемминкяйнена не смотрит, одна презирает, Кюлликки-цветочек, та, за кем он сюда приехал. Всех дев краше она в Саари. Не выйдет за него замуж. Плохонького он рода, племени захудалого, нищий бродяга.

Вот подъехал Лемминкяйнен вечером к тому лужку, где девицы плясали, хоровод водили, схватил прекрасную Кюлликки, бросил в сани на шкуру медвежью. Хлестнул коня да и был таков. «Плачь, не плачь, Кюлликки-цветочек, а будешь ты моей женою, станем жить, не тужить в моем домишке, дырявой развалюхе».

Утешилась Кюлликки, слезы высохли. Видит: хорош Лемминкяйнен, высок и статен, в плечах сажень, нрава веселого. Скучно с ним не будет. Только бы на войну не ушел, а был с ней всегда рядом. Говорит ему Кюлликки: «Поклянись, Лемминкяйнен, что на войну не уйдешь. А я поклянусь, что буду тебе женой верной, не пойду на луг вечером с девушками гулять, хороводы водить».

Вот живут-поживают они в Калевале, в новом доме, ни на час не разлучаются. Заскучал Лемминкяйнен, не сидится ему дома, не живется на одном месте, сила мучает. Не сдержал клятвы, собрался один в Похъёлу ехать, с лапландцами воевать. «Дай мне, мать, острый меч отцовский да вымочи рубашку в яде гадючьем! Лучше брони железной убережет от ран та рубашка».

Отговаривает мать ехать в Похъёлу с лапландцами сражаться. «Околдуют тебя, сыночек, колдуны-чародеи Похъёлы, превратят в камень, в куст при дороге».

Упрям Лемминкяйнен, не слушается материнского совета. «Не держи, мать. Уж что задумал, то исполню. Как увидишь, проступит кровь на щетке, на той щетке, что кудри свои расчесываю, знай – беда стряслась с твоим сыном».

Отправился в дальний поход Лемминкяйнен. А Кюл-ликки в обиде, что он клятву свою нарушил, ушла на луг вечером гулять-веселиться, хороводы водить.

Вот достиг лапландской земли Лемминкяйнен, вызвал на бой мужчин Похъёлы, старых и малых, сразиться заклятьями, у кого заклятье сильнее. Запел Лемминкяйнен, всех певцов-чародеев похъельских пересилил, заклял своим словом, обезоружил все войско, заколдовал мечи и стрелы. Превратил всех в камни, раскидал по скалам. Пощадил одного только калеку-свинопаса, безъязыкого замухрышку, на такого и плевка жалко.

Разозлилась хозяйка Похъёлы, спрашивает: «Что тебе тут, удалец, понадобилось? Зачем к нам с войной пришел?»

Отвечает Лемминкяйнен: «Пришел силу свою испытать. А больше мне тут и делать нечего». Пустился он в обратный путь. А безъязыкий свинопас-замухрышка затаил злобу за то, что пощадил его Лемминкяйнен, всех заклял, а его оставил, пожалел и плевка на него калеку. Подстерег темной ночью у Туони, реки бурной, текущей в дебрях среди порогов. Идет берегом Лемминкяйнен, напевает, беды не чует. Нашла в темноте стрела его веселое сердце. Стрела – змеиное жало. Рухнул Лемминкяйнен в реку Туони. Понесла Туони мертвое тело к порогам, искромсала на кусочки, раскидала по дну, по глуби.

А в Калевале мать не отводит глаз от щетки, от той щетки, что расчесывала кудри ее сыну. Видит, выступила кровь на щетине, каплет красная из щетки. Заплакала горько мать, зарыдала. Погиб Лемминкяйнен, нет уже сыночка на свете!

Побежала несчастная в Похъёлу. Спрашивает у сосны в чаще, не видела ли ее сына, веселого Лемминкяйнена? Нет, не видала сосна ее сына, ее Лемминкяйнена. Спрашивает у дороги. Нет, и дорога не видала ее сыночка, ее дорогого Лемминкяйнена. Один только месяц видел. Лежит Лемминкяйнен на дне Туони в черной пучине, на куски искромсан острыми каменьями.

Взяла мать длинные грабли, принялась вылавливать со дна сыновьи останки. Собирает по кусочкам мертвое тело, составляет часть к части, опять целым делает. Но лежит Лемминкяйнен, не шевельнется, не может с земли встать. Плачет мать над бездыханным телом, заклинает хозяйку жил Суонитар: «Ты Суонитар, жил богиня, пряха с веретенцем, с медной прялкой, с колесом железным! Свяжи покрепче жилы у моего Лемминкяйнена, наполни их новой кровью, чтобы жизнь к нему вернулась, чтоб забилось, как прежде, его веселое сердце!» Плачет, заклинает мать пчел небесных: «О пчелы небесные, принесите мед волшебный, мед ваш, чем питаете великого Укко, владыку неба – заживить раны, срастить тело моего сына, моего Лемминкяйнена!»

Услышала хозяйка жил Суонитар, пожалела материнское горе, связала жилы, наполнила новой кровью. А пчелы мед волшебный принесли из погреба самого Укко, владыки неба. Натерла мать этим медом, мазью чудодейственной тело сына, срослись части мертвого тела, жизнь в теле зажглась. Шевельнулся Лемминкяйнен, открыл глаза, проговорил со вздохом: «Крепко же я спал, матушка! На всю жизнь выспался!»

* * *

Вздумал Вяйнемёйнен лодку строить. Взял топор, подошел к осине. Спрашивает осина: «Что тебе, Вяйнемёйнен, от меня нужно?» Отвечает Вяйнемёйнен: «Лодку хочу из тебя построить, челн крепкий, по морю плавать». Говорит ему осина: «Потечет твой челн, утонет твоя лодка, если будешь из меня строить». Идет Вяйнемёйнен дальше, сосну встретил, с топором подступает. Сосна спрашивает: «Что тебе, Вяйнемёйнен, от меня надобно?» Отвечает Вяйнемёйнен: «Стань, сосна лодкой, стань судном славным, по морю плавать». Провещала ему сосна: «Не выйдет из меня лодки, подточили меня жуки-короеды». Дальше идет Вяйнемёйнен, ищет, из чего ему лодку строить. Видит, дуб стоит, десятеро не обхватят. «Что тебе, Вяйнемёйнен, какая потреба сюда привела?» Говорит Вяйнемёйнен: «Хочу, чтобы ты, дуб, лодочкой моей стал, корабликом добрым, по морю под парусом бегал». Прошумел ему дуб: «В груди у меня солнце, на вершине месяц, на суке днем и ночью кукушка кукует, годы мои считает, сосчитать не может. Буду я твоей лодкой, буду кораблем твоим добрым».

Снял Вяйнемёйнен топор с плеча, запел песню. Чародейное слово само работу делает, песней лодку строит – топором орудует, дуб наземь валит, рубит, пилит, строгает, брусья сбивает, сколачивает. Вот днище уже готово, борта выросли, руль слажен, весла в уключинах. Только на воду лодку столкнуть.

Да вот не столкнуть Вяйнемёйнену лодку, не сдвинуть с места. Трех слов ему в песне не хватает, всего-то трех словечек последнего заклинания. Спрашивает Вяйнемёйнен у лодки: «Скажи, лодка, где взять три слова, чтобы тебя на воду столкнуть?» Отвечает ему лодка: «Не найдешь ты их здесь, Вяйнемёйнен. Те три слова в стране мертвых, в Манале хранятся. Отправляйся, песнопевец, за ними в ту Маналу!»

Течет в Маналу черная река Туони, в страну мертвых течет, в Туонелу. Видит Вяйнемёйнен у Туони – дева Маны платье стирает, белье полощет. Говорит ей вещий Вяйнемёйнен: «Дай мне лодку, дева Маны, дочь Туони, – на тот берег перебраться».

Отвечает ему дева Маны, дочь Туони: «Дам тебе лодку, если скажешь, зачем пришел к нам, по какой надобе, живой, не мертвый».

Вещий Вяйнемёйнен на это: «Привело меня к вам железо, сталь-убийца в Туонелу толкнула».

Дева Маны не верит: «Эх ты старый врун Вяйнемёйнен! Привело бы тебя сюда железо, сталь-убийца в Туонелу толкнула бы – то текла бы кровь по платью. Скажешь правду – дам лодку».

А Вяйнемёйнен правду сказать не хочет: «В Маналу меня вода пригнала, в Туонелу пучина затянула».

Опять дева Маны не верит: «Эх ты, Вяйнемёйнен, брехун старый! Коли вода пригнала тебя в Маналу, пучина затянула – то текла бы вода по платью».

Снова Вяйнемёйнен правду скрывает: «Огонь меня к вам загнал, в страну вашу кинул».

Не верит дева Маны: «Совсем ты, Вяйнемёйнен, заврался. Коли огонь загнал в Маналу, опалил бы он бороду твою седую. Скажи правду – дам лодку».

Тогда вещий Вяйнемёйнен всю правду поведал. «Построил я песней лодку, а на воду не спустить, трех слов не хватает. За тремя словами пришел к вам в Маналу, страну мертвых».

Промолвила ему дева Маны, дочь Туони: «Эх ты старик безрассудный, седобородый Вяйнемёйнен! Попадешь в Маналу, страну мертвых, три слова найдешь, а обратно не вернешься! Живыми оттуда не выпускают. Навсегда там останешься, песнопевец, – петь песни мертвым».

Так сказала ему дева Маны: «Проси, Вяйнемёйнен, Выпунена-охотника, вот кто знает три этих слова. Тот Вы-пунен, великан-охотник, уже тысячу лет в лесу мертвым сном спит, в землю врос, на плечах осина, на щеках береза, на лбу ель, между зубов – сосны, с бороды ивы свисают. Разбудишь Выпунена, скажет тебе три слова».

* * *

Привез кузнец Ильмаринен жену молодую из Похъё-лы, в награду за Сампо, дочь старухи Лоухи. Поймал он и медведя Маналы, добыл волка Туонелы, – только бы отдала за него дочь коварная хозяйка Похъёлы. Дочь ее краше всех дев Калевалы. Да недолго прожил Ильмаринен с молодой женой. Затосковала она по родному дому. Обратилась в чайку, улетела в свою Похъёлу.

Горюет Ильмаринен все дни и ночи, ни есть, ни спать не может. Работу забросил, тихо в кузнице; молот с медной рукояткой по хозяйской руке соскучился. Никакое дело у него не делается. Только о жене своей думает. Днем тяжко, ночью еще тяжелее.

Пошел Ильмаринен к морю, у царя морского Ахто просит серебра-золота. Дал ему Ахто серебра-золота, того, что в кладовых у него на дне моря хранится. Направился Ильмаринен в лес, дров принес, на угли пережег. Наложил углей в горнило. Взял золота в рост осеннего ягненка, серебра в рост зимнего зайчонка, бросил в горн, принялся мехи качать, огонь в горне раздувать. Вздумал он жену себе из золота-серебра выковать. Смотрит – что выходит из горнила? Вышел барашек, шерсть золотая, рожки серебряные. Все в Калевале любуются чудо-барашком, один только кузнец Ильмаринен недоволен. Бросил барашка обратно в горн, золота-серебра прибавил. Опять мехи качать, огонь раздувать. Смотрит – что теперь в горне? Вышел из огня конь, грива золотая, копыта серебряные. Все чудо-конем любуются, только Ильмаринен коню не рад, кинул обратно в горн. Опять за работу, мехи качает, жар раздувает. Глядит – что теперь в горниле? Выходит из огня дева, волосы золотые, голова серебряная. Всем в Калевале страшно стало. Только кузнецу Ильмаринену не страшно. Выковал он себе жену из серебра-золота. Да ноги у нее не ходят, руки не обнимают, уста слова приветливые не говорят. И промолвил Ильмаринен: «Всем хороша жена, да голос не услышать, ласку в глазах не увидеть».

Истопил Ильмаринен баню, намылся, напарился. Постелил чистую постель, лег с новой женой, тремя шкурами медвежьими накрылся. С одного боку согрелся, с другого, где жена лежит, холодом веет, льдом жжет. Недвижна жена, изваянье безгласное, чудище золотое.

Тогда взял кузнец Ильмаринен жену, снес на берег, бросил в море, вернул серебро-золото царю морскому Ахто.

* * *

Вздумал вещий Вяйнемёйнен кантеле сделать, чтобы струны голосу помогали, чтобы десять пальцев звуки волшебные из них исторгали, игрой сердца чаровали.

Сделал он короб многострунный из челюсти щучьей, из челюсти той щуки ужасной, что жила в великом водопаде. Струны сделал из волос конских; на том коне сам Хийси ездит, хозяин леса. Так сделал первое кантеле вещий Вяйнемёйнен. И вопросил громогласно: «Кто бы поиграл на моем кантеле, кто б игру на нем испробовал?»

Только вот никто в Калевале на его кантеле играть не может, сколько не пробовали; не даются струны неумелым пальцам. Мастеру только они послушны, тому мастеру, что их создал.

Сел Вяйнемёйнен на камень на берегу моря, пальцы разминает, два больших слюной смочил. Кладет кантеле себе на колени, тронул струны. И запели струны под вещими перстами, проснулись в них звуки древних прародительских рун. Вся Калевала заслушалась, звери в лесах, рыбы в море, птицы в небе. Солнце и месяц забыли совершать свой путь по небу, остановились чудную игру послушать. Сам Ахто из воды показался, борода – трава морская. Заплакал Ахто – так хороша песня, так чудесно играет волшебное кантеле. Слезы льются в море, на дно идут, не слезы – жемчуг ожерелий.

Услышала в мрачной Похъёле колдунья Лоухи, как волшебное кантеле играет и вся Калевала ликует и веселится, как будто у них праздник великий. Даже солнце и месяц остановились на небе, заслушались. Теперь в Кале-вале день сияет вечный.

Воспылала злобой колдунья Лоухи. «Недолго вам ли-ковать-веселиться. Знаю, чем погубить Калевалу. На то у меня и Сампо, чтобы желанью моему служить, могуществом чары мои наделять».

Наслала Лоухи на Калевалу все болезни, какие только есть на свете, тысячу хворей, мор, заразу и язвы. А вещий Вяйнемёйнен веселей на кантеле играет, все болезни и хвори за море, на край мира прогнал.

Тогда напустила Лоухи на Калевалу страшилище из подземной страны мертвых, медведя Маналы. А вещий Вяйнемёйнен веселей заиграл, страшилище заставил ручным медвежонком на ярмарке плясать.

Озлилась Лоухи, заморозила землю. Реки лед до дна сковал, от великой стужи камни растрескались. А вещий Вяйнемёйнен знай себе на кантеле играет, струны рокочут. Жар песенный разморозил землю, лед растопил. Опять весна в Калевале.

Пуще того разъярилась Лоухи, хозяйка Похъёлы. Похитила солнце и месяц, в горе заточила, очаги в домах задула. Темно сделалось в Калевале, ни огонька не видать, мрак непроглядный. Один только огонек и сохранился, рыбка-невеличка проглотила, в глубину ушла, в брюхе у себя огонек держит.

А вещий Вяйнемёйнен громче на кантеле играет, песню заветную заводит, заклинание сильное о тьме и мраке.

Раскололась от чародейных звуков гора, порвались цепи железные, вышли на волю солнце и месяц. Рыбка-невеличка из глубины поднялась, рот раскрыла, выпустила огонек из брюха. Зажглись очаги в домах. Опять светло в Калевале, повсюду радость и ликованье.

* * *

Вот вещий песнопевец Вяйнемёйнен, а с ним кузнец Ильмаринен собрались в поход на Похъёлу, отобрать Сампо у старухи Лоухи, чтобы Калевале Сампо служило, а не злым чарам. Плывут в лодке по морю, слышат, с мыса окликает их молодой Лемминкяйнен: «Куда, богатыри, путь держите?»

Отвечают ему: «В Похъёлу. Отберем Сампо у колдуньи Лоухи, чтобы Калевале служило, а не злым чарам».

«Возьмите меня с собой!»

«Как не взять, – отвечают Вяйнемёйнен и Ильмаринен, – втроем веселей по морю плыть».

Понеслась лодка дальше на север, нос журавлем курлычет, корма уткой крякает. Вещий Вяйнемёйнен на кантеле играет, поет, волну заклинает: «Ты, вода, не колыхайся! Не качай пучину, дева пены! Не мешай нашей лодочке по морю бежать!»

Вот приплывают они в Похъёлу. Спрашивает хозяйка Похъёлы старуха Лоухи: «С чем пожаловали, мужи кале-вальские? Тут вас ждут, не дождутся. Домик у меня на горе, хижинка огороженная, частокол высокий. На каждый кол по черепу насажено. А три колышка еще пустые стоят».

Отвечают Вяйнемёйнен, Ильмаринен и Лемминкяйнен: «Что-то, старая колдунья, ты неприветлива. Да мы ведь непривередливы. Отдай Сампо по-хорошему. А по-плохому всю твою Похъёлу порушим».

Не хочет отдавать Сампо старуха Лоухи, кличет мечи и стрелы со всего севера, со всех краев Сариолы. Медведей и волков на подмогу призывает.

Тогда заиграл вещий Вяйнемёйнен на своем кантеле, навел сон на всю Похъёлу. Полегли в дреме мечи и стрелы, медведи и волки. Заснула и сама Лоухи. Где прячет она Сампо? Спрятано Сампо в горе медной, за семью замками. Взошли они на гору, все семь замков посбивали, взяли Сампо. На лодку погрузили, пустились по морю в обратный путь в Калевалу.

Очнулась от чар хозяйка Похъёлы, подняла на море страшную бурю, сама вихрем погналась в погоню – вернуть Сампо. Без Сампо не будет в Похъёле счастья, никому не будет удачи.

Настигла путников буря. Закачалась лодка на высоких волнах. Налетел вихрь, выхватил Сампо из лодки. Упала Сампо в море, на острые скалы, разбилась на куски и кусочки. Раскидало их по всему свету. Куда кусок побольше попал, там и счастья больше.

И промолвил вещий Вяйнемёйнен: «Не унывай, моя Калевала! Пока не смолкнет кантеле наше, будут у нас счастье и удача!»

Примечания

Вяйнемёйнен – главный персонаж «Калевалы», чародей, песнопевец, первый человек.

Ильматар – прародительница мира, дочь воздуха, мать воды.

Сампса – фантастический персонаж, первый земледелец.

Турсас – морское божество.

Похъёла – страна севера, отождествлялась с Лапландией. Другое название – Сариола.

Калева или Осмо – мифический предок жителей Ка-левалы (страны Калева).

Вяйнела – место жительства Вяйнемёйнена, область Калевалы.

Манала, Туонела – царство мертвых, подземный мир.

Укко – бог неба, грома и молнии; верховный бог.

Хийси – злой лесной дух. Другое имя – Лемпо.

Ахто – бог моря, «морской царь».

Велламо – «морская царица».

Девы Велламо – русалки.

Ильмаринен – кузнец-волшебник, один из главных героев Калевалы.

Хозяйка Похъёлы, старуха Лоухи – колдунья, чародейка, властительница Похъёлы.

Сампо – центральный образ «Калевалы», волшебная мельница, символ процветания, благополучия и счастья.

Легенда об Айно

По мотивам картины Аксели Галлен-Каллела

Наталия Пейсонен (Финляндия)

– Мама, не отдавай меня замуж, слышишь?

Вяйнемёйнен сед и стар, и весьма суров.

Ты спрячь меня, закрой меня на засов,

Увидишь, мама, я буду нема и тише

полярной ночи, от любых вообще отказавшись слов.

– Покорной будь, Айно, детка, и не дрожи,

Ступай сейчас в лес и веников навяжи.

– Покорной буду, мама, отправлюсь в лес.

отдай меня за кого-то из наших мест.

– Лес в наших краях огромен и свеж, и чист,

здес, где знаком мне каждой березы лист,

я крепких березовых веников навяжу.

Вяйнемёйнен идет сюда. Я опять дрожу.

– Вяйнемёйнен, ты мудр, ты стар и сед,

убереги нас обоих от этих бед,

не проси ни юность мою, ни страсть,

не удастся тебе ни вымолить, ни украсть…

– И иди себе, Вяйнемёйнен, своим путем.

Разными дорогами мы пойдем.

Я вернусь домой, Йоукахайнена умолю и мать —

не бывать мне женой твоей, не бывать!

И бежали белые ноги в родимый дом.

– Мама, там лесная птица поет о том,

что счастливой не быть мне, мама, и не бывать

этой свадьбе. Слышишь, поет опять.

– Айно, детка, Вяйнемёйнен в жены тебя берет,

Сдайся, как весеннему солнцу сдается лед,

Серебро надень и ленту вплети в косу,

то кукушка в нашем кричит лесу.

Айно вплетала ленту, брала серебро и медь,

уходила на берег грустную песню петь,

видела дев, плескавшихся среди волн,

сбрасывала ленты с себя и лен,

и бросалась к суровому камню вплавь.

– Забери меня, море – себе оставь!

Опускало море Айно к себе на дно.

Только птичий крик раздавался – Айно!

Вяйнемёйнена лодка плыла, разрезая гладь,

удалось ему в сети рыбу одну поймать.

Вынул финский нож Вяйнемёйнен, а рыба – вон

из руки его в воду, махнув хвостом.

– То не рыба была, Вяйнемёйнен, то я была —

Айно! Вода меня приняла…

Говорила же – не бывать мне твоей невестой,

твоей женой,

не делить нам ложе и хлеб ржаной.

Гадок ты, Вяйнемёйнен, и стар и сед,

Не накличь на себя еще пущих бед…

Не поймал Вяйнемёйнен Айно, ушла на дно.

Только птица лесная кричит – Айно…

«Не думай о том, что кончается время…»

Елена Пиетиляйнен

(Петрозаводск)

Не думай о том,

что кончается время.

Не думай о том,

что гаснет пламя.

И под снегами

ростки даст семя.

И слабая капля

точит камень.

Не думай о том,

что придет ненастье

И липким дождем

заклеит небо.

На мельнице Сампо —

теплое счастье,

Кусочек которого

мне бы,

мне бы…

Видения о Калевале

Военная легенда-небылица

Николай Прокудин

(Сертолово)

Эти события происходили в годы перестройки. Старый Карельский укрепрайон ветшал, но генералы никак не могли решиться, что с ним делать: полностью восстановить нельзя, и поддерживать в боевом состоянии очень дорого, а выбросить (ликвидировать) – жалко! Тем более что на складах полка за пятьдесят лет скопилось такое огромное количество старого и нового оружия, даже танки «ИС-з»! Этим старьем можно было вооружить две дивизии резерва в случае войны.

И тогда в округе придумали спасительный вариант – развернуть полк (отмобилизовать) в дивизию, убедить Генеральный штаб в жизнеспособности части и необходимости ее существования, постараться выбить деньги на ремонт. А в случае сохранения УРа начались бы работы по реанимации полутора сотен фортификационных сооружений: дотов, артиллерийских капониров, полукапониров. Помимо этого требовалось спилить вокруг них тысячи гектаров леса, заменить электрические и телефонные кабели, трубопроводы и т. д.

Подсчитали московские военные чиновники – прослезились, даже без хищений и воровства – нужен миллиард (на миллиард советских рублей можно было построить пару атомных ракетных подводных лодок)! Сухопутные генералы все же пошли на доклад. В Совете министров перед представителями военного ведомства покрутили пальцем у виска, дали понять, что «динозавр» должен благополучно умереть от старости, и план восстановления укрепрайона отправили пылиться в архив. А вот менее расточительные, но крайне затратные учения почему-то не отменили, и подготовкой к ним измучили пулеметный полк.

В части начиналась настоящая революция – предстояло развернуть «кастрированный» полк в полнокровную дивизию и призвать из запаса десять тысяч приписного состава – «партизан». Чтобы эту дикую орду разместить, требовалось построить в полевых условиях временные жилища, столовые, склады, бытовки и, конечно, ленинские комнаты (а как же без них, без агитации и пропаганды нельзя прожить ни дня!).

Как строить, чем строить и кем строить лагеря – эти вопросы командование Ленинградского округа и Генштаб не волновали. Командиры должны были сами выкручиваться, как могли и даже если не могли. Первая проблема – материалы: необходимо было воздвигнуть каркасы казарм с крышами, стенами, с нарами, с остроугольными крышами, так называемые «чумы», а поверх них позже натянуть брезенты, которыми обычно укрывают технику.

Танковому батальону требовалось возвести двенадцать «чумов» для размещения и проживания целого полка. Бесполезно пытаться закупить бревна, балки, доски, рейки в магазине или на промышленной базе в эпоху тотального дефицита. Так ведь даже если и найдешь строительный «Клондайк», на эти цели средств-то ни рубля не выделено! А помимо стройматериалов еще необходимо заготовить несколько машин дров для печей, ведь учения планировались в октябре-ноябре, а это не самое теплое время года на Северо-Западе.

Откуда взять дровишки? Из леса, вестимо… Вот только другая беда – вокруг полигона заповедные леса и рубить их легально никто не даст разрешения. Что делать? Выходило, что военные должны действовать самовольно, на свой страх и риск!

В апреле отправились первопроходцы – рабочий десант танкового батальона: старый капитан-ротный, два лейтенанта и десять солдат убыли в лес в конце апреля. Они пробили колею, поставили в глубине леса две палатки, вывезли полевую кухню, столы, скамьи, и начался подпольный лесоповал и строительство.

Главная проблема подпольных лесорубов: деревья не должны валяться на земле ни дня. Быстренько срубили сосну, утащили, скоренько ее ошкурили, вкопали столб (а загодя выкопали яму), и только тогда можно рубить следующую. И такой конвейер «браконьерства» работал без остановки: одни валили лес и носили бревна, другие рыли землю и сколачивали каркасы. Кору, ветки и щепки частично жгли на кострах, частично вывозили в дальний овраг. К началу лета остовы бараков выстроились в ряд: казармы, бытовки, ленинские комнаты. Дело шло медленно, а сроки поджимали, ведь помимо каркасов следовало сделать эти домики-«чумы» пригодными для жилья.

Комбат прибыл с проверкой, чтобы на месте разобраться, как идут дела у строителей, и сразу понял – к сроку не успеть, темпы далеко не рекордные, и следовало поднапрячься. Но каким образом? Самым простым – советским: усилить воспитательную работу, поднять морально-волевые качества, воодушевить бойцов, живущих в лесу два месяца. Кто будет воодушевлять? Конечно же, ответственный за это дело – замкобата капитан Громобоев!

– Не обессудь, но тебе надо самому отправляться в полевой лагерь, тем более что ленинские комнаты не имеют даже каркаса. И офицериков подгоняй, пить им не давай! – напутствовал комбат.

Вновь началась у Громобоева походная жизнь и работа на природе, почти как в Афганистане, только вместо гор и пустыни леса и болота. Бойцы рубили лес, а Эдуард в свободные часы бродил по округе, собирал грибы, ягоды и находил немало любопытного. Однажды набрел на густо поросшие ельником развалины особняка: высокий каменный фундамент и в нескольких местах по углам и в центре груды кирпичей на месте печек.

На одном из камушков тускло блеснула старая, довольно сильно окислившая монетка. Поднял, начал тереть, чтобы понять какой год, что за страна, – но не разобрал. Хотел положить в карман, позже очистить в лагере.

– Не тронь, мил человек! Не твое! – послышался за спиной тихий голос. – Лежала себе и пусть лежит – не тобой положена.

Оглянулся – никого. Послышалось?

– Чо зенки пялишь? Не видишь, што ль, мя?

Эдик потряс головой – чудятся голоса? Глюки? Но с чего? Уже вторую неделю ни капли не пил.

– Вот чудак-человек! Да тут я, не вверх таращи гляделки – ниже смотри!

И верно, за густыми молодыми елкам стоял густо заросший бородой плюгавенький человечек, настоящий мужичок «с ноготок», ростом заметно ниже полутора метров, одетый не по сезону в потертый полушубок, подпоясанный армейским ремнем, на голове треух и обутый во что-то похожее на лапти.

– Извините, товарищ. Не сразу заметил.

– Чудак! Ну, какой я тебе товарищ? Я шиш! Зовут меня Мартин, правнук великана Ильмаринена.

– Шиш? Леший?

– Ага! – обрадовано закивал мужичок. – Шиш-шишок, человек с вершок! Хозяин здешнего леса и озер.

Капитан был озадачен и растерянно почесал ухо, потом нос. Псих? Хорош внук богатыря – недомерок.

– Какой я тебе псих? Сам ты псих и маломерок!

– Я этого не говорил!

– Зато подумал!

Эдик усмехнулся:

– Верно, угадал – так и подумал.

– Гадать не надо – все твои мысли на лице отражены. Эх, простофиля! Ладно, я вовсе не ругаться с тобой вышел – поговорить. Вы зачем лес разоряете? Пошто природу тысячелетнюю губите? Да ведомо ли тебе, что об этих местах эпосы слагали и легенды? Мы в этом домике с Элиасом Лённротом выпивали и я ему истории разные рассказывал.

– А это кто такой?

Мужичок ошалело уставился на капитана и не знал, что и сказать.

– Ты не слышал про автора «Калевалы»?

– Такой фамилии не слышал. Знаю, что есть такая книга финского эпоса, но кто автор не знал, думал это типа сборника русских былин – без автора.

– Верно, – согласился шиш. – Но именно Элиас их собрал и записал.

Громобоев аккуратно положил на камушек монетку, вытер вспотевшую от напряжения руку.

Убедившись, что монета легла на свое место, Мартин пригласил собеседника прогуляться по лесу и, не оглядываясь, засеменил между деревьями и кустарником. Эдик послушно пошел следом.

Шиш почти не оглядывался, но говорил довольно громко, поэтому смысл сказанного Громобоев улавливал вполне отчетливо. Не торопясь вышли на берег лесного озера.

– Видишь остров вдали? По преданиям, именно там дочь воздуха Ильматар зачала великана Вяйнемёйненена. А вот там, на реке стояла Сампо.

– Что было там?

– Сампо – волшебный предмет, обладающий магической силой! Его выковал мой предок! Ну, по-вашему это мельница. Жаль, но даже фундамент не сохранился – война за войной все разрушили.

– Слабое, однако, создали волшебство.

– Силы магии ослабели за долгие годы, и некому было их поддерживать… Пойдем ко мне в избушку – сыграю тебе на кантеле…

Собеседники шли примерно полчаса по едва видимым тропкам, а Эдик тайком оставлял отметины на стволах деревьев, чтоб не заблудиться. Шиш замечал, посмеивался над ухищрениями офицера…

Дошли до избушки, вернее это была не избушка, а скорее землянка.

Через небольшой овраг были перекинуты в три наката поваленные стволы могучих деревьев, а сверху засыпаны двухметровым слоем земли.

Мартин отворил едва заметную потайную дверь, сделанную в виде трухлявого пня, – пригласил войти.

Шиш зажег несколько лучин и осветил просторную землянку. Внутри землянка была перегорожена на три части: прихожая, большой зал и спальня, стены и потолок обиты стругаными досками, дощатый пол устлан шкурами, в основном лосиными и оленьими, на стенах также висели шкуры волчьи и медвежьи. И никаких следов цивилизации типа электрических приборов, пластика, пластмассы.

Грубый стол, деревянная посуда.

Хозяин пригласил сесть на скамью, достал из шкафчика штоф с мутной жидкостью.

– Сам гнал! На ягодах!

– А чем закусить?

– Мухомор будешь?

– Ты издеваешься?

– Вот потому вы, людишки, так мало живете – мухомором не закусываете! Тады на, жуй лося.

Шиш кинул в деревянную тарелку куски мяса, а в другую несколько сушеных грибов.

Выпили по одной, заели вяленой лосятиной. Напиток оказался крепким, но ароматном. Повторили. Разговор пошел веселее. Мартин взял в руки инструмент, напоминающий гусли, заиграл, запел на незнакомом языке, похожем на финский. Спел одну балладу, вторую, третья. Отложил инструмент, принялся рассказывать легенды.

– Что это?

– Это руны «Калевалы»!

Забавно, любопытно. Эдик был уже под воздействием алкоголя, но старался вслушиваться и улавливать смысл. На десятой руне шиш сделал паузу.

– Рун пятьдесят – ночи не хватит! А еще много не вошедшего, не записанного… Нравится?

– Очень!

– Тогда давай выпьем за народную мудрость, за при-роду!

Вновь выпили.

Эдик осоловело уставился на Шиша.

– И что ты хочешь от меня, Мартин?

– Хочу, чтобы вы прекратили варварски губить природу и убрались из моего леса прочь!

– Это не в моих силах, не я главный начальник, – пробурчал капитан.

– Скажи своему начальству!

– Генералы меня не послушают. И потом полку дан приказ из Москвы, из Министерства обороны.

– Жаль. Ну, как знаешь… Я попросил, ты меня не услышал. Тогда пеняй на себя…

Выпили по полстакана, лосятина закончилась – закусили грибами…

Долго ли продолжалось застолье – трудно понять и сложно вспомнить, однако Громобоев очнулся под утро, сидя на пеньке, привалившись к пихте, вблизи большого муравейника. Хорошо не в самом муравейнике! Иначе за несколько часов лесные трудяги съели бы подпившего капитана заживо.

До лагеря добрался с трудом, поплутав несколько часов бездорожью, пробиваясь сквозь бурелом, и наконец выбрался на тропу. А вот и лагерь.

Однако бойцы и офицеры, словно и не заметили долгого, почти суточного отсутствия начальника, лишь ротный посетовал, что вернулся без грибов, – знать, жарехи грибной с картошкой не будет.

– Да ладно, грибы, главное живым через сутки вернулся!

Ротный посмотрел как на пьяного и даже принюхался:

– Эдуард, тебя не было в лагере всего пару часов!

Он взглянул на наручные часы с календарем, и верно, все тот же день, когда он пошел по грибы-ягоды. Привиделось?

С этого момента у Громобоева начались проблемы личного характера, и пошли чередой неприятности у танкового батальона.

Сначала Эдик едва не попал в психушку. Приехал домой на побывку, а в квартире жена кувыркается с любовником. Устроил скандал, выбросил начмеда в окно (жаль, с первого этажа), побил изменщицу. Соперник вызвал санитаров – упрятали в госпиталь, в психиатрическое отделение. Могли сделать настоящим дураком, но повезло – освободил начальник отделения, оказался тоже ветераном Афгана. Седой полковник выслушал, вошел в положение – отпустил.

Возвратившись в полевой лагерь, Эдик за неопрятный внешний вид получил взыскание от полковника, проверяющего из штаба округа, а позже выговор от заместителя начальника Политического управления.

И тут начались учения: командование объявило «начало войны», прозвучала условная тревога, и военные комиссариаты города приступили к своим обязанностям по формированию соединения.

Свою задачу военкоматы выполнили количеством успешно, но вот качеством… Военкоматчики нагнали десять тысяч гражданских мужиков в лесные пункты сбора, свезли в автобусах и на грузовиках отловленный полупьяный и ошалелый контингент, а командиры напомнили цивильным «шпакам», почем фунт лиха и что они по-прежнему являются пушечным мясом на случай войны.

Офицеров-танкистов, призываемых из запаса, комбат Туманов, начальник штаба Шершавников, Громобо-ев и командиры рот в течение года тщательно отбирали по документам, командиры рот фильтровали и зачищали списки сержантов и солдат, отбраковывали судимых, клиентов психоневрологических диспансеров и постояльцев ЛТП. Но, как ни старайся вчитываться в бумажки, пока вживую не познакомишься и не поработаешь – пустое дело этот отбор по характеристикам.

Однако после формирования роты водителей на убор-ку урожая Эдуард стал неплохим физиономистом, и если в личном деле было фото, то, глядя на него, он почти безошибочно определял, стоит ли с этим типом работать на развертывании. Почти не промахивался и не ошибался, кто перед ним: пьянчуга, дебошир или добросовестный трудяга.

В первый день сумели набрать полный комплект офицеров, познакомиться, поставить задачи по сплачиванию воинских коллективов. С командирами было проще и менее хлопотно – всего-то сотня человек. В этот же день штатные механики-водители и офицеры совершили марш от железнодорожной станции на танках в полевой лагерь, не загубили ни одну машину. Уже прогресс!

Во второй день мобилизованный транспорт доставил солдат и сержантов. «Партизан» строили, считали, затем они перекуривали, вновь строились, вновь считались, а под вечер разместили в полевые казармы-«чумы», организовали несение службы: караул, дежурство по парку боевых машин, наряды по батальонам и в столовую. К исходу дня комбат, точнее комполка Туманов, и его заместители валились с ног.

Ночью в палатках началась масштабная пьянка, ведь «контингент» прибыл в лес не с пустыми руками. Конечно, офицеры военкоматов проводили предварительный досмотр перед погрузкой в транспорт, изымали найденное спиртное, потом по прибытии в лагерь «партизан» вновь проверяли строевые командиры, принимая бойцов по описи, поэтому к концу дня в штабе полка скопилось примерно полсотни конфискованных бутылок с горячительными напитками. Но, как говорится, голь на выдумки хитра (взрослые мужики, а вели себя как дети!) и самые находчивые замаскировали спиртное под компоты, лимонады и квасы.

Многим «пойла» не хватило, и с сумерками из палаток в разные стороны устремились гонцы. Кто-то сделал закладки-схроны на стоянках транспорта во время перекуров, к кому-то должны были приехать гости, отдельные продвинутые знатоки местности помчались к торговым точкам в окрестностях. Часть гонцов удалось перехватить и вернуть в палатки, с матом и руганью, угрозами наказания, но изловленные, выждав некоторое время, с маниакальным упорством вновь бежали в поселок.

Утреннее построение напоминало развод в вытрезвителе. Над вытоптанной поляной, заменявшей плац, стоял тяжелый винно-водочный дух. Новоявленный командир развернутого полка Туманов с досадой крякнул и объявил строевую подготовку, дабы народ продышался и начал соображать. Затем были проведены в ротах беседы, инструктажи по мерам безопасности, составлены списки, собраны подписи, вновь инструктажи и вновь подписи. В первую очередь противопожарные меры, затем медико-санитарные, эпидемиологическая профилактика, при работе на технике, во время стрельб, всего более десятка списков со сбором автографов. Главное дело – обезопаситься (как говорится – прикрыть задницу) от преследований прокурора в случае чего…

Ближе к вечеру Туманов вновь назначил офицеров в патрули, чтобы отлавливать желающих продолжения банкета. Однако, как выяснилось, опоздал, гонцы были высланы много ранее, но и патрули не дремали и на тропинках сумели перехватить часть горячительных напитков.

Ночами Громобоеву снились дурные сны: под звуки кантели являлся карлик Мартин, грозил кривым коротким пальчиком и бурчал: это моя месть за поругание над природой, за порчу леса!..

На четвертое утро учений в лагерь нагрянула толпа разъяренных руководителей во главе со старым знакомым – генералом Никулиным. Полк в тот день проводил боевое слаживание и намечались ротные тактические учения. Командир попытался доложить, но генерал с порога, не здороваясь, объявил об отстранении Туманова и Громобоева от исполняемых должностей и назначении служебного расследования.

– В чем наша вина? – не понял Туманов и нахмурился.

– Убийцы! – выкрикнул генерал и подбежал к подполковнику, брызгая слюной прямо в лицо. – Разгильдяи! Вы не способны управлять полком! Банда, а не танковый полк! То ли дело ваши соседи артиллеристы – молодцы!

– Не понял! – разозлился подполковник Туманов. – Кого мы убили?

– Ваш солдат погиб на просеке! Он шел на станцию, его убило током! Почему не доложили?

– У нас все на месте! – попытался было встрять Гро-мобоев, но получил гневную отповедь.

– Молчать! С вами сейчас не разговаривают! Будем говорить в другом месте, в политотделе! – оборвал его генерал.

– Да как фамилия солдата? – вновь сделал попытку разобраться Туманов.

– Рядовой Антоновский Василий Иванович, – прочитал в блокноте один из полковников свиты. – Водитель.

Туманов скосил глаза на начальника штаба, тот пожал плечами и зашелестел списками, и пока генерал топал ногами и распекал офицеров, Василий несколько раз пролистал список полка и пришел к выводу – начальство ошиблось.

– Разрешите доложить, товарищ генерал, – попытался сказать майор, но был резко оборван.

– Вы кто?

– Начальник штаба.

– Бывший! Вас я тоже отстраняю!

– Но мы не виноваты! У нас нет солдата по фамилии Антоновский! – воскликнул НШ.

– Как это нет? Он погиб рядом с вашим лагерем! Нам доложили из отделения милиции.

– Может быть и рядом! А может, он заблудился, заплутал по дороге, но этот солдат не наш!

– Вам не удастся скрыть преступление! – снова взвизгнул генерал.

– А чего нам скрывать? Проверяйте! – майор выругался и швырнул на стол штатно-должностной список.

– Вон отсюда! – рявкнул генерал и выгнал майора, однако после того как майор ушел, генерал все же распорядился проверить бумаги. Через некоторое время выяснилось – начальник штаба был прав, солдат с такой фамилией в штатном списке полка не числился. Генерал велел объявить общее построение, свита пробежалась по батальонам и ротам, проверили – все солдаты были в строю.

– Так чей же Антоновский? – Генерал сбавил тон, он был явно раздосадован, что танкисты не виновны, наказать их не за что и ненавистный ему Громобоев сумел выкрутиться. – Я вас спрашиваю! Подполковник Туманов, что вы молчите? Откуда взялся в вашем лесу чужой солдат?

– Не могу знать! Вы нас отстранили от должностей! – гаркнул Туманов.

– Хватит фиглярствовать и ерничать! Я погорячился, пока отменяю свое распоряжение. Ну? Что молчите?

Что мог сказать командир полка? Видимо, кто-то из соседей недосчитался этого бойца и пока еще находится в неведении о жертве. Полковники мигом запрыгнули в «УАЗики» и помчались по другим частям, а генерал произвел для вида инспекцию. Раз уж приехал – надо поработать. Объявил устный выговор Громобоеву за необнов-ленную наглядную агитацию, велел съездить в соседнюю часть и поучиться работе. Начальника штаба пожурил за неопрятный внешний вид караульных и дневальных. Тем временем нашли «хозяев» бойца, ими оказались расхваленные артиллеристы. Генерал даже крякнул от досады, ведь пять минут тому назад он ставил Эдуарду их в пример, и в особенности майора Веселовского. И надо же, такая незадача.

– Работайте… пока что… – буркнул генерал и убыл разбираться к соседям.

А Громобоев все больше убеждался, что развернутому танковому полку вредит лесной знакомец шишок Мартин.

…Ротные тактические учения завершились, предстояло провести батальонные учения со стрельбой штатным снарядом, и на этом планы занятий будут выполнены. Офицеры были на взводе и напряжены до предела, работали почти на грани нервного срыва. Внезапно вновь примчалась целая толпа штабных, которые, выскочив из машин, зашумели, заверещали как стая ворон.

– В чем дело? – разозлился Туманов. – Завтра у нас стрельбы, а вы нам мешаете работать.

Проверяющий из штаба округа полковник Алексанен-ко пояснил:

– Мы прибыли со служебной проверкой и по результатам примем решение: кого снять с должности, кого лишить звания, а кого отдать под суд!

– Начинается… – простонал командир. – Что опять стряслось?

– Убийцы! – только и успел воскликнуть проверяющий, как Туманов крепко схватил его за грудки и встряхнул:

– Думай, о чем говоришь, прежде чем ляпнуть глупость!

– На дороге за поворотом грузовиком насмерть задавлен солдат. Шел пьяный к электричке, попал под колеса.

– Фамилия? – прорычал Туманов.

– Сергейчук…

– Начальник штаба, проверь списки, есть ли у нас такой боец! Если нет, я вышвырну этого хлыща в окно.

Полковник побледнел и стал озираться по сторонам, ему явно не хотелось быть выброшенным через окно штабного кунга на глазах у «партизан».

– Позвольте, но он погиб в вашем районе!

– А мне наплевать! Я уже готов сам сбить машиной кого-нибудь из штабных или переехать на танке! У меня завтра стрельбы, понимаете? Со слабо обученными гражданскими людьми! И гранатометание боевыми гранатами!

Начальник штаба вместе с помощниками быстро просматривал штат полка и не находил погибшего. Алекса-ненко начал бочком двигаться в сторону выхода.

– Вы куда, товарищ полковник, – с угрозой в голосе прорычал Туманов.

– Мне надо доложить… мне надо уточнить…

– Так надо вначале уточнять, а потом нервировать! Вот привязались к нам – пытаетесь выдать желаемое за действительное?

Но полковник уже не слышал, а вприпрыжку бежал к служебной машине. Увы, начальство опять ошиблось – вновь не повезло любимчикам начальства – артиллеристам…

План проведения учений пулеметным полком, превращенным в полнокровную дивизию, был более-менее успешно выполнен, и до завершения мероприятий оставались всего день, ночь и еще день, и тут войска подвела погода, которая долго благоприятствовала. Начало осени выдалось хорошим, более-менее сухим (мелкие моросящие дожди не в счет, к ним жители столицы болот и хлябей терпимы и привычны), на дворе был конец ноября, ночами были заморозки, но дни хоть и были хмурыми, на землю до этого не выпало ни одной снежинки. И вдруг небо моментально заволокло темными тучами, посыпало, закружило, замело, начался сильнейший снегопад, который не прекращался три дня. Тропинки и дороги замело, солдаты не могли выйти из палаток и дурели от безделья. С ними проводили беседы, читали лекции, но всем было понятно, что дело идет к завершению.

День окончания учений был самым ужасным. Утром полевые кухни едва удалось разогреть, повара с трудом сумели приготовить чай. Хлеб с маслом и чай? А где каша? Назревал голодный бунт, началась анархия. После завтрака старшины попытались организовать сбор имущества, но насквозь промокшие и промерзшие «партизаны», обозленные тяготами армейской жизни, побросали вещи в снег и разбрелись кто куда: одни к электричке, другие на остановки автобуса или к попуткам.

Откуда столь ранний снег? Видимо, Мартин решил и напоследок напакостить танкистам.

– Стоять! Всем назад! – кричал комбат, тщетно пытаясь остановить «анархистов». – Документы никому не выдам!

– Выдашь, куда денешься, в полку сами заберем, – ехидно ответил ему пробегавший мимо плюгавый солдатик.

– А то и бока намнем, – пообещал другой, фигурой покрепче, – кончилась ваша власть…

Вскоре поляна-плац напоминала картину разгрома и паники первых месяцев войны в сорок первом году: сапоги, шапки, котелки, скомканные шинели, все валялось беспорядочно, кучками, словно под ними была тысяча трупов уничтоженной армии.

Миновал час, и лагерь полностью опустел. Призванные из запаса офицеры некоторое время попытались помогать, но потом один за другим тоже тихо слиняли (что нам больше всех надо?), остались только кадровые офицеры, прапорщики и срочники, которые пытались спасти дорогостоящее имущество. Осеннее развертывание полка, которое началось более-менее успешно, завершилось почти полной катастрофой, не в военном конечно плане, а для тылов.

Командир полка Плотников, словно император Наполеон, объезжал покинутые лагеря, хмуро окидывал заснеженные полигоны и его душила бессильная злоба, обстановка была гнетущей, напоминала катастрофу великой «двунадесятиязычной» армии. Конечно, позднее победные реляции были составлены, направлены в верха, но финал был скорее переправой при Березине, чем победой при Аустерлице…

Управление «полка», а вернее вновь батальона, поспешно эвакуировалось на двух «Газ-66» и возвращалось по занесенной снегом дороге в гарнизон.

Эдуард оглянулся на заброшенный лагерь и сквозь пелену снега ему отчетливо привидилось: за дальним покосившимся чумом с большой метлой в руках стоял Мартин в своей старой шубейке. Лешак понял, что его заметили, и помахал на прощание рукой, а затем принялся орудовать большущей метлой – видимо, шиш решил замести следы нашего пребывания, запутать, спрятать пути-дороги…

Поцелуй Карьялы

Рассказ

Николай Романецкий

(Санкт-Петербург)

– Зачем звал? – Ахти[1] по пояс высунулся из воды и лениво почесал зеленую бороду, в которой любой посторонний глаз сразу бы признал куст водорослей. – Случилось что?

Чайка-посланник передала ему настоятельную просьбу Тапио[2] о встрече, и просьба эта оказалась достаточно неожиданной – все проблемы между двумя божествами были решены еще в стародавние времена.

И именно с тех пор они не читали мысли друг друга, пользуясь услугами посредников. Но суть новой проблемы, видимо, через чайку не передашь, раз Тапио потребовалась личная встреча.

Стоящий у кромки ладожской воды властитель карельских лесов кивнул:

– Случилось. Участие твое требуется. Хочу я тут одному человеку помочь.

Ахти оставил зеленый куст в покое:

– Человеку? С каких это пор тебе потребовалась для этого помощь властителя воды? Зверя в капкан ты и сам загнать можешь.

– Этому человеку не нужен зверь в капкане. Ему требуется кое-что посерьезнее. Чувства надо кое у кого породить. Как люди это называют – «пробудить любовь».

– Ну так пробуди! Никогда не справлялся с мужиками и бабами?

Тапио тоже потерзал бороду – из мха.

– Тут силы моей не хватит. Тут другая любовь нужна.

И принялся рассказывать.

* * *

Леший Вяйне, местная сущность Тапио, знал всех жителей окрестных населенных пунктов.

И когда на лугу, расположенном между двумя губами озера Альдога, появился энергично шагающий высоченный мужик с длинными волосами, Вяйне сразу заинтересовался пришельцем.

На так называемого «нового русского» не похож. А значит, не собирается, как говорят, «прихватизировать» здешний луг и построить на нем какой-либо туристический гостиничный комплекс. Но и рыбацких принадлежностей у него нет. А значит, не отдыхающий…

Вяйне проскакал через души сосен и приблизился к незваному гостю настолько, что смог проникнуть в его мысли.

Гиганта звали Володя.

Он и в самом деле не был «новым русским». Писатели этими героями нашего времени, как правило, не становятся. А Володя занимался именно литературой. И намеревался провести в окрестностях литературный фестиваль с участием фантастов, первый в Карелии… И назвать его «Калевала».

Еще через мгновение Вяйне знал все о надеждах и опасениях Володи.

Тот собирался организовать мероприятие в «полевых условиях» – так, чтобы гости жили в палатках. Но опасался, что необычная идея будет загублена дождями.

Еще он надеялся заманить на мероприятие столичных писателей и чиновников – ибо без них фестиваль носил бы откровенно местечковый характер. Однако тут об опасениях и речи не шло – Володя был абсолютно уверен, что «столичные штучки» жить в палатках откажутся напрочь. Поэтому для почетных гостей был снят в двадцати километрах от лагеря современный коттедж – с настоящими кроватями, душевой кабиной в стиле «супер» с гидромассажными струями и даже сауной. Присутствовали там и газовая плита с холодильником – так что почетные гости «Калевалы» вполне могли провести тут пару дней, не заглядывая на лагерную полевую кухню.

Володя боялся одного – что «столичные штучки», даже при таких удобствах, будут недовольны условиями и после первого фестиваля их в Карелию больше и калачом не заманишь…

* * *

Завершив рассказ, Тапио развел сучковатые руки:

– В общем, я проникся надеждами и опасениями Володи. Ты же знаешь, чем больше людей любит твою страну, тем лучше она живет. – Он опять принялся терзать мох на подбородке. – Но как помочь этому литературному организатору, ума не приложу. Была бы у нас мельница Сампо, все бы оказалось много проще – они бы приезжали сюда за счастьем. А так может спасти только внезапно проснувшаяся любовь к нашей Карьяле. Вода сильнее леса. Вон у тебя даже борода больше моей. – Длина растительности на лице Ахти всегда была предметом зависти Тапио. – Помоги!

Ахти на некоторое время задумался. А потом кивнул: – Я помогу. Есть способ.

* * *

«Столичные штучки» въехали в коттедж и принялись осматривать доставшееся хозяйство.

– Ух ты, – восхитился Фантаст, заходя в номер люкс. – Да тут супер-пупер-душевая. А я-то боялся, что придется в Ладогу окунаться. Бр-р-р-р! – Он содрогнулся.

– Душ – с похмелья неплохо, – согласился Критик. – Утром, пока до этой Ладоги доберешься, не удержишься и обязательно похмелишься. Неудачный же опохмел – начало новой пьянки.

– А я бы в Ладоге искупалась, – сказала Прозаик.

– Вот только далеко от коттеджа, не набегаешься. У нас литературные фестивали проводятся на берегу Финского залива, все-таки удобнее.

– Ты так нам это сообщаешь, – усмехнулся Критик, – будто мы на питерских фестивалях не бывали.

– Ух ты! – снова восхитился Фантаст, открывая балконную дверь. – Да тут целый пляж на сосновом полу.

И в самом деле, вдоль всего номера тянулся длинный балкон, на котором, в случае солнечной погоды, вполне можно загорать. А погода уже была безоблачной. Не то что утром, когда выезжали из Питера…

– Я, пожалуй, сначала на солнышке посижу, – сказала Прозаик. – А потом можно и в душ. – Она сбегала в свой номер, сменила дорожную одежду на синий купальник и вернулась. – Кто со мной?

– Не, – сказал Критик. – Я прямиком в душ.

– А я, пожалуй, с тобой тут погреюсь. – Фантаст, в свою очередь, сбегал за плавками.

Из душа уже раздавались восторженные уханья Критика.

Фантаст растянулся рядом с Прозаиком на приготовленных хозяевами пляжных матрасах.

– Ты в самом деле купаться не собираешься? – спросила Прозаик.

– С такими-то условиями?.. Нафига мне лезть в ледяную воду Северной Ладоги. Даже в Южной не очень-то тепло. Разве лишь неширокая полоса на песчаной отмели. Вот там в солнечный день комфортно.

– У меня такое впечатление, что мы Карелии понравились, – невпопад сказала Прозаик. – Пока по Лено-бласти ехали, солнечного лучика не видели. А тут, как в Крыму…

– Класс! – на балконе появился Критик. – Кто следующий?

Фантаст посмотрел на Прозаика.

Та тряхнула пшеничной гривой:

– Иди, иди. Мне надо голову будет помыть.

Она добралась до душа еще через четверть часа. И едва повернула кран, как в трубах заскворчало и родившийся водопад умер.

* * *

Водяной Хювямиели, местная сущность Ахти, удовлетворенно потер прозрачные руки. За пять минут перед этим он перерезал жилу, из которой питался колодец, обеспечивающий коттедж водой, и направил подземную речку в обход.

* * *

Мобильная связь тут работала, и вскоре о происшествии с почетными гостями узнал Володя.

Владелец коттеджа провозился с колодцем несколько часов, но добыть воду так и не сумел. Еще через час он привез на джипе несколько пятидесятилитровых фляг с водой – питьевой и технической.

И «столичным штучкам» пришлось перейти на режим жесткой экономии.

– Женщине предоставляется право пользоваться унитазом, – великодушно сказал Фантаст, принеся к туалету наполненное ведро. – А мы с Критиком по-мелкому и в лесок сбегать можем.

Прозаик посмотрела на него с благодарностью: ее уже вовсю донимала мысль, что придется периодически сидеть за кустами на корточках. Городские жители к такой позе крайне непривычны…

* * *

Прошло два дня.

Карельское солнце жарило вовсю.

Обильно потеющий Фантаст почесывался и ругался: – Чтобы я еще раз сюда приехал! Да ни в жизнь!!!

* * *

Слышащий его матерные завороты леший Вяйне лишь посмеивался, зная, чем все завершится. А Хювями-ели денно и нощно стоял на страже, следя, чтобы подземная жила продолжала злостно нарушать физические законы.

* * *

– Может, все-таки искупаемся в Ладоге? – сказала Прозаик, когда утром третьего дня машина приехала отвозить их в полевой лагерь, на очередные фестивальные мероприятия.

– Ни за что! – рявкнул Фантаст. – Ты купайся! А я буду терпеть. Надо все-таки расплачиваться за собственную глупость!

– Тогда и я не стану. – Прозаик решила поддержать товарища.

– Ну и я с вами заодно, – ответил критик. – Страдать – так вместе!

* * *

Утром следующего дня Фантаст вышел к подъехавшей машине, держа в руках плавки.

– Я больше не могу, – матюгнулся он. – Того и гляди, вши заведутся. Если бы хоть так солнце не жарило!

Приехав в лагерь, «столичные штучки» первым делом рванули на берег Ладоги. Быстро сменили одежду на купальник и плавки.

Прозаик и Критик с криками и визгами бросились в воду.

Фантаст некоторое время стоял в воде по щиколотку, содрогаясь. Потом углубился по то место, о котором когда-то старшина Басков из фильма «А зори здесь тихие» сказал своим девчонкам-зенитчицам: «Вам по пояс будет».

А потом с ревом нырнул.

Когда же вынырнул, ему уже не было холодно.

Минут пять все трое плавали, наслаждаясь ладожской водицей.

Потом, по возможности, помылись.

И наконец вылезли на берег.

Фантаст немедленно закурил и обернулся полотенцем.

Некоторое время он смотрел на воду, а потом заорал:

– Ка-а-а-айф!

– Еще бы не кайф! – сказала Прозаик. – И чего ты так сопротивлялся? И чего мы тебя раньше не уговорили? Столько радости потеряли!

– Потому что я – идиот, – сказал Фантаст. – И вы хороши, ребята! Потому что не смогли мне объяснить, что я – идиот! Последний идиот!

– Зато теперь будем купаться до конца фестиваля, – сказал Критик. – Лишь бы погода не испортилась!

– Она не испортится, – убежденно заявила Прозаик. – Она просто не имеет права испортиться.

– Вот только… – Фантаст продолжал задумчиво смотреть на воду. – Вот только когда я нырнул, мне показалось, что меня поцеловала рыба.

– И мне так показалось, – ответил Критик, вытираясь полотенцем.

Прозаик ничего не сказала и отправилась в кусты – менять купальник на блузку и юбку.

И только потом уже, вернувшись, шепнула Фантасту:

– Я думала, это ты в воде провел мне рукой по губам. Думала, заигрываешь. Только не поняла, зачем по губам…

Фантаст помотал головой, складывая полотенце:

– Нет, я до тебя не дотрогивался. Я метрах в пяти позади находился. Ты же быстрее плаваешь.

– Да, теперь понимаю. Странно!.. Айв самом деле, будто рыба поцеловала.

– Наверное, это такое воздействие холодной воды на разогретый организм.

– Наверное…

Все трое направились в лагерь, на очередное мероприятие фестиваля.

* * *

– Вы знаете, ребята, – сказала Прозаик, – а ведь я просто влюбилась в Карелию. И, несмотря на все эти бытовые неудобства, обязательно приеду на фестиваль в будущем году.

Критик и Фантаст промолчали, скрывая от Прозаика, что чувствуют то же самое.

Они стояли в тени огромной березы, дожидаясь маршрутки, которая должна была увезти «столичных штучек» домой, в Питер.

* * *

Сидящий внутри березового ствола леший Вяйне, местная сущность Тапио, легко читал их мысли. Потом он впервые за тысячу лет открыл ментальную связь с Ахти и передал мысленное сообщение:

– Твой поцелуй любви сработал. Володя будет доволен.

– А я и не сомневался, – ответило божество воды.

* * *

Когда маршрутка пересекла границу Карелии и углубилась в просторы Ленобласти, солнышко скрылось за тучами и пошел дождь.

– Погода была как по заказу, – улыбнулась Прозаик. – Будто местные боги услышали наши молитвы.

Критик и Фантаст промолчали, но по их физиономиям было видно, что они полностью согласны с прозаиком.

Калевальская брусника

Владимир Симаков

(Санкт-Петербург)

Непорочная Марьятта жарким пламенем объята,

И поди-ка объясни-ка, где, когда и почему

У красавицы Марьятты не задерживались сваты,

Но зачем тогда Марьятта баньку просит на дому?

Ах ты, ягода-брусника, по размеру невелика,

Отчего же ты смутила душу ясную ее?

Ишь, распрыгалась какая, взор прекрасной привлекая

И, заботы накликая, изменила бытие!

Разозлились люди сами: не дают Марьятте бани,

Обвиняют деву зряшно за брусничкины грехи.

Темный хлев в лесу сосновом показался домом новым,

Ей лошадка надышала, отдохнувши от сохи.

Кто бы знал тогда на сходе, что при всем честном народе

Двухнедельный вдруг младенец рунопевцу даст отвод

За его слова иные и деяния былые:

Вяйнемёйнен посрамленный в челне новом уплывет.

Ах ты, ягода-брусника, что наделала, скажи-ка?

Ведь на этом Калевала прекратила свой разбег.

Сохранилась только малость – чудо-кантеле осталось,

Лишь серебряные струны, песня звонкая – навек.

Яблоня на карельском перешейке

Владимир Скворцов

(Санкт-Петербург)

Мне пришло одно желанье,

Я одну задумал думу

Быть готовым к песнопению

Калевала

На хуторе финском, вся покалечена,

с черной безлиственной головой

прячет плоды свои яблоня-женщина

в хрупкой единственной ветке живой

Все мы пребудем в объятиях осени…

Пусть посмеется судьба надо мной,

только бы люди меня не забросили

так же, как яблоню с веткой одной…

Рождение надежды

Тайсто Сумманен

(Петрозаводск)

Жизнь далекая наших пращуров,

Голод, холод и нищета.

Темнота вековая, давящая —

словно каменная плита.

Стужа злая. Декабрь безжалостный.

Вьюга зверем в ночи ревет.

Дети стихли – им не до шалостей.

Неулыбчив девичий рот.

И мужчины сидят в молчании,

грустно головы опустив.

Жены начали причитания —

замогильный плывет мотив.

И послушав их плач украдкою,

обратился певец ко всем:

«Жизнь без хлеба, конечно, не сладкая.

Без надежды – не жизнь совсем.

Плач – для слабых лишь утешение,

а для сильных опора – песнь.

Так начнем же, мой друг, песнопение.

Хлеба нет, ну а песня есть!»

Сели друг против друга. За руки

Взялись крепко – ладонь в ладонь.

Принялись как за дело жаркое,

чтобы в душах разжечь огонь.

О былинном далеком времени

повели они сказа нить

и о силе той, что от бремени

может каждого освободить.

Они пели про Сампо волшебное —

О людской вековечной мечте.

В пору темную, время бесхлебное

стали нужными песни те.

Силой слов, что от предков вызнали,

тайной песенною опять

из скалы они солнце вызвали

и заставили вновь сиять.

Снова грянули в избы угрюмые

солнца радостные лучи,

и воспрянули духом юные,

старцы ожили на печи.

Вместе с верой, как солнце ясное,

Снова в душах воскресли сны.

Нет поэтому песен прекраснее

тех, что в зимних ночах рождены.

Перевод с финского О. Мишина

«Есть отель на Лённроткату…»

Борис Цукер

(Зеленогорск)

Есть отель на Лённроткату

В славном Хельсинки столичном,

Лённротхотел. Небогато,

Но встречали нас отлично.

Видно, хитрый Вяйнемёйнен

Колдовал над одеялом,

И хотелось быть достойным

Мудрым рунам Калевалы.

И пропало быта бремя

В размышленьях о высоком,

Но потом настало время

Возвращаться в Терийоки.

Тут, недоуменно глядя,

Скажет школьник из-за парты:

«Нет такого – слышишь, дядя, —

Больше имени на карте!»

Сколько судеб, словно доски,

Пережгла войны зарница…

Хорошо, хоть в Лангинкоски

Дача царская хранится.

Да и кантеле по свету

До сих пор поют задорно,

И, наверно, Сампо где-то

Жерновами мелет зерна.

Отель «Калевала»

Наталья Черных

(Хельсинки)

Отношения безнадежно испортились. Ничто уже не помогало. Давно погасла надежда на понимание, на возможность поговорить и решить что-то. Мы пробовали молчать. Днями, неделями… Лучше не становилось. Приспособиться не получалось. И только память о том, как хорошо было раньше, удерживала нас вместе.

Тогда, в самом начале, мы очень любили путешествовать. Оба – легкие на подъем, мгновенно могли собраться в другой город или страну. Любили поездки в старые русские города и объехали их немало. Альбомы с фотографиями, привезенными оттуда, занимали в квартире целый шкаф. Какую большую жизнь мы прожили! Не по количеству лет, а по наполненности, качеству этой самой жизни.

Путешествия всегда были для нас праздником, и мы радовались каждой поездке как дети. Хоть и знали, что по возвращении опять замолчим. Наверное, всегда надеялись, что этого не случится.

Оба мы никогда не хотели в Америку. Почему она возникла, эта поездка? Кому это было нужно? Сейчас мне трудно восстановить в памяти все подробности. Иногда ночью вдруг всплывет какой-то эпизод, появится новый штрих к нему, и все опять погаснет.

В мрачный отель со странным для этой страны названием «Калевала» мы приехали ночью. Потом я поняла – жизнь начала свою новую главу именно тогда.

Картины с сюжетами и персонажами древнего эпоса действовали угнетающе. Было впечатление, что герои финских историй реинкарнировались именно здесь и должны были поведать всем нечто важное. В главном холле отеля, над стойкой ресепшн висело огромное панно. На нем с коленей дочери воздуха Илтамар падали в море семь яиц – именно из них по преданию появились земля, солнце, месяц, звезды. На правой стене старый певец Вяйнемейнен пел свои чудесные песни-заклинания. Все, о чем он пел, потом исполнялось наяву. Имена героев «Калевалы» были вышиты на каждом панно цветным шелком.

На левой стене картина была чуть радостнее. На радуге сидела Дева Севера и ткала. А старый певец уговаривал ее сделать что-то. Дежурная объяснила нам, чего хотел провидец – он просил молодую красавицу выйти за него замуж.

Все, абсолютно все сюжеты на картинах были связаны с морем. От них веяло тоской и безысходностью. Какое отношение все это имело к нам, тогда невозможно было даже представить.

Попытки поспать остаток ночи успехом не увенчались. Плотная тревога разливалась в воздухе, и я уже подумала, что, если это не закончится, придется переезжать в другой отель.

Взошедшее солнце немного развеяло дурные предчувствия. Сейчас, вспоминая то утро, я понимаю, как громко и настойчиво звучал в нем голос судьбы, от которого так хотелось отмахнуться. И мы пошли в сторону огромного пляжа…

Вода в тот день была мутной, а прибой – сильным.

Мы плыли рядом, и путь нам все время преграждали какие-то люди. Неожиданно большая группа пловцов врезалась в нас.

Больше увидеться нам было не суждено.

Тебя не было нигде. Ты исчез, растворился…

Я долго искала тебя в воде, потом ждала на берегу. Страшная пустота опускалась на меня – какой-то серый туман… Реальность уходила.

Я тупо бродила по пляжу, оглядывая людей. Кричать и звать тебя больше не могла – уже не было голоса.

Большой веселый мулат подошел ко мне и предложил бросить бумеранг, «rvelostmyhusband» – попыталась объяснить я ему. Он щелкнул языком и пожал плечами. «Это бывает», – сказал он почему-то по-русски.

Спасатели тебя не нашли. Все говорили: «Этого не может быть!»

Тяжелое гнетущее чувство вины не давало дышать. Я сделала что-то не так. Я все сделала не так. В эти безумные часы ожидания неизвестно чего наша с тобой жизнь виделась мне прекрасной. Она была бесконечно светлой и радостной! Все ее картины в точной хронологии плыли передо мной. Говорят, так бывает перед концом…

Неужели обязательно надо потерять, чтобы понять, как сильно любишь?

Потом были объяснения в полиции, в посольстве и еще где-то… Меня все время спрашивали, не собирался ли ты бежать и не убила ли я тебя.

Но точно я знала лишь одно: ты утонул, какое-то большое доброе существо забрало тебя на небо, и теперь мы никогда не увидимся.

Так вот почему мы оба не хотели в эту страну…

Я прилетела в Москву поздно ночью. Кто-то встретил меня в Шереметьево, в том самом Шереметьево, откуда столько раз мы улетали вместе… С тех пор я не люблю путешествовать.

И еще. Абсолютно безысходные сюжеты «Калевалы» снились мне бесконечно.

Я была их постоянным участником, и это никак не могло закончиться…

Именно в них ты приходил ко мне по ночам. Я звала тебя, но ты всегда уходил, ты не хотел рассказать, что же случилось тогда в океане.

Однажды, в день моего рождения, ты не уходил очень долго. Ты смотрел на меня любящими глазами, и я видела, как тебе больно. Ты хотел сказать что-то, но говорить не мог, а только положил руку мне на плечо. И тут я вдруг поняла, почему это случилось с нами.

Ты не хотел, чтобы долго и мучительно умирала наша любовь, чтобы она умерла совсем. Ты не хотел расставаться и потому сделал то единственное, что мог. Теперь я никогда не смогу забыть тебя, а значит, мы никогда не расстанемся…

Ты словно передал мне важное послание, а я приняла его. Сны прекратились.

Шло время. Я пыталась привыкнуть жить без тебя. Получалось это у меня плохо, но со временем боль притупилась, и недавно я даже смогла улыбнуться нашей фотографии, привезенной когда-то из самой первой поездки. На ней и сегодня наши лица удивительно светлы – впереди была вся жизнь…

А вчера я встретила тебя. В метро.

Ты скользнул по мне взглядом и не узнал. Наверное, просто забыл, как я выгляжу. Рядом с тобой стояла молодая женщина, за руку ты держал ребенка. Другой рукой мальчик прижимал к себе книжку, на которой крупными буквами светилось название – «Калевала».

Я смотрела на тебя долго, пытаясь подружиться с действительностью. Персонажи «Калевалы» стремительно неслись на меня со всех сторон. И они – теперь я это знала точно! – причастны к тому, что случилось… Это они вырвали тебя из морской пучины, превратив в птицу, которая потом, взлетев, обернулась человеком… Так вот почему я все это время чувствовала, что ты жив!

Что испытывает человек, столкнувшись с прошлым? Хочет вернуться в него или благодарит жизнь за то, что все уже позади? Самое удивительное – ты не делал вид, что не видишь меня. Ты действительно меня не видел. В этом вагоне метро мы были в разных мирах, плоскостях, измерениях. Название твоего измерения горело на книге мальчика – «Калевала».

На следующей станции я вышла. Не помню, куда и как шла – перед глазами снова проплывали картины прошлого. Шальная мысль «это не он» покрутилась немного рядом со мной и улетела…

Хотя, надо сказать, маленький шанс на это все-таки был. В прошлой жизни ты ненавидел метро. В прошлой жизни ты всегда ездил на машине.

Сибелиус

Lemminkäinen Suite

Майя Шварцман

(Бельгия)

Удивляться ли, что лебедям повезло в искусстве?

(Здесь стоит вопросительный знак лебединой шеей.)

Поплавок гуся и цикорий утиной гузки

с красотою птиц, похожих на орхидеи,

никогда не сравнятся. Из безмерного моря мифов,

живописи, сказаний – белей до-мажора

выплывают они, на прикорм и шумиху

внимания не обращая: один – груженый

ладьей Лоэнгрина, другой – выкликая Леду,

двенадцать, скользящих вместе, – в крапивных робах,

а этот белый косяк – всем озером из балета…

Но за спинами этих стай есть один особый.

Величавый, по черным рунам легенд Суоми,

по недвижным волнам, глотающим плеск и лепет,

на английский рожок, зовущий в смертной истоме,

в царство мертвых, домой, – плывет Туонельский лебедь.

Гипнотичен зов этой музыки, под сурдиной

тянут скрипки с закрытыми ртами мотив бескрайний,

отзывается бездна песнею лебединой,

повторяя: Ля-ми… Ля-ми… Лемминкяйнен…

Айно

Борис Шмидт

(Петрозаводск)

Нимало о прожитом не скорбя

И глупостей наделавший немало,

Я стану, Айно, называть тебя —

Мой лучик света новой Калевалы.

Озер лазурных, ледниковых скал,

Рощ корабельных, мшистых плоскогорий…

Влекомый жизнью, я тебя искал

На берегах Невы и Лукоморья.

Там чудеса, там в юности моей,

Как вымысел из воздуха и света,

Я видел след опального поэта,

И древняя о нем шумела ель.

Пусть инеем подернулись виски,

Исчерпаны назначенные сроки, –  —

Я различаю грохот Пяйвяеки —

Мной выдуманной Солнечной реки.

И пусть лицо мне время иссечет

Морщинами и северным загаром,

Лишь беды быта не включает в счет,

А радости – я сам раздам задаром.

Пусть критик мой на стих поставит крест,

А я держусь за правило простое:

Авансов не просить под Эверест,

Но задохнуться звездной высотою.

Пусть ветер жизни, надо мной трубя,

Был мимолетным в вечности безмерной,

В наш век

и сами боги эфемерны,

При жизни

В бронзе

зрившие себя.

Пусть я травинкой прорасту.

Случайно.

Пусть под ноги босые попаду…

Травинкой и в двухтысячном году

Я жду тебя,

мой лучик света, Айно.

Запорожская «Калевала»

Борис Шуйский

(Поляны)

Уж коли затронули животрепещущую тему Ларин Параске, то, наверное, следует посвятить читателя во все перипетии жизни и творчества этой уникальной женщины, чье место – в галерее великих образов, и не только берега Бурной в районе порогов. Эта собирательница и носительница фольклорного богатства той части финских народов, что изначально связали свою судьбу с православием и русским народом, стала легендой и символом всей Финляндии. То, что будет сказано ниже – это мое мнение и мои мысли, не обязательно правильные и не обязательно бесспорные. Полно других углов зрения на феномен Параске, полно всяких работ, от школьных до академических, на тему рунопевицы, попробую добавить ко всему сказанному и написанному свои пять копеек. Или три, раз такая инфляция.

Лет пять назад один центральный телевизионный канал обратился с просьбой помочь в создании передачи, посвященной нашим местам. Надо было кому-то рассказать и показать телевизионщикам все, чем богата наша земля, рассказать об исторических событиях, произошедших на территории Запорожской волости, про войну Финскую и про Отечественную. Все это мы сделали, все сняли, осталась Параскева Степанова. Ребята заинтересовались и решили снять все, что можно, все, что осталось от присутствия на земле этой славной женщины. На нее мы ухлопали полдня, я заливался соловьем, рассказывал про пороги и про то, как женщина таскала баржи через него в процессе добывания пропитания. Куда она ходила молиться и где стоял ее домишко. Как трудна была вся ее жизнь и как она при всем этом пела. И как она попала с берегов Тайпалеенйоки в списки Всемирного богатства ЮНЕСКО. И стал ждать выхода передачи. Позвонил редакторам и ведущим по поводу задержки выхода передачи и услышал интересную вещь.

Когда материал был смонтирован и готов к выходу, его представили на утверждение тому, кому представляют на утверждение. После чего последовал резонный вопрос к создателям: «Как будут смотреть эту передачу и кто именно за пределами Ленинградской области о человеке, про которого само это важное лицо никакого понятия не имеет?» Так кто она, эта Ларин Параске?

Вот, теперь то, о чем я вас и предупреждал. Что думаю я по этому поводу? Кто такая певица Жасмин? А это Сара Семендуева. А Ленин – это Володя Ульянов, а Сталин – это Иосиф Джугашвили. А Максим, а Валерия, а Натали, а половина остальных, – это кто? Вот и Ларин Параске – это Прасковья Степанова. Родилась-то она, вообще-то, в семье Татьяны Васильевны Степановой и Никиты Никитича Никитина. И поначалу была действительно Никитиной. Но три четверти жизни прожила и умерла Степановой.

Родословная любой семьи в России, если у нее нет биографа, дело безнадежное начиная с третьего колена. Ни один пролетарий, ни один представитель трудового крестьянства не представляет, кем были и чем занимались родители его дедушки и бабушки. Хоть по отцовской, хоть по материнской линии. Хотя бывают исключения, но чаще на уровне преданий. Но про семью Прасковьи кое-что наискали ее ценители и исследователи ее творчества. И про деревню ее, что была на русской стороне границы. И во времена, что были до Якоба Делагарди, эта часть Карельского перешейка всегда была в русском подданстве. Поэтому Параска православная, о чем не часто любят вспоминать финны и сегодня.

Рядом с погостом Лемпаала (Лемболово) была ижор-ская деревенька Мякиенкюля (что-то вроде «Горная»). Название это закрепилось за ней с середины восемнадцатого века, в царствие Елизаветы Петровны. В деревне той стоял бедненький домишко Игнаттало (жилье Игната). У финнов в старину практически все жилые строения имели свои индивидуальные названия. Поэтому не надо пытаться искать какую-нибудь Маттилу на картах даже волостных. В одной деревне могли жить по пять Матвеев, и у каждого была своя «Маттила». А у Игната была Игнатала (тало – строение, жилой дом). А Игнат тот был дедушкой отца Ларин Параске. Дедушку звали Микиитта Игнаска (Никита Игнатьевич), а бабушку – Оксения.

В Старой Финляндии, той, что отвоевал у шведов Петр, крепостного права не было, а в пяти километрах от ее административной границы с Империей оно было в полном объеме. Граница как раз шла по ручейку, что тек недалеко от железнодорожной станции Лемболово, здравствует он и по сегодняшний день. И крепостным помещиком, кому принадлежала семья Никиты Никитина, был Иван Иванович Кузов. Что это был за субъект, история подробностей не знает, но впечатление от него осталось поганое. Много плачей по этому поводу есть и в песнях самой Па-раски. Да и родня ее много потерпела горя и унижений от его выходок.

Поскольку границы как таковой между Россией и ее частью – Финляндией – практически не было до 1856 года, когда в Финляндии появились свои деньги, то народ шастал в обе стороны, категорически ее игнорируя. Особенно там, где граница проходила по лесам и болотам. Детям природы это было как нельзя кстати, а стражникам было до фонаря, куда идут те крестьяне. Кому помолиться, кому поторговать, кому к родне, кому невесту подыскать, кому рыбки прикупить в Раасули. Кому соли прикупить на русской стороне для засолочных бочек в Раасули или иголок с утюгами для финских рукодельниц. А то пряников да баранок для заигрывания с финскими хуторянками. Ходили в обе стороны без всякого ограничения. И жен себе подбирали как на финской стороне, так и на русской. На финскую сторону женщины шли охотней, потому что там было свободней и легче дышалось. Но при этом надо было иметь средства на выкуп невесты из «крепости». Именно так и случилось с Ларин Параске. Но иногда бывало и наоборот. Любовь-то зла. Шли и на русскую сторону, становясь при этом крепостными по своей воле. Так произошло с матерью рунопевицы.

Татьяна Степанова родом была тоже из ижорской деревни, нашей, Метсяпирттевской Васкила, или Васкела. Оба варианта годятся, оба варианта есть на финских картах. Как вы уже поняли – это жилье какого-то древнего Васьки. Эта «Васькина деревня» была уже на финской стороне, в километре от сегодняшнего Запорожского. Девяносто процентов исследователей в детали топонимики не суются, поэтому смело отправляют Прасковью замуж не в ту сторону. Селят ее на железнодорожной станции Васке-лово, даже не пытаясь понять, что Васкелово от Лемболо-ва отстоит на пятнадцать километров ближе к Петербургу, где крепостного права было не меньше, чем на ее родине. Я ж вам про Мотю и его Маттилу рассказывал. Васек и в Финляндии, и в Ингерманландии было не меньше Матвеев. Наш Василий, Васька в финском фольклоре, жил у будущего порога Падунец, самого живописного места на реке Тайпале. Но до его рождения было еще два века, так что пока не время про него. Но мы до этого места еще доберемся.

Усадьба предков Татьяны, если к ее жалкому домику это слово применимо, называлось по имени прадеда ее Миикола (дом Николая). Вся деревня, как и соседние Палкеала, Лапанайнен и Йоусейла, была православной, и вплоть до 1918 года финских фамилий в деревнях не было. Были Степановы, Сидоровы, Пахомовы, Еремеевы, Ивановы. Причем состояли однофамильцы в каком-то дальнем родстве, совершенно не прослеживаемом, были не только соседями, но еще и сверхдальними родственниками. Выйдя замуж за Василия Степанова, Прасковья просто вернула себе мамину фамилию.

Бабушка ее по матери была финкой, проданной помещиком Кузовым в Петербург. Звали ее Оуте Коммонен. Сказания о тяжкой доле крепостных финнов сохранили легенду о том, как ее брат, будучи проездом в Петербурге, увидел, как его сестра стоит на столичной улице босиком и без верхней одежды. Слезу, конечно, прошибает, но я своими глазами читал документы, где за меньшие зверства по отношения к крепостным их владелец резво свистел в кандалах на каторжные работы. Либо в Петропавловку на веки вечные, как та гнусная помещица Салтыкова. В том случае, если факт становился общеизвестным. По отношению к деревенскому захолустью правила и законы не действовали, потому что крепостные потому и «в крепости», что их там крепко барские управляющие держали, не давая возможности куда пожаловаться.

В городах же, особенно в столичных, крепостные, если верить Своду законов Российской империи, имели много прав и немного свобод. Хотя в бумаге-то одно, на деле – другое. «…Вот парадный подъезд…» Но иногда просители все же добирались до справедливости, или в городе кто обращал внимание на нечеловеческие выходки господ. Тогда дело могло окончиться для него печально. В Тверской губернии после 1861 года бывшие крепостные 26 раз подали в суд на помещиков, несправедливо давших им землю после Манифеста об отмене крепостного права, и все иски выиграли. Кое-кто из господ по 25 лет каторги схлопотал. Так что насчет бесправия надо смотреть. А Салтычиха, так та вообще пожизненно села в крепость по Именному указу императрицы, причем в каменную, а не законодательную. И уж коли сама Екатерина наказала злодейку, видимо, случай со зверствами был исключительный. Редкий. Так что в стоящую нагишом молодую девушку посреди европейской столицы, на морозе, да после похода русских до Франции и Лейпцига, – не верю категорически.

Но, как дальше повествует народная финская молва, брат положил родственницу в мешок и увез в Финляндию. Там она и вышла замуж за деда Параски, который был деревенским колдуном. Так что язычество в православной деревне Васкела вполне уживалось с христианством. Если кто не верит, то по справке какого-то культурного органа на территории Запорожского поселения числится «собрание камней искусственного происхождения». Как раз в районе Лугового. В лесу, что левее деревни, есть сложенные пирамидой камни, которые еще до революции позиционировались как капище или жертвенник. Видимо, туда и похаживал деревенский колдун из Васкелы. Да и на внучку, видимо, язычество отпечаток наложило. Она природу и процессы в ней понимала как никто, как ведьмы, как карельские арбуи (шаманы) да колдуны, имеющие к этому дар. «Ведьма» – «ведающая то, чего мы не в силах осознать». У четы этой степановской и родилась мать ру-нопевицы, Татьяна, вышедшая впоследствии замуж на русскую сторону за Никиту Никитина, местного кузнеца из деревни Мискула (она же Мякиенкюля). Кузницу, дом и земельный надел Никита Никитич брал в аренду у помещика, того самого Кузова, в чью крепость после замужества и попала ранее свободная финка Татьяна Степанова.

В семье кузнеца родилось четверо детей, младшей из которых была Прасковья (род. в 1833 г.). Этим именем ее нарекла крестная, которая была управляющей в имении помещика. У нее была своя дочь по имени Прасковья, такое же имя получила и крестница. Когда Параске было четырнадцать лет, умерла мать, а вскоре и отец. Старшая сестра Евдокия вышла замуж и ушла в Петербург. Брат Васле (Василий), старше ее на шесть лет, сработал кучером у помещика и занимался после отца кузнечным делом в арендуемой кузнице. Помещик велел ее закрыть и заниматься только лошадьми и каретами. Василий не подчинился, за что его высекли настолько сильно, что он не мог двигаться и через несколько дней умер. Еще один брат, Вюетери, тоже был крепостным у того же хозяина. Каким образом Гаврила Степанов (в финском варианте Каурила Тепаннанпойка) из материной деревни Васкела узнал о существовании Прасковьи из Мискулы и каким образом выкупил себе жену у Кузова – врать не буду, не присутствовал. Но, лишившись 23 рублей из будущего семейного бюджета, молодая пара Степановых поселилась в убогом жилище Гаврилы на самом краю бывшего берега озера Суванто. Кивиниемскую перемычку еще не взорвали, а Суванто уже вытекло. Что видела тогда Параскева на месте сегодняшних порогов – сказать не берусь. А фотографии тогда еще не существовало. По крайней мере, в наших краях.

Сказать, что семейная жизнь Прасковьи Степановой не задалась – значит не сказать ничего. Гаврила Степанов, будучи по природе своей тщедушным, болезненным и крайне ленивым, видимо, и брал себе в жены здоровую работящую бабу, которая прокормит всех. И его, и себя, и детей. Так и вышло. Он был вдвое старше Прасковьи, которой на момент свадьбы исполнилось девятнадцать с половиной лет. Оставшись сиротой в крепостной зависимости у барина Кузова, будущая знаменитость лишилась всех надежд на будущее. Да и выйти замуж с какой-то удовлетворительной перспективой надежды было немного. Обладая певческими талантами, Прасковья Никитина не имела внешности Прасковьи Жемчуговой, и не было у нее за душой ни рубля, ни гроша, ни пенни. А бесприданница даже у крепостных не котировалась на роль жены. Если к этому прибавить еще и русские порядки крепостного права, вернее бесправия, то понятно было ее стремление любой ценой попасть на финскую сторону, где оставались еще материны родственники. К ним она периодически, видимо, попадала, потому что вспоминала про дни, проведенные в Игнаттало. То есть в домике прадеда и деда. Потому, выбрав весьма сомнительную личную свободу, и вышла за тридцативосьмилетнего мужика, что по меркам того времени был уже пожилым. В деревне долго не жили.

Полугнилое «имение» Гаврилы Степанова располагалось у самой воды озера Суванто, пока вода в нем была. Нынешние финны считают, что это был крайний дом к озеру, даже упросили нынешнего владельца надела пожертвовать частью земли и отдать угол участка для создания памятника на месте жилища Гаврилы и Прасковьи. Представляет собой он собрание камней, изображающих фундамент избы Ларин Параске. Рядом посажена рябина как грустный символ женского начала. Но на карте аэрофотосъемки начала XX века дом Ларин Параске указан вторым от бывшего берега. Так что истина где-то рядом, но у самой дороги от порога в Луговое, что в мои годы было Стахановцем. Дом тот достался в наследство Гавриле и звался Ларила, очевидно, от какого-то Иллариона в роду. «Ларин тупа» – Ларина изба, хата Иллариона. Женщина, поселившаяся в той избе, – Прасковья из Ларилы. То есть Ларин Параске. Такова грамматика ижор, да и всех финнов – тоже. Всех тонкостей не знаю, не проходил, объясняли сведущие всяко-разно, но смысл вы поняли. Вот откуда Прасковья Степанова транформировалась в Ларин Параске. По крайней мере, три буквы схожи.

Спустя несколько лет после женитьбы Гаврила превратился в сопливого и слезливого сгорбленного старика, «вечно копошащегося в углу избы». В содержании семьи он участия не принимал, вечно болел и вечно страдал. Вся тяжесть добычи средств к существованию легла на Прасковью. Про земельный надел все, писавшие про Ларин Параске, не упоминают. Видимо, ленивому Гавриле огород был ни к чему, его некому было обрабатывать. А когда появилась жена, свободной земли уже не было. Поэтому Прасковья нанималась на любую работу, лишь бы получить какие-нибудь деньги на пропитание семьи. Она пасла чужой скот, косила чужое сено, таскала через образовавшийся вскоре порог Ва-скеланкоски (порог Васкела) чужие баржи с чужим сеном и лесом. Стаскивала бревна к месту вязки плотов.

Потом те плоты спускали плотовщики по течению в Ладогу, а в устье Тайпалеен-Йоки их брал на буксир пароходик и тащил на север. В деревне Ляскеля за Сортавалой на берегу Ладоги находился большой деревообделочный завод, который выпускал, помимо всего прочего деревянного, еще и фанеру. Ее для строительства Петербурга требовалось много, много было надо и леса. Его и рубили по всей Карелии и свозили на тот лесозавод. А рядом была еще и бумажная фабрика, чуть позже присоединенная к лесообрабатывающему предприятию. Поэтому Прасковье Степановой работы всегда было достаточно. Хочешь, бревна вверх по Тайпале на барже тащи, хочешь – вниз в плотах сплавляй. Не хочешь – бревна от дороги к реке катай, где их на воде в плоты свяжут. Выбирай на вкус любую женскую работу. Она и выбирала.

Прасковья при всех немощах Гаврилы умудрилась родить в браке с ним девятерых детей. Взрослыми стали только трое. Остальные умерли в детском возрасте. Первые двое – в младенчестве, еще четверо – не прожив и нескольких лет. Находясь в состоянии перманентного кормления грудью, Прасковья нашла еще один, весьма доходный, по ее меркам, промысел. В Петербурге еще в 1770 году был основан приют для маленьких детей. Очевидно, для брошеных или потерявших мать. Императорский воспитательный дом отдавал на вскармливание деревенским женщинам младенцев, выплачивая им ежемесячное вознаграждение за уход и питание этих детей в сумме нескольких рублей. В стране, где зарплата в десятку – это было более чем круто, пятерка была богатством. Корову можно было купить легко, а в базарный день можно было и лошадь сторговать.

Сперва к этому делу подключали только женщин из пригорода столицы, то есть Ингерманландии, но в 1840 году такое разрешение получили и жительницы прилегающей части Финляндии, то есть Карелии. Чем и воспользовалась Прасковья в период самого расцвета этого движения, если это расцвет. В 1850-х годах в волости Саккола одновременно выхаживались и выкармливались около 1000 детей из Петербурга. В том числе и Прасковьей Степановой. Она вспоминала, что вскормила около пятидесяти детей, начав этим заниматься после смерти первых двух своих.

Из-за протестов лютеранской церкви, увидевшей в этом явлении нарушение церковных канонов и пагубность этого явления для здоровья финок, карельским женщинам запретили вскармливать петербургских детей.

Почему сегодняшняя лютеранская церковь не видит пагубности в том, что два мужика супружничают, потом как бы рожают, да еще и чем-то вскармливают ребенка – для меня лично идиотизм в полном объеме. А тогда вполне естественное явление сочли за нарушение Божьих законов. Запретили карелкам и ижоркам детей чужих вскармливать, но что-то мне подсказывает, что они не сильно исполняли и тогдашние законы. Простая арифметика показывает, что 50 младенцев до надлежащего возраста вскормить года за четыре невозможно. Так что Ларин Параске занималась этим промыслом и после того, как его прикрыли.

Богатый на фантазию народный фольклор утверждает, что среди выкормленных нашей героиней детей были и незаконные дети из царской фамилии. Может, даже от Матильды Кшесинской кто уродился. С ней дружили организмами многие мужчины царской фамилии. Могли и опростоволоситься, если так. Врут, наверное, предания. А вот то, что вскормила ижорка Прасковья полсотни русских людей – сущая правда. При этом семьдесят верст до Петербурга она проходила пешком, питаясь только крошками и неизвестно где ночуя. Такое расстояние и марафонцы не бегают в один день. Так что путь занимал дня три. Каким образом в ее доме появлялись младенцы из приюта, исследователи умалчивают. Не шли же груднички вслед за кормилицей, и не могла она нести на себе по четыре-пять одновременно вскармливаемых ребенка. Из них умерло до четырех человек. (Цифра примерная.) Но остальных она вскормила, о чем нынешние потомки тех брошеных детей даже и не догадываются.

Из своих детей у Параске выросли Надежда, Татьяна и Василий (Нати, Тану и Васле). К1880 году двое уже вступили в брак и дом покинули. В 1888 году скончался сам Василий-муж, еще больше усложнив жизнь вдове. Нечем было платить недоимки, вероятность продажи дома с молотка стала вполне реальной угрозой. За год до его смерти, в 1887 году, Ларин Параске стала исполнять свои песнопения под запись за деньги. Творческая работа с Сакко-ловским пастором Неовиусом, который и записал 32 боо стихотворных строк Ларин Параске, стоила тому по рублю за час пения.

По тем временам это умопомрачительный заработок. Клепальщик горячей клепки корпуса броненосца «Потемкин» зарабатывал за месяц меньше, чем могла Параске заработать за три дня. При ее упорстве и таланте могла и за сутки. Как-то раз, еще в начале контактов с пастором Неовиусом, она продемонстрировала свои возможности. На вопрос: «А сколько петь-то надо?», не сведущий о всех ее талантах пастор ответил, мол, пой, на сколько сил твоих хватит. На что рунопевица усмехнулась и сказала в том смысле, что ее-то сил хватит. А вот не заснет ли господин пастор? Так и произошло. Тот не выдержал первым, и они прекратили работу не по вине Параске. И деньги, что она зарабатывала тем пением, помогли ей, и не раз, расплатиться с долгами и выкупить свой дом из залога и недоимок.

С какого времени начались проявляться рунопевческие таланты будущей сказительницы, она и сама точно сказать не могла. Помнила лишь, что первую обрядовую свадебную песню она услышала, еще сидя на руках у матери. Была деревенская свадьба, куда обычно ходят семьями. Представьте себе возраст Прасковьи, если на торжестве она сидела на материных руках. А потом начались по-

сильные деревенские заботы и привлечение к сельскому труду. Маленькая девочка пасла скотину, полола грядки и сушила сено. При этом всегда, когда собирался коллектив, люди пели. Вспомните советские фильмы. Там поют на пахоте и у мартена, на свадьбе и в бою. Да и песни какие были: «Нам песня строить и жить помогает…», «Не кочегары мы, не плотники…». И финнам она тоже помогала в их тяжелой повседневной жизни.

Когда много певцов, а у карел, ижоры, вепсов и других, живших рядом с русскими, песен и танцев было больше, чем у титульных финнов – хямя и суоми, там всегда возникает соблазн выяснить, кто лучше. Православные больше радовались жизни, больше пели и плясали, чем угрюмые северяне, и у певцов тех возникал соревновательный задор. На русских-то вволю за века насмотрелись и кое-что подобрали. И они пели на результат. Помните тургеневских «Певцов»? И выбирали потом лучшего, победителя называли.

И иногда победительницей в этом соревновании называли юную Прасковью. А в 13 лет она впервые увидела ученых, собиравших народный фольклор. В Лемболово приехали Давид Европеус и Хейнрик Рейнхольм, собиратели старинных рун и сказаний. После выхода «Калева-лы» Лённрота оказалось, что и в пределах Карельского перешейка и восточной части Ингерманландии сохранились в народе песни, руны и сказания, созвучные и соразмерные эпосу «Калевала». А одна из песен, созданная из рун, записанных в Ингерманландии, руна про раба Куллерво, вошла во второе издание знаменитого произведения. При этом у Лённрота на прослушивании пели в основном мужчины-рунопевцы. В Ингерманландии и Южной Карелии тема «Калевалы» была женской вотчиной. Он пели, порой многоголосьем, с более ярко выраженным ведущим первым голосом.

В том основное отличие карельских ухтинских от ин-германландских рунопевцев. Но темы сотворения мира там и там во многом совпадают. И тянутся корни тех рун еще в дохристианскую эпоху. А в одной из работ, посвященных классической Калевале, так и сказано, что появление очередного персонажа, какого, честно уже не помню, знаменует собой начало христианства. Пошла девица на болото, клюковку съела, и уже беременна. Толкователи разъяснили людям, что это Дева Мария понесла от Духа Святого. Никого ж на болоте не было больше. Так дева говорила, ей и поверили. То есть сами эти песни занимают настолько большой отрезок времени, что охватили и Ветхий Завет, и Новый в том понимании, как древним фин-нам-язычникам виделось.

Ларин Параске вспоминала позднее, что ученым, заинтересованным старинными преданиями, пели жители Лемпаала Ирина Яколова, Тарья и Анни Кириловы, Маланья Макарова, Анна Симонова и дядя Параске Охво Никитин. Самое интересное, что Лённрот, собрав и записав множество сказаний и песен, из которых бооо опубликованы, не удосужился сохранить имена тех, кто ему пел. А феноменальная память нашей землячки сохранили и имена певцов, и фамилии жителей деревни Лемболово образца 1846 года. А потом, в следующие приезды собирателей рун, девочка осмелела и спела сама. И про нее узнали за пределами и Шлиссельбургского уезда, и волости Саккола Великого Княжества Финляндского.

В 1854 году ее пожелал услышать Август Альквист, в 1876-м – знаменитый археолог и ученый Федор (Теоо-дор) Швиндт, академик Императорской Академии наук, в 1887-м – выборгский священник Аксель Борениус. Кстати, пастор Борениус родился в моих Полянах, тогдашней Уусикиркко. Но лишь только в 1887 году лютеранский пастор из волостного центра Саккола, тот самый Адольф Неовиус, бывший еще и историком-любителем, прослышав про талант православной ижорки из деревни Васке-ла, приехал для того, чтобы ее увидеть и послушать, если удастся. Прасковья была православная и в обыденной жизни с тем пастором могла не встретиться никогда. Церковь ее была в Палкеале (Замостье), а еще раньше была православная часовня в Мискула, где ее и покрестили.

А лютеранская кирха за бывшим озером Суванто была ей без нужды. Чиновники и законники сами тогда ездили к жертвам своим, не заставляя сидеть в коридорах и добираться к ним как угодно. Так что была ли когда Прасковья в Громово, вопрос никчемный. Чего она там не видела? И пастор лютеранский мог и не узнать того, что в пределах его прихода, где в Метсяпиртти уже была лютеранская церковь в режиме капелланства, живет и поет православный талант. Церковь та работала раза четыре за год, пастор приезжал сюда, может, еще реже или чуть чаще, могли и не встретиться никогда. Но встретились.

Адольф Неовиус и решил тогда записать и увековечить то, что сохранила память этой замечательной женщины. Он провел в обществе Ларин Параске много времени, записал массу песен, плачей, сказаний и рун. Если бы Элиас Лённрот начал свои поиски старинных сказаний с наших мест, то наша бы «Калевала» отличалась бы в корне от той, что записана в Ухтинской Карелии. Образование мира, действующие лица, сам ход событий и некоторые персонажи были бы другими. А «Калевала» была бы пятитомником. Если Лённрот записал бооо поэтических строк, то Неовиус целых 32 676, то есть в пять с половиной раз больше! Но второго Лённрота не нашлось, и второй «Калевалы» так и не получилось. А может, и первой, если оценивать с точки зрения гениальности создателей. Как рунопевца, так и собирателя. Может, все еще впереди, и кроме «Тростниковой свирели» непрофессионалы еще что-нибудь увидят из наследия нашей великой землячки.

Про тяжелую жизнь Ларин Параске на склоне лет написано достаточно, может, и смысла нет повторяться. Вспомним лишь, как росла известность этой уникальной женщины. Она вспоминала, что все, о чем она впоследствии пела перед самыми известными людьми Финляндии, она услышала и зафиксировала в памяти с лемболовского детства. Неовиус в 1881 году переехал в Порвоо, куда забрал и Прасковью. Там ее и услышал великий Сибелиус. С нее стали писать портреты и картины. Художники Альберт Эдельфельт и Ээро Яренфельт увековечили ее в своих картинах. Некоторые ее портреты являются шедеврами великих мастеров. Ей поставлены памятники в Хельсинки и Порвоо. Неовиус купил ей национальный ижорский костюм у одной из жительниц Сакколы, в нем Ларин Параске и демонстрировали общественности как носительницу финских традиций. На самом деле носить кроме традиций Степановой было нечего. Ничего своего у нее не осталось.

На голове у нее часто красовался головной убор ижор – сорока, а в руках на многих картинах у нее кантеле. Кантеле она раньше в глаза, может, и видела, но играть не умела.

Это просто художественный вымысел. Потихоньку из национальной гордости и великой сказительницы сделали выставочный экспонат для поддержания патриотического движения карел истов. Под знаменем «Калевалы» вперед, к свободе и победе в борьбе за освобождение! Ларин Параске освободилась одной из первых. Вернее, ее освободили. От всего. От имущества, от жилья, от положительных воспоминаний о детстве в период крепостничества. Только негатив, только черное, только плохое русское и замечательное финское. Про православие тоже ни слова.

В 1893 году Неовиус опубликовал сборник песен Ларин Параске, который должен был стать первым в серии таких поэтических тетрадей. Обложку ее оформил знаменитый Эренфельт. Книга получила плохие отзывы, и издатель отказался сотрудничать с пастором в дальнейшем. Силы таяли, выступать в том объеме, что раньше, Ларин Параске уже не могла. Да и интерес к ней поддерживать на высоком уровне было некому и не на что. В 1884 году она вернулась из Порвоо в Васкелу. Пастор продолжал ей помогать, но вскоре сам встал на грань разорения. Но все-таки выхлопотал для нее крохотную пенсию у Общества финской литературы. Но она не могла спасти положение. Дом у нее отобрали, и последние ю лет превратились для Ларин Параске в борьбу с бедностью и голодом. В письме одном она пишет, что в Рождество ела холодную капусту и пила квас. На этом ее праздник жизни закончился.

Умерла она в январе 1904 года. Умерла в условиях, не достойных имени великого человека. Похоронена она на православном кладбище Палкеала (Замостье), куда в последние годы ходила на молебен за четыре с половиной километра через лес и ручей Туусна-Оя (речка Лосевка).

Но от порога, что напротив жилья Ларин Параске, это далековато. На ее могиле уже после обретения Финляндией независимости энтузиастами был установлен памятник. После войны он был утрачен, а в 90-х был восстановлен в несколько измененном виде. Вандалы его облили краской, но на ее фоне текст о Параскеве читается значительно лучше. «Хотели, как хуже, но…»

Уже после ее смерти, в 1931 году, записанные с ее помощью руны по теме «Калевалы» были изданы в объеме бооо строк в разделе «Древние песни финского народа». По количеству таковых в карельском эпосе. Видимо, из соображений корректности. Хоть помимо 1343 рун, вошедших в издание, можно было бы добавить в него еще более 230 наших, считай, запорожских, ранее неизвестных, но обнаруженных Вяйне Салминеном позже. К тому времени «Калевала» Лённрота стала символом и образом Финляндии и ее литературы, искусства и устного народного творчества. Кто была по сравнению с нею какая-то деревенская сказительница-неудачница по жизни, из деревни, которую путают с другими все подряд? Это вместо того, чтобы любоваться памятником ей на месте, где творила Ларин Параске. Она была чуть ли не проездом в Хельсинки и Порвоо, выступая в национальных шоу, но там стоят такие памятники, поставленные, правда, с опозданием. А у нас – нет. И единственным ей монументом на веки вечные будет порог Васкеланкоски, у которого Ларин Параске провела большую часть жизни. И который отнял у нее большую часть этой жизни и здоровья. И еще эта река, которой минуло 200 лет, хотя та вода, что видела Ларин Параске, уже давно утекла.

Ворожба

Леонид Яковлев

(Финляндия)

придут

твари из дикого леса

с диких полей

из диких болот

дикие твари

со дна дикой реки

со скал диких озер

лис

рысь

лось

олень

бегемот

не кот

и-по-по-там

нет пускай будет кот

хатульмадъан

в смысле мелумад

меламед

шуальарум

шунарзомем

аяльакорэсатум

аяльдавидациль

и дикий лосось чтоб приплыл

ильтит

не саломон

гортанно древние буквы выталкиваю наружу

заклинаю природу

мир

олам

шалом

да

Финская калевала

Josefiinan Kalevala

Pentti Stranius

Vasta aikuisena tajusin, että Josefiina-mummoni oli kalevalainen tarinankertoja, pohjalaisista juuristaan huolimatta. Hänen viimeisin toiveensa ei toteutunut:

kun mummon radio meni mykäksi vähän ennen satavuotisjuhlia, hän pyysi isääni korjaamaan sen siten, että siitä kuuluisi vain kirkkolaulua, virsiä ja jumalanpalveluksia. Isä totesi tehtävän mahdottomaksi, mihin Josefiina:

“Kaikista tusinasta lapsestani olen vähiten Sinua poropeukalona pitänyt..”.

Mummon tarinat saivat alkunsa useimmiten raamatusta, ainakin raamatun aiheista – senkin tajusin myöhemmin. Yksikamarista tupaa asuva, halkoja reippaasti yli yhdeksänkymppisenä hakannut mummoni, tuo satavuotiaaksi sitkeästi elänyt kuivankäppyrä mutta niin elämää uhkuva tarinankertoja (1874–1974) omisti muistaakseni kolme kirjaa: Raamatun, Kalevalan ja Unien selityksen. No ehkä jossakin kätkössä pii-lotteli vielä virsikirjakin…

Kirjoista kulunein oli Unien selitys, joku halpapainos, jota Josefiina, isäkin, usein selaili, silloinkin kun tulin kylään ja istahdin toiveikkaana puulaatikon päälle – odottelemaan piparkakkuja, anispastilleja tai jäätelörahaa. Vaniljan, mansikan

ja suklaan lisäksi Suomeen oli jo ennen vuotta i960 tuotu tii-kerijäätelö. Se toi veden kielelle ja odottelin, sitkeästi tulevaa tarinaa puolihuolimattomasti kuunnellen, puulaatikon päällä istuen, toivoen mummonmarkkaa, jolla tötteröllisen herkkua saisi ja rahasta ylikin jäisi. Mutta ensin piti kuunnella mummoa.

Maailman synty Josefiinan mukaan.

“Alussa jumala loi tähdet, taivaan ja maan. Maa oh kuin pannukakku, autio ja pimeä eikä sen pinnalla ollut lainkaan vettä. Kun jumala oh tarpeeksi levännyt hän mietti että vettä tarvitaan kasveille ja tuleville eläimille, miksei ihmisellekin, jos senkin loisi, kallionkyljestä, ikiluusta.

Niinpä jumala loi ensin meret, jotka hukuttivatkin sitten suuren osan litteää maata, paitsi arkin, jonne jumala loi varoiksi eläinten mallikappalet. Paisumuksen jälkeen piti luoda vielä Isot Linnut, jotka munisivat merelle saaria, jotta kasvit ja eliöt pärjäisivät.

Niinpä jumala lähetti jättiläismannerlinnut etelään: yhden Ameriikkaan, toisen Austraaliaan ja kolmannen Avrik-kaan. Ne munivat mantereet, putkauttivat kohdusta erilaiset ja eriväriset munat, joista kuoriutui jumalan hämmästykseksi mantereiden lisäksi erivärisiä apinamaisia olentoja. Nämä nousivat pian jaloilleen ja alkoivat tappaa toisiaan, valkoiset mustia, karvaiset karvattomia.

Jumala katui, halusi peruuttaa sattumaluomuksensa, vaan ei se käynyt: jumalan kuviksi muuttuneet apinamaiset olennot senkun lisääntyivät, vaeltelivat mantereelta toiselle, oppivat uimaan, purjehtimaan, taistelemaan ja keksivät kaikenlaisia aseita toisiaan vastaan. Jumala oh tahtomattaan synnyttänyt sodat, nälkävuodet ja kehnon olennon, jota koetteli parantaa erottamalla olennosta Miehen ja Naisen, kaksi toistaan syleilevää sukupuolta, kuten uskoi. Hän loi siinä sivussa halun, himon ja toisen kaipuun.

Sitten hän pisti Miehen ja Naisen koetukselle paratiisissa, jossa oli kovan onnen omenapuu, johon ei saanut kajota. Vielä hän laittoi kokeeksi käärmeen luikertelemaan.

Nainen oli heikko, ja houkutteli käärmeen viettelemä-nä Miehen nauttimaan paitsi Naisesta, kuten olisi halunnut, myös herkkuja kovan onnen puusta, vaikka tarjolla oli vaikka mitä. Mies halusi kaikkea kiellettyä, joten houkutus oli suuri.

Siitä asti Nainen on vietellyt ja Mies halunnut, langennut. Piähän poika varasi kun kasvat isommaksi ja ymmärrät mistä elämässä on kyse: houkutuksesta, elämään kyllästymisestä, synnin palkasta ja kuoleman oottamisesta..”.

Muuta en muista Josefiinan tarinasta enkä ole mummoni opetuksistakaan juuri välittänyt… paitsi nyt, melkein kaikkiin seitsemään kuolemansyntiin vieteltynä… Danten helvetin piirejä pelkäävänä.

Калевала Йозефины

Пентти Страниус

Только став взрослым, я наконец осознал, что моя бабушка Йозефина была калевальской сказительницей, несмотря на корни с Крайнего Севера. Последнее желание ее так и не исполнилось.

Когда бабушкино радио онемело незадолго до ее столетнего юбилея, она попросила моего отца починить его таким образом, чтобы оттуда раздавалось только церковное песнопение, псалмы и службы. Отец сказал, что это задание невыполнимо, на что Йозефина ответила:

– А я-то считала, что из дюжины моих детей ты самый рукастый…

Истории свои бабушка во многом черпала из Библии, по крайней мере из библейских сюжетов – это я тоже понял гораздо позже. Моя бабушка жила в избушке, состоящей из одной комнаты, и ловко рубила дрова, когда ей было уже за восемьдесят, эта дотянувшая до ста лет скрюченная старушка (1874–1974) оставалась, несмотря на все, сочащейся жизнью рассказчицей. Так вот, насколько я помню, у нее было три книги: Библия, «Калевала» и сонник. Ну, может, где-нибудь еще был припрятан Псалтирь.

Самой известной книгой был сонник, какое-то дешевое издание, которое Йозефина, а иногда и мой отец по-листывали, когда я заходил в гости и усаживался на деревянный ящик, с надеждой ожидая пряников, анисовых пастилок и мелочи на мороженое. Помимо ванильного, клубничного и шоколадного в Финляндии еще до начала 1960-х годов появилось тигровое мороженое. У меня текли слюнки, я ждал очередной тягучей истории, но слушал вполуха, сидя на деревянном ящике и мечтая получить от бабушки марку, на которую можно будет и купить лакомство в рожке, и что-то еще останется. Но прежде нужно было послушать бабушку.

Рождение мира по Йозефине

«Вначале Бог создал звезды, небо и землю. Земля была как лепешка, пустынной и темной, и на ее поверхности воды совсем не было. Когда Бог порядком отдохнул, он решил, что вода понадобится растениям и будущим животным, да почему бы и не людям, если таковых Он выдолбит из скальной породы, этой вековой кости.

Итак, сперва Бог создал моря, которые поглотили большую часть плоской земли, кроме ковчега, в который Бог про запас поместил образцы животных. После разбухания земли нужно было создать еще Больших птиц, которые снесли бы в море острова, чтобы растения и животные смогли выжить.

Итак, Бог отправил гигантских материковых птиц на юг: одну в Америку, другую в Австралию и третью в Африку. Они снесли материки, извергли из матки всякие разноцветные яйца, из которых, к удивлению Бога, вылупились, помимо материков, еще и разноцветные существа вроде обезьян. Вскоре они встали на две ноги и принялись убивать друг друга, белые черных, волосатые голых.

Бог раскаялся в содеянном и даже хотел покончить со случайным творением, однако не тут-то было: обезьяноподобные существа, принявшие облик Божий, размножались, перебирались с одного материка на другой, научились плавать, ходить под парусом, сражаться и придумали всякое оружие для убийства друг друга. Бог непроизвольно породил войны, голодные годы и паршивое существо, которое попытался улучшить, разделив на мужчину и женщину, два пола, призванных обнимать друг друга, как Он задумал. Бог наградил их помимо прочего желанием, страстью и влечением друг к другу.

Затем Он поместил мужчину и женщину на испытание в рай, в котором росла яблоня злой судьбы, к ней нельзя было прикасаться. А еще Он посадил на яблоню змея для искушения, чтобы по стволу извивался.

Женщина была слабой и, соблазненная змеем, подбила мужчину попробовать, кроме нее самой (как и было задумано), еще и плодов с дерева злой судьбы, хотя вокруг было полно всякой всячины. Мужчине захотелось всего запретного, потому что искушение было велико.

С тех пор женщина искушает, а мужчина желает и падает. Скоро, сынок, ты вырастешь большим и поймешь, о чем идет речь: об искушении, усталости от жизни, о сладости греха и ожидании смерти…»

Ничего другого я не запомнил из рассказа Йозефины и не придал большого значения завету моей бабушки…

Выводы сделал разве что только теперь, искушенный почти всеми семи смертными грехами, в страхе ожидая кругов Дантовского ада.

Авторский перевод с финского Пентти Страниуса

Louhi

Jaana Zhemoitelite

Яна Жемойтелите

Я старуха. Olen vanha.

Пусть от старости не лечит

Лучший лекарь, лучший знахарь,

В косах путь мерцает млечный,

И глаза глядят устало.

Пусть расколется на части

Как посудина пустая,

Замороченное счастье!

Что с того? Пока не тесно

Жить в краю моем суровом

Под защитой туч небесных,

Их мерцающим покровом.

Ночь. Бреду сосновым лесом,

Полным холода и влаги,

Чтобы в облаке белесом —

Озерце испить отваги.

За пригорком плачут волки,

Будто брошеные дети,

И двурогий месяц колкий

Сиротой полночной светит

Без любви, без ожиданья,

На ущербе выгнут луком.

Снова старое преданье

Вспоминается к разлукам.

Да какие мне разлуки

И какие будут встречи,

Если высушены руки

И бессильны крылья-плечи?

Сердце скорбное томится,

Сжатое в еловых лапах.

Я старуха. Остролица.

Я свободна. Olen vapaa.

Авторский перевод с финского Яны Жемойтелите

Kaksi taloa

Hannu Mäkelä

1

Kun Elias Lönnrot syntyi huhtikuussa 1802, hänen elä-mänsäalku oli vähintäänkin hankala. Paikkarin torppa ei antanut suotuisia lähtökohtia, vaan oli nimensä kaltainen. Ahdasta torppaa hallitsi räätäli (paikkari), joka teki töiden lomassa vaimolleen lapsen toisensa jälkeen. Ehkäisyä ei sen ajan Suomessa tunnettu. Elias oli neljäs isossa katraassa.

Lisää oli tuplasti luvassa. Minne vanhemmat kaikkine lapsineen tuvassa lopulta mahtuivat, sitä on siellä nyt vierailevan mahdoton tajuta. Torppaa onkaiken lisäksi laajennettu myöhemmin. Kävin kuvaamassa sen itsenäisyyspäivänä 6.12. 2018. Kuvaan olen vetänyt viivan siihen, mistä kohdasta rakennusta on vasemmalle puolellelisätty.

Ovikin on Lönrotin lapsuudessa ollut siten aivan toisessa paikassa. Kukaan ei ole voinut nukkua yksin jamyös uunin-panko on ollut käytössä.

Kun olin taas kerrannäyttämässäjournalistivaimolleni torppaa, joka ei sijaitsekovinkaan kaukana Sitarlan kodista, oppaana silloin toimiva nuoriopiskelijapoika sanoijotenkin näin: “Kannattaa syntyä juopon räätälin neljäntenä lapsena; myös Aleksis Kivellä oli täsmälleen sama tausta”.

Hyvä lause jäi totta kai mieleen. Kummastakin pojasta varttui hankalan alun jälkeen suurmies vailla vertaa, vaikka kumpikin kärsi puutetta, kun lähti maailmalle oppia saamaan. He luottivat itseensä ja tahtoivat luoda sellaista, jota kukaan ennen heitä ei ollut tehnyt. Molemmat myös onnistuivat siinä. Koska räätäleitä ei enää entisessä mielessä ole, viinaa ei heidän toimestaan kulu eikä lapsiakaan synny samaan tahtiin – jos Suomessa kohta enää lainkaan – huvittelen ajatuksella, että siitä löytyy syy siihen, miksi todellisten suurmiestemme määrä on jyrkässä laskussa.

Yksi dramaattinen ero näiden kahden välillä kuitenkin oli. Kun Kivi kuoli nuorena, sairaana ja syvästi onnettomana uskoen siihen, ettei hänen elämäntyöstään piittaisi enää kukaan (ja siltä myös näytti pari ensimmäistä vuosikymmentä), Lönnrot sai pitkän elämänsä aikanasekä lääkärinä että kansanrunojen kerääjänä, Kalevalan luojana ja Helsingin yliopiston suomenkielen professorina kokea mainetta ja kunniaa niin runsain mitoin, että alkoi selvästikin kyllästyä javieroksua sitä.

Kun Lönnrot lopulta taas palasi kotiseudulleen Kajaanin ja Helsingin jälkeen, hän yritti ensin pitää majaa Nikun talossa, mutta Sammatin kirkonkylään johti liianhyvä tie. Siksi vieraiden ja uteliaiden oli helppo löytää hänet.

Siinä syy miksi Lammin talo kohosi synkkään korpeen. Vasta sielläpuitten suojassa Lönnrot sai kokea rauhaa, jota vanhemmiten selvästi kaipasi. Saarnia hän sinne itsekin istutti. “Metsä poikiansa suojelee”, kuten Kivi Seitsemässä veljeksessä kirjoitti.

Myös Lammin talo on vuosien myötä tullut minulle tutuksi. Kuvasin sen samana itsenäisyyspäivänä kuin Paikkarin torpan.

Selvyyden vuoksi on sanottava, etteivät kuvien mittasuhteet ole vertailukelpoisia; täyttäähän kumpikin rakennus koko kuvapinnan. Mutta Paikkarin torppa mahtuisi Lammin talon vasemmassa päädyssä sijaitsevaan saliin sen suuremmittavai-keuksitta. Viimeistään tästä voineekäsittää talojen erilaiset mittasuhteet ja niiden myötä Lönnrotin elämänkulun.

Aleksis Kivellä nämäkin asiat kulkivat täsmälleen toiseen suuntaan. Nurmijärven synnyintalo on edelleen kohtuullisen iso, lähes komea; Albert-veljen Tuusulassa sijaitseva kuolinmökki taas Paikkarin torppaakin pienempi. Kaiken lisäksi Kivi vietti viimeiset päivänsä väliin kylmällä ullakolla, jonne veli hänet surutta telkesi.

2

Tiedän jo hieman siitä millainen ihminen Aleksis Kivi oli, mutta etunimikaimani Elias Lönnrot (toinen nimeni on Eljas) on jäänyt vieraammaksi. Toki oppikoulussa luimme alaluokilla Kalevalaa samoin kuin Kiven veljesten elämää. Nykyään näihin kirjallisuutemme todellisiin perusteoksiin ja kulmakiviin tutustutaan ohimennen korkeintaan lukioissa, jos sielläkään. Sehän on sama kuin jos Venäjän kouluissa ei enää luettaisi lainkaan Pushkinia.

Kumpikaan teos ei lapsena ja nuorena vielä houkutellut minua sen enempää, mutta se ei aina voi olla opetuksen ja-oppimisen tarkoitus. Mikä mieleen kerran painetaan ja jää, voi sieltä myös uutena ja virkeänäversona itse nousta. Näin kävi onneksi minulle. Sekä Kalevala että Seitsemän veljestä ovat edelleen niitä, joihin aina palaan,joita siteeraan ja joita todella arvostan. Niihinperustuu romaanitaiteemme ja myös runoutemme, vaikka muinaisrunoutemme olikin alku – eikä loppusointuista.

Lönnrotin lähetti onnekkaasti opin tielle vanhempi veli, joka tajusi tässä piilevän lahjakkuuden ja intohimon oppia. Rutiköyhä Elias kiersi Suomea tiedon perässä, opiskeli niin Tammisaaressa, Turussa kuin sitten ensin apteekkarin apulaisena Hämeenlinnassa. Lopulta hän luki lääkäriksiTurussa ja Turun palon jälkeen Helsingissä. Pitkät matkat hän taittoi pääasiassa jalkaisin; Lönnrot oli nopea kävelijä ja tottunutyöpymään aivan missä vain. Tässäkin häntä voi verrata Lomonosoviin, joka vaelsi jalan pohjoisestaMoskovaan oppia saamaan. Lönnrot taas kulki etelästä pohjoiseen ja sieltä vielä itään. Tärkeintä ei näköjään koskaan ole suunta vaan lopputulos.

Jos Lönnrot on eräänlainen Lomonosovimme, olkoon Kivi sitten Suomen Pushkin, vaikka runoilijan suurin saavutus oli ensimmäinen suomalainen romaani: jo mainittu Seitsemän Veljestä (1870). Täyttä runoa teos kuitenkin on. Laulurunoudessa Pushkinin viitan vetäiseemyöhemmin ylleen myös Eino Leino. Ja kun tällaiseen vertailuun ryhdytään niinoma Gogolimme on Maiju Lassila. Tshehovia Suomesta ei kuitenkaan valitettavastilöydy.

Niukan leipänsä Lönnrot sai laulavana teininä, vaatteiden korjaajana, ja aika usein ihmisten hyväntahtoisuuden avulla. Lahjakkuus tunnistettiin. Sitkeydellä hänestä lopulta tuli valmis lääkäri, vaikka ruotsin kielellä kirjoitettu väitöskirja käsittää vaatimattomat kuusitoista sivua: Om finnarnes magiska medioin – Suomalaisten maagisista parannustaidoista, voisi-tittelin myöstulkita.

Kaiken ikänsä Lönnrot oli lääkäriammatistaan huolimatta erityisen kiinnostunut runoudesta, varsinkin Suomen kansan vanhoista runoista. Ei ole turhaan sanottu, että Lönnrotjäniks-en nopeudellajuoksi kiinni unohduksiinjo painelevanrunope-rinteemme. Kyllä hän sen lisäksi myös souti ja hiihti runojen perässä ja joskus harvoin kulki hevoskyydilläkin, kun sellainen osui kohdalle. Lönnrot kirjoitti ensimmäisestä matkastaan vuonna 1828 teoksen Vaeltaja, joka on yksi aniharvoista edes jollain lailla myös hänen persoonallisuuttaan valottavista teksteistä. Itseensä hän ei siinäkään sen suuremmin keskity.

Muita ja laajempia keruumatkoja oli tulossa, lopulta kaikkiaan yksitoista, viimeinen niistä suuntautui Viroon. Kaikilla matkoilla Lönnrotia auttoi se, että hallussa olinuottien tuntemus ja varsinkin se, ettähän osasi pikakirjoitusta. Kaukaiseen Kajaaniin hän halusi lääkäriksi siksi, että runojen alkulähteille oli sieltä helpompi matkata. Karjala ja varsinkin Vienan Karjala olivat säilyttäneet runonlauluperinnettä, joka muualta Suomesta oli jo kadonnut. Lönnrotilla oli selvästi myös kyky tulla toimeen kansan kanssa, saada ihmiset laulamaan itselleen. Musiikin kieli on maailmassa yhteinen; hänhän osasi soittaa. Arhippa Perttunen, Ontrei Mallinen ja Vaassila Kieleväinen olivat parhaidentaitajien joukossa, muttaaivan kaikenlaisia-laulajiaLönnrot etsi ja löysi.

Pelkät kerätytmuinaisrunotkin olisivat jo olleet hieno saavutus ja riittäneet yhdelle ihmiselle, mutta Lönnrot intoutui tekemään niistä oman sommitelmansa. Niiden pohjalta hän loi Kalevalan jossa kaksi myyttistä kansaa Kalevala ja Pohjola kiistelevät keskenään. Saadakseen juoneen terää, Lönnrot lisäsi kansan laulamiin muinaisrunoihin omia säkeitään, jotta runoista syntyisi kunnon kertomus. On tehty kansanruno-Ka-levala jossa näitä osuuksia ei ole, mutta se ei houkuta lukemaan toisin kuin Lönnrotin luoma eepos. Suuressa taiteessa on aina kysymys hahmosta, joka kantaa tarinan ja saa sen elämään.

Pääosaa Kalevalassa pitää hallussaan Väinämöinen, joka myöhemmin uusien keruumatkojen tuloksena sai vielä vierelleen traagisenkuvauksen Kullervosta (Vanha Kalevala, 1835-36, Uusi Kalevala 1849).

Vaka vanha laulaja ei Kullervon tulosta omaan maail-maansapiitannut. Hän tiesi kuka oli; Leinon sanoin “mahtaja heimonsa hengen”. Häntä ylempänä oli vain “Ukko, ylijumala, ilman kaiken kannattaja!” Voisi kuvitella, että Lönnrot runoelmaa laatiessaantavallaan samastui Väinämöiseen, ja antoi myös siksi laulun kaikua, sanojen viedä.

Mitään nuorta Ainoa, jota vanha bardi eepoksessa mielii rinnalleen eiLönnrotin elämässä kuitenkaantainnut olla; alistuvainen vaimo ja lapsia vain. Ainoa poika Elias tosin kuoli jo kaksivuotiaana, loput olivat tyttäriä, mutta heistäkin vain yksi ainoa jäi elämään Lönnrotin jälkeen. Ida Karolina muutti Istanbuliin ja sitten Italiaan jossa lopulta haudattiin Siennaan 1915. Muut tyttäretmenehtyivät kulkutauteihin täysi-ikäisyyden kynnyksellä. Lääkäri-isä ei aikakauden medisiinallaan kyennyt heitä parantamaan. Sen on täytynyt koskea häneen syvästi.

3

Mihin lääketiede 1800-luvun puolivälissä sitten uskoi? Yhäti kuppaamiseen, suoneniskentään ja iilimatoihinkin, joita Gogol parka viime hetkinään inhosi: “Tuokaa tikapuut!” Ja Jumala armahti hänet ja toi. Lönnrot ei voinut tietää viruksista ja bakteereista enempää kuin muutkaankollegansa, mutta hän ymmärsi että siisteys ja puhtaus oli yksi avainsanoista hengis-säpysymisen tiellä, viinan ja huonon elämän karttaminen toinen. Tauteja oli helpompi ehkäistä ennakolta kuin sitten kun ne ahneesti olivat iskeytyneet saaliseensa. Myös eheä psyyke saattoi parantaa. Lumelääkkeilläkin oli ja on oma voimansa, minkä Lönnrot samoin tajusi.

Suomalaisen Kirjallisuuden Seura (SKS) on painattanut kortin jossa on Lönnrotin kuva ja sen vierellä hänen tekstiään. Se on myös keskeinen osa hänen lääketieteellistä oppiaan: “Lepo, toivo, tyytyväisyys ja kohtuullinen ilo pitävät ihmisen terveenä ja vielä toisinaan parantavat sairaanki. Vaan vahingollinen on ylellinen ilo ja riemu, jos liiallinen suru, murhe ja alamielisyyski”.

Hyvin sanottu. Ylellisellä ilolla ja riemulla Lönnrot tarkoittanee lähinnä ratto – ja raittielämää. Eikä oikeastaan edes riemua vaan remua. Siihen sortuu kunnon ihmisiä yhä kummankin puolen rajaamme kaikesta valistuksesta huolimatta.

Lönnrot itse valitsi kaivoveden viinan sijasta ja oli mukana perustamassa Pohjolan ensimmäistä raittiusyhdistystä. Toisin kuin myöhempi kollega Ilmari Kianto, tuo Moskovan maisteri joka 1925 kirjoitti teoksen K. H. P. V. eli Kohtuullisen Hutikan Pyhä Veljeskunta, Lönnrot kannatti täysraittutta. Ei ihme että hän eli aikakauteen nähden todella pitkän elämän ja kuoli vasta vuonna 1884. “Parantaja, paranna itsesi”, kuten Bibliassa sanotaan. Siinä Lönnrot harvinaista kyllä onnistui – toisin kuin omien lastensa kanssa.

4.

Jos Lönnrot on ihmisenä tähän saakka jäänyt minulle vieraammaksi kuin moni muu suomalainen klassikko, on hänen Kalevalansa tehnyt todella suuren vaikutuksen. Sen innoittamana kirjoitin jopa teoksen Moinen mies (1989). En tyytynyt pelkästään toistamaan Väinämöisen elämää, vaan otin siitä itselleni sopivia palasia ja keskityin muunmuassa Ainoon. Olinhan itse silloin jo keski-iässä ja silti ihastunut nuoreen neitoon. Lapsekkaasta suhteesta ei tullut tietenkään mitään; tuo neito pelästyi ja perääntyi, mutta ei hukuttautunut vaan meni myöhemmin naimisiin ja loi onnellisen kodin miehineen, lapsineen ja omine urineen.

Itse sain siitä kuitenkin täräyksen, joka oli pudottaa minut maailman laidalta, josta olin vielä vähällä häipyä avaruuteen. Muuan lääkäriystävä minut siitäpelasti.

Kun toivuin, kirjoitin teoksen. Myös Sampo kiinnosti; ihmiskunnan ikuisten toimeentulopulmien ratkaisu, jos sen vain keksisi uudestaan. Tein kirjan kokonaan Kalevalan vanhalla runomitalla, mutta niin että teksti näyttää päällisin puolin normaalilta proosalta. Moinen mies ei kuitenkaan ollut mikään menestys, päinvastoin. Siitä taisi ilmestyä vain pari pientä ja lähinnä hämmästelevää arvostelua eikä sitä kukaan halunnut. Itsellenise oli silloinkuitenkin tärkeä;osa yhtä elämäni pettymystä, josta kirjoittamallaparanin, jälleen kerran.

Outoa kyllä, kun Moisen miehen nyt etsin esiin ja sitä katselen, jotain huvittavaakin siinä on. Jopa pari lähes kelvollista lausetta: “Tukala on tuletta olla, suuri vaiva valkeatta; ikävä on ihmislasten, ikävä itse Ukonkin”.

Kirjan loppupäätelmästä on myös tullut yhä todempaa: aitoja bardeja, varsinaisia Väinämöisiä eli koko kansan suuria laulajia, ilmestyy bisneshenkiseen kirjallisuutemme yhä harvemmin. KalevalassaVäinämöinen pysyy vielä tallella ja palaa, jos niin vielä halutaan: “Annapas ajan, päivän mennä, toisen tulla, taas minua tarvitaan, katsotaan kaivataan, uuden Sammon saattajaksi, uuden kuun kulettajaksi, uuden päivän päästäjäksi”. Lönnrotia ja Kalevalaa mukaillenmyös minälähetin Moisen miehen lopussa Väinämöisen “yläisiin maaemihin”, ylös avaruuden aalloille, mutta kirjan lopussa totesin Lönnrotia pessimistisemmin, miltä Väinämöisestä tuntui, kun hän sai odottaa uutta kutsua tähtien maailmassa: "Kunnes viimein pursineni sinne itsekin juutuin, puutuin paikalle minäkin, jäin sen purteni mukana. Lähden kun sekin taas lähtee, palaan jos joku muistaa, jos oikein todella haluaa; jos ei, palaavat laulut sentään. Ei palaa entinen elämä”.

5

Ylivoimaisesti suurin osa kaikesta kirjoitetusta katoaa, vain hyvin pieni osa säilyy. Kalevalan ja Väinämöisen lisäksi tallella on yhä myös Lönnrot itse. Hänen elämänsä alkuja loppu, symboliset kaksi taloa löytyvätSammatista, joka nykyään on osa Lohjaa. Talot sijaitsevat vain viitisen kilometrin päässä-toisistaan, joskin jokin kulkuneuvo tarvitaan, ellei halua harrastaa Lönnrotin tapaa liikkua. Lammin taloon johtava tieon yhä kapea ja kiemurteleva; pitkän tuntuinen jopa autolla ajaa. Synnyin – ja kuolintaloihin voitutustua enää vain kesäisin, jolloin ne ovat yleisölle auki. Mutta vaiva kannattaa nähdä. Läheisessä vanhaanhirsirakenteiseen kouluunperustetussa Sammatin Kievarissa voi sitten pistäytyä ja syödä vaikkapa noutopöydän aitosuomalaisen lounaan. Näin lähelle tätä kansaa ja sen perintöä tuskin missään muualla Suomessa enää pääseekään.

Lönnrot oli yleisnero vailla vertaa. Se ei nykymaailmassa ole enää mahdollista, koska jokainen spesiaalialue vaatii osaa-jiltaanyhäenemmän vain sitä itseään koskevaa tietoa. Tämän-takia kokonaiskuva pirstoutuu, mikä on sääli: vasta laaja yleistieto voi antaa ihmiselle suuremman ymmärryksen siitä missä maailmassa me oikein elämme.

Lönnrotille se tuolloin vielä onnistui. Muttaolihan hänen toimeliaisuutensa myös todella rajaton. Kahden talon kautta niissä käymällä ja niiden sisältöä ja tarkoitusta ihmettelemällä ja miettimällä olen viimein jotenkin voinut ymmärtää, mikä tiedon halu vei häntä eteenpäin ja sai miehen tekemään työtä joka päivä aamu kello viidestä illan hämärään.

Lönnrot ihmisenä on siltiminullejonkin asteen arvoitus. Hieman kasvottomaksi hänyhä jää, mutta ainakin hän olilah-jakas, älykäs ja jopa viisas; ja sitten myös sitkeä, nopea ja iän myötä ehkä jopa kärttyisä. Myös talot antavat vastauksia. Selvä halu näyttäämenestystä onLönnrotilla ollut mitä Lammin suureellisen taloon tulee. Mutta hän on ilmeisesti tahtonut näyttää sen itselleen, kun kyseessä on kuitenkin ollut vetäytyminen ihmisten ilmoilta. Minä köyhä poika menestyin sittenkin! Niin iso rakennus ei olisi ollut hänelle tarpeen; eihän perheeseen kuulunut enää montaakaan ihmistä Lönnrotin lisäksi. Palveluskuntakin toimija asui pihan toisella puolella.

Isojen huoneitten ontäytynyt väliin todella kumista tyhjyyttään. Paikan rauha on toisaalta edelleen rikkumaton. Elämänsä onnettomuudet perheen suhteenLönnrot kompensoi-Lammintalossa jatkuvallauurastamisella. Se täytti huoneet japiti miestä pystyssä loppuun saakka.

Töitä Lönnrot teki tusinan tutkijan edestä. Paitsi muinais-runoutta ja lääketiedettä hän kunnostautui sillä että keräsi ja julkaisi Suomalais-Ruotsalaisen sanakirjan, johon sisältyy yli kaksisataatuhatta sanaa. Sekinolisi riittänyt yhden ihmisen saavutukseksi. Hän oli ensimmäinen joka kirjoitti inarinsaa-mea; hän rakensi itse kanteleen,laati omia runoja (tosin ei kovinkaan ihmeellisiä) ja loi virsiä joista muutama vieläkinon otettu uusimpaan virsikirjaan.

Käsittämätön suurtyö on myösLönnrotin harrastelijana tekemä Flora Fennica (1860), jonka pohjana kyllä oli ruotsalainen kasvisto, mutta Lönnrotin versiosta sukeutui tietenkin aivan omanlaisensa. Suomen kieltämme hän kaiken aikaa kehitti ja torjui artikkelissaan “muukalaisuutta Suomessa”, ei siis ihmisiä vaan sanoja, joita muista kielistä sointuvaan suomeemme kuljetettiin, aivan kuten taas nykyään englantia. Artikkelinsa hän lopettaa hauskasti näin: “Vaan miksi pitkittäisin tätä kirjoitustani; joka puolesta sanasta ei ymmärrä, ei koko sanastakaan viisaammaksi tule”.

Oman arvonsa Lönnrot kyllä selvästi tunsi.

Monia suomen kielen sanoja hän myös keksi ja kehitti aivan itse ja jatkoi niiden kautta Mikael Agricolan työtä. Näitä sanoja ovat muunmuassakirjallisuus, itsenäinen, muste, tasavalta, äänioikeus ja sivistys. Hyviä sanoja kaikki. Olkoon viimeinen niistä seperussana, jostaLönnrotin voisi aina muistaa. Hän jos kuka oli todella sivistynyt ihminen. Töittensä avulla ja kautta hän eli ja kehittyi ja samat työt veivätLönnrotin lopulta läpi harmaan kiven, toista suurmiestä eli Aleksis Kiveä jälleen-mukaillakseni.

Два дома

Ханну Мякеля

1

Начало жизни Элиаса Лённрота, родившегося в 1802 году, было не из легких. «Торпа Пайккари» – изба ла-талыцика – не предполагала благоприятного пути, она соответствовала своему названию. Владелец тесной хижины, портной (латалыцик), в свободное от работы время строгал жене детей одного за другим. Контрацептивов в Финляндии тех времен не знали. Элиас оказался четвертым в большом выводке.

И еще столько же появилось потом. Как родители со всеми детьми в избу помещались, нынешнему ее посетителю понять невозможно. К тому же строение было позднее расширено. Я сфотографировал его в День независимости, 6 декабря 2018 года, и отметил чертой то место слева, где начинается пристройка.

И дверь в детстве Лённрота была совсем в другом месте. Никто не мог спать один, печная лежанка тоже использовалась. Когда я однажды показывал своей жене-журналистке эту избу, которая находится совсем недалеко от моего дома в Ситарла, молодой студент, работавший там гидом, сказал что-то вроде: «Стоит родиться четвертым ребенком пьяницы-сапожника: у Алексиса Киви точно такое же происхождение». Хорошая фраза, конечно, запомнилась. И тот и другой после первоначальных трудностей стали выдающимися людьми, не имевшими себе равных, хотя оба терпели нужду, когда отправились в мир в поисках знаний. Они верили в себя и хотели создать то, чего никто до них не создавал. И тому и другому это удалось.

Поскольку портных в прежнем понимании больше нет, спиртного ими не расходуется, да и дети рождаются не с такой частотой – коль скоро в Финляндии они вообще будут рождаться, – я забавляюсь мыслью, что тут и кроется причина резкого уменьшения количества наших выдающихся людей.

Одно драматическое отличие между этими двумя все-таки было. Киви умер молодым, больным и глубоко несчастным, в уверенности, что никто больше не заинтересуется делом всей его жизни (и в течение двух первых десятилетий на то было похоже). Лённроту же за время его долгой жизни и как врачу, и как собирателю фольклора, и как создателю Калевалы и профессору хельсинкского университета воздавали честь и славу настолько щедрой мерой, что он явно пресытился и начал избегать этого.

Когда Лённрот после Каяани и Хельсинки возвратился в родные края, он сначала пробовал поселиться в доме Нику в приходе Самматти, но туда вела слишком хорошая дорога. Поэтому визитерам и любопытным было легко его найти.

Вот почему «дом Ламми» вырос в мрачной лесной чаще. Только там, под защитой деревьев, Лённрот смог найти покой, которого с возрастом явно жаждал. Он и сам посадил там ясень. «Лес своего сына оберегает», – как писал Киви в романе «Семеро братьев».

Дом Ламми с годами тоже стал мне знаком. Я заснял его тогда же, что и торпу Пайккари, в День независимости.

Для ясности нужно сказать, что пропорции домов по фотографиям нельзя сопоставить: оба строения заполняют все пространство снимка. Но торпа Пайккари свободно поместилась бы в зале дома Ламми, в его левом крыле. Таким образом, можно представить себе разницу в размерах домов и, исходя из этого, жизненный путь Лённрота.

У Алексиса Киви и эти дела шли точно наоборот. Дом в Нурмиярви, где он родился, по-прежнему достаточно велик, почти красив; избушка брата Альберта в Туусула, где Киви скончался, даже меньше торпы Пайккари. Вдобавок какие-то из последних дней своей жизни Киви провел на холодном чердаке, где брат его запирал.

2

Я уже немножко знаю, что за человек был Алексис Киви, а вот мой тезка Элиас Лённрот (второе мое кестиль-ное имя Эльяс) остался менее знакомым. Разумеется, в младших классах средней школы мы читали и «Калевалу», и «Семеро братьев» Киви. В настоящее время с этими произведениями – поистине основными, краеугольными камнями нашей литературы – знакомятся мимоходом, в лучшем случае в гимназии, да и то не всегда. Это ведь то же самое, как если бы в российских школах больше не читали Пушкина.

В детстве и юности ни то ни другое произведение еще не слишком интересовало меня, но смысл преподавания и обучения не всегда заключается в этом. То, что однажды запечатлелось и осталось в памяти, может само взойти там обновленным и живым ростком. Такое, к счастью, произошло со мной. По сей день и «Калевала», и «Семеро братьев» – это произведения, к которым я постоянно возвращаюсь, которые я цитирую и действительно ценю. На них основаны искусство нашего романа и наша поэзия, хотя в древней поэзии использовались начальные, а не конечные созвучия.

Лённрота удачно направил на путь учения старший брат, который угадал таящиеся в нем способности и страсть к знаниям. Страшно нуждавшийся Элиас скитался по Финляндии вослед науке: он учился в Таммисаари и в Турку, служил помощником аптекаря в Хямеенлинне, затем учился на врача в Турку, а после турусского пожара – в Хельсинки.

Длинные расстояния он в основном преодолевал пешком; Лённрот был хороший ходок и привык ночевать где придется. В этом его можно сравнить с Ломоносовым, который пришел с севера учиться в Москву. Лённрот двигался в обратном направлении – с юга на север, а оттуда еще и на восток. Но как видно, важнее всего бывает не направление, а результат.

Если Лённрот – в некотором роде наш Ломоносов, назовем Киви нашим Пушкиным, хотя высшим достижением нашего поэта был первый финский роман: уже упоминавшиеся «Семеро братьев» (1870). Это произведение все же – совершенная поэзия. Пушкинскую мантию лирического поэта примерял на себя позднее и Эйно Лейно. И уж если продолжать такие сравнения, то наш Гоголь – Майю Лассила. Чехова, к сожалению, в Финляндии не найти.

Подростком Лённрот добывал свой скудный хлеб пением, ремонтом одежды и, довольно часто, – пользуясь добрым расположением людей. Талант распознавали. Благодаря своему упорству он в конце концов стал врачом, хотя его написанная по-шведски диссертация представляет собою скромные шестнадцать страниц: Ош finnarnes magiska medicin – «О врачевании магией у финнов» – так можно истолковать ее заголовок.

Всю жизнь Лённрот, несмотря на врачебную деятельность, чрезвычайно увлекался поэзией, особенно древними рунами финского народа. Не зря сказано, что Лённрот со скоростью зайца догнал нашу уже погружавшуюся в забвение народную традицию. Вдобавок к этому он бегал за рунами на лыжах и греб на лодке, а иногда – изредка— ехал на лошадях, если таковые подворачивались. Лённрот написал о первом своем путешествии в 1828 году книгу «Странник», один из редчайших текстов, где хоть каким-то образом раскрывается его личность. Но и там он не слишком сосредоточен на себе.

Ему предстояли и другие, более обширные фольклорные экпедиции, в конечном счете – одиннадцать; последняя была в Эстонию. Во всех этих путешествиях Лённроту помогало знание нотной грамоты и еще в большей степени то, что он владел стенографией. В далекий Каяани он поехал работать врачом потому, что оттуда было легче добираться до источников рунопевческой поэзии. Карелия, и в особенности Беломорская Карелия, сохраняла рунопевческую традицию, которая в остальной Финляндии уже исчезла.

Лённрот явно обладал способностью общения с простым народом, мог уговорить людей петь ему. Язык музыки для всех един; он и сам умел играть. Архиппа Перттунен, Онтрей Маллинен и Воассила Киелевяйнен были в числе самых искусных, но Лённрот искал и находил совершенно разных рунопевцев.

Одни лишь собранные им древние руны могли бы стать замечательным достижением, достаточным для одного человека, но Лённрот вдохновился на их литературную обработку. Он создал на основе рун «Калевалу», в которой два мифологических народа, Калевала и Похъё-ла, соперничают друг с другом. Для заострения сюжета Лённрот добавил в певшиеся народом старинные руны свои собственные строки, чтобы составить из рун связное повествование.

Существует «Калевала», состоящая только из народных рун, без этих добавлений, но это не такое увлекательное чтение, как созданный Лённротом эпос. В большом искусстве речь всегда идет о персонаже, находящемся в центре повествования и дающем рассказу жизнь.

Главная роль в «Калевале» отведена Вяйнемёйнену, к которому позднее, в результате новых фольклорных поездок Лённрота, присоединилась трагическая фигура Куллерво («Старая Калевала» – 1835-36, «Новая Калевала» – 1849).

Вековечный песнопевец не слишком огорчился появлением в своей вселенной Куллерво. Он знал себе цену; говоря словами Лейно – «властелин души народной». Выше него был только «…Укко, бог верховный, всей вселенной повелитель!»[5]. Можно представить, что, составляя эпос, Лённрот в каком-то смысле отождествлял себя с Вяйнемёйненом и, наверное, потому дал песне отзываться эхом, словам литься. Но никакой юной Айно, которую старый бард в эпосе возмечтал сделать своей, в жизни Лённрота, похоже, не было; только покорная жена и дети. Единственный сын, Элиас, умер двухлетним, остальные были дочери, но и из них лишь одна пережила отца. Ида Каролина переехала в Стамбул, а затем в Италию, где и была похоронена в Сиене в 1915 году. Остальные дочери погибли от эпидемических болезней, не дожив до совершеннолетия. Отец-врач не смог исцелить их средствам современной ему медицины. Это, должно быть, его глубоко ранило.

3

Во что же веровала врачебная наука середины XIX века? Все еще в кровососные банки, кровопускание и пиявок, которые ужасали в последние минуты бедного Гоголя: «Лестницу поскорее, давай лестницу!». И Господь смилостивился над ним и дал.

Лённрот не мог знать о вирусах и бактериях больше, чем его коллеги, но понимал, что опрятность и чистота – одно из ключевых понятий на пути сохранения жизни, воздержание от спиртного и дурной жизни – второе. Легче было предупредить болезни заранее, чем тогда, когда они жадно вопьются в свою добычу. Уравновешенная психика тоже, случалось, излечивала. И плацебо оказывало и оказывает свое воздействие, что Лённрот также осознавал.

Общество Финской литературы выпустило открытку, на которой с портретом Лённрота соседствует его текст. Это центральная часть его медицинской доктрины: «Отдых, надежда, довольство и умеренное веселье сохраняют здоровье, а иногда даже излечивают больного. Но вредны чрезмерные радость и веселье, равно как и горе, скорбь и уныние».

Хорошо сказано. Под чрезмерной радостью и весельем Лённрот подразумевает, скорее всего, разгульную и нетрезвую жизнь. Вернее, даже не веселье, а буйство. От него все еще погибают достойные люди по обе стороны нашей границы несмотря на всю нынешнюю просвещенность.

Сам Лённрот вместо спиртного пил колодезную воду и участвовал в основании первого на Севере общества трезвости. В отличие от своего позднейшего коллеги, писателя Илмари Кианто – этого «московского магистра», написавшего в 1925 году произведение «Святой Орден Умеренной Выпивки», Лённрот ратовал за полную трезвость. Неудивительно, что он прожил действительно долгую для того времени жизнь и умер только в 1884 году. «Врачу, ис-целися сам!» – как сказано в Библии. В этом Лённрот на редкость преуспел – не так, как с собственными детьми.

4

Если Лённрот-человек до сих пор был мне менее знаком, чем многие другие финские классики, его «Калевала» несомненно оказала на меня большое влияние. Под ее впечатлением я написал роман «Такой человек» (1989). Я не удовольствовался только повторением биографии Вяйнемёйнена, а взял оттуда подходящие для меня кусочки и сосредоточился, в числе прочего, на Айно. Я и сам уже был тогда в среднем возрасте, и тем не менее очарован молодой девицей. Из ребяческих отношений, естественно, ничего не вышло; девица эта испугалась и отступила – но не утопилась, а вышла позднее замуж и создала счастливый дом с мужем, детьми и своими путями.

Сам я все же испытал потрясение, почти сбросившее меня за край бытия, откуда я чуть было не улетел в космос. Один друг, врач, меня от этого спас.

Придя в себя, я написал роман. Сампо тоже увлекало: решение вечных проблем благосостояния человечества, если бы только Сампо придумали заново. Я написал всю книгу размером старинных калевальских рун, но так, что текст казался на поверхностный взгляд обычной прозой. «Такой человек», однако, не имел никакого успеха, напротив – о нем, кажется, появилась лишь пара маленьких, скорее недоуменных отзывов и никто его не пожелал. Для меня он все-таки был тогда важен: одно из жизненных разочарований, которое я излечил писательством – еще раз.

Странно все-таки, когда я сейчас достаю «Такого человека» и просматриваю, там есть даже кое-что занятное. Даже пара пригодных фраз: «Без огня остаться тяжко, трудно быть без очага; человеку в мире грустно, грустно Богу самому».

Заключительный вывод книги тоже оказался верным: подлинные барды – настоящие Вяйнемёйнены, великие певцы всего народа – появляются в нашей рыночной по духу литературе все реже. Ведь Вяйнемёйнен еще остается в «Калевале» и вернется, если того захотят: «Дай-ка, время пронесется, день пройдет, другой наступит, вновь во мне нуждаться будут, пожелают, чтобы создал новое, большое Сампо, новый инструмент певучий, чтобы поднял новый месяц, новое на небе солнце…»

В подражание Лённроту и «Калевале» я тоже отправил «Такого человека» в «высшие миры», наверх, в космические волны. Но в конце книги обрисовал пессимистичнее, чем Лённрот, чувства Вяйнемёйнена, ожидавшего в звездных сферах нового зова:

«Покуда я в челне своем не застыл, сам на месте не окаменел, не остался с челном своим. Поплыву я, когда он поплывет, вернусь, коли кто вспомянет, коли истинно, сильно пожелает; а нет – так все ж песни вернутся. А прежняя жизнь не воротится».

5

Несоразмерно большая часть всего написанного исчезает, и только очень малая часть сохраняется. Помимо «Калевалы» и Вяйнемейнена по-прежнему сохраняется сам Лённрот. Начало и конец его жизни – два символических дома – находятся в Самматти, ставшем в наши дни частью муниципалитета Лохья. С домами, где он родился и умер, теперь возможно ознакомиться только летом, когда они открыты для посетителей. Расположены они в пяти километрах друг от друга, так что нужен какой-нибудь транспорт, если не хочешь передвигаться способом Лённрота. Дорога, ведущая к дому Ламми, по-прежнему узкая и извилистая, и даже на машине кажется длинной. Но труды того стоят. Можно сделать привал в ближайшем «Постоялом дворе Самматти»», устроенном в бревенчатом здании старой школы, и съесть настоящий финский ленч. Вряд ли где-нибудь еще в Финляндии возможно так близко соприкоснуться с этим народом и его традициями.

Лённрот был универсальным гением. Такое в современном мире невозможно, поскольку каждая отдельная область деятельности требует от специалиста все больше познаний только о ней. Из-за этого общая картина дробится, а жаль: только широкие общие знания могут дать человеку большее понимание того, в каком мире мы в действительности живем.

Лённроту это еще удавалось. Но и работоспособность его была поистине безграничной. Посещая два дома, разглядывая их содержимое и размышляя о нем, я наконец-то стал понимать, какая жажда знаний владела им и заставляла ежедневно трудиться с пяти утра до вечерних сумерек.

Тем не менее Лённрот-человек для меня в какой-то степени загадка. Несколько безликим он так и остается, но по крайней мере он был талантливым и умным, даже мудрым; и вдобавок настойчивым, быстрым, а с возрастом, наверное, даже раздражительным. Дома тоже дают ответы. Явное желание Лённрота продемонстрировать свою успешность заметно в великолепии дома Ламми. Но, по-видимому, он хотел продемонстрировать это себе самому, поскольку жил в затворничестве. «Я, бедный парень, все-таки преуспел!» Такое большое здание Лённроту вроде бы и ни к чему: кроме него в семье не много осталось членов. Прислуга работала и жила по другую сторону двора.

Большие комнаты, должно быть, по временам просто звенели от тишины. Семейные несчастья Лённрот компенсировал в доме Ламми непрерывной работой. Это заполняло комнаты и держало его на ногах до самого конца.

Трудов Лённрота хватило бы на дюжину исследователей. Помимо древней поэзии и медицины он известен тем, что опубликовал финско-шведский словарь, содержащий более двухсот тысяч слов. Уже этого было бы достаточно для одного человека. Он был первым, кто писал на инари-саамском языке; он сам построил кантеле, слагал собственные стихи (впрочем, не слишком замечательные) и создал псалмы, которые до сих пор включают в новые издания церковных песнопений.

Непостижимо огромный труд – составленный Лённ-ротом-любителем в 1860 году ботанический справочник «Флора Фенника».

Хотя основой для него и послужила флора Швеции, но версия Лённрота, разумеется, получилась совершенно самобытной.

Он непрерывно усовершенствовал наш финский язык и в своей статье отвергал «чужеродность в Финляндии» – но не людей, а слов, перенесенных в наш певучий финский из других языков совершенно так же, как в наши дни из английского. Статью эту он заканчивает с юмором: «Да и зачем мне распространяться: кто с полуслова не понимает, тот и от целого слова умней не станет».

Свою значимость Лённрот отлично сознавал.

Многие слова финского языка он придумал и развил совершенно самостоятельно, тем самым продолжая труд Микаэля Агриколы. Среди них такие, как литература, самостоятельный, чернила, республика, право голоса, образование. Хорошие все слова.

Да будет последнее из них тем основным, которым всегда можно поминать Лённрота. Он, как никто другой, был по-настоящему образованным человеком. При помощи и посредстве своего труда он жил и развивался, и этот же труд в конечном итоге помог Лённроту пробиться – заимствуя выражение другого выдающегося человека, Алексиса Киви – «сквозь серый камень».

Перевод с финского Элеоноры Иоффе

Itkut

Anneli Heliö

Tuulen poika

Tuulen poika

Tuulen poika, Tumma sulho

Sie poika polonalainen

Mihis menet, kuhus polkus

Vesia vieremahan

Iaksi katoamahan

Kuuta mustaa katsomahan

Kuvajaisna kuultamahan

Sie miut tanne heitat

Iati itkemahan

Vuosiksi valittamahan

Paivat kaikki piinatuita

Vilu oita vierellani

Tuuleen tyonnat

Suruun sorrat

Kayn mie ouvoille oville

Kylman kynnet kopristavi

Itkut aina osanani

Sina aina huolenani

Priha kaunis muistoissani

Lesken itku

Sie soria sulho

Mies valgia vagainen

Turvaiseni, tukijani

Ottajani, vaalijani

Kates lammin kadessani

Silmat kuumat silmissani

Kiren kipu kupeillani

Miut oita makoamassa

Kasin hellin pitelemassa

Tuopa sorja lemmittyni

Ainokainen, Armahani

Mies kaunis, Sorea sulho

Kuhus lennat Lemmittyni

Minne kayos, Joutseneni

Sinne viios minne siekin

Koti mulla kuorissasi

Pesa pieni silmissasi

Mina Pihlaja palava

Sina korea Kataja

Плачи

Аннели Хелио

Сын ветра

Ветра сын, жених мой смуглый

Юноша несчастной доли

Ты куда идешь, путь держишь

По воде стекать тяжелой

Пропадать навек во мраке

Мне глядеть на черный Месяц

Отражением прозрачным

Ты меня здесь оставляешь

Веки вечные мне плакать

Годы долгие рыдать мне

Мука все-то дни со мною

Холод ночью вечно рядом

Выгоняешь в злую бурю

В горе черном покидаешь

Я иду к воротам скорби

Когти холода сжимают

Плач навеки моя доля

О тебе мои все мысли

Парень в памяти прекрасный

Плач вдовы

Ой ты молодец мой стройный

Белолицый муж-надежа

Мне защита и опора

Ты мой суженый кормилец

Руку грел своей ладонью

Очи жег мои глазами

Мне давил бока в объятьях

Все-то ночи спал со мною

Нежно на руках баюкал

Сильный мой, любимый мною

Мой единственный избранник

Богатырь красавец-муж мой

Ты куда же улетаешь

Лебедь мой, куда дорога

Забери меня с собою

Дом мой на твоей ладони

Гнездышко в глазах лучистых

Я горящая рябина

Ты же крепкий можжевельник

Перевод с финского А. Пертту

Tuonelan joen vettä

Jarmo Stoor

Äiti joutuisi hullujenhuoneelle. Talvella piiri oli alkanut taas pienentyä ja äiti pyysi itse päästä hoitoon. Lunta oli maa valkoisenaan. Kinokset nousivat seinää pitkin katolle asti. Hehtaarin tontista oli vain pieni osa näkyvillä. Tie kaivolle kiemurteli kapeana. Pihalla ei voinut liikkua kuin kahlaamalla umpihangessa. Olin jo kuusi ja ymmärsin, mitä äiti tarkoitti. Oli tosi pienet piirit.

Hullujenhuone oli Rovaniemellä. Lähtiessä isän paras kaveri, ruskeakarhun kokoinen Kyösti sanoi äidin joutuvan suljetulle osastolle. Siellä ovet laitettiin lukkoon, eikä äidille saisi edes soittaa.

“Son suljettu osasto sen verran paha paikka että puhelimen pirinä saa pöpit pyörimhän ко puolukka pillussa!” – tokaisi Kyösti ja nauroi räkäisesti päälle.

Minusta suljettu osasto ei ollut kovinkaan paha. Äiti piti aina ulko-ovea lukossa ja olohuoneen ovi oli lukossa tuon tuostakin.

“Saattaahan net pikku maahiset juosta avvaimen reiästä äitile kaveriks ja akkunasta näkkee tutut tunturit”, – uskaltauduin sanomaan.

“Kolpenhella on kuule luukut akkunoissa ja maahiset lakkaa juoksemasta ко annethan sähkösokkeja”, – röhähti Kyösti.

“Ooppa nyt hiljaa siinä!” – toppuutteli isä.

“Onpa hyvä että syljit illalla Kyöstin tekohampaisiin kun se nukkui sammuneena keittiön lattialla!” – tokaisi näkymätön Kaverini vihaisesti.

Nauratti. Peitin hymyn kädellä.

Pääsin mukaan viemään äitiä. Isosisko Hannele ei voinut katsoa molempien, minun ja pikkusiskon perään.

Äiti pakkasi siniseen käsilaukkuun valkoisia nenäliinoja, tupakkaa ja hopeisen peilin. Vaatteita ei tarvittu. Ne saisi sitten sairaalasta.

Erkin punainen taksi pääsi ajamaan vain kaivolle asti. Tie oli liian kapea. Erkki laittoi äidin laukun peräkönttiin ja avasi auton ovet. Isä istui eteen, minä istuin kuskin takana ja äiti keskellä. Musta nahkapenkki ratisi toppahousujen alla. Hypin peppuhyppyjä. Oli Superia päästä matkalle.

Äitiä oltiin vastassa parkkipaikalla. Takaikkunasta näin, kuinka kaksi valkotakkista auttoi äidin sisälle. Pienempi kantoi äidin laukkua. Toinen talutti kainalosta. Äiti kääntyi vilkuttamaan. Vilkutin takaisin ja jatkoin peppuhyppelyä. Isä istui pää painuksissa. Pipo oli valahtanut otsalle. Isä näytti suunnattoman pieneltä.

“No, lähethän että ehithän joskus kotiakki”, – sanoi isä korjaten asentoaan.

“Sehän soppii. Ja menhänkö Koskikadun viinakaupan kautta”, – Erkki kysyi.

“Menhän tietenki. Tulihan net valtakirjat mukhan?”

Erkki vilkaisi hanskalokeroon.

“Täälähän nämä näkyvät olevan. Kolmehan niitä piti olla?”

“Joo. On net sitte kaikki tallessa. Siinä on valtakirjat Onnilta, Laurilta ja Jaakolta”.

Erkki kurvasi Mersun tielle juuri aura-auton eteen.

“Tuon taakse ei parane jäähä, ohittaminen on hiasta ко sammon taonta”, – naurahti Erkki ja iski minulle silmää taustapeilistä.

“Mikä son se sampo?” – kysyin.

“Son rahantekokone”, – Erkki sanoi.

“Mieki haluan semmosen!” – huudahdin.

“Ei sitä ossaa takoa ко seppä Ilmarinen”, Erkki sanoi.

“Lähethän heti sepän luo! – hihkuin. – Jooko?”

“Käy ensinä muutama vuosi koulua, menhän sitte, jos vielä huvittaa”, – Erkki sanoi naurellen —”Vai mitä Arppa?”

“Sammosta tuliki mielhen, että pittää laskea rahat, – isä sanoi, avasi mustan nahkalaukkunsa ja otti sieltä ruskean kirjekuoren. – Onnille kaks pulloa Koskenkorvaa, Laurille ja Jaakolle kolme pulloa miehhen”.

Isä läräsi seteleitä moneen kertaan. Kostutti peukaloa suussa ja pinosi rahaa polven päälle. En ollut koskaan nähnyt niin isoa kasaa rahaa.

“Kaikki näyttäs olevan” – isä sanoi ja tunki rahat takaisin kuoreen. – Ite otan täyen lastin. Siittä riittää sullekki yks pullo. Mitä tuohan?”

“No, kiitos! Ota sammaa ко muillekki”.

Ajettiin viinakauppaan. Odotimme Erkin kanssa autossa. Radiossa soi vauhdikas kappale.

Erkki naputti tahtia rattiin.

Isä korkkasi pullon votkaa heti kun istui autoon. Isän röyhtäisy haisi poronkäristykselle ja viinalle.

Erkki ajoi Esson pihaan, avasi konepellin ja tutki jotain, sillä aikaa kun sisältä rientänyt koppalakkinen mies tankkasi autoa. Kuului loksahtava ääni kun numero vaihtui mittarissa. Tuoksui öljylle, autolle ja mustalle nahkapenkille. Hypin penkillä polvet koukussa. Oli mahtavaa olla matkalla. Sitten kun minulla on rahantekokone, matkustan aina. Jätän taakse lukitut ovet, tontin, nuuskalta haisevan Kyöstin ja vintin komeron sinisen kiljusaavin. Näkisin meren, Tarzanin viidakon ja villin lännen. Ratsastaisin intiaanivuorelle ja kävelisin saluunaan.

“Tulisitko koskaan takaisin kotiin?” – kysyi Kaveri.

“En varmhan. Tietenki jos olis Saku-koira oottamassa, niin sitte”.

“Sakua ei silloin enää varmaan ole. Koirat ei elä niin pitkään kuin ihmiset”.

“Joo tiiän. Vaarin Tessu kuoli vaikka ei ollut ко vähä minua vanhempi”.

“Uskon että tulet takaisin kotiin ilman Sakuakin”.

“Miks tulisin?”

“Huomaat vielä että koti on paikka, josta lähtiessä kysytään: koska palaat?”

“Solis niinkö 44 litraa dieseliä. Saisko olla muuta?” – sanoi mies pyyhkien käsiään trasselituppoon.

“Ei nyt tällä kertaa. Öljyäki oli tarpheksi”.

“Turvallista matkaa sitten!”

Kotimatkalla pysähdyimme harmaaseen taloon. Eteinen narisi. Haisi kissan kuselle ja märälle puulle. Säikähdin vanhaa kyrmyselkäistä akkaa, joka pölähti esiin eteisen varjoista. Vaari kertoi kesällä että ilkeät, kyrmyselkäiset harvahampaiset akat syöttivät ruumiinmultaa kulkumiehille.

Ruumiinmultaa sai vain ihan tietystä paikasta. Se oli kaivettava juuri haudatun kuolleen nenästä ja kitalaesta. Mieluiten pienellä hopealusikalla, katajainenkin kävi hätätapauksessa. Rautalusikat ruostuivat kun koskettivat ruumiinmultaa.

Siksi hautuumaalla ei maasta pilkistänyt nauloja, koska ruu-miinmulta ruostutti ne olemattomiin.

Vaari tiesi että ruumiinmulta oli ainetta, joka kuljetti ihmisen kuoleman rajan yli. Se oli Tuonelan joen vettä, mustaa ja tahmeaa elämän ja kuoleman väliainetta. Se ei ollut tästä maailmasta. Elävä ei sitä kestä. Se joka ruumiinmultaa syö menettää järkensä eikä parane koskaan. Ruumis elää, mutta sielu muuttuu osaksi Tuonelan virtaa. Eikä sellainen ihminen ole enää elossa, joka ei ole kokonainen.

“Son myrkkyä tuonpuolheisesta”, – sanoi vaari ja irvisti inhosta. Jos ruumiinmultaa onnistui syöttämään jollekin, sai tämän omaisuuden itselleen palkkioksi. Tuonelan lautturi ei rikkauksia tarvinnut eikä hulluksi tullut enää omaisuuttaan kaivannut. Pelkäsin ruumiinmullan syöttäjiä.

Akka tarjosi punaista limukkaa. En ikinä saanut sitä kotona. Vaikka teki hirveästi mieli ottaa kunnon kulaus, en uskaltanut edes maistaa. Olin varma että muori oli hämmentänyt siihen ruumiinmultaa. Saatoin nähdä akan vetämässä ruumisarkkua ylös haudasta ja repivän kantta auki terävillä kynsillään. Naulat paukkuivat poikki ja kansi lensi suhahtaen halki ilman akan vahvoista käsistä. Ilkeästi nauraen, akka työnsi pitkän lusikan arkkuun. Puistatti. En uskaltanut katsoa pidempään.

Akka keitti keittiössä kahvia. Istuimme pirtissä. Maha murisi tyhjyyttään ja pöydältä tulvi herkullisia tuoksuja. Tuoreet mettäkakut ja pullasiivut odottivat kahvin valmistumista, joka kesti ja kesti. Laskin sormet kahteen kertaan ja kerran varpaatkin, eikä kahvia vain kuulunut. Pomppasin tuolilta ilmaan kun miehenkokoinen kello kumautti tasatunnit. Minusta akka hääräsi keittiössä pitkään. Ihan liian pitkään. Niin kauan ei pelkkään kahvin keittoon voinut kulua. Jos Kaveri ei olisi jäänyt autoon, olisi saanut käydä tarkistamassa. Nyt oli vain koetettava kuunnella tarkasti. Mutta vaikka kuinka yritin, en kuullut mitään. Se vasta oli epäilyttävää. Tein päätöksen.

Kun akka taapersi pirttiin kuparinen kahvipannu vaappuen, odotin oikeaa hetkeä ja ponnahdin pystyyn. Osuin päälaella muorin kyynärpäähän, pannu lensi pyörien ilmassa ja rojahti takkaa vasten. Kahvi kaatui lattialle. Musta kissa säntäsi rääkäisten eteiseen.

Autossa isä ja Erkki valittelivat kahvin kaatumista. Kovasti olisi jo tehnyt mieli kupposta kuumaa. Mutta minkäs mahtoi, vahinkoja sattui. Istuin takapenkillä tyytyväisyyttä puhkuen. Olin pelastanut isän hulluudelta ja itseni, siskot ja äidin köyhyydeltä.

Воды реки туонелы

Ярмо Стоор

Маму забирают в сумасшедший дом. Круг мира зимой опять начал сужаться, и мама сама попросилась на лечение. Все вокруг замело снегом. Сугробы поднимались вдоль стенам к самой крыше. Из двора в целый гектар была свободна лишь малая часть. Узкая дорожка петляла к колодцу. По двору приходилось брести в сплошном сугробе. Мне было уже шесть, и я понимал, что мама имела в виду. Очень узкий круг. Сумасшедший дом был в Рова-ниеми. Перед отправлением лучший друг отца Кюести, размером с бурого медведя, сказал, что мама попадет в закрытое отделение. Там все двери запирают на замок, и маме нельзя будет даже позвонить.

«Закрытое отделение это такое страшное место, что звонок телефона может заставить психов вертеться, как ужей на сковородке!» – сказал Кюести и противно засмеялся, разбрызгивая слюну.

По-моему, в закрытом отделении ничего плохого не было. Мама и дома всегда закрывала входную дверь на замок, да и дверь гостиной частенько запирала.

«Наверное, маленькие гномы могут просочиться сквозь замочную скважину, чтобы поболтать с мамой, да и из окна видны знакомые сопки», – предложил я несмело.

«В Колпене, вишь ли, ставни на окнах, да и разбегутся твои гномики, когда попробуют электрошока», – хохотнул Кюести.

«Ну-ка не болтай!» – остановил приятеля отец.

«Здорово, что ты вечером плюнул в вставную челюсть Кюести, пока он спал пьяный на полу в кухне!» – сердито буркнул мой невидимый Друг.

Мне стало смешно и я прикрыл улыбку рукой.

Меня взяли с собой отвозить маму. Старшая сестра Ханнеле не может смотреть за обоими, за мной и младшей сестренкой.

Мама уложила в синию сумку белые носовые платки, сигареты и серебряное зеркальце. Одежды с собой брать не надо было, ее выдадут в больнице.

Красное такси Эркки смогло проехать только до колодца. Дорожка была слишком узкая. Эркки положил мамину сумку в багажник и открыл дверцы машины. Отец сел на переднее сиденье, я сидел за спиной водителя, а мама рядом. Черное кожаное сиденье скрипело под ватными штанами. Я скакал на попе, как заяц. Было просто классно прокатиться на машине.

Маму уже встречали на парковке. В заднее окошко я видел, как двое в белых халатах помогли маме зайти внутрь. Тот, что поменьше, нес мамину сумку. Второй поддерживал ее под мышку. Мама повернулась помахать. Я ответил и продолжал подпрыгивать на сиденье. Отец сидел опустив голову. Лыжная шапочка сбилась на лоб. Отец казался очень маленьким.

«Ну, поехали, чтобы и до дому когда-нибудь добраться», – сказал отец выпрямляясь.

«Это можно. Как поедем-то, через винный на Коски-кату?» – спросил Эркки.

«Поедем, конечно. Не забыли эти доверенности?»

Эркки заглянул в бардачок.

«Да вроде тут. Три их должно быть?»

«Да. Значит все на месте. Там доверенности от Онни, Лаури и Яакко».

Эркки вырулил свой «мерседес» на дорогу прямо перед грейдером.

«За ней лучше не оставаться, тут обгонять, как Сампо ковать», – усмехнулся Эркки, и отец подмигнул мне в зеркало заднего вида.

«А что это – Сампо?» – спросил я.

«Это такая штука, которая деньги мелет», – сказал Эркки.

«Я тоже такую хочу!» – воскликнул я.

«Ее никто не может выковать, только кузнец Илмари-нен», – сказал Эркки.

«Поехали прямо к кузнецу, – закричал я. – Давайте?»

«Поучись-ка несколько лет в школе, потом поедем, если еще захочешь», – сказал отец, открыл свою кожаную сумку и вынул оттуда коричневый конверт.

«Для Онни две бутылки Коскенкорвы, да для Лаури и Яакко по три бутылки на каждого».

Отец пересчитывал купюры по нескольку раз. Облизывал большой палец и складывал деньги на колене. Я никогда не видел такой кучи денег.

«Вроде все на месте, – сказал отец и засунул деньги обратно в конверт. – Себе возьму полную норму. Одну бутылку могу взять для тебя. Тебе чего?»

«Спасибо! Возьми того же, что и всем».

Подъехали к винному. Мы с Эркки ждали в машине. По радио звучала веселая музыка. Эркки постукивал по баранке в такт песне.

Отец откупорил бутылку водки, как только сел в машину. Отцова отрыжка пахла оленьей поджаркой и вином.

Эркки завернул на заправку Эссо, поднял капот и что-то там копался, пока выскочивший из здания дядя в фуражке заправлял машину. Слышны были щелчки, когда на счетчике менялись цифры. Пахло маслом, машиной и черным кожаным сиденьем. Я скакал на сиденье, поджав колени. Было здорово путешествовать. Когда у меня будет своя денежная мельница, буду путешествовать всегда. Оставлю за собой запертые двери, двор, пахнущего жевательным табаком Кюести, и синюю бочку с брагой на чердаке. Увижу море, джунгли с Тарзаном и Дикий Запад.

«А обратно домой ты вернешься когда-нибудь?» – спросил невидимый Друг.

«Нет, наверное. Разве что если пес Саку будет ждать, тогда да».

«Саку тогда наверняка уже не будет. Собаки не живут так долго, как люди».

«Да я знаю. Дедушкин Тессу умер, хотя был чуток только старше меня».

«А я верю, что ты вернешься, даже хоть Саку и не будет».

«Почему это?»

«Вот увидишь, дом это такое место, где уходящего всегда спрашивают: когда вернешься?»

«Значит, выходит 44 литра дизеля. Еще чего-нибудь?» – сказал дядя, вытирая тряпкой руки.

«На этот раз ничего. Масла достаточно».

«Ну тогда счастливого пути!»

По пути домой остановились в сером доме. Крыльцо скрипело. Пахло кошачьей мочой и мокрым деревом. Я испугался старой горбатой бабки, которая выскочила из темноты прихожей. Дедушка рассказывал летом, что злые горбатые и беззубые старухи кормят путников мертвец-землей. Мертвец-землю можно добыть только в одним способом. Ее надо выковыривать из носа и рта только что похороненного покойника. Лучше всего это делать маленькой серебряной ложкой, в крайнем случае годилась и можжевеловая. Железные ложки ржавеют сразу, как только касаются мертвец-земли. Поэтому на кладбище нельзя найти гвоздей, мертвец-земля съедает их полностью.

Дедушка говорил, что мертвец-земля это такая вещь, которая переносит человека за черту смерти. Это черта – вода реки Туонела, черное и вязкое вещество между жизнью и смертью. Она не из этого мира. Живой ее не выдерживает. Тот, кто поест мертвец-земли, теряет разум и не поправляется никогда. Тело живет, а душа превращается в часть потока Ту-онелы. А такой человек, который не цельный, уже и не живой.

«Это яд с того света», – говорил дедушка и кривился от отвращения.

Если кому удается накормить другого мертвец-землей, он получает все богатства бедняги себе в награду, а тот становится паромщиком Туонелы. Паромщик Туоне-лы в богатстве не нуждается, а став сумасшедшим, он уже по своему состоянию не скорбит.

Я очень боялся мертвец-земли.

Старуха предложила мне красного лимонада. Дома я никогда его не пил. Хоть и жутко хотелось сделать большой глоток, я не смел даже пригубить. Я был уверен, что бабка намешала в него мертвец-земли. Я представлял себе, как бабка вытаскивает гроб из могилы и срывает крышку своими острыми когтями. Гвозди ломаются со стуком и крышка летит по воздуху из крепких рук старухи. Мерзко смеясь, бабка засовывает в гроб длинную ложку. Меня трясло. Я не осмеливался думать дальше.

Старуха варила на кухне кофе. Мы сидели в избе. В животе урчало от голода, а на столе вкусно пахли свежие пирожки и ломтики сладкой булки. Все ждали, когда кофе будет готов, но он все никак не готовился. Я уже дважды сосчитал свои пальцы, да еще и пальцы ног впридачу, а кофе все не поспевал. Когда часы размером с великана пробили полный час, я подскочил на стуле. Мне казалось, что бабка возилась в кухне уже долго. Слишком долго. По-моему, не могло уйти столько времени на то, чтобы просто сварить кофе. Если бы мой невидимый Друг не остался в машине, он мог бы сходить проверить. Оставалось только внимательно прислушиваться. Но как бы я ни старался, я не мог ничего услышать. То-то и было подозрительно. Я придумал план.

Когда старуха приковыляла в избу с раскачивающимся в руке медным кофейником, я дождался подходящего момента и вскочил со стула. Головой я попал бабке в локоть, кофейник полетел кувырком и стукнулся об камин. Кофе пролился на пол. Черная кошка с визгом вылетела в прихожую.

В машине отец и Эркки сокрушались по поводу кофе. Уж очень им хотелось по чашечке горячего. Но что поделаешь, несчастья случаются. Я сидел на заднем сиденье, пыхтя от радости.

Ведь я только что спас отца от сумасшествия, а себя, сестер и маму от бедности.

Перевод с финского А. Пертту

Kullervon Kirous

Torsti Lehtinen

Kalevalaa selaillessani silmiini osui runonkatkelma, joka ei jättänyt minua, lastenkodeissa kasvanutta orpoa, rauhaan. Katkelma on runosta, jonka Väinämöinen laulaa, kun orpopoi-ka Kullervo on tehnyt itsemurhan:

Elkötte etinen kansa, lasta kaltoin kasvatelko

luona tuhman tuuittajan, vierahan väsyttelijän!

Lapsi kaltoin kasvattama, poika tuhmin tuuittama,

ei tule älyämähän, miehen mieltä ottamahan,

vaikka vanhaksi eläisi, varreltansa vahvistuisi.

(Kalevala: Kuudesneljättä runo)

Runossa Väinämöinen piirtää henkisen muotokuvani erehtymättömästi, kuin olisin istunut kannon nokassa hänen mallinaan. Kullervona sähläämistä elämäni on ollut ja on. Se on poikennut Kullervon elämästä vain sikäli, etten ole koskaan hautonut ajatusta poistua maailmasta vapaaehtoisesti. Elämä-nahneudessani vihaan kuolemaa. Vain harvoina kirkkaimpina hetkinäni onnistun suhtautumaan siihen myönteisen uteliaasti. Olen kulkenut pitkän ja lavean tien ja nähnyt yhtä ja toista, mutta kuolema on yhä kokematta. Toivo elämän suurimman salaisuuden ratkeamisesta herättää matkakuumeen kaltaisen odotuksen”.Nyt katselemme vielä kuin kuvastimesta, kuin arvoitusta, mutta silloin näemme kasvoista kasvoihin”.

Kullervon on kokenut läheiseksi moni taiteilija ja kirjailija. Kansallisromantiikan ja karelianismin aikaan syntyivät Akseli Gallen-Kallelan kiroava ja sotaan lähtevä Kullervo, jotka ovat iskostuneet suomalaisiin mieliin sisun ja itsepäisyyden arkkityyppeinä. Kovan lapsuuden kuvauksena Eino Leinon Tumma on läheistä sukua Kalevalan Kullervolle.

Tuo oli tumma maammon marja

syntymässä säikähtänyt,

näki kauhut kaikkialla,

haltiat pahat havaitsi,

ei hyviä ensinkänä.

Pani äiti paimenehen. —

Paimen metsästä palasi,

tuli outona tupahan,

haasteli haralla hapsin:

“Oi emoni, älä minua

pane karjan paimenehen!

Lempo seisoi suon selällä,

Hiidet hirnuikankahalla,

juuttahatjälestä juoksi,

maasta Maahinen kohosi”.

Pojasta ei ole paimeneksi. Yhtä kehnosti sujuvat muutkin työt, joita hänet pannaan tekemään. Armelias äiti yrittää virkistää onnetonta poikaansa lähettämällä hänet kylän kisoihin, nuorison huvituksiin, mutta ei siitäkään mitään tule. Poika on kuin kopio Ivan GontsarovinOblomovin romaanihenkilöstä, josta ”ei ole työmieheksi mutta eipä juuri joutomieheksikään”.

Vasta kuoleman kohtaaminen havahduttaa Tumman ymmärtämään elämän kuolemaa paremmaksi. Hän viisastuu seistessään isänsä haudalla kuuntelemassa tämän tuonpuoleista opetusta:

Autio elämän aamu,

Manan ilta autiompi.

Pirtit on pienet Tuonelassa,

maan alla kaitaiset kamarit,

kuu ei loista, päiv’ ei paista,

yksin istut, yksin astut,

toukka seuloo seinähirttä,

itse seulot itseäsi

ikävässä ainaisessa,

haikeassa, vaikeassa.

Tummassa on onnellisempi loppu kuin sen esikuvassa Kalevalan Kullervo-sikermässä. Poika lakkaa nurkumasta elämän kovuutta ja toimittelee ikänsä kaiken tyynin mielin arkisia askareita "pannen päivät päälletyksin, niin tulevat kuin menevät, niin paremmat kuin pahemmat; päällimmäiseksi paremmat”.

Omaan elämääni kuoleman valo ei langennut isäni haudalla vaan Pariisin Montparnassen hautausmaan portilla. Olin palaamassa eksistentialistiselta pyhiinvaellukseltani Jean-Paul Sartren ja Simone de Beauvoirin haudalta, kun se tapahtui. En minä tuonpuoleista puhetta kuullut, mutta Elämän pääkonttori lähetti selvän sanattoman viestin. Siinä ilmoitet-

tiin, että minun on aika lopettaa kelvottomuuteni märehtiminen. Sain käskyn ilmoittautua palvelukseen sellaisena kuin olen ja tehdä minulle uskotut tehtävät niin hyvin kuin vajavaisuudessani kykenen.

Ennen pääkonttorin päiväkäskyä olin ehtinyt tummailla neljässäkymmenessä ammatissa kotiutumatta niistä yhteenkään. Sisäisen kehotuksen rohkaisemana jättäydyin vapaaksi kirjailijaksi enkä ole sitä katunut, vaikka en ole ikinä päässyt sellaisille palkoille kuin aiemmassa ammatissani tietokoneohjelmistojen suunnittelijana. Rahaa olennaisempi yllyke työhön on intohimo sen tekemiseen. On parempi epäonnistua siinä, missä tahtoisi onnistua, kuin onnistua jossakin yhdentekevässä.

Nyky-Kullervot

Yksi nykykirjallisuuden Kullervoista on Timo K. Mukka, Pellon shamaani. Perheen lempilapsena hänen elämänsä läh-tökodat olivat kovin epäkullervomaiset, kunnes hän 13-vuotiaana sairastui aivokalvontulehdukseen. Poika oli pitkään tajuttomana. Pelättiin, että hän kuolee, mutta hän toipui. Hän kertoo sairauden aikana tajunneensa, etteivät ihmiset todella välitä toisistaan. Sairaus teki hänestä intohimoisen kaipauksen ja kuoleman kuvaajan.

Mukka julkaisi esikoisromaaninsa Maa on syntinen laulu 19-vuotiaana. Sen johdantorunossa hän kuvaa väkevästi tunnetilan, jollaiseen vierauden kokemus voi miehen ajaa. Sekin on itselleni tuttu:

Voi rakkaani maa

voi rakkaani ranta

itke oi maa itke oi ihana ranta

yli yön havinan – hentojen kukkien tuoksun

jäkäläpikarein yli

on taivaaseen nouseva kuumana huutona laulu

Ja miehet polvillaan painuvat maahan

ja kätensä ristivät taivaan jumalaa rukoillen.

Rukous on raskaana painava miesteni päitä

päin hikoovaa syliä maan

Voi rakkaani —

itkua haikeaa itke.

Tämä maani valittaa hiljaa

tämä maani on tuntenut piston sydämeen asti

Murhattu rakkauden säikkyvä lintu on

tapettu murhattu kaunis arkana astuva eläin

ja sinne on astunut suru —

sydämeen sairaaseen

sinne missä on nimi ja merkki laulujen laulajan

sinne tullut on keskiyön hetki.

Voi itke rakkaani kyynelet kuumat kun suru on tullut

itke haikea itku kun lempi on lentänyt pois

Voi

suru on saapunut jänkkien itkuisiin silmiin

ja onni on haipunut savuna ylitse rajan

Tätä rukousta huutavat miesteni suut kuin itkien

tämä rukous polvistaa naiseni anomaan

Oi jumala suuri

anna tulla sadetta virvoittavaa

kaikkina elämän päivinä

Anna ihmisen ymmärtää kiimainen tuska maan

minun kukkean rakkaani laulu

laulaa laulujen laulaja sumussa soutaen pois

Anna ihmisen ymmärtää tärkeä tunnustus

Jumala

Jumala taivaassa

minä tunnustan – olen ihminen

ihminen

rietas rakkaasi Jumala

Kullervojen heimoon kuuluu myös Kalervo Palsa, Kalevalan Kullervon isän kaima, joka asui Kittilässä Getsemaneksi nimittämässään muutaman neliömetrin ateljeenröttelössä ja maalaisi seksuaalisuutta ja kuolemaa tihkuvia kuviaan. Yksi maalauksista esittää Kullervoa. Siinä riippuu hirressä Palsan oloinen mies, joka kirjoittaa puukonterävällä peniksellään tammen kylkeen iskulausettaan ’’Maailma on voimakkaiden kiertopalkinto”.

“Minun sieluni on autio ja tyhjä, kuin myöhäissyksyinen jänkä, jolla ei enää näy ruskain väriloistoa, jolla seisoo siellä täällä yksinäinen räkämänty tai kuiva kuusi ja jonka varvut ovat peittyneet kuuraan. Silloin tällöin piiskaavat rakeet sen autiota pintaa tai lunta tuiskuaa ja avaruuksissa ulvoo tuuli”. Jos Kalervo Palsan sanat hänen päiväkirjastaan käännettäisiin kalevalamittaan, ne voisi panna Kullervon suuhun.

“Minun on pakko maalata himoani ja hulluuttani, etten tekisi mitään pahempaa”, Palsa kirjoittaa päiväkirjassaan. Tunnistan saman kiihkon itsessäni. Jos olen pitkään kirjoittamatta, rauhattomuus alkaa huutaa liian kovalla äänellä.

Nykysuomalaisten kirjailijoiden joukosta voisi poimia naisiakin, joissa on Kullervon piirteitä. Ensimmäiseksi tulevat mieleen Rosa Liksom ja Heli Slunga. Rosa Liksom maustaa pohjoisen vimmansa rehevällä huumorilla, Heli Slunga painaa armottomasti päälle itseään tai lukijaansa säälimättä. Kullervona viihdyn hyvin kummankin seurassa.

Kalevala kertoo, kuinka Kullervon suvussa syttyy veljesviha ja koko Kullervon sukuhaara tuhotaan. Orpo Kullervo on lujaa tekoa. Hänestä ei saada henkeä lähtemään, ei hukuttamalla, ei hirttämällä eikä roviolla polttamalla. Kullervo jää sukunsa surmaajan taloon orjaksi. Leinon Tumman tavoin hänelle annetaan jos jonkinlaisia tehtäviä toimitettavaksi, mutta hän osoittautuu niihin kaikkiin kelvottomaksi. Niin lastenhoitajana, kaskenkaatajana, aidanpanijana kuin rukiinpuijanakin Kullervo saa aikaan pelkkää vahinkoa, ja hänet myydään orjaksi uudelle isännälle, seppo Ilmariselle:

Minpä seppo tuosta antoi? Äijän seppo tuosta antoi:

kaksi kattilarania, kolme koukun puoliskoa,

viisi viikatekulua, kuusi kuokan kuolioa,

mehestä mitättömästä, orjasta epäpäöstä.

(Kalevala: Yhdesneljättä runo)

Seppo Ilmarisen emäntä, syntyperältään Pohjan neito, panee Kullervon paimeneksi ja antaa hänelle evääksi leivän, jonka sisään hän ilkeyttään leipoo kiven. Kullervo leikkaa nälissään leipää veitsellään, joka on ainoa hänen isästään muistoksi jäänyt esine. Sen terä karahtaa kiveen ja katkeaa. Kullervo kostaa. Hän ajaa karjan suolle, muuttaa lehmiksi lauman susia ja karhuja ja paimentaa ne karjana kotiin. Naudoiksi naamioidut pedot raatelevat seppo Ilmarisen emännän. Hän saa surmansa, ja Kullervo pakenee metsään.

Mikä lie minunki luonut, kuka kurjaisen kuvannut,

kuuksi päiväksi kululle, iäkseni ilman alle?

Kotihinsa muut menevät, majoillensa matkoavat:

mull’ on korvessa kotini, kankahalla kartanoni,

tuulessa tulisijani, satehessa saunan löyly.

(Kalevala: Neljäsneljättä runo)

Lapsuuteni kovimpia Kullervo-kokemuksia oli ensimmäinen päivä rikkaan kummisetäni ja – tätini, äitini sisaren, perheessä. He olivat ottaneet minut kasvattilapsekseen kolmessa eri lastenkodissa viettämieni vuosien jälkeen. Uuden kotini eteinen oli suurempi kuin se slummikorttelin hellahuone, jossa olin asunut äitini kanssa elämäni ensimmäiset vuodet. Plyysimatot lattialla kuin Tuhannen ja yhden yön saduissa; seinällä kummisedän sota-ajan palveluspistooli ja kahden vanhemman serkkuni uimamaisterin seppeleet. Minua nuorempi serkkuni istui lelulaatikkonsa vieressä pesäpallomaila kädessä vahtimassa, että en pääse kajoamaan hänen omaisuuteensa. Muistan leluläjästä vain sen, että siinä oli kasapäin vie-teriautoja ja peltirumpu. Serkullani oli myös oma veivattava gramofoni. Minulla oli sänkyni alla pahvitötteröstä ja lasinsiruista tehty kaleidoskooppi, jonka äiti oli lähettänyt minulle vankilasta lahjaksi lastenkotiin.

Ellöspä, hyvä Jumala, elkösi sinä ikänä

luoko lasta luonnotointa eikä aivan armotointa,

isotointa alle ilman, emotointaensinkänä,

niinkuin loit minun, Jumala, minun kurjaisen kuvasit,

loit kuin lokkien sekahan, karille meren kajavan!

(Kalevala: Neljäsneljättä runo)

Kohtalo on suuri humoristi: lelujaan vahtaavan serkkuni nimi oli Kullervo. En tiedä perustuiko nimen valinta kummieni Kalevalan tuntemukseen. Epäilen, että se johtui pikemminkin Gallen-Kallelan maalauksessa ratsastavasta romantisoidusta hahmosta. Perheen Turre-koirakin muistutti suuresti sotaan sonnustautuneen Kullervon perässä läähättävää pystykorvais-ta otusta. Ehkä valintaan vaikutti myös kasvatusvanhempieni yltiöisänmaallisuus: tätini oli äitini tavoin Karjalan evakkoja ja kummisetäni oman onnensa seppä, joka oli noussut kovista oloista miljonääriksi. Ehkä heidän sielunsa korvissa soi Sibeliuksen Kullervo-sinfonia, ja he näkivät sielunsa silmin aikuiseksi varttuneen poikansa ratsastamassa alla marcian tahtiin vapauttamaan Karjalaa.

Kalevalan Kullervo tapaa retkillään neitosen, koppaa hänet rekeensä ja viettelee hänet lahjoja antamalla kisailemaan kanssaan. Hurman haihduttua käy ilmi, että Kullervo on maannut sisarensa, joka on kauan sitten eksynyt metsään ja joutunut eroon perheestään. Sisar heittäytyy koskeen ja hukuttautuu.

Kullervo lähtee soitellen sotahan. Hän taistelee kuolemaa uhmaten, koska hänellä ei ole mitään menetettävää. Kullervo lyö hänelle vääryyttä tehneen Untamon joukot. Syyllisyys oman sisaren viettelystä jäytää yhä, kun sota ei enää auta sitä unohtamaan. Kullervo päätyy vanhatestamentillisen tylyyn ratkaisuun. Hän heittäytyy miekkaansa kuin taistelunsa hävinnyt kuningas Saul Ensimmäisessä Samuelin kirjassa.

Kullervo, Kalervon poika, sinisukka äijön lapsi,

pään on peltohon sysäsi, perän painoi kankahasen,

kärenkääntirintahansa, itse iskihekärelle.

Siihen surmansa sukesi, kuolemansa kohtaeli.

Se oli surma nuoren miehen, kuolo Kullervo urohon…

(Kalevala: Kuudesneljättä runo.)

Kalevalan Kullervon tavoin sain ensimmäisen kärsi-mysannokseni liian varhain: en osannut käyttää sitä opikseni. Olin neljävuotias, kun isäni kuoli silmieni edessä verensyök-syyn. Hän tuupertui lattialle keuhkot tuberkuloosiyskän rikki repiminä. Muistotilaisuudessa minua kiinnostivat enemmän pullakranssi ja sen keskelle ladotut pikkuleivät kuin isän valokuva kahden palavan kynttilän välissä. Isän kuolema ei kasvattanut minusta nöyrää ja viisasta; se teki minusta vain orvon.

Samana kesänä, jona isäni kuoli, äiti sai kolmen vuoden kuritushuonetuomion, ja hänet passitettiin suoraan raastuvasta Hämeenlinnan vankilaan. Lastenkodissa minut sidottiin nahkaremmeillä sänkyyn kiinni, kun yritin karata.

Kansakoulun kolmannen luokan alkaessa muutin takaisin äitini luokse, joka oli lastensuojelulautakunnan arvion mukaan saanut asiansa riittävän hyvään kuntoon. Jouluaaton aattona katsoin sisäistä Kullervoani silmästä silmään. Humalainen isäpuoleni kompastui mandoliiniin, jonka olin laskenut kädestäni nojalleen pöydänjalkaa vasten. Raivoissaan hän löi mandoliinin seinään. Ainoa isävainajaitani muistoksi jäänyt esine levisi päreiksi ja sekavaksi kielien vyyhdiksi. Kullervon veitsestä katkesi terä. Hyökkäsin isäpuoleni kimppuun. Halusin tappaa hänet, mutta hävisin tappelun.

Isäpuoleni on ajat sitten kuollut; rauha hänen sielulleen. Elämä on niin lyhyt, että sitä ei riitä haaskattavaksi vihaan ja katkeruuteen. Elän kuin Kalervo Palsan taulussa: jokainen tanssi on kuolemantanssi, viikatemies kärkkyy joka kulman takana. Ymmärrän hyvin, mitä Kierkegaard tarkoittaa, kun hän sanoo, että uskonnollinen usko ei ole järjen päätelmä vaan epätoivon synnyttämä intohimo”.Minä viheliäinen ihminen, kuka pelastaa minut tästä kuoleman ruumiista?”

Vaellusviettini on vienyt minut milloin mihinkin maailmankolkkaan. Olen siirtynyt kullervoimaan ulkoisissa puitteissa, jotka vieraudessaan vastaavat sisäistä todellisuuttani. Muistan elävästi kesäpäivän lähes viidenkymmenen vuoden takaa: Herään halvassa hotellin murjussa, käyn käytävän päässä yhteissuihkussa ja astun aurinkoiselle kadulle. Istahdan kaupunkipahasen raatihuoneen portaille ja käärin sätkän. Sitä poltellen otan vastaan ruokatauolta töihin kiirehtivien ihmisten ohimarssin. Heidän tiukat ilmeensä ja määrätietoiset askeleensa osoittavat, että heillä on päämäärä. Minulla ei ole. Ihmismassan menemiset ja tulemiset eivät liikuta minua millään lailla. Nousen ja tallaan natsan katuun. Heitän me-rimiessäkkini olalle. Huulillani karehtii Arosuden hymy. Kiirehtimättä lähden kävelemään katua, jonka arvelen johtavan ulosmenoväylälle. Mihin ilmansuuntaan, sillä ei ole väliä. Minun kompassissani on vain yksi ilmansuunta: pois!

Kompassini neula näyttää yhä samaan suuntaan, mutta nyt, vanhuuden kynnyksellä, eri merkityksessä. Jokainen vuosi on edellistä lyhyempi. Aika näyttää, opinko poistumaan täältä kiitollisena ja elämästä kyllikseni saaneena. Sen tiedän, että jos tänään tulisi lähtö, haraisin vastaan. Tarrautuisin elämän ulko-oven pieliin tai puisin noutajalle nyrkkiä kuin Gal-len-Kallelan kiroava Kullervo.

Huutavan ääni

Kalliolaisessa kantakapakassani olen tavannut teologian kiroilevan Kullervon. Luterilaisen kirkon pappi Kai Sadinmaa on ilahduttanut ja raivostuttanut kuulijoitaan arvostelemalla radiopuheissaan kirkkoa ja yhteiskuntaa. Hän vaatii suomalaisia pukeutumaan säkkiin ja ripottelemaan tuhkaa hiuksiinsa. Hän kehottaa meitä lankeamaan polvillemme ja rukoilemaan, että löydämme tien ulos pimeydestä, jota kansainvälinen rahavalta ja sen talutusnuorassa kulkeva kirkko edustavat.

Keväällä 2014 ilmestyneessä kirjassaan 10 käskyä kirkolle Sadinmaa jylisee kuin Vanhan testamentin profeetta. Hän ei jätä kiveä kiven päälle kirkosta, jossa ’’Kristuksen keski-ikäiset morsiamet” viihtyvät hengellisissä luksuslukaaleissaan.

Sadinmaa ei tutki Raamattua eksegeettinen suurennuslasi kourassa. Hän ei kysele, kävelikö Jeesus todella vetten päällä. Hän hyväksyy ihmeet aitona osana ilmoitusta. Kun Ihmisen Poika heittää henkensä, aurinko pimenee ja temppelin väliverho repeää ylhäältä alas asti.

Kai Sadinmaa pitää Raamattua niin vaarallisena, että sen kannessa pitäisi lukea tulipunaisin kirjaimin: Varo! Samanlaisen varoituksen voisi vaatia liitettäväksi hänen kirjaansa. Siihen ei pitäisi koskea kenenkään, joka viihtyy kysymykset-tömässä uskon rauhassa. Kirja ravistelee lukijansa hereille, pakottaa ajattelemaan.

Nasaretin Jeesus on Sadinmaalle kaiken mitta. Hän vertaa kirkon tekemisiä Jeesuksen toimintaan. Ero huutaa taivaaseen. Hampaaton kirkko on suolattomaksi käynyt suola, joka ei kirvele kenenkään haavoissa.

Sadinmaa liittyy Leo Tolstoin rintamaan. Tolstoi piti tärkeämpänä Jeesuksen eettisten opetusten noudattamista kuin

dogmeja ja kulttimenoja. Toinen Sadinmaan sukulaissielu on englantilainen viktoriaanisen ajan yhteiskuntakriitikko John Ruskin, joka kehotti kirkkoa noudattamaan Jeesuksen esimerkkiä: "Kirkko syö rikkaiden pöydissä ja saarnaa parannusta köyhille. Sen pitäisi syödä köyhien pöydissä ja saarnata parannusta rikkaille”.

Sadinmaa on huolissaan hyvinvointiyhteiskunnan alasajosta”.Se, mikä on vaivalla ja vuosisatojen kovalla työllä rakennettu, on nyt tuhoutumassa”. Toivottavasti hän erehtyy ennustaessaan, että tulevaisuuden Suomessa pyhitetään itsekäs vastuuttomuus eikä makseta enää lapsilisiä, koska ”on järjen vastaista, että tuemme heikomman aineksen lisääntymistä”.

Kiivaan hengenmiehen parannussaarnaa ei voi ohittaa olankohautuksella, vaikka sen kuulemista häiritsee hänen vimmansa halveksia kaikkea arjesta irrottautuvaa uskonnollisuutta. Sadinmaa ei näytä uskovan, että kultti voi vahvistaa ihmistä kantamaan moraalisen vastuunsa muistuttamalla häntä toisesta todellisuudesta, pyhyydestä, iäisyydestä. Ihminen ei ole vain järkiolento eikä elä pelkästään leivästä.

“Jos haluat löytää totuuden, älä missään nimessä mene kirkkoon”, julistaa Sadinmaan teoksen takakansi. Jyrkkä väite herättää kysymyksen: "Minne sitten, jos ei kirkkoon?”

Kirkolle on kunniaksi, jos se ottaa vakavasti Kai Sadinmaan haasteen. Olen monesta asiasta eri mieltä kuin hän mutta pidän terveellisenä kuulla miestä, joka sanoo sanottavansa ketään pokkuroimatta.

Kalevalan jumala

Kalevalan jumalakuvassa näkyy vahva Raamatun vaikutus. Jumala järjestää kaaoksen kosmokseksi samalla tavalla kuin Genesiksessä, 1. Mooseksen kirjassa:

Tuo Ukko, ylinen luoja, itse ilmojen jumala,

ilmasta ve’en erotti, veestämaatimanterehen.

(Kalevala: Yhdeksäs runo)

Jumala sanoi: ’’Kokoontukoot taivaankannen alapuolella olevat vedet yhteen paikkaan, niin että maan kamara tulee näkyviin”. Ja niin tapahtui. Jumala nimitti kiinteän kamaran maaksi, ja sen paikan, mihin vedet olivat kokoontuneet, hän nimitti mereksi.

(l. Moos. 1:9)

Kuten Raamatussa myös Kalevalassa Jumala parantaa sairaudet, mutta ne voivat olla myös lähtöisin Jumalasta.

Oletko tauti Luojan luoma, surma säätämä Jumalan, vain olet teko tekemä, toisen tuoma, toisen luoma, pantu tänne palkan eestä, rakettu rahan nenästä?

(Kalevala: Seitsemästoista runo)

Myös laulun lahjan antaa Jumala, ja ihminen kykenee sitä vain vajavaisesti käyttämään. Väinämöinen laulaa Pohjolan pidoissa:

Mitäpä minusta onpi laulajaksi, taitajaksi!

En minä mitänä saata, en kuhunkana kykene,

Oisi Luoja laulamassa, suin sulin sanelemassa!

Luoja laulun lauleleisi, lauleleisi, taiteleisi.

(Kalevala: Yhdeskolmatta runo)

Sekä Raamatussa että Kalevalassa luodaan sanan voimalla. Väinämöinen luo laulullaan:

Jo alussa Sana oli Jumalan luona. Kaikki syntyi Sanan voimalla.

(Johannes 1:2)

Laulelevi, taitelevi: lauloi kuun kumottamahan

kultalatva-kuusosehen, lauloi oksillenotavan.

(Kalevala: Kymmenes runo)

Kristillisessä teologiassa toistuu oppi jatkuvasta luomisesta. Maailmaa ei luotu kerralla valmiiksi, vaan luominen jatkuu yhä. Ihminen on Jumalan puutarhuri ja tilanhoitaja. Koska ihminen on Jumalan kuva, myös hän luo. Hän osallistuu luomistyöhön Jumalan rinnalla. Saksalainen feministiteologi Dorot-heeSölle (1929–2003), vapautuksen teologian intohimoinen puolestapuhuja, ylentää ihmisen Jumalan korvaamattomaksi työtoveriksi”.Ei Jumalalla ole muita silmiä kuin meidän silmämme, ei muita käsiä kuin meidän kätemme”.

Kalevalassa Väinämöinen tekee oman osansa luomistyöstä. Hän ryhtyy toimeen kuin Saarijärven Paavo, joka kyntää ja kylvää, mutta Jumalalta sadon toivoo.

Itse tuon sanoiksi virkki: ’’Minä kylvän kyyhättelen

Luojan sormien lomitse, käen kautta kaikkivallan…

Oi Ukko, ylijumala, tahi taatto taivahinen,

vallan pilvissä pitäjä, hattarojen hallitsija

Piä pilvissä keräjät, sekehissä neuvot selvät!

Iästä iätä pilvi, nosta lonka luotehesta,

toiset lännestä lähetä, etelästä ennättele!

Vihmo vettä taivosesta, mettä pilvistä pirota,

orahille kasvaville, touoille tohiseville”.

(Kalevala: Toinen runo)

Lieto Lemminkäinen

Veikko Huotarinen

Nuori Lieto Lemminkainen

menninkainen

ei piitannut isonsa puheista

emoparan parunnasta

oman akkansa anonnasta.

Lahti kauas kaukomaille:

kiersi virot ja venajat

kapusi karjalat suomen sopet

antoi sumeilematta menna.

Narutti kauneimmat kaunokaiset

iski kynnet kassapaihin

kynti kylvi kyiset pellot

hypahti joka reen seville

tunki auransa syvalle

imi mehut juurta myoten.

Allapain kotiinsa palasi

veressaan outo vapina

kiveksissaan kumma kutka.

Alkoi siita sairastella

lojua vuotehen omana

yokaudet itki ja valitti

patjallansa piehtaroitsi.

Iso tuota kummasteli

emo itkuhun parahti.

Akka suistui toisen syliin

lapset luikki maailmalle.

Itse Lieto Lemminkainen

katui tehtyja tekojaan

kavahti ylos vuoteeltansa

haki saappaat jalkahansa

laahusti kauas salolle

kuunteli soilla suurta tuulta

tunsi sisallaan tuimat tuskat,

yha yritti katumusta

nousta suostaan kuivan paalle.

Missaan ei nahnyt pelastusta

jalan alla porraspuuta.

Toivo silmista sumeni

kaunis maailma katosi

loysi syvan rimpikirnun

siihen sukelsi katosi.

Turhaan vanhemmat huhusi

turhaan hakivat poikalastaan.

Laulu Lapin Marialle

Mie rakastan sinua Maria yli kaiken.

Sie olet Lapin Sampo, jonka mie kerran ryöstän

Pohjolan vihaisten poromiesten käsistä.

Täällä sie Karjalassa jauhaisit miulle

onnea iloa rakkautta suurta valoa

synkkään kaamoksen pimeyteen.

Odotan joka päivä Väinämöistä Lemminkäistä

Ilmarista sotasovassa luokseni Pielisen rantaan.

Heidän kera onnistuisin Sammon ryöstössä.

Paluumatkalla kaukaa Tunturi-Lapista

Sampo ei karkaisi käsistä, hukkuisi,

muuttuisi tuhansiksi siruiksi veden alle.

Rakkaani Lapin Maria pääsisi palvottavakseni

jauhamaan meille molemmille rakkautta loppuiäksi.

Kokko

Loikoilen kiikkerässä tervalastussani pyhällä Pielisellä ja haravoin korkeutta. Äkisti häilähtää silmiini musta piste; lähenee suurenee muuttuu myyttiseksi linnuksi vasikankokoiseksi kokoksi. Pitkät siivet peittävät taivaan liitävät liekkuvat lekut-tavat. Unohtumatonta on katsella tätä kuninkaallista soutajaa enkelileijaa erämaaveden yllä.

Veneen perään istahtaa samassa kaksi kalevalaista haamua kaksi laulajaveikkoa Vienan korvesta Uhtuan pokossalta, taajamasta: Viki Bogdanoff vanhempi ja nuorempi. Juuri tervatussa tuutussani yhdessä ihastelemme taivaallista siivekästä.

Perätuhdolla miehet innostuvat hyräilemään. Tuuli kantaa korviini heidän säkeniään.

“tuli hauki hangotellen,

veden vilja vinkotellen,

se nieli munaista kolme”.

Heidän silmillään huomaan aallokossa itse Väinämöisen, Kalevalan kuulun urhon. Kultaiset munat kimaltavat auringossa, vierähtävät äkisti hänen polvensa päältä veden koiran suuhun. Joko syöksyy kotka oman pesänsä perään? Jo syöksyy putoaa nuolena veteen.

Hauen maha halkeaa purskahtaa puhki.

“Tuli kokko kohotellen

isketellen ilman lintu,

varsin iskeä rapasi….

Iski kerran, iski toisen

vatsan varsin halki laski..”.

Näen yhtäkkiä keltuaisen aurinkona yläpuolisen munan taivaana alapuolisen maana metsämerenä.

Vainajain haamut häviävät veneen perästä.

Maailmansyntymyytin luoja kohoaa kohtisuoraan ylös, muuttuu taas pisteeksi katoaa katseeltani pilveen. Tuuli tuu-dittelee unettavasti tervalastuani.

Siirryn puisen teljoni päältä salojärven suvesta kauas Intiaan Kiinaan Polynesiaan aina Peruun asti. Heilläkin on kotka enkelileija kultainen muna.

Ja maailmamme syntyy samasta munasta.

…………………………………..

Tuuli kaataa suuren puun puroni poikki.

Ajattelen haaraisen juurakon tyvellä kaarnaisella sillalla haamua aavetta kuolleista hetkeksi herännyttä Viki Bogdanoff – nuorempaa, runonlaulajaa, maailman synnyn tulkkia Uhtualta.

Ilokseni hän alkaa minulle laulaa ja loitsia:

“Jo on tammi koatununna poikki pohjosen jovesta

sillaksi ikusijahe männä miehen matkalaisen

pimiäh on Pohjolahe miesten syöpähä kylähe,

urosten uponnehese. Siit on silta ikuhine”.

Itse en mene vielä Manalle.

Oijustan siltaa pitkin karsikkolehtooni suurten naava-kuusten alle jykevistä hirsistä salvettuun tsasounaani omaan iltavigiliaani. Painaudun polvilleni pyhien eteen. Kuuntelen avoimesta ovesta takaani lintuja. Hämärä metsä pitää minulle syvähenkistä puhetta.

Näkymättömät enkelit liihottavat pääni päällä.

Jokailtainen kamppailu Jumalani kanssa alkaa. Kysymykseni tulvivat, odottavat vastausta: Miksi elän? Mitä olen?

Onko elämälläni jokin tarkoitus? Pääsenkö minäkin kerran joen poikki?

Lönnrot ja Vaassila

Lönnrot kertoo:

“Syyskuun 19. päivänä vuonna 1833 Vuonnisen kylässä Vienan Karjalassa Vaassila Kieleväinen, vanha kalaukko kapean salmen rannalla, kertoi minulle kaikki Väinämöisen urosteot yhdessä jaksossa. Sen mukaan olen järjestänyt Väinämöisestä runot, jotka tunnetaan”.

2

Tuore muikinmäti loimusi tuohisissa.

Vasta paistettu kalakukko tuoksui pöydässä.

Punakka pyöreä emäntä odotteli suurta vierastaan kakkarat ja sultsinat sylissään tsaisju ja uunissa vasta haudottu maito kainalossaan.

Partasuu-uroot siirtyvät juhlapöytään.

Vaassila siinä mutusteli suurte laulua järjesti jonoon Väinämöisen kuuluja urotöitä.

Kun hänen mistinsa petti, Kajaanista juuri saapastellut lääkärinplanttu veresti niitä, veti muistinvirkistykseksi vihkoistaan keräämiään laulunpätkiä palautti Vaassila päähän jälleen vanhat tietohuiset. Verkot keinahteli seinävierillä ka-lantuoksu täytti huoneen elävä tuli roihusi avoimessa liedessä mystinen valonhohde sädehti hengenmiesten kasvoilla kun he haasteli ja haltioitui.

3

Siinä pienessä pirtissä kalaukon harmaassa, lahoavassa mökissä Vuonnisen lahden pitkässä perässä kuulun Kuitin kalaisella rannalla syntyi Paikkarin köyhän poikalapsen päässä huikaiseva ajatus jumalaisen runon alkuidea, ganto generalia, Pohjolan oma Ilias ja Odysseia. Moni suuri ajatus on niin vähästä kiinni.

4

Tarvitaan hakkaamattomat karhusalot luoksepääsemät-tömät erämaat muikunmätiä lautasella sultsinat kakkarat kalakukot harmaa mökki, Kuitin kuulut myrskyt halki soutanut, monesta kuoleman syöveristä nipin napin pelastunt kalamies laulaja runoilija, köyhästä torpasta kulttuuritietoisuuteen kohonnut peräänantamaton, asiaansa uskovat matkamies, joka kesti kärsi kulki etsi, teki viimein löydön. Kaikki suuri syntyy jos on syntyäkseen, kehittyy kasvaa korkenee, versoo lopulta isoksi ideaksi, suureksi iki-iloksi.

Tämä runo on julkaistu kirjassani ”Vienankarjalainen rapsodia”.

Verso – kustantamo. Petroskoi v. 2002

………………..

Kuittijärvellä

Heinäkuu hehkuu

Kuitti on peilityyni.

Vain suuret kalaparvet rikkovat vedenpinnan ja katoavat.

Nikolai soutaa. Tervalastumme on kevyt

liikkuu allin tavoin pitkin hopeista tarjotinta.

Meillä ei ole kiire.

“Nyt on ihalalla Spoassusella ihalat ilmaset.

Nyt on kaunehella Spoassusella ihalat kasseseähyöt.

Nyt on kukkahalla Spoassusella kukkahat kuuluseähyöt

näinä päiväkuuroksuisina”.

Kuuntelen veneen perässä itkijää

Oulun rikkaiden porvarien pyykkäriä

jäisen kelkan yksinäistä vetäjää

sisukasta Hotakan akkaa, runoilijaa

Vuonnisen pitkästä perästä.

Hänelläkään ei ole enää kiireitä,

kuten hän kerran laulussaan valitti.

“Lapsi itköy kätkyessä,

lehmä ammou kytkyessä.

Oi, kuin on kiireh, ta oi, kuin on kiireh.

Päivän pitkän pyykkie pesin,

vejin vejet, hakkain halot.

Yhä on kiireh, ta yhä on kiireh…”

Hitaasti liikkuu veneemme pitkin kalevalaista vettä.

Iäkäs Nikolai, soutajani, soman kylyn lämmittäjä, kuuntelee,

myhäilee

“Nyt on kukkahalla Spoassusella kukkahat kuuluseähyöt”.

Täällä, kaukana kaikesta, hän on ylen onnellinen.

Pian mieli tekee maihin.

Lämpimällä hiekalla Ristiniemen päässä lepäilemme

keräilemme kauneimmat vesikivet ja kannamme ne Pyhän

Miikkulan ristin juureen.

Siellä, puiden alla varjossa kiitämme aina muistettavaa

Karjalamme kormelitsaa Jumalamme suurta Pyhää leivän levittäjää,

ihalan ilmojen antajaa kaikesta kauniista, hyvästä.

Anni

itkijänainen, vainaja Vuonnisesta lähtee kivoittelemaan

polkuaan Pirttilahden kautta kotiin.

Me Nikolain kera soutelemme länteen

kohti kuulua runopesää.

Musta puulastumme on pian pieni piste keskellä avaruutta

kaukana kaikesta.

Käkönen kukahtelee veden takaa airojen tahtiin.

Anni lähettää terveisiään karsikkokuusensa latvasta.

I Kevät

Eero Suvilehto

Katkelma rakkausruonoelma Ursulasta

Äijä on lentänyt akkansa luota ja tekee nyt henkensä pitimiksi metsässä tikan kanssa pätkätöitä. Kohtaa karhurouvan, joka ilmestyy hänelle valopatsaana ja vie tajunnan. Palattuaan kaupunkiin äijä tapaa rouvan yllättäen lähetystyössä ja lyöttäytyy nyt luontouskoon kääntyneenä ja rakastuneena tämän kumppaniksi. Tutustuvat toistensa maailmoihin, käyvät kirkossa ja metsän laidassa karhujen tanssiaissa.

Tik tak, tik tak tikka tuolla tik tak,

tik tak tikka tuolla

viritti pakkasessa niskojansa.

Taisipa lintukin touhuta pätkätöissä.

* * *

Oli Äijä tyhjän pantiksi pantu

lentänyt rakkahan akkansa luota,

muu perhekin lintuna etelään.

Ei sopinut aikansa sankariksi,

teki henkensä pitimiksi, sielunsa sitimiksi

nuukalle isännälle nyt metsässä pätkätöitä.

Ei valitellut, kun oli kerran Keminmaalla

avaran Akkunuksen saloilla

kiltiksi kasvateltu.

* * *

Oli palvellut monta herraa,

ja rouvia kumarrellut,

anoi nyt eläkettä viidestä valtiosta.

Ja kaikki ne vaativat todistusta,

että hengitti vielä.

“Meneehän siinä hermot

jo hullultakin”, Äijä valitteli

ja hakkasi halkoja kilpaa tikan kanssa.

“Vielä viritti metsä vanhani vereni.

Näin unta neljästä ihanasta leskestä,

kosivat kilpaa.

Yksi oli saattohoitaja.

Pyörin yöllä kuin mielipuoli tuuliviiri

ilmansuunnat ihan sekaisin”.

* * *

Näkyi hangella karvatukko,

Otsonen Otavan tyttö

oli päästellyt pinteestä puita

lumisen lukon alta.

Kiittelikö metsä?

Eipä kiittänyt.

Melkein siepannut sen lapasen.

* * *

“Löi tuli hangen yli aivojeni kellariin,

kun karhunaisen siellä

metsätiellä kohtasin”,

Äijä nyt ihmetteli.

“Maahan lankesin, en muuta muista.

Hänen silmistänsä taivas kaatoi

minulle liika vahvaa viiniä”.

* * *

Kun Äijä palasi matkalta maaliskuussa,

huomasi ihmisen makaamassa jalkakäytävällä

Plaanaojan varressa. Näytti kuolleelta.

Äijä hädissänsä näppäili numeroita,

ravisteli, kysyi nimeä ja osoitetta.

“Minä rakastan”,

oli ainut, mitä sai miehestä irti.

* * *

Kosiskeli yöllä siilipoika siilityttöä

pihassa orjantappuraruusupensaassa.

Tanssi pitkäätanssia tuntitolkulla.

Näytti että tytöltä ei löydy

tänä yönä sydäntä.

Vihdoin hellin liikkein lähekkäin

menivät metsän syliin siitä pihasta.

* * *

Oli sentään selvinnyt Äijä

siitäkin savotasta

ja palannut kaupungin humuun.

Kevät siivitti ihmisten askeleet,

mutta koivun katveessa puiston penkillä

nyyhkytti joku

“Että suistuinkin onneton sukuni luota

pois suloiselta Suopajärveltä…”

Se pysähdytti,

kun tuttuja paikkoja mainittiin.

“Sanoitko Suopajärveltä ja miten sieltä

tänne eksyitkään?”

“Laittoivat viisaat minut missiolle

puhumaan karhun suulla luonnon lakia,

kun ihminen ei enää haista maata ei ilmaa,

ei vettä maista.

Aivoillansa numeroita nuuhkivat

himossa kiilusilmät pörssikursseja”.

* * *

Kummissansa Äijä kuunteli,

nyt vasta karhunaisen tunnusti.

Ja salamankin muisti metsätiellä,

missä sydämensä halkaistiin.

Mutta nyt kun katsoi noita silmiä,

ja näki taivaan kokoisia kyyneleitä,

oli jo uskontonsa valinnut.

* * *

Ei lasta pakkasessa mikään enempää

voi viehättää

kuin kielen laittaminen metalliin,

ja ikämiehillä on hinku nuoriin naisiin,

puheli se rouva maisteri,

kun Äijän kaupungilla kohtasi.

Mutta kun meni perille, että kyse oli

ihan oikeasta Nalle hellusta,

sekosi kirjanoppineelta konseptit.

Syytti persepubiasta,

vaikka mistä.

“Karhua, sydäntäsi sinä maisteri

et koskaan kosketa.

Kun aina järki kädessä, ei rakkaus satuta”,

Äijä nyt puolusteli.

* * *

Opasti Äijä karhunaista tavoille,

näytti meikäläistä meininkiä.

Käytiinpä kirkossakin

kansan ooppiumia ottamassa.

“Tavallisen uskon voi pestä ja puhdistaakin,

mutta kulutususkon kanssa

oltiin kusessa”,

totesi tomera Tapion tyttö.

Papin puheista ei paljon piitannut,

vain kun kuuli, että on

Rakkaus se suurin.

Silloin kyhnytteli äijän kylkeä.

* * *

Välistä satoi, hetkeksi palasi pakkanenkin.

Jopa eläimet silloin tulivat kaupunkiin.

Vei rouva nyt äijän metsän laitaan

hankiaisten aikaan kuutamossa.

Sielläkös mentiin karhunpolkkaa.

Otsojen kauneus miehen yllätti,

rouvasta tämän kyllä tiesikin.

Moni oli ihmisammatteihin kohonnut,

oikein merkkihenkilöitä porukassa,

verokarhuja ja – karkulaisia,

karvovaltaisia köriläitä,

byrokraatteja ja jokunen poliitikko.

Kehuivat ohjaavansa liian korkealle oppineita.

Itse kun eivät olleet

turhilla tutkinnoilla päätään pilanneet.

* * *

Eipä ymmärtänyt mitään maisteri,

kun kerroin retkistäni, Äijä ihmetteli.

“Enhän pelkkään petoon rakastunut.

Koko Luomakunta loisti niistä silmistä,

taivaankannen pyhä salaliitto

puolesta elämän,

sinä iltana kunlumotulla

metsän tähtikukkatiellä kohdattiin.

Kotikontiolla kuitenkin

ylösnousseisuus on joka keväistä,

siis omaa luokkaansa.

Toista kuin tuontijumalilla milloinkaan.

Eikä mitään uskoa saa levittää

tai kaupata ilman merkintöjä alkuperästä.

Ja sisälsikö muutakin kuin sallittuja lisäaineita”.

Tällaisia uskoon tullut saarnasi,

ja tiukkatukka Maisteri kuunteli, kummasteli.

* * *

Kevät puhkoi puissa silmuja,

nosteli torilla pakaroita

punaisten korkojen kanssa.

Halusipa silloin Halinalleni

hänkin samanlaiset.

Kalevalaa Kainalossa

Kari Seppänen

Vaikka siitä on jo pian kuusikymentä vuotta, niin muistan sen illan kuin eilisen. Tai, jos nyt ei aivan kuin eilistä, niin kuitenkin jotain sinne päin.

Joka tapauksessa se edelleen minun elämääni vaikuttava joulunjälkeinen ilta alkoi samalla tavalla, kuin kaikki muutkin talviset illat siellä meidän huushollissamme.

Iltasen jälkeen isäukko istahti Karjalainen kädessään siihen kiiltäväksi kuluneeseen nojatuoliinsa, siihen siellä meidän olohuoneen nurkassa töröttävän ihanaa lämpöhän hohkaavan pönttöuunin vierelle. Siinä se istui silloin ja siinä uunin ja radion vieressä se istui yleensäkkin kaikki ne työnjälkeiset ar-ki-iltansa.

PilliKlubi paloi ja tasatunnein ukko avasi radion ja kuun-teli uutiset ja sään, ja pisti mölytoosan taas kiinni ja avasi sen taas, kun seuraava tunti tuli täyteen. Ei ukko todellakaan mikään maailmanrakastaja ollut. Ja kuului ikäänkuin asiaan, että siinä uunin vieressä istuessaan ukko kärkevästi kommentoi kaikkea mitä radiosta kuuli tai lehdestä sattui lukemaan.

Enhän minä silloin kuusivuotias niistä radion sen iltaisista uutista ymmärtänyt tuon taivaallista, mutta se ilta poikkesi jotenkin niistä kaikista tavallisita talvi-illoista, koska isäukon äänensävy oli jotenkin erinlainen.

Siinä uunin edessä lattialla Aku Ankkoja selaillessani kuuntelin ukkoa ja vaistosin lapsen lailla, että ukko. uunin-vierikommentaattori oli jostain todella huolissaan. Muistan, että ukko kirosi välillä jonkun Hrutsevin toilauksia. Ja hetken päästä jo jonkun tosi omituiselta kuulostaneen Kennetyn tekosia ja heti perään ukko antoi oman osuutensa myös jollekkin risuparta Kastrolle.

Ketä hyö lineevätkään olleet, mutta jos ymmärsin ukkoa ja radiota oikiein, niin juuri noitten herrojen toimien seurauksena oli jossain Kuupassa riisipula. Ja sen riisipulan seurauksena oli taas maailmanpalo aivan siinä meidän ulko-oven takana. En ymmärtänyt sitä, että miten maailma voi syttyä talvella palamaan, kun meidän ulko-oven takana oli kova pakkanen ja luntakin oli minun nenänkorkeudelleni asti. Millä ihmeen konstilla ne sen tulipalon sytyttävät? Ja, jos saavatkin palaaan, niin miksi koko maailma poltetaan pelkän riisin takia.

Muistan selvästi, että ehdotukseni sen maailmanpolton estämiseksi olisi ollut se, että ne riisistä ritelevät herrat olisivat tulleet meille ja äitimuori olisi keittänyt sille risuparralle ja niille muille riiteleville herroille riisipuuroa ja velliä joka päivä koko lopputalven. Ja lääkärin määräyksest, vaikka kolme kertaa päivässä.

Ajatukseni Kuupan riisiriisin hoitamisesta keskeytyi siihen, kun radio pääsi loppuun senkertaiset uutisensa. Ukko rapsautti radion kiinni ja ymmärsin, että uuninvierikommen-taattori esitti jyrkän vastalauseensa maailmanpoltoajatusta vastaan. Sitten ukko kirosi varmuuden vuoksi vielä kertaalleen kaikki edellämainitut riisiriisin aiheuttaneet herrat ja samalla kaikki muut poliitiikanjauhajat, paitsi Kekkosen. Se oli hyvä, koska silloisen näkemykseni mukaan Kekkonen oli Kekkonen ja resitentti eikä mikään poliitikko.

Jaloilleen noussut isäukko jatkoi varmaankin lähinnä sitä itselleen tarkoitettua marmattamistaan maailman hulluudesta ja tempaisi sitten pönttöuunin luukun auki ja heitti hiillokselle vasta puoliksi poltetun PilliKlubin. Löi sitten sen avaamansa luukun kiinni, niin että ikkunat helähtivät ja sanoi siinä uunin edessä Aku Ankan ja itsensä kohellusta seuraavalle tulevaisuudentoivolleen, että lähetäänpä poika tuonne peräkammariin.

En osannut arvata, että mitä siellä kammarissa tapahtuu, mutta sinne ukon perässä marssiessani arvelin, että siellä jossain Kuupassa pitää olla vakava riisiriisi, kun meidän pihiksi tiedetty ukko raskii sytkätä uuniin semmosen vasta puoliksi poltetun tupakkansa.

Eikä me sinne peräkammariin menty mitään Kuupan rii-siriisiä hoitamaan. Vaan se sen illan jatko oli minulle todellinen yllätys. Koska juuri sinä iltana, tuo melkein viisikymmentä vuotta minua vanhempi varsin omalaatuinen isäukkoni jaksoi uskoa vielä niin paljon tämän maailmapolosen tulevaisuuteen, että juuri sinä iltana päätti ruveta lievin pakkokeinoin sivistämään kuusivuotiasta tulevaisuudentoivoaan. Ja siellä kammarissa ukko heittytyi selälleen siihen natisevalle hetekalleen ja komensi minut viereensä. Siihen sen pahkasta tehdyn himmeää valoaan tuikkivan jalkalampun alle ja otti käteensä sen yöpöydälle varaamansa paksun kirjan.

Ukko näytti minulle kädessään olleen kirjan selkämystä ja sanoi, että tänä iltana, tässä ja nyt hän alkaa lukemaan minulle tätä kirjaa. Että tämän kirjan nimi on Kalevala.

Haistelin ukon aluspaidan kainaloon pinttynyttä hien, tehtaan ja tupakan hajua ja pyörittelin mielessäni nopeasti kaikki ne Topeliuksen sadut, joita äiti oli minulle lukenut.

Turunlinnan Tonttu-ukon ja Koivun ja Tähden muistin heti ja olin varma, että tuommoista Kalevala nimisestä hepusta tai kylästä en ole aiemmin kuullut. Vaan enpä ehtinyt sanoa mistään tonttu-ukoista ukolle sen enempää, ennen kuin tämä kiristyneestä riisiriisitä huolimatta aloitti minun oppimatkani korkeakulttuurin ja kalevalais-suomalaisen runouden pariin. Ja opatus tälle matkalle alkoi siitä, että ukko sanoi minulle, että tämä hänen kädessään oleva kirja, siis tämä Kalevala, on meille suomalaisille se kaikkein tärkein kirja.

Pienen miettimisen jälkeen oppimestarini jatkoi, että se toiseksi tärkein kirja on sitten Aapinen. Siis se kirja, jonka tulen samaan käteeni heti seuraavana syksynä. Katselin ääneti kirjaaja sen selkämykseeen oletettavasti kullalla präntättyä tekstiä. Uskoin, että siinä lukee se Kalevala, kun kerran ukko niin sanoi. Sitten lukija avasi kirjan juhlallisesti ja aloitti jotakuinkin näin: Mieleni minun tekevi ja aivoni ajattelevi. Lähteä laulamahan, tai vaihtoehtosesti nostelemahan.

Joittenkin kirjan lukeneitten tai minua parempimuistis-ten mielestä ne sen kirjan ensimmäiset sanat voivat olla jotain aivan muuta. En ala melkein kuusikymmentä vuotta sitten kuulemistani sanoista kenenkään kanssa väittelemään. Myönnän, että saatan muistan ne ensimmäiset sanat väärin.

Mutta olivat ne sitten mitkä tahansa, niin silloin ensimmäisenä iltana, en muistaakseni ymmärtänyt juuri mitään siitä, mitä ukko minulle siitä arvokkaan näköisestä kirjastaan luki. Se kalevalainen runomitta ja ehkä monille aikui-sillekkin vaikeat tarinat olivat liian kovaa kamaa puolipakolla kuuntelemaan pistetylle kuusivuotiaalle. Mutta niissä kammmarin lukusessioissa ei armoa annettu eikä sitä pyydetty.

Lukuillat jatkuivat ja jatkuivat. Ehkä ne jatkuivat ukon juopottelukausista riippuen epäsäännöllisen säännöllisesti, mutta jatkuivat kuitenkin, aina siihen saakka kunnes osasin riittävän hyvin itse lukea. Ja kun muuallekaan ei päässyt, niin ajanmyötä myös vilkas kuusivuotias miehenalkukin tottuu näköjään melkein mihin vain.

Elikkä kai minä vähitellen sopeuduin makaamaan ilta illan perään siinä ukon kainalossa, sen äijän itsensä Rukajärven korvessa veistämän pahkalampun alla. Sen hieman kömpelön näköisen lampun, joka jaksoi työntää pimeyttä syrjään juuri sen verran, että minä, tervesilmäinen pikkupoika pystyin juuri ja juuri erottamaan yksittäisiä kirjaimia sen jykevän kirjan sivuilta. Jälkeenpäin olenkin ihmetellyt, miten melkein kuusikymppinen isäukko näki ja jaksoi lukea tuntikausia siinä valossa.

Mutta siellä kammarissa me oltiin Kuupan riisiriisistä sen enempää välittämättä ja ukon aluspaidan hajuun tottumisen ohella totuin kai siis myös siihen kuuntelemiseen.

Vaan siitä sen tärkeimmän kirjan ensimmäiseltä sivulta se isäukko aloitti ja jatkoi sitä unettavaa lukemistaan ainakin seuraavat pari tuntia. Tai enhän minä niistä tunneista silloin sen enempää tiennyt että kauanko ne lukemi-set itseasiassa aina kestivät, koska kellon opiskelu sattui olemaan vielä hieman kesken, mutta se on varmaa, että se ensimäinen, se Kuupan riisiriisin aikainen lukuilta tuntui loputtoman pitkältä.

Mutta ukko vaan jatkoi ja jatkoi sillä yksinuotisella elämän karhentamalla äänellään niitten kirjaan kirjoitettujen kummalliselta kuulostavien loitsujen lukemista. Ne oudot jorinat menivät aluksi pahasti yli mäntysuovan hilseyttämän päänuppini. Mutta turha luulla, että isäukko olisi antanut periksi. Ei todellakaan antanut, vaan ukko jaksoi paapattaa sitkeästi runomittaa illasta toiseen. Ja pikkuhiljaa ne kirjan säkeisiin piiloitetetut taikavoimat alkoivat pala palalta murentaa kuusivuotiaan vastahankaisuuden muuria.

Aloin jollain selittämättömällä tavalla päästä jyvälle siitä, mitä kuulin. Aloin ymmrtää sen tosiasian, että liitto, kaiken sen kummallisen jorinan joukkoon oli piiloitettu ihan jännältä kuulostavia tarinoita. Mielenkiintoni heräsi. Unohdin Aku Ankan ja Pecos Billin ja aloin kuunnella ukkoa yhä tarkemmalla korvalla. Hurjat mielikuvat alkoivat elää omaa elämäänsä kuuntelijan pääkopassa. Muistan miten aloin nähdä yhä selvempää kuvaa itselleen keihäitä ja miekkoja takovista pitkäpartaisista sotaurhoista.

Ja siinä vaiheessa mielikuvitus lähti jo laukalle, kun ne karskit karjut saivat aseensa valmiiksi ja nousivat hevostensa selkiin. Tai kömpivät niihin pitkiin veneisiinsä ja lähtivät uraata huudellen soutelemaan kohti Pohjolan perukoita.

Ja, kun partasuut pääsivät perille, niin tappelut aloitettiin sen enempää kyselemättä. Välillä kirjassa kirjassa tunnuttiin tappelevan ihan jostain ymmärrettävästä syystä ja välillä taas vaikutti siltä, että tappelut aloitettiin ihan vain huvin vuoksi. Meno ja meininki kiihtyi kirjassa sellaiseksi, että vaikutti siltä, kuin se yöpöydällä töröttävä ukon tekemä pahkalamppu-kin olisi alkanut palaa hieman kirkkaammin. Ilta illan jälkeen ukon lukeman kirjan tarinat tuntuivat vain paranevan.

Vaan sitten sille sotimiselle tuli stoppi. Kalevalan jätkiin iski yllättäen sotaväsymys, niinkuin sotahommissa tahtoo ennenpitkää kaikille käydä.

Uroitten miekat alkoivat tuntumaan tylisltä ja painavilta. Alkoi tehdä mieli kotiin eukon viereen. Eikä paskanenen ja hikinen sotahomma huvittanut enää muutenkaan. Äijät sanoivat niille pohjalaisille tappelukavereilleen, että eiköhän lopeteta tämä täm-mönen jonninjoutava homma. Että suoraan kysymykseen, suora vastaus, pannaanko jätkät pillit pussiin tältä kerralta.

No, hieman yllättäen se tuntui niistä pohjalaisista tappelukavereistakin ihan hyvältä idelta.

Joten, kun ei sitten tällä kertaa muuta, niin päätettiin tehdä rauha.

Ja, kun kerran Pohjolan perukoilla oli nyt rauha ja ihmisillä hyvä tahto, niin Kalevalan karjut nousivat taakaisin veneisiinsä ja lähtivät soutelemaan kohti kotikyliä. Vaan pitkä oli matka ja vetinen tie, eikä äijät enää kotirannassa muistaneet, mitä olivat lappilaisille lähtiessään luvanneet.

Eivät muistaneet, koska alkoivat heti perille päästyään suunnitella taas uusia Pohjolaan kohdisettavia sotatoimia ja muita saalista tuottavia seikkailuja.

Mutta, juuri nyt, Pohjolassa piipahtaneet kalevalan sankar-poijat olivat kotona, elikkä hyö olivat palanneet kottiin sieltä ens-mäisestä Lhapinsodasta. Ja reissussa rähjääntyy olipa kalevanmie-het pohjimmiltaan minkälaisia äijiä tahansa. Pohjolan raukoille rajoille tehdyt pitkänpuoleiset sotatoimet koettelivat, niin miehistöä kuin kalustoakin. Ja olisi ollut todellakin oikeus ja kohtuus, jos sankarimme olisivat saaneet edes muu-taman päivän huokaista.

Vaan saivatko? Mitä vielä.

Kotiin palannut urho ei ehtinyt kunnolla edes reppua nurkkaan heittää. Tai riisua edes rauhassa päähänsä sitä veren ja hien tahraamaa pellavapaitaansa, kun emäntä alkoi jo uunin kupeelta motkottamaan, että se liiterin pärekatto vuotaa vieläkin ihan niinkuin lähtiessäsi ja kyntämättä on vieläkin ne käärmeitä kuhisevat kiviset kaskipeltosi. Että sotahommissa miesväki nykyään vaan huvittellee, kun taas naiset saavat kynnet verillä kotitöissä raataa, ja niin edelleen. Kirja ei sitä kerto-

nut, mutta rivien välistä oli arvattavissa, että tuossa vaiheessa sankari oli jo tunkenut jalkarätit korviinsa ja suunnitteli mielessään saunan lämmittämistä, kun ne käärmeiset pellotkin ovat enimmäkseen vain Ilmarisen henkilökohtainen ongelma. Vaikka olihan sitä jokunen käärme niillä omillakin pelloilla, mutta niitä oli silleen ihan vain näön vuoksi.

Muuta se emännän riehumien meni sellaiselle asteell, että sankarpojan oli tuvasta lähdettävä. Lähdettävä oli vaikka oli pohjimmiltaan miten peloton sotaurho tahansa.

Kipakoita siis tuntuivat olevan Kalevalan naiset. Jotkut suorastaan niinsanottuja pirttihirmuja. Vaan oli niitä vahva-tahtoisia naisia muuallakin. Tästä yleismaailmallisesta prob-le-mista saivat osansa myös esimerkiksi reimat Pohjolan miehet. Ja juuri näistä edellämainituista palautuu ensimmäisenä mieleeni kirjassa monessa kohtaa esillä oleva Pohjan Akka, jota myös Harvahampaaksi nimiteltiin.

Mutta huomautan teille arvoisat lukijani, että kenelläkään ei ollut kuuna kullan valkeana kanttia kutsua rouvaa tuolla Harvahammas-nimellä.

Niin rohkeaa miestä ei Taivaanpylvään alta löytynytkään. Ja hämmästyttävin kirjasta mieleeni palautuva tieto olikin se, että tuolla harvahampaisella kuvatuksella oli kuneudestaan kuuluisa tytär. Mutta tässä vaiheessa emme vielä käsittele sen enempää naisväkeä, elikkä noita Kalevalan ja Pohjolan todellisia hallitsijoita, vaan palaamme takaisin siihen tosiasiaan, että kotiinpalanneitten sotureiden kalusto oli ollut sotareissun aikana kovilla ja ne piti huoltaa ja kunnostaa.

Elikkä yleisesti ottaen talvireissujen jälkeen kunnostettiin ja tervattiin, lylyt, kalhut ja reet ja rasvattiin valjaat, sikäli mikäli matkaa oltiin tehty hevospelillä. Ja kesäreissujen jälkeen piti tietenkin huoltaa purjeet, airot ja tietysti tervata ja huoltaa

itse veneet. Ja, sitten kun kuljetuskalusto oli kunnossa, niin sen jälkeen korjattiin ja teroitettiin käyttökelpoiset vanhat aseet ja tietysti taottiin varastoon uusia miekkoja keihätä ja nuolenkärkiä.

Eikä niissä hommissa osaavilta miehiltä tietenkään kauan mennyt.

Ja kun hikinen ja väsynyt mies palasi pajasta pirttiin ja erehtyi istahtamaan oluttuoppi kourassaan pöydän ääreen, niin emäntä jatkoi heti uudelleen räksyttämistään siitä liiteristä ja niistä järventakana olevista kyntämättömistä kaskipelloista. Ja jos isäntä jatkoi istumistaan niin emäntä alkoi tentata, että mitäs siellä Pohjolan reissulla tuli oikein tehtyä, kun miestä tuommoiset vähäset pajahommat noin puhalluttaa. Useimmiten sankari yritteli selittää sanomalla, että eipä nyt mitään sen kummempia, kun mitä nyt vähän pohjanpoiken kanssa tapella nuhjattiin ja sitten saunottiin lopuksi.

Tuolla selityksellä saattoi hyvällä onnella päästä pälkähästä, mutta jos sankarilta lipsahti, että en muista ketä kaikkia oli siellä saunaillassa, niin siitähän se vasta rähäkkä alkoi. Ja on aivan luonnollista, että sitä sätkäkystä kuunnellessa puhdasmielisim-mänkin sankarin mieli musteni ja kaipaus jonnekkin muualle kävi kertakaikkisen ylivoimaiseksi. Eikä siinä yleensä kauan mennytkään kun sankarpojat alkoivat kokoontua sahtitynny-reineen ja kera pikkusuolaisineen johonkin sopivaan niemennokkaan.

Pantiin tulet palamaan, lyötiin tynnyrit auki ja alettiin porukalla ottamaan.

Ja eipä aikaakaan, kun iloinen laulu ja remakka kaikui jo kauas tyynelle järvelle. Kehutiin kilpaa omia sankartekoja ja vähäteltiin kaverin miekkailutaitoja.

Alettiin väitellä siitä kenellä sattuu olemaan paras hevonen, tai helpposoutuisin vene. Ja sitten jatkettiin arvuuttelua siitä, että kuka on isännältä salaa piipahtanut yökylässä kenenkin emännän luona.

Tilanne kirisyi äärimmilleen ja eniten juovuksissa olevat alkoivat laulaa toisiaan suohon.

Kovaa oli meno ja useimpien reissujen jälkeen jäivät katot korjaamatta ja pellot kyntämättä. Ja jos kotonaolo venähti talveen saakka, niin paksuun kirjaan kirjattujen todistusaineistojen mukaan kylällä alkoi esiintyä myös aisajuoppoutta. Muistamani mukaan kirjasta löytyi myös tapaus, jossa eräät tunnetut kalevalaiset ajoivat hilpeässä humalassa reellä päin toisiaan.

Elikkä noin yleisesti ottaen, ja jos muistan kuulemani oikein, niin elämänmeno Kalevalassa oli hyvin samanlaista, kuin se on tänäpäivänä täällä nyky Suomessa. Siis ei mitään uutta Auringon alla, koska Kalevalan emäntäväki kadehti kaikkea sitä, mitä napurilla sattui olemaan ja murehti sitä, mitä itsellä ei vielä ole.

Ja miehet kadehtivat naapurilta sen hyvää hevosta, pitkää Ilmarinen – merkkistä miekkaa ja haaveilivat kellistävänsä jonakin päivänä sen naapurin uhkean emännän. Eikä se pelkkä haaveilu suinkaan kaikille riittänyt, vaan jotkut huimimmat yrittivät ihan tosissaan juonitella naapurin emännän lisäksi myös sitä kaunista tytärtäkin itselleen. Mutta sellainen vokot-telu ei ollut helppoa, koska emännistään, tyttäristään ja sis-kois-taankin kitsaita eläjiä riitti melkein jokaikiseen Kalevalan kankaille pykättyyn mökkiin.

Ja jos muistan oikein, niin erityisen mustasukkainen siskonsa päältä oli Joukahaiseksi nimetty laiha poika lappalainen. Siis, se samainen mies, joka oli mukana jo edellämainitussa rekikolarissa. Vaan, sitä minä en ymmärtänyt, että mitä se lappalainen siellä Kalevalassa teki. Koska Kalevala oli silloisen käsitykseni mukaan ihan jossain muualla, kuin Lhapissa, elikkä pohjoisessa.

Näin olen, oliko Joukahainen oman aikakautensa mamu, vai mikä hän oli miehiään? Toinen arvoitus, joka liittyi samaan mieheen oli se, että miten laiha mies hän loppujen lopuksi oli. Nimestä päätellen hyvinkin hoikka.

Varmaa tietoa on kuitenkin se, että Joukahainen oli poikkeuksellisen kateellinen mies. Erityisen kateellinen hän oli itseään huomattavasti kuuluisammalle laulu ja soitintaiteilija W Väinämöiselle.

Monien kirjanoppineitten mielestä, juuri Väinämöinen on Kalevala kirjan tärkein henkilö. Voi olla. Mutta tuohon kysymykseen minä en uskalla kirjoittajana ottaa kantaa sen kohta kuusikymmentä vuotta sitten tapahtuneen kertakuuntelun pohjalta. Varmaa on kuitenkin se, että varsin korkeasta iästään huolimatta W Väinämöinen oli kovasti nuorten naisten perään. Ja aivan kuin sattumalta, hän kävi erityisen kuumana juuri tuon suurimman kadehtijansa elikkä Joukahaisen pikkusiskoon Ainoon.

Siis kävi siihen saakka, kunnes tämä tyttörukka menehtyi jossain traakisessa veneonnettomuudessa.

Ja heti sen onnettomuuden jälkeen Kalevalan kaikkietie-tävät ämmät alkoivat puhua, että Väinämöinen muka, olisi ollut jotenkin mukana siinä onnettomuudessa. Sitä juorua minä en todellakaan usko, mutta kukapa sen loppujen lopuksi varmasti tietää. Saatanhan minäkin kaikkien näiden vuosien muistaa jotkin tapahtumat väärin. Mutta silti jokatapauksessa oli sääli, että Aino tyttönen meni hukkumaan niin tavattoman nuorena.

Jokatapauksessa kaikenlaista tapahtui ja naapurisopu oli jatkuvasti kovalla koetuksella. Näinollen kättäpitempää tarvittiin ja sitä myös käytettiin uutterasti. Joten Kalevalan kylillä oli jatkuvaa kysyntää uusille ja aina vain paremmille miekoille, kirveille ja muille tappovälineille. Tuosta lähes jatkuvasta kilpavarustelusta jotkut kalevalaiset haistoivat suoranaisen bisneksen teko mahdollisuuden. Erityisen osaava mies alalla oli seppä ja asesuunnitteija S Ilmarinen. Joka takoi takomasta päästyäänkin eikä usein tahtonut saada näiden takomisrän-nien aikana paukutteluaan millään poikki.

Jatkuvan pajassa melskaamisen vuoksi Ilmarista alettiinkin kutsua myös nimellä, Takoja Iänikuinen.

Asiasta kysyttäessä Ilmarinen selitteli näitä takomis-putkiaan sillä, että silloin on taottava, kun rauta on kuumaa. Elikkä hänen, siis tuon Takojan Iänikuisen, väitetäänkin juuri keksineenkin tuon myöhemmin paljon käytetyn sloganin. Muistini mukaan kirjassa ei ollut mitään mainintaa siitä, että pitikö Ilmarinen tuosta edellä mainitusta lii-kanimestään.

Piti tai ei, mutta jokatapauksessa hänen pajaltaan lähti kulutukseen erinomaisia tuotteita. Kuten esimerkiksi laadu-kaat miekat ja kestävimmät kirveenterät. Lisäksi Ilmarisen pajan laajaan tuotevalikoimaan kuuluivat myös keihäänkärjet, ja vaikka se nykyaikana vähän oudolta kuulluostaakin, niin seppämestari takoi myös kaikki näkyvillä olevat taivaankappaleet.

Miksi ja kenen tilauksesta hän ne teki, niin siihen muistini ei riitä. Ehkä hän teki ne myyninedistämistarkoituksessa, tai sitten vain pelkästään huvin vuoksi. Ja vastasiko kirja tuohon kysymykseen, sitä en muista.

Joka tapauksessa, kaikien muiden töidensä ohella kuun ja tähdet takonut herra Ilmarinen oli sen tason seppä ja liikemies, että oksat pois.

Kalevalaan kirjatun todistusaineiston pohjalta tiedetään, että heti, kun vain tavaran laadusta, aikatauluista ja hinnasta oltiin päästy sopimukseen, niin Ilmarisen pajan ahjo lähti kuumenemaan. Eikä korkealuokkaisia tuotteita valmistaneen Ilmarinen taidot rajoittuneet pelkästään aseisiin ja tarvekalui-hin, vaan häneltä haluttiin myös teknisesti vaativia koneita, joista parhaana esimerkinä haluan mainita Sammon, jonka tämä aikansa paras suun-nitteluinsinööri ja mekanikko rakensi tilaustyönä rouva Louhelle.

Siis samalle jo aiemmin mainitulle kipakalle emännälle, jota myös Pohjan Akaksi kutsuttiin.

Asian teki ja tekee mielenkiitoiseksi se, että S Ilmarinen oli mennyt rakastumaan jo aiemmin mainittuun tilaajan kauneudestaan kuuluisaan tyttäreen. Ja se rakastuminen tapahtui heti ensisilmäyksellä.

Hyvillä liikemiesvaistoillaan Pohjan Akka päätti ottaa kaiken hyödyn irti Ilmarisen höynähtämisestä. Rouva nimittäin teki selväksi, että vähääkään lähempään suhteeseen pääsemisen edellytys on se, että S Ilmarinen suunnittelee ja rakentaa sellaisen koneen, joka kykenee päivät pitkät suoltaman sisuksistaan suolaa, viljaa ja pätäkkää.

Akka antoi Ilmarisen ymmärtää, että hän harkitsee tyttä-rensä vaihtamista päittäin joskus valmistuvaan koneeseen, jos masiina osoittautuisi koeajoissa toimivaksi.

Kiinnostaako teitä kuulla, että miten siinä sitten kävi?

No, kaikista näistä työhön asetetuista mahdottoalta koostaneista ennakkoehdoista huolimatta umpirakastunut Imari-nen onnistui työssään. Sammoksi etukäteen nimetystä ihme-tulostimesta tuli ennakoituakin parempi. Kaevalaan kirjattujen tietojen mukaan kone yllätti tuotannon laadulla ja runsaudella kaikki siiehen laitetut ennakko-odotukset.

Siis, myös itsensä ahneen ja kärttyisän Pohjan Akan odotukset.

Mutta, riittikö tämä?

Ei riittänyt. Ei todellakaan riittänyt, niinkuin S Ilmarinen sai koneen valmistuttua katkerasti todeta. Akan ja Ilmarisen välinen suullinen kättäpäällesopimus ei näet pitänyt. Ilmarinen ei siis saanut sitä, mikä hänelle olisi kaikella kohtuudella kuulunut. Akan puolelta törkeää epärehelliyyttä kuvastaa juuri ne seikat, että hän kyllä piti koneen ja ilmaisi olevansa siihen tyytyväinen, mutta ei silti antanut tytärtään.

Ja kun Ilmarinen meni ja peräsi saataviaan, niin Akka vain hymyili niillä harvoilla hampaillaan ja sanoi, että tyttö ei jouda naitavaksi, koska syyskesällä Pohjolassa on monenlaisia kiireitä. Ilmarisen kysyessä, että niinkuin esimerkiksi mitä, niin Akka vastasi, että miehelään ei joudeta, kun marjatkin on vielä poimimatta.

Siihen Ilmarinen vastasi, että paskan marjat. Tekosyy, mikä tekosyy. Että tuo on tyypillinen akkojen keksimä tekosyy. Että on noita kuultu ennenkin, mutta ei ihan tämmöstä sentään. Ja nyt, kun tuon tarinankohdan kuulmemisestani on mennyt jo muutama vuosikymmen niin olen tajunnut, että Akka lähti tekemään niinsanottua jälkihinnoittelua. Elikkä, koneen jo valmistuttua, hän yritti vielä hilata tyttärensä hintaa ylemmäs.

Ja että miksi hän lähti tälle myös hänen omaa mainettaan koetelevalle toimintalinjalle? No siksi, että niinä aikoina, kun Ilmarisen ähelsi pajassaan keksinnön kimpussa, niin eukon korviin kantautui tieto, että upporikas Väinämöinen oli myös lähtenyt kosioretkelle kohti Pohjon perukoita. Ja, sen lisäksi Akka oli saanut varmaa tietoa siitä, että Väinämöiselläkin oli mielessään hänen muodollisesti pätevä tyttärensä.

Akka laski mielessään, että pelkän yhden Sammon hinnalla tyttö menee turhan halvalla. Koska ihan jo pelkän kysynnän ja tarjonnan lain mukaan hinnat nousevat, jos Pohjolaan alkaa pukata useampia naisenkipeitä kosiomiehiä.

Ei ollut helppoa olla Ilmarisen housuissa Väinämöistä odotellessa. Oli todellakin aikaa moneen kertaan katua minkälainen toope hän oli sopimusta tehdessään ollut. Ilmarinen katui sitä, että hän ei ollut tajunut vaatia kirjallista sopimusta. Mutta Ilmarisen onneksi siinä kävi kuitenkin niin, että edelleen varsin viriilin Väinämöisen saavuttua Pohjolaan, Harviksen tyttären nähtyä uuden kosijaehdokkaan, tytär antoi ymmärtää selkokielellä, että hän ei ole kiinostunut pätkääkään tuosta häntä kiiluvin silmin katselevata vanhasta pukista, eikun miehestä. Ja jatkoi, että hän ei tuon äijänkuvatuksen eukoksi rupea, olkoon hän sitten vaikka kuinka rikas ja kuuluisa taiteilija tahansa. Tyttö teki seväksi että jos kerran miehelään tästä on lähdettävä, niin hän valitsee Ilmarisen huushollin, josta mitä todennäköisimin löytyy kaikki nykyaikaiset kodinkoneet.

Ennen kuin lähden sitä kertomaan, mitä sitten, niin haluan huomauttaa, että Akan tytär ei ollut vain pelkästään uskomattoman kaunis, vaan hän oli erinomaisen harvinainen tapaus myös siksi, että hän ei kirjan mukaan välittänyt yhtään rahasta. Siis, että sen ajan Pohjolasta löytyi todellakin nainen, joka ei ollut mammonan perään.

Olettekos koskaan aikaisemmin moisesta kulleet?

Ette varmaan, koska sen kaltaista naista ei ole Taivaan-paalun alta elikkä tästä myöhemmästäkään maailmasta sen koommin tavattu. Mutta, palataampa tähän Ilmarisen tapaukseen ja siihen tosiasiaan, että tytön teke-mästä valinnasta huolimatta, Akka ei heltynyt antamaan koriaa tytärtään, vaan asetti Ilmariselle monenlaisia visaisia lisäehtoja.

Mutta mikään ei pidätellyt naisenkipeää Ilmarista.

Pitkään pimperon puutteessa kärvistellyt mies selvitti kaikki lisäehdot alta viikon. Ja jo suraavalla viikolla Sariolassa vietettiin iloisia häitä, joihin oh kutsuttu kaikki muut, paitsi huonosta viinapäästään kuuluisa ja humalassa toraisa herra Lemminkäinen. Vaan eipä salailu auttanut. Lemminkäinen ilmaantui paikalle niinsanottuna kuokkavieraana ja pisti muutaman haarikallisen jälkeen heti ranttaliksi. No, Lemminkäinen oh Lemminkäinen, mutta ehkä kaikkein yllättävintä oh se, mitä teki kosiokilpailussa hopealle jäänyt Väinämöinen.

Suurpiirteisenä suurmiehenä Vänä nieli kosiotappionsa, otti matkakanteleensa esille ja lauloi kilpakosijansa häissä kaikki iloiseksi.

Juuri tuo kuulemanne suurpiirteisyys, yhdistettynä soitto, laulu ja liikemiestaitoihin todistaa sen, että Väinämöinen oh todellinen päällikkötason mies. Siis, pomo ja kuuluisuus, niin Karjalan laulumailla, kuin myös laajemmalti koko sen aikaisessa Maailmassa. Jotkut innokkaimmat kannattajat tituleerasivat tätä valkopartaista vanhaa herraa myös myös Karjalan kuninkaaksi. Siis vähän niinkuin Elvis joskus tuhat vuotta myöhemmin.

Tiedä häntä noista Elviksistä ja kuninkaaksi nimeämisestä. Sellainen nimittely lienee sisältänyt kosolti liioittelua. Mutta niinhän se on tässä maailmassa aina ollut, että rikkaita ja vaikutusvaltaisia miehiä aina on aina nuoleskeltu arvonimillä ja nuoleskellaan vastakin. Mutta, niinkuin kaikilla, niin myös jokaisella suuriehelläkin on omat puutteensa. Kaikesta vaikutusvallastaan ja rikkauksistaan huolimatta kosiopuuhissa ei Väinämöisellä oikein tahtonut kulkea. Jälkiviisastelua saattaa olla se, että Kalevalan mukaan Väinämöinen ei ollut kiinnos-

tunut ikäisistään, vaan kohdisti kaiken mielenkiintonsa häntä itseään huomattavasti nuorempiin naisiin. Etusijalla hänellä olivat poikkeuksellisen kauniit ja hyvin nuoret vaaleat neitokaiset.

Väinämöisessä lieneekin ollut paljon sitä samaa kuin sattui olemaan joskus myöhempinä aikoina eräässä Dannyssä. Mutta nyt ei puhuta Dannystä, vaan puhutaan oman aikansa pätevimmästä soittoja laulutaiteilijasta.

Siis vaikka Vänä jäi kosiohommissaan aina soittelemaan lehdellä, niin muutoin esiintyessään hän soitti mitä näppä-rimmillä sormilla kannelta ja esitti omia biisejään. Kalevalaan kirjatut silminnäkijälausunnot siis todistavat sen, että hän oli erittäin suosittu esiintyjä. Kirjoitusten mukaan Väinämöisen laulaessa immet innostuivat ja linnut lakkasivat laulamasta. Ja usein tapahtui myös se ihme, että puut lakkasivat suhisemasta ja se Ilmarisen takoma Aurinkokin seisahtui sijoilleen. Joskus esiintymisten aikoina myös Kuu otti ja nousi keskellä päivää taivaalle.

Myöhempinä aikoina noihin tekoihin ei ole pystynyt edes Elvis. Vaikka Kuupan riisiriisin aikaiseen Elokuva-Aittaan oli kirjoitettu, että Elvis oli laulanut siellä Ameriikassa jonkun Pauli Ankan suohon. Siis, tarkat korvani sieppasivat tuon mielenkiintoisen tiedon siskojeni puheista. Ja sen kuultuani mieltäni alkoi askerruttaa Pauli ja Aku Ankan mahdollinen sukulaisuus.

Mutta ei paneuduta nyt siihen, vaan palaan siihen kirjan kohtaan, jossa Väinämöinen rallatteli joutomies Joukahaisen suohon. Kalevalan kertoma tapaus oli siis varsin erikoinen, että joku upotetaan suohon pelkästään laulun avulla. Siis tapaus oli erikoinen, mutta silloisten tietojeni mukaan ei kuitenkaan täysin poikkeuksellinen.

Heti tuon kirjan kohdan kuultuani muistin myös herran nimeltään Olavi Virta. Arvaan, että kysytte heti, miksi? Miksi kuusivuotias löysi tähän kohtaan myös Olavi Virran? Yksinkertaisesti siksi, että siskojeni puheitten mukaan se radiossa jatkuvasti Hopeisesta kuustaan jollottava O Virta oli vajonnut ihan omatoimisesti suohon. Siis, lyhyesti Ameriikan Elvis lauloi Pauli Ankan suohon. Väinämöinen herra Joukahaisen suon pohjalle ja O Virta suistui sinne omien toimiensa seurauksena.

Suo siellä ja vetelä täällä.

Sen oivallettuani päätin, että seuraavana kesänä hillan-poiminta saa jäädä akkojen hommiksi. Äitimuori ja siskot saavat hoitaa ne hommat. Minä jään isäukon kanssa ongelle siihen Siikasuon rantaan. Siitä sen lumpeikon reunasta saa isoja ahvenia.

Mutta nyt palataan alkuperäiseen aiheeseen ja jätetään hyvästit ahvenille, hyllyville soille ja hyvästellään myös se paljon iloa ja joskus murhettakin olohuoneeseemme tuottanut radio. Otetaan taas mukava asento ja asetutaan takaisin isä-ukon omituisesti tuoksahtelevan aluspaidan kainaloon ja aletaan taas kuunnella tarinoita Kalevalan kiehtovista tyy-peistä, joista heti ensimmäisenä pätkähti mieleeni Aku Ankka. No, joo joo, myönnetään, että ei siinä ukon lukemassa Kalevalasa sitä Ameriikan Ankkaa ollut, vaan sieltä löytyi herra nimeltään Lieto Lemminkäinen.

Ja siksi kysynkin teiltä arvoisat lukijani, jos teitä vielä on, että voiko teistä joku vakavasti väittää, etteikö tuo Kalevalan känkkäränkkä, se kiivasluontoinen, lyhytpinnainen ja omat ja myös muiden asiat jatkuvasti sotkeva Lemminkäinen olisi juuri Aku Ankan täydellinen vastine.

Ja jatkokysymys. Että, kuka näissä hahmoissa on siis lainannut keneltä ja mitä?

No, on lainannut tai ei, mutta lyhytpinnaisen Lemminkäisen toilailluita ja jatkuvia vastoinkäymisiä aikani kuunneltuani mieleeni nousi vakavasti otetava kysymys siitä, että masen-tuiko Lieto jatkuvista vastoinkäymisistä ja niistä turhautuneena otti ja lähti kokeilemaan onneaan Ameriikkaan.

Siis lähti Kalevalasta Ameriikanmaille tavoittelemaan sitä paikallista unelmaa ja vaihtoi sitten sinne päästyään sukunimensä Ankaksi?

Kuka tietää?

Ilmarinen

Hannu Niklander

En ymmärrä missä taas menee vikaan.

Edellisen vaimon söivät sudet ja karhut,

orja ne usutti hänen kimppuunsa, vaikka

olin maksanut orjasta sen minkä pitikin.

Nyt olen takonut kullasta naisen, mutta

ei se liiku saati syleile, kylmät nännit

painavat rintaani vasten. Täytyykö

lisätä kultaa ja takoa vielä paremmin?

Илмаринен

Я не понимаю, что опять не так.

Бывшую жену съели волки и медведи,

Раб их на нее погнал, хотя я

за раба заплатил как надо.

Выковал я себе женщину из золота,

не двигается и не обнимается она, грудь

холодную я только чувствую. Добавить

что ли еще золота и продолжать ковать?

Lemminkäinen

Taas on Kyllikki kylillä!

Helppo minun on valloittaa,

hankala säilyttää.

Minä olen sankari ja

saan sankarin kohtelun,

mitä ujommin puhun ja

kyllästyneemmin katselen,

sitä enemmän ihastuvat.

Miksi minä viehätän vain niitä,

jotka eivät viihdy kotona?

Ne jotka uhmaavat isäänsä

uhmaavat minuakin.

En minä osaa takoa en kyntää,

niin että sankari tässä on oltava,

jotta saisin kodin

ja elämän varrelle päivät

samanlaisia kaikki.

Лемминкяйнен

Опять Кюлликки куда-то ушла!

Так легко мне соблазнить,

но трудно удержать.

Ведь я герой,

как героя меня встречают,

чем тише я говорю,

чем меньше внимания я обращаю,

тем больше мною восхищаются.

Почему я нравлюсь только тем,

кто дома не хочет сидеть?

Кто отцу не подчиняется,

не подчиняется и мне.

Не умею ни ковать, ни пахать,

мне остается быть героем,

чтобы дом себе построить

и дни хорошей жизни,

одинаковые все.

Väinämöinen

Ainahan minulla kunnioittajia riittää,

mutta mihin nämä laulut kelpaavat

muuhun kuin toisten kadehdittaviksi?

Kun minä kaipaan ja ojennan kättäni,

Aallottaret pakenevat ilkkuen.

Erikoisen minä tavoitan, en tavallista.

Tietäjä olen enkä tärkeintä ymmärrä,

äitejä minä miellytän, en tyttäriä.

En minä tiedä kuinka käsi ojennetaan,

ja mieluummin Aino kuolee.

Вяйнемёйнен

Все, конечно, меня уважают,

но для чего годятся мои песни?

Другие лишь завидуют мне из-за них.

Девицу ищу я, протягивая руку,

Русалки уплывают, смеются надо мной.

Особенную найду я, обычную, однако, нет,

Хотя и знахарь я, но главного не знаю.

Нравлюсь матерям, но не их дочерям,

Не знаю, как мне руку правильно подать,

Пусть погибнет лучше Айно

Авторский перевод с финского Г. К. Никландера

Veen emonen

Ulla Vaarnamo

Veen emonen, veen emonen

Anna vihreä värisi, anna vetesi voima

Tule minuun, kanna minua, sulata iho suojattoman

Veen emonen, veen emonen, vie minut vihreän syliin

Veen emonen, veen emonen

Näytä sininen valosi, anna aaltojen laulu

Puhu minua, laula minua, kuiskaa sinisen salat

Veen emonen, veen emonen, näytä sininen tie

Veen emonen, veen emonen

Anna ruskea tahtosi, johda juureni pohjaan

Näytä kultainen käytävä, aurinkoisen alkuvoima

Veen emonen, veen emonen, vie pohjaan pohjattomaan

Veen emonen, veen emonen

Näytä kultainen kajastus, valuta valosi minuun

Poista vanunut viha, tuhkaa turhat tuskat

Veen emonen, veen emonen, vala kultasi minuun

Veen emonen, veen emonen

Sytytä punainen liekki, polta karsta sisuksista

Punerra vereni voima, puhdista vereni viesti

Veen emonen, veen emonen, vie minut punaiseen tuleen

Kolin väelle

Terve maamo maanalainen, terve taatto taivahinen

Tulin tänne kiittämähän, apua anelemahan:

Nouse maamo maanalainen, taatto turpehen takainen

Mi on maassa maahisia, metsässä metsällisiä

veessä ve´ellisiä, tulkoon kaikki miun avuksi!

Onko vuoressa väkeä, alla kallion apua?

Vuoren vanhin keltahattu, vaari vaarassa asuva

Metsän kuuluisa kuningas, metsän valtikka väkevä

vuorioiden hallitsija, tulkaa kaikki miun avuksi!

Anna meiän metsän olla, anna niityn kukoistaa

anna maitten, veen ja ilman puhtahaksi palata

Anna meille Ihmo uusi, Ihmo uljas tuoreenlainen

näkee kauas sydämellään, tyytyy vähään, kohtuuteen

Antaa kullan, raudan olla, uraaninkin unohtaa

Riittää mikä on jo tehty, mikä saatu, rakennettu

Riittää niitty, rantahiekka, kevätkoivun viherrys

peipon laulu, viklon huuto, iltaruskon punerrus

Uusi Ihmo lait säätää, luonnon säästää, puhtauden

keksii keinot kuinka laittaa käytetty taas kiertämään

Toisen Ihmon tuskan tuntee, osaa auttaa, rakastaa

kuunnella ja hiljentyä, eteenpäin myös johdattaa

Auringon paluu

Jos mie laulun luikahutan

loitsun loivemman lurautan

Jotta saisi kesä meille

kesä lämmin, kaunokainen

Aurinkoista armahaista

kaipailemme täysin rinnoin

Hiirenvirna, maitohorsma,

ohdakkeet ja leinikit

kukkaa pukkais tuhatmäärin

mehiläisten kimalaisten

möttiäisten kaikenlaisten

iloksi ja ravinnoksi

Vesilinnut pikkulinnut

varikset ja harakatkin

laulais luojan kunniaksi

aurinkoisen armahaisen

Voi kun tulis kesä meille

kesä kaunis, lämmin hellä

Tuskin muistan miltä tuntuu

lämpö lempee, höyryilevä

Jos mie loitsun loikahutan

ystävälle läheiselle

harvoin nähdylle tutulle

Tuu sie tänne lomailemaan

Anna meille kesä kuuma

heinähelle, elopouta

Anna antisi Aurinko!

Tulen kutsu

Loista leisku tanssahtele

Tunne hehku kuuman tuulen

Haista lieskan ikituoksu,

kaiken syövä, kaiken vievä

Tuli tuli kutsumatta

Tuskaa turhaa tuhoomasta

Nouse, uusi tuhkan seasta

Tuore, puhdas saastumaton

Polta, polta loppuun asti

Vanha roina vanha mieli

Näytä portti uuteen aikaan

Valon, ilon, luottamuksen

Lieskuu, tanssii, loistaa, hehkuu

Oranssina keltaisena

Sinihehku sisimpänä

Kuumaa huumaa tulen tuomaa

Tulen lumon kutsun kuulen

Astun hiukan lähemmäksi

Katson, kosken varovasti

Nahka palaa luuhun saakka

loppuun asti, loppuun asti

Muovin poisto

Nyt mie muutan ihmon mielen

Ihmon mielen, ihmon kielen:

Poistu muovi mielestämme

Poistu muovi metsistä

Poistu kelmu kaupoistamme

ikuisesti katoa!

Se on öljyn johdannainen

ihmon itsensä kasaama

Mik on kerran tänne tehty

Sen saa poiskin käskettyä!

Poistu muovi mielestämme

Poistu kalojen sisältä

Poistu meren syvyyksistä

Poistu pohjavedestä

Katoa koko Tellukselta

kuin et oisi ollukkana

kuuna kullan valkiana

Nyt mie taion vahvan taian:

Poistu muovi maailmasta

Katoa kaikesta katala!

Lönnrotin Mänty

Arvi Perttu

Prologi

Ihanan lämmin elokuun ilta hämärtyi tarumaisen Vienan yllä kullaten vaarojen laet ja maalaten vastarannan metsän tummansiniseksi. I. K. Inha ei ollut tuolloin vielä syntynyt, ja niinpä meidän on uskottava muinaisen matkamiehen sanallisia kuvauksia.

Illan suussa saapui mainittu matkalainen Uhtuan suureen kylään. Talot olivat vauraita, ja vaikka vilja olikin jo leikattu vainioilta, näkyi varakkuus ulospäin siellä täällä kuljeskelevien lehmien ja lampaiden muodossa.

Kirkolle saavuttuaan näki matkamies keskellä kylän toria monumentaalisen petäjän, jonka tyveen oli kiinnitetty pronssinen laatta. Laatassa olevan tekstin luettuaan mies punastui häveliäästi. Hätäisesti hän alkoi vilkuilla ympärilleen ja pian huomasikin etsimänsä lähimmän halkopinon vieressä. Siinä valtavan koivun suojaisessa katveessa lepäilivät pölkkyjä kirves sulassa sovussa päivällisen kamppailunsa jälkeen.

Lukija odottaa jo kärsimättömänä arvoituksen ratkaisua ja sankarin nimen paljastamista, mutta jännityksen ylläpitämiseksi emme voi heti alkuun paljastaa kaikkia salaisuuksia. Voimme vain viitata kirjoituksemme otsikkoon, joka antaa tarvittavia vihjeitä tarkkaavaiselle ja ajatelevalle lukijalle.

Vaatimattoman kohtuuden apologeetan elämäntaival

Kyseinen henkilö oli tunnettu karjalaisen runoperinteen kerääjä ja Kalevalan kirjoittaja, joka ihmisenä oli hyvin vaatimaton eikä elinaikanaan olisi varmasti suostunut oman kuvansa painattamiseen seteleihin.

Suurmiehen juhlavuonna vääryys oli vihdoinkin korjattu, jokaisen suomalaisen kohtuudentajua loukkaavat setelit oli poistettu käytöstä, ja meillä on nyt mahdollisuus kertoa totuus sankarimme verrattomasta vaatimattomuudesta.

Nuoruusvuodet

Sammatin vaatimattoman räätälin poika Elias oli jo lapsena kiinnostunut suomalaisten muinaisjumalasta Väinämöisestä. Nuorukaiseksi vartuttuaan Elias olikin valmistumassa Turun yliopistosta maisteriksi, mutta yliopisto paloi. Nuori Lönnrot, tämä maamme kansallisen kirjallisuuden tuleva alullepanija ja tukipilari, ei jäänyt suremaan vaan luki lääkäriksi Helsingissä ja muutti urheasti pääkaupunkiseudulta poron-hoitorajan pohjoispuolelle Kajaaniin.

Kohtuuden ystävä

Huolimatta kiinnostuksestaan kansansa pakanallisia perinteitä kohtaan Lönnrot oli kunnon luterilainen. Hurskaana miehenä Lönnrot oli etevä virsirunoilija ja perusti Kohtuuden Ystävien Seuran, joka ei suinkaan pyrkinyt absoluuttiseen raittiuteen, mikä olisi ollut varsin turhamaista. Seuran säännöt olivat vaatimattomia kuten niiden laatijakin.

Eräs vastuuntuntoinen tutkijakollegamme kuvailee sääntöjä seuraavasti: "Jäsenet saivat nauttia kolme ruokaryyppyä ynnä yhden ryypyn kalan kanssa. Aamulla sai ottaa yhden ryypyn, samoin kello n ja 18. Toteja sai nauttia kaksi illassa, ynnä vielä yhden sokeripalan kanssa. Oluen ja viinin käyttöä ei rajoitettu”.

Nykyisinä ravintola-annoksina mitattuna oli siis jäsenille sallittu määrä yhteensä 0,4 litraa väkeviä päivässä. On kuitenkin muistettava että niinä tarunhohtoisina aikoina ei nykyisen mittaisia ryyppyjä tunnettu, eli määrä lienee ollut kaksinkertainen.

Sellaiset säännöt keksinyt mies ei tietenkään voinut käyttäytyä ylimielisesti kanssaihmisiään kohtaan. Lönnrotin vaatimattomuudesta kerrotaankin lukuisia uskomattomia tarinoita. Niinpä kerran hän lauantaiaamuna otti kiitollisena vastaan naapurinsa tarjoaman pontikkapänikän, vaikka olikin kulttuurilehti Mehiläisen päätoimittaja.

Hänen kotiolonsa ja elämäntapansa olivat yksinkertaisia, vaatteet koruttomia ja suhtautuminen ihmisiin tasa-arvoinen. Hän esimerkiksi joi tavallisesta tuohiropeesta, pukeutui sarkaan ja veisasi virsiä yhdessä kyläläisten kanssa.

Lönnrot oli myös vaatimaton aviomies ja perheenisä. Hän ei liioin vaimoaan aviollisilla velvollisuuksilla kiusannut. Heti kun vakuuttui rouvansa kantavan kunniallisen avioliiton uutta hedelmää, lähti hän kiertämään Karjalan kyliä. Niin rouva sai olla kaikessa rauhassa ja lapsetkin kasvoivat hiljaisessa kodissaan tasapainoisina ja onnellisina.

Vaarallinen harrastus

Lääketiede tuntui suurmiehestä liian tavalliselta ja tylsältä alalta, joten Lönnrot ryhtyi keräämään rahvaan rakastamia pakanallisia runoja. Hän kävi keruumatkoilla Karjalassa, julkaisi runoja ja toi ukoille palkaksi viinaa, jota sitten yhdessä nautittiin hiljaisina kesäiltoina. Niin Lönnrot tuli hyvin suosituksi Vienassa.

Seesteisten iltojen hämärässä näyttäytyi Lönnrotille ihmeellisiä kuvia. Hän kirjoitti näkemänsä muistiin, mutta laittoi tarinat ovelasti lukutaidottomien talonpoikien laskuun. Niin oli helpompi selittää runojen pimeitä kohtia sekä juonen epäloogisia ja ristiriitaisia käänteitä. Lönnrot innostui näyistään niin paljon että kirjoitti suomalaisten ikioman eepoksen, kun he sivistymättöminä maajusseina eivät tajunneet sitä itse luoda.

Lönnrotin mänty

“Kolmannelle matkalleen Lönnrot lähti kahden toverinsa kanssa 13. heinäkuuta 1832. Tampereella pistäydyttiin kaupassa ja ostettiin matkaevästä. Elokuun puolivälissä kaverukset olivat jo Kuopiossa. Valitettavasti siinä vaiheessa toisen toverin jalat olivat lakanneet tottelemasta, ja hän kellahteli ojaan koko ajan Lönnrotin tuesta huolimatta. Sillä välin kolmas kaveri jatkoi matkaa hevosella. Mutta hänkin putosi rattailta – onneksi talon kohdalla, jonne hänet kannettiin nukkumaan”, tarkkaavainen tutkijakollegamme toteaa.

Lönnrot ylitti Venäjän rajan yksin 25. elokuuta.

Uhtualla Elias Lönnrot näki kirkon edustalla seisovan Lönnrotin männyn ja hämmentyi. Petäjä oli vankka ja vähintään parisataa vuotta vanha, mutta mies kaatoi sen ja vieläpä sahasi pokasahalla saunapuiksi aamuun mennessä. Hän ei koskaan kertonut tästä teostaan kenellekään, koska oli verrattoman vaatimaton.

Seuraavana päivänä paikalliset Lönnrotin ihailijat kantoivat metsästä uuden kelon ja pystyttivät sen samalle paikalle. Raahasivat vieläpä muutaman ukon reppanan siihen männyn juurelle runonlaulajiksi.

Vaatimaton professori

Oikeudenmukaisuuden vuoksi on sanottava ettei Lönnrot koskaan tunnustanut sepittäneensä Kalevalaa. Hän ei ylpeillyt myöskään sillä, että oli tallentanut yli 6000 sananlaskua. Liioitteliko hän koskaan tieteellisiä ja kirjallisia ansioitaan? Ei suinkaan, hän selvästi väheksyi niitä ja sanoi aina tilanteen sattuessa: ”Mitäs noista surkeasta 5999:ta sananlaskusta..”. Pakonomaisen vaatimattomuuden puuskissa hän pyyhki nimensä pois kaikkien kirjoittamiensa kirjojen kansista. Vain ihmeellä on jälkipolville säilynyt tämän suurmiehen nimi.

Runonkeruu ei kuitenkaan elättänyt niinä sivistymättöminä aikoina. Apurahoja ei kruunun kassasta jaettu eikä tekijänpalkkioita maksettu. Lönnrotin oli pakko elättää itseään ja perhettä vaatimattomilla lääkärin taidoillaan.

Lähes täydellisestä anonyymiudesta huolimatta Lönnrot nimitettiin Helsingin yliopiston professoriksi 1853. Ajan kuluksi ikävässä mutta silti hyvin palkatussa työpaikassaan hän keksi uusia sanoja suomen kieleen sekä toimitti erilaisia julkaisuja, kun ei päässyt enää rakkaaseen Vienaan ukkojen kanssa jorisemaan.

Epilogi

Vasta eläkepäivillään pääsi kanslianeuvos Lönnrot osoittamaan vaatimattomuutensa verrattoman suuruuden.

Ostettuaan 1862 maalaistalon kotipitäjästä hän kaivoi esille Vienan-retkiltä säilyneet ryysyt ja asettui tienvarteen odottelemaan ohikulkevia herroja. Paikkakunnalla häntä pidettiin yksinkertaisena kansanmiehenä. Näin kuvailee Lönnrotin harrastuksia vanhoilla päivillä arvovaltainen vaikkakin edesmennyt tutkijaveljemme:

“Matkustavaiset pestasivat häntä soutajakseen eikä kanslianeuvos pitänyt itseään liian hyvänä kantamaan heidän mat-kalaukkujaan. Täytyy myöntää, ettei meidän järkipitoisista pohjoismaistamme löydy paljoa tällaiseen vaatimattomuuteen verrattavia – tuntuupa minusta, että on mentävä pyhimys-taruihin asti, ennen kuin löytää Lönnrotin esiintymistavoille vastinetta”.

Elias Lönnrot oli siis kerrassaan vaatimaton kaikessa ja aina: lääkärinä, professorina, ihmisenä ja kansallisena sankarina. Tähän on melkein mahdotonta lisätä mitään, niinpä tavan mukaan yritämme nyt päätteeksi puristaa tarinasta jonkinlaisen opetuksen.

Kuten näemme tämän suurmiehen elämäntaipaleen esimerkistä, vaatimaton hurskaus, kohtuullinen raittius ja yksinkertaisuus palkitaan suurissa mittasuhteissa nimikkokelolla tai pienemmissä matkalaukkujen kantamisesta kuuluvalla palkkiolla.

Mitä taas petäjään tulee, niin kerrotaan että Lönnrotin haamu on käynyt useamman kerran kaatamassa tai polttamassa kelon, mutta aina ymmärtämättömät fanit ovat pystyttäneet paikalle uuden.

Sadun synty

Asko Hiljanen

Kerran aikojen alussa,

iti sanan syvyydessä

kätkössä kielen keskellä,

sadunjuuri sadun alku,

loitsun mahti, virren viesti.

Heijastus vanhan värinän

voimistui päivän lämmössä.

Saunanlauteilla löylyssä,

satu syntyi sanat suussa.

Kävi kuiskaamaan korvalle,

ilmestyi kirjanlehdelle.

Satu kertoi kengurusta.

Hyppäsi viivalta teelle.

Kiersi kirjainten lomassa.

Mennäänkö merimatkalle?

huutomerkillä huudahti.

Satu kaveria kannusti,

lennähti Runoratsulla.

Hidasta

Tikittää kuulumaton kello,

tikittää.

Hiljaisuudesta kantautuu

muminaa.

Hänen käsivartensa ojentuvat,

syli avautuu.

Katso huulilta lähteviä säkeitä.

Sanojen kuvat soivat korvissa.

Ne kirjoita ylös.

Sido vihollisesi

vuotava haava.

Puhalla kipu pois.

Sana kannattelee.

Hidasta.

Ihminen hukkuu.

Kaksi laulajaa

Kuulas lokakuun valo,

asvalttitien reunalla

kukkivat kissankellot.

Sinitiu´ut helisevät,

soi tien piennar,

syksyn maa kultainen.

Mutta kerranpa kukkivat

kellokukat marraskuussa.

Maantien pikkukellot

pakkasessa kilahteli.

Tuiversi hyytävä vinkka.

Jäätyi vedet silmissäni.

Hautaus merellä

Yöhön ranta ja meri yhtyvät,

kodittomalla ei ole suojaa

johon päänsä kallistaisi.

Hän seisoo sandaalit jaloissaan

tuijottaa pimeän syvyyteen.

Suolainen vesi huuhtoo rannan kiviä.

Viileä kosteus tiivistyy iholle,

painautuu luuytimeen.

Potkimalla ruhjottu poski on turvonnut.

Pakottaa.

Jäsenet lyijyä.

Vieressä seisovat vaiti,

hievahtamatta Nainen ja Poika

kivettynyt katse merelle.

Lähenee moottoriveneen jyrinä

Pakenevien tulva sullotaan veneeseen.

Silmät huutavat mykkinä

näkevät kuultavan.

Louhi Pohjolan emäntä

Tarja Tuovinen

Akseli Gallen-Kallelan maalaus, Sammon puolustus,Kansallismuseon katossa (1928) oli minulle aikoinaan pysäyttävä kokemus. Siinä Louhi Pohjolan emäntä lentää kokko-lintuna Väinämöisen veneen maston nenään ja vaatii ryöstettyä Sampoa takaisin itselleen.

Kuva on täynnä toimintaa: Väinämöinen heiluu veneen kokassa miekkoineen, muun miehistön tökkiessä Louhea keihäillään. Mutta se, mikä pysäyttää minut kuvan kohdalla on Louhi itse: laiha, kuivettunut vanha nainen, jonka muinaiset rinnat roikkuvat vatsassa ja rypistynyt nahka keräytyy makkaroina vyötäröön.

Kuvan nähdessäni ajattelin, että tulisin varmaan näyttämään samanlaiselta ikäännyttyäni riittävästi. Se tulevaisuus kuvotti ja pelotti ja jäi pysyvästi verkkokalvolle.

Louhi Pohjolan emäntä, kuka tai mikä hän oikeastaan kansalliseeppoksessamme Kalevalassa oli, alkoi kiinnostaa.

Runossa Sammon ryöstö Kalevalan uroot Väinämöinen, Lemminkäinen ja Ilmarinen, matkaavat veneellä Pohjolan perukoille aikeenaan hakea Sampo Kirjokansi Kalevalaan. Louhi Pohjolan emäntä ei tietenkään halua luopua Sammosta, mutta Väinämöinen soittaa Pohjolan väen uneen ja niin ryöstö onnistuu. Kumppanukset lähtevät soutamaan saalista kotiin, mutta Pohjolan emäntä tavoittaa heidät kesken matkan.

Mielenkiintoinen yksityiskohta runossa on, että Lemminkäisen laulaessa äreällä äänellänsä, käreällä kulkullansa, kurki säikähtää Lemminkäisen laulantaa, lentää Pohjolaan ja herättää väen parkaisemalla pahasti, äkeästi ärjähdellen.

Louhi loitsee rajuilman ja sumun niin, ettei Väinämöinen miehineen pääse etenemään merellä. Väinämöinen itse puolestaan loitsee ilman paremmaksi mutta menettää ennen sitä myrskyssä hauenluisen kanteleensa mereen. Louhi kokoaa joukkonsa ja lähtee purrellansa takaa-ajoon. Väinämöinen huomaa uhkaavan veneen etenemisen ja loitsee mereen karin, johon Pohjolan vene karahtaa. Siitä kimpaantuneena Louhi muuttaa rikkinäisen veneen osat itselleen kynsiksi ja siiviksi ja muuttuu kokoksi eli kotkaksi. Lintuna, sotajoukkonsa siipiensä suojassa, Louhi tavoittelee Väinämöistä ilmasta.

Väinämöinen onnistuu taistelussa iskemään kokolta kynnet irti, jolloin Pohjolan miehet putoavat mereen. Viimeisellä kynnellään Pohjan eukko kaataa Sammon mereen ja sen muruset ajautuvat tuulen mukana myös maalle, josta Väinämöinen ilahtuu, koska ne tuovat onnen Suomen maille. Pohjan eukko puolestaan kiroaa sen kynnöt, kylvöt, karjat, kasvut. Väinämöinen puolestaan kiroaa Pohjolan manaten sinne pakkasta ja vilun ilman viivytellä, omia ohriasi, kylvämiäsi jyviä.

Pohjolan emäntä palaa itkien kotiin vain Sammon kansi mukanaan. Siit on polo Pohjolassa, elo leivätön Lapissa.

Väinämöinen puolestaan kokoaa Sammon muruset rannalta ja virkkaa: ”Anna luoja, suo Jumala, anna onni ollaksemme, hyvin ain eleäksemme, kunnialla kuollaksemme, suloisessa Suomenmaassa, kaunihissa Karjalassa!”

Onpa hurja ja jännittävä machotarina. Sympatiani ovat kuitenkin Louhen puolella; kuinka sitkeä ja voimakas nainen hän oli. Hän taisteli viimeiseen asti omaisuutensa, omiensa ja kunniansa puolesta. Hävisi, valitettavasti. Kalevalan miesten sankaritarina ei voisi muulla tavoin päättyä.

Jäin miettimään, miksi Gallen-Kallela maalasi tämän urhean naisen rumaksi ja kuvottavaksi otukseksi? Mielestäni Pohjolan emäntä ei ansaitse sellaista ulkonäköä enkä aio minäkään sellaiseksi tulla.

Metsän ukko

Heikki Turunen

Mikä metsässä mörinä,

männikössä matala ääni

kuin turja tuulelle puhuisi,

ikipuu ilmalle hyvälle

somerolla soukan järven,

vaaralla Pielisen pitäjän:

“Minä olen metsän ukko,

vaari viijakon vihannan.

Silkistä ei ole sivuni,

tuohisesta turkkiseni.

Kiillä ei kupari kupeilla,

kultakaarna kulmasilla.

Ei seiso seppo, nouse norkko,

urpa versoa viritä,

kukkasta korota oksa,

pisaraista pitkä latva.

Känsistä kuve on minulla,

kuhmuroista kainalotkin,

pulloposki, kääpänokka,

oksanpahkoista olatkin,

En haasta huulilla heleillä,

simasuilla sirkuttele,

enkä lehvillä lepytä,

helli haavan hahtuvilla.

Vaan karjun oksani koloista,

tikanreijistä remajan,

ärisen kelojen äänin,

lahon suulla lallattelen

synnystä sukuni suuren,

elämästä lajin lavean.

Koivu on korea neiti,

vastaksiksi välttänevi.

Kuusi lie korvessa koresti,

sinne kolkko kuuluneekin;

suolle musta suistuneekin,

kankaan kauneeks ei ikänä.

Leppä on leuto saaren päässä,

haapa helteellä heleä,

kataja niin käkkyräinen,

raita raukka, paju poloinen,

mielenmurhe metsän herran,

tuska turjake-Tapion.

Pyhänä pihlajaa pitävät,

kehuvat ja kumartelevat,

vaikka on mitätön minusta,

metsän rikka hapanmarja,

haravanpiikkeinä haluttu,

luokkipuuksi luokiteltu.

Vaan yks on puu ylinnä muita,

laji toista laatuisampi,

tukki tuota turpeampi,

parru pökköä parempi.

Tervan lähde, lämmön turva,

talotarpeina tanakin,

kalupuuna kaikkivoivin,

taipuisin talouskaluiksi.

Laiha siitä leivän laati,

nälkäinen kakun näpisti,

teki tupahan tulensa,

kökön pisti kömmänäänsä.

On kuni sanassa sanovat,

arvoitusta akkiloivat:

’Iso härkä rankaselkä,

sonterolla surmattuna,

sarvet maahan kaivettuna,

veri viety kaupunkihin,

nahka syöty piimän kanssa,

lihat poltettu poroksi?’

On sylvestris sypäkän suussa,

pinus lauluissa latinan

tämä korpeimme kojamo,

selkosien salski herra,

ijän kukkulain kuningas.

Suomessa petäjäks peräävät,

mäkättävät männyksikin,

mainitsevat maan-hyväksi.

Hongaksi vanhana hokevat,

punapuuksi pulputtavat,

syvän koska punasna sykki,

lusto leppänä lepatti,

hehkui kuin hipiä helakka,

loisti kuni liha lohella,

hohti niinkuin hongan puunto,

illan ruskona rusotti

Mistäpä taipuisan tavoitat,

kustapa kurikan löyvät?

Sieltä löyvät laatuisimman,

sieltä ylväimmän yhytät,

miss on vaarat valtavimmat,

tuulet missä tuikehimmat,

missä on kankahat karuimmat,

rintehet ravikkoisimmat,

Jumalalla kivisin kynnös,

pelto paatisin pyhällä.

Siellä on hänen kotinsa,

missä on salo sinisin,

siell uljaimman asunnot,

miss on puolukka punaisin,

jyskyy jankko, soi somero,

helkkävi heleimmät hiekat,

kanervalla korehin kasvu

ruskomullan kullan yllä,

vuotehilla vaskisilla

harteilla hopeisen jäkälän.

Mistä tunnet mieluisimman,

kusta kauneimman kurotat?

– Rungosta rusoimman tiijät,

selästä soljimman erotat:

latva laiha, tyvi tanakka,

uuma uljaimman urohon,

oksansa ylhäältä ojenti,

korkealta kopran varret.

Väristä väkevän tunnet,

vaskisesta varrestansa,

kaarnastansa kuparisesta,

tyvipäästään kun tyräkki,

ylempää kuin yljän takki,

sulhon paita, silkkihelve.

Kerkkäsestä kuninkaan keksit,

oksakruunusta olavin,

valtaherran valtikasta,

joka kuin helminä helotti,

pihkan kultia pisaroi.

Niin on neulat närehellä

kuin on hiijellä hivukset,

― niin on piikit petäjällä

kuin sormet soturilla,

hyvitelty helmivöillä,

jalostettu jalokivillä,

pisaroilla parannettu,

kristalleilla riipustettu

sade kun suvella suihki,

kuuro kulki kesäpyhänä.

Sen tunnet vielä tuoksusesta,

havaitset hyvästä hajusta:

sauhusko suitsuke salossa

pyhä savu pylväikössä

missä vain honkanen hojotti,

huojahteli puu punanen.

Mistäs on mokoma tullut,

kusta kulkenut kuhilas

harjanteille huojumahan,

vaaroille vavajamahan?

Ja miks on oksaset ylinnä,

korkealla kopranvarret,

pihkan miksi pirskonevat,

miksi tervosen tekevät?

Kaukoa olemme kotoisin,

aikojen takoa alettu

on polku Pohjolan perille,

matka marron tanhuville;

siellä syntyivät isämme,

missä mahdit maata polki,

hirmuliskot hitvetteli,

jätit tannerta järisti

alkumannerten aroilla,

Pangean pahoilla mailla.

Siks on oksamme ylävät,

jottei yllä joutsenkaulat,

dinosaurukset tavoita

sirkkasia syyväksensä,

norkkosia nokkiaksensa,

riipiäksensä risuja.

Ja siksi on pihkoa pivossa,

katkeroa kämmenpäissä,

jotta ei hirmuinen himoitsis,

jättiläinen päätä järsis,

iso söisi toista isoa,

hotkis honkasta hojakka”.

Vielä virkki viidan vaari,

mörisi möhkäle metässä:

“Olin minäkin nuori kerran:

pilviä latvani piteli,

tähtitaivas takkinani,

otsapantana Otava.

Jylisin kun myrsky mylvi,

virttä soitin kun salamoi,

vaan kesä kun salolle kerkes,

ehti heljä hongikkohon,

uneksin kuin urkupillit,

hymnin äänellä hymisin,

soitin sadut sorretulle,

kerroin kansalle taruja

alkuni ankeilta ajoilta,

syntymäni vuossadoilta,

kun ryssä vei ritvan riikinmaalta,

Suomen Ruotsilta Venäjä

ja näin kun kukkana kulosta,

ruususena raiskiosta

kansa kärsinyt kohosi,

veljeni verestä nousi

sysistä synnytti sorean,

Suomen siitti suomujuista.

Nyt on hyvä ollaksemme,

ollaksemme eleäksemme,

kun on kaunis Karjalassa,

rauha raukoilla rajoilla.

Männikkö puuntavi mäjellä,

välke taivaitten vedessä,

pilven kuvat Pielisessä,

outo kirkkaus kylillä.

Minä tästä pian lähenkin,

joutanen jorisemasta,

hupsu huono huutamasta.

Kentälle kelona kaadun,

sorrun kun sankari sotahan,

vaivun vanha varvukkohon,

uuvun utra ummikkohon,

hopeainen hatelikkohon,

punasydän putrakkohon.

Siinä kotvasen komotan,

viisi vuotta viereksinen,

sohotan satakin vuotta

lietosena liekosena,

oksat luisna luurankona,

kiertehiset konkelona

kuin ois jätti järkkynynnä,

Hiien hirvi hiipununna,

sarvet jäänynnä jälelle,

palokärjelle pesäksi,

oravaisen oltavaksi,

kuukkelin kurinapuiksi,

jolla on mieli kuin minulla,

sielu kuni sellaisella

kuka puita kuuntelevi,

metsän ääniä älysi”.

Sitten hiljeni havukko,

vaikenevi vaaranrinne.

Tuuli vain metsässä tuhisi,

palokärki parkaisihe,

järvellä Jumala juoksi,

kuukkeli oksalla odotti.

Karhun kanssa

Essi Kummu

Muistossaan Stella on kaksitoistavuotias ja seisoo pellon laidalla ja tähyää metsään.

Tuulee. Hän seisoo ja tuuli nostaa hänen avoimet pitkät hiuksensa kehyksiksi, ylös. Ne ovat kuin punainen liekki. Hän katselee metsää kohti.

Tuulee hänen kasvoilleen ja se tuo metsän tuoksun ja siinä hän viipyy.

Myöhemmin hän ottaa ämpärin mukaansa, se on kuu-manpunainen ja kymmenen litran, hän lonksuttaa sitä polveansa vasten kun kulkee punaisissa kumisaappaissa muiden mukana. Marjaretki. Mättäät taipuvat pehmeinä ja mehevinä saappaan alla, ja miten akat pitävät meteliä, kyykkivät ja noukkivat ja nauravat. Urho on mukana. Urho näykkii häntä farkkujen päälle puetun hameen helmasta ja hyppelee.

Hän on vaitonainen ja hiljaa, puut kaartuvat matalalla. Hän katselee taivasrajaa ja ajattelee kuolemaansa. Siinä hän makaa valmiiksi maassa, ja karhun turpa pehmeästi tunnustelee ja koskettaa hänen sykkivää kaulavaltimoaan ja hän pidättää hengitystä.

Pois tullessa, ämpärin pohja vaivoin näkymättömiin noukittuna (hän on poiminut ihan liian tarkasti marja marjalta, siististi niin ettei kotona tarvitse perkata) hän tuntee valtavaa pettymystä. Muut hänen ikäisensä käyvät seurojentalolla tansseissa ja toppaavat rintaliivinsä talouspaperilla niin että ne tö-röttävät kovina ja pahvisina kartioina teepaidan läpi.

Hän istuu taas auton takapenkillä. Radio on päällä niin kuin tullessa ja sama meteli vain jatkuu. He ovat matkalla kotiin.

Hän pitelee kaksin käsin marjaämpäristään kiinni eikä naura kun muut räjähtävät kovaääniseen nauruun niin että rinnat, marjaämpärit hytkyvät, turpeat lihavat reidet auton kolistessa kuopissa metsäteitä pitkin.

Ämmien posket hehkuvat punaisina ja marjaämpärit puolitäysinä. Heidän vatsojaan lämmittää kannon nokassa nautittu kahvi tuoreen hillapitkon kera. Radiossa soi iskelmä. Hän ehti jo pelätä niin kovasti, hänen rintansa eivät ole vielä kasvaneet täyteen mittaansa, oikeastaan ne eivät ole kasvaneet ollenkaan vaan ovat vain kaksi pikkuista nuppua ihan niin kuin kaksi tulppaanin nuppua, arat ja vaaleanpunaiset ja nolosti turvoksissa. Koko rinnan alue on yhtä nännipihaa.

Vielä tämän jälkeen hän poimii näiltä metsäreissuiltaan useita ämpärin pohjallisia täyteen, mutta karhu ei koskaan tule.

Karhu ei tule. Väsyneenä tähän odottamiseen, löydettyään paikan ämmien katseilta suojassa hän on eräällä näistä kerroista päättänyt asettua maahan odottamaan karhua. Hän on käynyt makuulleen mätästen päälle, asettunut osaksi niitä ja tuntenut havunneulaset selkäänsä vasten. Hän on vetänyt maan ja mätänevien lehtien tuoksua itseensä kädet levällä ja se on tuntunut hänestä hyvältä. Kylmä on hohkanut lupaavasti hänen lävitseen, sisälle, ohuen takin läpi, paidan läpi hänen paljasta selkäänsä vasten, yhä syvemmälle sisälle häneen, pudonneet lehdet värinsä menettäneinä hänen ympärillään.

Mutta se ei riittänyt ja niin hän riisui itseään hieman: hän otti puseron kokonaan pois.

Hänen selkänsä iho valkoisena ja paljaana sitä kylmää vasten. Heti kylmä nipisteli hänen käsivarsiaan ja selkäänsä, mätästen kuivuneet oksanrangat hiuttivat ja raapivat ja tuuli nuoli hänen pehmeää kaksitoistavuotiasta ihoaan ja hänen pieniä tytön rintojaan, kahta kukkaa, kahta vaaleanpunaista nuppua.

Mutta se oli hyvää. Kaulavaltimo, hän ajattelee, kun karhu tulee ja kaikki vihdoinkin tapahtuu. Hänen kaulavaltimonsa sykkii. Karhun täytyy haistaa hänet ja sitten tulla. Se on vain hetken kysymys. Karhu tulee luokse ja hänestä tulee karhun oma ja kaikki on niin kuin on eikä kukaan enää mahda mitään. Hän leikkii sitä vielä hetken, mutta se ei riitä. Hän haluaa riisua lisää, hän ottaa ulkohousut pois ja avaa haaransa, ohuet puuvillakalsarit tuulevat nyt läpi. Hän katselee taivasta kuole-mantunnossa. Kylmä polttaa hänen selkäänsä, takaraivoaan, hiukset kehystävät punaisenaan levällään mätästä sotkuisena kimppuna. Hän kuulee jonkun lähestyvän kaukaa mutta on oppinut tunnistamaan ihmisen askeleen äänet, kumisaappaan imun mättään sisälle ja siitä ylös. Hän on jättänyt puolitäyden marjaämpärin hyvään talteen jonkun löydettäväksi siltä varalta että kuolee. Hän on asettunut osaksi maata puolukan-varpujen sekaan ja ajatellut eläimen. Iholla. Itsensä alastomana siinä ilman mitään. Askeleet lähestyvät, pian, hän pidättää hengitystä, hän on riisunut lopulta itsensä ihan alasti kun se ei toiminut ollenkaan muuten, ei ollenkaan, kaikki meni ihan väärin. Takki siinä hänen vieressään ja sitten vaatteet läjänä siinä päällä, pikkuhousut läjän päällimmäisenä. Tuuli, joka huokailee ja nuolee, pian, sen täytyy tapahtua pian!

Hän makaa alastomana ja ajattelee sitä kuinka talvi jo haluaa maata. Hän tuntee alastoman vartalonsa ääriviivat ja vielä satamattoman lumen tuoksun ja kaiken mikä tekee häneen painelmia ja piirtää punaisia merkkejä iholle. Puhaltaa kylmää hänen sisälleen: hän avaa haaransa. Kylmää on. Taivas on matalalla, askeleet takana pysähtyvät ja sitten jäävät lopulta kokonaan ja hän rukoilee hiljaa, sopertelee sanoja: Tule tule minuun, rakas, kaunis ystävä.

Hän makaa maassa. Muut ovat jossakin kaukana metsässä ja hänen vartalonsa on valkoinen talveen valmistautuvaa maata vasten. Hän odottaa kaulavaltimo sykkivänä, veri lämpimänä valtimoissa. Kiertävänä, tiheänä suihkuna veri, isona suihkuna, karhu on valtava, valtava hänen pulssinsa kiihtyvä syke, lähemmäs Oi. Sinä tulit, sinä! Hän ajattelee sitä kuinka karhu tulee lähemmäs lähemmäs, se on hirveää, eiei!

Ei mitään!

Ei yhtään mitään!

Tälläkään kertaa. Edes koira ei haukkunut, se on niin paska koira. Taas he palaavat kotiin, hän on pukenut päälleen ja sentään saanut vähän iloa merkeistä jotka maa häneen ehti piirtää, selässä ja käsivarsissa on hiutumia ja punaisia viiltoja ja laikkuja. Veri on alkanut kiertää hänessä, babushka, silloin vielä nuori ja notkeavartinen eikä vielä niin kovassa vihassa, ämmät, suut täynnä puhetta, metsätien kuopat, naisten hyllyvät marjakorit ja reidet ja Stella.

Pian auto ajaa pihasta pois.

Fanny on jossain yläkerrassa omissa puuhissaan.

Baabu riisuu marjastushuivin päästä, laskee ämpärin maahan ja heittää avaimet kylmän eteisen pöydälle. Syksy on tullut. Ikkunat huurustuvat. Metsältä palatessa eteinen hohkaa viileää. Tupa pitäisi lämmittää, huoneet seisovat kylminä. Baabu käskee Stellaa hakemaan saunalta puita.

Marjaämpärissä on hyvä saalis, siitä tulee paljon mehuja ja hilloa, vaikka kellari on mehuja ja hilloja täynnä. Stella ei ymmärrä miksi kaikkea pitää kerätä niin paljon, puitakin. He ovat vaitonaisia. He ovat kävelleet pitkän matkan ja ovat nyt palanneet kotiin. Baabu katsahtaa Stellaan, jonka kultaiset haivenet loistavat kuparisina, punaisina ikkunasta näkyvää taivasta vasten. Sisäeteinen on melkein yhtä kulmä kuin ulkona.

“Noh. Mikä on. Niin vaitelias olet ollut koko matkan”.

Babushka yrittää halata, sanoo ”minun tyttö” ja muuta sellaista, mutta Stella potkaisee oman ämpärinsä kumoon ja puolukat kierivät pitkin lattiaa.

“Se on paska tuo koira”.

Stella sähähtää sen hiljaa. Hänen äitinsä ei kuule.

“Mitä se nyt. Urhoko”.

Baabu katsoo Urhoa.

Urho katsoo äitiä ja sitten Stellaa, on mistään tietämättömän näköinen, mutta innokas, kuten koirat ovat, ja valpastuu kun kuulee nimensä.

Urho rupeaa säntäilemään, marjoja pyörii huonekalujen alle ja joka paikkaan. Urho leikkii.

Leikkii vain, vaikka ei mitään ole tehnyt niin kuin koirien pitää, on huono eläin.

“Paska koira”.

Stella potkaisee marjaämpäriä mutta äiti nappaa Stellaa kädestä, eikä Stella osu ämpäriin, eikä toinen ämpäri kaadu. Hetkeksi Stella rauhoittuu, mutta sitten hänen silmänsä pyörivät hurjina. Hänen rintakehänsä tempoo ja häneen menee joku.

“Päästä irti”.

“Mitä”.

“Päästä irti minut!”

“Mikä ihme sinuun on mennyt”.

Hänen äitinsä päästää irti.

Stella potkaisee koiraa, koira ulvahtaa, Stella repii ja riuhtoo ja haluaisi lyödä äitiään, muttei sitten pysty, seisoo nyrkki pystyssä, sitten luimii ja ärähtelee, paiskaa oven kiinni ja juoksee, juoksee metsää kohti eikä pysähdy.

Ei ennen kuin metsän rajalla.

Se vetää häntä eikä hän ymmärrä. Ei edes yritä. Metsä tiheänä, sykkivänä, märkänä. Hän laskee katseensa alas. Maa on paksu ja haiseva ja houkuttelee häntä. Levottomana hän kiertelee kohtaa jossa pelto päättyy ja jossa pieni kivinen kärrytie vie metsän sisälle. Yhä levottomana hän kulkee tätä rajaa ihan kuten kierteli huonettaan joskus aikaisemmin.

Sen jälkeen hän tekee sen saman joka päivä. Hän ajattelee karhua ja taivasta. Hän syö ehkä jotain, pujahtaa sitten ovesta, takki kahisee, hän pyöräilee tai juoksee kuin henkensä kaupalla ja sitten stop. On niin kaunis päivä. Aurinkokin tuolla taivaalla vain paistelee. Hän laskee pyörän maahan. Hän kävelee soraista tietä pitkin puiden horisonttia, metsän seinää kohti kuten käveli joskus ohuella lankulla joen yli, jalka toisen eteen, varovasti nyt, ja pian hän seisoo metsää vasten ja kääntää selkänsä keltaisena hohtavalle pellolle ja kuivina taivasta vasten kurottuville heinille, sillä sellainen tasainen maisema ei ole häntä varten.

On kuin puiden synkkä varjo imisi häntä sisäänsä. On kuin se sanoisi Tule. Tule, lapsi.

Santtu Karhu ja karjalaisen perinteen puristus

Pekka Suutari

Timoi Munne

Santtu Karhu on suuri yksinäinen karjalankielisten rockkappaleiden tekijä. Hän aloitteli uraansa vuonna 1988, jolloin hän pyysi lupaa kirjoittaa musiikkia tunnetun livvikön Vladimir Brendojevin (1931–1990) runoihin. Brendojev vastasi Karhulle moittien rockin olevan hänelle vierasta ja jopa vastenmielistä: “Se on kuin kipu hampaassa. Kun sitä kuulen, toivon että se mitä pikimmin loppuisi”. Silti hän kannusti Santtua jatkamaan valitsemallaan tiellä, sillä musiikin muoto on yhdentekevä, jos musiikilla itsellään on merkitystä sekä tekijälle että yleisölle. Hän peräsi taiteilijoilta taisteluhalua ja vastuuta kansansa edustajina.

“No sanon kohti, minä en suvai rokkii, engo ellendä mis-töin rahvas voijah sidä suvaija. Minule rokki on kui hambahan kibu. Konzu kuulen, ga duumaicen, kui se teriembäh loppus…. No, kui sanotah, jogahizel on mielimagiat syömizet. Nuori polvi nygöi kai on sen rokin vallas. Ku sinul on himo kirjuttua muuzikkua, ga kirjuta vai”.

Rockin ja sovinnollisemman valtiollisen perinteenharjoit-tamisen vastakkainasettelu oli tyypillistä 1980-luvun Neuvostoliitossa. Valitettavasti asetelma on säilynyt olemassa olevana edelleenkin. Santtu Karhu ja Vladimir Brendojev kohtasivat yhden kerran Petroskoissa, keskustelivat musiikkimuotojen eroista. Nuori mies Karhu sanoi, ettei aina tarvita mandoliinia ja haitaria, vaan myös sähkökitaraa ja rumpuja. Tavallaan tässä kohtaamisessa, viestikapulan vaihdossa, oli näkyvillä kahden eri sukupolven Karjala-representaatiot ja karjalaisen kulttuurin esittämisen estetiikan muutos – venäläisen valtakulttuurin puristuksessa.

Karjalankielinen musiikki on ollut Karjalan tasavallassa erityissuojelussa, mutta suojelu ei kuitenkaan yllä kaikkeen musiikin tekemiseen vaan noudattaa valtion vanhastaan vahvaa ja konservatiivista kulttuuripolitiikkaa. Jo 1930-luvulta alkaen Neuvostoliiton kansallisuuspolitiikan ja kansantaiteen esikuvallisen mallin mukaisesti perinne-esityksiä ja kansanmusiikin koulutusta ja tutkimusta on tuettu Karjalassa. Kantele-yhtyeen suuri ammattikollektiivi on täyttänyt äskettäin 75 vuotta ja sen ohella kansanmusiikilla on keskeinen rooli valtion tukemana kymmenissä ja sadoissa kansanlaulu – ja tanssiryhmissä pääkaupungissa Petroskoissa ja muualla Karjalassa. Erityisesti lasten ja nuorten kansanmusiikkiharras-tusta mahdollistetaan kymmenien ammattimaisesti toimivien ryhmänohjaajien ja opettajien palkkauksella ja heidän koulutuksellaan.

Kansanmusiikkitoiminnan tavoitteet Venäjällä poikkeavat selvästi esimerkiksi Pohjoismaiden etnisen musiikin kentästä. Meillä vähemmistöjen omaa luovuutta arvostetaan ja sen myötä ensisijaisesti pyritään nostamaan vähemmistöjen tietoisuutta oman kulttuurin arvosta ja erottuvuudesta. Iden-titeettipolitiikalla on julkisuuden tuki ja valtiolliset instituutiot lähinnä mahdollistavat ja tietyissä tapauksissa rahoittavat kansallisten vähemmistöj en musiikkitoimintaa. Esimerkiksi Euroopan Unionin vähemmistökielilautakunta kustantaa Liet Lavlut – festivaalia, joka etsii vähemmistökielillä kirjoittavia lauluntekijöitä ja palkitsee parhaita artisteja eri maista – myös Venäjältä. Vastaavasti muun muassa Tornionlaakson meänkie-lisiä nuoria kannustetaan musiikin tekemiseen omalla kielellä, vaikka kieltä ei käytännössä osattaisikaan puhua. Musiikin myötä kiinnostus j a arvostus omaa kieltä j a kulttuuria kohtaan on kuitenkin noussut. Kyse on enemmän identiteetin tukemisesta kuin suoranaisesti kielen oppimisen korostamisesta. Huonollakin kielitaidolla voi olla merkitystä, kun tarve kielen osaamiselle on olemassa ja sille on arvostusta.

Karjalan tasavallassa tilanne on toinen. Edellisen kulttuuriministerin Elena Bogdanovan mukaan karjalainen kulttuuri ei voi säilyä ilman kieltä. Mutta kielen oppimisen tiellä on enemmän asenteellisia ongelmia kuin rakenteellisia kysymyksiä. Karjalan kielen opetus kouluissa on vähentynyt voimakkaasti 1990-luvun lopun huippulukemista muun muassa siitä syystä että ikäluokat ovat pienentyneet. Perinteisesti karjalan-kielisissä kylissä näköalat karjalan kielen elvyttämiselle ovat heikot: mihin me tarvitsemme kieltä, lapset ja nuoret kysyvät. Esimerkkejä kielen tarpeesta on kuitenkin olemassa: Nuori Karjala – järjestö on järjestänyt itämerensuomalaisille nuorille omia etnoillatsujaan vuodesta 2007 alkaen ja niissä muun muassa kansallisessa teatterissa näyttelevä Ontrei on räpännyt karjalaksi.

Karjalan kieli on ollut alaspainettuna Neuvostoliiton ajoista lähtien, ehkä pitempäänkin. Arkikäytössä kielellä ei ole enää merkitystä ja on harvoja työpaikkoja, joissa karjalan kielestä on etua. Tämä on pääargumentti julkisessa keskustelussa, kun nuoret toteavat että karjalan kielen opiskelu ei kannata koulussa eikä varsinkaan yliopistossa. Käytännön toimet kar-jalankielisen yhteiskunnan luomiseksi eivät saa kannatusta. Esimerkiksi merkittäväksi koettu Uhtuan kielipesä ei toimi alkuperäisen ideansa mukaisesti yksikielisyyteen kasvattavana päiväkotina, sillä kielipesien toiminta on ristiriidassa venäjän – kielisyyden ensisijaisuusperiaatteen kanssa Venäjällä.

Kansallisen kielen ja samalla musiikin symboliarvosta ja merkityksestä kansalliselle identiteetille on kuitenkin vähemmän keskustelua. Selvää on että musiikkitoiminta varsinkin pääkaupungissa Petroskoissa on yksi tärkeimpiä keinoja ylläpitää karjalan kieltä ja ylipäätään tehdä karjalankielisen kulttuurin olemassaoloa näkyväksi. Ongelmana kulttuuripolitiikan ohjailun kannalta on se, että nykytilanteessa karjalan kielen käyttö musiikissa ohjautuu melko kapealle ja konservatiiviselle toimintasektorille, mikä ei ole omiaan laajentamaan karjalankielistä yleisöpohjaa – varsinkaan nuorten aikuisten keskuudessa. On vain vähän toiveita siitä, että uudet sukupolvet laajassa mielessä alkaisivat tiedostaa ja käyttää karjalan kieltä edes joissakin asioissa arjessa. Tälle ei ole nähtävissä motivaatiota, sillä karjalan kielen urbaaneja, nykyelämää koskettavia käyttöyhteyksiä on vähän. Miten liittää esi-isien arvokas kielipääoma omaan identiteettiin ja kokemukseen omasta karjalaisuudesta, jos karjalaisuudesta ja kielen merkityksestä ei käydä keskusteluja yhteisöllisesti?

Tarvitaan tieteellistä keskustelua siitä, miten monietnises-sä tilanteessa karjalaiset ja karjalan kieli elävät tänä päivänä. Vain noin 50–60 vuotta sitten kylissä vallinneeseen yksikieliseen yhteisöllisyyteen ei ole paluuta, mutta karjalan kieli on osa Karjalan tasavallan mosaiikkimaista monikulttuurisuutta. Ne muusikot, jotka toimivat karjalankielisen musiikin parissa ovat taustaltaan hyvin monilukuinen ja monenlainen joukко usein koulutettuja ja omalla alallaan ammattimaistaneita toimijoita. Heidän avullaan karjalankielisestä musiikista on tullut kansainvälisesti arvostettua. Tarve tuoda tämä arvostus karjalankielisten nuorten omaan arkeen ja lähiympäristöön on suuri. Tarvitaan identiteettipohdiskelua ja uutta näkökulmaa kielen säilyttämiseen osana muita kieliä ja etnisyyskeskustelu-ja Karjalassa, erityisesti Petroskoissa.

Hyvä esimerkki kansanmusiikin toimivuudesta on vuonna 1982 perustettu Petroskoin valtionyliopiston kansanmusiikkiyhtye Toive. Se perustettiin kansallisen älymystön, muun muassa Jaakko Rugojevin, Ortjo Stepanovin ja Maria Mullosen aloitteesta, jotta tasavallan nuoriso voisi esittäytyä maailmalle lähestyvänä Kalevalan juhlavuonna. Tuohon mennessä Genrih Turovskin kokoama yhtye olikin noussut merkittäväksi tekijäksi tasavallan musiikkikentällä ja sen nuorten edustajaksi monilla kansainvälisillä areenoilla, ei vähiten maailman nuorten festivaalilla Moskovassa 1985. Yhtyeen yhteisöllinen merkitys paikallisesti oli sitäkin kauaskantoisempi, sillä sen piirissä kasvoi kokonainen sukupolvi muuttuvissa olosuhteissa mahdollistuneen kansallisuusajattelun toteuttajia 1980— ja 90-lukujen vaihteessa. Samalla sen (lähi)piirissä toimivat jo miltei kaikki 1990-luvun nousevan kansallisen folkrockin keskeiset muusikot Santtu Karhusta ja Aleksandr Bykadoro-vista Arto Rinteeseen. Bykadorov johti vuodesta 1992 lähtien petroskoilaisen folkrockin tunnetuinta lippulaivaa Mylläreitä aina kuolemaansa saakka vuoteen 2010. Arto Rinne on puolestaan vaikuttanut useissa yhtyeissä, kuten Talvisovissa ja Mylläreissä ja johtaa nykyään Sattuma-yhtyettä.

Valtionyliopiston Toive-yhtye nojaa folklore-esityksiin. Nuorten omaa ilmaisua on taas hakenut Santtu Karhun jo vuodesta 1989 johtama Talvisovat olemalla merkittävä esimerkki kansallisella vähemmistökielellä musisoivasta rockyhtyeestä. Ryhmän kokoonpano, musiikillinen linja ja toimintaympäristö ovat vaihtuneet useaan kertaan, mutta perusidea, tehdä rockmusiikkia karjalan kielellä, on säilynyt. Yhtye on tullut tunnetuksi ennen muuta Suomessa, mutta on myös ollut eräs vaikuttava osatekijä kaijalankielisen identiteetin ylläpitämisessä ja nousussa Karjalan tasavalassa 1990-luvulla ja sen jälkeen aikuistuneen sukupolven parissa. Tässä artikkelissa tarkastelemme Santtu Karhun tuotantoa karjalankielisen musiikkiperinteen kontekstissa, ja kysymme pitäisikö paikallistason etniseen identiteettiin ja kulttuuritoimintaan, erityisesti musiikkiin, kiinnittää enemmän huomiota, kun puhutaan pienten kielten tulevaisuudesta ja vähemmistökielten käyttöalan kysymyksistä. Miten tarkastella yksilön musiikkitoimintaa oman kulttuuriperintönsä kontekstissa?

Metodit

Tätä artikkelia varten olemme kuunnelleet Santtu Karhun tuotannon läpi, kirjoittaneet auki karjalankieliset tekstit ja tehneet niistä analyysikäyttöön soveltuvat suomennokset. Etnomusikologian tutkimusperinteen mukaisesti analysoimme kappaleet omaa subjektiivista kuuntelukokemustamme unohtamatta. Tärkeää mielestämme on tuoda esiin se, mikä tekee Karhun musiikista erityisen etenkin häntä ympäröivän kulttuurisen kontekstin ja murroksen valossa. Tätä varten olemme haastatelleet häntä ja muita muusikoita ja kulttuurivaikuttajia Petroskoissa osana etnografista tiedonhankintaa.

Santtu Karhu syntyi ja varttui Belomorskissa ja hän muutti opiskelujen vuoksi vuonna 1984 Petroskoihin, jossa hän asuu edelleen. Äitinsä puolelta hän on karjalainen ja karjalan kielen hän on oppinut Jyrkilän mummoltaan sekä tämän veljeltä. Karhun kertoman mukaan hän itse on kulakkien jälkeläinen: suku on karkoitettu vuonna 1937 Mellican kylästä kulakkeina: ketään ei surmattu, mutta yhdeksän lehmää kotitalossa oli liikaa.

Minä tahdon hyvittää, kostaa, ihan sillä tavalla. Minun sukulaiset ovat kuolleet, viety. Minä tahtoisin omilla sanoilla hyvittää koko tämän tilanteen. Kuinka minä voisin? Enhän minä lähde miliisiksi. Kuinka minä voisin? Lauluilla. Millä muulla? Mitä minä osaan? Enhän minä mitään osaa. Lauluilla vain. (Karhu, haastattelu 28. 4. 2012.)

Karhun oma laulutuotanto alkoi armeijapalveluksen jälkeen vuonna 1987, jolloin hän myös kokosi ensimmäisen yhtyeensä, Studion. 1990-luvun vaihteessa häneltä ilmestyi Suomessa kolme singlelevyä. Helsinkiläisen kustantajan, pienle-vy-yhtiö EiNo-Recordsin, kanssa oli tuolloin puhetta myös albumin julkaisemisesta, mutta se jäi valitettavasti rahoituksen puuttuessa toteutumatta. Tämän jälkeen, vuosina 1998–2012 Santtu Karhulta on ilmestynyt Suomessa ja Petroskoissa yhteensä kuusi albumia, joista yksi on livelevy Elos. Varhaistuotantoa on tallella harjoitusäänityksinä ja keikkatallenteina. Niitä on saatavilla muun muassa You Tuben videoina ja yhtyeen kotisivuilla “ääniteharvinaisuuksina” (http://heninen.net/talvisovat). Santtu Karhun osalta tuotteliaimman varhaiskauden kappaleet kannattaakin ottaa huomioon hänen tuotantoaan ja taitelijauraansa tarkasteltaessa.

Me olemme saaneet julkaistujen albumien lisäksi käyttöömme Arto Rinteen hyvin järjestetystä kotiarkistosta Santtu

Karhun ja Talvisopien tekemiä demoääntyksiä vuosilta 1988–1996. Äänitettyjä kappaleita on demoilla yhteensä 61 ja niistä valtaosa on vuosilta 1989–1992. Demoilla kuultavia kappaleita on julkaistu myöhemmin uudelleen albumeilla, useimmiten hyvin erilaisina sovituksina. Näiden demojen ja albumeilla julkaistujen kappaleiden kokonaisuudesta muodostuu artikkelia varten nyt analysoitu aineisto, yhteensä 125 kappaletta. Kun toisinnot lasketaan pois, eri kappaleita tarkastelluilla demoilla ja julkaisuilla on yhteensä 73. Kurret-lastenlevyn tekstit ovat pääosin Zinaida Dubininan käsialaa ja 1980-luvun demoilla on kolme Vladimir Brendojevin runoon tehtyä kappaletta, mutta Aunuksen Anjaa (sanat Tatu Pekkarisen) lukuun ottamatta muut tekstit ovat Santtu Karhun tekemiä ja enimmäkseen hänen koti murteellaan Vieljärven karjalalla (livvikse) kirjoitettuja.

Olemme molemmat olleet henkilökohtaisia tuttuja Santtu Karhulle ja useimmille muillekin tässä artikkelissa mainituille muusikoille vuodesta 1992 lähtien. Artikkelimme lähdeaineisto koostuu edellä mainituista äänitteistä ja sen lisäksi haastatteluista, joita olemme tutkimustarkoituksessa tehneet. Erityisen tiivistä aineiston hankinta oli Pekka Suutarin osalta syksyllä 2011 Petroskoissa, jossa hän asui neljä kuukautta tehden kenttätyötä, sekä Timoi Munnen osalta keväällä 2012, jolloin hän suomensi koko Santtu Karhun livvinkielisen laulutuotannon.

Mustas kois

Santtu Karhun ensimmäinen julkaistu kappale on samalla hänen ensimmäinen julkaistu runonsa. Se voitti Punalippu-lehden nuorten runoilijoiden kilpailun ja päätyi myös Suomessa äidinkielen oppikirjaan näytteenä karjalan kielen livvin murteella kirjoitetusta tekstistä. Mustas kois (Savupirtissä) on rocklyriikaksi poikkeuksellisen yhteisöllinen kappale. Kirjoittaja kantaa omakohtaista vastuuta kansansa ja kielensä kohtalosta. Tekstin me edustaa karjalaisia ja minä kirjoittajaa itseään: kieli on melkein kadonnut, lapset eivät puhu enää karjalaa, mutta sen tuntua ei voi paeta vaan se koskettaa yhä. Laulun kolmas ja neljäs säkeistö ovat kuitenkin optimistisia: vaikka edelliset polvet ovat istuneet kielensä tähden tyrmässä, on vielä sellaisia miehiä, joiden sydämessä on hyvyyden kipinä ja jotka kehittävät kansansa kieltä. Musiikilliselta asultaan kappale on jokseenkin raskasmielinen rockballadi. Akustiset kitarat, liikkuva soinnutus ja tunteellinen sävelmä tekevät kappaleesta melodisen ja liikuttavan kauniin. Karjalaista kansanmusiikkia tämä ei ole, vaikka teksti kertookin karjalan kansan kohtalosta.

Tottu todistu eččies kieldy tahkotah hyvin

eččijäl sydämes ei sammu hyvyön kyven

žiäli vähä jäi moizii miehii

ket maltettas astuo oigieh päi

kielen surmal sanottas – myöstäi

moizii harvah vai elaijas näin

Tiijän meijänmoizii löydyy äijäl

hyö tulen ker etsitäh keskipäiväl

sobuu igästy, tottu todistu

no pagei loitokse tozi se

kudai eččimättäh jäi

sen toven sanat

kerran vai unis kuunella sain

Totisinta totta etsiessä kieltä tahkotaan hyvin

etsijän sydämessä ei sammu hyvyyden kipinä

harmittavan vähän jäi sellaisia miehiä

jotka osaisivat kulkea oikeaan suuntaan

kielen kuolemalle sanottaisiin – peräänny

sellaisia harvoin elämässä näin

Tiedän, meidänlaisia löytyy paljon

he valon kanssa etsivät päivällä

ikuista sopua, totisinta totta

no pakeni kauas se tosi

joka etsimättä jäi

sen toden sanat

kerran vain unissa kuunnella sain

Karhun varhaisen tuotannon aikana 1980-luvun lopussa Karjalassa elettiin perestroikan synnyttämää toiveikkuuden aikaa. Karjalan kieli nousi suomen kielen rinnalle Karjalan tasavallassa käytettynä kirjakielenä mm. Oma mua – lehden myötä. Vladimir Brendojev, Paavo Lukin, Aleksandr Volkov ja Zinaida Dubinina kirjoittivat karjalankielistä runoutta ja kielen ja kansan asemaa alettiin pohtia kokouksissa. Nuori muusikko sai näistä esimerkeistä rohkeutta ja tukea omaan kirjoittamiseen ja laulujen esittämiseen. Perestroikan myötä oli tunne että mennään parempaan suuntaan. Karjalan rahvahan liiton kokoukset kokosivat täydet salit. (Karhu, haastattelu 7. 10. 2011.)

Santtu Karhun rocklyriikka poikkesi totutuista karjalaisen runouden teemoista. Karhun varhaisen tuotannon lauluissa kuvataan Karjalaa, sen kyliä ja menneisyyttä lämpimästi. Lauluista saa vaikutelman, että hänellä on läheinen suhde omaan maahan, karjalaisiin kansana ja heidän kieleensä. Perinteinen kotiseuturunouden näkökulma saa kuitenkin Karhun tuotannossa rinnalleen myös ristiriitaisemman ja kriittisemmän sävyn. Minun mustas kois – kappaleen sanoma on poliittinen: Vertauskuvana karjaisten tilanteelle käytetään pimeyttä, kytevää tuohusta ja arkkua, joka kielelle on jo aikaa sitten valmistettu. Laulun minä ei voi paeta, vaan kuulee kaikkialla omalla kielellään laulun, joka on jäänyt laulamatta. Kielen puhujille on käynyt huonosti. Harvassa ovat ne, jotka ovat jäljelle jääneet ja osaavat kieltä. Se totuus, joka jäi etsimättä, on jo paennut kauas.

Näihin aikoihin Santtu Karhun muusikkokaveri Arto Rinne teki yhdessä toisen petroskoilaisen nuoren toimittajan Ari Rannan kanssa Karhusta ohjelman Karjalan radioon, jossa samalla äänitettiin hänen ensimmäisistä kappaleistaan varhaiset versiot. Petroskoissa käymässä ollut Yleisradion toimittaja Anneli Tempakka osti ohjelman lähetysoikeudet Suomeen ja tästä saaduilla rahoilla Santtukin osti ensimmäisen sähkökitaransa, valkoisen Gibsonin (Rinne, haastattelu 19. 10. 2011). Suomessa radio-ohjelman kuuli Sibelius-Akatemian kansanmusiikin johtohahmo Heikki Laitinen. Hän lähetti (suomalaisen turistin mukana) Santtu Karhulle kirjeen Petroskoin yliopistolle ja monien mutkien ja merkittävien kulttuurihen-kilöiden, kuten kirjailija Jaakko Rugojevin (1918–1993), henkilökohtaisten kontaktien avulla Santulle järjestyi kuukausien byrokratian jälkeen matkustuslupa Suomeen ja hänen Mustas kois – singlensä äänitettiin Sibelius-Akatemialla 1989 (Karhu, haastattelu 7. 10. 2011). Sen b-puolella on tahdottomasti ajelehtivaa onnen etsijää kuvaava kappale Lykyn peräh (jonka alkuperäinen nimi oli ollut Vitun peräh; Karhun haastattelu 28. 4. 2012).

Talvisovat

Neuvosto-Karjalassa singlelevyn julkaiseminen rajan takana oli täysin ennenkuulumaton tapaus. Mahdollisuudet käydä esiintymässä Suomessa avautuivat: “Minulla oli yhtäkkiä bändissä kaupungin kovimmat juopot, ei kun muusikot, häh häh”, Santtu Karhu naurahtaa sanomalehti Karjalaisen haastattelussa (Kononen 2012). Hänen Talvisovat-yhtyeensä koottiinkin joulukuussa 1989. Yhtyeen perustaminen aina nimestä lähtien oli osa Suomen ja Karjan tasavallan rajahisto-riaa. Karjalankielisellä nimellä (suomeksi ’talvivaatteet’) härnättiin suomalaisten sotanostalgiaa, sillä nimellä on suomen kielessä eittämätön assosiaatio talvisotaan – etenkin itämur-teisesti miellettynä.

Yhtyeen ensimmäisillä keikoilla neuvostokarj alasta tulevat rockmuusikot kohtasivatkin oudon Suomen, jonka asukkailla oli ollut vähän kontakteja Karjalaan viime sotien jälkeen. Kas-vokkaiskontaktien puute aiheuttikin naapurisuhteiden päivittämisen tarvetta ja Santtu on muistellut, miten järisyttävää oli kuulla keikoilla sotaveteraanien itku silmässä sanovan “noita karjalaisia me ammuttiin viime sodassa”. Pelkästään Karjala-nostalgiaan ja kansalliskieliseen kiinnostukseen keikat eivät kuitenkaan nojanneet vaan yhtyeellä oli runsaasti isoja festivaali— ja klubikeikkoja etenkin vuosina 1991–1993. Eräs ensimmäisistä oli Womad-festivaali Seinäjoella heinäkuussa 1991. Tästä on dokumentoituna neljä Karhun itsensä You Tubeen lataamaa videopätkää, yhteensä noin 25 minuuttia li-vetallennetta. Keikasta välittyy energinen, suorastaan hikinen tunnelma. Lavalla ryntäilevät sähkökitaraa soittavan Karhun lisäksi haitarinsa kanssa Arto Rinne, miekkaa ja muita soittimia takova Aleksandr Bykadorov sekä jouhikon soittaja Leo Sevets. Keikalla lisäksi rummuissa oli Petr Vasiljev, bassossa Mikko Suokas ja perkussioissa Valeri Bobkov. Järisyttävän toimiva soundillisesti oli sähkökitaran ja jouhikon muodostama äänivalli – voimakas yhteissoitto, jota myös haitari tuki. Karhun (ja osin Rinteen) kuuluttaessa kappaleet suomen kielellä oli yleisön sympatiat heti rajan takaa tulevan folkrockyh-tyeen puolella. Osa yhtyeen energisestä esiintymisestä saattoi juontua niinkin kaukaa kuin vuoden 1985 Moskovan Maailman rauhan festivaalilta, jossa Karhu, Rinne ja Sevets olivat katsomassa tunnetun suomalaisyhtyeen Sielun veljien poikkeuksellisen aggressiivista ja rajua klubikeikkaa. Kaikki kolme ovat kertoneet että kokemus oli järisyttävä ja täysin poikkeava sen ajan Neuvostoliitossa. Samaa punkhenkistä hurjuutta ja eri soitinten unisonosta johtuvaa hypnoottisuutta oli runsaasti myös Talvisopien keikoilla erityisesti 1990-luvun alussa.

Kyseiseen Seinäjoen Womad-keikkaan liittyi dramatiikkaakin. Yhtyeen kokoonpano muuttui useasti noina vuosina ja Karhun urakehitykselle olennainen kitaristi Fedor Astashov jäi yllättävästi pois kokoonpanosta juuri ennen tuota tärkeää festivaalia. Häntä paikkaamaan kutsuttiin perkussionisti ja kokoonpano kasvoi muutenkin jonkin verran samalla kun kitaransoitosta päävastuu jäi nyt Karhulle itselleen. Yhtyeen musisointi ei vielä ollut ammattimaisen tiukkaa vaan päinvastoin tunnepitoista, innostunutta ja idearikasta. Kuvaavaa on kuitenkin, että esimerkiksi valtiollisen Kantele-yhtyeen orkesterin kuukausipalkkainen johtaja Aleksandr Bykadorov jätti työpaikkansa voidakseen osallistua Talvisopien kiertueelle Suomessa. Ulkomaan kontaktit länteen olivat tuolloin vielä harvinaisia ja Talvisopien jäsenenä keikoilla saattoi tienata poikkeuksellisen hyvin paikalliseen neuvostokarjalaiseen tulotasoon nähden. Yhtye harjoitteli säännöllisesti useita kertoja viikossa erään koulun liikuntasalissa ja tältä ajalta on peräisin paitsi kymmeniä Santtu Karhun kirjoittamia kappaleita myös laaja valikoima harjoitusäänitteitä, demoja, joita lähetettiin lähinnä Suomeen mahdollisille keikkajärjestäjille. Yhtyeen kaksi ensimmäistä singleä ilmestyivät Suomessa vuosina 1990 ja 1991.

Tundematoi vuodelta 1990 on Karhun levyttämättömän tuotannon avainlauluja. Laulu on kuvainnollinen esitys karjalaisten eloonjäämistaistelusta ja kritisoi neuvostoyhteiskunnan vallankäyttöä Karjalassa. Me ja he – asetelmaan kirjoitettu teksti toivottaa tuntemattomat tervetulleeksi, mutta nämä ovatkin susia, jotka vahaavat paikan. Karjalaiset odottavat oman päivänsä nousua kädet nyrkissä. Tulijat haukkuvat karjalaisia räkänokiksi, mutta nämä uhkuvat voimaa. Turvaksi otetaan kalevalainen kantele, hauen hampaat. Kertosäkeessä neuvostovaltion tunnusmerkit kurittavat Karjalaa. Talviso-pien energisten kappaleiden joukossa Tundematoi on jopa poikkeuksellisen vihainen. Kertosäkeistössä Rinne ja Karhu suorastaan karjuvat:

Hei tundematoi, ole tiä kui kois,

oletgo karjalaine?

Hei tundematoi, talvisovat söi koi,

oletgo karjalaine?

Čirpil leikattu on heinät meijän,

Puittu vazaral on Karjalan heimo.

Hei tuntematon, ole täällä kuin kotonasi,

oletko karjalainen?

Hei tuntematon, talvivaatteet söi koi,

oletko karjalainen?

Sirpillä on leikattu heinät meidän,

vasaralla on puitu Karjalan heimo.

Vepsäläisen Fedor Ashtasovin hevisoundinen kitara johtaa kappaleen rymistystä ja kertosäkeistössä julistettu protesti Neuvostoliiton alistavaa politiikkaa kohtaan näyttää hyökkäävän kaikkien maahanmuuttajien niskaan. Yhtyeen tuolloisten jäsenten kansallinen tausta, kaksi karjalaista, suomalainen ja vepsäläinen tuntuvat suorastaan alleviivaavan kappaleen sanomaa.

Karhu kirjoitti varhaisen tuotannon laulut usein me-muo-toon (Väinämöinen, Tundematoi, Minun mustas kois). Lauluissa me symboloi karjalaista ja karjalankielistä kansaa. Hänen laulunsa siis edustavat karjalaisia. Minä-muotoisissa lauluissa hän käsittelee enemmän yksilön kokemuksia ja tunteita liittämättä niitä laajempiin kokonaisuuksiin. Muutamat laulut on kirjoitettu sinä-muotoon. Niissä kuvataan henkilöä, joka kulkee toisten perässä vailla omaa tahtoa. Toisen singlen а-puoli Airotoi veneh (1990) kertoo ihmisestä, joka on menettänyt otteen omaan sukuunsa ja kansaansa.

Olet ymbäri kuin vanneh ruostunuh

Hobjaine ukonkoari luhtah uponnuh

Olet virduaju oja kudai kuivattih

Olet aigu mi kamppih pandih

Ken löydäy sen

Sinun airottoman venehen

Vuottaugo sidä tyyni meri vai kallivo

Olet ympäri kuin vanne ruostunut

hopeinen sateenkaari lätäkköön uponnut

Olet virtaava oja, joka kuivattiin

Olet aika, jota huiputettiin

Ken löytää sen

Sinun airottoman venehen

Oottaako sitä tyyni meri vai kallio

Musiikillisesti kappale on jykevää jopa progevaikutteista rockia, jossa kansallista sävyä antavat jouhikko, huilu, haitari ja viulu. Itse sävelmä ei kuitenkaan muistuta kansanmusiikkia, vaan kappale perustuu kitarariffeille ja kähisevälle laululle.

Valitettavasti keikkatahti hiipui ja samalla motivaatio yhtyeen toimintaan väheni 1990-luvun puoliväliin tultaessa. Useiden vuosien ajan Karhu keskittyi rajan yli tapahtuvaan kaupantekoon, mutta onneksi ryhtyi taas muusikoksi 1990-lu-vun lopulla.

Albumituotanto

Muutaman vuoden tauon jälkeen Santtu Karhu palasi musiikin pariin. Ensimmäisen äänitteen innoitus tuli läheltä, kun hän teki lastenlaulukasetin Kurret omalle tytärelleen säveltämistä lauluista. Heti perään syntyi myös cd Pahoin brihoin pajatukset, joka oli samaten yksinkertaisesti valmistettu omakustanne. “Ei mikään tarkasti mietitty levy, vaan ilmoitus että olemme taas ilmoittautuneet markkinoille”. (Karhu, haastattelu 7. 10. 2011) Sen Karhu teki kitaristi Ashtasovin kanssa kahdestaan. Studioissa äänittäjälle palkkioksi riitti pullo vodkaa. Kasettiin Karhu oli saanut 2000 euron apurahan Karjalan sivistysseuralta, ja se auttoi sitten Pahoin brihoin pajatustenkin tekoa. Kasettia jaeltiin lastentarhoihin Karjalan tasavallassa, mutta cd: tä ajateltiin ennen muuta suomalaisten tuottajien ja keikkajärjestäjien käsiin.

Omakustannelevy ajautui välikäsien kautta muusikko-tuottaja Jyrki Raatikaisen vaimolle Petroskoissa. Heillä yhdessä oli yhtiö Hot Igloo, jossa Jyrki tuotti levyjä ja Anna myi keikkoja. Hyvä yhteistyö johti siihen, että keikkoja Suomessa alkoi olla parin seuraavan vuoden aikana hyvin paljon ja niillä seuraavankin levyn, Hyvästit Karjala, materiaali hitsautui tiiviiksi. Niinpä se äänitettiin vain neljässä tunnissa Koneenrakentajien kulttuuripalatsissa sijaitsevassa studiossa, Petroskoissa.

Koko albumin johtavana teemana on karjalaiset ja karjalan kielen heikko asema. Kappaleen Izo Seppy Ilmollinen alussa on Karhun noin minuutin mittainen puhe hiljaa mutta virkeästi soivan arkaaishenkisen musiikin päällä:

Kaheksasada vuottu tagaperin oli moine mua kui Karjala, kudamas tänäpäi jäi vai nimekse. Kudamas rahvas on elänyh alguajjois Ruoccin da Ven’an välil kaccojen heijän kimpuicendua. Nenga oli jowuttu rajarahvahakse, a sussie-dat mollembis curis tahtottih panna karjalaizil kaglah oma ristu. Pidi vallita se, kudai oli kebjembi. Ven’an viero ennätti enzimmäizenny. Voimissah olles karjalazet käydih suuttu-huu Ruoccin Sigtuna-nimisty piälinnuagi polttamah tuhkak-se. Ga torat yksikai jatkuttih. Rajoi siirrettih, muatu juattih, a sit rahvas salku selläs, ice nälläs lähti eri curih omas roin-dupezäspäi, kengo Vienan korbih, kengo Anuksen lagevol, kengo meren rannoil, kengo Ven’al sydämeh Tverin muale. Keral otettih omat jumalat, Väinämöizet, Sepät Ilmallizet, Liedo Lemmingoizet.

Karhun kirjoittama puhuttu osuus kertoo karjalaisten muinaisesta yhtenäisestä ajasta ja vaiheista aina kansan hajoamiseen eri alueille. Sen keskeisenä teemana on karjalaisten oleminen Venäjän ja Ruotsin vallan välissä ja näiden vallan alla. Karhu itse on sanonut tekstiä lyhyeksi luennoksi Karjalan kansasta, jotta ihmiset tietäisivät keitä karjalaiset ovat olleet (Karhu, haastattelu 7. 10. 2011). Lauletussa osassa seppä Ilmarinen nostetaan sankariksi. Hänen toivotaan pelastavan kansan, joka on ajettu elämään papittomiin kyliin. Apua toivotaan myös Ukolta, joka pelastaa vesisateella voidellen. Kansan kohtalo on siis näiden jumalien käsissä.

Hyvästit Karjala cdilla Karhun toiveikkuus kansansa suhteen on vähäisempää kuin hänen varhaistuotannossaan. Kun aiemmin karjalaiset olivat olleet laulujen pääosassa kansana, nyt sellaisia lauluja on levyllä vain Izo Seppy Ilmalline ja Kel-daine kuu. Jo 1990-luvun alkupuolella kirjoitettu Keldaine kuu on luontokuvastoon rakentuva laulu kansasta, jonka kohtalo on karu. Luonto ilmentää tätä kansan tuhoa. Sekin kärsii yhdessä kansan kanssa ja jää tämän kuoltua todistamaan tapahtunutta. Kansasta on jäljellä vain luut unohdetulla hautausmaalla. Pelkuruus johtaa häviöön. Varhaisessa Väinämöinen – kappaleessa Karhu vielä toivoi uuden sukupolven kääntyvän esi-isiensä puoleen. Nyt he kääntävät näille selkänsä. Laulun sisältö noudattelee Karhun varhaistuotannon jälkeistä yhä pessimistisempää käsitystä karjalaisten kohtalosta. Mielenkiintoista kyllä kappaleen akustissävyinen ja nopearytmi-nen musiikki on poikkeuksellisen harmonista ja kaunista, kuin kehtolaulu ikiuneen unohtuvalle kansalle. Pääroolissa ovat kitaran ja bändisoittimien ohella Dmitri Deminin soittamat erilaiset paimenhulut ja-torvet.

Kivel dai puul – tulen vellil,

taivas viškuau tuleniškuu

Poijat kiänyttih tuattoloin kalmoih sellin

kivi ei pala, ga ei kazva puu…

Liikkumatoi kallivo,

kolot kui kirgujat suut…

Yksinäzen hongan juures

On pienen rahvahan luut.

Kivelle ja puulle – tulen veljille

Taivas viskoo salamoita

Pojat käänsivät selän esi-isiensä haudoille

Kivi ei pala, eikä kasva puu…

Liikkumaton kallio,

kolot on kuin huutavat suut…

Yksinäisen hongan juuressa

On pienen kansan luut.

Vuosituhannen alussa tehdyillä kappaleilla kansan kohtalosta puhuvat kertomukset ovat vaihtuneet allegorisempiin kielikuviin. Nyt esiin nousevat lainaukset ja muunnelmat karjalaisista sananlaskuista ja kansanlauluista esimerkiksi kappaleissa Cibi – cibi linduine ja Pahoin brihoin pajatukset. Hän nostaa teksteihin myös viittauksia omasta elämästään, kuten avioitumiseensa liittyvässä Regipajossa ja omalle tyttärelle kirjoitetussa laulussa Magua pikkarazeni. Oman huomionsa saavat myös muukalaisvastaisen Bazaril käydyy – kappaleen kaukasialainen torikauppa ja Armoittoman lapsen uni – kappaleen tarina orpolasten kohtalosta.

Karhun kolmannen cd: n Terveh Petroskoi äänitysten aikaan vuonna 2005 yhtye oli hajoamistilassa. Arto Rinne, puhal-linsoittaja Dmitri Demin ja rumpali Mihail Koksharov jättivät yhtyeen pian levyn äänitysten jälkeen. Tästä huolimatta levyä voi pitää onnistuneena. Levyllä vieraileva multi-instrumen-talisti Aleksandr Leonov tuo kansansoittimineen ilmavuutta yhtyeen soundiin. Levylle otettiin mukaan kaksi vanhan alkuperäisen Talvisopien kappaletta Hukku da kotku ja Vajoccu suo, joista jälkimmäinen kommentoi suoraan karjalaisten tuskaista elämää. Kaikki muut laulut on kirjoitettu henkilökohtaisesta näkökulmasta ja niiden tekstit ovat minä-muotoisia. Karhun tarve huutaa kansansa puolesta on vaihtunut yhden omaperäisen miehen maailman kuvaamiseen, yksinäisen tien kulkijan näkemysten jakamiseen.

Mies tutah tulendas / Mies tunnetaan askelistaan kertoo uhmakkaasta ja itsevarmasta miehestä. Hän ei suostu toisten sääntöihin, vaan elää omalla aggressiivisella tavallaan. Tytöt pelkäävät häntä hänen luonteensa takia ja vaikka häntä pelätään, niin nauraen hautaan saatetaan. Laulun kertosäe on Karhun kauneimpia. Siinä rinnastetaan nuoren miehen paha elämä yksinäisyyteen. Katon alla ja naisen helmoissa olisi vaihtoehto, jos miehen luonto vain suostuisi pehmenemään.

En yksikai tuakse päi kačahtai

Ken ollou tiel, čurah vai myöstäi

Gu tulendas mies tutah

Astundas arvatah

Ga mindäh čomat tytöt varatah

Ongo lagi vai taivas

Ylähän pahan brihan piäl ainos tiel

Ongo helmas vai kalmas

Oza parembi miehel nuorel

En kuitenkaan katso taakse päin

Jos joku on tiellä, niin pois alta

Kun mies tunnetaan tulennasta

Astunnastaan arvataan

Mutta miksi nätit tytöt pelkäävät

Onko katto vai taivas

aina pahan pojan päällä

Onko helmass’ vai kalmass’

Paikka parempi miehen nuoren

Vuonna 2007 Santtu Karhu kasasi uuden aiempaa raskaampaa rockia soittaneen Talvisovat-yhtyeen, jonka musiikillinen väkevyys ja soiton näppäräsorminen nopeus kiinnittävät kuulijan huomiota. Tässä kokoonpanossa soittivat Santtu Karhu (laulu, mandoliini, lap-steel, koskettimet), Fedor Astashov (kitarat), Artem Undalov (bassokitara) ja Andrei Lukin (rummut). Se julkaisi vuonna 2009 cd: n Allus oli muna. Raskaasta miltei metallimusiikkia lähenevästä yleisilmeestään huolimatta albumi on kooste monenlaisia musiikillisia vaikutteita. Kappaleessa Nogehizes kylys on moderneja reggae-soundeja, Kois on seinät vois lähenee kitaroineen afrorockia ja unenomaisessa juopottelua kuvaavassa Magieh join – kappaleessa käytetään karjalaisen kansankuoron Oma pajon dissonoivia naisääniä kuin suloisesti sättivänä äänenä juopumustaan nukkuvalle miehelle.

Moskovan kämmen kappaleessa kohtaavat pieni kansa ja Venäjän valtio. Moskova symboloi vallanpitäjiä, joita laulussa kritisoidaan terävästi. Moskova kohtelee toisia julmasti ja piittaamattomasti, mutta myös ovelasti. Se antaa ensin suukkoa, sitten puukkoa. Se ei tarjoa apua, vaan uhkaa pyytäjää väkivallalla, nylkee nahkan. Maailma on ylösalaisin. Yöllä on kuuma, päivällä paleltaa. Jos Moskovassa ei ymmärretä pieniä ja köyhiä, niin ymmärrystä ei ole tosinkaan päin. Moskovalaiset ovat kummallisia ja haisevat oudolta. Kappale on herättänyt Petroskoissa keskustelua muusikoiden parissa. Osa heistä ei hyväksy poliittisten sanoitusten käyttöä musiikin osana, sillä ’’politiikka on likaista” (Demin, haastattelu 9. 9. 2011). On mahdollista myös, että jos laulu olisi venäjänkielinen, saisi Karhu olla varuillaan. Näin karjalankielisenä se ei vaikuta uhkaavan ketään eivätkä kapina ja herjaaminen ole saaneet vastakaikua.

Susiedu velli kiändyi sellin

Konzu vahnus leibiä pakičči

Diedol pidi mustoittua

Kuule velli oružas on liipačin

Eib ole lämmin Moskovan kämmen

Se andau n’apsuu dai jälles rapsuu…

Eib ole lämmin Moskovan kämmen

Se silmih sylgöy sit nahkan nylgöy

Naapurin veli kääntyi selin

kun vanhus leipää kerjäsi

ukkia piti muistuttaa

kuule veli aseessa on liipasin

Ei ole lämmin Moskovan kämmen

se antaa suukol’, sen jälkeen puukol´

Ei ole lämmin Moskovan kämmen

Se silmille sylkee, sit’ nahkan nylkee

Karhun itsensä lataamassa You Tube – videossa, laulun sanotaan viittaavan vuoden 1920 tapahtumiin Uhtualla, jossa punaiset kieltäytyvät tarjoamassa vilja-apua nälässä nääntyville karjalaisille.

Vuonna 2009 Talvisovat äänittivät myös Studioliven Elos, joka on valikoima uusia versioita kahdelta edelliseltä levyltä. Äänitteen julkaisi petroskoilainen nuorisojärjestö Nuori Karjala, jonka tilaisuuksissa Talvisovat on säännöllisesti esiintynyt. Julkaisun perusteluna oli se, että karjalaiselle kuluttajalle Suomessa julkaistu äänite on vaikeasti saatavilla ja liian kallis.

Tänä vuonna 2019 tulee kuluneeksi 30 vuotta Santtu Karhun levytysuran sekä Talvisovat-yhtyeen perustamisesta. Sen kunniaksi he julkaisevat uuden albumin Elektrosampo. Yhtye tullaan näkemään esiintymislavallakin sekä Karjalassa että Suomessa.

Santun uran kaaria

Keskeisenä Karhun laulujen teemana on Karjalan menneisyyden ja nykyisyyden vertailu. Menneisyydessä oli toivoa ja elämällä oli tarkoitus. Karjala eli vahvana ja yhtenäisenä. Nykyhetki on sekava ja näköalaton. Lauluissa kärsitään, ollaan välinpitämättömiä, juodaan ja kuljeskellaan vailla päämäärää. Karhu on ollut koko uransa ajan yhteiskuntakriittinen. Hän on pilkannut ja solvannut neuvostovaltaa ja nyt Venäjää. Nämä ovat edustaneet Karhulle valloittajaa, joka vie Karjalan ja nauraa sen kansalle pitäen heitä alempiarvoisina, orjina. Hän kokee oman kansansa tärkeänä, mutta kritisoi myös sitä. Karjalaiset ovat alistuneet venäläisille. He ovat kääntäneet selkänsä perinteelleen, arvoilleen ja kielelleen. He ovat lähteneet kiiltävän perään.

Karhun 30 vuotta kestäneellä uralla on havaittavissa selviä kaaria ja jatkumoita. Hänen tuotantonsa kiertyy Karjalan, karjalaisuuden ja kielen ympärille. Aluksi laulut olivat optimistisia. Karjalan kansa oli jo tappiolla, mutta hän uskoi sen nousevan. Itse asiassa jo samaan aikaan lauluissa näkyi menetyksen tunne. Kansa häipyi sitten hiljalleen taustalle. Esille nousi enemmänkin kaupungistuneen ja menneestä kyläelämästä vieraantuneen ihmisen elämän kuvaaminen. Menneisyys on ollut onnellinen, tulevaisuus on ankea, eikä nykyhetkessäkään ole liikaa iloa. Karhu on muuttunut pessimistisemmäksi. Hän esittää asiansa ironisesti, ilkeästi, irvistellen, pilkaten. Herkkiä hetkiä on vähän. Lauluista syntyy vaikutelma, että niiden tekijä kantaa koko ajan sisällään suurta murhetta ja epätoivoa, mutta ei pysty esittämään sitä sellaisenaan, vaan kietoo sen pirullisiin kielikuviin, mustaan huumoriin.

Karhun lauluista kuvastuu syvä kielen tuntemus ja runsas kansanperinteen käyttö. Hän käyttää kansanlauluja runsaasti tekstipohjanaan muokaten niitä omiin tarpeisiinsa. Karhun kieli ei ole normitettua kirjakielimäistä nykykarja-laa, vaan siinä on vahva pienissä syrjäkylissä puhutun kielen tuntu. Lauluissa käytetään runsaasti kielen rikasta sananparsissa, sanontoja ja sanaleikkejä. Niitä ei siirretä kuitenkaan lauluihin sellaisenaan, vaan ne punotaan yhteen oman ilmaisun kanssa. Karhu suosii lauluissaan rohkeaa alatyylisyyt-tä joskus suoraan kansanteksteistä lainattuna, mutta usein kätkettynä fraseologisiin lainoihin. Karhulla on myös selkeä pyrkimys kiertää teksteissään sekä venäläiset että suomalaiset lainat.

Karhun lauluteksteillä on historiallinen ja ainutlaatuinen merkitys. Perinteinen karjalainen lyriikka, kuten vähemmistökielinen runous yleensäkin, pohjautuu kotiseuturakkauteen, luonnon – ja kansankuvaukseen ja paikallishistoriaan. Karhun tuotanto lähtee myöskin liikkeelle oman kansan tuntemuksesta ja kotiseuturakkaudesta, mutta kasvaa sitten kauas tyypillistä vähemmistökielisen runouden teemoista. Hänen lauluissa karjalaisuus on kehyksenä, jonka puitteissa havainnoidaan ja käsitellään laajalti ympäröivää maailmaa. Tutustuminen Santtu Karhun musiikkiin ja rocklyriikkaan vie mielenkiintoiselle ja persoonalliselle matkalle karjalaiseen menneeseen ja nykyiseen maailmaan, ja sen mukana muuttuvaan maailmankuvaan.

Ristiriitaisesti eräs olennainen osa Karhun kohdeyleisöä, sitä jolle hän on tehnyt musiikkiaan, on tuntunut olevan se vanha kirjailijapolvi, joka hallitsi ja johti Neuvosto-Karjalan viimeisten vuosien kansallista innostusta: Rugojev, Brendo-jev ja Stepanov. Heidän luomaan kansallisen kulttuurin diskurssiin ja kielen elvytystarpeeseen Karhu on halunnut tuoda oman panoksensa. Hämmentävää kyllä Karhun tuomat rockin esteettiset uudistukset etsivät yhä paikkaansa osana kansallisen kulttuurin esittämistä Karjalan tasavallassa. Rockyleisö on harvoin löytänyt Karhun laulujen karjalaisen sanoman. Menneen kirjailijapolven jälkeen tässä toimintakentässä ja – yleisössä näyttäisi olevan tarvetta uuden sukupolven löytämiseen tai ainakin sen vahvistamiseen.

Santtu Karhun tuotanto

Singlet

Santtu Karhu: Mustas kois / Lykyn peräh (1989)

Santtu Karhu & Talvisovat: Airotoi veneh / Syvysharmavus (1990)

Santtu Karhu & Talvisovat: Omien aigoin legendat / Aunuksen Anja (1991)

Albumit

Santtu Karhu: Kurret (c-kasetti 1997), äänitetty ja julkaistu uudelleen vuonna 2012.

Santtu Karhu & Talvisovat: Pahoin brihoin pajatukset (2001) Santtu Karhu & Talvisovat: Hyvästit Karjala (2003)

Santtu Karhu & Talvisovat: Terveh Petroskoi (2006)

Santtu Karhu & Talvisovat: Allus oli muna (2009)

Santtu Karhu & Talvisovat: E. L. O. S. (2009)

Kirjat

Santtu Karhu: Hyvästit Karjala, terveh Petroskoi (2012) Santtu Karhu: Olen vieras teijän comas muailmas (2017)

Aivan Pieni Satu aivan Pienestä Sadusta

Päivi Nenonen

Olipa kerran pieni satu, jonka kaikki olivat unohtaneet. Se oli sellainen vanha kansansatu. Aikaisemmin sitä oli kerrottu lapsille, ja lapset olivat pitäneet siitä kovasti. Mutta sitten se jotenkin unohtui.

Olihan niitä kansansatujen keräilijöitä, jotka kuljeksivat kylissä tunnettujen sadunkertojien luona ja kirjoittivat muistiin heidän kertomiaan satuja. Sitten saduista tehtiin kirjoja, ja niin sadut säilyivät, vaikkei niitä enää kukaan itse kertonutkaan lapsille. Niitä voi aina tarvittaessa kätevästi lukea kirjasta. Mutta tämän sadun kanssa oli käynyt niin hullusti, ettei kukaan sadunkertojista ollut tullut kertoneeksi sitä keräilijöille. Eihän sitä aina kaikkea muista eikä jaksakaan… Ja monet sadunkertojat ajattelivat, että no tuon sadun kyllä ovat muut jo miljoona kertaa kertoneet, en minä enää sitä viitsi kertoa. Ja niin satu unohtui.

Satu harhaili pitkin maita ja mantuja aivan unohdettuna ja hylättynä, kunnes sitten kerran osui erään vanhan mummon mökille.

Mummo asui yksin metsän keskellä nököttävässä mökissään, vaikka hänelle oli jo pitkän aikaa puhuttu, että hänen pitäisi siirtyä laitokseen. Hän nimittäin oli ruvennut unohtelemaan asioita. Joskus hän unohti, että hänellä oli keittiössä perunat kiehumassa, ja perunat paloivat kiinni kattilan pohjaan. Toisinaan hän unohti, että oli jo syönyt iltapalan, ja söi toisen iltapalan.

No, ei sitä niin kovin usein sattunut, eikä siitä ollut niin kovin pahaa haittaa. Ei mummo halunnut lähteä mihinkään laitokseen. Mummo viihtyi mökissään. Ainoa ikävä juttu oli se, että muita ihmisiä näki niin harvoin. Lapset ja lapsenlapset asuivat kaukana, eivätkä voineet käydä usein, urimökkiinkin oli pitkä matka, eikä mummo enää jaksanut lähteä metsän läpi kävelemään sinne. Eikä sen toisenkaan mökin mummo enää jaksanut tulla tämän mummon luo. He juttelivat vain puhelimessa. Kerran viikossa mummon luona kävi sosiaalitäti tuomassa ruokaostokset ja katsomassa, että mummolla oli kaikki hyvin. Mutta sosiaalitäti viipyi aina liian vähän aikaa, hänellä oli kiire muiden vanhusten luo, eikä hänen kanssaan voinut kunnolla rupatella.

Mummo olijoidenkin mielestä vähän hassahtanut. Toiset taas sanoivat, että mummolla oli hyvä mielikuvitus. Nyt, kun unohdettu satu osui mummon mökille, rappusilla aamuaurinkoa ottava mummo näki sen pihallaan seisovan pienen tytön muodossa. Tytöllä oli päällään vanhanaikainen punaruudulli-nen kolttu, ja hiukset olivat kahdella ohuella hiirenhäntäletil-lä. Letit oli sidottu kiinni punaisilla villalankaruseteilla. Olipa kummallinen vieras. Mutta mummo oli iloinen kaikista vieraista.

– Kukas sinä olet? – kysyi mummo.

– Minä olen satu. Olen aivan eksyksissä, koska kaikki ovat minut unohtaneet.

– Mutta minähän muistan sinut – sanoi mummo. – Minun mummoni kertoi sinut minulle, kun olin vielä pieni. Nyt tunnistankin sinut.

Vaikka mummo unohtikin usein uusia asioita, vanhat asiat hän muisti hyvin, kun vain jaksoi ne muistutella mieleensä.

Mummo kutsui sadun sisään juomaan teetä ja syömään vastaleivottua mustikkapiirakkaa. Siinä teepöydässä hän kysyi sadulta:

– Mutta miksi sinä olet niin surullinen? Sinähän olet iloinen pikku satu, sinussa on kiltit henkilöt ja onnellinen loppu.

– Mutta minut on unohdettu. Saduthan ovat olemassa sitä varten, että niitä kerrotaan, kuunnellaan ja muistetaan. Minua ei kukaan kerro, kuuntele eikä muista. Siksi olen surullinen.

– No, ehkä asialle voisi tehdä jotakin. Sinä olet oikein mukava satu, ja minun aikanani lapset pitivät sinusta, mutta sinussa on niin paljon vanhanaikaisia sanoja ja asioita, että nykyiset lapset eivät ehkä ymmärrä sinua ollenkaan. Voisin viedä sinut kansansatujen arkistoon, mutta siellä sinä olisit melkein yhtä unohdettu kuin nytkin. Sinuthan on tarkoitettu lapsille, ja siellä sinua lukisivat vain jotkut perinteen tutkijat… Mitähän sinulle voisi tehdä?

Mummo mietti ja mietti ja sanoi sitten:

– Sinut pitää aivan yksinkertaisesti kertoa vähän uudemmalla tavalla. Minä vain en oikein tiedä, miten. Mutta asiasta voi kyllä ottaa selvän. Lähdetään kaupunkiin minun poikani perheeseen joksikin aikaa. Minä katselen ja kuuntelen siellä, mitä lapset nykyään tekevät ja mistä puhuvat, ja sen jälkeen kerron sinut uudella tavalla.

Niin sitten tehtiin. Mummo sanoi jo aikuiselle pojalleen, että hänen olisi vaikea asua talvi mökissään, muttei hän halunnut laitokseen. Voisiko hän viettää talven pojan perheessä? Siellähän oli vapaa huone. Poika sanoi, että totta kai, ja mummo muutti talveksi pojan luo. Satu seurasi häntä kuin varjo, ja kaikki luulivatkin sitä vain mummon varjoksi.

Mummo seurasi tarkkaan pojan lasten touhuja. Päiväsaikaan, kun lapset olivat koulussa, mummo kuljeskeli kaupungilla ja istuskeli mielellään koulujen ja lastentarhojen pihojen lähellä. Hän kuulija näki paljon kaikenlaista, ja joulun jälkeen hän sanoi sadulle:

– No niin, nyt ruvetaan kertomaan sinua uudestaan.

Ja niin sitten ruvettiinkin. Ja siinä mummon kertoessa sadun vanhanaikainen mollamaijakolttu muuttui farkuiksi ja näpsäkäksi pusakaksi, ja hiirenhäntäleteistä tuli pörheä kampaus uusinta koulutyttömuotia. Mutta itse satu oli se sama satu kuin ennenkin.

Aluksi mummo kertoi sadun lapsenlapsilleen, mutta he olivat jo vähän liian isoja kuuntelemaan satuja. Mummo kysyi koulusta, voisiko hän tulla kertomaan pienimmille oppilaille sadun, ja hän saikin tulla kouluun. Hän kertoi sadun saliin kokoontuneille ekaluokkalaisille ja heidän opettajilleen.

Yhden opettajan serkku oli lastenkirjojen kustantaja. Opettaja soitti serkulleen ja sanoi, että heillä koulussa oli käynyt mummoja kertonut tosi kivan sadun. Voisikohan siitä tehdä kirjan? Hän kertoi sadusta sen, minkä muisti, ja se kuulosti serkun mielestä mukavalta.

Serkku tuli tapaamaan mummoa ja tietysti myös satua. Mummo kertoi hänelle sadun, ja satu lähti hänen matkaansa. Niin sadusta tehtiin kirja. Ja heti, kun kirja ilmestyi, siitä tehtiin vielä animaatioelokuva telkkariin… Nyt lapset lukivat ja katselivat uudesti kerrottua satua ja pitivät siitä kovasti, koska se oli niin iloinen, ja siinä oli niin mukavat kiltit henkilöt.

Kun kirjan ja elokuvan asiat oli hoidettu, olikin jo kesä alussaan. Mummo sanoi poikansa perheelle kiitokset ja lähti takaisin mökkiinsä. Siellä pitäisi kesällä hoitaa mansikkamaata, kukkamaata ja vaikka mitä kaikkea.

Eräänä aamuna, kun mummo taas istui portailla aurinkoa ottamassa, hänen luokseen lennähti iloinen pieni lintu, jossa mummo heti tunnisti sadun. Se oli nyt muuttunut linnuksi.

– Tulin hyvästelemään ja kiittämään sinua – sirkutti satu. – Minä olen lähdössä ulkomaille, ja aion kiertää koko maailman. Nyt minulla on omat siivet, joilla pääsen lentämään. Kiitos sinulle, että pelastit minut, ja hyviä vointeja! Näkemiin! – ja se pyrähti lentämään puiden latvojen yllä.

Mummolle oli tulla kyyneleet silmiin: oli niin haikea sanoa hyvästit sadulle. Mutta mummo ei halunnut pahoittaa sadun mieltä ruikuttamalla yksinäisyyttään. Hän hymyili urheasti ja huusi sadun perään:

– Näkemiin! Onnea ja menestystä sinulle! Pidä hauskaa siellä!

Kun satulintu oli jo katoamassa taivaanrantaan, mummo säpsähti ja huusi sen perään:

– Hei! Kuuletko sinä vielä minua?!

– Kuulen! – kuului vastaus.

– Jos tapaat matkallasi muita unohdettuja satuja, sano, että tulisivat minun luokseni! Minä tiedän nyt, miten ne voi pelastaa!

– Hyvä on! Minä sanon!

Niin satu lensi matkoihinsa, ja mummo jäi istumaan siihen portaille.

Mummo asuu vieläkin siinä mökissään ja odottaa, että hänen luokseen tulisi muita unohdettuja satuja. Ja kyllä niitä varmasti tuleekin! Onhan niitä – unohdettuja satuja…

Совсем маленькая сказка о совсем маленькой сказке

Пяйви Ненонен

Жила-была на свете маленькая сказка, которую все позабыли. Это была старая народная сказка. В прежние времена ее рассказывали детям, и она им очень нравилась. Но никто не может теперь объяснить, по какой причине она забылась.

К счастью, существуют люди, которые собирают народные сказки. Они бродят по деревням, знакомятся с народными сказителями, записывают их устные рассказы и тем самым сохраняют народное творчество. Затем из этих устных сказаний составляется книга. Таким образом сказки продолжают жить, даже если их никто больше не рассказывает. Их легко можно найти и прочитать в книгах. А с этой народной сказкой получилось все довольно неудачно – она не попалась никому из коллекционеров-со-бирателей. Может, потому, что многие сказители думают: «Ну, эту сказку миллион раз рассказывали и другие тоже, нет желания опять рассказывать». Вот постепенно сказка и забылась.

Бродила она по всей земле, всеми забытая и брошенная, пока не набрела на избушку одной старушки.

Старушка жила одна посреди леса, хотя ей давно уже говорилось: пора перебраться в дом для престарелых. У старушки именно в это время начинала слабеть память. Иногда она даже не помнила, что поставила вариться картошку, и та, конечно, подгорала. А то забывала, что ужинала уже, и ужинала второй раз.

Хотя такое не очень часто случалось и обходилось без особых неприятностей. Не хотела бабушка жить ни в каком доме для престарелых. Ей было хорошо в избушке. Одна лишь была печаль, что так редко видела других людей. Дети ее и внуки жили далеко и не имели возможности часто ее навещать. До соседней избушки дорога была длинной, и бабушка уже не могла ходить туда через лес. Так же и вторая старушка – хозяйка соседней избушки – тоже не в состоянии была ходить в гости. Они разговаривали только по телефону. Раз в неделю бабушку навещала работница социальной службы и приносила продовольственные покупки, присматривала за порядком в доме. Но работница приходила лишь на короткое время, у нее были и другие престарелые клиенты. Она спешила, с ней нельзя было болтать подолгу.

Бабушка, по мнению некоторых, становилась немного чудаковатой. А другие, наоборот, говорили, что у бабушки вполне здравое воображение. Так вот, однажды забытая сказка появилась у дома бабушки. Бабушка, сидящая на крылечке в лучах утреннего солнца, увидала сказку в образе маленькой девочки, которая стояла во дворе. На девочке было клетчатое платьице, а волосы заплетены в две тоненькие, как мышиные хвостики, косички. В косичках были бантики из красной шерстяной ленты. Странный гость. Но бабушка была рада всякому гостю.

– Кто ты? – спросила бабушка.

– Я сказка. Я потерялась, потому что все меня забыли.

– Но я помню тебя, – воскликнула бабушка. – Еще когда я была совсем маленькой, моя бабушка рассказывала тебя. Теперь я узнаю тебя!

Хотя бабушка плохо запоминала недавние события, но то, что происходило с ней давным-давно, помнила хорошо.

Бабушка пригласила сказку в избушку, угостила чаем и только что испеченным черничным пирогом. За столом она спросила у сказки:

– А почему ты грустная? Ты ведь такая веселая маленькая сказка, в тебе такие все добрые люди и такой счастливый конец!

– Но ведь все равно меня забыли. Сказки существуют для того, чтобы их рассказывать, слушать и запоминать. Как же мне не печалиться?

– Ну, для пользы дела необходимо что-то предпринять. Ты очень занятная сказка, в мое время дети любили тебя. Но для нового времени в тебе слишком много устаревших слов и событий, поэтому нынешние дети не совсем понимают тебя. Можно найти тебе место в архиве народных сказок, но ведь и там тебя также забудут. Ты предназначена для детей, а в архиве тебя будут читать редко и только профессиональные исследователи… Что же можно сделать для тебя?

Бабушка подумала, подумала, затем добавила:

– Надо бы пересказать тебя простым современным, привычным для детей языком. Я не очень знаю, как именно. Но это можно выяснить. Давай-ка отправимся в город, в гости к моему сыну и его семье. Я посмотрю и послушаю, чем занимаются, о чем и как разговаривают современные дети. После этого я расскажу тебя по-новому.

Так и было сделано. Бабушка сказала сыну, как тяжело ей зимовать в своей избушке, а в дом для престарелых она не желает. Может ли она побыть в зимнее время в его семье? Сын ответил, что, разумеется, для нее готова уютная комната. И бабушка переехала на зимнее время в семью сына. И девочка-сказка была с бабушкой, только вся семья решила, что это такая бабушкина тень.

В семье сына бабушка заботилась о детях и пристально наблюдала за ними. В дневное время, пока дети находились в школе, бабушка расхаживала по городу, присаживалась на скамеечку где-нибудь неподалеку от школ и детских садиков. Она видела и слышала много разного необычного, незнакомого, нового для себя. А после Рождества сказала девочке-сказке:

– Ну, теперь давай-ка расскажем тебя по-новому.

Вот так и началось. В этой старинной сказке, рассказанной бабушкой по-новому, «горница» стала «комнатой», «рушник» превратился в «полотенце», «жбан» – в кувшин с крышкой. И так далее. Но сама история в сказке осталась прежней.

Сначала бабушка рассказывала сказку внукам, но они оказались уже не такие малыши, чтобы слушать сказки. Бабушка спросила в школе, можно ли прийти рассказать сказку совсем маленьким ученикам, и ее, разумеется, пригласили. Бабушка рассказала эту сказку в общем зале ученикам подготовительных классов и их преподавателям.

Брат одной учительницы был издателем детских книг. Она сообщила ему по телефону про бабушку-сказительни-цу, которая приходила в школу и представила удивитель-

ную старинную сказку. Она пересказала своими словами услышанную от бабушки сказку. Поинтересовалась: получится ли из этой замечательной сказки книга?

Издатель встретился с бабушкой, а с нею вместе как бы и с самой девочкой-сказкой, после чего сказка отправилась в дорогу, в издательство. Вскоре вышла увлекательная книжка, а по сюжету сказки был снят мультфильм. Теперь дети читают и смотрят по-новому рассказанную старую сказку, которую сразу очень полюбили. Ведь сказка оказалась такой веселой и в ней были такие добрые, хорошие люди!

Когда все хлопоты по книге и мультфильму закончились, уже наступило лето. Бабушка поблагодарила семью сына за гостеприимство и поехала к своей избушке в лесу. Там ждали ее обычные хозяйские заботы на участке: клубника, цветочные клумбы, грядки и разные другие дела.

Как-то утром, когда бабушка вновь вышла на солнечное крылечко, к ней подлетела маленькая веселая птаха, в которой она тотчас признала сказку. Это та самая девочка-сказка теперь превратилась в сказку-птичку.

– Я прилетела к тебе с приветом, чтобы поблагодарить тебя, бабушка, – прощебетала сказка. – Я улетаю в дальние страны, хочу облететь весь мир. Видишь, теперь у меня есть крылья, я могу летать! Спасибо, бабушка, ты спасла меня, будь здорова! До встречи, дорогая бабушка!

И сказка-птичка взлетела высоко-высоко над деревьями.

У бабушки выступили слезы: было так грустно прощаться с дорогой сказкой. Она улыбнулась и крикнула вслед упорхнувшей сказке:

– До свидания, сказка! Счастья и удачи тебе! Пусть тебе будет весело там!

Когда сказка-птичка исчезла в вышине, бабушка крикнула снова:

– Эй, ты еще слышишь меня?

– Слы-ышу-у-у! – донеслось в ответ.

– Если встретишь другие забытые старые сказки, пусть прилетают ко мне, теперь я знаю, как спасти их!

– Хорошо-о! Скажу-у-у!

Сказка улетела в дальний путь, бабушка осталась сидеть на крылечке.

Она и сейчас еще ждет в своей избушке, что к ней прилетят другие старые, забытые сказки. Они, безусловно, прилетят, эти всеми позабытые старые сказки…

Перевод с финского Геннадия Михлина

Примечания

1

Божество воды (финск.).

2

Тапио – божество леса (финск.).

5

Здесь и далее цитаты из эпоса «Калевала» в переводе Э. Киуру и А. Мишина, Петрозаводск, 1998.

Content

Мир Калевалы
Редактор-составитель Евгений Лукин

Подвиг Элиаса Лённрота

Русская Калевала

Мир Калевалы

Из детства

«Мы хмурым вечером пошли через болото…»

Калевальские мотивы

Детство

Возвращение Калевалы

Молитва

Вечер года

«Калевала»: авторское видение

Подражание калевальскому

Влад и Хийси

Память о Калевала

Заколдованная Лоухи

Река Туонела

Воспоминание о Калевале

В поисках страны Калевалы

В сетях Калевалы

Калевала для ленивых Из Андерса Ларссона

Kalevala för Lata

Завет блаженного Магнуса

Pyhän magnuksen testamentti

Европеус

Сосна Лённрота

Сампо По мотивам Калевали

Легенда об Айно По мотивам картины Аксели Галлен-Каллела

«Не думай о том, что кончается время…»

Видения о Калевале Военная легенда-небылица

Поцелуй Карьялы Рассказ

Калевальская брусника

Яблоня на карельском перешейке

Рождение надежды

«Есть отель на Лённроткату…»

Отель «Калевала»

Сибелиус Lemminkäinen Suite

Айно

Запорожская «Калевала»

Ворожба

Финская калевала

Josefiinan Kalevala

Калевала Йозефины

Louhi

Kaksi taloa

Два дома

Itkut

Плачи

Tuonelan joen vettä

Воды реки туонелы

Kullervon Kirous

Lieto Lemminkäinen

Lönnrot ja Vaassila

I Kevät

Kalevalaa Kainalossa

Ilmarinen

Veen emonen

Lönnrotin Mänty

Sadun synty

Louhi Pohjolan emäntä

Metsän ukko

Karhun kanssa

Santtu Karhu ja karjalaisen perinteen puristus

Aivan Pieni Satu aivan Pienestä Sadusta

Совсем маленькая сказка о совсем маленькой сказке

Примечания