Дон Корлеоне и все‑все‑все

Una storia italiana

Андрей Смирнов

Роберте и Лепре, без которых не было бы этой книги.

Прежде всего вы должны понять одну вещь: ваша Italy — это не наша Italia. Italy — лёгкий наркотик, распространяемый в предсказуемых формах: холмы на закате, оливы и лимоны, белое вино и черноволосые парни. Меж тем Италия — это лабиринт. Очаровательный, но сложный. Есть риск блуждать в нём годами. Получая бездну удовольствия, разумеется.

Беппе Севернини, «Голова итальянцев»

© Андрей Смирнов, 2017

ISBN 978-5-4485-5508-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Италия, наши дни.

Лежащий на постели человек распахивает глаза, резко приподнимается, судорожно хватает ртом воздух. Нет, ничего. Всего лишь кошмарный сон. Он откидывается обратно на подушку, некоторое время лежит неподвижно, приходя в себя. Нащупывает на тумбочке пачку сигарет, делает несколько затяжек, встаёт, шлёпает в ванную. Открывает воду, поднимает глаза к зеркалу. Смуглая кожа, густые брови, трёхдневная щетина, глубокие залысины, которые он маскирует, брея голову под ноль. Типичный тридцатисемилетний неаполитанец. Накинув халат, он выходит в гостиную.

Его ждут.

Две массивные фигуры в бронежилетах расположились в креслах. На журнальном столике лежит автомат. Человек спокоен. За десять последних лет, с тех пор как ему был вынесен смертный приговор, сохранять спокойствие в любых ситуациях он научился отлично…

Впрочем, мы поспешили, заглянув уже в самый конец истории. Чтобы понять, как и почему наш герой оказался в этой комнате, нам придётся совершить большое путешествие. Пройти через годы, посетив по дороге самые разные уголки Италии и всего мира, познакомиться со множеством персонажей, ни один из которых не является плодом авторского вымысла, и попытаться распутать хитросплетение связывающих их друг с другом реальных событий.

Начиналось же всё почти два столетия тому назад.

***

Первая половина XIX века, Неаполь, Королевство обеих Сицилий.

Шумная рыночная площадь: торговцы в маленьких лавках, разносчики, зазывалы, нищие, проститутки, дети, бродячие артисты. Прямо на земле идёт игра в кости. Всё очень бедно и, скажем откровенно, — не слишком чисто.

Голоса стихают, толпа почтительно расступается. Сквозь неё, не обращая ни на кого внимания, шествует человек. Роскошный, с иголочки костюм по последней моде, золотые перстни и цепи, жёсткое, самоуверенное, покрытое шрамами лицо. Большие пальцы рук заложены за проймы жилета.

Кто он? Аристократ? Быть может, даже принц, член королевской фамилии? Ровно наоборот. Его родители были нищими.

Организатор игры в кости подбегает к нему, с поклоном протягивает позвякивающий кошелёк. Человек равнодушно принимает подношение.

А!.. Так он, должно быть, бандит, собирающий дань!.. Но попробуйте поделиться этой догадкой с наводняющими площадь людьми. Если повезёт и вас не начнут бить сразу, — то, во всяком случае, укажут на недопустимость подобных высказываний. Для них он — кумир и благодетель. Каждый обитатель квартала, от честного ремесленника до прожжённого вора, случись что, пойдёт к нему в поисках защиты и справедливого суда…

Кто сказал «полиция»?.. Ну да, и полицейский тоже пойдёт именно к нему. Ибо его слово — и есть закон.

Эй, ломи шапку, заезжий сицилиец! Это тебе не твой посконный и домотканый деревенский донкорлеон. А тонкая столичная штучка: каморрист.

Существует множество гипотез о происхождении Каморры. По наиболее распространённой из них, — средневековые протокаморристы были обычной наёмной городской стражей. Затем, с течением времени, перешедшей на самоокупаемость и хозрасчёт. К XIX веку они сохранили за собой полицейские функции, превратившись в некий гибрид американских шерифов и советских народных дружинников.

В каждом неаполитанском квартале имелся так называемый guappo, который следил за соблюдением общественного порядка, приходил на помощь жителям, в случае если им угрожали залётные бандиты, и разрешал конфликты. На должность его никто не выбирал. Для самоназначения на пост достаточно было обладать решительным характером и мастерски владеть ножом. В благодарность же за труды — обитатели квартала позволяли ему взимать дань с организаторов азартных игр. Хотя «позволяли» — не слишком подходящее слово. Кто б их, обитателей, вообще спрашивал? Неаполь, однако, — город большой и полный лиходеев всех мастей. А посему торговцы и ремесленники по собственной инициативе несли участковому каморристу трудовые дукаты, за защиту и протекцию.

«Большой город». Вот ключевое словосочетание для понимания феномена Каморры. Если, скажем, сицилийская мафия — явление изначально сельское, закрытое семейное предприятие, не нуждающееся в рекламе и внимании посторонних, то чтобы преуспеть в подобного рода делах в городе, с его высокой плотностью населения и постоянно меняющимися лицами, нужно быть заметным, нужно быть на виду.

Роскошное одеяние guappo — не только дань моде. Но и спецодежда, костюм супергероя. Ведь если ты будешь выглядеть как обычный человек, — вдруг кто-то по незнанию или ошибке тебя оскорбит? Незадачливого горемыку придётся без промедления убить. Нельзя сказать, что эта печальная необходимость каморриста хоть сколько-нибудь смутила бы. Он с большим удовольствием брался за нож. Даже процедура вступления в Bella Società Riformata, созданное в 1820 году подобие профсоюза guappo, предполагала банкет, а затем — ритуальную дуэль на холодном оружии. В этом смысле они копировали замашки дворянства, полагая, что шпаги и ножи — выбор мастеров. Но что если потенциальный покойник сам окажется незнакомым каморристом из соседнего района? Возникнут лишние проблемы и сложности. Избежать их, вероятно, позволил бы нагрудный значок «Хочешь умереть? Спроси меня как!» Увы, но подавляющее большинство неаполитанцев совершенно не умело читать.

В общем, всех всё устраивало. Бедняки, которыми и являлось всё население за исключением аристократии, — обретали чувство защищённости и уверенности в завтрашнем дне; каморристы получали от бедняков деньги, по их собственному выражению: cacciavano l’oro dai pidocchi — добывали золото из вшей; королевская династия Бурбонов — имела возможность освободить полицию от выполнения скучных обязанностей по поддержанию общественного порядка, направив её усилия в гораздо более полезное русло: политический сыск.

Бурбонам было чего опасаться. Королевство обеих Сицилий стояло на пороге катастрофы. Уже недалёк был день, когда его границы пересечёт воинство Красного дьявола. День, в который мафия и политика впервые с интересом взглянут друг на друга. День рождения современной Италии.

Глава 1. Союз усов и бороды

Звучит странно, но Италия — едва ли не самое молодое государство в Западной Европе. Ещё каких-то сто семьдесят лет тому назад его попросту не существовало на карте.

Итальянцы — были. Итальянская культура — имелась. Даже итальянский язык Данте Алигьери уже изобрёл, хотя в 1861 году говорили на нём, по разным оценкам, от двух с половиной до десяти процентов обитателей Апеннинского полуострова. А вот с итальянским государством дела обстояли из рук вон плохо. Территория будущей страны представляла собой мешанину из квази— и полунезависимых королевств и герцогств под австрийским, французским и испанским протекторатом.

К середине XIX века политико-географическая диспозиция, в общих чертах, выглядела так.

На северо-западе, там, где располагаются современные Пьемонт, Лигурия и Сардиния, находилось Сардинское королевство, в котором правила Савойская династия, а управляли те из великих держав, кому было не лень. Поэтому границы его менялись столь стремительно, что отнюдь не лишним было поинтересоваться с утра у соседей: а в каком, дескать, территориально-правовом образовании мы сегодня живём?

На северо-востоке лежало государство под названием Lombardo-Venezianisches Königreich, в котором, как несложно догадаться, правили и управляли австрийцы.

Юг полуострова занимало Королевство обеих Сицилий. Строго говоря, Сицилия и в те времена была только одна, но итальянцы, особенно южные, склонны к преувеличениям. Простим им эту маленькую слабость. Правила там династия Бурбонов, которые были испанцами, а управляла — мафия.

Посередине же этого лоскутного одеяла, помимо всякой мелочи, красовалась независимая Папская область. В Папской области был Рим, в Риме — Ватикан, в Ватикане — папа, в папе… нет, стоп. Это уже лишние подробности. Правили всей конструкцией папы, а управляли — попы.

Такая ситуация совершенно не устраивала прогрессивную часть итальянской общественности, именовавшую себя Carboneria. Это про них у Грибоедова:

Ах боже мой! Он карбонарий!

Он вольность хочет проповедать!

Карбонарии полагали, что вольны иметь единое национальное итальянское государство с республиканской формой правления. То и дело, размахивая ружьями и саблями, они собирались под окнами королевских дворцов, дабы прочесть их квартирантам соответствующую тематическую проповедь. Местные самодержцы, однако, к республиканским идеям относились скептически, запрашивая совета и помощи у самодержцев иностранных.

— Но как же так?! — возмущались карбонарии, погибая под картечным огнём подоспевших международных миротворческих контингентов. — Мы же делаем лучшую в мире обувь. А наш собственный итальянский сапог — разодран на клочки! Хватит это терпеть!

Короче говоря, Италии требовался сапожник. Требовался герой.

15 августа 1769 года в семье итальянских патриотов, мужественно сражавшихся в тот момент против очередной французской оккупации, родился мальчик, которому самим провидением было предначертано стать объединителем нации. Увы, но эта первая попытка закончилась плохо. Мальчик слишком рано увлёкся чтением фривольных французских романов. И потому вырос хилым, болезненным и низкорослым. Но это было ещё полбеды. Настоящая проблема заключалась в том, что он всё перепутал: вместо того чтобы стать героем Италии, по ошибке стал императором Франции. Звали его Наполеоне Буонапарте. Но наш рассказ вовсе не о нём. Пускай его, так уж и быть, забирают себе французишки. Не больно-то и хотелось. Нам же он интересен исключительно тем, что этот великий путаник зачем-то временно оттяпал в пользу Франции часть Пьемонта и Лигурию. Вместе с Ниццей.

А там, в Ницце, 4 июля 1807 года родился другой мальчик. Которому суждено было превратиться в величайшего итальянского патриота всех времён. И который по иронии судьбы явился на свет гражданином Франции, носившим позорное французское имя Жозеф Мария.

Едва научившись ходить, Йося Маша без промедления приступил к совершению подвигов. Уже в возрасте восьми лет он вытащил из моря утопающую прачку. Процесс спасения на водах захватил Машу настолько, что, вместо посещения школы, он целыми днями торчал на пляже, обозревая в подзорную трубу морские просторы. В результате — к четырнадцати годам успел выудить из волн более дюжины человек. Историки не уточняют, то ли в те времена в Ницце тонуть было настолько модно, то ли окрестные прачки при виде красных плавок и мускулистого торса юного спасателя целенаправленно бросались в пучину вод.

Памятуя о печальной судьбе Наполеона, Машины родители, разумеется, никак не могли одобрить этого весёлого прачечного бултыхания. И от греха подальше определили сына в корабельные юнги. Вскоре шестнадцатилетний Маша отправился в первое большое плавание на торговом судне под русским флагом. Перед расставанием отец сказал ему:

— Сын мой, настало время открыть тебе правду. Во-первых, ты не француз, ты — итальянец. Во-вторых, ты не Жозеф Мария. Тебя зовут Джузеппе!

— Папаша, — воскликнул бывший Маша, — где ж вы раньше-то были?!.. Французы уже девять лет, как Ниццу Сардинскому королевству вернули. Это ж получается — я зазря всё это время на Марию откликался?.. Ну да ничего… Зато теперь, как и все приличные люди, я могу сражаться за объединение Италии!

И с этими словами наш герой отчалил в направлении Одессы и Таганрога. В судовой роли свежеиспечённый русский моряк значился как «юнга Джузеппе Гарибальди, итальянец».

Без малого десять лет носился Гарибальди по волнам Средиземного, Чёрного и Азовского морей, пройдя путь от юнги до морского капитана второго класса.

В 1827 году его судно было трижды атаковано греческими пиратами, потырившими у мореплавателей всё, вплоть до одежды. Поёживаясь от холода, Джузеппе поинтересовался у своего тогдашнего капитана, тоже голого: почему они, дескать, даже не попробовали сопротивляться? Капитан отвечал в том смысле, что, во-первых, пираты — опасные люди и могут их всех убить, а, во-вторых, тут, на Средиземном море, вообще так не принято.

Вскоре все, включая пиратов, забыли об этом инциденте. Но наш герой — не забыл. В 1832 году, когда корсары вновь попытались взять на абордаж судно Гарибальди — теперь уже капитана Гарибальди! — тот лишь пожал плечами и встретил их ружейным залпом.

— Так нечестно!.. Тут так не принято!.. — кричали пираты, улепётывая обратно в Грецию и беспорядочно стреляя в ответ.

Так Гарибальди обезопасил морские пути от разбойников, а заодно получил первое боевое ранение.

Ещё до того, в 1828 году, Гарибальди приплыл в Константинополь. И застрял там на пару лет, поскольку некстати разразилась очередная русско-турецкая война. Всё это время Джузеппе проработал преподавателем итальянского языка. Не очень понятно, правда, где он находил турок, желавших его изучать. Особенно если вспомнить приведённый выше процент итальянцев, которые этим языком в те времена владели. Впрочем, зная деятельный характер и кипучий патриотизм нашего героя, совершенно не удивлюсь, если он загонял студентов на лекции силой оружия.

Так Гарибальди создал первый в истории Институт итальянского языка и культуры за рубежом.

В 1833 году, во время очередного посещения Таганрога, Гарибальди получает пренеприятнейшее известие: в Италии объявился конкурирующий национальный герой. Нового претендента зовут Джузеппе Маццини. По профессии он революционер, первым додумавшийся произвести ребрендинг общества Карбонариев, которое его стараниями теперь именовалось Giovane Italia — «Молодая Италия». Перестав ассоциироваться с рецептом приготовления спагетти, бывшие карбонарии сразу же обрели столь широкую народную поддержку, что их общественные приёмные открылись даже здесь, в границах Российской империи.

Гарибальди спешит ознакомиться с программными положениями младоитальянцев. И облегчённо вздыхает. Во-первых, выясняется, что никакой конкуренции, собственно, и нет. Маццини — герой-теоретик. Предпочитающий сидеть не на баррикадах, а в уютных кафе Женевы и Лондона, дискутируя о бродящих по Европе революционных призраках с проживающим в соседнем подъезде Карлом Марксом. Во-вторых, маццинианские национально-освободительные, республиканские и антиклерикальные идеи понравились Гарибальди настолько, что отныне ему, герою-практику, не терпелось поскорее приступить к их воплощению в жизнь.

Так Гарибальди умудрился почерпнуть в России революционную идею едва ли не раньше самих русских революционеров.

В этом же 1833 году Гарибальди начинает службу по призыву в ВМФ Сардинского королевства, обязательную для торговых моряков того времени. Впрочем, его военно-морская карьера длится всего тридцать восемь дней. Он узнаёт, что на 11 февраля 1834 года в Пьемонте запланировано вооружённое восстание под общим дистанционным руководством Маццини. Революционный матрос Гарибальди обвешивается пулемётными лентами и, насвистывая «Эх, яблочко», идёт на главную площадь Генуи. Где выясняется неприятный факт: кроме него на революцию никто не явился.

Те из вас, кто знаком с географией Италии, сейчас, быть может, воскликнули: «Погоди, но ведь Генуя не в Пьемонте! Неудивительно, что он там никого не обнаружил». Загадка разрешается просто: Гарибальди был моряк. А в Пьемонте моря нет. Зато оно очень даже есть в Генуе. Так что всё логично.

Тем более что в процессе теоретических построений Маццини как-то совершенно упустил из виду необходимость пригласить на революцию широкие народные массы. Поэтому и в Пьемонте совершать её пришло всего около сотни человек. Большую часть которых составляли туристы из Франции и почему-то Польши. И хватило четырёх десятков полицейских, чтобы всех разогнать.

Как бы там ни было, по зрелом размышлении на корабль Гарибальди решает не возвращаться, становясь дезертиром. За это, а равно и за попытку поднять антикоролевский мятеж, — его заочно приговаривают к смертной казни. Отпраздновав дембель со знакомой хозяйкой постоялого двора, Гарибальди сбегает в Марсель. Оттуда уплывает в Чёрное море, а затем — в Тунис. Как вы уже догадались, сто вёрст для него было — вообще не крюк.

В это время в Марселе разражается страшнейшая эпидемия холеры. Несчастные больные марсельцы сидят на берегу и с тоской смотрят в море.

Но чу!.. Что это за корабль на всех парусах летит к причалу?.. Что за человек в белом докторском халате стальной хваткой сжимает его штурвал?!.. Это МЧС?.. Это «Врачи без границ»?.. Но нет же, нет! Смотрите! Это Гарибальди!

Едва припарковав корабль, наш герой со всех ног бежит к марсельцам. И всем по порядку даёт шоколадку и ставит, и ставит им градусники.

Как мы знаем из выпусков новостей, Марсель населяют преимущественно афрофранцузы. В процессе своего излечения они рассказывают Гарибальди, что их афрособратьев в Америке линчуют. Джузеппе приходит в ярость. Когда спустя пятнадцать дней эпидемия наконец-то побеждена, он, не теряя ни минуты, запрыгивает обратно на корабль, делает полицейский разворот и мчится к берегам Нового Света.

Может, конечно, ему и не очень хотелось тащиться в такую даль. Но он чувствовал необходимость помочь грядущим поколениям итальянских школьников, которым на экзамене попадётся вопрос: «Почему Гарибальди называют Героем двух миров?»

Неизвестно, как сложилась бы судьба США — да и всей остальной планеты, — если бы Гарибальди туда доплыл. Скорее всего, языком межнационального общения сейчас был бы не английский, а итальянский. Однако, как и все великие лигурийские мореплаватели, для которых поехать в Индию, а приехать в Америку — было делом совершенно обычным, Гарибальди был слегка рассеян. Поэтому встречать его судно вышли не ковбои и индейцы, а полтора миллиона добрых мулатов. И все поголовно в белых штанах. «Да, это Рио-де-Жанейро!» — сказал себе Джузеппе и отправился на поиски кого-нибудь, кого можно было бы спасти от угнетения.

Долго искать не пришлось. Император Бразилии, носивший неожиданное для бразильца имя Педро Второй, в этот момент как раз угнетал свободолюбивых повстанцев Республики Пиратини. Гарибальди пришёл к вождям народно-освободительного антипедровского движения и заявил, что тоже желает стать революционным морским пиратинцем. Те незамедлительно вручили ему ключи от «Маццини» (не человека, а парохода) и дюжину отборных головорезов итальянского происхождения.

Отныне бразильские имперские торговцы не знают ни минуты покоя. Гарибальди берёт на абордаж каждое их судно, отбирает у богатых рабовладельцев чёрных невольников и отдаёт их бедным.

Летом 1837 года судно Гарибальди встречается с уругвайским военным крейсером. Увы, но уругвайские моряки не учились в школе, не читали учебников истории и, соответственно, не знали, кого атакуют. В противном случае они, разумеется, в ужасе бежали бы с поля боя. Гарибальди пытается указать им на ошибку, произнося речь о важности всеобщего обязательного среднего образования, но падает, сражённый уругвайской пулей.

Сообразив, что они натворили, уругвайцы приходят в замешательство. С одной стороны, — это ж сам Гарибальди. Следовательно, ему полагается поставить памятник и организовать соответствующий музей. С другой, — он всё же пират. Значит, неплохо бы его повесить. До выяснения всех обстоятельств Джузеппе отправляют в ссылку-санаторий в аргентинскую деревню Гуалегуай, где его лечат, обучают испанскому языку и верховой езде. Там он производит фурор среди женской части местного населения, ибо далеко не каждый день в этих богом забытых местах появляется настоящий живой итальянец.

Через семь месяцев общество провинциальных кумушек осточертевает Гарибальди настолько, что он решается на побег. Его ловят, возвращают обратно и подвергают пыткам. А именно — кусают комарами. Нет, я не выдумываю, это исторический факт. Возмущённые столь бесчеловечным обращением с их любимым Гарибальдичкой, кумушки формируют штурмовые отряды и осаждают тюрьму. Увидав, что ещё немного — и они своими руками сделают из Гарибальди лидера первой в истории матриархальной революции, власти спешно его отпускают, а чуть позднее и вовсе отправляют обратно в Пиратини.

Дела тамошних повстанцев обстоят плохо. Воспользовавшись отсутствием Гарибальди, империя нанесла ответный удар, отобрав у них все морские порты. Лишившиеся выхода к морю пиратинцы испытывают острую нехватку оружия и продовольствия.

Прибыв на место и оценив ситуацию, Джузеппе срочно строит два корабля, запрягает их парой сотен волов, поднимает все паруса, командует: «Полный вперёд!» — и едет к океану прямо по суше. Когда до имперцев доходят слухи, что Гарибальди изобрёл парусные танки, — они напрягаются. Но в совершеннейший ужас впадают, когда гарибальдийская эскадра наконец благополучно достигает моря (относительно благополучно, поскольку один из кораблей отважный сушеплаватель при спуске на воду всё же утопил), выплывает из-за острова на стрежень и атакует портовый город Лагуна. Осознав, что танк оказался ещё и водоплавающим, в пять раз превышающие гарибальдийцев по численности имперские штурмовики удирают со всех ног. В панике забыв даже сообщить куда следует о том, что повстанцы взяли порт. Поэтому император Педро ещё долго продолжает слать в Лагуну попадающие прямиком в руки Гарибальди транспорты с оружием и провизией.

Кстати, в этот момент была одержана и другая победа: бразильские кумушки с разгромным счётом выиграли у кумушек аргентинских битву за самого Джузеппе. Донна Анна Мария ди Жесус Рибейру да Сильва становится Анитой Гарибальди, бросив ради такой оказии старого, скучного и надоевшего мужа. В сентябре 1840 года у них рождается первенец, Менотти.

Анита справедливо полагала, что глухая бразильская деревня — не лучшее место для патриотического воспитания ребёнка. Поэтому Гарибальди принимается искать должность героя в каком-нибудь крупном городе. И вскоре получает джоб-оффер из Монтевидео, что в Уругвае.

Там как раз была в разгаре гражданская война. Плохие, глупые и злые уругвайцы, которые назывались Бланкос (поскольку любили белый цвет), всячески обижали хороших, умных и добрых уругвайцев, называвшихся Колорадос (нет, их цвет был не чёрно-жёлтый, а вовсе наоборот — красный).

Гарибальди получает чин колорадского полковника, а вместе с ним — форменную рубаху революционного красного цвета и форменную же окладистую бороду. Эти мужественные атрибуты на всю оставшуюся жизнь станут для него чем-то вроде треуголки Наполеона.

На стороне Бланкос в войну вступают аргентинцы, подстрекаемые своими кумушками, которые не могут смириться с проигрышем бразильянкам в гарибальдибол. Восемь лет, с 1843 по 1851 год, аргентино-бланковские войска осаждают Монтевидео, молоком одним питаясь. Осаждают, судя по всему, плохо. Гарибальди, ставший к тому времени главой колорадского ВМФ, вообще не замечает этой осады, регулярно уплывая на прогулки по реке Парана, во время которых экспроприирует в пользу революции всё, что плохо лежит на её, реки, берегах. То, что лежит хорошо, он тоже экспроприирует, просто с чуть большими трудностями.

Прознав, что быть уругвайским пира… эмм… патриотом — очень выгодное занятие, к Гарибальди присоединяются и другие итальянцы, из которых он формирует аж целый Итальянский легион. Патриотничают они под чёрным флагом, символизирующим не то, о чём вы подумали, а, цитирую: «Везувий во время извержения».

При виде такого количества настоящих итальянцев, да не просто итальянцев, а ещё и военных, красивых, здоровенных, — кумушки обеих стран приходят в совершеннейший восторг и спешат использовать подвернувшуюся возможность. В результате тридцать пять процентов современных уругвайцев и сорок семь процентов аргентинцев имеют итальянские корни.

Воюет Гарибальди не только на море, но и на суше. Если разбудить посреди ночи любого итальянского школьника и спросить: «Где Гарибальди одержал свою первую великую сухопутную победу?» — он без запинки ответит: «В битве при Сан-Антонио!»

Великая битва выглядела так.

Джузеппе, возглавлявший в тот момент отряд из двух-трёх сотен итальянских легионеров, оказался в окружении тысячи аргентинцев. Он засел на полуразрушенной вилле вблизи городка Сан-Антонио и целый день отстреливался от атакующих врагов. Ночью же, когда аргентинцы пошли спать, скрылся в неизвестном направлении, таким образом оставив противника с носом и в дураках.

Так впервые проявился тактический гений Гарибальди, ничуть не уступавший, как легко заметить, гению самого фельдмаршала Кутузова.

Анита меж тем тоже не теряла времени даром, конвейерным методом производя на свет будущих итальянских патриотов. Когда количество отпрысков достигло четырёх экземпляров, счастливые родители задумались о том, что детям следует дать качественное европейское образование.

Тут как раз удачно совпало, что вдохновлённый французской революцией 1848 года, приведшей к провозглашению Второй республики, Маццини (человек, а не пароход) принялся трезвонить во все лондонские колокола, до каких только смог дотянуться, разбудив в результате лучшие патриотические чувства итальянцев, а заодно и некстати подвернувшегося под руку Герцена. И по всему Апеннинскому полуострову заполыхали вооружённые восстания.

Полюбовавшись из окна на зарево революционного пожара, король Карло Альберто Савойский вышел к народу и сказал:

— Граждане, только без рук! Я всё осознал и исправился. Во-первых, вот вам конституция имени меня — Альбертинский статут. Во-вторых, поелику я теперь прогрессивный конституционный монарх, то супротив нужд и чаяний народных пойти не могу. Раз уж вам не нравится иностранное владычество над значительной частью итальянских земель, — тогда, так уж и быть, ваш нежный, ваш единственный, я поведу вас на австрийских оккупантов. А заодно, пользуясь случаем, мы прогоним этих замшелых абсолютистов, других королей. Да здравствует объединённая Италия! Да здравствую я, её будущий властелин!

Маццини, у которого Карло прямо из-под носа умыкнул республиканскую революцию, хватается за голову и лично бежит на место событий, спасать положение. Слишком поздно. Первая война за независимость Италии между Сардинским королевством и Австрийской империей уже началась.

Прознавший об этом Гарибальди резко вспоминает, что всю жизнь ненавидел венские штрудели так, что аж кушать их не мог, запрыгивает на корабль и в июне 1848 года выгружает на пристань в Ницце багаж, состоящий из семьи, чемоданов и шестидесяти трёх легионеров в красных рубахах.

После чего идёт к Карло Альберто, которому рапортует, что он, дядюшка Джузеппе, приехал из Бразилии, дабы воевать с австрийскими обезьянами. Нельзя сказать, что король приходит в восторг от этой информации. Он всё ещё несколько обижен на Гарибальди за то, что тот в своё время дезертировал из его армии и вообще пытался его свергнуть.

— Подумаешь! — говорит ему Джузеппе. — Это всё пустяки, дело житейское. Главное, что мы с тобой создаём Италию! Италию, Карло!

Под напором столь убедительной аргументации король нехотя разрешает Гарибальди немножко повоевать с австрийцами. Джузеппе выходит на тропу войны и обнаруживает там запыхавшегося Маццини.

— Стой, куда?!.. Не пущу! — кричит Маццини, расставляя руки в стороны. — Зачем ты сражаешься за монархию? Ты же предаёшь наши общие республиканские идеалы. Не верь королям, даже конституции приносящим. Не советую. Съедят!

Стоит признать, — совет был дельным. Глупый и злобный Карло Альберто уже успел передумать и приказал Гарибальди арестовать. Гораздо легче, впрочем, было остановить бегущего бизона, чем вошедшего в боевой режим Гарибальди. Наплевав на все придворные интриги, он бросается на линию огня и… Нашла коса на камень.

Австрийцы применяют секретное оружие: спускают с цепи собственного национального героя, постигавшего науку побеждать под командованием Александра Васильевича Суворова во времена Итальянского похода последнего. Того самого Йозефа Радецкого, столь популярного среди бравого солдата Швейка:

Граф Радецкий, воин бравый,

из Ломбардии лукавой

клялся вымести врагов.

Собственно, этим врагом и был Гарибальди. Будучи пусть и талантливым, но самоучкой, выпускнику суворовского военного училища он противопоставить ничего не смог. Радецкий клятву сдержал и успешно вымел Джузеппе в Швейцарию. Восхищённо наблюдавший за процессом император Всероссийский Александр Первый на радостях пожаловал австрийскому маршалу почётную должность шефа Белорусского гусарского полка.

Раз уж совладать с австрийцами не вышло у самого Гарибальди, то у Карло Альберто шансов не было и подавно. В 1849 году, с треском проиграв войну, он отрёкся от сардинского престола в пользу сына, Витторио Эмануэле Второго (человека и галереи), и уехал отдыхать в Португалию. Витенька был не чета своему дураку-папаше. Каждый, кто видел его роскошные усы, сразу же понимал: этот король — что надо король! Но к ним, к усам, которые ещё сыграют решающую роль в истории Италии, мы вернёмся чуть позже.

Маццини же, призывая чуму на все королевские дома мира разом, ретируется в Папскую область. Папа римский — пусть и вполне самодержец, но всё ж хотя бы не король. Тем более что взошедший за три года до того на Святой Престол Пий IX изображал из себя папу-либерала. Учредил светский государственный совет, издал конституцию, помиловал политзаключённых, разрешил плюрализм мнений, свободу прессы и даже вероисповедания. Маццини спешит воспользоваться оказией и принимается обустраивать Римскую республику.

Но тут в Вечный город заявляется отдохнувший в Швейцарии Гарибальди в свежепостиранной красной рубахе. И сообщает римлянам, что религия — опиум для народа, а всех попов хорошо бы развешать на фонарных столбах. Папе эта его идея как-то не очень нравится, он резко передумывает быть реформатором и пишет письмо Наполеону (другому Наполеону, уже Третьему, племяннику знаменитого дяди), в котором слёзно умоляет спасти его, папу, от Красного дьявола.

Наполеоновский племянник посылает на подмогу корпус из пятнадцати тысяч французских солдат.

— Маццини предлагает сдаться! — говорит Маццини.

— Дядя Пиппо, ты дурак? — интересуется Гарибальди. — Я ж Гарибальди. Гарибальди не сдаётся!

И приступает к героической обороне Рима.

Для этого он применяет устрашающую и смертоносную тактику, отработанную ещё в Сан-Антонио. А именно — забирается на холм Джаниколо неподалёку от Ватикана и почти целый месяц наотрез отказывается оттуда слезать.

— А Гарибальди выйдет?!.. — каждое утро кричат снизу французы.

— O Roma o morte! — Рим или смерть! — твёрдо отвечает им итальянский герой, цитируя собственные слова, начертанные у подножия его, Гарибальди, конной статуи, удачно расположенной как раз на вершине Джаниколо.

Попавшие в столь хитроумную ловушку французы трепещут и запрашивают подкреплений.

С юга к Риму приближаются восемь с половиной тысяч бурбонских и девять тысяч испанских солдат. С севера же — и это гораздо хуже — маршем подходят австрийские чудо-богатыри Радецкого. На этого почётного белоруса, как мы помним, у Гарибальди острая аллергия. Поэтому, не дожидаясь его прибытия, 2 июля 1849 года Джузеппе спускается с холма и, радостно хохоча, уди… эмм… маневрирует в направлении Сан-Марино. Побеждённые французы с горя занимают Рим, в котором будут вынуждены бессмысленно просидеть аж до 1870 года.

В этот момент Гарибальди изобретает новую прогрессивную тактику ведения войны. «Мы будем порхать как бабочка и жалить как пчела! — говорит он. — Будем идти целый день, а если увидим противника — быстренько его победим. И сразу же пойдём дальше».

Проблема заключалась в том, что тактика была даже излишне прогрессивной. Поскольку тем, кто не Гарибальди, всё же иногда требуется есть и спать. А вот этого момента план как-то не предусматривал. Уставшие беспрерывно ходить и стрелять солдаты постепенно от него разбегаются.

Не выдерживает даже верная Анита.

— Джузеппе, — говорит она, — я хочу обратно в Рим. Там распродажи начинаются! Рим или смерть!

Гарибальди лишь раздражённо отмахивается. «Ах так?!..» — восклицает Анита. И назло мужу немедленно умирает в страшных мучениях.

Тут до Гарибальди доходит: что-то, видимо, пошло не так. Он расстраивается, садится на корабль и отплывает по маршруту Генуя — Тунис — Гибралтар — Марокко — Ливерпуль — Нью-Йорк — Карибы — Перу — Китай. Там, в Китае, закупает дешёвое гуано — в буквальном смысле слова, удобрение — и осуществляет его доставку в Бостон транзитом через Австралию.

В общем, процесс объединения Италии зашёл в тупик. Необходимый для этого герой имелся, но занимался какой-то ерундой. Чтобы поставить геройские мозги на место, ему, как и любому герою, требовался мудрый наставник. Требовался мастер Йода.

Камилло Бенсо, граф Кавур, президент совета министров Сардинского королевства, был человеком во всех смыслах выдающимся. Во-первых, он мог бы безо всякого грима играть в кино Пьера Безухова. Во-вторых, был он одним из хитрейших политиков той эпохи.

Достоверно неизвестно, зачем ему нужна была объединённая Италия. Он, как я уже сказал, был слишком хитёр, чтобы кому-нибудь об этом сообщать. Традиционно, впрочем, считается, что Кавур был большим патриотом. Ладно, пусть так и будет.

Начал он с обращения в пиар-агентство Александра Дюма (того самого). Заказ формулировался так: «Создание, разработка и техническая поддержка образа национального итальянского героя».

Дюма некоторое время сосредоточенно рассматривал потолок, потом взялся за перо и выдал на-гора историю жизни и необыкновенных приключений Гарибальди, краткое содержание которой вы только что прочитали в моём пересказе. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Гарибальди не совершал всего вышеописанного. Я лишь говорю, что у Дюма была очень богатая фантазия.

Затем Кавур идёт к Витторио Эмануэле Савойскому и заявляет:

— Наша казна пустеет, милорд. Нужно больше золота!

— Где ж я тебе его возьму?.. — сокрушённо разводит усами король.

— Ну… говорят, у Бурбонов его много… — туманно роняет Кавур.

Король удивлён:

— И что с того? Ты в курсе, какие проценты заломят эти жадины?

— А зачем платить проценты? Более того, зачем вообще их о чём-то спрашивать?

— Так ты имеешь в виду… — доходит до короля. — Но ведь у них есть армия!

— У нас есть Гарибальди! — отвечает Кавур, протягивая королю творение Дюма.

Витторио Эмануэле листает рукопись, светлеет лицом и кричит:

— Вот вам мой декрет, записывайте: отныне и впредь повелеваю провозгласить Гарибальди другом короны и спасителем Отечества!

После этого Кавур едет в Милан, к театру Ла Скала. Там как раз дают оперу «Набукко» Джузеппе Верди. Хор из её третьего акта «Va, pensiero» считается в Италии жутко патриотичным и расценивается в качестве протеста против иностранной оккупации. После окончания оперы возбуждённая и преисполненная чувства национального самосознания публика вываливается из Ла Скалы и видит на соседней стене огромную надпись «Viva Verdi!» Неподалёку стоит Кавур, пряча за спиной испачканные в краске руки.

Дурной пример заразителен: через несколько минут словами «Да здравствует Верди!» разрисовано всё окружающее свободное пространство.

На следующий день в подконтрольных Кавуру газетах выходят статьи, из которых следует, что миланцы пишут на стенах аббревиатуру Viva V.E.R.D.I! — Viva Vittorio Emanuele Re D’Italia! — «Да здравствует Витторио Эмануэле, король Италии!»

— Ах вот оно что!.. — удивляются миланцы. — А этот Витторио — он вообще кто?

— Так это же друг самого Гарибальди! — поясняют газеты. — Мы говорим Верди — подразумеваем Витторио Эмануэле. Мы говорим Витторио Эмануэле — подразумеваем Гарибальди. Мы говорим Гарибальди — подразумеваем Италия. Мы говорим Италия — подразумеваем «Да здравствует король»!

Восхищённые красотой этой политтехнологической конструкции, итальянцы бросаются писать «Viva Verdi!» на всех доступных поверхностях. Даже из самых удалённых уголков страны — будущей страны — доносятся возгласы:

— Да здравствует нерушимый блок королевских усов и гарибальдийской бороды! Голосуй или проиграешь!

Короче, Италия полностью подготовлена к объединению. Дело остаётся за малым — поставить в известность самого Гарибальди.

С этим проблем не возникает. Ещё в 1854 году Джузеппе вернулся в Италию и купил ферму на Сардинии, где занимался разведением овечек и барашков. Получалось не очень хорошо, поскольку ему никак не удавалось заставить баранов ходить в ногу. Поэтому, когда в декабре 1858 года Кавур предлагает ему должность генерала вооружённых сил Сардинского королевства, истосковавшийся по совершению подвигов герой с радостью соглашается. Тем более что в этом же году умирает маршал Радецкий, и война с австрийцами превращается в лёгкое и приятное занятие.

Впрочем, Кавур дополнительно перестраховывается и заключает антиавстрийский союз с Наполеоном Третьим. В 1859 году начинается Вторая война за независимость Италии. Сардинско-французские войска при активном участии Гарибальди вышвыривают противника из Ломбардии, попутно присоединяя к владениям Витторио Эмануэле Тоскану, Эмилию-Романью и всякое по мелочи. За австрийцами остаются только Венето и некоторые районы на северо-востоке.

Правда вот, в обмен на помощь Наполеон-племянник забирает себе Савойю, и Савойская династия остаётся без родового гнезда. Чтобы королю было не так обидно, в довесок к ней Кавур отдаёт французам и Ниццу. Хотя, возможно, это он сделал нарочно, дабы хорошенько разозлить Гарибальди. Что вполне удаётся. Гарибальди посылает Кавура fanculo, срывает генеральскую форму, вновь напяливает красную рубаху, угоняет в Генуе два парохода — ключи от которых Кавур предусмотрительно оставил в замках зажигания — и едет срывать злость на Бурбонах.

Машущий ему вслед платочком Кавур мысленно поздравляет себя с блестящим завершением плана.

К Бурбонам Гарибальди плывёт не один. В поездке, которая войдёт в историю под названием Spedizione dei Mille — «Экспедиция Тысячи» — и станет самым известным из гарибальдийских подвигов, его сопровождают тысяча сто шестьдесят два человека. Это не военные, а патриоты-добровольцы, набранные в буквальном смысле по объявлениям. Там были все: доктора, профессора, медицинская сестра, с ними семьдесят студентов, тридцать пять корреспондентов, юные натуралисты и другие специалисты.

По первоначальной задумке весь этот разношёрстный сброд должен был быть хорошо вооружён. Деньги на оружие для экспедиции собирали краудфандингом, набрав внушительную сумму. Сам полковник Кольт в знак уважения прислал из Америки сотню револьверов имени себя. Увы, но королевская полиция в рамках спецоперации по противодействию незаконным вооружённым формированиям конфисковала все закупленные винтовки. Взамен выдав Гарибальди справку, гласившую, что «предъявитель сего действительно до зубов вооружён и очень опасен». Каковым документом гарибальдийцы в первом же бою с лёгкостью поразили бы бурбонских солдат до глубины души. Поэтому патриотическому воинству пришлось экипироваться мушкетами и аркебузами едва ли не времён колумбовских и покоренья Крыма генуэзцами. Мало того: уже после отплытия выяснилось, что на пароходы в суматохе забыли погрузить патроны.

Гарибальди заруливает в Тоскану, идёт в ближайший военный форт, сообщает коменданту, что выполняет тайную миссию по приказу короля, и требует обеспечить его боеприпасами. Комендант просит предъявить документы.

— Патриотизм и отвага — вот мои документы! — отвечает Джузеппе. — Где ж ты видел, чтоб на сверхсекретное задание с паспортом и доверенностью отправлялись?..

Не найдя контраргументов, комендант выдаёт Гарибальди всё необходимое и, несколько дней спустя, попадает под трибунал за растрату казённого имущества.

11 мая 1860 года Гарибальди высаживается на Сицилии. Где нос к носу сталкивается с местной разновидностью пламенных борцов за счастье народное. С мафией. Дело в том, что мафиози считают себя вовсе не тем, чем полагаем их мы с вами. Они возводят свою родословную аж к «Сицилийской вечерне» — антифранцузскому национально-освободительному восстанию 1282 года. Начало которому положила попытка французского солдата обесчестить местную девушку. На её защиту бросилась мать с горестным воплем «Ma fia, ma fia!», что означает «Дочь моя, дочь моя!» Сбежавшиеся на шум соседи то ли не расслышали, то ли не разобрались, посчитав, что женщина выкрикивает аббревиатуру M.A.F.I.A — Morte Alla Francia Italia Anela — «Смерти Франции жаждет Италия», и с увлечением принялись убивать всех подвернувшихся под горячую руку французов.

По другой же версии, MAFIA расшифровывается как Mazzini Autorizza Furti Incendi Avvelenamenti — «Маццини (да, тот самый) разрешает кражи, поджоги, отравления», возводя, таким образом, истоки мафии к благородному обществу Карбонариев, тоже вполне себе национально-освободительному.

Пусть все эти теории и не выдерживают критики с точки зрения лингвистики, истории, политической географии и просто здравого смысла, но всё же согласитесь: «я состою в мафии, поскольку мои предки сражались против оккупантов» — звучит гораздо более солидно, чем «я состою в мафии, поскольку люблю деньги и убивать людей».

Вот почему, когда сошедший с парохода Гарибальди заявил: «Сицилийцы, я пришёл дать вам волю и прогнать Бурбонов!» — мафиози, вытаскивая гарроты и лупары, дружно ответили: «Не волнуйся, Бурбоны — не проблема!» И всего через пятнадцать дней Сицилия была полностью очищена от бурбонских войск.

Слава великого дона Гарибальди летит впереди него. Когда он перемещается на материк, в Кампанию, там его уже с распростёртыми объятиями ждёт Каморра. У Бурбонов нет ни малейшего шанса.

26 октября 1860 года Гарибальди встречается с прибывшим на театр военных действий Витторио Эмануэле. Два великих итальянца сразу же испытывают взаимную симпатию на почве общей любви к разведению растительности на лице.

7 ноября они вместе вступают в освобождённый от Бурбонов Неаполь, где Джузеппе оставляет короля на хозяйстве, подсчитывать захваченные у врага золотые слитки, а сам возвращается к своим баранам, на Сардинию.

Имя Гарибальди к тому моменту достигает такой популярности, что весной 1861 года на контакт с ним выходят американцы. Авраам Линкольн предлагает итальянскому герою должность командующего войсками Севера в войне с Конфедерацией. Но Гарибальди согласен начать переговоры только в том случае, если Линкольн заявит о немедленной и безоговорочной отмене рабства. Линкольн же, однако, ещё колеблется. Декрет об освобождении рабов появится лишь год спустя.

Так Гарибальди не стал американским генералом, но зато доказал, что был привержен идеалам демократии и ценностям американского образа жизни даже сильнее, чем сам главный национальный герой США.

И всё же Джузеппе не сидится на месте. Чего-то ему не хватает. Конкретно, — не хватает Рима.

В июне 1862 года он вновь отправляется на Сицилию, набирает корпус волонтёров и ведёт их на завоевание Папской области.

Напомню, что в тот момент в Риме всё ещё сидят побеждённые им французы. Более того, теперь они считаются союзниками новорождённого Итальянского королевства.

Поэтому в Калабрии, неподалёку от горы Аспромонте, гарибальдийцам преграждают путь правительственные итальянские войска. Завязывается перестрелка. Дабы не допустить ситуации, в которой одни граждане Италии убивают других, Гарибальди в полный рост встаёт между противоборствующими сторонами. И тут же получает две пули, одну — от чужих, вторую — от своих. Тяжелораненого героя арестовывают и принимаются лечить. Даже специально выписывают к нему из России профессора Николая Пирогова (того самого). А Витторио Эмануэле его сразу же прощает и амнистирует. Я же говорил, что это хороший, правильный король. Такие усы врать не могут!

Дабы как-то отвлечь излеченного героя от навязчивой папафобии, в 1866 году Италия начинает Третью войну за независимость, в ходе которой Гарибальди вновь получает возможность всласть поиздеваться над австрийцами, а заодно отобрать у них в пользу Италии Венето.

На этом Джузеппе, однако, не успокаивается и в 1867 году ещё дважды пытается взять Рим, оба раза неудачно. Его вновь арестовывают, но отпускают, поскольку теперь он, как депутат парламента, пользуется неприкосновенностью.

В 1870 году начинается франко-прусская война и французские солдаты наконец-то покидают Вечный город. 20 сентября того же года, проломив крепостную стену вблизи ворот Порта Пиа, в него входят итальянские королевские войска. Но Гарибальди в этом не участвует. Он уже сражается во Франции, на стороне новорождённой Третьей Республики. По словам Виктора Гюго, Гарибальди, имевший все основания Францию ненавидеть, был едва ли не единственным человеком, который пришёл ей на помощь в тот тяжёлый момент.

Так заканчивается история того, кто в современной Италии с детства каждому знаком. Того, кто доброй сказкой входит в дом. История Джузеппе Гарибальди, лучшего из итальянцев.

История, но не жизнь. Гарибальди дожил до 1882 года, активно участвовал в политике, даже успел ещё раз жениться.

Здесь явно напрашивается традиционная сказочная формула: «…и жили они все долго и счастливо».

Увы, нет. Хотя суровые годы борьбы за свободу страны уходили вдаль, — за ними уже вставали другие. Никто тогда ещё и предположить не мог, насколько трудны они будут.

***

Заявившийся в Королевство обеих Сицилий Гарибальди каморристам очень понравился. Не, ну а чего? Грабит богатых, убивает полицейских, защищает простой народ — свой человек, социально близкий элемент! Плюс к тому, будучи людьми дальновидными, они сразу же сообразили, что эпоха перемен, грядущая за объединением страны, — отличная возможность половить рыбку в мутной воде. Потому и оказали Красному дьяволу всемерную поддержку.

Во избежание дальнейшей терминологической путаницы следует сделать некоторые пояснения.

Под словом «мафия», традиционно ассоциирующимся с сицилийскими или италоамериканскими криминальными сообществами, сами итальянцы подразумевают любую организованную преступность, вне зависимости от её территориальной принадлежности. При условии, что она имеет выраженную пирамидальную организационную структуру с жёсткой вертикальной иерархией.

Каморра же исторически никогда не обладала и, забегая вперёд, — никогда не будет обладать этим признаком. С самого начала она представляла собой собрание независимых профессионалов, фрилансеров, преследующих в первую и даже единственную очередь свои личные интересы. Со временем, впрочем, каморристы начали объединяться в сотни мелких автономных кланов, делящихся по районному принципу, каждый из которых в любой произвольный момент мог либо создать союз с кланом другого района, либо войти с ним в состояние войны.

И если отдельный каморристский клан вполне подпадает под определение организации мафиозного типа, то вот Каморра в целом — вовсе не мафия. А лишь обобщённое название для совокупности мафий региона Кампания в целом и её столицы Неаполя в частности.

Иным образом дела обстояли на Сицилии. Там, разумеется, как и на всей остальной территории бурбонского государства, существовала своя организованная преступность. Однако, если можно так выразиться, — вторичная и малозаметная по сравнению с блестящей и пышной столичной Каморрой. Даже не имевшая до поры собственного имени. Обретёт она его лишь в последней трети XIX века, когда в лексиконе журналистов и обществоведов впервые появится новое словосочетание: Коза Ностра.

Почему о ней вдруг заговорили? Да потому что события, последовавшие за объединением Италии, задали сицилийской мафии иной, принципиально отличный от Каморры вектор развития.

А времена и правда наступили смутнее некуда. Ловись, рыбка, большая и маленькая!

Глава 2. Вернись в Сорренто

В Нью-Йорке левкои не пахнут.

Там с Бруклинского моста днями напролёт толпы безработных в Гудзон кидаются вниз головой. Те же, кому повезло чуть больше — или меньше, как посмотреть, — безликими серыми толпами стекаются в душные офисы, где кланы Рокфеллеров, Ротшильдов и прочих волков с Уолл-стрит выжимают из них все соки до последнего цента прибавочной стоимости. А где-то в незримой вышине, скрытый дымом и смогом, злорадно и оскорбительно хохочет всемогущий Жёлтый дьявол.

Наступает вечер. Измученный город засыпает, тщетно пытаясь найти в душном забытьи сна минуту отдыха и успокоения. И просыпается мафия. Итальянская.

Разумеется, это лишь набор штампов. Кроме мафии. Она существует, она итальянская, и она не дремлет.

Но… Погодите. Вас ничего не смущает? Дон Корлеоне, что ты делаешь в Нью-Йорке? Ведь ты сицилиец, ты не можешь здесь дышать полной грудью. Ты же родился в самой, пожалуй, прекрасной на свете стране, воистину — Bel paese. Там, где в маленьком саду созрели апельсины, наклонясь до земли. Какой неведомый ураган сорвал тебя с места и перенёс в эти негостеприимные края?..

Нет, не поймите неправильно. Эта глава вовсе не о том, откуда есть пошла италоамериканская организованная преступность. Тут всё понятно и очевидно: понаехали толпы итальянцев, поселились в Little Italy, понаоткрывали пиццерий. И мафияццерий заодно. Что ж поделаешь, если и то и другое — их неотъемлемые культурные особенности? Которые, безусловно, следует уважать.

Но вот вопрос: а эти толпы итальянцев — они-то откуда взялись? Понятно, скажем, почему существует Чайна-таун. Если нас миллиард, их миллиард, а остальное — китайцы, то где-то этим китайцам надо жить. Это логично. Италия же в планетарном масштабе — страна весьма компактная. В последней четверти XIX — первой четверти XX веков её население составляло всего около тридцати миллионов человек. А эмигрировало из неё за тот же период более четырнадцати миллионов, по самым скромным оценкам.

Что же заставило в буквальном смысле половину страны, не беглецов от правосудия, не преступников, не мафиози, а обычных людей — крестьян, ремесленников, рабочих — вдруг собрать чемоданы, бросить дома и наделы и отправиться в чужие страны, где их не ждал никто, и всё нужно было начинать заново, меньше чем с нуля?

Давайте попробуем разобраться.

Однажды, годах этак в пятидесятых XIX века, Камилло Бенсо ди Кавур, президент совета министров Сардинского королевства, совершал послеобеденный моцион по территории вверенного его заботам государства, предаваясь приятным размышлениям об объединении Италии. Как вдруг внимание его привлекла безобразная сцена: королевские солдаты чистили ружья толчёным кирпичом.

— Скажите государю, — вскричал Кавур, — что у англичан ружья кир… Хотя, нет. Чего короля лишний раз беспокоить, если я и сам могу?..

И немедленно выписал аглицких инженеров, которые принялись возводить новомодные оружейные заводы. Заниматься инновационными технологиями графу понравилось настолько, что, прямо не отходя от королевской кассы, он приступил к реформированию сельского хозяйства, попытавшись осуществить поворот паданских рек путём постройки ирригационного сооружения имени себя: Кавурканала.

Полюбовавшись на пышно заколосившиеся на целинных пьемонтских землях виноградники, усталый, но довольный Кавур захотел съездить в Париж, отдохнуть и развеяться. Тут выяснилось, что не летят туда сегодня самолёты — нормальная ситуация для середины позапрошлого века — и не ходят даже поезда. А вот они-то по остальной Европе уже массово бегали. Италия в этом отставала, и отставала значительно. Пришлось ему спешно строить железные дороги.

Много ещё хороших идей было у нашего графа. Реализации их, однако, мешало досадное обстоятельство: в королевской казне закончились деньги. Кавур погрустнел, но затем светлая патриотическая мысль о единстве страны вновь согрела ему сердце. Не мешкая ни секунды, он отправил Гарибальди разбираться с этим вопросом, а сам принялся терпеливо ожидать финансовых результатов операции.

В это же время на другом конце будущей Италии, в Королевстве обеих Сицилий, ни о каких инновациях и не помышляли. Опорой правившей там династии Бурбонов были латифундисты, крупная земельная аристократия. С их точки зрения, юг итальянского сапога представлял собой живописную буколическую страну, наполненную цветущими полями (маркиза Карабаса!), лугами (маркиза Карабаса!) и тучными стадами (догадайтесь чьими). Правда вот, у тех, кто не был маркизом Карабасом, мнение на этот счёт несколько отличалось… Но кого волнует, что себе воображают эти немытые пейзане, не так ли? Собственность на средства производства им подавай!.. Бунтовщики! Карбонарии!

Короче, там в полном разгаре был феодальный строй, светлое будущее некоторой части человечества.

Ко всем бедам добавлялась ещё и мафия, которой сначала платили бароны, дабы она следила, чтобы крестьяне не слишком бунтовали, а потом, в свою очередь, платили крестьяне — за защиту от баронов, то есть от самой себя.

Поэтому неудивительно, что когда на Сицилии высадился национально-освободительный Гарибальди (напомню, в довершение всех своих многочисленных недостатков Бурбоны были ещё и испанскими оккупантами), — сельская беднота, то есть процентов этак восемьдесят населения страны, встретила его с надеждой и восторгом.

Красный дьявол частично прогнал, а частично поразвешивал Бурбонов и баронов, передал Витторио Эмануэле Второму, свежекоронованному монарху объединённой Италии, ключи от Неаполя и уехал дальше по своим геройским делам. Он, Гарибальди, был старый солдат и не знал слова «экономика». Чего никак нельзя сказать о Кавуре.

Вся штука в том, что Королевство обеих Сицилий было вовсе не таким уж бедным государством, каким могло бы показаться на первый взгляд.

Представьте, что вы — крупный феодал. У вас куча земли, на которой что-то там выращивают. Пусть даже производительность этого феодхоза крайне низка, но людишки-то ваши работают в буквальном смысле за еду. Следовательно, — остаётся доход. И доход немалый. Что вы с этими деньгами будете делать? Купите ещё земли? Во-первых, у вас её и так куры не клюют, во-вторых, все пригодные для обработки земли уже принадлежат вашим приятелям, другим феодалам, находящимся в точно такой же ситуации. Начнёте вкладывать в промышленные производства? Так ведь нет их. А создавать с нуля вам лень. Да и вообще, какой смысл? Жизнь-то и без того удалась.

Остаётся эти нетрудовые доходы просто складировать в виде золотых и серебряных монет. Либо в банке (финансовом учреждении), либо в банке (стеклянной таре). Если заниматься этим достаточно долго, этак, скажем, с полвека, то банка постепенно приобретёт очертания известного хранилища дядюшки Скруджа Макдака.

На сокровища королевской бурбонской казны, равно как и на деньги в неаполитанских банках Витторио Эмануэле — читай: Кавуру — удалось наложить лапу сразу же, просто по праву победителя. Оставалось придумать, как добраться до других заветных банок. Но не зря — ох, не зря! — Кавур считался одним из хитрейших политиков своего времени.

— Раз уж мы все теперь живём в великой и неделимой Италии, — сказал он, — негоже нам пользоваться старорежимными деньгами. Да здравствует новое единое и единственное законное платёжное средство — итальянская лира! Короче, граждане, сдавайте валюту!

И со всех концов страны в Пьемонт потекли ручейки золотых и серебряных монет. Не просто так, разумеется, а в обмен на новенькие лиры. Но мы же помним, что наш граф был великим инноватором. А посему новые деньги были изготовлены по последнему слову тогдашней экономической науки, что позволило значительно облегчить — в самом прямом смысле — кошельки верноподданных итальянцев. Уже догадались? Правильно. Деньги были бумажными.

Что?.. Так, кто сейчас сказал «инфляция»?.. Поднимите руку. Ага. Товарищ Гарибальди, будьте так любезны, выведите этого бурбонского шпиона из зала и расстреляйте к чёртовой бабушке!..

Просто чтобы оценить масштабы операции: в процессе унификации валют в бывшее Королевство обеих Сицилий в обмен на эквивалентный объем благородных металлов отправились четыреста сорок три миллиона новых лир. Во всю же остальную Италию, включая само бывшее Сардинское королевство, — всего лишь двести двадцать шесть миллионов. В общем, южная кубышка была успешно распечатана и оприходована.

Но будем справедливы: Кавур старался не для себя. Средства пошли на модернизацию экономики, которая в тот момент молодому государству требовалась как воздух. Италия — вся Италия, не только южная — была страной аграрной и отсталой. Страной, измученной веками междоусобных свар и окружённой кольцом заклятых друзей, совсем недавно имевших статус оккупантов и не отказавшихся бы при случае его восстановить. Страной, ещё лишь готовившейся к Третьей и окончательной войне за независимость.

Даже с учётом экспроприации богатств южных экспроприаторов денег катастрофически не хватало. Поскольку индустриализация по объяснимым причинам проходила под лозунгом «Всё для фронта, всё для победы!», то в первую очередь возводились предприятия военно-промышленного комплекса. Штука, конечно, хорошая и нужная. Вот только большого количества рабочих мест они не создавали. А если и создавали, то не для неграмотных крестьян, а для приглашённых иностранных специалистов. Которым требуется щедро платить. Не говоря уж о необходимости закупок оборудования и сырья. На это тоже нужны деньги. Где их взять? Правильно. Поднять налоги. Северные итальянцы крякнули и до предела затянули пояса. На Юге же и вовсе наступил локальный постапокалипсис.

Опять же, будем справедливы: южан отнюдь не считали гражданами второго сорта. Ну только если чуть-чуть, в силу древних и практически священных традиций итальянского регионального патриотизма, имеющего даже специальное название — campanilismo, что дословно означает «любовь к родной колокольне». Там, на Юге, тоже строились заводы и прокладывались железнодорожные пути.

Но, во-первых, центральное правительство находилось в Пьемонте. Финансирование же периферии, как везде и всегда, осуществлялось по остаточному принципу. Во-вторых, у руля в местной администрации оказались назначенцы с Севера и вернувшиеся из многолетнего изгнания антибурбонские диссиденты. Которые судили о ситуации прежде всего по Неаполю, одному из крупнейших в тогдашней Европе и относительно благополучному городу, не имея ни малейшего представления, что же творится на остальной территории региона.

А происходило там следующее: вместо проклятых латифундистов сицилийские, кампанские, калабрийские и прочие крестьяне вдруг получили открытый рынок и либерализацию цен. Тут выяснилось, что в то время, как их способы земледелия практически не изменились со времён Цицерона, мировая сельскохозяйственная наука сделала некоторые успехи. И себестоимость производства местной продукции превышала рыночную стоимость импортного продовольствия. Можно было бы, конечно, продолжать жить по заветам предков — натуральным хозяйством, питаясь тем, что сами вырастили. Вот только мы же помним про повышенные налоги. Их требовалось платить. А значит, — продавать урожай, пусть даже с убытком. И если при Бурбонах, по крайней мере, была еда, то теперь не стало и её.

Чтобы выжить, нужно было развиваться. Но делать это интенсивным способом — внедрять новые технологи — без денег невозможно. Экстенсивный же путь — перепахать побольше земли — оказался недоступен по другой причине. Живописная природа южно-итальянского Средиземноморья имеет одну неприятную особенность: недостаток пресной воды. Точнее, вода-то была. Но в виде болот. Которые, в свою очередь, образовались в результате хищнической вырубки баронами лесов. То есть и леса у них тоже уже не было. Зато свирепствовали эпидемии малярии и прочих весёлых заболеваний (см. «болота»).

Красивая картинка вырисовывается, правда? Не очень-то похожая на тот образ благодатной Италии, беззаботного края спагетти и мандолин, к которому мы все привыкли. Еды нет, воды нет, растительности нет. Вот только, увы, населена она была не роботами, а живыми людьми. И людей было много. Слишком много.

Впрочем, эту последнюю проблему центральное правительство попыталось решить. Надо признать, довольно эффективным способом: введением всеобщей воинской повинности, которой при Бурбонах отродясь не было.

— Не спрашивайте, что новая итальянская родина сделала для вас! Спросите лучше, когда же вы будете иметь возможность героически сдо… эмм… отдать за неё жизнь! — патетически восклицали сотрудники свежепостроенных военкоматов.

— Погодите, — удивлялись рассудительные южные землепашцы, — так она для нас ничего вроде как пока и не сделала… Наоборот даже.

— Вот и не спрашивайте! — блестящим полемическим приёмом завершали дискуссию их оппоненты.

Если в какой-нибудь тёплый и ласковый летний вечер последних десятилетий XIX века вы забрались бы на вершину Везувия, закрыли глаза и прислушались, то непременно услышали бы доносящиеся со всех сторон неисчислимые тихие хлопки. Это лопалось терпение итальянцев.

Всё больше и больше бывших бурбонских солдат, бывших гарибальдийцев да и просто голодных и доведённых до отчаяния крестьян обменивались красноречивыми взглядами, согласно кивали друг другу, снимали со стены под рубаху Мадонну да доставали обрезы.

На борьбу с этими полубандитами-полуповстанцами правительство бросает стодвадцатитысячный армейский корпус. Разгорается миниатюрная, но самая натуральная гражданская война. В условиях которой, как вы догадываетесь, жить стало ещё лучше, ещё веселей.

Нет, Кавур положительно был гениальным человеком! Настолько гениальным, что, предвидя всё это заранее, предусмотрительно умер ещё в 1861 году, практически сразу же после объединения страны. Со спокойной улыбкой и словами «как хотите, так и выкручивайтесь!» на устах.

Следует признать, однако, что его план модернизации и индустриализации Италии вполне сработал. На помощь измученной державе уже спешил Его Величество Технический Прогресс.

Правда, если бы наш граф узнал, в чём именно эта помощь будет выражаться, то, вероятно, крутился бы в гробу со скоростью хорошего промышленного вентилятора.

4 октября 1852 года. Вот день, который положил начало великому исходу из Италии. Хотя в тот момент никто ещё не подозревал не только о его грядущих масштабах, но и о том, что он вообще состоится. В иных обстоятельствах это было бы и вовсе ничем не примечательное событие — учреждение в Генуе «Трансатлантической компании» с Витторио Эмануэле — читай: Кавуром — в качестве основного акционера. Компания заказала постройку на британских верфях двух инновационных стремительных пароходов и с 1856 года приступила к их эксплуатации.

Но вот незадача: с поиском грузов для доставки в Италию проблем не имелось. Переживавшей индустриализацию стране требовалось всё и сразу. В обратную же сторону отправлять-то было особо и нечего. Суда уходили полупустыми, акционеры подсчитывали упущенную выгоду и расстраивались.

Тут кому-то в голову пришла светлая мысль.

— Слушайте, но ведь у нас же полно груза! Мало того, груза, который сам платит за собственную транспортировку, сам себя загружает и разгружает, не требует присмотра и хоть сколь-нибудь бережного отношения, в силу того, что не может испортиться. А даже если он вдруг и пропадёт за время пути… Ну так и что с того? Деньги-то уже уплочены, а возможные претензии… Кто и кому их в этом случае будет предъявлять?

— Гениально! — сказали акционеры.

И во все уголки страны потянулись бесконечные вереницы рекрутеров и зазывал.

— Там, за туманами, по ту сторону Атлантики, — вещали они, — вас ждут бескрайние плодородные поля, которые некому пахать, цветущие сады, плоды которых некому собирать, и уютные посёлки, в которых некому жить. Стоит лишь протянуть руку, стоит купить билет, — и всё это может стать вашим. Счастье для всех, даром! И пусть никто не уйдёт обиженный!

Голодная и нищая Италия ахнула от восторга. На какой-то миг ей показалось, что она вновь обрела потерянный рай. Увидела путь в землю обетованную.

Нет, я вовсе не хочу сказать, что до конца 60-х годов XIX века итальянцы об Америке ничего не знали. Вспомним хотя бы, кем был Христофор Колумб. Полуторатысячный итальянский корпус сражался в Войне за независимость США. Во времена тамошней гражданской войны итальянцы под командованием генерала Конфедерации Тальяферро, итальянца, дрались с итальянскими солдатами северных генералов Ферреро и Спинолы, итальянцев. Слова Декларации Независимости «Все люди созданы равными…» — принадлежат перу не Томаса Джефферсона, а его друга Филиппо Маццеи. И так далее.

Но до той поры путешествие в Новый Свет было уделом искателей приключений, учёных, авантюристов, беглых преступников, артистов и прочей не слишком обычной публики.

Не являлась новостью и внутриевропейская трудовая миграция. Ещё с начала века итальянский мастеровой люд, в основном из северной части страны, — ремесленники, каменщики, шахтёры, — отправлялся на заработки в более благополучные соседние государства. В первую очередь — Германию и Францию. Но это были относительно кратковременные поездки. Повкалывать пару-тройку лет на износ, заработать денег и вернуться домой, к семье.

Так было раньше. Теперь же в дорогу собирались люди совсем иного сорта. Поголовно неграмотные, не говоря уж об иностранных языках, не видевшие и не знавшие в жизни ничего, кроме скудного клочка земли, отбиравшего на обработку все силы и время; продав и заложив что можно и что нельзя, лишь бы хватило на заветный билет; с чемоданом или тощим узлом в руках — они поднимались на борт парохода, в отчаянной надежде всматриваясь в морскую даль: когда же, когда на горизонте наконец-то покажется она?..

Она, Америка.

Америка!

Первая волна эмигрантов произвела крайне благоприятное впечатление. Как на акционеров пароходных компаний (бизнес начал расти как на дрожжах: спешно строятся и закупаются новые суда, отправляющиеся теперь не только из Генуи, но из Неаполя, Палермо, далее везде), так, внезапно, и на правительства заморских держав. Италию наводняют новые зазывалы и агитаторы, теперь уже иностранные, в первых рядах — бразильские.

— Приезжайте поскорее к нам, дорогие итальянцы, мы вас будем кормить и хорошо с вами обращаться! И каждому дадим земли! Итальяно-бразильяно ола-ола!

В качестве наглядного подтверждения своих слов они раздают красочные проспекты и брошюры, расписывающие, какое изобилие невиданных зверей и прочих радостей жизни водится в солнечной Бразилии. Но был один маленький нюанс, о котором простодушные итальянцы в этих брошюрах прочитать не смогли бы, даже если бы в принципе и умели это делать: с какой именно целью они вдруг понадобились чужеземным вербовщикам.

Ларчик же открывался просто: в 1853 году в Аргентине, в 1865 — в США, а в 1888 — и в Бразилии было отменено рабство. Освобождённые афроаргентинцы, афроамериканцы и афробразильцы на радостях ушли в длительные творческие отпуска. А их рабочие места на плантациях и в каменоломнях стали вакантными. Так что всё совпало крайне удачно. Итальянский зверь, не разбирая дороги и по собственной инициативе, бежал прямо на ловца.

Месяц в трюме. Потолки высотой метр семьдесят. Редкие глотки свежего воздуха из иллюминатора. Красная от ржавчины вода. Скудная еда (к этому, впрочем, было не привыкать). Страдания. Болезни. Смерть.

Выдержали. Вынесли. Доплыли.

Силуэты небоскрёбов на горизонте.

Вздымающая факел статуя Свободы.

Вот он — американский рай!..

Ан, нет. Чистилище. Эллис Айленд.

Болен? Не подходишь!

Нет денег на первое время? Не подходишь!

Несовершеннолетний или старик? Не подходишь!

Позднее к этому добавится и необходимость быть грамотным.

Я не знаю, что случалось с теми, кто не мог пройти миграционный контроль. И сказать по правде, не очень хочу узнавать. Побаиваюсь.

Передовой отряд великой эмигрантской армии проник на территорию Соединённых Штатов, окопался в том месте, которое позднее станет Маленькой Италией, и занял круговую оборону. Нищие, не знающие языка, владеющие лишь примитивными профессиями итальянцы оказались презираемы и гонимы всеми без исключения. И хотя формально они были бледнолицыми, пусть местами и сильно смуглыми, но по общественному статусу располагались разве что чуточку выше негров.

Они брались за любую работу, самую тяжёлую, грязную и низкооплачиваемую. Собственно, другой бы им никто и не дал. Редкий работодатель соглашался иметь дело с этими странными пришельцами. Но те немногие, которые на это отваживались, — вдруг испытывали приятное удивление. Трудолюбивые, исполнительные и покладистые итальянцы не только не доставляли проблем, но и мало-помалу превратились в один из самых востребованных источников рабочей силы на рынке труда. Сам Генри Форд писал: «Итальянцы экономны, способны довольствоваться низкой зарплатой, и, соответственно, им требуется платить меньше, чем обычному ирландцу».

Русские своих на войне не бросают. Итальянцы же не бросают своих в мирной жизни. Другой вопрос, кого именно они считают своими. Не факт, что условный венецианец и условный сицилиец согласятся с утверждением о собственной принадлежности к одной и той же нации. Но вот если речь идёт о родственнике или односельчанине…

Можно сколько угодно иронизировать по поводу гипертрофированной итальянской приверженности семейным ценностям. Да они и сами с удовольствием вместе с вами посмеются. Но эта черта национального характера — мудрость, выкованная дорогой ценой. Закалённая потом, кровью и слезами.

Второй и последующей волнам эмиграции было значительно легче. Со всех сторон к ним тянулись готовые помочь и поддержать руки родственников и земляков, уже успевших закрепиться на новом месте. И они тоже принимались за работу, чтобы вскоре, в свою очередь, протянуть руку помощи кому-то из вновь прибывших.

Маленькая Италия не просто выстояла, но постепенно начала расцветать, если не сказать — процветать. Как грибы после дождя росли магазины, рестораны, мастерские, а чуть позднее — даже банки. Оказалось, что если снять с загорелых итальянских шей их родное правительство, они, итальянцы, как тот гадкий утёнок, расправляют крылья и превращаются в прекрасных работников и успешных предпринимателей.

Схожим образом обстояли дела и на соседнем Южноамериканском континенте. К чести бразильцев и аргентинцев, их рекламные брошюры почти не врали. Всего лишь процентов на семьдесят—восемьдесят, не больше. Хотя тамошние итальянские колонии и столкнулись со значительными первоначальными трудностями, но всё же процедура въезда и адаптации была проще, а местное население, благодаря большей общности языка и культуры, настроено менее враждебно.

Чем прочнее закреплялись эмигранты в обеих Америках, тем сильнее возрастал нескончаемый поток новых итальянцев. Образовалась настоящая миграционная воронка, расширявшаяся и набиравшая мощь с каждым вновь попавшим в неё переселенцем.

Давайте-ка вернёмся в Италию да посмотрим, к чему это привело.

В первом десятилетии свеженаступившего XX века индустриализация по Кавуру наконец-то начала приносить долгожданные плоды. На Севере, во всяком случае. Да и на Юге стало хоть и немножко, но полегче.

Только вот смотрит правительство в окно и видит: и заводы есть, да к станку встать некому. И оборотные капиталы появились, да за плугом никто не идёт. И отцы уехали в Америку, и братья уехали.

Тут великомудрые вожди нации догадались, что если за тридцать с небольшим лет от них разбежалась половина населения страны, то, вероятно, что-то пошло не так. Сели они да стали думу думать, как же теперь из создавшейся ситуации выходить.

Но была в Италии могучая сила, которая никак не могла позволить себе терять время, дожидаясь пока политики что-нибудь порешают.

Основную массу эмигрантов, по крайней мере на первых порах, составляли мужчины. Они отсылали большую часть заработанных денег на родину, поддерживая оставшиеся дома семьи. Дабы впоследствии либо вернуться самим (до сорока процентов от общего числа переселенцев рано или поздно покупали обратный билет), либо, уже прочно обосновавшись на новом месте, вызвать к себе жён, детей и родителей. Нет, разумеется, уезжало и множество семейных пар и даже просто одиноких женщин… Но всё же случилось так, что из Италии ушли в первую очередь мужчины. Побросали посевы до срока.

Воинствующие американские феминистки начинают биться в истерике, когда узнают, что в современном итальянском языке слово femminismo несёт явно негативные коннотации, являясь в первую очередь антонимом слова maschilismo — «мачизм». Это вовсе не означает, что подавляющее большинство итальянцев имеет хоть что-нибудь против женского равноправия. Наоборот: Италия — страна окончательно и бесповоротно победившего феминизма. В самом хорошем и позитивном смысле этого слова. Не того демонстративного и нарочитого, на знамёнах которого начертано «все мужики — сволочи!», а спокойного и уверенного в себе.

Потому что тогда, в начале XX века, они, женщины, встали у руля экономики страны. Нет, не той большой государственной экономики, основной функцией которой является создание гражданам как можно большего числа проблем и трудностей. Она была и остаётся уделом мужчин. А маленькой и скромной экономики домохозяйств. Именно той, однако, от которой зависит, что семья сегодня будет есть на ужин. И будет ли есть вообще.

Женщины пахали землю, женщины работали на фабриках, женщины подписывали юридические документы. Не забывая растить детей и готовить обед. Затем дети подросли. Демографическая ситуация выправилась. И женщины с облегчением переложили на плечи сыновей, ставших мужчинами, часть своих забот. Ушли в тень.

Но найдите самого типичного, самого стереотипного современного итальянского мачо, какого только сможете. Понаблюдайте, как он ходит, распушив павлиний хвост и отпуская направо и налево сексистские шуточки. А потом познакомьтесь с его мамой. Спросите у неё: «Синьора, а кто на самом деле управляет этой страной?» Вряд ли вы получите прямой ответ. Зато это сэкономит вам время на посещение Лувра. Поскольку вы уже будете иметь полное представление, как же выглядит та самая загадочная улыбка Джоконды.

Как бы там ни было, эмиграция нанесла королевству тяжелейший удар. Выше мы говорили в основном об Америке. Но люди разбегались из Италии во всех направлениях. Трудно отыскать на карте государство, претендовавшее на статус хоть сколько-нибудь цивилизованного, в котором в те времена не появилась бы итальянская диаспора. К этому следует добавить и внутреннюю миграцию с по-прежнему депрессивного Юга на начавший поднимать голову индустриальный Север. Деревни и даже целые районы обезлюдели и постепенно вымирали.

Слышали ли вы когда-нибудь песню «Вернись в Сорренто»? Ну вот эту:

E tu dice: «I parto, addio!»

T’alluntane da ’stu core…

Da la terra de l’ammore…

Tiene ’o core ’e nun turnà?

Ma nun me lassà,

Nun darme sto turmiento!

Torna a Surriento,

famme campà!

И ты говоришь: «Уезжаю, прощай!»

Удаляешься от моего сердца…

От земли любви…

Хватит ли у тебя духу не возвращаться?

Но не покидай меня,

Не причиняй такую боль!

Вернись в Сорренто,

Оживи меня вновь!

Да наверняка ж слышали. Как думаете, к кому обращены эти слова? Кто этот уезжающий, которого призывают вернуться? Любимый человек? Эмигрант, покидающий родину?

Ха!

У песни, написанной в 1902 году, есть совершенно конкретный адресат: премьер-министр Италии Джузеппе Занарделли, в том году посетивший Сорренто с кратковременным рабочим визитом. Другими словами, это открытое обращение трудящихся Соррентского района Неаполитанской области к партии и правительству. Мол, дорогие руководители, у нас тут всё очень плохо. Не бросайте нас! Сделайте хоть что-нибудь по этому поводу!

Вот вы просто представьте, что десятки лучших певцов всего мира, неизменно срывая овации публики, на протяжении более сотни лет исполняют бессмертный хит под названием «Путин, вернись в Пикалёво!»

Нет, ну скажите — как?!.. Как вообще возможно не любить Италию и итальянцев?!..

И государственные мужи находят блестящее, на их взгляд, решение проблемы. Чтобы обуздать эмиграцию нужно что?.. Правильно. Держать и не пущать!

Усиливается выездной полицейский и таможенный контроль, создаётся Генеральный комиссариат по делам эмиграции, в формальную задачу которого входило следить, чтобы эмигранты покидали страну в комфортных и здоровых, с санитарной точки зрения, условиях. Тем более что по Европе уже начинал бродить призрак грядущей мировой войны. А для войны нужны солдаты. Поэтому военнообязанным перестают выдавать проездные документы.

Но отбывающие не хотят, чтобы о них заботились, не хотят уезжать комфортно. Они согласны хоть тушкой, хоть чучелом.

Италия лишь сокрушённо качает головой, бормочет под нос что-то неразборчивое и, не обращая ни малейшего внимания на потуги правительства, продолжает посылать своих сыновей и дочерей к далёким берегам. Пусть теперь и нелегально.

Для неё, этой Италии, Италии простых людей, война была уже в самом разгаре. День и ночь вела она незримый бой со всем миром за место под солнцем. Вот только вместо сабель и винтовок её солдаты сжимали в руках плуги и молоты. А над полем боя звучали не пушки, а музы. Звучали же они потому, что итальянцы вопреки всем конвенциям пустили в ход сокрушительное оружие массового поражения — свою культуру.

Истребительные отряды сопрано и теноров наносили непоправимый ущерб вражеской инфраструктуре, голосами разбивая бокалы и стаканы. Партизанские бригады кулинаров по ночам открывали уютные траттории и ресторанчики прямо в местах массового скопления живой силы противника. Сводные сапёрные подразделения архитекторов и скульпторов возводили неприступные редуты дворцов и памятников. Инженерно-научные части под командованием генерала Маркони без устали обеспечивали связь и управление войсками. Трёхцветнознамённая гвардейская филологическая дивизия имени Данте Алигьери бомбардировала неприятельские города институтами итальянского языка и культуры за рубежом. А с непотопляемого авианосца «Италия» поднимались и вступали в бой всё новые и новые эскадрильи художников, поэтов, мыслителей.

И мир дрогнул. Смешал боевые порядки и, ко взаимному удовольствию высоких договаривающихся сторон, сдался на милость победителя.

Нет на свете другой страны, пережившей столь массовую — не вызванную военными либо другими форс-мажорными причинами — добровольную эмиграцию. Как нет и никаких других эмигрантов, сумевших так кардинально и в столь короткие по историческим меркам сроки переломить мнение о себе.

Если в начале XX века господствующим на планете настроением была неприкрытая италофобия, то сейчас, в какой бы стране мира вы ни находились (ну, может, за исключением Франции), шанс встретить убеждённого италофила едва ли не на порядок выше, чем человека, который итальянцев недолюбливает, не говоря уж — ненавидит.

И за это Италия должна сказать спасибо в том числе и им, своим эмигрантам. Около восьмидесяти миллионов потомков которых ныне разбросаны по всем континентам, практически в два раза превосходя по численности население исторической родины.

Есть у эмиграции начало, нет у эмиграции конца.

Исход из Италии продолжался на протяжении всего столетия. Не закончен он и сегодня. Только в наши дни страну в поисках лучшей доли покидают не крестьяне и низкоквалифицированные рабочие, а молодые учёные и интеллектуалы.

Но этот поток, разумеется, уже не идёт ни в какое сравнение с той Великой эмиграцией, продолжавшейся вплоть до 1929 года. Что же сумело обуздать могучую людскую реку, воздвигнуть на её пути мощную плотину?

Для решения этой титанической задачи оказалось достаточно усилий лишь одного юного и весьма — до поры — скромного эмигранта, который 9 июля 1902 года пересёк швейцарскую границу, робко оглядываясь по сторонам и сжимая в руках чемоданчик, содержащий всё его нехитрое имущество.

***

Итак, что мы знаем о первых итальянских эмигрантах в Америке? Их было много, были они чрезвычайно бедны, находились в крайне враждебном окружении и обладали теснейшими родственными и общинными связями. Что это даёт? Правильно. Благоприятную среду для зарождения и развития организованной преступности.

Подчеркну: абсолютное большинство итальянцев оставалось законопослушными гражданами. Но всё же для некоторых соблазн оказывался слишком велик. Остальные же, пусть морально и осуждая сделанный ими выбор, не спешили сотрудничать с правоохранительными структурами новой жестокой и негостеприимной родины. Ибо полиция в их глазах не всегда отличалась от бандитов в лучшую сторону. Достаточно вспомнить вызвавшее негодование итальянской общины дело Николы Сакко и Бартоломео Ванцетти, казнённых на электрическом стуле за двойное убийство, якобы совершённое во время ограбления. И полностью реабилитированных полвека спустя. Собственно, вся их вина заключалась в том, что они родились итальянцами.

Мафия не была импортирована в США из Италии. Настоящим мафиози было некогда кататься на пароходах. Да и зачем? В тот момент, пользуясь неразберихой в стране, они увлечённо делили оставшуюся от Бурбонов собственность.

Италоамериканские криминальные синдикаты возникали и развивались автономно, непроизвольно заимствуя, впрочем, знакомую организационную модель и традиции поведения преступников покинутой родины. Тут выяснилось, что каморристские замашки, отлично работавшие в Неаполе, совершенно не подходят для Нью-Йорка. Вспомним характерные черты Каморры: разобщённость и индивидуализм, расчёт на личную силу и доблесть, нарочитая демонстративность действий. Здесь же, в Америке, едва завидя неаполитанца, осмелившегося разгуливать в костюме супергероя-каморриста, полицейские без разговоров волокли его в каталажку.

Мало того, это переставало работать и в самом Неаполе. В 1911 году окрепшая и набравшая силёнок конкурирующая организация — молодое итальянское государство — провела недружественное поглощение каморристского бизнеса. Самым примитивным способом: пересажав по пустяшному поводу — какое-то жалкое убийство — чуть ли не всех главарей многочисленных кланов.

Свято место пусто не бывает. На смену арестантам пришли новые бойцы. Но этому племени младому было уже не до супергеройстований, поскольку теперь ко всем заботам добавилась необходимость бегать от полиции. Каморра вырождалась, утрачивала традиции и принципы, постепенно превращаясь в совокупность обычных бандитских шаек.

Сицилийская же мафиозная парадигма упала на благодатную почву. Унаследованная от предков-земледельцев приверженность общинным и семейным ценностям, недоверие к посторонним, привычка держать рот на замке и не возбуждать подозрений у тех, кто сильнее (пока сильнее) — вот что объединяло сицилийцев. А из единства — рождалась сила, мало-помалу позволившая им обрести власть над всем Нью-Йорком.

Это же способствовало их успеху в Италии. Увлечённое своими проблемами центральное правительство с удовольствием передоверило тихим, скромным и вежливым мафиози часть властных полномочий на периферийной Сицилии. Чем бы, мол, не тешились, лишь бы нас от головной боли избавили. Коза Ностра незаметно росла, обретала структурное единство и постепенно начинала подменять собой государство во всех сферах общественной жизни.

А потом родившиеся или выросшие в США гангстеры потянулись на историческую родину. Кто из сентиментальных побуждений, кто в поисках убежища от полиции или врагов, а кто — в надежде обрести новые деловые перспективы и возможности. Две мафии встретились. И весьма друг другу понравились. У американцев были деньги и рынки сбыта, у сицилийцев — территория и полный контроль над ней.

Через Атлантику протянулись первые мостики международного мафиозного экономического сотрудничества.

Правда вот, возникла непредвиденная помеха.

Глава 3. Необыкновенный фашист

1904 год. За столом в гостиной квартиры в Лозанне, Швейцария, сидит женщина и читает газету «Искра». Дверь открывается, входит молодой человек.

— Беня, — восклицает она, — ну наконец-то! Таки я уже начала волноваться!

— Проклятые империалистические милитаристы выпустили ордер на мой арест за уклонение от призыва. Пришлось усилить конспирацию. Нет войне!

— Миру — мир!.. — машинально подхватывает женщина. — Но не будем отвлекаться, продолжим наши уроки. Итак, как сказать по-немецки «пролетарии всех стран, соединяйтесь»?..

Её зовут Анжелика Исааковна Балабанова. Она из Чернигова, убеждённая феминистка и социалистка, большая подруга Клары Цеткин и Ленина. Впрочем, товарищ Балабанова — лишь эпизодический персонаж нашего рассказа.

А вот молодой человек… Что ж, знакомьтесь: несгибаемый борец за дело рабочего класса, потомственный пацифист, воинствующий атеист и начинающий журналист на пороге блестящей карьеры. Бенито Амилькаре Андреа Муссолини.

В социалисты Бенито подался не по своей воле. Его покусал собственный папаша. Он, папаша, трудился кузнецом в деревне Довиа, что в Эмилии-Романье, и любил встречать клиентов словами: «Добрый день, уважаемый эксплуататор-мироед, чем могу быть полезен?» Местная буржуазия не умела по достоинству оценить этот пролетарский порыв, предпочитая пользоваться услугами других кузнецов. Поэтому семейство Муссолини жило бедно.

Сказывалось это и на юном Бенито. Одноклассники в школе дразнили и обижали его. Однако тот не унывал и уже с десятилетнего возраста обучился при всяком удобном случае втыкать в обидчиков нож. За это учителя его ругали и даже оставляли на второй год.

При виде такого несовершенства мира Муссолини не закрывает очи. Наоборот, — решает исправить систему изнутри и по окончании школы желает избрать карьеру учителя младших классов, дабы нести детишкам разумное, доброе, вечное. Но итальянскому государству не нужны хорошие учителя. Ему нужны хорошие солдаты. Ни в одну школу на работу его не берут, зато присылают рекрутскую повестку.

В Бенито борются два противоречивых чувства. С одной стороны, — служба в армии противоречит его твёрдым пацифистским убеждениям. С другой же, — горячая итальянская душа требует подвигов. В качестве компромисса Муссолини формирует из себя армию одного человека и 9 июля 1902 года, без объявления войны, вторгается в Швейцарию. Швейцарские миграционные власти грудью встают на защиту рубежей родины. Но силы неравны. Не успевают они в очередной раз выставить настырного гастарбайтера за дверь, как тот уже влезает в окно.

В перерывах между беготнёй от полиции и занятием вакансий дорожного рабочего и официанта Муссолини исхитряется отправлять в газеты статьи, в которых обличает тяжёлое положение рабочего класса в целом и мигрантов в частности, требуя предоставления последним субсидий, дотаций и преференций. Так Бенито на собственном примере познаёт, какими вредными для государства людьми могут быть понаехавшие инородцы. Что очень поможет ему в дальнейшей диктаторской работе. При нём таких безобразий не будет.

Бойкое перо начинающего журналиста привлекает к нему благосклонные взгляды местной интеллигенции.

Профессорствовавший в Лозаннском университете Вильфредо Парето обучает его закону имени себя.

— Так это получается, — спрашивает у него Бенито, — что если каким-нибудь образом выпилить бесполезные восемьдесят процентов людишек, оставив лишь полезные двадцать, то наступление светлого социалистического будущего окажется уже не за Альпийскими горами?

— Слова не мальчика, — отвечает Парето, — но великого государственника!

Знойная же товарищ Балабанова преподаёт Бенито основы феминизма и немецкий язык, попутно разбивая ему сердце. Что доказывает порочность идей женской эмансипации. Ведь придерживайся Анжелика Исааковна более традиционных взглядов на брак и семью, — история Италии, да и всего мира, могла бы сложиться совсем иным образом.

Затаив до поры в глубине души некоторое предубеждение против дочерей дома Израилева, Бенито пытается найти утешение в тяготах и лишениях военной службы, с каковой целью в декабре 1904 года возвращается в Италию, где присоединяется к берсальерскому полку.

Пару лет спустя, уволившись в запас, Муссолини наконец-то получает вожделенную должность школьного учителя. Деятельность его на этом поприще характеризуется двойственностью. С одной стороны, он имеет большой успех у детишек, которых учит быть безбожниками и ругаться матом. С другой же, — встречает горячее неодобрение родительского комитета. И не удивительно. Вот как бы вы сами отнеслись к тому, что педагог вашего ребёнка — пусть и не Гитлер, но всё же целый Муссолини?

Параллельно Бенито продолжает труды на ниве журналистики, приобретая всё большую известность в этом качестве и дорастая до должностей главреда мелких социалистических газеток. Мало того, он не ограничивается бумагомаранием, но активно участвует в акциях прямого социалистического действия, типа организации забастовок и проведения несанкционированных митингов, периодически присаживаясь в тюрьму на пятнадцать и более суток.

По этой причине он вынужден часто менять школы и переезжать с места на место. До тех пор, пока в феврале 1909 года судьба не заносит его в Тренто. Где мировоззрение Муссолини в первый, но далеко не последний раз делает крутой поворот.

Ибо там, в Тренто, водятся ирредентисты.

Тут требуется сделать политико-географическое пояснение.

Как мы уже знаем, Италия — государство очень молодое. На момент описываемых событий ему всего-то около пятидесяти лет от роду. Ещё живы те, кто воочию видел дней Гарибальдивых прекрасное начало. У остальных же — имеются даже не деды, а отцы, воевавшие за освобождение от иностранной оккупации. Поэтому национально-патриотические настроения в итальянском обществе, как, думается, и в большинстве новорождённых государств, были крайне сильны.

Что же до Тренто, то его Гарибальди, увлечённый идеей фикс об освобождении Рима от пап, присоединить к Италии то ли не успел, то ли позабыл. А посему область Трентино—Альто-Адидже все ещё входила в состав Австрийской империи под названием Южный Тироль.

Во времена прибытия Муссолини большая часть тамошнего италоязычного населения хоть и ворчала слегка на австрийцев, но раскачивать лодку с целью присоединения к Итальянскому королевству не рвалась, полагая, что при австрийском владычестве есть какой-никакой орднунг и стабильность. Имелась, однако, пусть и малочисленная, но весьма шумная группа гражданских активистов, которая размахивала итальянскими триколорами, кричала: «Тренто наш!» — и продвигала идеи построения Трентской Народной Республики в частности и «итальянского мира» в целом. Вот они-то и именовались «ирредентистами».

Интересно, что сорок с небольшим лет спустя ситуация развернётся на сто восемьдесят градусов. По теперь уже итальянскому Тренто с криками: «Зюдтироль наш!» — будут бегать другие активисты, немецкоязычные. И не просто бегать, а устраивать маленькую партизанскую войнушку со взрывами, перестрелками и кучей трупов. Собственно, они и до сих пор там бегают, правда стрелять прекратили в конце 80-х годов. Короче, не везёт как-то этому Тренто.

Но вернёмся к нашей истории.

— Ага! — сказал себе свежеприехавший Муссолини, полюбовавшись некоторое время на эту движуху. Сел за стол и в промышленных масштабах принялся строчить корреспонденции, в которых его обычные абстрактные и интернациональные капиталисты-эксплуататоры вдруг превратились во вполне конкретных «австрийских капиталистов-эксплуататоров».

— Ага! — сказали ирредентисты, ознакомившись с муссолиниевской писаниной. — Движение наше за национальное освобождение велико и обильно, но порядка в нём нет. Приходи, Бенито, и будь нашим вождём!

— Да я как бы не претендую, мне за державу обидно… — скромно шаркая ножкой отвечал Муссолини. — Ну ладно, уговорили! Побуду немножко вашим Дуче, так уж и быть.

В общем, идея эта страшно понравилась всем заинтересованным сторонам. Кроме австрийских властей. Которые в сентябре всё того же 1909 года последовали доброму примеру швейцарских коллег и вышвырнули Муссолини из Тренто за антиправительственную агитацию.

Тут уж возмутилась вся Италия. Негоже, мол, с нашими гражданами так обращаться! Что эти австрияки себе позволяют?!.. Дело о депортации Муссолини дошло аж до парламентских слушаний.

Из скромного заштатного журналиста Бенито в одночасье превратился в имеющего всеитальянскую известность патриота-государственника. На волне этого успеха он усилил свою антигосударственную деятельность, приобретая всё больший вес и влияние в Итальянской социалистической партии. Так, например, осенью 1911 года Муссолини принимает активное участие в манифестациях против итало-турецкой войны за Ливию, которую именует не иначе как, цитирую, «актом международного бандитизма», а итальянский государственный флаг — обзывает «тряпкой, которую следует воткнуть в кучу навоза».

Обидевшиеся на это власти на год упекают его в каталажку, чтоб посидел, значит, подумал об отношении к государственной символике. Но поскольку Муссолини, как тот кот Шрёдингера, един в двух лицах — одновременно и антипатриот (см. «флаг») и патриот (см. «Тренто»), — суд высшей инстанции сокращает срок наполовину. И вообще, из отсидки Бенито извлекает сплошные выгоды, ибо его антипатриотическая ипостась, а именно её, ипостаси, способность столь цветисто выражаться, — вызывает бурные восторги коллег-социалистов. Настолько бурные, что откинувшегося с кичи Муссолини уже ждёт тёплое местечко главного редактора газеты Avanti! — «Вперёд!», официального печатного органа всея Социалистической партии.

Первым же распоряжением свеженазначенный главред выписывает из Швейцарии товарища Балабанову, в качестве своего заместителя. Уж не знаю, какие там статьи они с ней обсуждали за закрытыми дверьми редакторского кабинета. В любом случае исторический шанс вновь был упущен. К тому моменту Бенито уже пару лет как сожительствовал со своей будущей женой, Ракель Гуиди. Кстати говоря, она была дочерью тогдашней любовницы его папаши, Муссолини-старшего. Что свидетельствует о глубокой приверженности будущего диктатора семейным традициям и ценностям.

И так бы оно, в духе тихой идиллии, и продолжалось, если бы июльским днём 1914 года Гавриле Принципу не захотелось поохотиться на эрцгерцогов.

С началом Первой мировой войны в итальянском обществе разворачивается широкая дискуссия на тему «стоит ли в неё, войну, влезать?»

Будучи пацифистом старой закалки, Бенито в статьях и высказываниях последовательно придерживается тезиса «мир хижинам — война дворцам!» Что вполне соответствует общей политической линии социалистов. Пускай, мол, капиталисты там друг друга поубивают, нам, пролетариям, потом больше достанется.

Всё меняется 18 октября 1914 года. В «Аванти» появляется статья за подписью главреда Муссолини, суть которой сводится к следующему: «Вы знаете, я передумал. Война — это модно, прогрессивно, молодёжно! Глупые капиталисты дадут нам оружие, которым мы сначала поубиваем всех иностранных врагов, а потом, чтобы два раза не вставать, — поубиваем и самих капиталистов».

Социалистическая партия слегка оленинивает от такого переобувания на ходу, все бегают и вопрошают друг друга: «Что это вообще за архиерунда в нашей собственной газете?!» Адресовать вопрос им стоило бы человеку по имени Шарль Дюма, французскому депутату. Который по поручению французского правительства и вручил Бенито ту самую ерунду в размере десяти миллионов франков, чтобы он слегка порекламировал вступление Италии в войну на стороне Антанты.

Но спросить Шарля никто не догадался, хотя упорные слухи, что Муссолини купили, — ходили уже тогда. Всё ограничилось вылетом Бенито из редакторского кресла «Аванти». Впрочем, его это нисколько не расстроило, ибо предприниматель Филиппо Налди, ещё один французский эмиссар, отсыпал ему денег на открытие собственной газеты Il Popolo d’Italia — «Народ Италии». Вас всё еще удивляет, почему никто не любит французов? Тогда они идут к вам!

В новой газете Муссолини продолжил с увлечением расписывать прелести и радости войны, а заодно — обрушился с критикой на недавних коллег-социалистов-пацифистов. Настолько обидной, что ещё один бывший главред «Аванти», Клаудио Тревес, не выдержал и вызвал его на дуэль. Состоялась она в марте 1915 года. Рубились на саблях, аж целых двадцать пять минут. Тревес получил ранение предплечья, Муссолини же — ранение уха. Обеспокоенные состоянием этого жизненно важного органа будущего Дуче, секунданты их растащили, хотя оба дуэлянта выражали горячее желание продолжать. Что характеризует их как мужественных, но совершенно не умевших фехтовать людей.

С целью повышения фехтовальных навыков расстроенный Муссолини добровольцем записывается в армию. Благо 23 мая 1915 года Италия всё же объявляет войну Австро-Венгрии. Пускай он там пока повоюет, а мы ненадолго вернёмся в октябрь 1914 года.

Когда речь заходит об этимологии слова «фашизм», традиционно вспоминают древнеримские ликторские фасции. Да, это верно. Но лишь отчасти. В итальянском языке слово fascio — означает «связка, пучок, охапка». В более же широком смысле — «союз (людей), группа, ячейка». Впервые в этом значении fascio начинает употребляться ещё в XIX веке. Так, например, существовали Fasci siciliani dei lavoratori — «Сицилийские союзы трудящихся» — организация, боровшаяся за права пролетариата. Сомнительно, что нищие сицилийские землепашцы испытывали пиетет перед древнеримской имперской эстетикой. Позднее термин становится общеупотребительным для обозначения радикальных групп, вне зависимости от их политической принадлежности и ориентации.

Так вот, 5 октября 1914 года появляется манифест под названием Fascio rivoluzionario d’azione internazionalista — «Революционный союз интернационального действия». Ни к собственно фашистам в современном понимании этого слова, ни к фашистской эстетике он отношения не имел. Напомню, что Муссолини перестанет быть пацифистом лишь через две недели, 18 октября. Манифест провоенный, а среди подписавших его — представители левых профсоюзных и социалистических организаций. Отдадим Муссолини должное — он не был единственным переобувшимся. На основании этого программного документа в декабре 1914 года рождается организация под названием Fascio d’azione rivoluzionaria — «Союз революционного действия». Вот к её созданию активно подключается и осваивающий французские деньги Муссолини. Но это всё ещё не фашисты, а социалисты и синдикалисты, только за войну. Да, позднее, в 1919 году, они практически в полном составе перетекут в Fasci italiani di combattimento — «Итальянский союз борьбы», переобувшись ещё раз, теперь уже в истинных фашистов. Но об этом мы поговорим ниже. Данным же запутанным абзацем я лишь пытаюсь сказать, что фашисты подогнали свою будущую эстетику под уже имевшееся слово, а не наоборот — придумали самоназвание исходя из эстетики.

Ладно, вернёмся к нашему герою. Как-то ему там воюется с австрийцами?

А воевалось ему весело и задорно. Во всяком случае, такой вывод можно сделать из его собственных фронтовых корреспонденций. Стиль и содержание которых способен с лёгкостью представить любой из читавших «Бородино» Лермонтова. Есть там и «да, были люди в наше время…», и «не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры…», и «полковник наш рождён был хватом…», и «вам не видать таких сражений…», и даже «забил заряд я в пушку туго», поскольку Муссолини был миномётчиком. Увы, но миномёт его, как и соответствующая мина, были сделаны в Италии. Владельцы Фиатов уже, наверное, догадались, чем кончилось: туго забитый заряд рванул прямо в стволе.

Раненный итальянской промышленностью в ногу (буквально) и в сердце (фигурально) Бенито оказался в госпитале. Там поверженный герой удостаивается визита короля Витторио Эмануэле Третьего. Внимание, не путать с его дедом, Витторио Эмануэле Вторым, которого мы встречали в главе о Гарибальди! Этот новый Витторио — мало того что не обладал такими замечательными усами, так и вообще, как мы увидим в дальнейшем, был плохим, негодным королём-редиской. Приезжал он не лично к Муссолини, а просто в госпиталь, и потому вряд ли запомнил ту первую встречу. Но вот Бенито встречаться с монархом понравилось и, опять же — как мы ещё увидим, он предпримет все шаги к скорейшему возобновлению знакомства.

В июне 1917 года излеченный и демобилизованный Муссолини возвращается к руководству «Народом Италии». И принимается штамповать статьи о том, что лишь раненные на германских фронтах герои достойны называться будущей элитой и правящим классом страны. А кто не служил — не мужик! Впрочем, отдадим ему должное — он не жадный, и стремится предоставить место в элите как можно большему числу соотечественников. Читай: отправить их всех на фронт. Для этого же — война должна продолжаться так долго, как это вообще возможно.

— Yes, yes! — поддерживает его гадящая англичанка в лице главы римской резидентуры разведки MI5 и будущего министра иностранных дел Великобритании Сэмюэля Хора. — Вы есть рекламировать война, а мы есть давать вам сто английский фунт в неделя! United we stand!

— Si vis pacem, para bellum! — поддакивают жиреющие на военных контрактах итальянские промышленники, извлекая из карманов бумажники.

С целью отстаивания своего неотъемлемого права гнать газетную заказуху Муссолини решает в очередной раз переобуться. Для разнообразия — в либерала и ревнителя свободы слова. Он пишет, цитирую: «Прежде всего, мы — либералы, то есть люди, которые любят свободу для всех, в том числе и для противников. … Мы сделаем всё возможное, дабы предотвратить цензуру и сохранить свободу мысли и слова, кои представляют собой одно из величайших достижений человеческой цивилизации». Конец цитаты.

Красиво сказано, да. Но чего-то подобного — это вам любой заштатный либералишка легко наплетёт с три короба. Матёрый же либералище Муссолини — не просто говорил. Он действовал.

23 марта 1919 года в Милане, на площади Сан-Сеполькро, состоялась презентация организации под названием Fasci italiani di combattimento, которую мы уже мельком упоминали выше. По подсчётам самого Муссолини, в тот день на сходке присутствовало человек пятьдесят. Впрочем, цифра эта имела тенденцию каким-то магическим образом постоянно расти. К 30-м годам уже несколько сотен человек клятвенно заверяли, что тоже вышли на площадь в тот назначенный час. Статус «сансеполькриста» стал очень модным. Ибо там, на Сан-Сеполькро, и родился итальянский фашизм в том виде, в котором мы его знаем и не любим.

Короче, на защиту демократии и гласности встал созданный Муссолини легион боевиков-чернорубашечников. Защита свободы слова началась с нападения на редакцию «Аванти» и её разгрома. Под предлогом же опасности «красной контратаки» — Муссолини принялся в промышленных масштабах завозить в редакцию «Народа Италии» оружие и взрывчатку.

В ноябре 1919 года состоялись парламентские выборы. Участвовавшие в них фашисты не смогли провести ни одного депутата. Даже в Милане, где баллотировался лично Муссолини, они получили только четыре тысячи шестьсот семьдесят пять голосов.

По зрелом размышлении Муссолини приходит к выводу, что народ просто не улавливает разницу между ними, фашистами, и социалистами. Собственно, в этом не было ничего удивительного. В январе 1921 года от Социалистической партии откололось самое левое крыло, образовав Итальянскую коммунистическую партию. Заметно поправевшие в результате раскола социалисты теперь могли смотреться в фашистов буквально как в зеркало. Да и от коммунистов, честно говоря, фашисты отличались лишь тем, что первым, в отличие от вторых, вовремя не занесли бабла.

Сила ночи, сила дня — одинакова… гхм… ну, вы в курсе.

Нужно было что-то менять.

Думаю, вы уже догадались, что делает наш герой. Правильно. Переобувается ещё раз.

Он заявляет:

— Не хочу больше защищать интересы вонючих пролетариев, а желаю быть владыч… эмм… желаю отстаивать интересы крупного, среднего и мелкого капитала!

— И каких же образом ты наши интересы собираешься защищать? — вопрошают крупные, средние и мелкие капиталисты.

— А вот, скажем, будут у вас проблемы с профсоюзами, — отвечает Бенито, — забастовки там, всё такое… Так мои парни подъедут и…

— Заткнись и возьми наши деньги! — не дают ему договорить капиталисты.

Как известно, лучший надсмотрщик — бывший раб. Ядро же сансеполькристов состояло из бывших профсоюзных активистов и синдикалистов. Поэтому уборщицы не успевают сметать в кучи выбитые левацкие зубы, а деньги в партийную кассу текут рекой.

Дела идут столь успешно, что в преддверии следующих парламентских выборов фашисты получают приглашение вступить в электоральный антисоциалистический «Национальный блок», состоящий из либералов, националистов, представителей некоторых других правых сил, а теперь ещё — и фашистов. На выборах 1921 года блок демонстрирует неплохие результаты: сто пять избранных депутатов, из них тридцать пять — фашисты, включая и самого Муссолини.

Обретя депутатскую неприкосновенность, Бенито перестаёт стесняться и спускает чернорубашечников, получивших к тому времени имя «сквадристы» (от squadra — «команда»), с цепи. Градус уличного насилия резко возрастает. Поскольку же всегда приятнее быть среди тех, кто бьёт, чем среди тех, кого бьют, — множатся и ряды сквадристов.

Количество, впрочем, не всегда соответствует качеству. В своей предыдущий реинкарнации Муссолини слишком уж заигрался в либерализм и свободу слова, предоставив её в том числе и собственным верным абрекам. Разросшееся чернорубашечное войско начало роптать, что-де, Дуче-то ненастоящий, и даже частично взбунтовалось. К счастью, инцидент удалось замять путём переговоров. С целью недопущения подобного в дальнейшем — Муссолини прибегает к масштабной реорганизации своего колхоза: 7 ноября 1921 года «Итальянский союз борьбы» преобразуется в Partito Nazionale Fascista — Национальную фашистскую партию.

Не ограничиваясь административными мерами, Бенито переходит к наглядной демонстрации того, что он действительно Дуче, а не тварь дрожащая. Переформатированные согласно принципу единоначалия отряды чернорубашечников растут, обучаются и вооружаются. Начинается подготовка к фашистской революции. Благо в феврале 1922 года премьерский пост получает Луиджи Факта, правитель слабый и даже не лукавый. Сквадристские отряды беспрепятственно заходят в муниципалитеты итальянских городов и выкидывают обитающих там чиновников на улицу, сообщая им, что «мы здесь власть!» Не видя адекватной реакции правительства, левые пытаются проводить акции протеста. Это не только не помогает, но даже скорее мешает. Так, например, в разгар забастовки миланских трамвайщиков сквадристы врываются в депо и силой заставляют бастующих выйти на маршруты, снабдив трамваи табличками «Бесплатно. Подарок от фашистов».

24 октября 1922 года в Неаполе Муссолини принимает парад из сорока тысяч чернорубашечников, заявляя о праве правых править Италией. И приходит к выводу, что настала пора возобновить столь приятное его сердцу знакомство с королём.

27 октября начинается Марш на Рим. Со всех концов страны в сторону столицы выдвигаются походные колонны фашистов. По разным оценкам, — от тридцати до трёхсот тысяч человек. Путь неблизкий, поэтому идут они до 31 октября. Сам Муссолини в это время применяет чапаевскую картофельную тактику, отсиживаясь в глубоком тылу, в Милане.

Король поставлен перед необходимостью принимать какое-то решение. Премьер Факта и генерал Пьетро Бадольо убеждают его объявить военное положение. Бадольо утверждает, что вся история закончится с первым же ружейным залпом, и запрашивает соответствующих полномочий. Вряд ли генерал ошибался. Войска были верны королю. Народ был верен королю. Мало того, — даже сами чернорубашечники были верны королю. То, что они были фашистами, не мешало многим из них, включая представителей командной верхушки, по совместительству быть ещё и монархистами. Если бы король даже не приказал стрелять, а хотя бы просто сказал «баста!» — велика вероятность, что все бы развернулись и спокойно пошли по домам.

Вместо этого Витторио Эмануэле — Третий, не Второй, не путайте! — начинает торговаться с Муссолини, предлагая тому пост министра иностранных дел.

Видите, я же предупреждал, что это был плохой, глупый король. Предыдущий Витторио Эмануэле — Второй, не Третий! — не испугался силой оружия остановить аж самого маршировавшего на Рим Гарибальди. Это при том, что даже в расцвете могущества Муссолини был по сравнению с Красным дьяволом, что тот плотник супротив столяра. Вот что усы животворящие делают! Отсюда мораль: будете выбирать короля — выбирайте как можно более усатого.

Иностранными делами Муссолини заведовать не пожелал. Тут, как назло, к королю прибежали представители бизнес-сообщества и плотно присели ему на уши: Бенито, мол, — нормальный, ровный пацан. Придёт, порядок в стране наведёт. Старательно обходя вниманием тот факт, что основной причиной текущего беспорядка являлся всё тот же Бенито.

Короче говоря, 29 октября 1922 года Витторио Эмануэле поручает Муссолини сформировать коалиционное правительство. Пропал итальянский дом.

Нет, не поймите неправильно. В тот момент Муссолини ещё не достиг абсолютной власти. Хотя сам он и бил себя пяткой в грудь, похваляясь, что не присвоил диктаторские полномочия исключительно в силу огромной личной скромности, но фашистская революция власть не взяла. Её фашистам просто подарили, поленившись связываться. Разумеется, уже и одно это являлось колоссальным успехом. Однако в тот момент в Италии все ещё сохранялся работоспособный парламент, который, к удивлению некоторых современных парламентариев, был местом для дискуссий. Так, например, при утверждении кандидатуры Муссолини на должность премьер-министра — депутатские голоса разделились в пропорции триста шесть «за» на сто шестнадцать «против».

Осознавая недостаточную устойчивость своего положения, Бенито начинает готовиться к следующим выборам. К проблеме он подходит с присущими ему выдумкой и изобретательностью. Депутат от фашистов Джакомо Ачербо представляет законопроект, в соответствии с которым партия, набравшая на выборах более 25% от общего числа голосов, получала… тадам!.. две трети, то есть 66%, парламентских мест. Фашистам пришлось изрядно попотеть, чтобы протащить этого диковинного зверя даже через вполне лояльный текущий парламент. Но они справились, они были настырными парнями и тоже умели делать предложения, от которых невозможно отказаться.

Далее, шпаря прямо по политтехнологическому учебнику, Бенито приступает к развлечению итальянского народонаселения маленькими, даже скорее крошечными, победоносными войнушками.

В августе 1923 года на границе Греции и Албании греками была по ошибке расстреляна итальянская военная миссия, занимавшаяся, в соответствии с международным соглашением, демаркацией границы. В ответ — Муссолини посылает в Ионическое море четыре броненосца, которые после непродолжительной бомбардировки оккупируют остров Корфу. Понимая, что это ставит всё прогрессивное человечество перед лицом угрозы лишиться будущего шедевра Джеральда Даррелла «Моя семья и другие животные», греческое правительство выплачивает репарации и контрибуции, после чего победоносная итальянская эскадра отбывает восвояси.

В январе 1924 года в Риме был подписан договор между Италией и Югославией, закреплявший аннексию в пользу Италии города Фиуме (современная Риека). Собственно, заслуги Муссолини в этом не было, поскольку ещё в 1919 году Фиуме захватили дезертиры (sic!) из итальянской армии, под предводительством поэта (sic!) Габриэле Д’Аннунцио. Так что Бенито было достаточно просто зафиксировать этот факт на бумаге.

В июле того же года Италия оттяпала у Занзибара Джубаленд в пользу Сомали. Другими словами, дремучая африканская провинция из состава британской колонии перешла в состав колонии итальянской. По правде сказать, никто за неё даже не воевал, её просто купили за двадцать пять тысяч фунтов сразу и тысячу в год сверху. Но какая разница? Ведь никто не мешал Муссолини сообщить вверенному народу, что империя-то наша — ого-го! Растёт и ширится!

Вверенный народ, в свою очередь, был приятно удивлён столь очевидными международными успехами молодого энергичного лидера. Настолько приятно, что на выборах в апреле 1924 года блок Муссолини получает 64,9% голосов избирателей. То есть лишь немногим меньше тех 66%, которые он в любом случае получил бы по закону Ачербо. Правда, победе способствовал ещё и некоторый административный ресурс, включавший избиения оппозиционных кандидатов, погромы в газетных редакциях и типографиях, разгоны собраний и манифестаций, а равно и прочие продукты трудовых фашистских будней.

Но избранный парламент всё ещё не был чисто профашистским. 30 мая 1924 года депутат от социалистов Джакомо Маттеотти выступает с докладом, в котором изобличает злоупотребления фашистов во время выборов и требует отмены их результатов. Жаркие парламентские баталии по этому поводу продолжаются вплоть до 10 июня, когда повестка дня меняется. Социалисты больше не спрашивают, куда делись украденные у них голоса. Теперь они интересуются: а куда делся Маттеотти?

Пропавший депутат обнаруживается через несколько недель, в истыканном ножами состоянии. И это едва не приводит к локальному зомби-апокалипсису для Муссолини. Маттеотти-труп оказался на порядок более опасным противником, нежели Маттеотти живой.

Совет на будущее: если вам доведётся стать фашистским диктатором — никогда не приступайте к политическим убийствам, не задушив предварительно оппозиционные СМИ. В противном случае — рискуете нажить кучу проблем на свою голову. Что и произошло с нашим героем.

Причина убийства Маттеотти столь очевидна, что никто не предпринимает попыток её скрывать. Более того, довольно быстро ловят и убийц, троих членов Фашистской партии, которые клятвенно заверяют, что действовали по собственной инициативе. Чему не верит никто, включая самих фашистов. Умеренные партийцы массово кладут партбилеты на стол. Отставки просят даже некоторые министры собственного муссолиниевского кабинета. Оппозиционные депутаты в знак протеста покидают парламент. Коммунисты, которым, как и всегда, больше всех надо, с криками «за Маттеотти!» убивают фашистского депутата Казалини. Радикальное крыло фашистов вопрошает: чего это коммунистам теперь можно, а нам нельзя?! И снова заводит старую шарманку про «Дуче-то ненастоящий!» Начинаются массовые уличные столкновения. Вся Италия, от мала до велика, целыми днями бегает, орёт и чего-то беспрестанно требует от бедняги Муссолини. Который от расстройства при виде такого бедлама даже зарабатывает язву.

Король же вместе с вверенными ему вооружёнными силами, напротив, — берёт на себя традиционные функции народа. А именно — безмолвствует. (Плохой, плохой королишка! Фу таким быть!)

Муссолини, впрочем, тоже выжидает. Дождавшись же, пока все в достаточной степени набегаются, выпустят пар и выдохнутся, в январе 1925 года Дуче выступает перед парламентом с речью о том, что если кто-либо всерьёз считает его виновным в убийстве Маттеотти, — то пусть возьмёт верёвку и повесит его, Муссолини, прямо здесь и сейчас, в этом зале. Вешателей, однако, не находится. Да и откуда им было взяться, если оппозиция парламент покинула?

Постановив таким образом считать себя полностью оправданным по всем пунктам обвинения, — Бенито даёт отмашку к началу широкой кампании по контролю над прессой и посадкам различного рода активистов. Под замес по наведению порядка попадают все, без разделения на своих и чужих.

Нельзя сказать, что это далось Муссолини так уж легко. В 1925—1926 годах на его жизнь покушались как минимум четырежды. Наиболее тяжёлое ранение нанесла ему выпускница стрелковых курсов для слабовидящих им. Фанни Каплан, англичанка Виолет Гибсон, умудрившаяся с близкого расстояния поразить из револьвера выдающийся нос диктатора. Что даже не отбило у него политического нюха. Остальные же горе-террористы и вовсе стреляли и бросали бомбы чуть ли не в противоположную от цели сторону.

Но именно в те года — не во времена Марша на Рим, не под «хрум-хрум!» ботинок чернорубашечников, не на улицах, а под скрип перьев чиновников в тиши кабинетов — и свершалась настоящая фашистская революция. Муссолини, как опытный любовник, завоёвывал Италию не силой, а лаской.

Энцо Бьяджи, один из величайших итальянских журналистов XX века, человек, которого даже злейший враг не смог бы обвинить в излишних симпатиях к фашизму и фашистам, писал: «Муссолини был гигантом. Я расцениваю его политическую карьеру как шедевр. Если бы он не увлёкся войной бок о бок с Гитлером, то спокойно умер бы в своей постели, воспеваемым и почитаемым. Итальянский народ был счастлив быть управляемым им, по единодушному согласию».

Весной 1925 года выходят в свет законы, предусматривающие новый обязательный порядок заключения трудовых договоров, значительно расширяющий права трудящихся. Вводится строгий контроль за условиями труда женщин и несовершеннолетних. Появляется специальный орган, призванный развивать физкультуру и массовый спорт, обеспечивать интеллектуальный досуг рабочих и служащих. Позднее, в 1933 году, впервые в итальянской истории возникнет государственная пенсионная система.

Какие ассоциации вызывает у вас словосочетание «японский автомобиль»?.. А теперь представьте, что услышали вы его году, этак, в 1920-м. Подозреваю, перед мысленным взором встал бы несколько иной образ. Так вот, Муссолини сделал для итальянского сельского хозяйства то же, что Киичиро Тойода — для японской автопромышленности. До него Италия, аграрная страна с идеальным климатом, умудрялась жить впроголодь. Зависимость же от импорта продовольствия приводила к перманентному дефициту национального бюджета.

В июне 1925 года Дуче объявляет начало «Битвы за пшеницу». Нет, никакой кампанейщины с распахиванием целины и охотой на воробьёв. Комплекс мер, базирующихся на передовых в тот момент разработках профильных научно-исследовательских институтов: проведение селекции, внедрение использования удобрений, техническое перевооружение отрасли, в том числе путём предоставления целевых кредитов мелким хозяйствам, обучение крестьян передовым методам земледелия.

Всего за семь лет от начала программы — по сборам зерна с гектара Италия вышла на первое место в мире, в буквальном смысле догнав и перегнав Америку, предыдущего лидера по этому показателю. Справедливости ради — чудом это не было. Муссолини всего лишь вывел урожайность на уровень, нормальный для природно-климатических условий страны. Другой вопрос, что до него подумать об этом никто не сподобился.

В результате удалось почти вдвое снизить зависимость от импорта и заткнуть дыру в бюджете. Были, разумеется, и ошибки. Так, например, пшеница сильно потеснила в структуре производства прочие зерновые культуры и мясо-молочные продукты. В том, что сегодня в меню итальянских ресторанов вы видите пасты и пиццы, а не супы и каши — отчасти виноват и Муссолини. Но в целом, с точки зрения обычного итальянца, — еда стала дешевле, еда стала калорийнее.

В октябре 1925 года Дуче посылает в Палермо спецуполномоченного Чезаре Мори, поставив перед ним задачу окончательного решения мафиозного вопроса. Тот не особо заморачивается со всякими мелочами, типа улик и доказательств, а просто методично отправляет всех в тюрьмы. Чего там доказывать, если на Сицилии и так каждая собака знает, кто тут мафиози, а кто нет? Существует, правда, мнение, что верхушка Коза Ностры всё равно уцелела, вовремя слившись в экстазе с высшим эшелоном фашистов. Но в любом случае — это была самая эффективная антимафиозная операция в итальянской истории.

В 1928—1932 годах воплощается программа по осушению болот. Что, в комплексе с созданием эффективной государственной системы здравоохранения приводит к существенному снижению заболеваемости туберкулёзом, оспой, бешенством и прочими пакостями.

Муссолини мы обязаны даже тем, что современные итальянцы говорят по-итальянски, а не на сотнях собственных диалектов, в которых без поллитры граппы не разберёшься. Журналист по профессии, важнейшим из СМИ он полагал радио. А кинематограф, как социалист-ленинист по происхождению, — важнейшим из искусств. В результате, чтобы понять, что же там лопочут дикторы и актёры, — всей Италии пришлось садиться за парты и учить собственный язык.

Спросите любого современного итальянца, что он думает о Муссолини. Наряду с самыми полярными оценками, вне зависимости от политических убеждений вашего собеседника, вы практически неизбежно услышите одну и ту же фразу: «Это был человек, при котором поезда приходили по расписанию».

И ежели доводилось вам пользоваться услугами тамошних железных дорог, — думаю, согласитесь, что это весьма лестная для него эпитафия.

Короче, жить при Муссолини действительно стало лучше, жить стало веселей.

До поры, впрочем.

В этих же 1925—1926 годах были приняты и так называемые Leggi fascistissime. Дословно это означает… ммм… как образовать превосходную степень от прилагательного «фашистские»? Фашистейшие? Короче, — сверхфашистсткие законы.

Во-первых, теперь Муссолини официально именовался Capo del governo primo ministro segretario di Stato, что по смыслу соответствует чему-то вроде «Наиглавнейший президент премьер-министр адмирал-генерал». Отныне он не подчинялся вообще никому, кроме короля. Поскольку же о профессиональных качествах этого короля мы уже наслышаны, — это обстоятельство можно было смело не принимать во внимание.

Во-вторых, запрещались любые забастовки и профсоюзная активность в целом, за исключением официальных фашистских профсоюзов. Вводились цензура СМИ. Политические партии и общественные организации, представляющие опасность для существующего государственного строя, подлежали роспуску и запрету. В силу же того, что в стране была одна-единственная партия, которая априори не представляла опасности для фашистского режима — собственно Фашистская партия — она и осталась единственной разрешённой.

В-третьих, менялось избирательное законодательство. Выборы в парламент теперь выглядели так: Большой фашистский совет, под председательством Муссолини, вырабатывал список кандидатов на весь парламент сразу, а гражданам предлагалось этот список либо одобрить, либо нет.

Ну и плюс всякое по мелочи: смертная казнь за антигосударственную деятельность, учреждение секретной полиции и тому подобное.

Вот теперь Муссолини стал полноценным диктатором.

Народ, однако, вовсе не роптал. На выборах в марте 1929 года утверждённый БФС список кандидатов в парламент получил одобрение 98,4% избирателей при явке в 90%.

Так некоторое время и жили. Детей растили, землю пахали, дома и заводы строили, Дуче любили. В общем, — хорошая жизнь. Живи, Бенито, да радуйся!

И всё бы хорошо, да что-то нехорошо.

Лёг однажды, в декабре 1934 года, Муссолини спать. Но не спится ему — ну никак не засыпается. Вдруг слышит он на улице топот, у окон — стук. Глянул Бенито, и видит он: стоит у окна всадник. Конь — вороной, сабля — светлая, а сам он — негр.

— Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Пришла беда, откуда не ждали. Вы только не смейтесь, но на нашу молодую фашистскую диктатуру вероломно напала Эфиопия.

А дело было так. Ещё в конце XIX века новорождённое Итальянское королевство в попытке обзавестись собственными колониями оттяпало у Эфиопии Эритрею и Сомали. Собственно, оно намеревалось оттяпать всю Эфиопию целиком, но с треском проиграло войну тамошним эфиопам.

На момент описываемых событий граница между Эфиопией и Итальянским Сомали проходила в двадцати одной миле от побережья региона Бенадир. Вот только итальянцы считали, что это морские мили. По мнению же эфиопов, — мили были имперскими. То есть эфиопские мили были короче итальянских. Хотя речь шла об унылой пустыне, вопрос был жутко принципиальным, поскольку в перспективе Италия желала бы захапать ещё кусок эфиопской территории, дабы иметь возможность объединить Эритрею и Сомали в единую колонию. Эфиопия же никаких земель отдавать не хотела, да и вообще не отказалась бы получить выход к морю, предварительно скинув в него колонизаторов.

В 1930 году итальянцы построили в оазисе Уал-уал форт и посадили туда чернокожих солдат из Королевских колониальных войск. Через четыре года к форту явилась смешанная эфиопско-британская делегация и потребовала у его гарнизона отодвинуться туда, где, по их мнению, проходила граница. Гарнизон отодвигаться не пожелал, британцы, почувствовав, что дело пахнет керосином, спешно свалили, а афроэфиопы открыли огонь, убив пятьдесят афроитальянцев и потеряв убитыми сто пятьдесят своих, что как бы заранее намекает на их боевые качества.

Муссолини требует у эфиопского императора Хайле Селассие извинений и компенсаций. Тот заявляет: «Только судом!» — и обращается в Лигу Наций. Лига Наций тянет резину, затем, так ничего и не решив, предлагает разбираться самим. Заручившись поддержкой старых друзей французов, которые в обмен на одобрение вторжения в Эфиопию хотят создания франко-итальянской антигитлеровской коалиции, — 2 октября 1935 года Муссолини объявляет Эфиопии войну. Тут просыпается Лига Наций и заявляет: «Низзя! Щас мы тебя санкциями!» Причём громче всех кричат и возмущаются предатели-французы.

В этот момент у Муссолини зазвонил телефон. Кто говорит?.. Он. Гитлер.

— Бенито, я слышал, ты там эфиопов решил поубивать? Sehr gut! Я дам тебе парабеллум. Даже нет. Эшелон парабеллумов, вот!

— Grazie, конечно, на добром слове… Вот только санкции…

— Да плевать на санкции. Мы ж никому не скажем.

— Знаешь, Ади… Мне кажется, это начало прекрасной дружбы!

На санкции, которые действительно ввели против Италии, было плевать не только Гитлеру, но и решительно всем. И вообще через год их полностью отменили.

Муссолини бросает в бой четыреста шестьдесят тысяч итальянских солдат, восемьдесят семь тысяч эритрейских, сомалийских и ливийских чернокожих аскари из колониальных войск и маршала Бадольо — того самого, в своё время предлагавшего королю стрелять по фашистам, — снабдив его для верности сотнями тонн иприта и арсина, которые приказал не жалеть и применять вволю.

Нет смысла описывать ход войны, поскольку однозначные выводы о нём можно сделать уже просто исходя из понесённых сторонами потерь.

Италия: 8350 убитых, около 9000 раненых.

Эфиопия: 275 000 убитых, около 500 000 раненых.

9 мая 1936 года Муссолини объявляет, что отныне и впредь эта дата — не только День победы над Эфиопией, но и день, в который Италия стала Империей. А Витторио Эмануэле теперь, стало быть, именуется не королём, а Императором Всеитальянским и Всеэфиопским. Сам же Бенито берёт себе скромный титул Первого маршала Империи.

Народ ликует. Больше всех ликуют производители календарей, ибо итальянское летоисчисление с этого момента выглядит так и только так: «год 1936, XIV год фашистской эры, I год Империи», и они едва успевают справляться со срочными заказами.

В июле 1936 года, по договорённости с новым сердечным амико Адольфо, Муссолини посылает ограниченный контингент войск в Испанию, на подмогу генералу Франко. Этот первый опыт совместного ведения боевых действий понравился обоим диктаторам настолько, что незамедлительно начинаются переговоры о создании оси Берлин-Рим.

9 мая 1937 года проходит парад в честь первой годовщины Империи. В нём принимают участие колониальные войска. По улицам Рима торжественным маршем шествуют боевые фашистские чёрные властелины Африки… Тут у Муссолини вновь зазвонил телефон.

— Was ist das?!.. Что?.. Какие ещё «эритрейско-сомалийские вспомогательные части»?!.. Ты ариец или где? Ещё б еврейской — donnerwetter! — мотопехотой обзавелся!..

Муссолини, который отродясь антисемитом не был, — почти пять тысяч, то есть 10% от всей итальянской диаспоры, состоявших в Фашистской партии евреев тому свидетельством, — мгновенно вспоминает старый навык переобувания на ходу.

— Что ты, Ади! Один четыре восемь восемь! Но негров мы своих не бросим. Они мне дороги как память. А евреи… Евреев я уже в молодости… гхм… отлюбил.

Хорошо, что Скайп тогда ещё не изобрели и один великий диктатор не увидел, как другой великий диктатор смущённо краснеет, вспомнив прелестный в любую погоду балабановский носик с горбинкой.

— Смотри у меня! Nicht Juden! Через год приеду — проверю!

Вот как было отказать такому человеку?..

К визиту, впрочем, управиться не успели. Гитлер посетил Италию в мае 1939 года, а расовые законы появились только в сентябре. Они устанавливали запрет на смешанные браки, запреты на профессии и занятие должностей, лишение итальянского гражданства евреев, получивших его после 1919 года и тому подобное. Однако, по сравнению с тем, что творилось в Германии, — это была относительно мягкая разновидность расизма. Большая часть «расово чистых» итальянцев откровенно не поняла, с какого это перепугу от них вдруг потребовалось евреев ненавидеть.

— Хорошо, дорогой Бенито, — сказала нация, — раз уж ты так настаиваешь — мы сейчас дружно покричим «бей жидов, спасай Италию!» Но и не более того.

Подавшись формально в антисемиты, граждане евреям сочувствовали и оказывали поддержку, чиновники помогали эмигрировать в безопасные страны, что на официальном уровне вполне поощрялось, а армейские офицеры отказывались передавать в руки немцев не только «своих» итальянских евреев, но, уже позднее, — и проживавших на занятых итальянскими войсками территориях евреев «чужих». И не случись Республика Салó, — большой крови, возможно, удалось бы избежать. Однако она случилась. Увы. Но об этом мы поговорим в следующей главе.

Как бы там ни было, в целом Гитлер остался удовлетворён. А чтобы не выглядеть в его глазах слабаком и тряпкой, — Муссолини оккупировал Албанию. Благо она и так уже много лет находилась под итальянским протекторатом и достаточно было лишь перевести ситуацию из режима де-факто в де-юре.

В мае 1939 года взаимная симпатия диктаторов получила юридическое оформление, превратившись в крепкий неравный брак по расчёту. Италия и Германия подписали Стальной пакт, предусматривающий, когда начнётся, взаимную военную помощь. Вот только это самое «когда начнётся» они, как выяснилось, понимали по-разному.

Муссолини говорил Гитлеру, что это для него первый раз, просил быть нежным и не торопиться, дав ему ещё как минимум года три на подготовку. Гитлер рассеянно покивал, сказал: «ага-ага…» — но уже 1 сентября того же года резким и сильным ударом вонзил жезл танковых колонн в Польшу. Вскрикнув от боли и огорчения, Бенито заявил, что пока, пожалуй, воздержится от продолжения. Почти год Муссолини проплакал на плече у европейских родственников Черчилля и Рейно, заокеанского дядюшки Рузвельта и семейного священника Пия XII, которые хором убеждали его бросить жестокосердного партнёра.

Может даже и уговорили бы, но к маю 1940 года Гитлер развивает головокружительные военные успехи, заставляя Муссолини всерьёз опасаться, что всё успеет закончиться без него. И, переобуваясь в прыжке ещё раз, — Бенито вскакивает на подножку уходящего, по его мнению, поезда.

10 июня 1940 года Италия объявляет войну Франции и Великобритании.

Впервые в жизни, пожалуй, Бенито ошибся с переобувкой. Эти сапоги оказались не по размеру.

Италия была не готова к войне не только чисто технически. Дело в том, что Муссолини достался совершенно неподходящий для этого народ.

Если инженер говорит: «Эту гайку следует закрутить на три оборота!» — немецкий рабочий так и сделает. Итальянский же — поинтересуется: «А зачем? Давайте обсудим!»

Если полицейский говорит: «Здесь парковаться нельзя!» — немецкий водитель просто переставит машину. Итальянский же — спросит: «А почему? Давайте обсудим!»

Если офицер приказывает: «Стреляй в того парня, который отличается от тебя лишь формой другого цвета!..» Ну, вы поняли.

Маршировать по площадям и кричать «слава Дуче!», ощущая себя римским легионером, было весело, прикольно и ни к чему не обязывало. Гнить же в окопах… Почему?.. Зачем?..

Нет, не поймите неправильно. Итальянцы вовсе не трусы. В том случае, если речь идёт о защите своей семьи, своего города или своей страны. Причём — строго в указанном порядке. Когда чуть позднее война пришла в их дома, оккупанты — несколько забегая вперёд, в роли оккупантов к тому моменту уже выступали немцы — встретили массовое и ожесточённое партизанское сопротивление, до последнего патрона и капли крови. По той простой причине, что ответ на вопрос «зачем?» был более чем очевиден. Но вот если интересы правительства твоей страны начинают напрямую угрожать благополучию твоей семьи, — с какой стати эти интересы отстаивать? Да, возможно, это и недостаточно патриотично. А возможно, — и есть высшая форма патриотизма. Кто знает.

Короче, войска в бой, мягко говоря, не рвались. От полной катастрофы в первые же месяцы войны Муссолини спасло лишь то, что французы оказались ещё менее бравыми вояками. Уже через две недели после вступления Италии в войну Франция подписывает перемирие, читай: сдаётся. Не итальянцам, а немцам, разумеется.

Боевые же действия против англичан начинаются шедеврально. 25 июня 1940 года Муссолини приказывает губернатору Ливии маршалу Бальбо начинать наступление на Египет. Получается это у маршала как-то не очень, поскольку уже 28-го числа самолёт с ним на борту сбивают собственные зенитчики, перепутав с противником. Наступление захлёбывается, даже не начавшись. Зато отлично удаётся декабрьское британское контрнаступление. Уже к ноябрю следующего 1941 года англичане полностью вышвыривают итальянцев из Итальянской Восточной Африки.

В октябре 1940 года Гитлер завоёвывает Румынию. Муссолини страшно завидует и, в свою очередь желая хоть кого-нибудь победить, решает вторгнуться в Грецию, в надежде, что уж с этими лентяями и пофигистами как-нибудь справится. 28 октября Гитлер лично приезжает во Флоренцию, убеждать Бенито: это, мол, плохая идея. Но тот слушать не желает, заявляя, что несколько часов назад уже начал атаку.

Сыны Эллады на некоторое время отвлекаются от питья кофе и бесед о футболе и героически встают на защиту родины. В роли трёхсот спартанцев выступает семидесятитысячный британский корпус. В общем, идея действительно была плохая. Отброшенные в Албанию итальянцы с трудом закрепляются на границе и переходят к позиционной войне.

— Ах вы так?!.. — плачет Муссолини. — Тогда я пожалуюсь старшему брату-боксёру, он вас поколотит!..

Старший брат тяжело вздыхает, закатывает глаза к небу, неразборчиво ругается по-немецки и приступает к раздаче живительных подзатыльников.

В Ливию прибывает фельдмаршал Эрвин Роммель, фактически принимающий командование тамошними итальянскими силами. На продолжительное время британцы оказываются увлечены своим любимым национальным спортом — охотой на Лиса пустыни, — предоставляя Муссолини передышку на этом направлении.

В марте 1941 года происходит государственный переворот в только-только присоединившейся к Тройственному пакту Югославии, организатор которого, генерал Душан Симович, начинает устанавливать дружественные контакты с СССР. Взбешённый Гитлер бросается восстанавливать порядок и уже к середине апреля успешно с этим справляется. Муссолини же под шумок оттяпывает в пользу Италии Любляну, а в пользу Албании, которая тоже итальянская, — Косово, в какой-то степени положив начало последующим известным событиям.

13 апреля немецкие — и немножко итальянские — войска начинают наступление на Грецию и уже через неделю с небольшим она сдаётся. Немцы продвигаются столь стремительно, что Муссолини за ними не поспевает чисто физически. По его слёзной просьбе два дня спустя акт капитуляции приходится повторить на бис, дав таким образом ему возможность на нём присутствовать. А чтобы больше не ныл и не надоедал, — Гитлер милостиво разрешает Бенито оккупировать острова и большую часть материковой Греции, исключив её из немецкой зоны влияния.

После таких подгонов Муссолини просто не мог отказать другу в ответной услуге. И в июле 1941 года шестьдесят тысяч итальянских солдат входят на территорию СССР. Позднее их число возрастёт до двухсот тысяч. Выполняя в основном вспомогательные функции при немецких частях и будучи совершенно неподготовленным к войне в зимних условиях, итальянский корпус не снискал никакой славы. Дабы хоть немного воодушевить войска, — Муссолини назначает командующим генерала Итало Гарибольди. Но этой контрафактной копии настоящего Гарибальди солдаты, подозреваю, предпочли бы хорошую партию кроссовок Абибас. Их, по крайней мере, можно было бы надеть на ноги во времена Сталинградской катастрофы.

Тем временем англо-американские войска разворачивают наступление в Марокко и Алжире и уже к январю 1943 года занимают Триполи. В мае итало-немецкий Африканский корпус сдаётся на милость победителя. Моральный настрой нации, армии да и самого Муссолини, который 10 апреля даже предлагает Гитлеру заключить перемирие с СССР, падает ниже плинтуса.

А в ночь с 9-го на 10 июля 1943 года десант Союзников высаживается на Сицилии.

Если для Германии ещё, может, и сохраняются какие-то надежды, то фашистская Италия, как всем уже очевидно, войну проиграла. Виновника поражения долго искать не приходится. Генералитет и высшие функционеры Фашистской партии видят выход из ситуации в отстранении Муссолини от власти и начале переговоров с Союзниками.

Понимает это и сам Дуче. И 19 июля спешно встречается с Гитлером.

— Знаешь, Ади… Мне кажется, нам следует расстаться. Ты ни в чём не виноват, но я должен подумать о детях! О своих неразумных итальянских детях. Ты же не сердишься, правда? Ты будешь мне писать?

— Нет, я же Гитлер. А если немедленно не бросишь эти свои штучки с переобуванием, я тебе das Auge на der Arsch натяну!

В общем, не прокатило.

Незадолго до того, 4 июня 1943 года, Витторио Эмануэле Третий проснулся с утра, намазал бутерброд и вызвал к себе верного маршала Бадольо.

— Пьетро, — сказал король, — я тут вдруг обнаружил, что нас почти завоевали американцы. Ты, помнится, двадцать лет назад предлагал мне избавиться от Муссолини. Знаешь, а ведь это была не такая плохая идея… В общем, — давай, действуй!

— Никак не могу Ваше Высочество! Вы ж сами передали Муссолини функции главнокомандующего армией. Так что я теперь ему подчиняюсь. Я старый солдат и супротив закону не пойду!

— Мда? Передал?.. Это я погорячился как-то… Ладно, иди пока. И Гранди мне позови!

Спикер парламента — точнее, того, что от парламента к этому моменту осталось, — Дино Гранди сразу же понимает, к чему клонит король. В начале июля он проводит серию тайных консультаций с членами Большого фашистского совета, предлагая освободить Муссолини от полномочий главнокомандующего. Тем, кто выступает против либо же просто боится выступить за, — он приводит такую аргументацию: «Так ведь это же для собственного блага Дуче! Вот представьте: если американцы нас всё же победят и спросят, кто тут главный, — мы ткнём пальцем в короля! Тупые янки ни о чём не догадаются и наш дорогой Бенито не пострадает!»

Заручившись необходимой поддержкой, Гранди направляет Муссолини просьбу о созыве БФС, который последний раз собирался ещё аж в 39-м году. Тот отвечает отказом.

21 июля мрачный как туча диктатор возвращается в Рим из той самой неудачной поездки к Гитлеру, меланхолично обозревает последствия атаки нескольких сотен американских бомбардировщиков, отутюживших город за время его отсутствия, получает ещё один запрос от Гранди на созыв БФС, вздыхает и говорит: «Ну хорошо, созывайте на двадцать четвёртое».

После бурной дискуссии БФС одобряет инициативу девятнадцатью голосами против семи, при одном воздержавшемся. Муссолини расстроен, но не сильно обеспокоен. Документ не имеет юридической силы без подписи самого Дуче, а он её ставить не собирается.

На следующий день, 25 июля, Муссолини приезжает на рабочую встречу с Витторио Эмануэле. Король интересуется его здоровьем, сетует, что Бенито плохо выглядит и рекомендует ему отправиться в отпуск, подышать горным воздухом. В этот момент из-за кабинетной ширмы выпрыгивает верный Бадольо, прямо в прыжке трансформируясь во врио главы государства, и две сотни не менее верных карабинеров. Муссолини усаживают в санитарный автомобиль и окольными путями увозят в гостиницу в горном массиве Гран Сассо, что в Абруццо. Где Бенито и дышит воздухом — который ему не нравится настолько, что он даже пытается покончить жить самоубийством, — до тех пор, пока 12 сентября 1943 года ему на голову не сваливается оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени во главе десанта немецких парашютистов. Он хватает Дуче в охапку и тащит его в Германию.

Нет, дело было вовсе не в том, что Гитлер так уж соскучился по средиземноморскому приятелю. Ровно наоборот: ему, как и итальянцам — но совсем по другой причине, — смертельно надоело терпеть необыкновенный муссолиниевский фашизм.

Фюрер полагал, что непутёвому союзнику пришло время на своей шкуре испытать прелести иного общественного строя. Обыкновенного нацизма.

Глава 4. Прощай, красавица

Занесённая снегом деревушка. Никаких признаков жизни, не лают даже собаки. Лишь к оконному стеклу дома на околице на мгновенье прижалось чьё-то лицо и тут же испуганно отдёрнулось обратно.

По ведущему в деревню просёлку идёт походная колонна. Около сотни солдат. На рукавах — нашивки 162-й пехотной дивизии Вермахта. Каратели.

Пулемётная очередь срезает первые их ряды. Из-за укрытий по обеим сторонам дороги бьют винтовки и автоматы. Колонна рассыпается, солдаты в панике зарываются в глубокий снег.

— Партизанен!.. Партизанен!..

Огонь стихает. Партизаны экономят боеприпасы. Их мало, едва наберётся пара десятков человек. Двумя группами, поочерёдно прикрывая друг друга, они осторожно продвигаются вперёд. Жизненно важно подойти поближе, пока противник не сориентировался и не организовал оборону. И пока не кончились патроны.

Когда до врага остаётся всего с полсотни метров, один из партизан, Фёдор, тянет руку в подсумок за новым магазином. И не находит ничего. Он плюёт от досады, встаёт во весь свой немалый рост и, словно дубину перехватив кажущийся игрушечным в его медвежьей лапе автомат, устремляется в атаку. Громовым голосом, великим и могучим языком Пушкина и Чехова, призывая на бегу неприятельских солдат и офицеров без промедления отречься от идеалов национал-социализма и сложить оружие. Доводя до их сведения, что в противном случае, когда он, Федя, до них добежит, — горька и незавидна будет участь немецко-фашистских захватчиков. Оккупанты и без перевода прекрасно улавливают смысл его высказываний: 162-я «тюркская» дивизия сформирована из советских дезертиров и военнопленных. Трезво оценив масштаб стремительно надвигающейся в лице Феди катастрофы, большинство из них спешит последовать его доброму совету, поднимая вверх руки. Подоспевшая на подмогу основная часть отряда довершает разгром.

Итог боя: семнадцать убитых и сорок семь пленных гитлеровцев. Остальные успевают сбежать. Один из спасшихся офицеров позднее доложит командованию, что партизан было не менее тысячи.

Фёдор Андрианович Полетаев будет впоследствии награждён Звездой Героя Советского Союза. Посмертно. Он всё же не добежал. Единственный из всего отряда. А наряду с этим — и Золотой медалью за воинскую доблесть, высшей военной наградой Италии. Ибо бой тот шёл не в степях Украины или лесах Белоруссии, а вблизи горной деревушки Канталупо, что стоит на границе Пьемонта и Лигурии.

***

Август 1943 года, Рим.

В Квиринальском дворце до утра не погаснет окошко. Король Витторио Эмануэле Третий и его верный маршал — а теперь ещё и глава правительства — Пьетро Бадольо не спят. Удачно, как им тогда казалось, сплавив этого надоедалу Муссолини подышать горным воздухом и вновь получив в свои руки всю полноту государственной власти, они теперь вынуждены придумывать, как бы половчее выпутаться из уже очевидно с треском проигранной войны и замириться со странами антигитлеровской коалиции.

Дело вовсе не в том, какие условия могут выдвинуть Союзники. Король с маршалом заранее согласны практически на любые. Проблема в другом. Она, проблема, обладает дурацкими усиками, косой чёлкой через лоб и очень-очень скверным характером. Не говоря уж о такой мелочи, как армия, способная — пока ещё, по крайней мере — противостоять войскам всего остального мира. Этой армии, случись что, даже не потребуется завоёвывать Италию. Её части и соединения в количестве, не уступающем итальянским вооружённым силам, уже расквартированы по всей стране, занимают все стратегические пункты и являются единственной причиной, по которой американцы и англичане не продвинулись дальше Сицилии. Представляется крайне сомнительным, что Гитлер, и так уже с подозрением интересующийся, куда, мол, дели моего амико Бенито, безропотно отзовёт своих солдат и пойдёт повоевать где-нибудь в другом месте.

Поэтому сепаратные переговоры начинаются в обстановке жуткой секретности и проводятся с чисто итальянскими, практически макиавеллиевскими, выдумкой и изяществом. На встречу, назначенную в Лиссабоне, королевский эмиссар в целях конспирации отправляется не на самолёте, а на поезде. Мало того, он, эмиссар, специально отобран с тем расчётом, чтобы быть как можно более незаметным для немецких шпионов. Во вполне буквальном, чисто физиологическом смысле.

19 августа 1943 года под ноги ожидающим на вокзале здоровенным представителям американского и британского командования из вагона выкатывается полутораметрового роста типчик, жестами объясняющий, что его зовут генерал Кастеллано. Жестами, поскольку Бадольо, давший ему перед отправлением строгий наказ использовать в процессе переговоров всё своё красноречие, как-то не учёл, что генерал совершенно не умеет говорить по-английски. Сообщив, что «итальяни — но пиф-паф, Союзники — мольто бене, Гитлер — финито!», Кастеллано отбывает обратно в Рим, посылая из окна отходящего поезда многочисленные воздушные поцелуи.

Пока англосаксы тщетно пытаются сообразить, что это вообще было, с неба плюхается самолёт, из которого вылезают два синьора, заявляющие: они, генерал Занусси и генерал Индез… эмм… Росси, приехали из Италии, дабы вести переговоры о мире. Это Бадольо вспомнил о лингвистической проблеме и срочно послал Кастеллано подкрепление. На сей раз, однако, забыв сообщить новым генералам о существовании предыдущего. Поэтому на вопрос Союзников, — а кто тогда, мол, тут до вас приезжал, — те делают круглые глаза и честно отвечают, что вообще без понятия.

Английский посланник наклоняется к уху американского и шепчет: «Слушай, а может, чем с ними переговоры вести, их реально проще тупо завоевать?..»

В каком-то смысле он прав: выход Италии из войны никаких особых преимуществ странам коалиции не несёт. Но все уже активно задумываются и о послевоенном мироустройстве. Американцы опасаются, что в случае оккупации Италия может попасть под британское влияние. Британцы, в свою очередь, имеют веские причины подозревать ровно противоположное. Ситуацию же, в которой страна превращается в советскую зону ответственности, никто, по понятным причинам, не хочет рассматривать даже теоретически. Поэтому избирается компромиссный вариант: принять условия итальянцев, потянуть время, а дальше решать уже после победы. Тут Союзники начинают выяснять, что же это, собственно, за условия. Доблестные итальянские вояки желают странного: незамедлительно начала крупномасштабного англо-американского вторжения на всю территорию полуострова. Особенно настаивая на высадке в Риме десанта парашютистов для защиты столицы и монарха (точнее, в обратном порядке) от немцев. Рассудив, что это в целом не сильно отличается от их собственных планов, Союзники соглашаются.

Подписание перемирия проходит на Сицилии, в деревне Кассибиле, куда 3 сентября прибывает всё тот же сверхкомпактный генерал Кастеллано.

— Шо, опять?!.. — выдыхают Союзники и, уже наученные горьким опытом, первым делом требуют у него справку, подтверждающую полномочия. Справки, разумеется, не оказывается. Нет, на этот раз Бадольо не забыл, а постеснялся. Глава итальянского правительства не считает себя вправе подписывать такие исторические документы.

— Пусть уж лучше Кастеллано там что-нибудь сам начирикает, — рассуждает маршал. — Так Гитлер меньше расстроится и, коли что пойдёт не так, не будет меня сильно ругать.

Не обладающие столь же изощрённым политическим умом Союзники никак не могут понять, почему под соглашением между ними и Королевством Италия должна стоять подпись какого-то мутного типа. И, уже наплевав на секретность, весь остаток дня заваливают Рим телеграммами, требуя в письменной форме и в присутствии британского посла в Ватикане подтвердить личность и полномочия Кастеллано. Бадольо же старательно делает вид, что работает с документами и вообще очень занят. Не отвлекайте, мол, по пустякам.

Кончается тем, что взбешённый генерал Эйзенхауэр приказывает поднять в воздух пятьсот бомбардировщиков, информируя итальянскую сторону, что либо сейчас отправит их на Рим, либо наконец-то получит искомую подпись. Аргумент оказывается убедительным, и 3 сентября 1943 года в 17 часов 30 минут Италия формально выходит из войны. Но боевые действия пока не прекращаются. Подписанное перемирие, по его условиям, вступает в силу лишь с момента опубликования.

А в это время где-то в Берлине Гитлер с интересом читает перехваченные немецкой разведкой телеграммы.

8 сентября 1943 года, раннее утро. В районе Реджо Калабрия начинается высадка канадско-английского десанта. Впрочем, это лишь отвлекающий манёвр. В качестве основной точки штурма выбран Салерно.

Одновременно с этим в Риме пара американских военных экспертов осматривает позиции, которые должен занять десант воздушный. Попутно они интересуются у Бадольо, какую именно поддержку смогут оказать им итальянские войска.

— Поддержку?.. — страшно удивляется маршал. — Не-не-не, мы с немцами воевать не подписывались! Вы уж как-нибудь сами с ними разбирайтесь. И вообще, куда мы торопимся? Давайте лучше всё отложим да ещё подождём. Может, оно как-нибудь само всё и рассосётся.

Когда эту новость доводят до сведения Эйзенхауэра, тот багровеет лицом, возвращает уже сидящих в самолётах парашютистов в казармы и приказывает немедленно опубликовать текст договора о перемирии.

В 18.30 радио Алжира сообщает о выходе Италии из войны. Узнав об этом, Витторио Эмануэле тяжело вздыхает и говорит:

— Ну теперь уж ничего не поделаешь. Давайте, подтверждайте. Только часик ещё погодите, я как раз за это время успею добежать до Апулии.

С этими словами, потуже подтянув завязочки короны и схватив по чемодану в каждую руку, король начинает стремительно драпать на юг, навстречу американским войскам. Рядом с ним пыхтит верный Бадольо. А чуть поодаль, на бегу срывая эполеты и в панике теряя багаж, — и всё остальное высшее военное и политическое руководство страны.

Королевские войска как на территории Италии, так и за рубежом не получают ни одного приказа, распоряжения или хотя бы пояснения о действиях в сложившейся ситуации. Оказываясь, как, впрочем, и вся остальная страна, брошенными на произвол судьбы.

А вот немецкие солдаты приказ, напротив, очень даже получают. Итальянское радио передаёт объявление о выходе из войны в 19.42. Уже пару минут спустя начальник Штаба оперативного руководства Вермахта генерал Йодль поднимает телефонную трубку и произносит в неё лишь одно слово: «Аксе».

Большего и не требуется. Операция Achse — «Ось» уже давно разработана, спланирована и осуществляется в лучших традициях блицкрига. По всей Европе немецкие войска окружают, блокируют и разоружают растерянных и ничего не понимающих итальянцев. Попытки солдат взяться за оружие пресекаются их собственным командованием на местах, опасающимся за свои шкуры. В тех же редких случаях, когда высшие офицеры оказываются способны проявить решительность, сопротивление подавляется с максимальной жестокостью. Так, например, гарнизон, размещённый на греческом острове Кефалиния, общим голосованием принимает решение не сдаваться и несколько дней сдерживает атаки немцев, имеющих тотальное преимущество в авиации и флоте. Когда боеприпасы подходят к концу и итальянцы всё же выкидывают белый флаг, — начинается резня. Около пяти тысяч безоружных защитников острова были расстреляны на месте.

Схожая судьба постигает и гарнизон острова Кос, который при поддержке британских десантников пытается оказать сопротивление. Правда, в этом случае немцы проявляют гуманизм — в своём, немецком, понимании термина, — расстреляв не всех, а лишь сотню уже сдавшихся офицеров.

На территории же самой Италии наиболее решительный отпор бывшим союзникам даёт Рим. Отнюдь не потому, что об этом позаботилось правительство. Наоборот, — вопреки его стараниям. Бадольо врал американцам. Столица была вполне способна защищаться. В её окрестностях было сосредоточено свыше восьмидесяти тысяч королевских солдат против двадцати пяти тысяч гитлеровцев. Существовал и план обороны. По официальной версии, — от возможного американского вторжения, хотя мы-то знаем, кого боялись на самом деле. Но приказа о выдвижении войск на позиции отдать было некому. Мало того, уже в ходе начавшихся боёв итальянские части неоднократно получали распоряжения покинуть стратегические опорные пункты и не препятствовать продвижению немцев.

Однако армия страны, не снискавшей в этой войне никакой славы, здесь, на своей земле, вдруг проявила такой боевой дух, наличие которого у неё никто не мог и предположить. Наплевав на указания сверху, командование обороной города принимали на себя младшие лейтенанты и отставные генералы-пенсионеры. Лишённые связи, информации, снабжения, — они предпринимали героические, но обречённые попытки остановить противника.

Сражались не только солдаты. Народ и армия обрели единство. Ещё до начала боёв гражданскому населению было роздано оружие. И… практически сразу же и полностью конфисковано обратно полицией. Поэтому вооружались кто чем мог.

Адвокат Уго Бальвио, с одним лишь трёхцветным знаменем в руках, вёл в атаку наспех сколоченное ополчение. Будущий президент Итальянской Республики Сандро Петрини бросал в захватчиков камни. Сестра Терезина, монахиня ордена Св. Анны, лупила немецкого десантника по голове тяжёлым железным распятием.

Были и многие-многие другие. Солдаты, рабочие, служащие, интеллигенция — вне зависимости от социального положения и политических предпочтений, они вместе вставали на защиту родного города. Тщетно. Слишком силён и хорошо организован был враг. И слишком велик оказался ущерб от предательства собственного правительства.

В попытках хоть как-то скоординировать сопротивление в те часы рождается организация под названием Comitato di Liberazione Nazionale (CLN) — Комитет национального освобождения. Он ещё сыграет важную роль в нашей истории, но об этом мы поговорим позже.

Не остаётся в стороне от событий даже папа Пий XII. Немецкое командование вынашивает планы — не слишком определённые, впрочем, — вывезти его из Ватикана и разместить где-нибудь у себя в гостях, дабы при случае использовать политическое влияние понтифика. Но упрямый старик твёрдо заявляет, что, будучи в том числе и епископом Рима, не покинет подшефный город в тяжёлую минуту. Заранее подписав манифест об отречении, который должен вступить в силу в случае попытки его насильственного перемещения. Более того, этот Пий не разделяет воззрений своего предшественника, Пия с предыдущим порядковым номером, полагавшегося, согласно апокрифическому анекдоту о его заочном диалоге со Сталиным, в основном на небесные дивизии. Наоборот, он проявляет задатки папы-милитариста, резко увеличивая военную армаду своего государства. Количество швейцарских гвардейцев возрастает до никогда ранее не виданного в истории числа: аж триста человек. На постах они теперь стоят не с алебардами, а с винтовками в руках. И сходить с них не собираются, готовые либо уничтожить на подступах к Святому Престолу всю немецкую армию, либо умереть пытаясь. Гитлеровцы не сказать чтобы особо пугаются, но на всякий случай решают не связываться. В результате — свободное государство Ватикан до конца войны превратится в убежище для многих антифашистов.

Был среди них, римских антифашистов, и студент юридического факультета по имени Джулио.

— У меня две новости, — сказал ему однажды в начале 40-х годов военный медик. — Плохая: к строевой службе вы не годны, поэтому не сможете героически отдать жизнь за Дуче. Увы. Но не расстраивайтесь, есть и хорошая. Жить вам всё равно осталось не более полугода.

Много лет спустя, в редкие минуты отдыха от государственных забот, Джулио Андреотти, к тому времени уже министр обороны Итальянской Республики, будет периодически позванивать в знакомый госпиталь:

— А доктора Риччи можно?.. Ах он умер… Какая жалость, какая жалость!..

И с довольной улыбкой вешать трубку. Отличное чувство юмора всегда было неотъемлемой чертой его характера.

Тогда же, в молодости, окончив университет с красным дипломом, Андреотти приступил к работе в пропагандистской фашистской газетёнке. Но это днём. А по ночам — писал для газеты Il popolo, нелегально издававшейся Сопротивлением, мастерски изобличая собственные дневные клеветнические измышления.

Болезнь же свою он врачевал молитвой, тайно посещая Ватикан. Тайно, поскольку именно там, в ватиканской библиотеке, ещё с 30-х годов прятался от фашистов основатель Христианско-демократической партии Италии Альчиде Де Гаспери, который юного Джулио заметил и благословил на должность главного редактора журнала Итальянской университетской католической федерации. Президентом же её был другой студент-юрист, Альдо Моро. Когда в 1942 году этого последнего призовут в армию, Андреотти займёт его пост. Дабы члены Федерации не слишком грешили и не впадали в ересь, Святым Престолом к ней был приставлен специальный комиссар-католикрук, кардинал Джованни Монтини. Знакомство с ним окажется чрезвычайно полезным для Джулио. Ибо впоследствии Монтини приобретёт гораздо большую известность в качестве папы Павла VI.

Запомним эти имена: Моро и Андреотти. Хотя в этой главе они больше не появятся, мы ещё не раз и не два встретим их в дальнейшем.

Пока же вернёмся к операции «Аксе».

Единственный, пожалуй, крупный успех ждёт итальянские войска в несколько неожиданном месте: они освобождают оккупированную Корсику. Справедливости ради — победа эта носит слегка трагикомический оттенок, поскольку освобождают они её в первую очередь от самих себя. И ради всё той же справедливости — соотношение сил на острове оказывается явно в их пользу: более семидесяти тысяч против четырёх тысяч немцев. На помощь итальянцам приходит двенадцатитысячное местное ополчение, шесть тысяч солдат из французских колониальных войск и авиация Союзников. Последняя, впрочем, отличается в основном тем, что самозабвенно и не жалея боеприпасов бомбит город Бастиа, к тому моменту уже успешно занятый франко-итальянскими силами.

Когда становится ясно, что остров удалось отстоять, на место событий срочно прибегает генерал Де Голль и, по всегдашнему французскому обыкновению, приписывает все лавры себе. Заодно навсегда приписывая к Франции и Корсику, до этого в смысле территориальной принадлежности бывшую весьма спорной. Ну и ладно. Зато итальянцы могут теперь с ухмылкой выслушивать рассуждения историков, что, мол, освобождение Франции началось в 1944 году с высадки в Нормандии. Они-то прекрасно знают, что начали освобождать эту страну ещё задолго до того, как это стало модным.

Был, однако, и один уже чисто итальянский город, в котором немцы потерпели поражение. Вот только армия ни малейшего отношения к этому не имела.

В отличие от Рима, размещённые в районе Неаполя немецкие войска пятикратно превосходили по численности итальянские части. Поэтому последние были сразу же разоружены, не успев даже понять, что вообще происходит. Но, как и римлян, обычно радушных и приветливых неаполитанцев незваные гости, мягко говоря, не обрадовали. С первых же часов начинаются уличные стычки и нападения на патрули оккупантов. Главный оккупант, полковник Шёлль, вводит комендантский час и грозит расстрелами. 23 сентября он издаёт приказ, согласно которому тридцать тысяч человек должны быть отправлены на принудительные работы в Германию.

— Работать?!.. — переспрашивают изумлённые неаполитанцы.

— Йа-йа, арбайтен! — подтверждает Шёлль.

— Неаполитанцы никогда не запятнают своих рук работой! — отвечают гордые жители города. — Тем более на вас, проклятые [непереводимый итальянский фольклор]! К оружию, граждане, и да поможет нам святой Януарий!

После чего дружно отправляются грабить оружейные склады.

— Неаполитанцы, наконец-то вы пришли грабить склады! Полиция с народом! — говорит охраняющая арсеналы полиция, пошире открывает двери и действительно вместе с народом идёт выписывать немцам свинцовые штрафы за неправильную парковку танков.

На следующее утро для отправки в Германию к Шёллю явились всего сто пятьдесят человек. Остальные же двадцать девять тысяч восемьсот пятьдесят в это время формировали отряды под командованием университетских профессоров, врачей и даже священников и готовились вступить в бой с врагом.

Отдавая безусловную дань уважения мужеству и героизму неаполитанцев, нужно признать, что немцы держали в уме и подходящих с юга Союзников. Поэтому на четвёртый день противостояния они не то чтобы бегут, а, скорее, действительно отступают на заранее подготовленные позиции. Но факт остаётся фактом: 1 октября 1943 года американские танки въезжают в уже полностью освобождённый Неаполь. Первый из европейских городов, в котором антигитлеровское восстание граждан увенчалось успехом.

Несмотря на эти локальные победы, уже к 10 сентября итальянской армии больше не существовало. Были разоружены от восьмисот тысяч до миллиона солдат.

23 сентября Гитлер пинком вышвыривает Муссолини обратно в Италию, где тот формирует новое правительство и объявляет о создании Итальянской национальной республики, вошедшей в историю под названием Республика Салó, по имени городка, в котором были сосредоточены её основные СМИ. Хотя это ни в коей мере не снимает с Муссолини ответственности, следует заметить, что он в тот период выполняет лишь функцию говорящей головы при немецкой оккупационной администрации.

Пленным итальянским военнослужащим было предложено вступить в ряды вооружённых сил марионеточной республики. Согласились на это менее двухсот тысяч солдат, из которых впоследствии были сформированы в основном небоевые вспомогательные части новой фашистской армии. Большая же часть категорически отказалась и была интернирована в Германию на принудительные работы, не имея даже официального статуса военнопленных.

Лишившись формально союзника, от которого, положа руку на сердце, было не слишком-то много пользы, Рейх скорее выиграл, получив в распоряжение бесплатную рабочую силу, вооружение, материально-технические ресурсы, а равно и всю промышленность Италии, с этого момента де-факто утратившей независимость.

Первая строка песни «Белла чао»: «Однажды утром я вдруг проснулся и увидал в окно врага» — вовсе не художественная метафора. Именно так и обстояли дела. Италия проснулась оккупированной.

И начиная с того дня работающие в полях и виноградниках крестьяне всё чаще замечают на дорогах и тропинках бредущих куда-то поодиночке или мелкими группами людей. У некоторых из них под гражданской одеждой видна военная выправка. Других отличают рабочие блузы и мозолистые руки. Третьи и вовсе идут по грязи в щегольских ботинках и костюмах с галстуками. Немногие прячут под одеждой винтовки или сжимают в карманах рукояти пистолетов. У большинства же — нет ничего.

Крестьяне не спрашивают, кто эти люди и куда они идут. Лишь молча протягивают им флягу вина и краюху хлеба. Затем странники возобновляют свой долгий путь.

Вверх, в горы.

Жили-были в Эмилии-Романье старик со старухой, по фамилии Черви. Всю жизнь работали, рук не покладая, и скопили себе на маленькую ферму. А детей у них было много: две дочки да семь сыновей, семь братьев. Хорошо жили, дружно и зажиточно. Даже трактор свой был.

Легли как-то Черви спать. Вдруг — чу!.. Тихий стук под окном. Похватали братья ружья — ибо ещё задолго до событий 8 сентября их дом стал местом сбора и убежищем для итальянских антифашистов — да спрашивают:

— Кто там?

— Мы, Джон Бастирансе и Джон Де Фрейтас, южноафриканские парашютисты, Самуэль Конли, ирландский десантник, Анатолий Тарасов, Виктор Пирогов, Михаил Алмакаев, Николай Армеев, Александр Ащенко, советские солдаты. Мы неразберихой воспользовались да из лагерей военнопленных сбежали. Пустите переночевать!

Так рождается интернациональный партизанский отряд братьев Черви, один из первых в Италии. Просуществует он недолго, лишь до 25 ноября 1943 года, когда в неравном бою с окружившими ферму нацифашистами его участники будут захвачены в плен. Тарасову и Пирогову позднее удастся вновь совершить побег. Они ещё появятся в нашем рассказе. А вот все семь братьев Черви были расстреляны в один день. Навечно превратившись в символ тех первых недель Сопротивления.

Но, как сказал глава семьи, Альчидо «Папа» Черви: «После сбора одного урожая приходит другой». Каждый новый акт устрашения со стороны нацистов и вновь поднявших голову фашистов приводил к росту числа партизан.

Итальянское Сопротивление изначально несколько отличалось от прочих антифашистских движений Европы. За его плечами не стояла, хотя бы в моральном плане, армия родной страны, как, например, за партизанами советскими. Мы же уже видели, что из себя представляли король с Бадольо, правда? Не располагало оно и заграничной поддержкой, как, скажем, «Сражающаяся Франция». В условиях режима Муссолини немногочисленные на тот момент антифашисты были лишены возможности заранее налаживать контакты с другими странами. Поэтому Союзники о них попросту ничего не знали, по крайней мере на первых порах. Да и не очень-то стремились узнать, поскольку, во-первых, испытывали вполне объяснимое недоверие к гражданам государства, ещё вчера бывшего их смертельным врагом, во-вторых же, — на англо-американский вкус местное Сопротивление казалось слишком «красным».

Хотя это их впечатление, совпадающее и с традиционным советско-российским представлением об итальянских партизанах, было во многом ошибочным.

Безусловно, основную и наиболее активную часть движения составляли именно «красные» Гарибальдийские бригады. С Лениным в башке и с наганом в руке, они старались воспроизвести организационную структуру Красной армии, с обязательным комиссаром-политруком рядом с командиром отряда. Но лишь слегка уступали им по численности бригады «Справедливости и свободы» и бригады «Зелёных огней», которые любили вовсе даже не Ленина, а, наоборот, — папу римского. Эти последние были католиками и, по цвету шейных платков, именовались «зелёными». Отдельные же оригиналы, которые никак не могли определиться, кто — папа или Ленин — матери-истории более ценен, носили комбинированные красно-зелёные платки. Тем более что такое сочетание удачно совпадало с цветами национального флага. Мало того, были даже голубые — но только по платкам — партизаны. Они возглавлялись бывшим младшим и средним командным составом королевских войск, сохраняли верность монархии и вообще зачем-то считали себя «бадолианцами». Уж не знаю, что они в этом маршале такого нашли.

Не поймите неправильно: политически ангажированными были в основном командиры. Простые же бойцы выбирали отряд исходя из более прагматических соображений: тот, который удалось найти первым, который действовал ближе к дому либо даже под влиянием моды на цвет платков в текущем сезоне. Какой же итальянец не хочет быть модным? Поэтому появившийся среди гарибальдийцев завзятый католик-монархист или же убеждённый атеист в отряде Зелёных огней не вызвал бы осуждения товарищей по оружию.

В середине сентября 1943 года в горах находилось около полутора тысяч партизан всех расцветок. К ноябрю их число возросло до четырёх тысяч. Осознав наличие проблемы, немцы начали предпринимать контрмеры: на пепелищах сожжённых деревень вырастают виселицы с телами мирных жителей, подозреваемых в помощи бандитам. Следует признать, используя этот термин, немецкая пропаганда не очень-то грешила против истины. Те первые боевые формирования Сопротивления по всем формальным признакам действительно были скорее бандами, а не военными подразделениями. Плохо вооружённые, испытывающие в условиях надвигающейся зимы нехватку продовольствия и тёплой одежды, партизаны гибнут целыми отрядами. Тут надо напомнить, что хотя дело происходит и в солнечной Италии, но в горах. А там зимы весьма суровые.

В целях повышения эффективности карательных мер марионеточное правительство Муссолини проводит принудительную, под угрозой смертной казни за неявку, мобилизацию. Из ста восьмидесяти шести тысяч военнообязанных на призывные участки являются лишь восемьдесят семь тысяч. Чуть ли не треть из которых дезертирует при первой же возможности. Большая часть уклонистов хоронится по чердакам и подвалам. А вот меньшая…

Весной 1944 года нацифашисты с удивлением обнаруживают, что казалось бы почти уничтоженная за зиму партизанская гидра отрастила новые головы, и теперь им противостоит уже до двадцати тысяч бойцов.

Помните созданный в дни обороны Рима Комитет национального освобождения? Сформированный из представителей большинства антифашистских партий и движений: коммунистов, социалистов, либералов, христианских демократов — к 1944 году он превращается в мозговой и политический центр Сопротивления. Однако идеологические разногласия среди его членов, в отличие от простых партизан, крайне сильны. Ситуацию спасает вернувшийся на родину из Советского Союза, гражданином которого он был ещё с 1930 года, генеральный секретарь Компартии Италии.

— Ребята, — заявляет он, забравшись на подходящий броневик, — время жить дружно, о необходимости которого никогда не говорили коммунисты, наступило! Вчера было рано, завтра будет поздно! Давайте мы сейчас все объединимся, прекратим склоки и скоординируем усилия. И даже Бадольо позовём. А уж потом, когда прогоним немцев, — тогда и будем решать, как жить дальше. Может быть, даже какой-нибудь хороший автомобильный завод построим. Или даже нет. Лучше — целый автомобильный город!

— А завод-то с городом зачем?.. — удивляются всё ещё сидящий в ватиканских подвалах лидер христианских демократов Де Гаспери и остальные национальные освободители.

— Я так и знал, что по первому пункту возражений не последует, — отвечает довольный коммунист. — А завод… Ну не знаю… Нравится мне почему-то эта идея.

С тех пор в Сопротивлении его так и называли: «Пальмиро Тольятти, человек и автозавод».

Так, пусть со скрипом и проволочками, CLN, а вслед за ним и всё Сопротивление, обретает единство. Эмиссары Комитета отправляются на места, в центры партизанского движения, принимая на себя оперативно-тактическое руководство разрозненными до того отрядами. По всему северу страны партизаны, число которых к тому моменту уже превышает пятьдесят тысяч человек, переходят в наступление, занимая и удерживая под своим контролем города и горные районы. Возникают целые свободные от власти фашистов партизанские республики. В рядах защитников одной из них, Республики Монтефьорино, обнаруживаются и уже знакомые нам Анатолий Тарасов и Виктор Пирогов. Первый из них теперь занимает должность комиссара Русского ударного батальона под командованием Владимира Переладова. Бывшие советские военнопленные составляли значительную часть сил Сопротивления. В общей сложности во всех партизанских соединениях их насчитывалось более пяти тысяч человек.

Были среди партизан и представители многих других национальностей, порой — несколько неожиданных. Однажды в расположение одной из гарибальдийских бригад приехал грузовик, доверху набитый оружием и припасами. За его рулём сидел истинный ариец, капитан Кригсмарине Рудольф Якобс, позднее получивший от новых товарищей по оружию кличку «Примо». В октябре 1944 года он, в составе отряда, в котором плечом к плечу сражались двое немцев, трое русских и пятеро итальянцев, падёт в бою с фашистами.

Партизаны действуют не только в горах. В городах возникают Gruppi di azione patriottica (GAP) — Группы патриотического действия: глубоко законспирированные ячейки из трёх—четырёх бойцов, осуществляющие диверсии и убийства нацифашистских иерархов. Это, пожалуй, самая отчаянная и бесстрашная часть Сопротивления. Немногим из них удалось дожить до победы. И, честно говоря, часть наиболее спорная и неоднозначная. Поскольку на их действия немцы отвечают чудовищными репрессиями против гражданского населения.

23 марта 1944 года на улице Раселла римские гаписты закладывают бомбу, в результате взрыва которой погибают тридцать три немецких солдата и тринадцатилетний итальянский мальчик. На следующий день в Ардеатинских пещерах оккупанты в отместку расстреливают первых попавшихся под руку римлян. По десять за каждого убитого партизанами. Всего триста тридцать пять человек. Лишних пятерых они, надо полагать, накинули за мальчика. Хотя вряд ли немцы заметили, а был ли он, мальчик, вообще. Просто уж очень любили расстреливать.

Ардеатины — самый известный пример преступлений нацистов того периода. Но далеко не единственный. Атмосфера репрессий и террора была столь сильна, что 4 июня 1944 года, когда американские войска наконец вошли в Рим, — приветствовавшая их цветами столица оказалась едва ли не единственным крупным городом страны, в котором при приближении освободителей не вспыхнуло народное восстание.

В целом же весна и лето 1944 года оказываются крайне успешными для Сопротивления. Весь Север охвачен организованными CLN забастовками, в которых принимает участие до полумиллиона рабочих. Наступающие в авангарде Союзников тосканские партизаны освобождают Флоренцию. За линией фронта ширятся контролируемые их эмильянскими, пьемонтскими и лигурийскими коллегами территории.

Главнокомандующий силами Союзников генерал Александер едва ли не впервые обращает внимание на существование какого-то там Сопротивления.

— А эти партизаны — они молодцы, хорошо воюют… — говорит генерал. — Интересно, что будет, если им ещё и оружия подкинуть?

Но, по зрелом размышлении, приходит к выводу, что такие звери и голыми руками управятся. Вместо винтовок и пулемётов он посылает им открытку, в которой призывает не суетиться. Немцам, мол, уже недолго осталось, мы, англосаксы, скоро подойдём и сами с ними разберёмся.

У него есть все основания так считать. После падения Рима нацифашисты стремительно отступают на север, по дороге вымещая злость на мирных жителях. В одной лишь эмильянской коммуне Мардзаботто и окрестностях они подчистую вырезали местное население общим числом до двух тысяч человек, включая женщин и детей.

В августе 1944 года преследующие их Союзники упираются в Тоскано-Эмильянскую горную гряду. С разбегу пытаются перескочить через неё и выйти на оперативный простор Паданской равнины, что, по всем прогнозам и планам, означало бы скорый конец войны в Италии. И… понеся большие потери, откатываются назад. Выясняется, что немцы тоже отлично умеют воевать в горах. Протянувшаяся поперёк всего полуострова природная крепость оборонительной линии «Готика» оказывается неприступной.

Всю зиму 1944—1945 годов Союзники безуспешно пытаются взломать немецкую оборону. Их неудачи, в свою очередь, ввергают Сопротивление в глубочайший кризис.

С одной стороны, в преддверии скорой, как казалось ещё недавно, полной финальной победы партизанские формирования заняли слишком большие территории, перейдя от тактики нанесения точечных ударов к лобовому противостоянию с регулярными частями противника. С другой же, — немцы получили значительные подкрепления за счёт отступивших с юга и из центра страны войск. У них появляется возможность и большое желание заняться окончательным решением партизанского вопроса.

Интенсивность и жестокость карательных операций возрастают на порядок, отряды Сопротивления массово попадают в окружение, партизанские республики падают одна за другой. Именно в те дни и произошёл бой, с которого начинается эта глава. Фёдор Полетаев погиб 2 февраля 1945 года.

Одновременно, в качестве пряника, правительство Муссолини объявляет амнистию тем, кто добровольно сложит оружие. К концу зимы в горах остаётся менее двадцати тысяч продолжающих сражаться бойцов. Движение вновь отброшено к тому, с чего начинало.

К счастью, у сменившего Александера нового главнокомандующего англо-американскими силами генерала Кларка, уставшего как муха о стекло биться о Готскую линию, сдают нервы.

— Ок, — говорит он, — пошлите вы уже этим чёртовым партизанам оружия, пускай там изнутри что-нибудь сделают!

И вновь, как и год назад, с приходом весны получившее долгожданную материально-техническую поддержку Сопротивление возрождается и расцветает. Отправившихся на очередные облавы нацифашистов встречает почти стотысячное — и продолжающее расти с каждым днём — партизанское воинство. Которое оттягивает на себя значительную часть войск противника, ослабляя его на направлении главного удара.

В десятых числах апреля Готская линия была прорвана. Здесь наконец-то смогли отличиться и итальянские королевские войска: вместе с польскими и американскими подразделениями они первыми вошли в Болонью.

Одновременно — с гор к городам Севера хлынули партизанские отряды. Теперь в них насчитывалось до трёх сотен тысяч человек. Возникло нечто вроде соревнования: кто первым, партизаны или Союзники, успеет освободить больше населённых пунктов. Сопротивление выиграло с убедительным счётом. 21 апреля вспыхивает успешное восстание в Ферраре, 22-го — в Модене, 24-го — в Парме, 25-го — в Генуе и Милане.

Муссолини призывает своих сторонников стоять до последнего и умереть с оружием в руках. Сам же — пытается наладить контакты с победителями и обсудить условия собственной сдачи. Однако выясняется, что такие переговоры за его спиной уже ведёт немецкое командование.

Оказавшийся в одиночестве Бенито по старой памяти бежит в сторону Швейцарской границы. Есть, впрочем, мнение, что целью его было не столько сбежать, сколько попасть в руки американцев, а не Сопротивления.

На берегах озера Комо отступающую немецкую колонну, к которой прибился Бенито, останавливают партизаны. В результате долгих переговоров они разрешают немцам проследовать дальше после досмотра и обыска. Муссолини переодевается в немецкую форму и пытается спрятаться среди солдат. Но его опознают и арестовывают.

За несколько дней до того представителями всех антифашистских сил Италии был подписан меморандум, предусматривавший необходимость физического уничтожения Дуче. Судебный процесс, если бы он начался, означал суд не просто над Муссолини, но и над всей Италией. Было бы затруднительно разграничить преступления вождя и ведомого им народа. Плюс к тому, Муссолини вполне мог и выкрутиться. Это ведь сегодня мы привыкли, что его имя идёт через запятую с Гитлером. Но вот выживи он тогда да скажи (уж что-что, а убедительно говорить он вполне умел): «Не виноватый я, меня Гитлер заставил!» — может статься, что и остался бы в истории чем-то наподобие генерала Франко. Вроде и сукин сын, а вроде — и наш сукин сын.

Как бы там ни было, но 28 апреля 1945 года Муссолини и его любовница Кларетта Петаччи были расстреляны в деревне Джулино ди Меццегра. Ночью того же дня их тела привезли в Милан и сгрузили на площади Лорето. Собравшийся к утру народ принялся с увлечением осыпать их плевками, пинками и выстрелами. Дабы народу было удобнее, а может, наоборот, чтобы граждане не так усердствовали, партизаны подвесили тела за ноги. Лишь через несколько часов, по требованию прибывших на место происшествия офицеров Союзников, их сняли и отвезли в морг. Эта публичная расправа вызвала возмущение большинства итальянских антифашистов, заявлявших позднее, что «на площади Лорето Сопротивление себя обесчестило».

А 29 апреля капитулируют последние фашистские части в Турине. И на этом Вторая мировая война для Италии завершается.

В какой бы итальянский город вы сегодня ни приехали, в нём — практически неизбежно, как в своё время улицу или площадь Ленина в советских городах, — найдёте Via XXV Aprile или Piazza XXV Aprile. Эта дата, день начала Миланского восстания, — один из главных национальных праздников, итальянский День Победы. Так что, вопреки широко распространённому стереотипу, Италия входит в число стран-победителей во Второй мировой войне.

Какую роль в той общей победе сыграло итальянское Сопротивление?.. Ну… скажем честно, — не очень большую, скорее всего.

Но вот роль его в истории Италии переоценить трудно. Оно позволило стране реабилитироваться в собственных глазах за двадцатилетнее бесчестье фашизма. Обеспечило ей антифашистскую прививку, действие которой не ослабевает и по сей день. Если где-то в современном мире фашизм и сумеет поднять голову, — крайне сомнительно, что это будет Италия. Нет, это вовсе не означает, что фашизм там запрещён. Вне закона находится только Национальная фашистская партия Муссолини. Вопрос-то, однако, ведь не в том, есть ли в стране фашисты. Где ж их нет? Вопрос в другом: найдётся ли в ней достаточное число граждан, готовых и способных сказать: «Они не пройдут!»

Из рядов Сопротивления вырастет значительная часть послевоенной итальянской политической элиты. Члены Комитета национального освобождения и командиры партизанских отрядов станут парламентариями, сенаторами, министрами, лидерами партий. Будут среди них даже несколько премьер-министров и президентов Республики. Им, этим людям, придерживавшимся порой диаметрально противоположных политических взглядов, предстояло провести страну через крайне тяжёлые годы. Годы, в которые Италия, как мы увидим в следующих главах, неоднократно окажется на пороге самой настоящей гражданской войны. Может статься, — порог этот так никогда и не был переступлен лишь потому, что вчерашние партизаны и подпольщики научились видеть друг в друге не только непримиримых политических противников, но и кое-что ещё: товарищей по оружию, плечом к плечу вставших перед лицом общего врага. И готовых, если потребуется, вновь занять своё место в разноцветном партизанском строю.

Это был хороший урок. Урок, который стоит выучить не только итальянцам.

***

Каморристы, как и остальные итальянцы, возлагали на Муссолини большие надежды. И с удовольствием записывались в Фашистскую партию. Профильной их деятельности это вовсе не мешало, даже наоборот. Можно было носить модную чёрную рубашку и бить тяжёлыми сапогами политических противников Дуче. А под шумок — и своих собственных противников. Не случайно сквадристский Марш на Рим, в результате которого Муссолини оказался во главе страны, стартовал именно в Неаполе.

Кончилось плохо. Закрепившись во власти, хитрый Бенито по своему обыкновению вновь переобулся и кинул бывших соратников по борьбе. Кинул в буквальном смысле: в тюрьму.

Да и вообще, страшно сказать, до чего довёл Каморру — а заодно и всю Италию — этот фигляр Муссолини! После окончания войны население Неаполя, сильно пострадавшего от бомбардировок и боёв, и так-то никогда не отличавшееся излишним благосостоянием, превратилось в совсем уж откровенно нищих. Настолько, что и временная американская администрация, и послевоенные итальянские власти благосклонно закрывали глаза на множество мелких правонарушений и преступлений, понимая, что совершаются они не по злому умыслу. Иначе было просто не выжить. По прошествии многих лет, когда экономическая ситуация выправится, это приведёт к одному не слишком приятному последствию: привычка легкомысленно относиться к закону уже прочно укоренится в менталитете неаполитанцев. Но это будет позднее. В тот же момент — кормовая база оказалась подорванной, золотые надои из вшей упали до неприлично низкого уровня.

Сели каморристы на берегу Неаполитанского залива да пригорюнились.

Но… смотрите, смотрите!.. Кто этот человек в белоснежном костюме и широкополой шляпе?.. Кто, попыхивая сигарой, улыбается и машет с борта заходящего в нашу гавань парохода под звёздно-полосатым флагом?..

Ура-ура! К нам приехал наш любимый Лаки Лучано дорогой!

Глава 5. Русские идут, русские идут!

1942 год, Нью-Йорк.

В одиночной камере тюрьмы строгого режима Clinton Correctional Facility появляются посетители — несколько офицеров разведки военно-морского флота США.

— Америка нуждается в вас, сэр! — говорят они обитающему там заключённому. Тот удивлён. Он не имеет ни малейшего отношения ни к разведке, ни к флоту. Более того, всегда полагал, что американское государство считает его своим злейшим врагом. И по возможности отвечал государству полной взаимностью. Да и сейчас не видит причин, по которым ему следовало бы это мнение изменить.

— Правительство Соединённых Штатов просит засвидетельствовать вам своё уважение, сэр! — говорит один из офицеров. Затем, немного подумав и вспомнив что-то, поспешно добавляет:

— Крёстный отец, сэр!

— Вот теперь — совсем другое дело, — удовлетворенно кивает заключённый.

На Сицилии, где он родился, его звали Сальваторе Лукания. Для американцев же он — Чарльз «Лаки» Лучано, босс боссов итальянской мафии и хозяин криминального Нью-Йорка.

В феврале 1942 года в нью-йоркском порту сгорел и затонул десантный корабль SS Normandie. Разведка ВМФ подозревает диверсию немецких агентов. Они знают, что порт контролируется людьми Лучано. И просят его помощи в расследовании.

Но это ещё не всё. Америка готовится вступить в войну в Европе. Одно из предполагаемых мест высадки — Сицилия. На которой у Лучано имеется масса надёжных контактов. Как мы увидим чуть ниже, — контакты эти весьма специфические. Но военное командование полагает, что когда речь идёт о победе над нацизмом, — некоторыми моральными условностями можно смело пренебречь.

Так дон Лаки вступает в антигитлеровскую коалицию. В обмен на это его переводят в тюрьму с более мягким режимом, а вскоре после завершения войны, в 1946 году, — депортируют в Неаполь, где, до самой своей смерти по естественным причинам шестнадцать лет спустя, он будет отбывать нечто среднее между ссылкой и почётной пенсией ветерана гангстерского труда.

10 июля 1943 года начинается операция «Хаски». Союзники высаживаются на Сицилии. В числе первых на вражеском берегу оказывается небольшой отряд весьма специального назначения, деловито устремляющийся к некоей лишь ему ведомой цели. Нет, это не солдаты. Это сотрудники созданного в 1942 году OSS — Office of strategic services, который чуть позднее будет переименован в Central Intelligence Agency — Центральное Разведывательное Управление.

Шпионы OSS действуют в Италии уже давно. Миссия их вполне благородна. Помимо непосредственной разведки, они налаживают контакты с итальянским антифашистским подпольем и партизанами, координируют их деятельность, поставляют оружие, занимаются организацией пропагандистской работы. Другими словами, — честно сражаются на передовой невидимого фронта.

Но вернёмся к нашему отряду. Куда идёт он сквозь разрывы снарядов и под аккомпанемент пулемётных очередей?

На спасение. Вовсе не Райана, однако, и уж точно не рядового. Пункт его назначения — тюрьма, где томятся несколько узников фашизма. Но не спешите их жалеть. Это был редчайший случай, когда фашистский режим угнетал тех, кто действительно заслуживал быть угнетённым. Агенты OSS спешат освободить главарей Коза Ностры, сицилийской мафии. Не просто освободить, но и незамедлительно раздать им официальные должности в новой оккупационной администрации Сицилии. Вот зачем нужны были контакты Лаки Лучано. И вот кто был этими контактами.

Но почему мафия? Почему не подпольщики, не партизаны, не честные итальянцы, самоотверженно сражавшиеся против фашизма?

Дело в том, что шеф итальянской секции OSS Джеймс Хесус Энглтон был дальновидным человеком. Он полагал, что победа над фашизмом уже предрешена. Беспокоило его не столько это, сколько то, что над Европой вставала заря новой глобальной угрозы. Красная заря.

5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произносит Фултонскую речь.

— От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике, через весь континент, был опущен железный занавес, — говорит он.

Напомню, Триест — это Италия. Которая располагается на самой границе между тем, что позднее станет НАТО и Организацией Варшавского договора. Точнее, Югославия в ОВД в итоге не войдёт, но тогда об этом ещё никто не знал.

Мало того. В Италии — самая многочисленная и хорошо организованная коммунистическая партия в Западной Европе.

Что в таких условиях должна делать итальянская секция OSS/ЦРУ? Правильно. Во-первых, — не допустить усиления коммунистических настроений внутри страны. Во-вторых, — подготовить план действий на тот случай, если советские или югославские танки в один прекрасный момент пересекут границу.

А кто является злейшим врагом коммунистов? Правильно. Фашисты.

11 мая 1945 года Джеймс Энглтон едет из Милана в Рим. Рядом с ним в машине сидит человек в форме американского военно-морского офицера. Это князь Юнио Валерио Боргезе, командир Decima MAS, элитной дивизии вооружённых сил Республики Сало. При других обстоятельства Юнио Валерио мог бы прямо без грима играть классического фашиста в советских фильмах про войну. Поскольку он им и был, со всеми полагающимися атрибутами: пытками, расстрелами и повешениями. Достаточно сказать, что один из замков близ Тревизо, в котором во времена Сало не покладая рук трудилось подразделение Decima MAS, и по сей день носит прозвище Castello delle urla strazianti — «Замок душераздирающих воплей».

После окончания войны Боргезе был арестован партизанами. Судьба его сложилась бы крайне печально, не подоспей на выручку Энглтон. Князь не был единственным. В те дни сотрудники OSS работали без выходных. По всей стране куда-то пропадали бывшие офицеры наиболее боеспособных фашистских частей: морпехи, десантники, разведчики. Позднее следы некоторых из них обнаруживались в США, где они проходили переподготовку.

Среди фашистов, с которыми тогда встречался Энглтон, был и человек по имени Личо Джелли. Запомним это имя. Оно ещё не раз появится в следующих главах.

Пока же поговорим о послевоенной итальянской политике в целом.

Как мы уже знаем, бравые антифашистские партизаны делились на две части: партизаны красные и партизаны… ммм… разноцветные. Львиную же долю среди этих последних имели «зелёные» партизаны-католики. После окончания войны все они разбрелись по трём основным партиям: Коммунистической, Социалистической и Христианско-демократической. Были, разумеется, и всякие другие мелкие партии, но они нас не очень интересуют. Кроме, пожалуй, одной, несколько неожиданной: Movimento Sociale Italiano (MSI) — «Итальянского социального движения», которое создали — ба, знакомые всё лица! — члены бывшей Фашистской партии Муссолини, прямой наследницей каковой оно, собственно, и являлось.

2 июня 1946 года итальянцы путём общенационального референдума прогнали короля и передали всю власть в новорождённой Республике Учредительному собранию, 35% мест в котором, по результатам голосования, получили христианские демократы, 21% — социалисты, 19% — коммунисты. Главой временного правительства стал наконец-то вылезший из подвалов Ватикана лидер демохристиан Де Гаспери.

Нетрудно догадаться, кто из этой троицы был наиболее симпатичен американцам. Они предлагают Де Гаспери сделку: мы тебе — экономическую помощь в виде плана Маршалла, а ты нам — центристское правительство без этих промосковских деятелей. Тот хотя и был истинным христианином и демократом, но деньги всё же любил. И, недолго думая, коммунистами и социалистами пожертвовал. Левые страшно обиделись, обозвали своё изгнание из правительства «ползучим государственным переворотом», но из состава Учредительного собрания всё же не вышли. Ограничившись тем, что поубивали некоторых бывших фашистов и прочих классовых врагов да силой оружия захватили миланскую префектуру. Ситуация обострилась настолько, что пришлось вмешиваться лично Сталину, сказавшему генсеку Компартии Пальмиро Тольятти: мы, мол, обязательно по этим капиталистам бахнем. Но потом. А сейчас — не время, рано ещё.

Важно понимать следующие. С одной стороны, те первые демохристиане — тоже, как и коммунисты, были бойцами Сопротивления и настоящими итальянскими патриотами. Они действительно пользовались большой и вполне заслуженной поддержкой населения. Было бы ошибкой причислять их к продажным американским марионеткам.

Равно как, с другой стороны, и итальянских левых не стоит считать такими уж безобидными ангелочками. Сложись обстоятельства иначе, — они бы с удовольствием пустили значительную — читай: буржуазную — часть страны на котлетки. Христианские демократы не без оснований опасались красного вооружённого переворота настолько, что их полуподпольные боевые организации, выросшие из католических партизанских отрядов, были окончательно распущены лишь в 1954 году.

В апреле 1947 года на Сицилии проходят первые послевоенные выборы в органы местного самоуправления. Победу на них одерживает блок коммунистов и социалистов. В стратегически важном средиземноморском регионе резко возрастает уровень красной угрозы. Что, разумеется, не могло не насторожить американцев. Которые, в преддверии первых выборов в уже настоящий парламент, идущий на смену Учредительному собранию, спешат оказать демохристианам всю возможную помощь и поддержку. Представители высшего руководства последних позднее открыто признавали, что значительная часть предвыборного финансирования их партии проистекала со счетов ЦРУ.

Но вот интересный вопрос: ограничивалась ли она, эта помощь, лишь деньгами?

1 мая 1947 года. Для Италии, как и для всего остального мира, — это День солидарности трудящихся. Пара тысяч сицилийских крестьян из окрестных деревушек собирается под красными флагами в местечке Портелла делла Джинестра, небольшой долине, зажатой между невысоких гор, чтобы отпраздновать Первомай и победу на региональных выборах.

Внезапно посреди толпы разрываются гранаты. С близлежащего горного склона по безоружным людям бьют пулемёты и автоматы. Итог бойни: одиннадцать убитых и двадцать семь раненых.

Кто стрелял?

По мнению суда, состоявшегося в начале 50-х годов, — стреляла банда некоего Сальваторе Джулиано. Нет, Джулиано не был мафиози. Он был именно классическим бандитом, который грабил всё и всех, бегал по горам от карабинеров и вообще всячески развлекался. Изображая, впрочем, из себя местную разновидность Че Гевары, сражающегося за независимость Сицилии от Италии, и охотно раздавая интервью заезжим журналистам: не люблю, мол, коммунистов, они хотят отобрать у крестьян землю.

С тем, что Джулиано в Портелле тогда действительно присутствовал никто не спорит. Но по собственной ли инициативе?

Родственники погибших много лет вели альтернативное расследование. Они нашли свидетелей, которые в день бойни видели неподалёку от места событий вооружённых членов местной мафии. В обычных условиях мафиози не стреляют в толпу просто ради развлечения. Однако, как мы помним из истории Королевства обеих Сицилий, — мафия традиционного работала на крупных землевладельцев. А им, в свою очередь, приход к власти партии, на знамёнах которой начертан лозунг «Земля — крестьянам!», явно не мог представляться такой уж хорошей идеей.

Мало того, недавно, уже в нашем веке, в рассекреченных архивах американских и британских спецслужб историки обнаружили любопытные документы. Из которых следует, что вольный стрелок Джулиано в действительности мог быть не таким уж и вольным. Ибо носил звание младшего лейтенанта Decima MAS. Командиром которой, напомню, был Юнио Валерио Боргезе. Банда же его представляла собой не случайное сборище бедняков и бедолаг, а продукт интеллектуального труда Энглтона: составную часть законспирированной сети по силовому противодействию потенциальному коммунистическому перевороту. Версия эта, следует признать, достаточно спорна. Хотя в её пользу говорит и такой, например, факт: люди в Портелле пострадали в том числе от разрывов гранат. Вот только с места, откуда вёлся огонь, — добросить гранату до толпы было невозможно чисто физически. Стреляли из гранатомёта. Довольно необычный предмет в руках захолустного сицилийского бандита в 1947 году. Зато — вполне штатное оружие для бойцов Decima MAS.

Самого же Джулиано было уже не спросить. Ареста он, по счастливой для себя случайности, сумел избежать, будучи убитым собственным сообщником. Однако, этот самый сообщник, которого всё же поймали, вдруг принялся рассказывать о каких-то депутатах от Христианско-демократической партии, якобы и заказавших Джулиано бойню.

Врал и наговаривал, разумеется. Хорошо ещё, что он не сумел до конца опорочить этих кристально честных людей, решив, находясь в тюремной камере, выпить кофе со стрихнином. Так, должно быть, с удовлетворением подумал про себя Джулио Андреотти, уже превратившийся к моменту этого безумного кофепития из руководителя молодёжной организации демохристиан в министра внутренних дел.

В это же время по Сицилии прокатывается волна и других преступлений: множество убийств профсоюзных активистов, коммунистов и социалистов, совершённых с использованием автоматического оружия и гранат.

И самое главное. На региональных выборах, как мы уже знаем, победили левые. После бойни в Портелле по всей Италии прогремели манифестации протеста и забастовки. «Не забудем, не простим! Бей фашистскую гадину!» — кричали коммунисты. А вот правительство Сицилии, которое было сформировано чуть позднее, — оказалось вполне себе центристским. И этот факт левое большинство почему-то предпочло проигнорировать. Но кто бросит в них за это камень? Страшно всё ж таки — с голыми руками на пулемёты.

Такие дела.

Сицилия, впрочем, — это ещё не вся Италия. На состоявшихся в апреле 1948 года первых постфашистских выборах в национальный парламент демохристиане получили 48% голосов. Блок коммунистов и социалистов — 30%. С точки зрения американцев, — катастрофический результат для одной из ключевых стран зоны их влияния.

Госсекретарь США Джон Фостер Даллес — родной брат другого Даллеса, того самого, с пресловутым (полу) мифическим планом имени себя — требует объявить итальянскую Компартию вне закона. К чести итальянцев, — все без исключения парламентские силы твёрдо и единогласно высказались против его идеи. Это несколько разрядило обстановку, и к началу 50-х годов накал противостояния с левыми стихает.

Но тут возникает новая проблема: напуганная предыдущими событиями часть католического клира во главе с самим папой Пием XII выступает за создание правоцентристской антикоммунистической коалиции, которая объединила бы христианских демократов и MSI, то есть — фашистов. Это ставит премьер-министра Де Гаспери в сложное положение. С одной стороны, — он примерный католик. С другой же, — его личные антифашистские взгляды сомнению не подлежат.

— Ох, нелёгкая это работа — вразумлять церковников! — говорит шефу его протеже и любимчик Андреотти. — Я могу это сделать.

— Но как, Джулио? — восклицает Де Гаспери.

— Элементарно, синьор премьер-министр. Вот вы же, как и я, церковь исправно и каждый день посещаете. А зачем вы туда ходите?

— Ну… чтобы говорить с Богом.

— А я — чтобы говорить со священниками. Бог не голосует.

Близкие контакты третьей степени с Ватиканом позволили Андреотти предотвратить создание альянса с фашистами, укрепить свои позиции среди демохристиан, а равно и обрести преданных избирателей в лице отцов церкви. Читай: их верной паствы. Что чрезвычайно пригодится ему в дальнейшем. Но это будет потом.

В те же времена — к христианским демократам приходит понимание, что в одиночку их центристской гегемонии не выстоять. Рано или поздно её обрушат либо слева, либо справа. Начинаются первые попытки поиска компромисса с социалистами. Тем более что в 1953 году умирает Сталин, Хрущёв делает доклад о разоблачении культа личности, и образ доброй советской сказки начинает тускнеть, становясь вовсе уж мрачным в 1956 году, после советского вторжения в Венгрию.

— Нет, на такое мы не подписывались! Дальше вы уж как-нибудь без нас, с этими своими русскими, — говорят коммунистам социалисты.

Впрочем, с точки зрения американцев, ничего хорошего в расколе левого лагеря не было. С одной стороны, радикальная часть коммунистов ещё более радикализировалась. С другой же, — социалисты оказались близки к тому, чтобы войти в правительство. Что, в свою очередь, вело к детской болезни левизны всей итальянской политики. И хотя пациент пока был скорее здоров, чем болен, о лекарстве не мешало позаботиться заранее.

В 1953 году главой итальянского отделения ЦРУ становится Уильям Колби. Он работает в теснейшем контакте с организацией под названием Servizio informazioni forze armate (SIFAR) — итальянской военной разведкой. Речь, собственно, даже не о контактах. ЦРУ просто-напросто создала SIFAR, набрав в неё бывших агентов военной разведки Муссолини и в массовом порядке свозив их на обучение в США. Руководил же ей в тот момент генерал карабинеров Джованни де Лоренцо, успевший повоевать на Восточном фронте и помёрзнуть под Сталинградом. Правда, потом он исправился и с 1943 года партизанил в Сопротивлении.

В 1946 году создаётся и другая спецслужба, UAR, — политическая полиция. В 70-х годах её некоторое время возглавлял Умберто Федерико Д’Амато. Который несколько позднее с гордостью демонстрировал журналистам наградной знак «За сорокалетнюю безупречную службу в ЦРУ».

Поэтому есть некоторое подозрение, что итальянские государственные секретные службы — итальянскими были несколько номинально. Мало того, как выяснится в дальнейшем, возможно, что и государственными они являлись лишь отчасти. Но об этом позже.

Хотя секретными эти спецслужбы уж точно были. И то хлеб. Во всяком случае, соглашение, которое заключают Колби и Де Лоренцо в 1956 году, — является секретным настолько, что во всей Италии о нём ставят в известность лишь трёх человек: президента, премьер-министра и министра обороны. Причём «ставят в известность» — вовсе не означает «спрашивают согласия».

Начинается операция «Гладио».

Что мы достоверно об этом знаем? Не слишком много. Лишь то, что уже в 90-х годах официально признал Джулио Андреотти, успевший к тому времени семь раз побывать премьер-министром страны и поносить кучу самых разнообразных министерских портфелей.

Командование НАТО, очевидно, не испытывало иллюзий ни по поводу верности Италии идеалам евроатлантизма, ни по поводу боеспособности её регулярной армии. Есть старый, едва ли не времён Гарибальди, анекдот. «Зачем нужна австрийская армия? Чтобы всем остальным армиям было кого побеждать. А зачем нужна итальянская армия? Чтобы австрийская армия тоже могла хоть кого-нибудь победить».

Перед внутренним взором натовских генералов отчётливо вставали образы русских солдат, моющих сапоги в фонтане Треви, и советских танков, штурмующих склоны Везувия.

Что нужно сделать, чтобы нанести противнику максимальный урон ещё до того, как на помощь подоспеют нормальные — читай: американские — войска, которые положат конец осквернению мирового культурного наследия? Правильно. Нужно заранее создать в зоне потенциальной советской оккупации фронт за линией фронта. Законсервированное до поры партизанское движение.

По словам Андреотти, боевое ядро «Гладио» состояло из шестисот двадцати двух человек, которые в час X получили бы доступ к надёжно спрятанным ста тридцати девяти складам оружия…

Так, стоп.

Эмм… Серьёзно?..

Шестьсот двадцать два человека?.. Ладно, пусть это даже были сверхэлитные солдаты с огромным боевым опытом. По позднейшей официальной версии, в «гладиаторы» набирали только и исключительно бывших партизан — не красных, разумеется. Более того, даже наличие симпатизировавших режиму Муссолини родственников служило непреодолимым барьером на пути принятия в организацию. Не будем тем не менее забывать и о спасённых Энглтоном лучших фашистских разведчиках и диверсантах. Зачем-то они ведь были нужны, правильно?

Но шестьсот двадцать два человека, призванных остановить или существенно ослабить натиск Красной армии? Вы, конечно, шутите, синьор Андреотти?

Хорошо, пусть даже и так. Но есть ли у нас уверенность в том, что за сорок лет существования этой структуры — никому не пришла в голову идея ей воспользоваться? Что все эти шестьсот суперсолдат, которые подчинялись неизвестно кому, всё это время спокойно сидели и ждали пока начнётся? Что склады оружия, доступ к которым, опять же, был неизвестно у кого, так и простояли нетронутыми? Этого мы не знаем.

Однако, как увидим в следующих главах, есть причины подозревать, что дела обстояли несколько иным образом. Что сверхсекретная операция «Гладио» — была лишь ширмой для другой, ещё более секретной операции, призванной придать этой последней хоть какую-то видимость легитимности в глазах высшего итальянского руководства.

Уже упомянутый генерал Де Лоренцо был весьма любознательным человеком. Он желал знать всё. И про всех. И в мельчайших подробностях. Хобби у него такое было. Удачным образом совпадающее с профессией. А поскольку желания его вполне соответствовали возможностям, за семь лет, с 1955 по 1962 год, неустанно трудясь в поте лица главой SIFAR, — Де Лоренцо насобирал подробнейшие досье аж на сто пятьдесят с лишним тысяч человек. То есть практически на каждого хоть сколько-нибудь примечательного с политической или экономической точки зрения гражданина Италии.

Зачем ему это было нужно? Скажем так: лишняя информация никогда не помешает человеку, планирующему военный переворот.

Да, но почему генерал решил бунтовать? Дело в том, что в 1962 году новому премьер-министру Альдо Моро — тому самому коллеге Андреотти ещё по студенческой католической федерации — наконец-то удалось договориться с Социалистической партией, сформировав и возглавив первое в итальянской истории коалиционное левоцентристское правительство. Однако, со временем социалистам этого показалось мало. Они начали требовать дополнительных полномочий. Что привело к политическому кризису и в 1964 году правительство пало. Не пугайтесь, это не так страшно, как звучит. Падать для итальянских правительств — нормальное рабочее состояние, они постоянно этим занимаются, дабы затем переформироваться и продолжить деятельность в новом составе, зачастую — под управлением всё того же премьер-министра. Вот и тогда к этому и шло: Моро был склонен пойти на уступки и дать социалистам искомые преференции.

Но тут ко всем встречным и поперечным начинает подходить Де Лоренцо, брать их за лацкан и шептать на ушко: «Если левые и дальше будут наглеть, а Моро прогибаться, — я за себя не отвечаю. Держите меня семеро, — устрою переворот!.. Да, кстати… Я тут вчера вашу персональную папочку в своём архиве читал… Очень у вас любовница красивая, мои поздравления и привет супруге!»

Столь широко анонсируемый путч назывался Piano Solo — «Сольный план». Ибо предусматривал участие лишь одной силы — карабинеров. Тут требуется уточнить, что карабинеры, вопреки распространённому мнению, — вовсе не полиция, а вполне себе армия, просто выполняющая в том числе и полицейские функции. Де Лоренцо же был генералом именно от карабинерии. Его бравые парни в стильной чёрной форме с белыми портупеями, как раз удачно стянутые в Рим по случаю очередного парада, должны были по команде занять стратегические точки и арестовать семьсот наиболее отъявленных красных смутьянов. Честно говоря, — план был так себе. В ответ на него левые были способны в течение нескольких часов вывести на улицы миллионы людей по всей стране и организовать полномасштабное гражданское сопротивление. Это уж не принимая в расчёт, как на такую ситуацию посмотрели бы остальные вооружённые силы и полиция. Да и сами карабинеры были не сказать чтобы в курсе хитрой генеральской придумки.

Может статься, однако, что проводить среди них разъяснительную работу и не планировалось. Главное, что Де Лоренцо услышали. Моро вдруг почему-то стал тверже, а социалисты — сговорчивее. Они быстренько на прежних условиях сформировали новое правительство и вернулись к работе.

Три года спустя усилиями журналистов существование Piano Solo выплыло на свет. Началось расследование, в ходе которого обнаружился и архив Де Лоренцо с компроматом. Созданная по этому поводу парламентская комиссия страшно возмутилась, выгнала генерала с работы, а его документы постановила уничтожить. Выгнался он, правда, не очень качественно, поскольку, не теряя времени даром, избрался депутатом от MSI, то есть — от фашистов, получив возможность вместе с новыми товарищами по парламенту вволю возмущаться самим собой.

Ответственным же за уничтожение архива назначили Андреотти, в тот момент — министра обороны. Но у него, занятого неустанными заботами о благе Родины, руки до этого всё как-то не доходили. Выполнит поручение он лишь несколько лет спустя.

Правда вот, злые языки поговаривают, что за это время копия архива успела попасть в распоряжение… Впрочем, нет. Об этом ещё рано. Пока просто отметим следующее: Андреотти имел доступ к компромату, собранному Де Лоренцо, и теоретически мог его кому-то передать. Кому же именно — мы узнаем потом.

Ночь с 7-го на 8 декабря 1970 года.

Хрум, хрум, хрум, хрум!.. Тяжёлые сапоги по мостовой.

— Марио, выгляни в окно, что там за шум на улице?..

— А, это опять государственный переворот… Ничего интересного, в общем.

— А чего хотят-то?

— Да как всегда — хотят, чтоб не было коммунистов… Давай спать уже, завтра на работу рано.

Изобретённая Де Лоренцо инновационная политтехнология не осталась незамеченной. В конце 60-х — начале 70-х годов попытки путчей и военных переворотов — всегда неудачные — становятся любимым развлечением итальянских политиков.

Сейчас мы с вами наблюдаем за самой известной и далеко зашедшей из них: мятежом Боргезе. Да, совершенно верно, всё того же любителя автомобильных покатушек в компании Джеймса Энглтона. В случае удачи — это был бы один из самых забавных — если данное слово применимо к подобному событию — государственных переворотов в истории. Основную ударную силу мятежников составляли… лесники. Во вполне буквальном смысле: специально обученные люди, призванные следить за порядком в лесу. Каковой факт вынуждает заподозрить в причастности к событию агентов КГБ. Кто же ещё, кроме них, мог бы в полной мере оценить всю иронию политической конструкции, в которой действительно «пришёл лесник и выгнал всех из леса»?

На самом деле — нет. Итальянские лесники, Corpo forestale dello Stato, это не бородатые мужики с берданками, а вполне себе полноценная полицейская сила, оснащённая всеми соответствующими атрибутами, от автоматов до самолётов. У них даже есть специальное лесниковское подразделение по борьбе с мафией. Хотя, справедливости ради, подразделения по борьбе с мафией в современной Италии есть, наверное, даже у ассенизаторов.

Но лесники, при всём к ним уважении, это всё-таки не делоренцовские карабинеры. Силёнок у них было маловато. С горя Боргезе даже пытался договориться с Коза Нострой, чтобы она подкинула ему живой силы и техники.

Откуда они друг друга знали и вообще каким боком здесь оказалась мафия? А давайте ещё раз пройдёмся по всей цепочке: Лаки Лучано — высадка на Сицилии и освобождение мафиозных боссов — Энглтон и спасённые им фашисты, включая нашего князя — Портелла делла Джинестра. Так что взаимосвязь самая прямая.

Козаностровцы, впрочем, посчитали, что овчинка выделки не стоит. Либо же им кто-то намекнул: затея с большой вероятностью кончится плохо. Поскольку на самом-то деле армия (для справки: Андреотти все ещё министр обороны) находилась вполне в курсе происходящего. Подразделения верных правительству войск в ту ночь были заранее подняты по тревоге и готовились принять бой.

Возникает вопрос: а почему нельзя было просто превентивно арестовать Боргезе?

А потому, что в результате состоявшейся и успешно подавленной попытки переворота — власть христианских демократов очевидным образом укрепилась бы, позволив им выдерживать гораздо более жёсткую линию в отношениях с оппонентами как из правой, так и из левой части политического спектра.

Князь, однако, тоже был не так прост. Он либо почувствовал подвох, либо же — кто-то предупредил и его. Когда лесники захватили здание Министерства внутренних дел в Риме и уже собирались брать почту, телефон и телеграф, им позвонил Боргезе и сказал: «Слушайте, я передумал. Все назад!» Лесники пожали плечами и ушли обратно в леса, спасать белочек и зайчиков от мафии.

— Это что вообще было? — поинтересовался у Боргезе суд.

— Ничего. Я пошутил, — отвечал князь из Испании, куда на всякий случай удалился сразу же после несостоявшегося переворота.

— Тогда мы вас расстреляем! — воскликнул суд, выдержал паузу и добавил: — Мы тоже пошутили. Выносим вам строгое предупреждение. Приезжайте домой, князь, и больше так не делайте.

Хорошо, но что если мятеж всё же вдруг увенчался бы успехом? На этот случай был, вероятно, предусмотрен план «Б». Боргезе ведь, как до того и Де Лоренцо, собирался выступать не просто так. А предварительно посоветовавшись с американскими друзьями. Которые против его идеи в целом не возражали, но, в обмен на свою поддержку либо как минимум нейтралитет, поставили одно условие: возглавить временное постпучевское правительство должен был конкретный человек, представитель христианских демократов. Джулио Андреотти.

Кстати, любопытна личность переговорщика с американской стороны. Был им старый княжеский знакомец и добрый приятель, ныне близкий к спецслужбам США. В прошлом же — лучший диверсант Гитлера и освободитель Муссолини. Отто Скорцени.

Были и другие попытки переворотов. Учитывая, что протекали они по аналогичным сценариям, а их организаторы во всех без исключения случаях отделывались лёгким испугом, не будем тратить на них время.

Да и вообще, можно было бы сказать: чем бы политики ни тешились, лишь бы граждане не плакали. Проблема, однако, заключалась в том, что значительная часть итальянских граждан вовсе не желала оставаться в стороне от общего властесвергательного веселья. Что вскоре и привело к большим слезам.

***

Деятельная натура прибывшего по воле американцев в Неаполь Лаки Лучано не терпела праздности. У него был огромный опыт и связи, у каморристов же — кипучая энергия и практически комсомольский задор. В общем, они нашли друг друга, развернув крупнейший в мировой истории рынок контрабандных сигарет. На пике его активности одним лишь уличным распространением занимались до ста тысяч человек. Учитывая, что весь город только и делал, что продавал сигареты, — затрудняюсь сказать, кто же и зачем их тогда покупал. Ладно, будем считать это одной из мрачных тайн Каморры.

Тем не менее дон Лаки не стремился служить объединителем разрозненных неаполитанских кланов. Более того, будучи сицилийцем, он подтягивал к работе родных для себя — и не в пример лучше организованных — козаностровцев, отбирая у местных каморристов законные куски хлеба и территории. Но и эти последние были не лыком шиты. Слегка поправив дела на сигаретах, — они принялись искать новые площадки для приложения усилий. Так, скажем, бывший guappo по имени Паскуале Симонетти — подмял под себя неаполитанский овощной рынок. Нет, не место, где продают помидоры и прочую капусту, а вообще всё, рынок в широком смысле: от выбора того, что следует сажать, до реализации конечного продукта. Возникла настоящая плановая каморристическая экономика. Суровые гангстеры скрупулёзно вникали в специфику всхожести бобовых культур в климатических условиях Южного Средиземноморья и нюансы унавоживания пахотных земель. Не забывая, разумеется, извлекать на каждом этапе свою прибыль. Прибыль немалую, судя хотя бы по тому, что Симонетти однажды позволил себе при большом скоплении народа надавать пощёчин самому Лаки Лучано. И ему за это совершенно ничего не было.

Точнее, его всё же убили. Но гораздо позднее и по другому поводу. В 1955 году Симонетти пал от руки собственного партнёра по агрохолдингу, некоего Антонио Эспозито. Горе его безутешной двадцатилетней вдовы — умницы, красавицы, победительницы регионального конкурса красоты, автора-исполнителя песен Ассунты Марешки, по прозвищу Пупетта — было столь велико, что, находясь на шестом месяце беременности, она немедленно пошла и прямо посреди людной улицы разрядила в мерзавца Эспозито револьвер.

За это Пупетта на десяток лет отправилась в тюрьму. И на этот же десяток лет предвосхитила грядущую всеитальнскую молодёжную моду на стрельбу в общественных местах.

Глава 6. Жаркая осень

1964 год, Флоренция, галерея Уффици.

С ног до головы покрытые липкой грязью, смертельно уставшие молодые люди выносят из дверей музея картины и скульптуры, складывая их на брошенные в глубокие лужи дощатые помосты. Здесь же, прямо во дворе, стоит антикварный рояль. Кто-то открывает его крышку и начинает наигрывать мелодию. Люди собираются в кружок возле исполнителя, чтобы послушать, перекурить, несколько минут отдохнуть и вновь приняться за работу. Над толпой звучит итальянская, немецкая, французская, английская и русская речь.

В ноябре того года на Тоскану в целом и Флоренцию в частности обрушилось катастрофическое наводнение. Значительных человеческих жертв, к счастью, удалось избежать. Горожане встретили катаклизм спокойным достоинством, взаимопомощью и мрачноватой иронией: на наполовину затопленных ресторанах и магазинах появляются рукописные вывески «Невероятные скидки, цены ушли под воду!»

Было, однако, обстоятельство, которое отличало это стихийное бедствие от всех прочих: Флоренция — город-музей. Без проведения незамедлительных спасательно-реставрационных работ — существенная часть пострадавшего от воды мирового культурного наследия была бы утрачена безвозвратно. Ситуация представлялась столь серьёзной, что, позабыв на время об идеологических разногласиях, на помощь спешно вылетели специалисты из США, СССР и других стран по обе стороны Железного занавеса. И не только они. Тысячи студентов со всех концов Италии по собственной инициативе стекались в затопленный город, чтобы превратиться в тех, кого рукоплещущие газеты назовут «ангелами грязи».

Но кое о чём газетчики не догадывались и не писали: «ангелы» не только помогали сохранить древнее и великое. Одновременно они создавали нечто новое, такое, чего до того момента Италия никогда не видела. Там, на покрытых водой флорентийских улицах, в разноязыком трудовом единении, рождалась новая сила, которая уже совсем скоро до неузнаваемости изменит облик страны: студенческое движение.

Впрочем, было бы несправедливо приписывать роль локомотива перемен одним лишь студентам. Италия менялась и без их участия. И менялась стремительно.

После окончания Второй мировой войны сочетание финансовой помощи в рамках плана Маршалла и открытия новых европейских и американских рынков сбыта, недоступных во времена Муссолини, привело к взрывному росту промышленности, в первую очередь — экспортоориентированной. Ибо царившая в силу как военных, так и давних исторических причин тотальная безработица, прежде всего на Юге, сдерживала рост оплаты труда на чрезвычайно низком уровне. А это позволило предложить мировым рынкам дешёвые и достаточно качественные товары.

В результате в конце 50-х — начале 60-х годов случилось то, что принято называть «итальянским экономическим чудом». Проще говоря, наконец-то успешно завершилась начатая Кавуром индустриализация. Из отсталой аграрной страны Италия превращалась в одну из ведущих мировых экономик. Росли поступления в государственный бюджет, росли и доходы населения. Поднимала голову новая мелкая и средняя буржуазия. Квалифицированные рабочие и служащие уже могли позволить себе начать прицениваться к холодильникам, телевизорам и автомобилям. И отправлять детей в университеты. За десять лет число студентов в стране увеличилось вдвое.

Они же, эти студенты, видели и обратную сторону экономического бума: стремительно растущее неравенство. Наряду с формированием буржуазного среднего класса — значительная часть итальянцев продолжала жить в нищете. Граница в первую очередь пролегала между индустриальным Севером и аграрным Югом. Да, вы будете смеяться, но о том, что вторую половину страны всё-таки нужно тоже как-то развивать, правительство опять напрочь позабыло.

Особенно резко эти системные недостатки бросались в глаза на фоне того, что происходило в остальном мире. Студенты смотрели на запад и обнаруживали там Соединённые Штаты, ведущие войну сначала в Корее, а затем во Вьетнаме. Поворачивали головы на восток — и заворожённо следили за полётом Гагарина. Социалистическая модель явно выглядела предпочтительнее. Во всяком случае, — из итальянского далёка.

Следует учесть ещё один немаловажный фактор. Выше мы уже видели, как американцы, по своему обыкновению, без зазрения совести вмешивались во внутренние дела США по всей Италии. Не стоит, однако, думать, что пропагандисты и разведчики СССР в это время сидели сложа руки. Итальянская компартия щедро финансировалась из Москвы. На территории страны действовала разветвлённая советская агентурная сеть. А секретные склады с оружием имелись не только у «Гладио». Другими словами, Советский Союз вовсе не возражал бы против скорейшего начала Великой итальянской социалистической революции. Наоборот: как мог приближал этот день. Студенты же — отличный материал для идеологической обработки. Не стоит их в этом винить. У того, кто в молодости не был революционером, — нет сердца. У юных же итальянцев — сердца и, как мы уже успели увидеть во Флоренции, — прекрасные сердца, очень даже были.

— Если мы смогли спасти от грязи один город, — сказали они себе, — то почему бы нам не вычистить грязь и несправедливость по всей стране?..

Любую большую уборку надо с чего-то начинать. Начали с малого — с собственных университетов, потребовав введения студенческого самоуправления. Получив же отказ, — оккупировали классы и аудитории, вышвырнув на улицу неугодных ректоров, деканов и преподавателей. Власти отреагировали на это в обычной манере — дубинками и водомётами. Что имело ровно обратный желаемому эффект, ещё более укрепив студентов в мысли: неладно что-то в итальянском государстве. К протесту присоединялся один университет за другим. Из стен кампусов стычки с полицией выплёскивались на улицы и площади, постепенно перерастая в настоящие сражения, с баррикадами, горящими автомобилями, ранеными и даже первыми убитыми.

Интересно, что на этом этапе студенты-коммунисты дерутся плечом к плечу со студентами-неофашистами. Лишь позднее, по мере разрастания масштаба событий, фашистские лидеры сообразят, что таким образом сейчас собственными руками помогут красным прийти к власти, одумаются и начнут бить самих коммунистов. Не прекращая при этом колошматить полицию.

Кульминация событий пришлась на — не в метеорологическом смысле — «Жаркую осень» 1969 года, когда к студенческим волнениям присоединились рабочие. Нет, марксистская классовая теория здесь была не при делах. Хотя и нельзя сказать, что эти рабочие жили уж очень широко, но всё же их имущество отнюдь не ограничивалось собственными цепями. Требуя в ходе забастовок и манифестаций улучшения условий труда, они исходили из идей высшей справедливости, заботясь не только и не столько о себе, сколько о тех согражданах, которым меньше повезло в жизни. Истинные же пролетарии и беднейшие крестьяне, с ностальгией вспоминая золотую пору порядка и стабильности при Муссолини, записывались в неофашистские организации, брали дубины и шли давить красную гадину, в лице тех самых желавших им добра рабочих и студентов.

В общем, всё смешалось в доме итальянцев.

Теперь понимаете, зачем были нужны постоянные попытки государственных переворотов? Прямолинейно-радикальная часть политической и военной элиты видела в них способ покончить с полыхающими по всей стране волнениями, то и дело грозящими перерасти в революцию. Более же утончённые государственники — воспринимали их в ином качестве: как наглядный сигнал для политических оппонентов. Если, мол, зайдёте слишком далеко, — мы, в свою очередь, тоже готовы к решительным ответным действиям, пусть даже они и значительно выходят за рамки наших конституционных полномочий. Левым политикам, равно как и их московским кураторам, поневоле приходилось считаться с такой вероятностью, умеряя революционный пыл.

Внести управляемый хаос, чтобы достичь своих целей. Дестабилизировать, чтобы стабилизировать. Эта стратегия, которая войдёт в историю под названием «Стратегия напряжённости», имела, однако, один изъян: отсутствие публичности. И действительно, — как на жизнь и мировоззрение обычного активиста, кидающего в полицию коктейль Молотова, либо же обывателя, с одобрением наблюдающего за его, активиста, действиями по телевизору, может повлиять, что какой-то там генерал собирается захватить власть? Откуда они вообще об этом узнают, если переворот останется лишь в виде плана? А если даже вдруг и узнают, то ведь придётся отвечать на закономерный вопрос: а почему, собственно, этот генерал ещё не сидит за государственную измену? Нет, негоже так полезными для нашего дела генералами разбрасываться!..

Требовалось нечто иное. Что-то более наглядное и, если можно так выразиться, — зрелищное. Что-то, как в Портелле делла Джинестра. Бойня в которой, кстати говоря, традиционно и считается самым первым актом Стратегии напряжённости.

12 декабря 1969 года, Милан, Пьяцца Фонтана.

Празднично украшенный, залитый огнями город. Пятница, впереди выходные. Все стремятся поскорее разобраться с делами и подвести итоги года до наступления Рождества, поэтому помещение Национального аграрного банка заполнено посетителями. Собственно, в соответствии с расписанием, банк уже семь минут как должен был быть закрыт, но наплыв клиентов столь велик, что не справляющиеся с ним клерки всё ещё продолжают работу.

16 часов 37 минут. Яркая вспышка. Летящие во все стороны осколки стекла и бетона. Оглушительный грохот. Когда слух постепенно возвращается, сквозь звенящую тишину начинают проступать крики. Отчаянные крики боли и ужаса. Бегущие в панике люди. Другие люди, спешащие на помощь. Отдалённый нарастающий вой полицейских и медицинских сирен.

Практически в тот же момент, с максимальной временной разницей в пятьдесят три минуты, звучат три взрыва в Риме, в общей сложности оставляющие шестнадцать раненых. Ещё одну бомбу удаётся обезвредить здесь же, в Милане, в здании другого банка.

В наши дни это, вероятно, не обрело бы статуса такого уж выдающегося события. Современный мир привык к терактам. Пара-тройка дней газетной шумихи, несколько растерянно-воинственных заявлений официальных лиц, дежурная минута молчания. По сегодняшним меркам бойня на Пьяцца Фонтана даже не считалась бы особо крупной: семнадцать погибших, восемьдесят восемь раненых.

Но тогда… Тогда это стало шоком. Разделившим новейшую итальянскую историю на «до» и «после». Днём, когда в Италию пришёл большой террор.

Нет, это не значит, что до того момента страна не сталкивалась с политическим терроризмом. Однако он всегда был прицельным, направленным на конкретных лиц, занимающих определённые должности либо проповедующих определённые взгляды. Для человека, не принимавшего участия в политике или государственном управлении, — шанс стать его жертвой представлялся минимальным. В этот же раз удар был сознательно нанесён именно по ним — по обычным гражданам.

Но главным стало даже не это, не сам факт массового убийства. А те загадочные события, которые за ним последовали.

Полиция незамедлительно принимается хватать — пока лишь в профилактических целях — участников лево— и праворадикальных групп и объединений. Среди прочих — и активного члена миланского анархистского кружка, в прошлом — партизанского связного, железнодорожного рабочего Джузеппе Пинелли. Справедливости ради, «хватать» — слишком громко сказано. Пинелли приезжает в квестуру хоть и под эскортом полиции, но за рулём собственного мотороллера. Он утверждает, что у него есть твёрдое алиби: в момент взрыва анархист находился далеко от места событий, в компании другого человека. Однако ведущий допрос комиссар Луиджи Калабрези, имеющий стойкую репутацию последовательного и жёсткого гонителя лево-анархистских движений, ему не верит. «Террорист должен сидеть в тюрьме! Я сказал!» — говорит он, и сознательно идёт на лёгкое нарушение процессуальных нормативов, задерживая Пинелли на трое суток, что превосходит установленный по закону срок.

В один из этих дней Пинелли получает возможность переброситься парой слов со своим знакомым, другим томящимся в квестуре анархистом, Валитутти, которому жалуется, что, мол, менты дело шьют, не дают ему спать и вообще применяют, так скажем, расширенные методы дознания.

15 декабря, незадолго до полуночи, находящийся в соседней комнате Валитутти слышит, что из кабинета, в котором Калабрези беседует с Пинелли, доносятся приглушённые крики и звуки, напоминающие шум борьбы. Причём впоследствии Валитутти под присягой будет утверждать: Калабрези не мог покинуть помещение таким образом, чтобы это осталось им, Валитутти, незамеченным.

На следующее утро полиция созывает пресс-конференцию, в ходе которой сообщает, что стоило, мол, комиссару на пять минут отлучиться из кабинета, как вдруг Пинелли, осознавший весь ужас совершённого им на Пьяцца Фонтана злодеяния, резко раскаялся, с криком: «Это конец анархии!» — раскидал пятерых присутствовавших в помещении дюжих полицейских, прорвался к окну, в эффектном прыжке с пятого этажа солдатиком впечатался головой в асфальт и умер по дороге в больницу.

— Он такой шустрый оказался, — говорят полицейские, — мы его — хвать! А он — прыг! У нас от него только туфля в руках и осталась.

В доказательство чего демонстрируют журналистам означенный предмет обуви.

— Чей-чей туфля? — переспрашивают дотошные журналисты. — Погодите, но мы ж тело видели. У него, у тела, все туфли были на месте.

Полицейские смущаются и невнятно бормочут, что, мол, вероятно, у Пинелли в кармане лежала запасная и в полете он успел переобуться.

Но надвигающуюся бурю уже не остановить.

Нечётное количество туфель и пребывающий в двух местах одновременно Калабрези — не единственные странности в самоубийстве Пинелли. Траектория падения заставляет сделать вывод, что анархист устремился вниз совершенно отвесно, даже не попытавшись оттолкнуться в прыжке от подоконника. На руках трупа отсутствуют следы того, что Пинелли рефлекторно старался ухватиться за карнизы здания, о которые несколько раз сильно приложился в полете. Мало того, в прессе появляются утверждения, что основная травма, ставшая причиной смерти, больше похожа не на последствия удара об асфальт, а удара карате.

Короче, общественное мнение начинает открыто обвинять Калабрези в убийстве. Тот яростно это отрицает.

— Запомните, журналисты, — заявляет комиссар, — наказания без вины не бывает. Не надо было ему с анархистами связываться и бомбы разбрасывать где попало. Пьяцца Фонтана взорвал Пинелли. Я сказал: Пинелли!

Под давлением прессы в середине 1971 года начинается судебное расследование обстоятельств смерти анархиста. Председатель суда Карло Биотти настроен крайне решительно. Он требует эксгумации тела и проведения повторной медицинской экспертизы. И… под надуманным предлогом «раскрытия судебной тайны» — отстраняется от дела, сам, в свою очередь, оказываясь под судом, который продлится четыре года, завершившись полным его оправданием. Общественностью это воспринимается в качестве грубейшего вмешательства государства в дела правосудия. Бедолага Биотти теперь даже не может спокойно сходить в кино, поскольку при виде него — публика сразу же забывает зачем пришла, вскакивает с мест и устраивает судье овацию на пару десятков минут.

Убиенный же Пинелли и вовсе начинает превращаться в икону левой Италии, мученика, принявшего от рук государства смерть за правое — точнее, левое — дело.

О нём выходят многочисленные статьи, книги и фильмы. Интеллектуалы, художники и политики пишут в газеты открытые письма с требованием покарать виновных.

Кончилось тем, к чему и шло. В мае 1972 года комиссар Калабрези погиб от пуль левых экстремистов. Не так уж и важно, кто именно жал на спусковой крючок. Накал истерии был столь велик, что рано или поздно это кто-нибудь бы да сделал. Смерть Калабрези остудила самые разумные из горячих голов. Но лишь на короткий промежуток времени. Поскольку расследование дела Пинелли осенью того же года возобновилось, его труп выкопали и провели экспертизу. Выдав новую версию событий.

— Мы тут подумали, — сказала полиция, — и решили, что Пинелли не самоубивался и ни в чём не сознавался. Он действительно был не виноват. Просто ему от голода и недосыпа стало не очень хорошо, заботливые полицейские подвели его к окну, чтоб подышал, а он от свежего воздуха — раз такой! — и сознание потерял. Ну и вывалился.

Общественное мнение аж икнуло от неожиданности.

— Вы чего нам тут спагетти на уши развешиваете? — поинтересовалось оно. — Мы теперь что, должны вдруг забыть, как пятеро ваших коллег под присягой утверждали совершенно иное?

В общем, теперь уж точно никто не сомневался, что Пинелли подставили и убили, задействовав для этого всю полноту государственной власти, с целью отвести подозрения от кого-то другого, от настоящего организатора теракта.

Но давайте вернёмся в декабрь 69-го. Ибо загадка смерти Пинелли как-то не очень приближает нас к ответу на главный вопрос: что же тогда случилось на Пьяцца Фонтана?

На следующий день после (само) убийства Пинелли, 16 декабря 1969 года, президент Республики Джузеппе Сарагат обращается к нации.

— Всё, — говорит он, — повязали аспида! Супротив полиции он ничего не смог!

Нация критически осматривает повязанного, чешет в затылке и соглашается — да, этот, пожалуй, и впрямь мог взорвать.

Аспида зовут Пьетро Вальпреда и он тоже анархист. Но принадлежит отнюдь не к тому умеренному их крылу, в которое входил Пинелли, полагавший, что доброе слово страшнее пистолета. Наоборот, Вальпреда — анархистище злобный и матёрый, открыто заявляющий: настала пора бить, бить по головкам прогнившее буржуазное общество! Во время прохождения срочной военной службы он стал экспертом по минно-взрывному делу. Во всяком случае, так считается в тот момент, позднее это будет опровергнуто. А самое главное, — работает балеруном. Этот последний аргумент становится решающим. Ни у кого не вызывает сомнений, что мужик, готовый скакать по сцене в обтягивающем трико, — способен пойти на любое, самое гнусное преступление.

Да и улики против него весьма серьёзны. Обвинение строится на показаниях таксиста, подвозившего в день теракта человека, похожего на Вальпреду и имевшего при себе тяжёлый чемоданчик, ко входу в Аграрный банк, а затем, через несколько минут, забравшего его оттуда. Уже без чемоданчика. Бдительный таксист уверенно опознает анархиста во время очной ставки (ещё бы он этого не сделал, учитывая, что опознание состоялось через пару дней после того, как вальпредовскими фотографиями начали пестрить все газеты), получает пятьдесят миллионов лир вознаграждения и с чувством выполненного долга год спустя скоропостижно умирает от инфаркта в самом расцвете лет, благополучно избежав тягомотины грядущих судебных заседаний.

Некоторое время все уверены, что на сей раз действительно изловили кого нужно. «Проклятый коммунист!» — кричат правые газеты. «Недобитый фашист!» — в унисон вторят им газеты левые.

Но излишне дотошные журналисты опять портят всю малину.

— Скажите, — интересуются они у полиции, — вот вы утверждаете, что Вальпреда сел в такси на Пьяцца Чезаре Беккариа. А вы в курсе, что оттуда до Пьяцца Фонтана — сто тридцать метров? Получается, наши террористы даже в булочную на такси ездят?

— Ну так, во-первых, у него при себе чемодан с семью килограммами взрывчатки был, — отвечает полиция, — а, во-вторых, он же хромой.

— Погодите, — изумляются журналисты, — кто хромой? Танцовщик Вальпреда — хромой?!..

— Нуу… — говорит полиция чуть менее уверенно, — да. А что такого-то? Вы вообще видели, как он танцует?

— Хорошо, — не унимаются журналисты, — тогда почему такси остановилось не у входа в банк, а в ста десяти метрах далее? Следовательно, сев в него, — Вальпреда сэкономил аж целых двадцать метров пути.

— Ой, всё! — спешно сворачивают пресс-конференцию правоохранители.

Тут, как на грех, всплывает ещё одно обстоятельство. Помните, у Пинелли было алиби? В тот день железнодорожник встречался с неким Антонио Соттосанти, по кличке «Нино-фашист». Который фашистом на самом деле не был, а был человеком с крайне мутным прошлым и политическими взглядами. Встречался же он с ним затем, чтобы передать Нино пятнадцать тысяч лир (весьма скромная сумма, меньше полутора сотен современных евро) в качестве компенсации расходов на поездку к месту суда над ещё одним членом анархистского движения, алиби которого должны были обеспечить показания Соттосанти. Вот почему комиссару Калабрези версия Пинелли показалась столь подозрительной. Он посчитал, что анархист платил Соттосанти за лжесвидетельство. А если так, — то каким образом этот лжесвидетель мог обеспечивать алиби самого Пинелли?

Но это ещё не самое интересное. Дело в том, что Нино-фашист был точной копией Вальпреды. Его двойником.

Немедленно рождается версия о том, что Фашист и в самом деле был фашистом. Двойным агентом, внедрённым праворадикальными группировками в среду анархистов, чтобы их подставить. И что именно он, а не Вальпреда, катался в такси по столь странному и демонстративно-показушному маршруту. В пользу этой теории говорит и изучение остатков взрывного устройства. Оно тоже выводит полицию на след неофашистских группировок…

Вы все ещё улавливаете нить повествования и кто там на ком стоял?

Если да, — то поздравляю, Шерлок! Потому что, скажу честно, я — уже не очень.

Если же нет, — ничего страшного. Значит, мы с вами находимся ровно в той же ситуации, что и несчастные обитатели Италии, у которых от всего этого в тот момент ум временно зашёл за разум, оставив место лишь смутному чувству, что все без исключения действующие лица преследовали некие тайные и зловещие цели, а власти старательно скрывали правду.

Это привело к тому, что левацкие экстремисты всех мастей на некоторое время превратились в неприкасаемых. Если бы доблестная полиция изловила какого-нибудь очередного анархиста или коммуниста, — Италия, с большой долей вероятности, получила бы настоящий социальный взрыв. Настолько велика была в обществе уверенность, что кто-то изо всех сил пытается выставить леваков в роли козлов отпущения.

Кого-то ловить, однако, всё же нужно. А если не левых, то кого? Ну ладно. Значит, будем ловить правых.

После такого изменения вектора следствия, однако, начинает происходить нечто уж совсем странное. Один из ключевых свидетелей следует доброму примеру катавшего (лже—) Вальпреду таксиста и получает обширный инфаркт. Умереть от которого, впрочем, ему не удаётся. Приходится для верности ещё и выпрыгивать с восьмого этажа больницы.

Другие свидетели внезапно чувствуют тягу к перемене мест и спешно отбывают за границу. В роли туристического агентства, как выяснится значительно позднее, выступает Servizio informazioni difesa (SID), прямая наследница уже знакомой нам по приключениям генерала Де Лоренцо SIFAR, военной разведки. А в ходе обысков на квартирах подозреваемых следствие обнаруживает некие документы. О содержании которых я вам сказать ничего не могу, поскольку они были снабжены грифами «совершенно секретно» и «строго для служебного пользования». Озадаченные следователи идут за разъяснениями к генералу Вито Мичели, директору SID.

— Есть у итальянской армии могучая военная тайна! — говорит им генерал. — А больше я вам, гражданские, ничего не скажу. В интересах национальной безопасности. А самим вам и ввек не догадаться!

Короче, расследование заходит в полнейший тупик.

Секреты секретами, но судить-то уже кого-то надо. Поскольку же совершенно непонятно кого конкретно, то судить решают всех скопом.

С вашего позволения, не буду подробно описывать ход процессов. Они, общим числом восемь штук, тянулись почти тридцать пять лет. На скамью подсудимых в разных сочетаниях и комбинациях присаживались десятки подозреваемых. Но сложить из этой мозаики анархистов, фашистов и спецслужбистов слово «приговор» у суда никак не получалось. Точнее, приговоры выносились в изобилии. То и дело кого-то осуждали на пожизненное тюремное заключение. Однако каждый раз суд высшей инстанции оправдывал всех вчистую за недостатком улик.

Подсудимые тоже не теряют времени даром и развлекаются как могут, постоянно сбегая за границу. Их ловят, возвращают, осуждают, оправдывают, снова предъявляют обвинения, пытаются добавить в расклад новых свежеизловленных фашистов, надеясь, что в таком виде пасьянс наконец-то сойдётся… Тщетно.

Кончилось плохо. В 2005 году суд высший инстанции в очередной раз оправдывает подсудимых последнего призыва. И постановляет считать, что организаторами теракта на Пьяцца Фонтана были всё-таки неофашисты.

Но! Поскольку эти же самые фашисты уже были окончательно оправданы ещё в 1987 году, — теперь они являются неподсудными. Ибо никого нельзя дважды судить за одно и то же преступление.

Таким образом, хотя в смерти семнадцати человек кто-то явно и виноват, в то же время — в ней не виноват никто. И никто не может быть за это осуждён. Посему же — процессуальные издержки суд возлагает на родственников жертв.

Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Интересно, вы ещё помните, с чего начиналась эта глава? Ну там, какие-то студенты по улицам бегали и чего-то хотели… Смею предположить, уже слегка подзабыли, правда? И это очень хорошо. Поскольку даёт наглядное представление о том, как работала Стратегия напряжённости.

По большому счету, не было никакой разницы, кто именно — левые ли, правые — принёс бомбу в здание Аграрного банка. Как в своё время не имело значения, кто конкретно стрелял в толпу в Портелле делла Джинестра. Совершенно бессмысленные, если не сказать — глупые, с точки зрения непосредственных исполнителей, действия. Тупая дестабилизация обстановки. Которая тем не менее приводила к тому, что, воскликнув: «чума на оба ваших дома!» — итальянские избиратели от греха подальше вновь и вновь шли голосовать за привычную, умеренную и центристскую политическую силу. За Христианско-демократическую партию.

Великий генуэзский бард Фабрицио Де Андрэ пел в те времена:

…credete ora

che tutto sia come prima

perché avete votato ancora

la sicurezza, la disciplina,

convinti di allontanare

la paura di cambiare…

…сейчас вы верите,

что все осталось как и прежде,

поскольку вновь проголосовали

за стабильность, за дисциплину,

убеждённые в том,

что вам удалось избавиться

от страха перемен…

Дестабилизировать, чтобы стабилизировать.

Разумеется, одного взрыва для этого было недостаточно. Погодите, однако. Будут и другие. Их мы ещё услышим.

А пока вновь вернёмся в Жаркую осень 1969 года. Гремят студенческие протесты. Рабочие профсоюзы оккупируют заводы и колотят капиталистов-эксплуататоров. Полиция колотит студентов и рабочих. Те, в свою очередь, колотят полицию. Недобитые ранее фашисты и неофашисты чувствуют себя как ребёнок в кондитерской лавке, поскольку тут всё такое вкусное, что они даже теряются, кого же начать колотить первым. Поэтому колотят любого, кто подвернётся под руку.

Намахавшись и наоравшись за день, по вечерам студенческая и рабочая молодёжь собирается в тратториях и слушает рассказы красных партизан-ветеранов. Хотя партизаны эти безо всяких натяжек вполне себе героические, но всё же не какие-нибудь, а итальянские. Поэтому можно не сомневаться, что в рассказах каждый из них лично голыми руками передушил как минимум одну дивизию фашистов. В воздухе разлито ощущение, что до окончательного разрушения мира капиталистического насилия остались считанные дни.

После Пьяцца Фонтана и гибели Пинелли возмущенный разум этой партизанско-молодёжной Италии закипает. Все уверены, что смысл содеянного — обвинить в бойне левых, дабы притормозить тем самым классовую борьбу.

Где-то в Эмилии-Романье, на одном из вечерних собраний, какой-то ветеран восклицает:

— За что, спрашивается, воевали?!.. Сопротивление продолжается! Я дам вам парабеллум!

И действительно вручает трофейный парабеллум двадцатитрёхлетнему активисту Альберто Франческини.

Так начинается история Красных бригад.

***

Жили-были на окраине Неаполя брат с сестрой. Раффаэле и Розетта Кутоло. Жили не очень богато, развлечений у них особо не было. Пошли они однажды, в 1963 году, погулять по главной улице района, людей посмотреть да себя показать. И увязался за Розеттой какой-то хмырь.

— Вах, — говорит, — какая девушка! Приходи вечером на сеновал, танцевать тебя буду!

Без уважения, в общем, подошёл. Раффаэле никогда супергеройскими повадками не отличался. Невысокий, в очках, обаятельный и остроумный — был он похож скорее на актёра Мастроянни, чем на актёра Шварценеггера. Но судить по внешности было бы ошибкой. В буквальном смысле — смертельной.

— Она не танцует, — сказал он. — Кстати, ты теперь тоже.

В качестве же доказательства этого тезиса — без промедлений задушил наглеца прямо голыми руками. После чего с чувством выполненного долга сел в тюрьму.

В Поджореале, тюремном централе Неаполя, царила скука. Сердце Раффаэле наполнилось жалостью. Нет, вовсе не к себе. Он очень переживал за несколько тысяч неаполитанских зеков, которые целыми днями только и делали, что бесцельно слонялись по камерам. Слегка поразмыслив, Кутоло предложил сидельцам организовать клуб военно-исторической реконструкции.

— А кого мы будем изображать? — удивились те.

— Рыцарей. Мы будем играть в рыцарей! — отвечал Раффаэле. — Это весело. Смотрите, сейчас покажу.

И вызвал на ристалище главного местного тюремного авторитета. За неимением копий, турнир должен был проходить на заточках. Впрочем, авторитет оказался не очень авторитетным и на мероприятие предпочёл не явиться. Этой великой победе Кутоло посвятил романсеро собственного сочинения. Поэзия была его маленькой слабостью. Восхищенные зеки сразу же массово возжелали вступить в рыцарские ряды.

— Погодите, не так быстро, — охладил их пыл Раффаэле. — Вы ж ещё правил не знаете.

И рассказал заранее подготовленную легенду.

Давным-давно, в одной далёкой галактике, сошлись семь рыцарей, семь последних хранителей забытых традиций настоящей Каморры. И порешили нести возмездие во имя Луны и иных астрономических объектов, неустанно сражаясь за счастье всех униженных и обездоленных. Но поскольку самим им с этим возиться было недосуг, — рыцари отыскали Избранного, на которого и возложили почётные обязанности по разработке свода правил и ритуалов возрождённого ордена, своеобразного Евангелия от Каморры. Должность его так и называлась: Il Vangelo — «Евангелист».

Свежепровозглашённый Глас Божий успешно справился с заданием, позаимствовав основную часть ритуалов, включая всяческие страшные клятвы на крови, у масонов, а структуру организации — у Коза Ностры. С той лишь разницей, что если должность босса последней — всё же чисто теоретически способен занять любой достойный того член организации, то малейшее сомнение в том, что Евангелистом может быть Кутоло, только Кутоло и никого кроме Кутоло, — приравнивалось к святотатству. Каждый новый адепт клялся без раздумий и по первому приказу отдать жизнь за святое каморристское дело. Взамен же — получал долю в доходах, отличные карьерные перспективы как за решёткой, так и на свободе, а равно и заботу о семье, ежели постигнет его смерть от несчастного случая на производстве.

Называлось всё это великолепие Nuova Camorra Organizzata (NCO) — Новая Каморра, теперь с организованным вкусом.

— Вау! — сказали восхищенные зеки. — Да вы, дон Раффаэ, прям как Дж. Р. Р. Толкин! Целый профессор!

Так его с тех пор и звали: ’o Professore — «Профессор». Поминать же всуе настоящее имя — считалось дурным тоном, способным привести к различного рода проблемам со здоровьем.

Кутоло никогда не сидел на студенческой скамье. Имелись, однако, в Италии вполне настоящие студенты, испытывавшие непреодолимую тягу к военно-ролевым играм. И посвящавшие всё свободное время их организации и проведению.

Ибо плох тот студент, который не мечтает стать профессором. В самом широком смысле этого слова.

Глава 7. Свинцовая зима

В августе 1970 года в горной деревушке в Эмилии-Романье произошла встреча, в которой, помимо прочих, приняли участие обладатель дарёного парабеллума Альберто Франческини, недавние выпускники факультета социологии Ренато Курчо и Маргарита Кагол (Минздрав Италии предупреждает — изучение социологии вредит вашему здоровью!) и заводской рабочий Марио Моретти. Высокие договаривающиеся стороны сошлись во мнении, что действующая Итальянская коммунистическая партия — сборище ни на что не годных пустобрёхов, предавших наследие партизанского Сопротивления. А потому — необходим незамедлительный переход к вооружённой борьбе. На том и порешили.

Свежеиспечённые руководители Красных бригад не были бы настоящими итальянцами, если бы не начали борьбу с самого важного элемента — с дизайна. С выбором символики затруднений не возникло: красный флаг и пятиконечная звезда. Однако, по признанию Франческини, у них упорно не получалось нарисовать звезду с одинаковыми ровными лучами. По зрелом размышлении решили считать это не багом, а фичей. Результат их криворукости превратится в зловещий символ, десятилетиями внушавший ужас целому государству.

Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем! Эту строку Блока бригадисты поняли излишне буквально. И принялись поджигать личные автомобили управляющих заводов и фабрик. Буржуи действительно горевали, но мировому империализму в целом было как-то параллельно. Требовался более яркий пожар. В январе 1971 бригадисты бросили восемь зажигательных бомб на стоянку грузовиков завода Пирелли. Взорвались лишь три из них, но мы уже знаем, что наши герои были слегка криворуки. Пожар на этот раз всё же получился знатный, однако вот его результатом, с точки зрения паблисити, стали десять газетных строчек в рубрике «Прочие происшествия».

Спустя год с небольшим, проведённый в подобных пироманских экспериментах, бригадистам надоело прозябать в неизвестности.

3 марта 1972 года в прессе появилась фотография человека, к голове которого были приставлены два пистолета, а на шее висел рукописный плакат: «Красные Бригады. Кусай и беги! Ничто не останется безнаказанным! Ударь одного, чтобы проучить сотню! Вся власть вооружённому народу!»

Человеком на фото был Идальго Маккьярини, управляющий заводом «Сит-Сименс». Одним же из пистолетов — тот самый парабеллум, который держал лично Франческини.

Маккьярини безо всяких условий отпустили сразу же после того, как сфотографировали. Он был первым, но далеко не последним из тех, с кем бригадисты проделали такую штуку. В этом и заключалась их новая стратегия: похищать капиталистов, проводить с ними воспитательную беседу, делать фото на память и отпускать невредимыми.

Вот теперь на Бригады обратили пристальное внимание. Правда, результат несколько отличался от того, на который они рассчитывали. В мае 1972 года карабинеры повязали бывшего сокурсника Курчо. И тот немедленно раскололся, сдав все явки и пароли. Я ж предупреждал, что социология до добра не доводит.

Оставшиеся на свободе бригадисты были вынуждены уйти в подполье. Изменилась и структура. Единая до того организация распалась на автономные и независимые боевые группы, собственно — «бригады». Бригады соединялись в колонны, по одной на город. При этом только глава колонны имел связь с высшим бригадистским руководством.

Так некоторое время и жили, пробавляясь грабежами, автоугонами и вербовкой новых членов.

18 апреля 1974 года, Генуя. Подготовительный период закончен. Бригады переходят к атаке на государство. Ими похищен судья Марио Сосси, известный суровостью в процессах против левых экстремистов.

Пока полиция переворачивает город вверх дном, бригадисты держат Сосси в так называемой «народной тюрьме». Там судью подвергают страшным пыткам. Нет, в физическом плане его и пальцем никто не тронул. Вместо этого Франческини целыми днями ездил ему по ушам марксистско-ленинской идеологией, что, вне всякого сомнения, должно быть прямо запрещено Женевской конвенцией.

В обмен на освобождение Сосси Бригады требуют выпустить на волю членов леворадикальной вооружённой группы «22 октября», сидящих за убийство, совершённое во время неудачного ограбления банка.

Магистратура Генуи принимает сделку и заявляет, что как только Сосси будет освобождён, «октябристы» могут катиться на все четыре стороны. Но тут вмешивается аж сам премьер-министр, который приказывает министру внутренних дел окружить тюрьму кордоном полиции, дабы ни в коем случае не допустить исполнения решения магистратуры. Что наглядно демонстрирует, какие неудобства способен доставить принцип независимости судебной власти, в случае если он соблюдается.

Внутри Бригад мнения тоже разделяются. Франческини и Кагол предлагают освободить Сосси, поскольку считают, что достигнутый резонанс является успехом уже сам по себе. Моретти, с другой стороны, полагает, что демонстративно замочить судью стало бы отличной вишенкой на торте.

Итог: Сосси отпущен. Живым и невредимым.

Правительство бросает на борьбу с Бригадами генерала карабинеров Карло Альберто далла Кьезу, способного поражать противников не только своим именем, но и выдающимися организаторскими талантами. Достаточно сказать, что начинал он карьеру, воюя с мафией в Корлеоне, на Сицилии. Да-да, том самом логове одноимённого дона. И умудрился при этом выжить.

Далла Кьеза впервые упорядочивает разрозненные данные по деятельности и структуре Бригад, а также привлекает к расследованию Сильвано Джиротто. Точнее, тот сам себя привлекает.

Сильвано вырос в семье карабинера, отслужил во Французском Иностранном легионе, после чего сменил карьерную стратегию, устроившись на работу монахом-францисканцем. Затем, не снимая сана, уехал в Чили, воевать с Пиночетом, где за привычку отправлять противников — во имя Господа нашего, amen! — на личную встречу с означенным Господом получил прозвище Frate Mitra, то есть «брат Автомат». Поскольку в голове у него, очевидно, происходили довольно своеобразные процессы, не очень удивительно, что в один прекрасный день он вдруг решил: нельзя так просто взять и похитить итальянского судью. Пришёл к Далла Кьезе и предложил свои услуги в качестве местной разновидности Шарапова в банде «Чёрная кошка».

Итогом его деятельности стал арест Франческини и Курчо. Моретти, который тоже должен был присутствовать на фатальной для бригадистов встрече, в последний момент сумел избежать ловушки.

После успешного завершения операции Далла Кьеза предложил брату Автомату охрану. Тот весьма этому удивился, высказавшись в том смысле, что если оставшиеся на свободе сообщники арестованных вдруг захотят побеседовать с ним о Господе нашем Иисусе Христе, то он с удовольствием сам им всё расскажет, а при необходимости — и покажет. Помощь ему в этом не требуется.

Спустя три года, когда начнётся процесс над бригадистами, Сильвано по собственной инициативе без повестки придёт в суд и потребует, чтобы его допросили в качестве свидетеля обвинения. Исполнив же гражданский долг, уедет в Эфиопию помогать голодающим детишкам.

Несмотря на поимку главарей Бригад, проблема была всё ещё далека от разрешения. Общественное мнение оставалось скорее на стороне бригадистов. Хотя к тому моменту за ними и числились трупы, но это были лишь случайные жертвы, некстати подвернувшиеся под руку во время ограблений. Не скрывая и не стесняясь своей террористической ориентации, бригадисты в те времена не были целенаправленными убийцами. А посему в глазах значительной части итальянцев выглядели чем-то вроде пролетарских робингудов, сражающихся с властями исключительно во имя борьбы за мир во всём мире.

Тут следует учесть, что семена ненависти, посеянные на Пьяцца Фонтана, дали обильные всходы. Красные бригады были — точнее, станут — самой известной, но, мягко говоря, не единственной в стране силой, практиковавшей вооружённую борьбу. Таких организаций насчитывалось аж двести шестьдесят восемь штук. Левые повсеместно стреляли в правых, правые взрывали левых. Вот и представьте, каким весёлым и беззаботным местом была Италия в те времена, которые позднее получат название Anni di piombo — «Свинцовые годы».

С этим нужно было что-то делать. Как-то стабилизировать обстановку. А как этого добиться? Чему учит нас Стратегия напряжённости? Правильно. Предварительно следовало её дестабилизировать.

28 мая 1974 года, 10 часов 12 минут утра. На главной площади Брешии, Пьяцца делла Лоджиа, три тысячи человек собрались на митинг против политического насилия. Над толпой развеваются знамёна большинства левых и центристских партий: коммунистов, социалистов, христианских демократов.

Идёт дождь. Люди стараются укрыться под окружающими площадь портиками. Именно там, под одним из портиков, и взрывается бомба, заложенная в железную мусорную урну. Частицы металла словно шрапнелью прошивают толпу. Восемь погибших, сто два раненых.

Пятна крови на асфальте. Их спешно смывают из брандспойтов пожарные расчёты. Смывают вместе со всеми возможными уликами. По чьему конкретно приказу это было сделано — неизвестно до сих пор.

Заполненные жертвами окрестные больницы. Извлечённые из тел осколки и фрагменты взрывного устройства медики собирают в пакет и передают представителю Министерства внутренних дел. Ни этого пакета, ни унёсшего его человека никто и никогда больше не увидит.

31 мая. Похороны. Всё та же Пьяцца делла Лоджиа. Она вновь наводнена людьми. Но теперь их больше, во много раз больше. Нескончаемые людские потоки тянутся вдоль закрытых гробов. Более полумиллиона человек приехало сюда со всех концов Италии, чтобы почтить память погибших. И ни одного полицейского. В этот день Брешиа — свободный от полиции город. Таково желание его жителей. Они не хотят видеть тех, кто уже неоднократно доказал свою неспособность их защитить. Безопасность и порядок обеспечивают народные дружины.

Вдруг толпа разражается проклятиями и свистом. Это на церемонию прибыли президент и премьер-министр страны.

— Бесчеловечное преступление… Найдём… Покараем… — бормочут дежурные речи официальные лица.

Но им не верит никто.

Следствие, однако, развивает бешеную активность и вскоре отлавливает некоего Эрманно Буцци. Буцци, собравший вокруг себя группу брешианской ультраправой молодёжи, — идеальная кандидатура на роль злодея. Фашист с вытатуированными на запястье рунами «SS», психопат и педераст. Нет, я не ругаюсь, а цитирую судебные документы.

Результатом судебного слушания, растянувшегося до 1979 года, становится пожизненное заключение для Буцци и одного из его подручных.

Правосудие торжествует, общественность облегчённо вздыхает, официальные лица довольно утирают трудовой пот… Но, как и в случае бесконечных процессов по делу Пьяцца Фонтана, за приговором последовала апелляция.

Уже во время разбора в суде первой инстанции прослеживались многочисленные нестыковки в обстоятельствах дела. А тут ещё вдобавок куда-то бесследно и навсегда испарился ключевой свидетель обвинения. Да и сам Буцци был убит прямо в камере двумя другими неофашистами. Совсем чуть-чуть не дотянув до того, чтобы быть вчистую оправданным по всем пунктам.

Руководитель же следственной группы, всё это время самозабвенно тащивший своих подчинённых в ложном направлении, ещё за год до того с повышением перешёл на новое место работы и отбыл в длительные зарубежные командировки: теперь он трудился в Servizio per le informazioni e la sicurezza militare (SISMI). Нет, это не какая-то новая организация. Просто в 1977 году военная разведка SIFAR/SID в очередной раз в целях конспирации сменила вывеску.

Ночь с 3-го на 4 августа 1974 года. Чуть больше двух месяцев со дня теракта в Брешии. Экспресс №1486, носящий собственное имя Italicus, следует из Рима в Мюнхен. В начале второго ночи он заезжает в восемнадцатикилометровый горный туннель на участке Флоренция — Болонья.

В 01.23 горы содрогнулись от взрыва. Очевидцы, находившиеся на выезде из туннеля, на мгновение ослепли от полыхнувшей из него вспышки. А затем из этого подобия жерла вулкана вырвался поезд в огне.

Это был тот редкий случай, когда извечная и почти легендарная непунктуальность итальянских железных дорог обернулась великим благом. Часовой механизм заложенного в вагоне взрывного устройства был взведён таким образом, чтобы сработать ровно посередине туннеля. Тогда количество жертв исчислялось бы сотнями. Но «Италикус» опережал график, поэтому взрыв произошёл, когда до выезда на открытое пространство оставалось всего метров пятьдесят. Итог: двенадцать погибших, сорок восемь раненых.

Почему именно этот поезд, почему «Италикус»? Может потому, что на его борту должен был находиться Альдо Моро, в тот момент — министр иностранных дел Италии, который три месяца спустя займёт должность премьер-министра. Он даже уже сел в него. Но сошёл перед самым отправлением по каким-то срочно возникшим государственным делам.

9 августа в полицию обращается жительница Рима, утверждающая, что случайно подслушала, как некая девушка ещё до теракта обсуждала по уличному таксофону бомбы и фальшивые паспорта. Девушку находят. Она признаёт факт телефонного разговора. Вот только заверяет, что говорила со своей мамой, и ни о каких бомбах речь, разумеется, не шла. В принципе, можно было бы в это и поверить. Мало ли что там кому показалось. Есть, правда, маленький нюанс. Догадайтесь, где по странному совпадению работала эта мамина дочка? Правильно. Конечно же, в нашей любимой SID.

А дальше начинает происходить нечто неожиданное. Или вполне ожидаемое, как посмотреть. В правоохранительные органы добровольно приходят свидетели и информаторы. Они говорят: «Мы знаем, кто заложил бомбу, мы готовы показать, где находится склад взрывчатки».

Правоохранительные органы задумчиво кивают и… не делают ни малейшей попытки хотя бы проверить их слова. За это время основной подозреваемый, на которого и указывают свидетели, Марио Тути, успевает сбежать во Францию, предварительно расстреляв из автомата двоих полицейских. Нет, они пришли не допрашивать его по делу «Италикуса», а просто с обычной проверкой. На Тути и без того висела куча разнообразных преступлений, включая попытки подрыва двух других поездов. Кстати, именно он позднее, уже будучи пойманным французской полицией и экстрадированным в Италию, убьёт в тюрьме Эрманно Буцци. Помните ещё этого фашиста-гомосексуалиста из Брешии?

Правоохранители пребывают в блаженном бездействии около года. Доходит до смешного: на защиту законности и правопорядка поднимаются окончательно потерявшие надежду на полицию преступники.

В декабре 1975 года трое заключённых перепиливают решётку тюрьмы в Ареццо, по связанным простыням спускаются на землю и исчезают в ночи. Бегут они в неожиданное место: редакции центральных римских газет. Двое из них — коммунисты по политическим взглядам, но сидят за обычные бытовые преступления. А вот третий — фашист. Который проговаривается сокамерникам, что вместе с Марио Тути и другими правыми экстремистами он якобы принимал участие во взрыве Италикуса. Те хватают его под белы рученьки и тащат в Рим. Правда, по дороге фашист совершает побег в квадрате — ещё и от них. Но коммунисты не сдаются. И рассказывают обо всём газетчикам. Лишь это позволяет сдвинуть дело с мёртвой точки. И… не приводит ни к чему.

Судебные процессы по этим загадочным и бессмысленным, на первый взгляд, терактам будут тянуться десятки лет. Равно как и по многим другим, не столь крупным и резонансным. Собственно, и сейчас, в 2017 году, когда я пишу эти строки, некоторые из них всё ещё продолжаются. За единственным исключением, которое мы обсудим позднее, их исполнители так никогда и не были достоверно установлены, не говоря уж — осуждены. Заказчиков же не удалось найти вообще ни в одном случае, безо всяких исключений.

Но в те времена в сознании многих итальянцев этот анонимный терроризм прочно ассоциировался с праворадикальной политической сценой. Учитывая разницу в подходах и методах с почти бескровной на тот момент деятельностью противостоявших неофашистам Красных бригад, неудивительно, что симпатии публики были в целом на стороне последних. Кстати, давайте-ка посмотрим, как-то они там поживали после ареста Курчо и Франческини?..

Если вы были бы итальянскими стражами закона, то что бы сделали, окажись у вас в руках особо опасный террорист Ренато Курчо? Правильно. Посадили бы его в сарайчик в глухой деревне под охраной двух с половиной калек.

А что бы сделали, если были бы особо опасной террористкой Маргаритой Кагол и по совместительству — женой Курчо? Правильно. Взяли бы сарайчик штурмом и освободили своего супруга.

Как выразился по этому поводу генерал Далла Кьеза: «Дебилы, cazzo!» Ну, может, и не сказал, но уж точно подумал.

На радостях от успешного воссоединения Ренато и Маргарита похитили первого попавшегося по дороге промышленника-капиталиста, посадили его в подвал с целью пролетарского перевоспитания, а сами предавались тихой семейной идиллии в сельской глуши.

Увы, грубый, нечувствительный и злой как чёрт Далла Кьеза обломал им весь кайф. 5 июня 1975 года, уже на следующий после похищения день, карабинеры постучались в дверь их убежища. Маргарита, предложившая гостям дружеский обмен гранатами и пулями, была убита, а сбежавший под шумок Курчо — вновь арестован несколько дней спустя.

Вместе с ним был арестован практически весь первоначальный актив Бригад. На свободе остался лишь десяток человек, разбросанных по разным городам. Вновь удалось ускользнуть и Марио Моретти.

Власти посчитали, что на этом история Бригад закончена. Спецподразделение Далла Кьезы было распущено. Он вновь произнёс или подумал свою сакраментальную фразу, плюнул и уехал обратно на Сицилию, ловить мафиози.

Генерал оказался абсолютно прав в своём негодовании. Потомственный рабочий Моретти был не чета этим хлипким интеллигентишкам-социологам. Обретя, пусть и не по своей воле, статус лидера организации, он решил показать всем, что такое настоящая классовая борьба.

И показал. С этого момента Красные бригады начали убивать.

8 июня 1976 года. Три человека, вооружённые пистолетами и автоматом, среди бела дня расстреляли Франческо Коко, генерального прокурора Генуэзской республики, и двух сопровождавших его карабинеров.

В качестве жертвы Коко выбрали неслучайно. Со дня на день в Турине должен был стартовать процесс над тридцатью арестованными ранее бригадистами, включая Франческини и Курчо.

Бригадисты объявили себя политическими заключёнными и отказались от адвокатов. А посему — по закону им должны были назначить государственных защитников. Без соблюдения же этой обязательной формальности суд начаться не мог.

Оставшиеся на свободе члены Бригад заявили: любой принявший назначение адвокат будет считаться соучастником политических преследований и подлежит физическому уничтожению. Уничтожению подлежит и любой гражданин, назначенный на должность присяжного. Смерть Коко служила доказательством серьёзности их намерений.

Процесс был отложен на целый год.

В следующем 1977 году президент адвокатской коллегии Турина Фульвио Кроче волевым решением утвердил на процесс десять адвокатов, включив в список и самого себя. 28 апреля того же года Кроче был расстрелян на пороге своего офиса. Спустя два дня четверо из восьми присяжных предоставили медицинские справки о том, что слегли в постель с тяжелейшим приступом депрессии. Мало того, депрессия начала распространяться со скоростью эпидемии гриппа. Во всём почти миллионном Турине не нашлось достаточного числа граждан, которые не страдали бы от этого ужасного недуга и были в состоянии исполнять обязанности присяжных.

Процесс отложили ещё на два года. Как только появлялись какие-либо признаки его возобновления, — появлялись и новые трупы полицейских, сотрудников пенитенциарной системы и органов госбезопасности.

К чести туринцев, террор возымел обратное действие. Чем больше убийств совершали Бригады, тем громче звучали голоса тех, кто готов был рискнуть собой ради правосудия. Ситуация окончательно переломилась в тот момент, когда согласие стать присяжной дала Аделаиде Альетта, секретарь Радикальной партии, вполне себе левацкой. Жюри было набрано и процесс стартовал.

Тут требуется сделать пояснение. Перед Бригадами не стояла задача освободить Франческини, Курчо и остальных. Нет, если бы им это удалась, — они бы порадовались, конечно. Но только как приятному бонусу.

«Революция неподсудна!» — так звучало одно из их ключевых программных положений. Каждый из арестованных бригадистов первым делом объявлял себя узником совести. Тот же, кто после этого пытался их судить, — собирался, по их мнению, судить Революцию и Сопротивление в целом. Следовательно, открыто объявлял себя врагом. А врага уже можно с чистой совестью убивать, он сам напросился и вообще первый начал.

В рамках именно этой логики они действовали, когда похищали судью Сосси. Я даже не уверен, что бригадисты были знакомы с активистами группы «22 октября», освобождения которых требовали. Но, поскольку те были за революцию, следовательно, — Сосси был против. Значит, его можно и нужно похитить.

По этой же логике затягивали они и туринский процесс. Собственно, для Курчо сотоварищи это затягивание ничего не меняло. Они как сидели, так и продолжали сидеть, хоть с судом, хоть без суда. Бригады ж ведь не требовали: «отпустите их, а то мы будем убивать». С их точки зрения, это было бы не по понятиям. У них война, товарищи попали в плен, противник имеет право их удерживать, всё честно. А вот судить — это уже нельзя.

В общем, сидящие в тюрьмах бригадисты были лишь отличным поводом для легитимизации боевых действий. Если бы их туда не посадило государство, Бригадам, вероятно, пришлось бы сделать это самим.

В тот же период Марио Моретти приходит к выводу, что деятельность Бригад неправильно освещают в прессе. И открывает сезон охоты на журналистов. Нет, их не убивают. Им посылают пулю в колено, делая инвалидами. Инициатива принимает столь широкие масштабы, что в итальянском языке даже появляется новое слово для обозначения явления — gambizzazione, в грубом переводе: «оножение».

Но журналисты упорно не желают исправляться и переходить на сторону революции. Поэтому Бригады поднимают планку и в ноябре 1977 убивают в Турине журналиста и писателя Карло Казаленьо.

Политическая напряжённость в итальянском обществе к тому моменту вырастает настолько, что уличные акции протеста, как слева, так и справа, возвращаются к лучшим — точнее, худшим — образцам Жаркой осени 1969 года. Только если тогда, десять лет назад, манифестанты бросали друг в друга и полицию камни, то теперь они стреляют. И часто попадают.

Не желая отставать от общего веселья, Бригады переносят оперативную деятельность в самое сердце противника — в Рим. Там они занимаются привычной рутиной: слегка поджигают, слегка взрывают и слегка убивают. Но действительно лишь слегка. Поскольку основные их силы сосредоточены на подготовке к операции «Фриц».

Как ни странно прозвучит, учитывая характер деятельности наших героев, но операция эта начинается с ремонтно-отделочных работ в доме №8 по улице Монтальчини.

Нет, они не решили переквалифицироваться в управдомы. Они строят очередную «народную тюрьму». Хорошо замаскированную, звукоизолированную и рассчитанную на единственного узника.

К концу «свинцовых» 70-х годов Италия смертельно устала от насилия. От беспрестанных загадочных терактов, от кровавых уличных побоищ между правыми, левыми и полицией, от тысяч раненых и сотен убитых.

Нашёлся человек, который сказал: «Хватит!» Хватит жить с оглядкой на Советский Союз, хватит пропагандировать вооружённую классовую борьбу, хватит насилия, хватит смертей. Давайте сядем и будем договариваться.

Звали его Энрико Берлингуэр, был он генсеком Компартии, настоящим коммунистом — в хорошем, плакатно-героическом смысле этого слова — и человеком, в чьих личных высочайших морально-этических качествах не сомневались даже злейшие политические противники. Он первым выдвинул идею того, что позднее получит название «исторического компромисса» между коммунистами и христианскими демократами.

Председатель национального совета Христианско-демократической партии и пятикратный премьер-министр Италии Альдо Моро тоже был неплохим человеком.

— А давайте! — сказал он. — Давайте действительно помиримся и возьмём коммунистов в правительство.

Но вот Джулио Андреотти эта идея как-то не очень понравилась. И не только ему. Против оказались сразу все: СССР, США, консервативная часть демохристиан, социалисты (поскольку таким образом терялся смысл в сохранении правящей левоцентристской коалиции, и они оставались не у дел), фашисты и даже радикальное крыло коммунистов. Включая, разумеется, и Красные бригады.

Поэтому когда 16 марта 1978 года, прямо в день утверждения состава очередного правительства с Андреотти в роли премьер-министра, национальные и мировые СМИ взорвались экстренными сообщениями: «Красными бригадами похищен Альдо Моро! Пять человек его охраны расстреляны на месте!» — парламент втайне вздохнул с облегчением, быстренько одобрил новый полностью демохристианский кабинет и идею компромисса благополучно похоронил. Короче говоря, в целом все остались довольны. Кроме похищенного Моро. Который несколько огорчился, попросил у бригадистов бумагу и карандаш и принялся что-то строчить.

Ситуацию в Италии на ближайшие два месяца после похищения можно охарактеризовать одним словом: «ищут». Ищут пожарные, ищет полиция, ищут экстрасенсы итальянской столицы. Последнее — не преувеличение. К поискам действительно были подключены специальные боевые экстрасенсы. Более того, самое смешное, что они и нашли. Правда, не Моро, а Моретти. Именно по наводке экстрасенса полицейские отправились проверять квартиру, в которой скрывался глава Бригад. Они вежливо постучали в дверь, а Моретти вежливо ответил им в том смысле, что никого нет дома. Полиция извинилась и ушла по своим делам. В этот момент где-то в сицилийской глуши генерал Далла Кьеза что-то неразборчиво прошептал в пушистые усы, не прекращая отстреливаться от мафии.

В то время как продолжаются поиски, все заинтересованные стороны проявляют недюжинные способности к эпистолярному жанру. Бригады пачками пишут письма правительству. Правительство пишет письма Бригадам. Сам Моро пишет вообще всем, кого может вспомнить, включая папу римского. К переписке подключается даже крупнейшая в Риме криминальная организация — Банда делла Мальяна, которая к похищению никакого отношения не имеет и пишет просто потому, что может.

В целом из этого потока слов можно уловить, что Бригады предлагают обменять Моро на Франческини, Курчо и компанию, а правительство тянет резину и время.

Имелось, однако, весьма щепетильное обстоятельство. Моро, долгие годы входивший в правящую политическую элиту, — один из самых информированных людей в стране. Во время заточения он не ограничивается сочинением публичных открытых писем, но и успевает рассказать бригадистам множество интересных историй, содержащихся теперь в кипе бумаг, которую впоследствии назовут «Мемориалом Моро». 10 апреля Бригады передают прессе небольшую часть этих его записок. В опубликованном фрагменте Моро повествует о том, что отдельные члены правительства находятся под американским влиянием. Из контекста очевидно следует, — точнее, это сейчас очевидно, тогда же истинный смысл поняли очень и очень немногие, — что речь идёт о «Гладио».

— Так, всё! Никаких переговоров с террористами! — едва ознакомившись с этими откровениями, восклицает премьер-министр Андреотти.

В общем, через пятьдесят пять дней после похищения становится ясно: ситуация зашла в тупик. Бригадисты начинают вырабатывать план дальнейших действий. Как и в случае с похищением Сосси, есть те, кто считает, что Моро следует отпустить. Однако, поскольку Франческини сидит в тюрьме, а Кагол мертва, — «пацифисты» оказываются в меньшинстве.

9 мая 1978 года в багажнике автомобиля, припаркованного в центре Рима, полиция обнаруживает труп Альдо Моро.

Вне всякого сомнения, — это момент наивысшего расцвета и триумфа Бригад. Но вместе с тем — и начало их конца. Если до убийства Моро среди левых политиков было много тех, кто явно или тайно симпатизировал бригадистам, то теперь от них отворачиваются все.

Это во-первых. Во-вторых же, проблема Мемориала никуда не делась. Его необходимо найти и обезвредить от попадания в прессу во что бы то ни стало.

Кому поручить столь ответственную и деликатную миссию? Кто лучший в мире специалист по Красным бригадам?.. Конечно же он — мой хороший, мой любимый, мой усатый генерал! Ближайшим рейсовым истребителем Далла Кьеза прибывает в Рим, где получает в распоряжение две сотни оперативников, набранных из всех многочисленных итальянских спецслужб и оснащённых всем, чем только можно, за исключением, пожалуй, лишь танков. Бравый карабинер принимает назначение, но, отправляясь на очередную охоту за Бригадами, думает про себя… Впрочем, вы уже догадались.

И генерал не подводит. В октябре 1978 года его люди накрывают конспиративную квартиру Бригад в Милане, арестовывают девять бригадистов из высшего звена организации, пять дней (запомним, это важно) переворачивают квартиру вверх дном, обыскивая миллиметр за миллиметром, а потом говорят: вот, мол, нашли — сорок девять листиков! Хм… На серьёзный компромат это как-то не тянет. Ну ладно, может ложная тревога была.

Проходит двенадцать лет. Всё это время квартира стоит опечатанной. Затем арест снимают и продают её новому владельцу. Едва колупнув первый попавшийся подоконник, нанятая им ремонтная бригада обнаруживает пистолет-пулемёт ППШ, кучу детонаторов для взрывчатки и… более двух сотен листов, явно принадлежащих к Мемориалу.

Но это ещё не всё. Уже в начале нашего века выясняется следующее: в ходе самого первого обыска люди Далла Кьезы тайно вынесли из квартиры найденную часть архива, затем вернули её на место и «нашли» снова, уже официально. При этом страниц в ней изначально содержалось гораздо больше, чем предъявленные полсотни. На то, что Мемориал не полон, косвенно указывают и сохранившиеся в его дошедшей до нас части многочисленные отсылки вида «об этом я уже писал ранее / скажу позднее». Тем не менее фрагменты, наличие которых эти оговорки предполагают, в тексте отсутствуют.

Ладно, хорошо. Чего не знаем, того, видать, и не узнаем. Но что же было в том отрывке, который «из подоконника»?

Подробности «Гладио» (об этом мы уже в курсе), Piano Solo (тоже уже обсуждали), роль отдельных представителей верхушки Христианско-демократической партии в финансовых махинациях разного рода (это не так интересно). Но вот что занятно: Моро с острой критикой личного характера обрушивался на Андреотти — бесчувственный, мол, и безжалостный манипулятор, способный при необходимости без малейших угрызений совести идти по трупам — и указывал на его тесные деловые связи с человеком по имени Микеле Синдона. Кто он такой, куда ведёт эта цепочка и почему она так важна, мы выясним потом. Пока же просто запомним это имя.

Среди документов Мемориала обнаруживается и ещё одно любопытное свидетельство. Помните, с чего началась история Красных бригад? Взрыв на Пьяцца Фонтана и (само) убийство анархиста Пинелли? Созданные, помимо прочего, и во имя отмщения за его смерть, Бригады всё это время вели собственное расследование. Гораздо более эффективное и быстрое, поскольку могли позволить себе не стесняться в выборе средств и методов.

Так вот, по версии Бригад непосредственными исполнителями теракта на Пьяцца Фонтана были… действительно анархисты. В числе которых и лично Джузеппе Пинелли. Правда, взрыв не должен был быть таким смертоносным, произойдя уже после закрытия банка, в пустом помещении. Террористы просто не рассчитали с таймером. Вот почему, осознав, что он случайно натворил, Пинелли действительно совершил самоубийство. Впрочем, Бригады полагали, что анархистов использовали втёмную. Реальными же заказчиками были неофашисты при поддержке и одобрении спецслужб. В любом случае собственная версия о том, что Пинелли был виновен в массовом убийстве ни в чём не повинных людей, их не очень устроила. И они предпочли оставить её в тайне.

Но это всё будет потом. Тогда же, в 1978 году, в ответ на лихую атаку Далла Кьезы Бригады сорвались с цепи и принялись убивать направо и налево.

Под их ударами падают функционеры Христианско-демократической партии, её офисы в разных городах подвергаются вооружённым налётам. Гибнут предприниматели и капиталисты. Умирают карабинеры, полицейские, сотрудники антитеррористических подразделений. Бригады похищают и убивают судей. Двадцать семь погибших менее чем за два года.

В длинной цепи этих убийств смерть человека по имени Гвидо Росса могла бы остаться незамеченной. Но он не был ни капиталистом, ни полицейским, ни судьёй. В январе 1979 года бригадисты убили генуэзского фабричного рабочего, члена Коммунистической партии и профсоюзного активиста. Единственная вина Гвидо состояла в том, что он посмел указать полиции на своего коллегу, распространителя прокламаций Бригад.

По Италии прокатилась волна манифестаций. В колоннах шли коммунисты и шли они под красными флагами. Протестуя против Красных бригад.

Нация обрела единство в желании покончить с террористами. Далла Кьеза получил полный карт-бланш.

В феврале 1980 года был арестован Патрицио Печи — глава туринской колонны Бригад. Он стал первым бригадистом столь высокого уровня, который раскаялся и пошёл на сделку со следствием. Благодаря полученным от него сведениям удалось изловить сотни террористов. Включая и самого Марио Моретти.

Но Бригады не сдаются. Они похищают брата предателя Печи, проводят над ним «суд» и расстреливают. В тюремных камерах убивают других раскаявшихся членов организации.

Даже оставшись без центрального руководства и координации, отдельные бригадистские колонны по своей инициативе продолжают похищения и убийства. Чтобы избежать путаницы в вопросе кто, кого и почему замочил, Бригады проводят ребрендинг. Отныне правильные лицензионные трупы производит только организация под названием «Красные бригады. Сражающаяся коммунистическая партия». А все остальные труподелы считаются жалкими подражателями и плагиаторами. Правда, эти самые остальные придерживаются ровно противоположной точки зрения.

В рамках спонтанно возникшего соревнования за звание ударника террористического труда венецианская колонна Бригад наглеет до такой степени, что в декабре 1981 года похищает американского генерала Джеймса Ли Дозиера, единственного в истории США генерала, умудрившегося стать жертвой похищения.

Забавно, но бригадисты, видимо, сами не очень понимали, что им теперь с генералом делать. Они даже не могли проводить среди него воспитательную марксистскую работу, поскольку он не говорил по-итальянски, а они — по-английски. Его тупо продержали шесть недель в палатке, разбитой прямо посреди городской квартиры, не выдвигая никаких требований. После чего карабинерский спецназ взял квартиру штурмом, и туристический поход Дозиера благополучно закончился.

Американские власти в мягкой форме поинтересовались у итальянских: вы там в своей Италии совсем в край оренессансели, что ль, чтоб наших героических генералов тягать?!.. Пришлось итальянцам нехотя признать, что да, мол, есть такое дело, маленько переборщили.

В результате — силы, брошенные на борьбу с Бригадами, были утроены. Вновь последовали сотни арестов и физических уничтожений террористов. К 1983 году Бригады оказались разгромлены до такой степени, что ушли в глухую оборону, предпочитая лишний раз не высовываться.

Догадайтесь, что после этого случилось с Далла Кьезой? Правильно. Здравствуй, Сицилия и родные мафиози!

Уже весной 1982 года победа на Бригадами выглядела предрешённой. Заслуга Далла Кьезы в этом столь очевидна, что тратить генеральский талант на их добивание полагают нецелесообразным. Его переводят на более сложный участок работы, назначая префектом Палермо и обещая все возможные полномочия и поддержку по первому требованию.

В мае 1982 года Далла Кьеза прибывает к новому месту несения службы. И не получает ничего. Сам он описывал свою деятельность в то лето следующим образом: «Я целыми днями сижу в кабинете и смотрю на телефон, который никогда не звонит».

Возможно, это было всего лишь проявлением обычного итальянского легкомыслия. Начальство посчитало, что раз наш карабинер такой крутой, то вот пусть и идёт собственноручно отлавливать мафиози по кустам. А возможно, — мафия умела договариваться с кем нужно гораздо лучше, чем бригадисты.

А теперь догадайтесь, что произошло после того, как генерал покинул материк? Правильно. Бригады пошли в атаку.

Вновь гибнут политики, университетские профессора, экономисты. Хотя уже и не в таких масштабах. Всего лишь по одному-два человека в год. Пусть и в столь скромном виде, но деятельность Бригад продолжалась вплоть до 1990 года. Лишь к этому времени удалось отловить последних из боевиков Сражающейся коммунистической партии.

Красные бригады наконец-то уничтожены. Теперь уже окончательно. Почти окончательно.

Ещё десять лет спустя, уже в начале двухтысячных годов, из небытия возникнет организация под названием «Новые Красные бригады». Просуществует она, правда, совсем недолго, успев совершить лишь пару убийств и несколько ограблений, после чего будет разгромлена полицией.

И вот на этом история Бригад действительно завершается. По крайней мере, — на сегодняшний день.

Осталось добавить, что Альберто Франческини вышел на свободу в 1992 году, написал несколько книг, сейчас живёт в Риме и трудится президентом организации, занимающейся помощью социально незащищённым слоям населения.

Ренато Курчо был освобождён в 1993 году, живёт в Пьемонте. Он писатель и — наконец-то! — социолог.

Приговорённый к шести пожизненным заключениям Марио Моретти в 1997 был переведён на смягчённый режим, живёт в Милане, днём работает на обычной работе, но на ночь обязан возвращаться в тюрьму.

Генерал Карло Альберто далла Кьеза и его супруга Эмануэла Карраро были убиты мафией 3 сентября 1982 года в Палермо, Сицилия.

***

Под мудрым руководством Раффаэле Кутоло Nuova Camorra Organizzata росла, ширилась и процветала.

Тысячи молодых людей, ещё вчера помиравших со скуки, а сегодня почувствовавших себя каморристами-супергероями былых времён, с энтузиазмом включались в работу. На фабрики и в конторы города приходили люди Профессора, предлагая пожертвовать скромную сумму в помощь голодающим детям Неаполя. Те же, кому детей было не жалко, вдруг куда-то бесследно исчезали. А их места занимали другие люди, искренне благодарные дону Раффаэ за спасение от безработицы. Наряду же с ним — и Розетте Кутоло, ставшей правой рукой, глазами и ушами брата на воле. Чтобы сестричке работалось комфортней, он купил ей скромный трехсотшестидесятипятикомнатный замок, превратившийся в штаб-квартиру NCO.

Не обходились стороной и традиционные сферы деятельности любой организованной преступности: контрабанда, наркотики, оружие, проституция, азартные игры и тому подобное. Если же кто-то из кутолианцев попадал в тюрьму, — там его ждал роскошный приём. Потому что настоящим директором в этой гостинице был вовсе не смешной клоун в полицейской форме, а всё тот же великий дон Раффаэ.

Но тюрьма, какой бы комфортной ни была, — остаётся тюрьмой. В 1977 году Профессору, отсидевшему к тому моменту уже четырнадцать лет, она наскучила.

— Где мой слон?! — вскричал он. — Приведите мне моего любимого слона и Альдо Семерари!

— Шизофрения, как и было сказано! — заключил добрый доктор Семерари, судебный психиатр.

И Кутоло переехал в психиатрическую лечебницу. Где в целях ознакомления с новой реальностью первым делом попросил показать ему свежевышедший художественный фильм «Пролетая над гнездом кукушки». Который ему активно не понравился. Дон Раффаэ посчитал, что финал там был слишком мрачным. А посему, будучи в том числе и великим режиссёром, — предложил свою версию событий: в один прекрасный день сметённая взрывом стена больницы взлетела на воздух, из образовавшегося проёма, стряхивая пылинки с рукава пиджака, вышел Профессор, уселся в поджидавший автомобиль и стремительно удалился в закат.

Впрочем, на свободе Кутоло пробыл недолго. Менее чем два года спустя, заскучав по тихим семейным тюремным ужинам с макаронами и шампанским, он вернулся в родную камеру. Но пребывание на воле позволило ему подготовить свою империю к важнейшему событию в истории Каморры (всей Каморры, не только NCO) — землетрясению.

Глава 8. Римское право сильного

Боюсь, к этому моменту у вас могло сложиться впечатление, что население Италии состояло исключительно из политических экстремистов всех мастей. Конечно же, это не так. Проживало в ней и множество совершенно обычных, нормальных граждан. Которые убивали друг друга исходя не из высших идеологических соображений, а преследуя практические и утилитарные цели личного обогащения.

Если какой-нибудь залётный донкорлеон тогда, в 70-е годы, забрёл бы в Рим и решил в итальянской столице помафиозничать, — к нему без промедления подошли бы несколько синьоров с признаками благородного патрицианского вырождения на челах и сказали: «Шёл бы ты отсюда, мальчик. Это наша римская волчица, и мы её доим». Если же тот имел бы неосторожность поинтересоваться: «С чего это вдруг, minchia?» — то ему бы ответили: «Да потому что мы банда!» После чего донкорлеон либо понял бы всё правильно и драпал на свою Сицилию, роняя за собой стройматериалы, в количестве, достаточном для сооружения ещё одного Колизея… либо не понял бы. Мир его праху.

Ибо в Риме была только одна банда, которая могла себе такое позволить. В прошлой главе мы уже мельком о ней упоминали. Что ж, теперь давайте познакомимся поближе.

1976 год, Рим, район Мальяна. Точнее, никакого района ещё толком нет, он находится лишь в процессе строительства. Да и не район это, строго говоря, а несколько кварталов, входящих в состав XI римского муниципалитета. Но не суть важно. Пускай с географией разбираются тамошние таксисты, мы же для краткости будем называть это Мальяной.

В любом случае — крайне сомнительно, что в те времена вам захотелось бы туда поехать. Спальное гетто, населённое суровыми пролетариями — «Марио, когда же ты наконец ограбишь банк?!» — и их боевыми подругами — «Марио, какое счастье, Лучия опять принесла тройню!»

Бытовой алкоголизм, поножовщина и блатная романтика. Есть в Лацио централ, Рома Термини, в квестуру замели, зла немерено.

В ходе профилактического рейда карабинеры обыскивают трейлер, принадлежащий Франко Джузепуччи, вышибале из букмекерской конторы, по кличке Эр Форнаретто (что-то типа «Пекарёнок», поскольку его папа был владельцем маленькой пиццерии), и обнаруживают там склад оружия. Эр Форнаретто семь месяцев сидит в тюрьме и много думает. Потом говорит:

— Придумал! Видали, там в трейлере окно было разбито? Так вот, враги и завистники через него мне эти пушки и подкинули.

— Ну, коли так, — отвечают карабинеры, — тогда ты свободен, честный гражданин Джузепуччи! Спасибо за проявленную бдительность!

Эр Форнаретто не соврал, — оружие ему действительно не принадлежало. Он просто подрабатывал хранителем арсеналов окрестных бандитов. Выйдя из тюрьмы, Джузепуччи направляется прямиком к своему приятелю Энрико Де Педису, по кличке Ренатино (что-то типа «Ренатик», бог его знает почему), мелкому грабителю, и получает от него на хранение новую сумку со стволами. По дороге домой Эр Форнаретто останавливает машину у бара и заходит в него выпить кофе. Оставив ключи в замке зажигания. Поскольку действие происходит в Мальяне, не стоит удивляться, что секунд через десять машину угоняют. Вместе с сумкой.

Незадачливый кофеман бросается на поиски и вскоре устанавливает, что сумкой завладел другой грабитель, Маурицио Аббатино. Джузепуччи приходит к нему и говорит:

— Привет, меня зовут Эр Форнаретто, ты украл мои пушки, и поэтому я тебя сейчас буду немножко убивать.

— Привет, — отвечает Аббатино, — меня зовут Криспино (что-то типа «Кудряшка», поскольку он был кудрявым), я украл твои пушки, и поэтому сам сейчас тебя буду немножко убивать.

— Знаешь, Криспино, — задумчиво произносит Эр Форнаретто, — мне кажется, у нас с тобой есть много общего.

— Хм, действительно, — говорит Криспино. — Я передумал тебя убивать. Вот тебе твоя сумка, а вот — моя рука!

— И я, и я! — восклицает пробегавший мимо Ренатино. — Я тоже хочу дружить! Один за всех и все за одного!

Так рождается Банда делла Мальяна.

Точнее, это ещё не совсем банда. Эр Форнаретто, Криспино, Ренатино и несколько друзей и подельников каждого из них объединяются в то, что в их терминологии называется batteria (что-то типа «бригада») — содружество преступников, специализирующихся на каком-то отдельном виде преступлений, все участники которого имеют одинаковое право голоса и делят полученную добычу в равных долях, вне зависимости от степени фактического участия каждого из них в той или иной операции.

Это принципиальный момент. Банда делла Мальяна никогда не обладала иерархической структурой. Хотя Эр Форнаретто и был её лидером, он не мог отдавать приказы. Точнее, мог, но лишь до тех пор, пока большинство участников консорциума голосовало за то, что эти приказы стоит исполнять. Вот почему банда всегда оставалась именно бандой, а не мафией, для которой подобное совершенно немыслимо. Если мафию можно уподобить абсолютной монархии, то Банда делла Мальяна являлась представительной бандитской демократией.

Дабы отпраздновать создание прекрасного союза, друзья решают похитить графа Массимилиано Грациоли Ланте делла Ровере, денег у которого было ещё больше, чем букв в имени. Что, недолго думая, и проделывают, требуя у графской семьи десять миллиардов лир — около пяти миллионов современных евро — за его освобождение. Семья начинает торговаться, интересуется возможностями кредита и ипотеки, запрашивает дополнительные рекламные материалы и едва ли не просит отрезать от графа кусочек на пробу, чтобы оценить качество предлагаемого товара.

Переговоры затягиваются, и наши герои вынуждены передать графа на временное хранение другой римской ОПГ, неким монтеспаккатским, которые прячут того где-то на просторах региона Кампания.

Избавившись от необходимости кормить, поить и развлекать графа, мальяновские полностью сосредотачиваются на переговорном процессе и в конце концов сторговываются на полутора миллиардах, каковые успешно и получают.

Но происходит накладка. Один из монтеспаккатских приносит графу воды, забыв при этом надеть маску, что позволяет последнему увидеть его лицо. Расстроенный бандит бьёт графа графином по голове, в результате чего оба предмета разбиваются и приходят в негодность. Поскольку этот граф сломался, а запасного взять негде, — семья не получает ничего. Эр Форнаретто и компания, однако, не очень расстраиваются, высказываются в том смысле, что так им, жадинам, и надо, и честно отдают монтеспаккатским половину выручки. Хотя в последующем их услугами предпочитают больше не пользоваться.

Вдохновлённый успехом операции, на очередном отчётно-перевыборном собрании банды Эр Форнаретто берёт слово и произносит речь.

— Гей, романы! — говорит он. — Нету в нашем Риме организованной преступности. И у дедов не было, и у отцов не было. В связи с комплексом исторически обусловленных причин, римская преступность носит индивидуально-атомизированный характер, выражающийся в постоянном противоборстве мелких бригад, объединённых на временной проектной основе, как, например, и в нашем случае. Но не всё-то нам, римским бандитам, в палки играть, скакалки скакать, да графьёв похищать! Или нам сидеть-дожидаться, чтобы пришли в Рим неаполитанские каморристы да сицилийские козаностровцы и забрали нас в своё проклятое донкорлеонство? Не посрамим же земли римской, но ляжем здесь костьми, предварительно подмяв всю эту землю под себя, ибо это чрезвычайно нам всем выгодно!

Предложение Эр Форнаретто было встречено бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию.

— Кстати! — добавил тот. — Что-то мне надоело быть Форнаретто-пекарёнком. Да и потом: раз уж мы решили завоёвывать Рим, то «банда Пекарёнка и Кудряшки» — как-то не по-пацански звучит. Люди будут путать нас с телепузиками. А посему — отныне и впредь зовите меня Эр Негро, йоу!

Хотя свежепереименованный чёрный властелин Эр Негро действительно обладал смуглым оттенком кожи, но, как уже отмечалось выше, властелином он не был. Тем более что в банду влились и другие бригады, опять же — на равных демократических условиях.

Среди них, в частности, были бригады Николино Селиса, по кличке Эр Сардо (что-то типа «Сардинец», поскольку он действительно был сардинцем), и Данило Аббручати, по кличке Эр Камалеонте (что-то типа «Хамелеон», поскольку его трудно было заметить, когда он лежал на газоне. На самом деле — нет. Понятия не имею, почему его так звали).

Эр Камалеонте состоял в приятельских отношениях с доном Джузеппе Кало́, официальным дилером сицилийской Коза Ностры в Риме.

Эр Сардо же, несмотря на юный возраст, был уже знатным сидельцем. В тюрьме он свёл тесные знакомства с неаполитанскими каморристами и потому превратился в убеждённого последователя всепобеждающего кутолианского учения и горячего сторонника эрнегровской идеи объединения столичного криминального мира. Он предложил начать завоевание Рима с убийства Франкино Николини, по кличке Эр Криминале (что-то типа «Преступник», поскольку он действительно был преступником). Остальные поинтересовались — зачем?

— Во-первых, — объяснил Эр Сардо, — мы с ним вместе чалились на киче и он дал мне пощёчину. Во-вторых, он контролирует игорный бизнес на ипподроме. Если мы его завалим, то сможем отжать ипподром под себя. В-третьих, прикиньте, как прикольно будет смотреться в газетах: «Преступление: преступниками убит преступник Преступник».

Эта лингвистическая шутка понравилась бандитам настолько, что, не теряя ни минуты, они расселись по машинам, поехали на ипподром и пристрелили Эр Криминале.

Впрочем, шутку оценили не только сами мальяновские. Вскоре банда получает, опять же через Эр Сардо, приглашение в гости от Раффаэле Кутоло.

Дона Раффаэ чрезвычайно огорчает криминогенная обстановка в итальянской столице. Он горячо приветствует желание банды бороться со всякими эр криминалами. Особенно его, дона Раффаэ, беспокоит тот факт, что римская молодёжь не хочет заниматься спортом, а вместо этого кушает вредные наркотики. С целью оградить её от сей пагубной привычки, он, дон Раффаэ, готов на регулярной основе и практически по себестоимости поставлять банде другие наркотики, вкусные и полезные, дабы она имела возможность угощать ими римскую молодёжь, приобщая её тем самым к здоровому образу жизни.

Нагруженные чемоданами с кокаином и героином, бандиты возвращаются в Рим и начинают думать, как же им теперь всё это распространять. Ну право слово, не самим же бегать, писать телефоны на стенах.

У Ренатино, который отвечал в банде за интеллигентность и потому смотрел получивший в 1972 году три премии «Оскар» фильм «Крёстный отец», появляется идея.

— Мы сделаем предложение, от которого невозможно отказаться! — воскликнул он.

— Это как? — удивились его друзья.

— Ща покажу! — сказал Ренатино, вышел на улицу, отловил первого подвернувшегося под руку барыгу и поинтересовался: не желает ли тот перейти на работу в молодую, но стремительно развивающуюся компанию? Барыга вежливо отказался. Ренатино улыбнулся и выстрелил ему из пистолета в голову. Восхищённые столь эффективным методом ведения переговоров, остальные бандиты повыхватывали собственные пистолеты и разбежались в разные стороны в поисках других барыг. Стоит ли пояснять, что вскоре Банда делла Мальяна контролировала римский наркотрафик чуть менее, чем полностью?

Не поймите неправильно: это не означает, что банда легла под неаполитанцев. Дон Раффаэ был лишь поставщиком и отнюдь не эксклюзивным. Мальяновские выходят на международный уровень, налаживая прямые поставки наркотиков из Китая и Чили.

Интересы их, однако, не ограничивались наркоторговлей. Азартные игры, проституция, скупка краденого, торговля оружием… Не было такой нелегальной сферы в Риме, в которой рано или поздно не появлялись бы представители банды, предлагая либо работать под ними, либо умереть. Смертность в столице в те годы возросла настолько, что статистики начали поговаривать о демографическом спаде.

Даже достигнув максимального уровня благосостояния, члены банды не переходили на руководящую работу, а прилежно продолжали лично ездить на стрелки и жать на спусковые крючки.

Кстати, о спусковых крючках. Оружия банде требовалось много. Для его складирования они, ничуть не смущаясь, приспособили помещение в здании Министерства здравоохранения Италии. Что было довольно удобно, — можно было сразу же забрать там пистолет, пару гранат и упаковку аспирина, на случай если от стрельбы разболится голова.

Кстати, о болезнях. Учитывая, что бандиты толпами бегали по Риму, стреляя во всё, что шевелится, полиции иногда удавалось кого-нибудь из них изловить. Для этого достаточно было лишь пару часиков постоять на улице и дождаться очередной перестрелки. В тюрьме, однако, мальяновские — за исключением Эр Сардо — сидеть не любили, справедливо полагая, что там темно, и тесно, и уныло. Поэтому пачками скупали полицейских, карабинеров, надзирателей и судебных медиков.

Так, например, когда в кутузку заезжает Ренатино, он заявляет, что болен раком в терминальной стадии. И в доказательство этого вручает карабинерам толстую стопку медицинских документов со всеми печатями и штампами. Делая при этом столь жалостливое лицо, что карабинеры смахивают скупую мужскую слезу и вытаскивают кошельки, чтобы скинуться ему на лечение. Криспино же и вовсе бандитствует не вставая с инвалидного кресла, поскольку, согласно всем полицейским отчётам, разбит параличом, а пистолет способен держать если только зубами.

Среди медиков, с которыми сотрудничает банда, есть и профессор Альдо Семерари, светило итальянской судебной психиатрии. Впрочем, светило он только днём. По ночам же профессор подрабатывает лидером и идеологом неофашистской группировки Costruiamo l’azione. Он приглашает мальяновских на свои закрытые домашние семинары, где пытается охмурить их идеями фашизма. Эр Негро охмуряется настолько, что даже устанавливает у себя в гостиной бюст Дуче. Но Криспино вырывает жертву фашизма из цепких профессорских лап, объясняя другу, что Семерари пытается получить доступ к огромным уже на тот момент финансовым и боевым ресурсам банды. Поэтому дальнейшее сотрудничество ограничивается конструкцией «никакой политики, только бизнес». Банда помогает профессору деньгами и различными услугами, а он выписывает бандитам справки о том, что корни их желания стрелять в людей следует искать в тяжёлом детстве и железных игрушках, потому сажать в тюрьму их нельзя, а нужно наоборот — понять и простить.

Заигрывания с криминалитетом закончатся для Семерари плохо. Он попытается охмурить одновременно две противоборствующие группировки Каморры, оказывая содействие и тем и другим. Но каморристы поделят его между собой в буквальном смысле: одни заберут голову, другие — туловище.

На профессорских семинарах мальяновские сводят знакомство, вскоре перерастающее в дружбу, и с другими представителями итальянской неофашистской сцены — группировкой Nuclei armati revoluzionari (NAR). Парни из NAR были не чета этому старперу Семерари. Пусть они и угорали по своему фашизму, но мальяновских им не грузили. Во всём же остальном — были точно такими же чёткими и ровными бандитами: грабили банки, палили из пистолетов и вообще получали всяческое удовольствие от жизни.

Помимо дружеских, между ними и бандой налаживаются и вполне деловые контакты. Мальяновские отмывали для NAR деньги, полученные от ограблений, а фашисты выколачивали для банды долги и занимались транспортировкой наркотиков. О степени близости отношений свидетельствует хотя бы то, что один из NARовцев, Массимо Карминати, получил право, которым обладали не все члены самой банды: прямой доступ к складу оружия в Минздраве.

Кстати, об отмывании денег. К этому моменту бабла у мальяновских уже столько, что они оптовыми партиями скупают недвижимость и легальные бизнесы, через которые и происходит отмывка. Особенно тщательно в этом направлении работают Ренатино и Эр Камалеонте, постепенно начинающие выстраивать целые собственные финансовые империи. Связи банды дотягиваются до самых верхов итальянского делового и политического мира.

Да, были люди в наше — точнее, в их — время!..

Вот что бы делали Джулиан Ассанж с Эдвардом Сноуденом, если вдруг остались бы без интернета? Опустили бы бессильные руки да заплакали горько. Но римский богатырь от журналистики Мино Пекорелли был слеплен из другого теста. Он основал целый издательский дом «Политическое обозрение» и принялся выпускать одноимённый журнал. И не важно, что весь его штат состоял из самого Мино. Зато у него было фантастическое чутьё на жареные факты и толстенная записная книжка, в которую еле помещались телефоны всей политической элиты страны. Способность же его объяснять — и даже предугадывать — загадочные события разного рода была такова, что многие политики и бизнесмены первым делом с утра открывали «Обозрение», дабы самим понять, какие именно хитроумные махинации они сегодня собираются проворачивать.

Кончилось плохо: Пекорелли попытался откусить кусок, оказавшийся ему не по зубам. В одной из корреспонденций он туманно описывал, как во время похищения Альдо Моро некий неназванный генерал сообщил министру внутренних дел сведения о точном местонахождении узника. Министр же якобы получил приказ от кого-то сверху ничего по этому поводу не предпринимать. Кроме того, журналист намекал на существование второй, большей, части Мемориала Моро. И предсказывал, что слишком много знавший об обстоятельствах её исчезновения генерал в скором времени будет убит.

Почти двадцать лет спустя, находясь под присягой в суде, Криспино даст показания о том, что после выхода статьи у римского прокурора Клаудио Виталоне зазвонил телефон. Прокурор выслушал собеседника и перезвонил дону Пиппо Кало. Тот — своему приятелю Эр Камалеонте. Эр Камалеонте, в свою очередь, — Массимо Карминати. Этот же последний пошёл и 20 марта 1979 года застрелил Пекорелли из пистолета, взятого со склада банды в Минздраве.

Криспино, как мы понимаем, врал напропалую. Суд во всём разобрался и всех вышеперечисленных вчистую оправдал. А Виталоне так и вообще через пару месяцев после смерти журналиста сенатором стал.

Ах да, я же не сказал, кто совершил самый первый звонок… Если верить гнусному обманщику Криспино, чего мы, конечно же, делать не будем, — это был Джулио Андреотти.

Но вот загадочный анонимный генерал… Как думаете, кто бы это мог быть? Кто лучше всех разбирался в Красных бригадах? Кто знал правду о Мемориале Моро? И кто, по удивительному стечению обстоятельств, был три года спустя убит на Сицилии?.. Ну да, правильно. И усов от него не осталось.

Разумеется, это могло быть лишь совпадением. Однако, как мы помним из предыдущей главы, за время своего последнего краткого пребывания на Сицилии генерал Далла Кьеза не успел сделать ничего. У него для этого не было ни средств, ни возможностей. Так с какой же целью мафия убила человека, который был для неё не опасен? Ну… будем считать, что из чисто спортивного интереса.

Кстати, о Красных бригадах. Если вы окажетесь на Виа Монтальчини, рядом с домом в котором бригадисты держали похищенного Альдо Моро, то, сделав буквально несколько шагов, сможете попасть… Правильно. На Виа делла Мальяна. В радиусе полукилометра от «народной тюрьмы» Бригад проживало множество членов банды. Даже если они и не знали, где находится Моро, то при желании могли бы узнать за пару часов. Именно в надежде на это к Эр Негро и Криспино прибыл посланник Христианско-демократической партии. Но те помогать отказались, рассудив, что хотя бригадисты и поехавшие на своём коммунизме, но всё ж таки тоже бандиты. Сдавать их — не по понятиям.

Самое же интересное, кто был организатором той встречи: дон Раффаэ Кутоло. Любопытные знакомства водили эти демократические христиане, не правда ли?

Однако, к мальяновским тогда приходил и кто-то ещё. Достоверно известно, что одно из писем Красных бригад к итальянскому правительству, так называемое «Сообщение №7», — было фальшивкой. Изготовил её штатный рисовальщик поддельных документов банды. Пять лет спустя он был убит при невыясненных обстоятельствах. В ходе обыска его квартиры обнаружились поляроидные фотографии Моро, снятые во время похищения. Что всё это значит, а равно кому и зачем было нужно, — до сих пор не знает никто.

В общем, Банда делла Мальяна уже не просто уверенными шагами входила в историю Италии, но потихоньку начинала творить её сама. И кто знает, чем бы всё могло закончиться…

Если бы не убили Эр Негро.

13 сентября 1980 года киллер разрядил в него пистолетный магазин в тот момент, когда руководитель мальяновских садился за руль своей машины. Эр Негро пожал плечами, самостоятельно доехал до больницы, вошёл в приёмный покой, принял театральную позу, воскликнул: «Qualis artifex pereo!» — после чего действительно умер.

Вскоре выяснилось, что за убийством стоит клан Проетти, мелкая семейная ОПГ, близкая к Франкино Эр Криминале. Помните ещё его? Это которого в начале главы завалили на ипподроме.

Начинается война. Собственно, воюет только Мальяна. Проетти же занимаются в основном тем, что кричат «мамма миа!» и умирают. Когда они наконец стёрты с лица земли, встаёт проблема. Хотя Эр Негро и не был формальным главарём, но всё же именно он являлся связующим звеном между членами банды. Её душой, если угодно.

В организации резко обостряются противоречия.

Ренатино, Эр Камалеонте и близкие к ним бандиты желают двигаться в сторону традиционной мафии, от беготни с пистолетами наголо к респектабельным финансовым аферам.

Криспино стоит за дух старой школы: только Мальяна, только бандитская демократия.

Эр Сардо же, надеясь на поддержку неаполитанцев, не мудрствуя лукаво, теперь просто считает себя главнее всех. Настолько, что начинает крысятничать, утаивая от банды часть прибыли.

Прознав об этом, Криспино приглашает его в гости на дружеский ужин.

— Вечер в хату!.. — привычно затягивает прибывший Эр Сардо.

— Смерть ворам! — хором отвечают Криспино и Ренатино, разряжая в него пистолеты.

Дурной пример заразителен. То, что не выгорело у Эр Сардо собирается провернуть Эр Камалеонте. При молчаливом согласии Ренатино, но не поставив в известность Криспино, он убивает римского ростовщика и делового партнёра банды, забывшего вовремя вернуть долг дону Пиппо Кало, камалеонтовскому приятелю. Это приводит Криспино в ярость. Он обвиняет Эр Камалеонте в предательстве интересов банды в пользу сицилийцев.

Разборка, однако, последовать не успевает. Эр Камалеонте по собственной инициативе гибнет в перестрелке с охраной во время неудачной попытки убийства миланского банкира Роберто Росоне. Заказал которого, скорее всего, всё тот же дон Пиппо. Вообще-то, это очень странная смерть. Абсолютно не ясно, — зачем такой серьёзный человек, как Эр Камалеонте, лично отправился в Милан кого-то там убивать, учитывая, что уж в ком в ком, а в профессиональных киллерах банда недостатка не испытывала. Особенно если добавить, что за несколько дней до покушения Эр Камалеонте внезапно и без видимых причин выпустили из тюрьмы (периодические кратковременные отсидки — были обычным явлением для членов банды), а банкир Росоне в тот момент являлся одной из ключевых фигур гигантского скандала, в котором переплетались интересы Коза Ностры, Ватикана и секретных служб. Но об этом мы поговорим в следующей главе.

Как бы там ни было, после смерти Эр Камалеонте отношения между группой Криспино и группой Ренатино обостряются до предела. Банда разваливается на глазах. Разваливается настолько очевидно, что у парочки сидящих в тюрьмах её членов появляется острое желание сотрудничать с полицией.

За их признательными показаниями следуют аресты. Но целая армия полицейских, карабинеров, медиков, адвокатов и прокуроров с судьями не зря столько лет ела мальяновский хлеб с толстым слоем чёрной икры. Итальянский суд в упор не видит факта существования банды. Да, были, мол, некоторые отдельные преступления, совершённые отдельными преступниками. Да, этих мы посадим. Но банда? Какая банда? Где вы её видите? Нету в нашем Риме никаких банд и быть не может!

Процессы тянутся до 1990 года. В результате — подавляющее большинство бандитов, за исключением самых невезучих, отпускают на все четыре стороны.

Группа Ренатино выходит из передряги с гораздо меньшими потерями, чем криспиновские. Сам Криспино был арестован ещё в 1986 году и помещён в тюремный госпиталь, — мы же помним, что он был инвалидом-колясочником. Он больше не получает поддержки от банды и имеет веские основания опасаться за свою жизнь, ибо слишком много знает. Поэтому наш инвалид связывает из простыней верёвку, спускается по ней из окна и сбегает в Латинскую Америку.

В 1989 году на свободе вновь оказывается Эдоардо Тоскано, по кличке Операетто (что-то типа «Работничек», поскольку ножа и топора), один из сооснователей банды и, в связи с отсутствием Криспино, основной на тот момент сторонник идеи «старой мальянской школы». Он планирует завалить скурвившегося и обарыжившегося Ренатино. Но хитрый Ренатино узнаёт об этих планах и успевает завалить Работничка первым. Триумф его длится недолго. Дух старой школы ещё живёт и ровно через год, отмечая день гибели Операетто, его друзья посылают в подарок Ренатино автоматную очередь.

В январе 1992 года в Каракасе был арестован и депортирован в Италию Маурицио «Криспино» Аббатино. К этому моменту большинство его старых друзей мертвы. Незадолго до того был убит и его брат, с которым они были очень близки. Криспино расстроен и решает говорить. Собственно, всё то, что вы только что прочитали, — и есть его рассказ.

Итальянское правосудие больше не может отрицать, что мальяновские существуют в реальности. Следуют массовые аресты и суды. Практически все оставшиеся в живых члены первоначального состава банды были приговорены к различным срокам тюремного заключения, вплоть до пожизненного.

Так заканчивается история Банды делла Мальяна…

Или нет?

«Рим все ещё в руках Банды. Она больше не стреляет, но продолжает использовать наработки тех, кто умер или оказался за решёткой. … Я спрашиваю себя: куда подевались все деньги, дома, коммерческие центры, ночные клубы, которыми она владела? Разве кому-нибудь удалось их конфисковать? Мы видели, как изымали имущество у всех криминальных организаций: у Коза Ностры, у Ндрангеты, у Каморры… Но не у Банды делла Мальяна. Как же так?..»

В 2012 году эти слова произнёс ещё один участник первоначального состава банды — Антонио Манчини, по кличке Эр Аккаттоне (что-то типа «Попрошайка», в честь одноимённого фильма Пьера Паоло Пазолини).

Что ж, вот и ещё один повод, чтобы не ехать на экскурсию в Мальяну. Ибо, может статься, Мальяна окружает вас уже в тот момент, когда вы выходите из дверей вокзала Рома Термини. Кто знает…

***

Кстати, о вокзалах. Банда делла Мальяна приняла участие, пусть и опосредованное, в судьбе ещё одного железнодорожного сооружения. Не римского для разнообразия. Зато, как и всегда, — в самой загадочной и трагической её части.

Если доведётся вам оказаться на центральном вокзале Болоньи, выйдите на площадь перед ним. Встаньте лицом к главному входу. Поднимите взгляд и переведите его чуть левее. Там, над западным крылом здания, вы увидите часы. В какой бы момент дня или ночи вы это ни проделали, они будут показывать одно и то же время: 10 часов 25 минут. Но не спешите ругать нерадивые коммунальные службы. Это время — точное.

1980 год. 2 августа. Пора отпусков. Дни, когда вся Италия прекращает работу и едет отдыхать. Северяне — на юг, южане — на север. Болонья — центр страны, крупнейшая пересадочная станция. Зал ожидания был до отказа заполнен людьми.

Когда здание поднялось в воздух, чтобы затем рухнуть само на себя, никто в первые минуты даже не предположил, что это теракт. Последствия скорее напоминали техногенную катастрофу. Взрыв был такой силы, что тело женщины, находившейся ближе всего к чемоданчику с двадцатью тремя килограммами взрывчатки, в буквальном смысле испарилось. Его так никогда и не смогли найти.

Десять двадцать пять утра. Не только минута боли и отчаяния. Но и единения. Не дожидаясь подхода спасателей и медиков, оказавшиеся поблизости болонцы и пассажиры поездов спешили на помощь, голыми руками разбирая завалы и перенося раненых в превращённые в импровизированные санитарные кареты такси, автобусы и личные автомобили. Врачи городских больниц спешно выходили из отпусков. А гостиницы готовились принимать тысячи родственников пострадавших. Бесплатно, разумеется.

Как и шесть лет назад в Брешии, прибывших на место событий официальных лиц встречают свистом и проклятиями. Единственное исключение — президент Республики Сандро Петрини. Восьмидесятичетырёхлетний бесстрашный ветеран партизанского движения, успевший повидать в жизни всё и вся, не произносит дежурных речей. Он плачет.

И по сей день — это крупнейший теракт в итальянской истории. Восемьдесят пять погибших, две сотни раненых.

В редакциях газет начинают звонить телефоны.

— Это мы, фашисты из NAR! Мы взорвали, берём ответственность на себя!

Только журналисты кладут трубку и собираются строчить экстренные сообщения, — новый звонок:

— Не слушайте фашистов! Это не они, это мы, Красные бригады!

Журналисты растерянно чешут затылки. Тут опять телефон:

— Извините, это снова фашисты беспокоят. Мы передумали. Это всё же не мы. Это действительно Бригады.

И через минуту:

— Фашисты врут! Мы не при делах. Это они взорвали!

В дальнейшем выяснится, что ни те, ни другие отношения к звонкам не имели. Телефон, с которого они поступали, стоял… во флорентийском офисе SISMI. И это было лишь началом той бурной деятельности, которую данная организация готовилась развить в самом ближайшем будущем.

На этот раз можно обойтись без обтекаемых высказываний и намёков. Подтверждённый в суде факт: военная разведка Итальянской Республики вступила в незримый бой с итальянским правосудием.

Темнее всего под пламенем свечи. Бравые же армейцы врубили целый корабельный прожектор, без передышки подсвечивая следствию одну ложную цель за другой.

— Это фашисты! А может, не фашисты. А может, палестинцы. Но тоже хороши. А может быть, ливиец злой. А может, и не злой. А может, это двор… гхм… короче, точно говорим: это какие-то иностранцы. Их и ищите!

Чтобы следователям искалось комфортнее, заместитель директора SISMI генерал Пьетро Музумечи выпускает специальный доклад с приметами потенциальных преступников, полученными якобы из сверхсекретных источников. По версии разведчиков, террористы катаются по всей стране на поездах, имея при себе взрывчатку и огнестрельное оружие. Зовут их Рафаэль Легранд и Мартин Димитрис. Один толстенький, другой лысенький. Один говорит по-французски, другой — по-немецки.

Тут же совершенно случайно в купе поезда Таранто—Милан обнаруживается чемодан, забытый рассеянными злодеями. В нём содержится оружие и взрывчатка, полностью аналогичная использованной в Болонье, журналы на немецком и французском языках, а чтоб уж совсем никаких сомнений не оставалось — авиабилеты на фамилии Легранд и Димитрис.

Такие террористы действительно существовали в реальности. Вот только никакого чемодана они не теряли. Его, по поручению Музумечи, оставил в купе полковник карабинеров. Лежавший же в нём в числе прочего пистолет-пулемёт — был позаимствован с оружейного склада Банды делла Мальяна в Минздраве. Что опосредованно вело — или должно было привести — следствие к фашистам из NAR.

Короче, процентов девяносто времени и усилий было потрачено не на поиск реальных организаторов теракта, а на изучение и отсев заведомо ложных следов. Более полусотни разнообразных подозреваемых подверглись аресту. Всех их пришлось отпустить в следующем 1981 году в связи с полной непричастностью к преступлению.

Зашедшее в тупик следствие уже готовилось сдавать дело в архив. Но тут подняли голос родственники погибших и пострадавших. За ними пресса, а затем — и вся страна.

Под этим давлением расследование возобновляется. В качестве основной начинает фигурировать версия о том, что взрыв совершён принадлежащей к NAR группой, центральными персонажами которой являлись Валерио Фиораванти и его боевая подруга Франческа Мамбро.

Они были идеальной парой и идеальными подозреваемыми, словно сошедшими с экрана кинотеатра. Бонни и Клайд. Прирождённые убийцы. В иных обстоятельствах их даже можно было бы счесть весьма симпатичными и интеллигентными. Если не знать, что за каждым числилось как минимум по восемь лично совершённых убийств, не считая бесконечного списка прочих преступлений. Парочке ничего не стоило застрелить полицейского просто для того, чтобы завладеть его автоматом.

Основной свидетель обвинения на начавшемся в декабре 1985 года процессе — некий Массимо Спарти, тоже близкий к Банде делла Мальяна. Он утверждает, что Фиораванти обратился к нему вскоре после теракта с просьбой сделать фальшивые документы и намекал, что взрыв, дескать, — его рук дело. В показаниях Спарти содержится множество противоречий и странных деталей. Так, например, по его словам, Фиораванти с целью маскировки носил костюм немецкого туриста: кожаные шорты на лямках и характерную шапочку с пером. Пел ли он при этом йодлем, следствию установить не удалось. Хотя мог бы: до того как избрать карьеру террориста, ещё в детстве, Валерио был известным телевизионным актёром.

Другие свидетели заверяют, что незадолго до случившегося видели на вокзале Болоньи типичного немца в таком же типичном национальном костюме. Хорошо хоть, русских туристов в Италии в те времена ещё не было, и Валерио в рамках подготовки к теракту не пришлось маскироваться под одного из них. А то где ж он, бедолага, раздобыл бы зипун и балалайку?

Но вот жена и сын Спарти почему-то утверждают, что с Фиораванти тот вообще не встречался. Да и сам Спарти, уже значительно позднее, отречётся от своих слов.

Не меньше несостыковок содержится и в прочих материалах следствия. Обвиняемые же категорически отрицают свою причастность к теракту. Хотя терять им, собственно, нечего: больше пожизненного всё равно не дадут, а их в коллекции, что у Валерио, что у Франчески, и без того уже имелось по несколько штук.

В это же время начинаются и параллельные слушания по делу о создании помех в работе следствия. Читай: по делу SISMI.

Десять лет, до середины девяностых годов, всех попеременно то осуждают по всей строгости закона, то полностью оправдывают. Не будем на этом останавливаться и сразу же перейдём к конечному результату.

Фиораванти и Мамбро были признаны непосредственными исполнителями теракта в Болонье. Правда вот, слова «девять пожизненных заключений и ещё сто тридцать четыре года и восемь месяцев тюрьмы» итальянцы понимают довольно своеобразно. И считают, что этот срок парочка уже отсидела. Ныне они свободные люди. Относительно свободные, поскольку им приходится много работать, чтобы выплатить штраф в размере двух миллиардов ста тридцати четырёх миллионов двухсот семидесяти четырёх тысяч семи евро и двух евроцентов.

Помимо них, к различным срокам за сокрытие и фабрикацию улик были приговорены генерал Пьетро Музумечи, его подручный карабинер-чемоданоносец и Личо Джелли.

Так, стоп… Но кто такой синьор Джелли и какое отношение он имеет ко всей этой истории?..

Каюсь: до сего момента я обильно подкидывал вам загадки и вопросы без ответов. В качестве некоторого оправдания скажу, что это не совсем моя вина. Период, о котором мы говорили в последних главах, — наиболее таинственная и мрачная часть истории Италии. Подавляющее большинство самих итальянцев в те времена не имело ни малейшего представления о том, что же, собственно, происходит. Какая тайная сила связывала всех этих многочисленных шпионов, мафиози, полицейских, фашистов, чекистов, террористов, политиков и бандитов.

Но всё тайное, как известно, рано или поздно становится явным… Почти всё. Слишком поздно. Слегка более явным.

***

Не будем возводить напраслину: уж в чём в чём, а в землетрясении магнитудой шесть с половиной баллов, потрясшим Кампанию 23 ноября 1980 года, Раффаэле Кутоло был совсем не виноват. Оно произошло само, по естественным причинам. Приведя к гибели трёх тысяч человек и катастрофическим разрушениям. Люди Профессора лишь слегка увеличили число его жертв, под шумок зарезав в Поджореале несколько заключённых, ещё до того намеченных к ликвидации.

Лучшего подарка каморристам, однако, природа преподнести не смогла бы при всем желании. В пострадавший регион хлынули миллиарды лир, а затем и евро, поскольку до конца всё не восстановили и по сей день. На Каморру же обрушился настоящий золотой дождь. Подряды на восстановительные работы, тендеры на поставку оборудования, распилы финансовой помощи… Только успевай распихивать деньги по карманам. И до того небезгрешные региональные структуры государственного управления во мгновение ока оказались коррумпированными насквозь, сверху донизу.

Парадоксальным образом стремительно росла и народная любовь. С точки зрения обывателей, — Каморра, а не государство, давала деньги, Каморра давала работу, Каморра давала крышу над головой, Каморра решала, — будешь ли ты завтра жить достойно или умрёшь.

Золотая эпоха супергероев вернулась. Оставаясь формально частью Итальянской Республики, Кампания постепенно превращалась в иное государство: Каморраленд.

А что же центральные власти? Правоохранительные органы? Что делали они? Ну… скажем так: приспосабливались к условиям новой реальности.

В апреле 1981 года в Неаполе Красными бригадами был похищен видный функционер Христианско-демократической партии, а в прошлом — президент Региона Кампания, Чиро Чирилло. Через пару месяцев безуспешных поисков в приёмной камере Раффаэле Кутоло — к тому моменту он снова был в тюрьме — появилась правительственная делегация, точный состав которой неизвестен до сих пор. О предмете переговоров тоже существуют лишь догадки.

Но как-то так получилось, что в конечном счёте все получили именно то, чего хотели. Власти — живого и невредимого Чирилло; бригадисты — выкуп в один миллиард четыреста пятьдесят миллионов лир; Профессор — голову полицейского комиссара Антонио Амматуро, ранее посмевшего арестовать его сына, Роберто Кутоло. В июле 1982 года комиссар был убит Красными бригадами. Впрочем, это случайное совпадение, мы ж понимаем.

Глава 9. Древнее зло пробудилось

17 марта 1981 года. По всей Италии одновременно, в рамках единой операции, на фабрики, в отели и частные дома заходят сотрудники Гвардии ди Финанца, итальянской налоговой полиции, предъявляя ордера на обыск, подписанные миланскими прокурорами Джулиано Туроне и Герардо Коломбо.

Что они ищут — пока не очень важно, об этом мы поговорим позднее. В любом случае это что-то они не находят. Зато обнаруживают штуку, которую сами менее всего ожидали найти.

В сейфе, стоящем в офисе небольшой фабрики одежды близ Ареццо, — «Нет, ключа у нас нет. Мы вообще не знаем, что это за сейф, он сам пришёл!» — лежит кипа документов. Среди них — длинный список с именами. В этот момент руководителя операции полковника Бьянки просят к телефону. На проводе — главнокомандующий всей Гвардии ди Финанца, генерал Джаннини.

— Слушай, полковник, — говорит он, — вы там списки найдёте. Так вот, в них будет и моё имя. Посмотри там, что можно сделать… Ну, ты понял…

Чьи же это документы? Кому принадлежит фабрика?

Знакомьтесь: обаятельный тосканский предприниматель, в прошлом — патентованный фашист, ещё один из птенцов гнезда Энглтонова и международный человек-загадка. Личо Джелли.

В девятнадцать лет Джелли сражается в Испании на стороне генерала Франко. В 1939 году, имея лишь диплом о начальном образовании, возглавляет официальную фашистскую университетскую организацию. В 1942 году организует транспортировку в Италию конфискованных фашистами сокровищ короля Югославии Петра Второго. Причём двадцать из шестидесяти тонн золота за время пути бесследно исчезают. Ну, подумаешь, потеряли… С кем не бывает? С сентября 1943 года Джелли — официальный посредник в делах между Республикой Сало и Третьим Рейхом. Впрочем, в этот же период он начинает налаживать контакты и с партизанами, а через них — с агентами OSS. Читай: с Джеймсом Энглтоном. Что позволяет ему в дальнейшем избежать какого-либо наказания. После окончания войны двадцативосьмилетний Джелли становится владельцем книжного магазина, постепенно расширяя бизнес. Оставаясь, однако, лишь скромным провинциальным коммерсантом, всю последующую жизнь прожившим в названной в честь жены уютной вилле «Ванда», в живописных окрестностях Ареццо.

Но вернёмся к найденным на фабрике бумагам. Это документы масонской ложи. Она называется Propaganda 2 (общепринятое сокращение — P2, «Пи Дуэ»). В этом не было бы ничего примечательного. Масонские ложи в Италии всегда действовали и действуют вполне открыто, за исключением периода фашизма, когда они, наряду со всеми остальными независимыми общественными организациями, были запрещены. Почему бы благородным синьорам и не собраться вечером после работы, не выпить пару бокалов вина, не напялить смешные капюшоны и не поразмахивать бутафорскими мечами, если уж им так нравится? Ничего страшного, каждый имеет право сходить с ума по-своему.

Ложа Пи Дуэ, однако, несколько отличалась от других лож. Во-первых, была она закрытой и совершенно секретной. Во-вторых, как мы уже знаем, среди найденных документов был и список её членов. Всего девятьсот шестьдесят два имени. И из них: три действующих министра, пять секретарей различных парламентских партий, сорок четыре члена парламента, пятьдесят два директора госпредприятий, двенадцать генералов карабинеров, пять генералов Гвардии ди Финанца, двадцать два армейских генерала, четыре генерала ВВС, восемь адмиралов, более двух сотен прочих высших офицеров различных родов войск и полиции, восемнадцать судей и прокуроров, сорок восемь банкиров, сто двадцать крупнейших предпринимателей, двадцать семь ведущих журналистов и руководители всех без исключения существующих в Италии секретных служб.

Во главе же этой тайной структуры, охватывающей всю верхушку политической, финансовой и военной элиты страны, — он. Скромный предприниматель и бывший фашист, Досточтимый Мастер — это официальный титул — ложи Пи Дуэ. Личо Джелли.

Это уже не просто какая-то там теория заговора. Это сильно напоминает самый настоящий заговор в чистом виде. Туроне и Коломбо сломя голову бегут к премьер-министру Арнальдо Форлани.

Форлани не верит. Или же делает вид, что не верит. Прокуроры предлагают ему взять любой документ, подписанный министром правосудия его собственного кабинета, и сравнить подпись под ним с подписью в документах Пи Дуэ. Припёртый к стенке премьер обещает подумать. Думает он почти два месяца. За это время новость успевает просочиться в прессу. Интервью даёт и сам Джелли. Он мягко, но настоятельно рекомендует Форлани не раздувать скандала из такого пустяка, намекая на возможные негативные последствия различного рода.

Но скандал уже не замять. Вопросы — «вы там у себя наверху — что, совсем уже вкрай омасонели?» — начинают сыпаться со всех сторон.

20 мая Форлани вынужден разрешить публикацию списков. Кое-как закрепив изолентой подобранную с пола челюсть, Италия дружно восклицает: «Реально омасонели!»

Реакция самих пидуистов различна. Некоторые сразу же признают факт своего участия в ложе. Другие категорически отрицают. Третьи действуют хитрее. Так, например, Сильвио Берлускони (да, и он тоже, карточка №1816), в те времена ещё не политик, говорит: «Мне действительно присылали приглашение. Мы на совете директоров почитали, посмеялись, что мне, строительному магнату, предлагают стать соискателем должности подмастерья вольного каменщика, да и выбросили его в урну».

Раз уж заговорили о вольных каменщиках, остановимся на этом вопросе чуть подробнее. В Италии в те времена существовали две большие масонские ассоциации: Grande Oriente D’Italia и Gran Loggia di Piazza del Gesù, насчитывающие суммарно до тридцати тысяч членов. Организации с юридическими и фактическими адресами, банковскими реквизитами и всеми остальными официальными атрибутами.

Кстати, первым главой этого самого Великого Востока Италии, образованного путём слияния в 1862 году неаполитанской, туринской и палермской лож, был ни кто-нибудь, а Джузеппе Гарибальди, записавшийся в масоны ещё в Латинской Америке. Правда, через два года он с должности Гранд-мастера уволился с формулировкой «по состоянию здоровья».

Теоретическая доктрина масонства сама по себе противоречит идеологии фашизма. Поскольку же, как мы уже знаем, Муссолини деятельность масонов запретил, — они превратились в вынужденных антифашистов. В каковом качестве не могли не заинтересовать OSS и Энглтона, просто исходя из принципа «враг моего врага — мой друг». Американцы поддерживали тесные контакты с ушедшими в подполье масонами во время войны. Они же во многом способствовали и возрождению их лож в послевоенный период.

Это, скорее всего, и объясняет, каким образом Личо Джелли, учитывая его биографию, вообще удалось стать масоном в 1963 году. Не просто стать, но и сделать головокружительную карьеру в Великом Востоке. В 1970 году тогдашний Великий Мастер поручает ему возродить закрытую ложу Propaganda 1, восходящую ещё ко временам Объединения Италии. В неё входили члены братства, обладавшие значительным влиянием или возможностями и не желавшие афишировать своих имён, дабы не вводить прочих членов общества в искушение обратиться к ним с просьбами или проблемами личного характера. Так, в частности, в «Пропаганде 1» состояли Гарибальди-младший, Менотти, и премьер-министр Королевства Италия Джузеппе Занарделли, тот самый, которому посвящена песня «Вернись в Сорренто».

Джелли с заданием успешно справился. Новая ложа получила название «Пропаганда 2» — Пи Дуэ.

С точки зрения «традиционных» масонов, Личо даже перестарался. Мало того что его ложа на порядок превзошла по численности «Пропаганду 1», так он ещё и не ограничился пределами Италии, выйдя на международный уровень. Свежеиспечённый Досточтимый Мастер был большим другом аргентинского президента Хуана Перона, знаменитого в первую очередь своей женой Эвитой. Входил ли в Пи Дуэ сам Перон — неизвестно. Во всяком случае, был чрезвычайно к ней близок. Зато в ложе точно состоял Эмилио Массера, член хунты, которая свергла другую пероновскую жену — президента Исабель Перон.

Как бы там ни было, Джелли — неизменный советник правительств Аргентины, Уругвая и других стран Латинской Америки по вопросам сотрудничества с Италией.

В 1976 году Великий Восток пытается отстранить его от руководства и распустить Пи Дуэ с формулировкой «слишком много на себя берёт». Но Личо распускаться не желает, с формулировкой «это ещё бабушка надвое сказала, кто тут кого распускать должен». С этого момента Пи Дуэ — независимая и автономная ложа. Правда, окончательно Джелли выгонят из масонов только в 1981 году, когда публичный скандал будет уже в полном разгаре.

22 мая 1981 года прокуратура Милана издаёт ордер на арест Джелли. Слишком поздно. Уже с конца марта он спокойно сидит в Швейцарии.

Тем временем римская прокуратура, в свою очередь, возбуждает дело против Джелли в связи с подозрениями в причастности к убийству журналиста Мино Пекорелли, которое мы уже обсуждали в прошлой главе. Дабы устранить конфликт интересов двух прокуратур, дело Пи Дуэ отбирают у Туроне и Коломбо и передают в Рим. В Риме же, после двухлетних проволочек и бюрократических формальностей, материал хоронят в архиве, снимая с Джелли все обвинения.

Впрочем, пока дело ещё не развалилось, швейцарские власти успевают Джелли арестовать. Но не надолго. Летом 1983 года он сбегает из тамошней тюрьмы, заслав охране чемодан денег.

К счастью, следствие ведёт не только прокуратура.

В декабре 1981 года создаётся парламентская комиссия по расследованию деятельности Пи Дуэ. Её главой назначают депутата от Христианско-демократической партии Тину Ансельми.

Синьора Ансельми — типичнейшая итальянская тётушка средних лет. Слегка полноватая, ревностная католичка, учительница младших классов по профессии. На заседания комиссии она приходит с сумкой, набитой мясом, луком и яйцами, объясняя, что слушания заканчиваются поздно, когда магазины уже закрыты, а у неё дома муж некормленый.

Может статься, руководствуясь этой безобидной внешностью, — друзья Джелли и пропихнули тётушку Тину на пост председателя. А чтоб особо не усердствовала, послали ей несколько анонимных писем с угрозами. И если это действительно так, то они сильно просчитались, забыв старую поговорку: l’apparenza inganna — «внешность обманчива». На угрозы Тина Ансельми привыкла реагировать весьма своеобразно.

В сентябре 1944 года, в толпе других старшеклассников и студентов, фашисты пригнали тогда ещё не тётушку, а семнадцатилетнюю девочку Тину смотреть на повешение трёх десятков партизан. В целях устрашения, как они, фашисты, считали.

— Ну? Теперь поняли? — спросили фашисты после завершения казни.

— Да. Вот теперь поняли, — прошептала Тина.

И исчезла. А через несколько дней в местной партизанской бригаде появилась новая связная.

Рассказывают о таком случае. Комиссия допрашивала какого-то генерала, фигурирующего в списках Пи Дуэ. Генерал охотно травил армейские байки, но упорно отрицал свою связь с масонами. Тётушка Тина некоторое время внимательно выслушивала его с благожелательной улыбкой. Затем поднялась из-за стола во весь свой невысокий рост и рявкнула: «Встать!» От неожиданности генерал действительно вытянулся во фрунт. В максимально доходчивой форме тётушка Тина пояснила ему, что он сейчас стоит не перед ней, тётушкой. Он стоит перед народом Италии, который она, тётушка, здесь представляет. И если он, вошь тыловая, немедленно не прекратит пачкать итальянскому народу мозги, то она, тётушка, именем Республики, засадит его так далеко и так надолго, что масонские дружки замучаются пыль глотать, его разыскивая. После чего, приказав карабинерам охраны арестовать и увести генерала, спокойно села на место со все той же благожелательной улыбкой. В наступившей абсолютной тишине тихонько звякнули яйца. Нет, не те, что в сумке. Другие. Титановые яйца тётушки Тины.

Честно сказать, я не уверен, действительно ли у неё имелись полномочия арестовывать генералов. Конвой, возможно, тоже был не очень в курсе, но предпочёл не уточнять. Генерала увели и посадили в соседнюю комнату, думать. Думал он шесть часов, после чего изъявил страстное желание сотрудничать со следствием.

Короче, Тина Ансельми вцепилась в Пи Дуэ мёртвой хваткой хорошего бультерьера. И вместо писем с угрозами ей начинают приходить другие письма. Тысячи писем со всех концов страны: «Вперёд, партизанка! Не сдавайся!»

Благодаря её усилиям в 1985 году следствие было возобновлено и прокуратурой.

В 1987 году Личо Джелли по собственной инициативе сдался швейцарским властям. Его экстрадируют в Италию, где помещают под домашний арест.

В 1994 году, после множества заседаний, суд выносит вердикт: Пи Дуэ не являлась секретной организацией, угрожающей общественной безопасности и принципам государственного устройства. Два года спустя, кассационный суд оставляет приговор без изменений. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Всем спасибо, все свободны.

Что ж, ожидаемо. Но нас интересуют выводы комиссии Ансельми. Они полностью расходятся с решением суда. По её мнению, за всеми событиями, традиционно ассоциируемыми с политикой напряжённости 70-х годов, встаёт отчётливая тень Пи Дуэ.

Так, например, в соответствии с планом переворота Боргезе, задача арестовать президента Республики Джузеппе Сарагата была возложена лично на Джелли. Это же имя, в том или ином качестве, обнаруживается и в планах всех остальных государственных переворотов.

За взрыв на Пьяцца Фонтана в Милане не был осуждён ни один человек. В решениях судов, однако, упоминаются многочисленные случаи намеренной фальсификации улик и указания следствию ложных путей со стороны секретных служб. Всё руководство которых, напомню, поголовно состояло в Пи Дуэ.

И по сей день достоверно неизвестно, кто, почему и зачем заложил бомбу в поезд «Италикус». А главное, — почему нахождение ответов на эти вопросы совершенно не интересовало правоохранительные органы. Комиссия Ансельми, на основании анализа косвенных улик, предположила, что это бездействие было спровоцировано активным и неустанным трудом Джелли сотоварищи. Хотя улик прямых против них и не существует. Что, в принципе, не удивительно. Откуда же им, уликам, взяться, если следствие по делу «Италикуса» вели исключительно члены Пи Дуэ?

Это же касается крупнейшего теракта в истории Италии — взрыва на вокзале в Болонье. Помните, там фигурировала сумка с пистолетом-пулемётом из арсенала Банды делла Мальяна? Она была подброшена с целью внушить следствию версию о террористах, прибывших из-за границы. Подбросил её полковник карабинеров. А ему, в свою очередь, приказал это сделать генерал Пьетро Музумечи (карточка Пи Дуэ № 1640). Непосредственным же начальником их обоих в тот момент был ещё один генерал, Джузеппе Сантовито, руководитель военной разведки SISMI (карточка № 1630). В этом случае выводы комиссии подтверждаются судебным решением: наряду с остальными, как мы уже знаем, за создание помех в работе следствия был осуждён и сам Джелли.

Пи Дуэ успела отметиться и в деле о похищении Альдо Моро. Все без исключения члены оперативной группы, которая в течение пятидесяти пяти дней занималась организацией поисков политика, — были пидуистами. Может, потому ничего и не нашли. Кто знает.

Другими словами, длинные уши Пи Дуэ торчали из всех загадочных политических преступлений новейшей истории Италии.

Вердикт комиссии Ансельми таков: ложа Пи Дуэ являлась некоей разновидностью государства в государстве. Во всяком случае, стремилась к достижению этой цели. Именно она, с историко-политической точки зрения, несёт моральную ответственность за претворение в жизнь Стратегии напряжённости.

Ложа обладала пирамидальной структурой. На вершине этой пирамиды стоял Личо Джелли, великий кукловод, человек, в течение многих лет определявший ход итальянской политики. Но возникает интересный вопрос: а существовал ли кто-то, кто был выше Джелли? Кто-то, кто был способен дёргать за ниточки самого кукловода?

Здесь однозначного ответа нет. Имеются лишь предположения, высказанные некоторыми членами комиссии в частном порядке.

Помните архив с компроматом, собранный генералом Джованни Де Лоренцо, крёстным отцом операции «Гладио» и большим другом американских спецслужб? Тот архив, который впоследствии было поручено уничтожить Джулио Андреотти, почему-то всё время забывавшему это сделать? Есть некоторые подозрения, что его копия каким-то образом оказалось в руках у Джелли. Хронологически — именно в тот момент, когда он приступил к созданию Пи Дуэ.

Так вот, по мнению отдельных членов комиссии Ансельми, над пирамидой Пи Дуэ располагалась ещё одна пирамида, перевёрнутая. В её основании — точнее, на «нижней вершине» — в непосредственном контакте с Джелли, находился именно он, Андреотти. А выше, над ним, — ряд неких международных организаций и финансовых структур. Что они из себя представляли? Увы, сведений об этом в отчёте комиссии не содержится. Тем более нет их и у меня.

Кстати, о финансовых структурах. Тайные общества — штука не только чрезвычайно интересная и полезная, но и крайне затратная в содержании. А мы ещё не выяснили, за чей же счёт банкет? Где деньги-то, Зин?

Вот о них, о деньгах, давайте сейчас и поговорим. А заодно и о Господе нашем, Иисусе Христе.

Вновь перенесёмся в 1943 год, на Сицилию, в гости к нашему старому приятелю — шефу итальянской секции OSS-ЦРУ Джеймсу Энглтону.

Познакомимся с ещё одним его протеже. Чисто для разнообразия, это не фашист и не мафиози. Наоборот, — блестящий молодой адвокат, в котором скоро обнаруживаются задатки выдающегося предпринимателя. Зовут его Микеле Синдона.

Американская оккупационная администрация поручает Микеле управление несколькими складами зерна. После окончания войны, в 1946 году, он переезжает в Милан, где открывает контору, специализирующуюся на налоговых консультациях. А через некоторое время в компании одного из агентов OSS летит в Нью-Йорк, основывая там филиал своей фирмы. Успешен ли бизнес? Скажем так: успешен настолько, чтобы позволить Синдоне стать совладельцем банка Banca Privata Finanziaria, а в 1961 году — и вовсе выкупить его целиком.

В 1954 году Синдона сводит тесную дружбу с кардиналом Монтини, архиепископом Милана. Напомню, это тот самый Монтини, который в своё время был наставником и покровителем юного Джулио Андреотти, и который позднее станет папой Павлом VI. Кардинал же, в свою очередь, знакомит Микеле с представителями католического финансового мира. Синдоновская Банка Привата — надёжный и доверенный партнёр таких организаций, как женевский Finabank (20% акций у Ватикана), чикагский Continental Illinois (один из основных финансовых контрагентов католической церкви на территории США) и, разумеется, Istituto per le Opere di Religione (IOR) — собственный банк Ватикана, под управлением кардинала Марчинкуса.

Чем же полезен Синдона Святому Престолу? Как ни странно, но действительно финансовыми консультациями. О том, как избежать досадных формальностей, типа налогообложения со стороны итальянского государства.

Синдона по праву считается финансовым гением. В 1972 году он вступает во владение контрольным пакетом лонг-айлендского Franklin National Bank, входящего в двадцатку крупнейших банков США. В 1974 году Джулио Андреотти называет Микеле «спасителем лиры», а посол США в Италии Джон Волпе провозглашает его «человеком года».

И в этом же году империя Синдоны начинает стремительно рушиться.

Вы будете смеяться, но блестящий финансист с размаху наступил на те же самые грабли, что и наш с вами современник, заинтересованно кликающий по рекламному баннеру «Стабильный доход на рынке Форекс!» Да, совершенно верно: Синдона решил поиграть на обменных курсах валют. Тут, как назло, случился нефтяной кризис 1973 года. Валюты в очередной раз наглядно продемонстрировали, что способов предсказания их поведения в природе не существует, а Синдона в одночасье лишился нескольких десятков миллионов долларов.

Что в таких случаях часто делает жертва Форекса? Правильно. Залезает в семейный бюджет, в тщетной надежде поскорее отыграться. Микеле же с аналогичной целью выгреб кассы собственных банков. Как следствие, — сначала Фрэнклин Банк, а затем и европейские банки синдоновской группы сталкиваются с катастрофическим кризисом ликвидности.

Доходит до того, что Министерство финансов Италии объявляет о банкротстве основного банка группы, Банка Привата, и запускает процесс его ликвидации. Вскоре обрушивается и Фрэнклин Банк. За ним — и все остальные.

Прокуратура открывает дело в связи с признаками финансовой аферы и издаёт ордер на арест Синдоны. Но тот арестовываться не желает и по швейцарскому паспорту выезжает в США.

Центробанк Италии назначает комиссара по ликвидации Банка Привата. Его зовут Джорджо Амброcоли и он всего лишь скромный юрист, слегка обескураженный свалившейся на него грандиозной задачей. Всё, что имеется в его распоряжении, — огромное трудолюбие и патологическая честность. Пять долгих лет, изо дня в день, занимается он раскопками авгиевых конюшен синдоновского наследия. Воистину достойный Геракла подвиг. Ибо многочисленные банки группы оказались лишь верхушкой айсберга. Деньги из них, миллионы и даже миллиарды долларов, по просьбе и поручению клиентов Синдоны, одним из которых, как мы уже знаем, был Ватикан, растекались по всему миру, бесследно растворяясь в офшорах, спрятанных в офшорах, спрятанных в других офшорах.

Кому они предназначались? Кто был конечным получателем? Некие физические лица. Известно лишь, что существовал их список, так называемый «Список 500», по количеству имён в нём. Его так никогда и не найдут, хотя он ещё сыграет немаловажную роль в этой истории.

Самое же интересное обнаруживается в американской части синдоновской империи. Основные его клиенты там — сплошь знаменитости. Их имена часто печатают в газетах. Правда, знаменитости это весьма специфического рода. Вито Дженовезе. Фамилия Гамбино. А равно и прочие любители приносить людям по утрам в постель не кофе, а лошадиные головы и другие забавные предметы.

Не просто, ох, не просто так Синдона открыл свою первую контору в двух странах сразу! То, что он создавал столько лет, было вовсе не банковской группой. Точнее, банковская группа являлась лишь приятным бонусом к настоящему его бизнесу. Микеле был владельцем прачечной. Огромной прачечной по отмыванию денег от наркотрафика между Италией и США.

На фоне этого — прочие его трансакции, типа денег, которые с неустановленной целью ЦРУ через Синдону переводило генералу Вито Мичели, директору SID, казались лишь невинными шалостями.

Кстати, именно Мичели познакомил Синдону с Личо Джелли.

Давайте ещё раз откатимся назад во времени, обратно в 1947 год.

В двери миланского Banco Ambrosiano шаркающей кавалерийской походкой вчерашнего лейтенанта от соответствующего рода войск, успевшего побывать на русском фронте, заходит скромный, застенчивый и неразговорчивый до крайности молодой человек. Его зовут Роберто Кальви, и он пришёл устраиваться на работу.

Какая взаимосвязь между ним и Синдоной? Начнём с того, что оба они — финансовые гении.

Амброзиано — католический банк. Один из ключевых партнёров ватиканского IOR. Как и у Синдоны, карьера Кальви — головокружительна. За десять с небольшим лет он дорастает до поста генерального директора банка. А в 1975 году становится его президентом. Всё это время он работает в теснейшем контакте с руководителем IOR кардиналом Полом Марчинкусом.

Кстати, давайте-ка чуть ближе познакомимся с этим последним. Во-первых, он из Чикаго. Нет, разумеется, быть американцем — это вовсе не преступление, а среди католиков США, вне всякого сомнения, есть масса достойнейших людей. Однако, кардинал Марчинкус понимал христианские ценности как-то уж очень по-своему.

Так, например, 26 августа 1978 году в должность папы римского вступает венецианский епископ Альбино Лучани, принявший имя Павла I. Собрав своих кардиналов, он произносит речь о том, что хватит, мол, заниматься зарабатыванием денег, Христос, дескать, несколько не в этом видел миссию Церкви, и вообще — скромнее надо быть, дети мои.

— Папаша, — отвечает Марчинкус, — вы тут у нас человек новый и ещё не в курсе: нельзя управлять церковью с помощью «Аве Мария». (То, что после двоеточия, — это подлинная его цитата, тут я не выдумываю.)

— Хорошо, допустим, — продолжает папа. — Но зачем же ты, хороняка, скатолиздил у венецианского епископата тридцать семь процентов акций местного католического банка и передал их своему дружку Кальви?

— После узнаете, — говорит Марчинкус. — Я вам полный отчёт предоставлю.

Но отчёт папе оказался уже ни к чему. Поскольку 29 сентября, пропапстовав чуть более месяца, он внезапно скончался при загадочных обстоятельствах.

Кстати, всё тот же неугомонный журналист Мино Пекорелли в том же 1978 году тиснул статейку, в которой утверждал, что Марчинкус и ещё сто двадцать кардиналов, занимавших ключевые посты в Ватикане, были масонами. Нет, не из Пи Дуэ, какими-то другими масонами. Из Пи Дуэ был сам Пекорелли. Короче, масон у масона дубинку украл. А у Пекорелли было уже не спросить, поскольку прожил он после этого всего полгода.

Ладно, вернёмся к Кальви. Чем же они с Марчинкусом занимаются? Ровно тем же, чем и Синдона, — в промышленных масштабах клепают панамские и багамские офшоры, через которые рекой текут деньги Ватикана.

Поэтому нет ничего удивительного, что в 1968 году два великих комбинатора наконец-то встретились. И превратились в близких деловых партнёров. А в 1975 году Синдона, в свою очередь, представляет Кальви другому своему тогдашнему ключевому партнёру — Личо Джелли.

Думаю, не стоит пояснять, что в результате этого знакомства Кальви, как до него и Синдона, испытывает нестерпимую духовную потребность срочно вступить в ряды вольных каменщиков.

И так же как и синдоновская, — империя Кальви начинает рушиться в 1978 году. Начало коллапса спровоцировал тот же Синдона, всю жизнь руководствовавшийся благородным принципом «сам погибай, но товарища потопи». Дело в том, что Кальви отказался подкинуть ему денег на затыкание полученных в неравном бою с валютным рынком финансовых пробоин. Синдона обиделся. И в один прекрасный день весь Милан оказался заклеен листовками с текстом: «Дорогие контролирующие органы, довожу до вашего сведения, что Кальви — жулик и вор! Доброжелатель».

Ознакомившись с посланием, инспекторы Центробанка Италии заходят в банк Амброзиано и после шестимесячного расследования действительно находят кучу нарушений. Отчёт о которых поступает прокурору Эмилио Алессандрини. Тот, впрочем, его прочитать не успевает, будучи убитым удачно пробегавшими мимо левыми экстремистами.

Прокуратура сразу же решает, что вести расследование в отношении Кальви как-то не очень интересно. И вместо этого — возбуждает дело против руководства самого Центробанка. В 1981 году, уже после начала скандала Пи Дуэ, — все его фигуранты будут полностью оправданы за отсутствием события преступления.

Проблема, однако, разрастается. Банк Амброзиано испытывает кризис ликвидности. Который удаётся разрешить лишь временно, путём вливания через посредничество Пи Дуэ государственных инвестиций. Но 1981 году Джелли бежит из Италии и ему становится не до злоключений Кальви. Тот остаётся без защиты. И сразу же присаживается в тюрьму.

Из-за решётки Кальви отправляет Марчинкусу записку. Она гласит: «Этот процесс будет называться „IOR“».

Ответное послание Марчинкуса: «Ок, но в этом случае кое-кто присядет пожизненно, я гарантирую».

Сидеть так долго Кальви не улыбается, поэтому следователям он заявляет следующее, цитирую: «Банк Амброзиано принадлежит не мне. Я всего лишь скромный служащий иного лица. Но больше я вам ничего сказать не могу».

Кальви выпускают под подписку о невыезде. В попытках найти решение проблемы он обращается в Банду делла Мальяна и интересуется, не нужно ли вам, мол, поотмывать нетрудовые доходы? Мальяновские же сводят его с Пиппо Кало. Читай: с Коза Нострой.

Козанастровцы отгружают Кальви денег, с помощью которых он пытается заткнуть финансовые дыры. Но дыры не затыкаются. Благородные сицилийские доны начинают волноваться и обрывать телефоны мальяновского общества защиты прав обманутых вкладчиков. Общество высылает своего эмиссара в лице Эр Камалеонте, дабы он повлиял на ситуацию путём убийства вице-президента банка Амброзиано Роберто Росоне.

Эр Камелонте, впрочем, всё перепутал и, вместо того чтобы убить Росоне, сам убился во время покушения. Но об этом мы уже говорили в предыдущей главе.

Кальви, однако, от этого не легче. В июне 1982 года он бежит в Югославию на контрабандистском катере. Оттуда — в Австрию. А оттуда — фиш, чипс, Мэри Поппинс — Лондон.

Там, в Лондоне, он первым делом с целью конспирации сбривает усы, заселяется в дешёвую гостиницу, садится на телефон и пытается как-то разрулить ситуацию. Безуспешно.

В Италии тем временем совет директоров Банка Амброзиано решает прикрыть лавочку, обращаясь в Центробанк с просьбой назначить внешнего управляющего и подготовить банк к ликвидации.

В ночь с 17-го на 18 июня 1982 года, по версии британского следствия, шестидесятидвухлетний пухленький Кальви покидает отель, пешком проходит семь километров по Лондону, забредает на какую-то стройку, где набивает карманы десятком килограммов кирпичей. С этим грузом долго и упорно ковыляет до моста Блэкфрайерс бридж через Темзу. Совершает ряд акробатических этюдов, прыгая и карабкаясь, в лучших традициях принца Персии, по расположенным под пролётами моста металлоконструкциям. Раскорячившись на них в неустойчивой позе и проявляя навыки бывалого промышленного альпиниста, берёт материализовавшуюся прямо из воздуха верёвку, единственной свободной рукой делает петлю, привязывает её, надевает на шею и вешается, оказываясь по горло в воде, поскольку в этот момент Темза в наивысшей точке прилива. Так Кальви сидит — точнее, плавает — до самого утра, дожидаясь, пока вода спадёт. Лишь после этого он наконец-то может нормально повиснуть и умереть.

— Элементарно, Ватсон! — говорит британское следствие. — Типичное самоубийство!

Не все, разумеется, спешат согласиться с этим шедевром дедуктивного анализа. Так, например, в 1989 году вдова Кальви утверждала в интервью, что, по полученным ею от мужа сведениям, истинным главой Пи Дуэ был Джулио Андреотти. Эта версия, как мы помним, согласуется с мнением некоторых членов комиссии Ансельми. И что незадолго до смерти Кальви получал от Андреотти прямые и недвусмысленные угрозы.

Как бы там ни было, в Италии процессы продолжались до 2010 года, когда суд вынес окончательное решение: «Роберто Кальви был убит. Но кем и почему — этого мы не знаем».

Дела же кардинала Марчинкуса в дальнейшем обстояли вполне благополучно. Его пытались привлечь в качестве соучастника, но получили твёрдый ответ: «с Ватикану выдачи нет!» В 1997 году он вышел на пенсию и до самой своей смерти спокойно жил в Аризоне, работая приходским священником.

Однако, мы совсем забросили нашего друга Синдону. Как-то он там поживал всё это время?

4 октября 1974 прокуратура издаёт ордер на его арест. За день до того Синдона получает предупреждение от Джелли и сбегает в Америку, где сдаётся властям. Выходит под залог и устремляется в контратаку. Лучшие люди Италии, среди которых, как мы уже знаем, считается очень модным состоять в Пи Дуэ, пачками пишут письма и обращения в поддержку Синдоны, якобы ставшего жертвой заговора злонамеренных коммунистов и прочих леваков. При виде таких страданий брата во Христе исполняется жалостью даже холодная душа Джулио Андреотти. И он спешит протянуть руку помощи. Точнее, — кошелёк помощи. Не свой, конечно же, а государственный, проталкивая по слёзной просьбе ещё одного доброго самаритянина, Личо Джелли, проект вида «а давайте дадим банкам Синдоны много-много денег из бюджета».

Впрочем, итальянскому Центробанку этот блестящий план почему-то не нравится. Приходится бедолаге Синдоне отсиживаться в Нью-Йорке, опасаясь экстрадиции. Но друг Джулио не бросает друга и регулярно справляется через его адвоката: что там, мол, на чужбине Микеле кушает на завтрак, и не нужно ли часом прислать ему к ужину дюжину вкусных домашних пицц?

В это же время всем, кто по поручению Центробанка пытается вмешиваться в деятельность Банка Привата, поступают анонимные угрозы и предупреждения. Включая Джорджо Амбросоли, конечно же.

Поздним вечером 11 июля 1978 года юрист возвращается домой. Из темноты на него надвигается массивная фигура.

— Ничего личного, — говорит человек с сильным американским акцентом. — Hasta la vista, baby.

И трижды стреляет в Амбросоли.

Нет, не Терминатор. Экстерминатор. Уильям «Billy the Exterminator» Арико, штатный киллер нью-йоркской мафии. На сей раз его наниматель — Микеле Синдона.

Бессмысленное и беспощадное действие. Не способ решения проблемы, а лишь ещё одно проявление мстительного синдоновского характера. Смерть Амбросоли не меняла ничего. Скромный юрист уже успел раскопать слишком многое.

В августе 1979 года Синдону похищает некий «Пролетарский комитет правосудия». Впрочем, вскоре ему удаётся сбежать, заработав при побеге пулевое ранение в ногу. Американская полиция, однако, арестовывает не пролетариев, а самого Синдону. Их, пролетариев, не существует в природе. Похищение было инсценировкой.

Всё это время Синдона провёл на Сицилии, в Палермо. Стрелял же в него Мичеле Крими, его приятель и пластический хирург. По собственной синдоновской просьбе, разумеется.

Что он делал в Италии? По свидетельству Крими, — собирал документы, относящиеся к «Списку 500». Он, список, — мощнейшее оружие и последняя надежда Синдоны. Им хотели бы обладать все: мафия, масоны, секретные службы, прокуратура. Все без исключения. А за то, что нужно всем, можно купить очень многое. Включая жизнь и свободу.

Нашёл ли его Синдона, а если нашёл, то кому он в итоге достался? Неизвестно.

Так или иначе, но поражённый в пятку финансовый дон возвращается в Нью-Йорк.

Во время «похищения» расследованием дела Синдоны занимаются миланские прокуроры Туроне и Коломбо. Они обнаруживают билет на поезд до Ареццо, принадлежавший вышеупомянутому Мичеле Крими. Почему он бросил без медицинского присмотра раненного им пациента и что его понесло в Тоскану? Крими утверждает, что ездил к стоматологу, лечить зубы. Врёт. Давайте-ка вспомним, кто-кто в теремочке в Ареццо живёт? Правильно. Серый волк — зубами щёлк. Личо Джелли.

Вот что на самом деле искали посланные прокурорами налоговые полицейские на фабрике Джелли, когда случайно нашли списки Пи Дуэ, — улики по делу Синдоны.

В июне 1980 года американский суд приговаривает Синдону к двадцатипятилетнему тюремному сроку за финансовые аферы. Четыре года спустя его экстрадируют в Италию. Там начинается процесс, связанный с убийством Амбросоли. Арестованный в США киллер Арико решает говорить и сдаёт своего нанимателя с потрохами. Правда, самому ему от этого легче не становится. По официальной версии, он погибает при попытке сбежать из тюрьмы, выпрыгнув из окна камеры. Не очень удивительная смерть, учитывая, что окно находилось на девятом этаже. Видать, Арико просто позабыл по рассеянности, что хоть и был Экстерминатором, но всё же не железным.

18 марта 1986 Синдона получает пожизненное заключение за убийство Джорджо Амбросоли.

Условиям, в которых его содержат, позавидовал бы, пожалуй, сам Ганнибал Лектер: выделенный специально для него тюремный блок, целый взвод денно и нощно не смыкающих глаз персональных надзирателей, еда, доставляемая в бронированном ящике и проходящая все мыслимые виды контроля. И всё же через два дня, 20 марта, Синдона умирает от отравления цианистым калием.

Убийство? Самоубийство?

Неизвестно. Официальная версия гласит, что Микеле принял яд сам, с целью имитации покушения на себя. Так у него появился бы повод требовать перевода обратно в Америку, чего он очень хотел. И это весьма похоже на правду. Вопрос в другом. Действительно ли он просто не рассчитал с дозой? Или же тот, кто передал ему яд, — наоборот, рассчитал всё правильно? И имитация убийства, неожиданно для Синдоны, превратилась в убийство настоящее.

Очень удобная смерть для очень многих.

А что же Личо Джелли?

C 1987 года он, как мы помним, сидит под домашним арестом в связи с тогда ещё не развалившимся делом Пи Дуэ. Но были и другие ожидавшие его процессы. В частности — по делам о крахе банка Амброзиано и теракте в Болонье.

Когда же в середине 90-х годов дело доходит до приговоров с реальными тюремными сроками, он от греха подальше сбегает на воды в Канн. Хотя «сбегает» — слишком громко сказано. Собственно, никто его и не охранял. В 1998 году Джелли всё же выуживают из ласковых вод Французской Ривьеры и экстрадируют обратно.

Досточтимый Мастер наконец-то оказывается за решёткой. На целых несколько дней.

— Дедушка уже старенький, ему в тюрьме нельзя, он в тюрьме помрёт, — говорят врачи.

К ним присоединяется и хор многочисленных дедушкиных друзей. Джелли переводят сначала в госпиталь, а потом вновь под домашний арест, в любимую виллу «Ванда». Где он и принимается отбывать суровое, но справедливое наказание. Каковой факт, в общем-то, не привносит ничего нового в его повседневную жизнь. Разве что — он дебютирует в роли ведущего исторической телепередачи, в которой делится со зрителями дорогими его сердцу воспоминаниями о том, как Муссолини лично пожимал ему руку.

Личо Джелли умер в декабре 2015 года в возрасте девяноста шести лет, унеся с собою в могилу множество мрачных тайн и загадок итальянской истории, правду о которых мы уже вряд ли когда-нибудь узнаем. Увы.

Незадолго до него, в 2013 году, скончался и Джулио Андреотти. Успев, однако, побывать одним из главных героев нового грандиозного скандала, ничуть не уступающего по размаху истории Пи Дуэ.

Дело в том, что Микеле Синдона, деловой партнёр и протеже Андреотти, был банкиром не только Ватикана, но и другой уважаемой общественной организации. Коза Ностры.

Не поймите неправильно: этот статус вовсе не означал, что в синдоновский кабинет регулярно заходили гангстеры с ещё дымящимися автоматами, плюхая на стол покрытые кокаиновой пылью чемоданы с деньгами. Наш банкир вёл дела с людьми совсем иного рода.

Какими?.. Хм…

Мне тут пришло в голову: книга давно уже перевалила за половину, а на этих страницах так ни разу и не появился человек, имя — точнее, призвание — которого вынесено в её заглавие.

Что ж… Добро пожаловать в Корлеоне!

***

К началу 80-х годов империя Раффаэле Кутоло достигла расцвета могущества, превратившись в огромный криминальный холдинг, владевший заводами, газетами, пароходами и способный поставить под ружьё до семи тысяч бойцов. Однако, его Nuova Camorra Organizzata была лишь частью Каморры. Существовало множество не имевших отношения к Профессору мелких и средних кланов, которые тем не менее точно так же богатели, запуская щупальца во все сферы экономики и политики. Кутоло такая ситуация не устраивала. Он желал получать долю со всей без исключения легальной и нелегальной экономической деятельности в регионе. И одну за другой ставил конкурирующие организации перед выбором: либо работать под ним, либо исчезнуть.

В конце 1980 года подобное предложение получил от него и клан Нуволетта. Нуволетта не сказать чтобы испугались. Скорее до крайности удивились.

— Раффаэ, — поинтересовались они, — а ты, вообще-то, в курсе, кто мы и чьи интересы представляем? Ты отдаёшь себе отчёт, что дон Тото такому раскладу ну вот совсем никак не обрадуется?

— В таком случае, — отвечал Кутоло, — мне придётся сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Тут требуется пояснение. Тото Риина, которому он собрался делать предложение, трудился в должности дона Корлеоне. А клан Нуволетта — был официальным филиалом его организации в Неаполе. Проще говоря, дон Раффаэ, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, вознамерился обложить данью Коза Ностру.

Сицилийская экспансия на материк началась ещё при Лаки Лучано. В начале же 70-х годов весомый вклад в неё внесло итальянское правительство, не придумавшее ничего умнее, чем в рамках борьбы с мафией приговорить некоторых видных козаностровцев к обязательному пребыванию в Неаполе. Хорошо ещё, что в компетенцию тамошних правоохранителей не входит защита огородов от парнокопытных. Погоревали мафиози малость да начали обустраиваться на новом месте. Спустя ж время — обжились, семьи создали — в их, сицилийском, понимании этого слова — и вовсе не собирались без боя отдавать Кутоло своих завоеваний.

Но вот беда: сражаться с Профессором на его собственной территории — являлось задачей весьма нетривиальной. Малыми силами тут было не обойтись. Поэтому сицилийцы принялись сколачивать нечто среднее между Иностранным мафиозным легионом и народным антикутолианским ополчением. Его боевое ядро составили аффилированные с Коза Нострой кланы Нуволетта и Барделлино, к которым было предложено примкнуть всем недовольным гегемонией Профессора. Недовольных нашлось немало. В бой готовились идти не только старики, но и старушки. Ветеран каморристского труда, уже не юная, но всё ещё красавица Пупетта Марешка в прямом эфире регионального телевидения (sic!) призывала неаполитанцев под знамёна Новой Фамилии. Такое название — Nuova Famiglia (NF) — получило свежесозданное каморристское воинство.

И грянул бой!

Воевали почти три года, строго придерживаясь графика: по пять трупов в неделю. Остаться нейтральным не представлялось возможным ни для кого. Первым вопросом, который полиция задавала любому попавшему в её руки правонарушителю, пусть даже задержанному за переход улицы на красный свет, был такой: ты за Кутоло или против? Если же представители противоборствующих лагерей вдруг по недосмотру оказывались в одной камере, — то немедленно вцеплялись друг другу в глотки.

NF брала уменьем, но число было на стороне NCO. Война затягивалась и приносила сплошные убытки. Козаностровцы начинают искать пути к примирению. На переговоры с дружественным визитом прибывает сам Тото Риина и другие официальные сицилийские лица. Собственно, в этом их изначальный план и состоял: стравить каморристов между собой, удерживая своих основных союзников, клан Нуволетта, от чрезмерно активного вмешательства в боевые действия, дабы затем выступить в роли миротворцев. Ибо сказано: разделяй и властвуй. Антонио Барделлино, ещё один столп NF и человек, как мы увидим позднее, ничуть не уступающий криминальным талантом Профессору, вероятно, догадывался об этой их двуличной тактике. Но до поры молчал.

NCO от предложенного мира отказывается. Зачем, если они и так выигрывают? И тут же получает удар, от которого не сможет оправиться уже никогда. Специальным указом президента Италии — Раффаэле Кутоло переводят на режим одиночного тюремного заключения. Вырванный из привычного и комфортного окружения родного Поджореале, дон Раффаэ утрачивает возможность дистанционного управления своими верными рыцарями. Дезорганизованные и растерянные, они пачками попадают в лапы полиции. И начинают давать показания.

Последовавшие за этим процессы столь многочисленны, что Кутоло приходится периодически просить судей напомнить, — а за какое конкретно из преступлений они его судят в данный момент? Но в конце концов всё разъясняется, и он получает свои честно заработанные четыре пожизненных с конфискацией. Которые продолжает отбывать и сейчас, по-прежнему в одиночной камере. Не унывая и надеясь на лучшее. В 2007 году с помощью метода искусственного оплодотворения дон Раффаэ даже стал молодым отцом.

Итак, король умер… Да здравствует король!

В 1984 году Каморра стояла на пороге больших перемен.

В новую эпоху готовилась вступить и Коза Ностра.

Глава 10. Сердце спрута

Фрукт — яблоко, поэт — Пушкин, главный борец с сицилийской мафией — …?

Подозреваю, вы сейчас подумали: комиссар Каттани. Однако, если вы зададите подобный вопрос любому итальянцу, он, с огромной долей вероятности, без колебаний назовёт другую фамилию. Точнее, — две фамилии сразу. Нет, героического комиссара итальянцы тоже вспомнят, конечно же. Если слегка покопаются в памяти. Возможно, и они плакали, когда в 1989 году Каттани пафосно погибал под градом бутафорских пуль. Ещё не догадываясь о том, что всего три года спустя…

Впрочем, обо всём по порядку.

Сразу же начну с шокирующих разоблачений.

Во-первых, автора книги «Крёстный отец» зовут Марио Пузо. Если бы он слышал, что переводчики обозвали его «Пьюзо» — поубывав бы!

Во-вторых, вопреки широко распространённому мнению, имя главного героя этой книги — Вито Андолини. Дон Корлеоне же — вовсе не имя. Просто есть такая профессия — быть уважаемым человеком — доном — в городке Корлеоне, который вполне себе существует в реальности, на Сицилии. И действительно является родовым гнездом мафиозной преступной группы. Она так и называется: Corleonesi — «Корлеоновские». В 70—90-х годах XX века её возглавлял Тото Риина. Этот настоящий дон Корлеоне несколько отличался по характеру от своего книжного коллеги. Так, например, во время планирования одного из покушений, подручные мафиозники осмелились намекнуть ему, что многолюдный пляж в разгар летнего сезона — не лучшее место для стрельбы из автоматов. Там, мол, будет много детей и они могут пострадать.

— И что?! — возмутился дон Тото. — Посмотрите на Бейрут: в нём каждый день умирают дети. Вы что же, считаете, что наши сицилийские дети чем-то хуже?

Соратники у него были под стать.

Заходят однажды в бар видный корлеоновец Леолука Багарелла и его приятель. Там приятель встречает своего знакомого. Представляет его Леолуке, все обмениваются рукопожатиями и некоторое время мило болтают. После того как они расстаются, Багарелла интересуется: а кто это вообще, мол, такой был? Тут выясняется, что был это племянник дона Томмазо Бушетты. Проблема в том, что дон Томмазо — раскаялся и сотрудничает с полицией. Что автоматически делает его племянника в буквальном смысле нерукопожатным. Получается, — приятель подставил Леолуку под жуткий зашквар.

— Ну что ж поделаешь, — говорит Леолука, — давай, догоняй его теперь да убивай. Ну или, как вариант, — я убью тебя.

Несложно догадаться, какую именно модель поведения выбрал его незадачливый знакомец. «Предложение, от которого невозможно отказаться» — в реальной жизни штука гораздо менее романтическая, чем в книгах.

Короче, славными парнями были эти корлеоновские. Весёлыми такими.

Имелись у них и враги. Стефано Бонтате и Гаэтано Бадаламенти были плохими, негодными мафиози, поскольку промышляли наркотрафиком. Это до глубины души возмущало дона Тото. Нет, не подумайте дурного: наш дон Корлеоне был вовсе не против наркотиков, а очень даже за. Но лишь в том случае, если торговал ими сам. Эти же свинячьи Бонтате с Бадаламенти не только не брали его в долю, но даже в общак не отстёгивали. Что, безусловно, крысятничество и infamità. По всем понятиям так.

— Вставай, Сицилия, — вскричал дон Тото, — вставай на смертный бой!

И весной 1981 года разразилась Вторая всесицилийская мафиозная война. Вторая, поскольку была ещё и Первая ВМВ. Но случилась она задолго до описываемых событий, в 60-е годы, и была не столь интересной.

Крысятничество бонтатовско-бадаламентьевских стало лишь поводом. Настоящей же причиной войны явилось желание Риины захватить большинство голосов в Межрайонной мафиозной комиссии — которая действительно так и называлась, я не шучу — и начать самому царствовать и всем владети.

Тут требуется пояснение.

Базовый оперативно-тактический элемент сицилийской мафии — это famiglia (другое название — cosca). По сути, — обычная банда в традиционном понимании термина, контролирующая определённую территорию.

Главари нескольких фамилий избирают из своего числа capomandamento. Все capomandamenti одной провинции входят в Commissione provinciale (Районную комиссию) и, опять же — избирают rappresentante provinciale (районного представителя), из которых затем формируется Commissione interprovinciale (Межрайонная комиссия, другое название — Cupola). Купола, в свою очередь, выбирает секретаря Межрайонной комиссии, который представляет всю Сицилию в вопросах внешних отношений — с мафиями других регионов, политиками и так далее.

Хотя комиссии и не занимаются непосредственным управлением отдельными фамилиями, но решения каждого вышестоящего органа являются обязательными для исполнения каждым нижестоящим. И наоборот, — в случае если фамилия не может самостоятельно разрешить какую-либо проблему, она выносит её наверх, получая — или не получая, в зависимости от принятого решения — поддержку других фамилий.

Таким образом, секретарь Куполы имеет возможность в любой момент собрать все без исключения сицилийские фамилии в единый кулак. Правда, для этого ему необходимо, чтобы большинство членов Межрайонной комиссии было его сторонниками, дабы его не могли переизбрать в самый неподходящий момент.

Можно предложить следующую аналогию: Коза Ностра подобна средневековой монархии. Пока король в силе, — его власть абсолютна. Но стоит ему по каким-либо причинам ослабнуть или умереть, не оставив сильного наследника, — верные вассалы незамедлительно делятся на алые, белые и прочие розовые партии и начинают с увлечением колошматить друг друга дубинами по голове.

В 1978 году умер Сальваторе Греко — секретарь Куполы, занимавший эту должность с 1957 года. Образовались две равные по силе группы претендентов на трон. Риина, возглавлявший одну из них, путём хитрых придворных интриг, ещё без стрельбы, умудрился заполучить большинство голосов в Комиссии и пропихнуть на пост секретаря своего ставленника (сам он станет секретарём лишь в 1986 году). А чтобы конкуренты не смогли в свою очередь проделать такой же трюк, — пользуясь тем, что в тот момент его группе формально принадлежала официальная власть, — обвинил Бонтате-Бадаламенти во всех смертных грехах и начал их отстрел. Тем это как-то не очень понравилось, они объявили Риину узурпатором и самозванцем и принялись стрелять в ответ.

Другими словами, Вторая ВМВ не была войной между какими-то разными мафиями. А лишь дележом власти в рамках одной и той же изначально единой мафиозной структуры.

Обе стороны воюют с большим энтузиазмом, выдумкой и огоньком, за неполные два года совместными усилиями наделав более шести сотен трупов. Казалось бы, — ничего страшного. Чем больше мафиози друг друга выпиливают, тем меньше их становится. Да и вообще, по официальной версии органов внутренних дел, в те времена никакой мафии на Сицилии не существовало. Имеются, мол, отдельные преступные элементы, действующие на свой страх и риск, безо всякой взаимосвязи друг с другом. Но мы с ними боремся. И скоро всех переловим окончательно.

Несуществующие мафиози ловиться, однако, упорно не желали. Используя простой, но эффективный метод: как только кто-нибудь начинал расследовать очередное убийство, — его сразу же убивали самого.

Среди погибших были комиссары полиции, прокуроры, журналисты, политики и даже целый президент Региона Сицилия Пьерсанти Маттарелла.

Рядовых полицейских с карабинерами и вовсе никто не считал. На молодого человека, решившего избрать полицейскую карьеру, в те времена на Сицилии смотрели так же, как на любителя поиграть в русскую рулетку, плавая в бассейне с крокодилами.

Ситуация принимала угрожающий размах. Дабы как-то на неё повлиять, центральные римские власти весной 1982 года командируют в Палермо нашего старого знакомого, генерала Карло Альберто далла Кьезу. Их хитрый план, очевидно, заключался в том, что при виде бравого усача мафиози сразу же зададут стрекача. Поскольку, за исключением этих самых усов, никакими другими мафиозоловительными материально-техническими средствами они генерала снабдить не посчитали нужным. Далла Кьеза целое лето просидел в кабинете, печально шевеля лицевой растительностью и изнывая от жары и скуки. До тех пор, пока по приказу дона Корлеоне автомобиль с генералом и его супругой на борту не изрешетили из калашниковых.

Неизвестно, сколько бы эта бойня ещё продолжалась, если бы в 1983 году пост главного прокурора Палермо не занял Антонио Капоннетто. Кстати, догадайтесь с одного раза, что случилось с его предшественником?..

Капоннетто собрал подчинённых и произнёс речь такого содержания:

— Слушайте меня, о прокуроры! Я пришёл к выводу, что существующая система вида «прокурор начинает дело — прокурора убивают — дело разваливается» работает как-то не очень хорошо. Мы пойдём другим путём! Создадим прокурорский пул. Над одним делом будут работать сразу несколько человек. Конечно, мафия будет вас постепенно убивать. Но подготовка покушений требует времени, поэтому есть некоторая вероятность, что пусть лишь один из нас, но доживёт до конца расследования. И мы наконец-то сумеем хоть кого-нибудь посадить. Это будет славная охота! Хотя для многих она будет последней. Короче, добровольцы есть?

— За Италию, за всю Республику, — без раздумий шагнул вперёд Джованни Фальконе, — мы принимаем бой!

— Мы принимаем бой! — эхом откликнулся Паоло Борселлино.

На момент описываемых событий Фальконе уже был прокурором матёрым и даже местами легендарным. В 1980 году ему поручили вести расследование в отношении палермского строительного магната Розарио Спатолы, подозреваемого в получении денег от наркотрафика. Подчеркну ещё раз, что по официальной версии никакой мафии тогда не существовало. До Фальконе всё в лучшем случае закончилось бы тем, что посадили только этого Розарио. Если бы вообще смогли довести дело до суда. Но нашего прокурора Спатола интересует лишь опосредованно. Розарио приходят и уходят, рассуждает он. А вот финансовые потоки — остаются. Это сейчас мысль о том, что в делах против мафии нужно в первую очередь следовать за деньгами, а не за отдельными преступниками, является банальностью и общим местом. В те же времена — идея оказалась революционной. Достаточно сказать, как такой способ расследования называется в наши дни: «метод Фальконе».

Начинает он с того, что запрашивает у всех банков Сицилии сведения о случаях обмена крупных сумм в иностранной валюте и анализирует их. Тут перед ним впервые начинают вырисовываться истинные очертания Коза Ностры. Размер этой структуры — превосходит самые смелые предположения. На одном, итальянском, её конце — Стефано Бонтате (речь идёт о наркотрафике, от которого Бонтате не отстёгивал в общак, что так расстраивало дона Корлеоне). На другом — Карло Гамбино, глава одноимённой нью-йоркской мафиозной семьи. Совместными усилиями они обеспечивали и контролировали до тридцати процентов героинового рынка США.

Кстати, попутно Фальконе выясняет, что в числе прочих деньги на Сицилии спокойно обменивал и Микеле Синдона, якобы в тот момент похищенный злобными экстремистами. Чем вносит существенный вклад и в расследование той истории.

Фальконе летит в Америку, где заручается поддержкой федерального прокурора Рудольфа Джулиани, будущего мэра Нью-Йорка. Под напором международной стали и огня летят наземь мафиози по обе стороны Атлантики. Правда, активно отстреливаясь в ответ в процессе полёта.

Помимо карабинеров и комиссаров, от их пуль гибнут региональный секретарь Коммунистической партии Пио Ла Торре, убитый за то, что пытался провести закон, согласно которому быть членом мафии является преступлением само по себе, безотносительно к конкретным злодеяниям, и генерал Далла Кьеза. Смерть последнего, вызвавшая колоссальный общественный резонанс, приводит к тому, что закон Ла Торре вступает в силу.

С противоположной же стороны — были острижены и посажены семьдесят пять видных представителей семей Гамбино и Бонтате. Впрочем, сам Карло Гамбино сумел обхитрить правосудие, умерев по естественным причинам ещё за несколько лет до того. Стефано Бонтате оказался не столь предусмотрительным и ему пришлось уже в самом разгаре бушевавшей войны спешно подставляться под пули корлеоновских. Его сподвижник Бадаламенти сбежал в Бразилию и руководил боевыми действиями оттуда, пока в 1984 году его не выследили и не экстрадировали в США фэбээровцы.

В общем, Фальконе стал триумфатором и обрёл международную славу. Что, впрочем, имело одно не предусмотренное им негативное последствие: безоговорочную победу корлеоновских во Второй ВМВ. Дон Корлеоне Тото Риина осуществил давнюю мечту, взгромоздившись на трон босса боссов всея Сицилии.

Кстати, а знаете, как осуществлялось распространение наркотиков на территории США? Задачка на сообразительность: какой объект, неразрывно связанный с Италией и при этом не вызывающий абсолютно никаких подозрений, есть едва ли не в каждом населённом пункте мира?

Правильный ответ: пиццерия. Это идеальная точка сбыта. Если не верите мне, — поезжайте на Сицилию и спросите у мафии. Поэтому, когда в следующий раз испытаете непреодолимое желание посетить подобное заведение, — задумайтесь, а какой же именно секретный ингредиент заставляет вас вновь и вновь поглощать эти странные большие круглые бутерброды с сыром?

Но вернёмся к событиям 1983 года.

План Капоннетто начинает претворяться в жизнь. Прокурорский пул приступает к расследованию, мафия приступает к отстрелу его членов. Фальконе, Борселлино и другие их коллеги вместе с семьями переезжают под защиту стен тюрьмы строгого режима на острове Асинара. Любопытно, что проживают они там на возмездной основе, из собственного кармана оплачивая стол и ночлег.

В октябре 1983 года в Бразилии был арестован Томмазо Бушетта, тесно связанный с семьёй Бонтате. Фальконе выезжает на место событий, где добрым словом и паяльником убеждает его сотрудничать со следствием. В июле следующего года дона Томмазо экстрадируют в Италию и он начинает говорить. Что, как мы уже видели выше, будет стоить жизни его незадачливому племяннику и ещё восьми родственникам, включая сыновей.

Это первый в истории Сицилии мафиози такого калибра, нарушивший омерту — кодекс молчания. Именно от него Италия с изумлением узнала, какая великая и могучая Коза Ностра в ней водится. Ибо до того никому не приходило в голову рассматривать её в качестве единого организма, а не совокупности разрозненных банд.

До поры до времени прокуроры пула держат показания Бушетты в строжайшем секрете. Дабы затем, в ночь с 28-го на 29 сентября 1984 года, выписать одновременно триста шестьдесят шесть ордеров на арест. На следующий день — две трети мафиози из этого списка оказываются за решёткой.

В октябре соглашается сотрудничать со следствием ещё один бывший сподвижник Бонтате, решив, что тридцать пять его родственников, которых в погоне за ним замочили корлеоновские, — уже перебор. Итог его признаний — ещё сто двадцать семь ордеров и пятьдесят шесть арестов по всей стране.

10 февраля 1986 года начинается то, что журналисты окрестят «Палермским максипроцессом». Крупнейшее уголовное судебное разбирательство в мировой истории: четыреста шестьдесят семь обвиняемых в зале суда одновременно, плюс двести тридцать один судимый заочно. Чтобы вместить эту толпу да ещё и две сотни одних только адвокатов, пришлось даже строить специальное здание с соответствующих размеров залом. На скамье подсудимых оказались столь уважаемые во всех смыслах люди, что системы безопасности строения были на всякий случай рассчитаны вообще на всё, включая ракетную атаку.

Суды всех инстанций тянулись вплоть до 1992 года, с переменным успехом для стороны обвинения. Не говоря уж о том, что по ходу дела пару-тройку второстепенных прокуроров успели убить.

Результаты Максипроцесса таковы: чуть больше сотни оправданных, девятнадцать приговорённых к пожизненному заключению, две тысячи шестьсот шестьдесят пять лет тюремного заключения суммарно — для остальных.

Пожизненное получил и Тото Риина. Заочно. Поскольку с 1984 года находился в бегах. А вы как думали? Какой же уважающий себя дон Корлеоне позволит себя так вот запросто поймать? Но к нему мы вернёмся чуть позже.

Кстати, именно в 1984 году в эфир вышла первая серия телесериала «Спрут». Получается, что снимали его прямо в режиме реального времени: утром в газете, вечером на экране. А переключившись на другой канал, — можно было сразу же оценить качество актёрской игры, сравнив киношных мафиози с их реальными прообразами.

Так что в создании светлого образа комиссара Каттани есть и частичная заслуга всё того же Джованни Фальконе.

В 1986 году друг детства и ближайший соратник Фальконе Паоло Борселлино покидает пул, переводясь с повышением в прокуратуру Марсалы.

Ещё два года спустя с должности, по возрасту и здоровью, уходит Капоннетто. На его место, по праву принадлежащее Фальконе, назначают другого прокурора, белого как лунь и глупого как колода. Он незамедлительно разваливает всю работу, отбрасывая палермскую прокуратуру на добрый десяток лет назад.

В знак протеста прокуроры один за другим уходят из пула. А вскоре новый начальник его и вовсе распускает.

Фальконе остаётся в одиночестве. На него обрушивается шквал ядовитой критики. Но вразумить строптивого прокурора не удаётся, а потому — в июне 1989 года происходит первая попытка покушения на его жизнь. Кстати, в момент, когда должна была взорваться — но не сработала — та бомба, он встречался с коллегой из Швейцарии по имени Карла дель Понте. Возможно, вы её помните: Международный трибунал по бывшей Югославии, вот это всё. Мир тесен, да.

В 1990 году Фальконе становится главой департамента по делам исправительных учреждений Минюста Италии. В каковом качестве ещё больше осложняет мафиози жизнь, поскольку теперь не даёт им спокойно отдохнуть даже за решёткой. Он продвигает идею об особых условиях содержания осуждённых по делам, связанным с организованной преступностью.

Максипроцесс в тот момент как раз в самом разгаре. Фальконе, разумеется, принимает в нём активнейшее участие, непрестанно мотаясь между Римом и Сицилией.

23 мая 1992 года. Около шести часов вечера. Из местного аэропорта в Палермо мчится кортеж из трёх автомобилей. Средней машиной управляет Фальконе. Рядом, на переднем сиденье, — его супруга. Водитель ютится сзади. Перед отправлением Фальконе выгнал его туда, ибо какой же итальянец не любит быстрой езды за рулём?

Изгнанный водитель просит шефа не забыть вернуть ему ключи. Погружённый в свои мысли прокурор рассеянно кивает и машинально вытаскивает ключ из замка зажигания. Водитель предупредительно вскрикивает, Фальконе спохватывается, бьёт по тормозам и поспешно втыкает ключ на место.

Это торможение и спасает жизнь. Водителю.

Когда под действием полутонны тротила, заложенного в дренажной трубе под дорогой, асфальт встаёт на дыбы, — взрыв полностью уничтожает лишь первый автомобиль кортежа с тремя агентами охраны на борту. Изрешеченная же осколками машина Фальконе врезается в развороченное дорожное покрытие. Прокурора даже успели доставить в больницу, он скончался только через час. А жена ещё позже, тем же вечером.

Я не знаю, плакала ли Италия за три года до того, когда убили комиссара Каттани. Но в день, когда умер Джованни Фальконе, — она плакала абсолютно точно.

Ну так что? Погиб Мальчиш-Кибальчиш, тут и сказочке конец?..

Но… видели ли вы, ребята, бурю? Вот так же, как громы, загремели постановления об арестах. Так же, как молнии, засверкали карабинерские проблесковые маячки. Это на всём скаку врубился с фланга в мафиозные боевые порядки могучий засадный полк в лице Паоло Борселлино.

Вот почему он тогда уехал в Марсалу. Друзья понимали, что рано или поздно их могут убить. И устроили так, чтобы один из них оказался выведен из-под прямого удара, оставаясь тем не менее в курсе всех нюансов расследований другого. Хотя официального пула больше не существовало, — его принципы не были утрачены. Смерть Фальконе не несла мафии облегчения. Падающее знамя подхватил Борселлино.

Он знал, что его тоже убьют. Не догадывался, а именно твёрдо знал. Так спокойно и говорил друзьям: «Когда меня убьют…»

Не «если», а «когда».

И до того момента — старался успеть как можно больше. Работал, работал и работал, наперегонки со временем.

Аве, Юстиция, идущий на смерть приветствует тебя!

Без нескольких дней два месяца. Вот какой срок был ему отпущен.

19 июля 1992 года, в 16 часов 52 минуты, девяносто килограммов заложенного в припаркованный автомобиль пластида оборвали жизни Паоло Борселлино и пятерых полицейских охраны в тот момент, когда он нажимал на кнопку дверного звонка дома своей матери.

А в ночь на 20-е число в Палермо началась революция. «Революция простыней» — под таким названием она войдёт в историю. Утром того дня с каждого балкона, из каждого окна свешивалось белое полотнище с начертанными словами: «Вы убили их, но их идеи идут на наших ногах!», «Молчание — это мафия!»

Сицилия не желала больше молчать. Многотысячные толпы требовали отмщения. Требовали вендетты.

И впервые за долгие годы центральное итальянское правительство очнулось и вышло из спячки. В Палермо спешно вводятся горнострелковые дивизии и папа Иоанн Павел II, грозящий мафиозным наперсникам разврата высшим судом.

Но главное, — в экстренном порядке принимается тот самый закон Фальконе об особых условиях содержания под стражей для членов мафии. И вот тогда земля под ногами дона Корлеоне если и не начала гореть, то стала очень и очень тёплой.

Ибо сила мафии — не в деньгах и громилах с автоматами. Эта сила — безнаказанность.

Нет, разумеется, любой мафиози априори готов к длительной отсидке. А чего бы, собственно, и не посидеть, если сидишь ты во вполне комфортных условиях, заказываешь еду из ресторанов, в любой момент дня и ночи можешь сходить на чашечку кофе к коллеге по ремеслу в соседнюю камеру, и тебе даже разрешают взять с собой любимый пистолет (последнее — вовсе не художественное преувеличение)? А лет через пять — десять тебя вытащат по кассации или ещё каким-нибудь способом, и ты выйдешь на свободу богатым и уважаемым человеком.

Чего бы, при таких раскладах, и не соблюсти омерту?

Стараниями же Фальконе и Борселлино — мафиози вдруг обнаружили себя в совершенно иной реальности.

Пожизненное без права обжалования. Специальные тюрьмы особо строгого режима. Одиночная камера под круглосуточным видеонаблюдением. Один час в месяц на общение с внешним миром, и то — через пуленепробиваемое стекло.

Это кнут. А теперь — пряник: сдай своего босса и иди на свободу с чистой совестью.

А уж коли ты сам босс и сдавать тебе некого или не по понятиям, — ну ок, давай, попробуй поруководить подручными в таких условиях. Удачи, чо.

И органы правосудия впервые в истории перестают испытывать недостаток в раскаявшихся мафиози.

Но дон Корлеоне не намеревается сдаваться. Во-первых, он издаёт декрет: повелеваю вырезать семьи сотрудничающих со следствием вплоть до седьмого колена, включая детей старше семи лет.

Во-вторых, ищет спасения во втором ключевом источнике силы мафии — в политике.

Жили в хозяйстве у дедуси Сальваторе Греко, в те времена — секретаря Межрайонной мафиозной комиссии, два весёлых гуся. Один христианин, другой демократ. Или наоборот, не суть важно. Первый из них, Сальво Лима, в конце 50-х годов становится мэром Палермо. Второй, Вито Чанчемино, — его заместителем по городскому планированию и урбанистике.

— Палермо прекрасен! Сделаем его ещё прекраснее! — заявляют они, надевают строительные каски и принимаются за работу. Раздаётся глухой стук топора по дереву. Это вырубают вишнёвые, мандариновые, апельсиновые городские и пригородные сады и парки. Горят исторические дома. За одну ночь исчезают под гусеницами бульдозеров памятники архитектуры. На месте же всего этого вырастают многоэтажные человейники. Разрешения на постройку которых получают никому доселе неведомые, но очень уважаемые люди. Эти же люди выигрывают тендеры на городское благоустройство, дорожное строительство и тому подобное. Что?.. Можно было всё сделать в два раза дешевле?.. Экие вы непонятливые! Говорю ж — уважаемые люди. Настолько, что отказать им — ну никак нельзя.

Авторитет градоначальников, столь успешно зарешавших квартирный вопрос, среди простых палермичей растёт не по дням, а по часам. Поскольку же он, авторитет, с лёгкостью конвертируется в голоса избирателей, — стремительно увеличивается и их политический вес в Христианско-демократической партии.

Структура этой крупнейшей в стране политической силы была весьма неоднородной. Внутри неё существовали самые разные ветви и течения. То из них, которое возглавлял Джулио Андреотти, — было хотя и влиятельным, но относительно малочисленным. Всё изменилось в 1972 году, когда под его знамёна перешёл Сальво Лима, к тому времени — уже парламентарий, приведя за собой сицилийских избирателей. Именно это позволило Андреотти впервые занять должность премьер-министра. Некоторые сознательные и неравнодушные демохристиане сразу же побежали к председателю Национального совета собственной партии, Альдо Моро. Как же, мол, так?!.. Лима же — мафиози, это все знают!

— Я в курсе. Но ничего поделать не могу, — отвечал им партийный лидер, — он слишком силён и опасен.

Вместе с политическим влиянием возрастал и их авторитет… ммм… с другой стороны, так скажем. Дошло до того, что Тото Риине, тогда ещё не успевшему стать настоящим доном Корлеоне, приходилось по часу ожидать в приёмной, пока Вито Чанчемино не закончит завтрак и не соизволит уделить ему минутку своего драгоценного времени.

В общем, как скажет позднее Фальконе, — Лима и Чанчемино служили тем звеном, которое соединяло мафию с политикой.

В 1984 году в ходе Максипроцесса Чанчемино был арестован. Неприятно, но не смертельно для мафии. Да, он был связующим звеном. Да, через него в политику текли деньги Коза Ностры. Установить их конечного получателя, однако, итальянское правосудие оказалось не в состоянии. Следы этих потоков терялись в недрах IOR — государственного банка Ватикана. А посему — притормозите-ка, синьоры следователи. Здесь вам не Италия, здесь инвестиционный климат иной!

Существовали, впрочем, два человека, которые могли бы поведать об этом много интересного. Микеле Синдона и его деловой партнёр, ещё один наш старый знакомый — Роберто «Банкир Бога» Кальви. Но вот незадача: как раз в этот момент первый решает имитировать самоубийство, неправильно рассчитывает дозу яда и случайно убивается по-настоящему. Второй же на старости лет переквалифицируется в акробаты и то ли вешается, то ли топится в Темзе. Но всё это мы уже обсуждали прежде.

Короче, именно к Сальво Лиме и обратился Тото Риина, потребовав от него устранить творящиеся в отношении мафии безобразия. Лима же, в свою очередь, пошёл с челобитной к Андреотти. Однако тот, всегда с благосклонным вниманием относившийся к маленьким просьбам уважаемых людей, — вдруг отказывается входить в положение и вообще делает вид, что не понимает, о чём, собственно, идёт речь.

Трудно сказать, что послужило тому причиной. Могу только предполагать. Предположение же моё таково: ответ следует искать в хронологии.

Активный период деятельности Красных бригад — 1970—1990 годы.

Банда делла Мальяна беспредельничает в Риме в 1976—1990 годах.

Палермский Максипроцесс, нанёсший серьёзнейший удар по Коза Ностре, протекает с 1986 по 1992 год.

В 90-х годах начнутся юридические проблемы и у посткутолианской Каморры. Об этом мы ещё поговорим.

Мало того, в 1992 году миланская прокуратура неожиданно для самой себя обрушит прогнившую политическую систему страны, в буквальном смысле положив конец всей Первой итальянской республике. Но это тоже тема следующей главы.

Другими словами, в 1990 году, плюс-минус несколько лет, происходит нечто, какое-то событие, серьёзно оздоровившее обстановку в стране.

Что же это было за обстоятельство, позволившее итальянской правоохранительной системе перестать выглядеть сборищем коррумпированных идиотов и превратиться в клуб неподкупных чекистов с холодной головой, чистыми руками и что ещё там им, чекистам, полагается?

Разгром Пи Дуэ? Да полноте! Разве ж это был разгром? Все ж, за редким исключением, остались на своих местах. Ну покричала пресса малость да и успокоилась.

После краха групп Синдоны и Кальви некому стало отмывать грязные деньги? Ха! Боюсь, мы видели лишь малую часть айсберга, то, что выплыло на свет по чистой случайности. Синдоны — расходный материал. Только кликни — завтра новые набегут.

А может, Италию просто совсем уж достал весь этот цирк с бандитами и террористами? Вот это уже ближе к истине. Подавляющее большинство итальянцев — хорошие, добрые и честные люди. Даже если они карабинеры или лесники. И они не слепые. И их правда достало.

Но всё же, сдаётся мне, дело не в этом. Давайте вспомним, кого мы видели? Шпионы, фашисты, мафиози, военные, масоны, банкиры, кардиналы… Что их всех объединяло?.. Если я нигде не ошибся с логикой повествования, думаю, вы уже догадались.

Можно сколь угодно негативно относиться к Джеймсу Хесусу Энглтону. Но он был очень умным и дальновидным человеком. Созданная им система на протяжении пятидесяти лет успешно противостояла скатыванию Италии в коммунизм.

А затем… Затем поднялся ветер. Ветер перемен. И дул он с востока.

Падает Берлинская стена. Борис Ельцин забирается на танк. Красная угроза отступает и исчезает сама по себе. Американские спецслужбы расслабленно откидываются на спинки кресел.

Система, цель существования которой утрачена, — обречена либо исчезнуть, либо трансформироваться во что-то иное, адаптируясь под нужды текущего момента. Теми же её элементами, которые более не требуются, — можно безболезненно пожертвовать. Никому ж не нравится вся эта беготня с автоматами. Мафия сделала своё дело, — мафия может уходить.

Но, с другой стороны: если политики больше не желают вникать в нужды и чаяния мафиози, то зачем, спрашивается, они, эти политики, нужны мафии?..

12 марта 1992 года Сальво Лима, виновный в том, что не сумел обеспечить политическое прикрытие, был убит по приказу Риины. Его автомобиль расстреляли именно в тот момент, когда он направлялся на встречу с Андреотти. Вы поняли намёк, синьор Джулио?

А потом дон Корлеоне делает очередное предложение, от которого невозможно отказаться. Чтоб не мелочиться и два раза не вставать, — делает его всей Итальянской Республике сразу: либо вы пойдёте мне навстречу, либо я уничтожу культурно-историческое наследие страны.

Даже не знаю, как это сказать, поскольку вы сейчас решите, что я перепутал босса Коза Ностры с каким-нибудь Доктором Зло… Короче, он на полном серьёзе планирует взорвать Пизанскую башню.

Башневзрывание, однако, — дело хлопотное. Для начала дон Корлеоне идёт тренироваться на кошках. Бомбы взрываются в музеях, исторических зданиях, церквях по всей стране: в Риме, Милане, Флоренции… Десять погибших, девяносто три раненых и действительно ощутимый ущерб для культурного наследия. Заодно он убивает священников, выступающих против мафии. Чтоб, значит, папе римскому неповадно было его развратником обзывать.

Была и ещё одна бомба, к великому счастью, — не сработавшая. На Олимпийском стадионе в Риме, во время футбольного матча при полных трибунах.

Неизвестно, устояла бы в конечном итоге падающая башня, если бы 15 января 1993 года Тото Риину всё же не умудрились изловить, благодаря наводке очередного раскаявшегося. Вслед за этим его принимаются долго и нудно судить. Не в том смысле, что выясняют, виновен он или нет, пожизненное-то у него было прям сразу и автоматически, а просто из чисто спортивного интереса пытаются понять, сколько же всего пожизненных сроков можно дать одному человеку. А поскольку постоянно всплывают новые эпизоды, — постоянно добавляются и новые сроки. Учитывая, что Риина ещё жив, сейчас ему восемьдесят семь лет, — может и до сих пор добавляются. Мне лень проверять.

Тем временем, поддавшись всеобщему обновительному порыву, раскаявшиеся мафиози во главе с Томмазо Бушеттой вдруг массово вспоминают об одном обстоятельстве, которое до того предпочитали старательно обходить молчанием…

Лето 1979 года, где-то на Сицилии.

Двое в комнате. Они обсуждают убийство. Один утверждает, что президент региона Сицилия Пьерсанти Маттарелла служит помехой в делах и должен умереть. Второй возражает: это, мол, необязательная мера. Его собеседник настаивает и приводит убедительные аргументы. Сомневающийся высказывается в том смысле, что умывает руки.

6 января 1980 года киллер расстреляет Маттареллу из пистолета на глазах жены и детей.

Кто эти люди?

Первый — Стефано Бонтате, босс мафии. Здесь нет ничего неожиданного.

А вот второй…

В тот момент, когда Бушетта произносит его фамилию, в комнате для допросов повисает долгое молчание. Следователи сомневаются, что расслышали правильно. Но переспросить не решаются. Потому что этот второй — семикратный премьер-министр Итальянской Республики Джулио Андреотти.

Он, Андреотти, утверждают раскаявшиеся, не просто оказывал Коза Ностре многочисленные услуги, получая от неё ответные. Не просто неоднократно встречался с самыми разными боссами, включая Тото Риину, пожимая им руки и целуя в щёчки. Он был членом мафии в самом буквальном смысле. С клятвами на крови и прочими полагающимися по понятиям атрибутами.

В 1993 году начинается процесс по делу Андреотти. Десять лет все с увлечением выясняют: трудился ли итальянский национальный лидер по совместительству лидером Коза Ностры? Наконец, в 2004 году суд выносит окончательное и не подлежащее обжалованию решение: невиновен.

Что, вы всерьёз ожидали чего-то иного?.. Ха. Ещё б спросили, — а кто после убийства прокурора Фальконе вычистил всю информацию с его рабочих и домашних компьютеров? Или куда, скажем, бесследно испарился рабочий дневник прокурора Борселлино, с которым он ни на секунду не расставался до самой смерти?.. Ну право слово, — не задают такие вопросы в приличном обществе, не задают.

Погодите, однако. Всё не так просто. По мнению итальянского правосудия, встреча Бонтате и Андреотти, во время которой обсуждалось убийство Матарреллы, — достоверный факт. До весны 1980 года Андреотти имел теснейшие контакты с мафией. Таково мнение суда. Но потом резко передумал и исправился. Почему? Да потому что на момент вынесения приговора — в отношении преступлений, совершённых ранее этой даты, — истёк срок давности. И судить, не говоря — наказать, Андреотти за них невозможно. А посему — вы свободны, чистый перед законом мафиози Джулио!

И Андреотти ещё много лет активно занимался политикой, до последнего дня твёрдо отрицая любые обвинения и шутя, что «за исключением Пунических войн, мне приписывают решительно всё».

Такие дела.

А Коза Ностра? Как поживала она?

После поимки Тото Риины взрывы стихают. Пизанская башня может спать спокойно.

Оставшись без политического прикрытия, Межрайнонная мафиозная комиссия на некоторое время впадает в растерянность. От безысходности боссы даже вынашивают проект отделения Сицилии от Италии. Не так уж и глупо, если хорошенько подумать. Раз уж мафия — это государство в государстве, то почему бы не легализовать положение? И зажить себе спокойно в независимой Донкорлеонии, не испытывая более нужды ублажать и развлекать чужих политиков. На первом этапе решают создать специальную мафиозно-сепаратистскую политическую партию под рабочим названием «Сицилия ностра!» Впрочем, долго она не просуществует. Быть может, проект оказался излишне утопическим. А может, — и по иной причине. Зачем же довольствоваться частью, если открывающийся горизонт возможностей позволяет получить всё и сразу?..

Ибо в тот момент в Италии уже вовсю бушевал пожар самой настоящей революции.

***

Слышали ли вы когда-нибудь о городе под названием Казаль-ди-Принчипе, что под Казертой? Подозреваю, — вряд ли. Даже сами итальянцы имеют примерно такое же представление о его достопримечательностях, как жители России — о подмосковном Солнцево. Ибо славен он в основном своим специфическим местным… ммм… продуктом, активно конкурирующим на рынке, как внутреннем, так и международном, с продукцией сицилийского городка Корлеоне. Но это сейчас. В середине же 80-х годов Казальская ОПГ была известна под именем клана Барделлино.

Начав с самых низов криминальной карьеры, с ограблений грузовиков, Антонио Барделлино быстро достиг вершин каморристского Олимпа. Блестящий предприниматель, твёрдо усвоивший слова книжного дона Корлеоне «один законник с портфелем в руках награбит больше, чем сто громил с автоматами», Барделлино был редчайшим примером каморриста-пацифиста, не любившего прибегать к насилию, в случае если существовал альтернативный метод решения проблемы. Однако «не любил» — вовсе не означает «не умел».

С настоящим доном Корлеоне, Тото Рииной, Барделлино тоже был вполне знаком, более того, — носил почётное звание члена-корреспондента Коза Ностры. Хотя и принадлежал к той её ветви, которая проиграла во Второй ВМВ, а посему — особых симпатий к дону Тото не испытывал.

Как и Раффаэле Кутоло, Барделлино в полной мере сумел использовать последствия землетрясения. Он не только прибрал к рукам всю экономику Казаль-ди-Принчипе, расставив на ключевые посты в местной администрации своих людей, но и активно налаживал международные связи с преступными синдикатами Испании, Германии, Румынии, обеих Америк, далее везде. Короче, Барделлино ни в чём не уступал дону Раффаэ. А если так… то почему бы, собственно, и не занять его освободившийся трон? Тем более что выполнив свою основную и единственную задачу — победив Кутоло, Новая Фамилия сразу же развалилась обратно на составные части.

Сказано — сделано. Разражается новая война. Теперь — казальские против Нуволетта. Барделлино воюет быстро, решительно и беспощадно. Всего несколько отлично спланированных и очень кровавых операций, направленных против верхушки клана противника, приводят к тому, что Нуволетта начинают просить пощады и мира. И… получают и то и другое.

Утвердившись в статусе ключевого клана Каморры, казальские не повторяют ошибки Кутоло: не стремятся достичь полного доминирования, справедливо полагая, что работы и денег хватит на всех. Да и вообще, самого Барделлино родная Кампания интересует всё меньше. Он проживает в Бразилии, посвящая время организации потоков международного наркотрафика. Невнимание к ситуации на родине его и подводит. На корабле зреет бунт. В 1988 году Барделлино погибает от руки собственного заместителя по «домашним» делам.

Хотя… Как сказал его близкий друг, раскаявшийся козаностровец Томмазо Бушетта: «А с чего вы вообще взяли, что Антонио мёртв?»

И действительно: единственным человеком, якобы видевшим его труп, — был всё тот же заместитель. Которого, в свою очередь, убили пару лет спустя.

После смерти — или «смерти» — Барделлино среди казальских возникают незначительные, с применением пулемётов и гранатомётов, разногласия по поводу того, кто теперь будет главным. Но всё разрешается благополучно, главные находятся. Ругаться некогда, нужно работать. Ибо Каморра обнаруживает новый источник сверхприбыли: мусор.

Выясняется, что североитальянские и иностранные компании готовы платить большие деньги, лишь бы избавиться от нескольких жалких тонн промышленных отходов. Этим чудакам даже в голову не приходит поступить так, как сделал бы на их месте всякий разумный каморрист: закопать всё в землю или свалить в море. Но раз уж они готовы щедро платить за то, чтобы кто-нибудь денёк поработал вместо них экскаватором… Что говорите?.. Токсичные и радиоактивные?.. Не беда, у нас всё предусмотрено. Просто выроем яму чуть-чуть поглубже. Короче, — везите, да побольше!..

Некогда цветущие поля Кампании превращаются в марсианские пейзажи, кривая раковых заболеваний ползёт вверх, деньги текут рекой. Всем хорошо, все довольны. Как и в старые добрые времена, Каморра добывает золото из вшей.

И не только Каморра.

Глава 11. Город, которого не было

Если бы в 1978 году, во времена похищения Альдо Моро, кто-нибудь сказал студенту последнего курса юрфака Миланского университета Антонио Ди Пьетро, что через четырнадцать лет восторженные толпы по всей Италии будут скандировать его имя, а подростки начнут писать на заборах не «cazzo» и «Челентано жив!», а «спасибо, Ди Пьетро!» — он бы посмеялся. Он и сам любил пошутить.

Если бы этот кто-то сказал ему затем, что он практически в одиночку и без единого выстрела воплотит в жизнь мечту Красных бригад — совершит революцию, которая уничтожит политическую систему страны, и что с его, Антонио, именем будет неразрывно связан бесславный конец Первой итальянской республики, — он бы, вероятно, этого подозрительного провокатора на всякий случай скрутил и поволок в квестуру. Он уважал закон и был патриотом Италии, этот наш студент.

Короче, не поверил бы. А зря.

Впрочем, и 17 февраля 1992 года никаких революций и подвигов в рабочем расписании обычного миланского прокурора Ди Пьетро не значилось. В тот день ему предстояло важное, но рутинное, в общем-то, дело.

Незадолго до того в полицию обратился мелкий предприниматель Лука Маньи, владелец клининговой конторы. Он утверждал, что за продление подряда на уборку в структурах Пио Альберго Тривульцио, государственного предприятия, осуществляющего управление миланскими домами престарелых, с него требуют откат в размере семи тысяч евро[1].

Дело получает Ди Пьетро и совместно с карабинерами оснащает Маньи пачкой меченых купюр, микрофоном и скрытой камерой. 17 февраля тот приходит к президенту Пио Альберго, инженеру Марио Кьезе (не путать с генералом Далла Кьезой, усмирителем Красных бригад, они даже не однофамильцы). Маньи передаёт ему половину суммы, попросив о небольшой отсрочке по поводу остального. Кьеза легко соглашается. В этом не было ничего необычного, Маньи платил ему давно и на регулярной основе. Просто в этот раз у него, видимо, стало плохо с деньгами, а, может, настроение не очень было, приуныл чего-то. Через пару минут в кабинет заходят карабинеры и надевают на Кьезу наручники.

Рутинная операция, ничего нового. Если бы не одно «но».

Инженер Марио Кьеза был видным функционером Социалистической партии и кандидатом на пост мэра Милана от социалистов.

Тут надо сделать пояснение. Политические партии, как мы уже знаем, в Италии играют роль значительно более важную, чем в… ммм… некоторых других странах. Достаточно сказать, что там не существует прямых выборов главы государства…

Хм… Тут требуется пояснение пояснения. Формальным главой Итальянской Республики является президент Республики. Однако его функции, по сути, сводятся к функциям президента Медведева при премьере Путине: стараться не спать. Истинным же главой государства выступает Presidente del Consiglio, которого традиционно называют премьер-министром, но который на самом деле им не является, поскольку… Так, стоп. Иначе я сейчас впаду в рекурсию пояснений.

Короче, смысл в том, что всех самых важных начальников в стране избирает парламент, состоящий из политических партий. Которые, дабы избрать этих начальников, вынуждены вступать в коалиции друг с другом. Начиная с 1962-го и по 1993 год у власти бессменно находилась левоцентристская коалиция, сформированная блоком Христианско-демократической и Социалистической партий. Плюс к ним иногда присоединялась всякая политическая мелочь. Сорок четыре раза главой кабинета был христианский демократ, три раза — социалист, два раза — случайно затесавшийся в эту компанию представитель Республиканской партии, чему он сам оба раза очень удивился.

Поэтому инженер Кьеза был довольно важной шишкой. Особенно с учётом того, что через месяц с небольшим, 5 апреля 1992 года, должны были состояться парламентские выборы. Вот они-то вполне себе прямые.

Его арест стал неприятным сюрпризом для левоцентристов. Но даже и близко не смертельным. Генсек Соцпартии Беттино Кракси заявил, что Кьеза — сам себе злобный Пиноккио и паршивая овца в социалистическом стаде.

— Ах так?!.. Он назвал меня жёлтым земляным червяком?.. — переспросил инженер, когда Ди Пьетро ему об этом сообщил. — Ну, тогда записывайте!

И Кьеза начал говорить.

Расстроили инженера не столько обидные слова Кракси, сколько то, что Ди Пьетро обнаружил два секретных кьезовских счёта в Швейцарии. Было на них всего-то ничего — пяток миллионов (нет, я не забыл о собственном примечании и не перепутал евро с лирами). Вот и получилось: сам в тюрьме, деньги уплыли, а тут ещё Кракси ругается… Ну и психанул мальца. Решил, — раз уж помирать, так с музыкой.

Кьеза рассказывает, каким образом определялись победители конкурсов на получение подрядов в Пио Альберго. Который был не просто домом престарелых, а огромным комплексом учреждений с кучей недвижимости и более чем внушительным бюджетным финансированием.

Вот вам задачка на сообразительность. Подряд разыгрывается в лотерее. Бумажки с именами потенциальных подрядчиков вкладываются внутрь полых шаров. Затем один из них под наблюдением строгой комиссии вслепую вытягивают из общей корзины. Вопрос: как сделать так, чтобы внутри этого шара оказалась бумажка с нужным именем, при условии, что шары не отличаются по цвету, размеру и весу?

Правильный ответ: предварительно положить шар в холодильник, затем, нащупав в корзине единственный холодный объект, согреть его в руке.

Но фокусы с шарами — это лирика. Главное, о чём говорит Кьеза, — имена. Имена предпринимателей, которые дают откаты, и партийных функционеров, которые откаты берут. Среди последних — два бывших мэра Милана, представители Соцпартии. Ди Пьетро начинает понимать, какое осиное гнездо случайно разворошил. Поэтому до апрельских выборов всё держится в секрете.

К счастью для него, Палермский максипроцесс в этот момент в самом разгаре. Возмущённые засильем мафии избиратели спешат выразить своё недовольство: голоса теряют и христианские демократы, и социалисты, и даже коммунисты, традиционно считающиеся парламентской оппозицией. Зато в парламент проходят, пусть и с количеством мест, крайне далёким от того, чтобы составить реальную конкуренцию правящей коалиции, две совершенно новые партии.

Во-первых, La Rete, среди основателей которой был Фернандо Ромео далла Кьеза, родной сын одноимённого генерала. Что как бы подсказывает нам: это была хорошая, правильная партия. Сильно, что неудивительно, недолюбливавшая мафию любых разновидностей.

Во-вторых, Lega Nord — «Лига Севера». Так себе партия. Этакие популисто-сепаратисто-националисты, главным пунктом программы которых выступает отделение северной Италии от южных мафиози и создание нового государства — Великой Падании. К счастью для Ди Пьетро, они люто ненавидели левоцентристов. А в Ломбардии, в том числе и в Милане, легисты и вовсе набирают 55% голосов, на время становясь ведущей региональной политической силой.

Наш прокурор слегка переводит дух и уже на следующий после выборов день начинает пачками рассылать повестки предпринимателям и чиновникам из списка Кьезы. Ди Пьетро бросает на стол всё, что у него есть. Идёт ва-банк.

И — только тссс!.. никому не говорите! — он блефует.

Что было у Ди Пьетро? Всего лишь показания Кьезы, жалкого воришки, от которого с презрением и негодованием отвернулась собственная партия.

Что было против Ди Пьетро? Репутации лучших и достойнейших мужей Милана, обладающих практически неограниченным влиянием и финансовыми возможностями.

Так обстояли дела в реальности. Если бы эти мужи дружно послали Ди Пьетро fanculo, всё бы на этом и закончилось, скорее всего.

Но попробуйте поставить себя на их место. Представьте: вы — крупный откатодатель или откатобратель. Об этом знают десятки ваших коллег, деловых партнёров и просто знакомых. А вы знаете, что все эти люди прямо сейчас вместе с вами находятся под следствием. И вы не знаете, что у этого следствия на вас действительно есть.

Что будет, если любой из тех, кого в этот момент допрашивают в соседних кабинетах, решит говорить и вас сдаст? Правильно. Плохо будет.

Что надо сделать, чтобы минимизировать возможные потери и избежать тюремного заключения? Правильно. Нужно сдать их первым, превентивно.

Бизнесмены и партийцы заговорили наперебой.

Ди Пьетро сорвал банк.

И чем больше говорили одни, тем больше желания говорить появлялось у других. То, что изначально было лишь мелким завихрением на безмятежной глади итальянской политики, постепенно разрасталось до масштабов гигантского водоворота. Втягивая в себя всё новых предпринимателей и чиновников, он уже не умещался в пределах миланской кольцевой автодороги и грозил захлестнуть всю страну.

Ди Пьетро чисто физически не может управиться с таким потоком информации в одиночку. 27 апреля создаётся прокурорский пул, в который, помимо него, входят Герардо Коломбо (тот самый, первым обнаруживший в своё время существование Пи Дуэ) и Пьеркамилло Давиго.

Операция получает официальное наименование: Mani pulite — «Чистые руки».

Стараниями журналистов обретает имя и та система, с которой воюют прокуроры: Tangentopoli.

Tangente — «взятка, откат». Poli — от греческого polis, «город».

Танжентополис. Откатоград.

Вы вправе сказать: «Ну и что? Чиновники брали взятки. Так они ж их всегда берут. Подумаешь, удивил!»

Однако, погодите. Не спешите с выводами. Дело в том, что откаты партийные функционеры брали не для себя. Они были лишь посредниками. Деньги предназначались их партиям. И нет, это не означает, что социалист Кьеза отдал бы полученные от Маньи семь тысяч в чёрную кассу Социалистической партии. Всё было ещё хлеще.

Социалисты получили бы только тридцать процентов от этой суммы.

Ровно столько же причиталось христианским демократам.

Коммунисты были не такие. Они были за рабочий класс и презирали буржуев вместе с их деньгами. Поэтому, поморщившись от отвращения, взяли бы лишь скромные пролетарские пятнадцать процентов.

Остальное ушло бы на прокорм партийцам помельче — республиканцам, социал-демократам и проч. и проч. — в зависимости от заслуг. Ну и какую-то копеечку, конечно, отщипнул бы и сам Кьеза, за труды.

Другими словами, не имело значения, представитель какой именно партии получал деньги. Откаты в любом случае распределялись между всеми, в заранее оговорённой пропорции. И эта система касалась всех откатов по всей стране.

Никакой предприниматель в принципе не мог получить государственный контракт, не заплатив мзды партиям. Существовал единый прейскурант на различные виды деятельности: от трёх—четырёх процентов от суммы контракта — на строительные работы, до тринадцати с половиной процентов — на поставки оборудования. Существовало чёткое расписание, сверяясь с которым, предприниматели заранее знали, кто и когда получит следующий подряд. Если бизнесмен видел интересный для своего предприятия проект, он не заморачивался с участием в конкурсах и тендерах, а просто шёл к другому бизнесмену, ближайшему в очереди, и перекупал у него этот ещё не подписанный контракт.

А теперь вспомним, что мы уже знаем об итальянских партиях.

Партии принимали законы. Партии назначали президента, премьера и министров, каждый из которых, в свою очередь, был членом какой-нибудь партии. Партии контролировали местное самоуправление и все финансовые потоки в стране. Партии правили Италией десятилетиями. И на протяжении всех этих лет подавляющее большинство партийных функционеров — от мелкого деревенского чиновника до депутата парламента — были ворами.

Танжентополис представлял собой не просто неизменное место встречи взяткодателей и взяткополучателей. Он был мафией. Глядя на которую книжный дон Корлеоне плакал бы от зависти.

Собственно, вся Первая итальянская республика и была ничем иным, как мафией.

Ну что, теперь удивил? Вот и граждане Италии в тот момент слегка так, мягко скажем, ох… гхм… охнули.

Впрочем, общегосударственный масштаб системы оказался и её ахиллесовой пятой. Если для классических мафиози периодические отсидки в тюрьме являются неизбежными издержками профессиональной деятельности, то для обитателей Танжентополиса это стало шоком. Ещё вчера ты был уважаемым гражданином, членом правящей элиты, тебя именовали «инженером», «доктором» и «вашей честью», а сегодня тюремщики раздевают тебя догола и проводят колоноскопию. Какая уж тут fanculo омерта!..

Перед дверьми кабинета Ди Пьетро уже с раннего утра, а то и с ночи, толпятся бизнесмены и чиновники, желающие дать признательные показания. Они составляют списки и разбирают номерки, дабы никто, не дай бог, не пролез без очереди. Те же, к кому прокуроры из пула приходят на квартиру, начинают сознаваться во всём уже прямо по домофону.

Что же в это время делает остальная Италия? В смысле, — Италия нормальных, честных, добрых, весёлых и работящих людей? Эта Италия тоннами скупает попкорн, рассаживается перед телевизорами и начинает болеть так, как болеет только лишь, пожалуй, за национальную сборную по футболу. А это она делать умеет, уж поверьте.

Товарами года становятся мыло марки «Чистые руки» и часы «Время правосудия». На тематических дискотеках молодёжь танцует в футболках с надписью Milano ladrona, Di Pietro non perdona! — «Миланские ворюги, Ди Пьетро не прощает!». По вечерам у газетных киосков выстраиваются длинные очереди из людей, желающих поскорее узнать, каких же ещё негодяев отловили сегодня наши бравые парни.

На сторону этой бескровной революции переходит католическая церковь. Миланский архиепископ лично благословляет Ди Пьетро на ратный труд.

Не желают отставать от всеобщего веселья и вышеупомянутые «новые» партии, использующие подвернувшуюся возможность, чтобы от души потоптаться на политических оппонентах. Северные легисты доходят до того, что организуют поставки в парламент мыла и верёвок, предлагая социалистам и демохристианам не теряя времени воспользоваться этим инструментарием по назначению. Те, однако, предпочитают иные методы.

Выше я сказал, что Ди Пьетро совершил революцию без единого выстрела. Это не совсем так. Выстрелы звучали десятками. Стреляли коррупционеры, и стреляли они себе в головы. По стране прокатывается эпидемия самоубийств.

Пользуясь этим, партии пытаются контратаковать. В особенности ситуация обостряется после того, как в тюремной камере самоубивается Габриэле Кайляри, президент ENI, итальянского аналога Газпрома, оставив предсмертную записку с жалобами на дипьетровскую жестокость и неразборчивость в методах. Миланскую прокуратуру начинают терзать проверки и инспекции.

Партиям было за что сражаться. Бюджет Танжентополиса, общая сумма всех откатов в стране, оценивался в районе пяти миллиардов евро в год.

Предпринимателям не очень хотелось извлекать эти деньги из собственного кармана. И они перекладывали расходы на налогоплательщиков, завышая стоимость подрядов и контрактов.

Так, например, строительство миланского метро в 1992 году обходилось бюджету в девяносто шесть миллионов евро за километр. Для сравнения: километр гамбургского метро в те же времена стоил двадцать два с половиной миллиона. После завершения операции «Чистые руки» затраты на строительство упали вдвое. Но метро, по крайней мере, штука сама по себе для граждан полезная. Гораздо печальнее дела обстояли в тех случаях, когда что-нибудь строилось исключительно ради самого процесса строительства… Хотя какой смысл подробно объяснять технологии откатинга, чай не в Швейцарии живём. И так понятно.

Расследование меж тем подбирается всё ближе к лидеру социалистов — Беттино Кракси. Что делать, если тебя грозит смести революция? Правильно. Нужно попытаться её возглавить. Кракси обращается к депутатам парламента:

— Посмотрите на себя! Вы же жалкие, ничтожные личности! Хватит левоцентриздить народные деньги! Вся власть Учредительному собранию!

И поскольку отныне речь уже вполне официально идёт о кризисе самого итальянского государства, Кракси полагает, что далее расследованием должна заниматься не прокуратура, а… тадам!.. парламент. Красивый заход, согласитесь.

В ответ на это Ди Пьетро хмыкает, высылает Кракси повестку и предъявляет кучу обвинений.

Развивая краксианскую идею, в марте 1993 года премьер-министр Амато издаёт указ, выводящий незаконное финансирование партий из сферы компетенции прокуратуры.

Вечер резко перестаёт быть томным. Весёлые и добродушные итальянские граждане прямо на глазах мрачнеют и вызверяются, дружно выходят на улицы и недвусмысленно дают понять: если Амато намерен продолжать в том же духе, то они, граждане, вспомнят славные партизанские традиции и откопают из виноградников дедовские пулемёты.

И происходит немыслимое. Президент Республики требует поднять ему веки, просыпается и впервые за всю итальянскую историю отказывается подписать указ премьера.

Однако партии не теряют надежды. В апреле парламент голосует против снятия с Кракси депутатской неприкосновенности. Граждане молча берут лопаты и решительным шагом идут к виноградникам. Причём к ним присоединяются и несколько министров действующего кабинета. По зрелом размышлении депутаты всё же решают Кракси пожертвовать.

Тем временем предварительные расследования заканчиваются. Начинаются суды. Так, в ноябре 1992 Марио Кьеза получает семь лет тюрьмы с условием возврата похищенных сумм.

Но судьба инженера уже мало кого интересует. Всё внимание приковано к главному событию — «Максипроцессу Энимонт».

Суть там была такая. Владелец крупнейшего частного итальянского нефтегазового концерна «Монтэдисон» Рауль Гардини хотел хапнуть под себя уже упомянутый крупнейший государственный нефтегазовый концерн ENI. Для этого по его задумке оба предприятия следовало преобразовать в единое акционерное общество. Сорок процентов акций — у него, Гардини, ещё сорок процентов — у государства, остальное — на свободном рынке. Гардини заслал партиям кучу бабла, и они всё устроили. Новую структуру назвали «Энимонт». Однако, вторая часть хитроумного гардиниевского плана заключалась в том, чтобы выкупить акции со свободного рынка, получив тем самым полный контроль над предприятием.

— Э!.. — сказали партии. — Мы так не договаривались! Вот мы тебя сейчас, проказника, да антимонопольным законодательством!

— А если мне очень хочется? — спросил Гардини.

— Ну… если очень хочется, — подумав, отвечали партии, — то, конечно, можно. Ты знаешь, что нужно делать.

И вновь потекли деньги. Но время шло, а выкупить акции у Гардини так и не получалось. Он поинтересовался у партий: что, мол, вообще происходит?

— Ну не шмогла я, не шмогла!.. — отвечали те.

Гардини обиделся:

— Ну и фиг с вами! Тогда, по крайней мере, пусть государство выкупит — и подороже, подороже! — у меня мою долю, и покончим с этим.

Партии хитро улыбнулись и сделали характерный жест большим и указательным пальцем. Гардини печально вздохнул и в третий раз раскрыл бумажник. Вот на этом этапе ему и пришла повестка от Ди Пьетро. Магнат подумал-подумал да и самоубился от греха подальше. Достали мужика.

Но Гардини, как несложно понять, при жизни был птицей очень высокого полёта. Речь шла о взятке в семьдесят—восемьдесят миллионов евро. А решением вопроса занимались непосредственно первые лица всех партий.

Процесс начинается 28 октября 1993 года. Его заседания транслируются в прямом эфире национального телевидения. Вся Италия прильнула к экранам. Там было на что посмотреть. Ди Пьетро зажигал так, что умудрился значительно обогатить словари современного итальянского языка, прямо на ходу изобретая новые идиоматические выражения. Но главное, — это был суд над всей итальянской политикой. Все промелькнули перед нами, все побывали тут.

Итогом процесса «Энимонт» стала катастрофа для партий.

Были приговорены к различным срокам тюремного заключения шесть высших функционеров Социалистической партии, включая Беттино Кракси, трое христианских демократов, включая генсека партии Арнальдо Форлани, и куча более мелких сошек. Кстати, среди осуждённых фигурировали и представители Леги Норд во главе с её основателем Умберто Босси (я ж говорил, что это — так себе партия).

Итальянская политическая система де-факто прекратила существование. А вскоре — и де-юре. Партии самораспускались, трансформировались и исчезали.

Танжентополис пал. Революция победила.

***

Если в те дни кто-нибудь сказал бы Ди Пьетро, что многие из праздновавших вместе с ним победу — через полтора десятка лет проклянут его за то, что он натворил; если бы ему сказали, что долгими бессонными ночами он сам ещё не раз с тоской и нежностью вспомнит милого старину Краксичку, который так забавненько и деловитенько распихивал по карманчикам потыренные ми-ми-ми-миллиончики…

Он бы, наверное, не поверил. Он был идеалистом, наш прокурор.

А зря.

«Я принял решение прийти в политику и заботиться о делах гражданского общества, поскольку не желаю жить в несвободной стране, управляемой незрелыми силами и людьми, двойным узлом привязанными к политически и экономически позорному прошлому».

В 1994 году эти слова произнёс человек, у которого не было ни малейшего политического опыта. Зато имелись лисье чутьё и бешеная харизма. Не говоря уж о такой мелочи, как личная карманная медиаимперия. Молодой, практически новорождённый политик безошибочно угадал момент, когда страна отчаянно искала того, кто мог бы предложить путь выхода из создавшегося кризиса.

Звали его Сильвио Берлускони.

В марте 1994 проходят парламентские выборы, убедительную победу на которых одерживает коалиция, сформированная вокруг его партии Forza Italia — «Вперёд, Италия», совершенно новой политической силы. Девяносто процентов депутатов от неё никогда прежде не заседали в парламенте. В мае Берлускони становится премьер-министром страны.

Меж тем расследования Ди Пьетро не прекращаются. Он обнаруживает факты коррупции в группе FIAT, ловит продажных сотрудников Гвардии ди Финанца и подбирается к группе Fininvest… Упс!..

Фининвест — собственность Берлускони.

8 июля 1994 года премьер-министр получает повестку от Ди Пьетро.

А через пять дней правительство Берлускони выпускает указ, прозванный журналистами «вороспасательным». Он запрещает или резко ограничивает содержание под стражей во время следствия по делам, связанным с коррупцией. Другими словами, лишает Ди Пьетро его основного оружия.

Прокуроры пула объявляют о готовности подать в отставку в знак протеста. Италия вновь выходит на улицы. Но, скажем честно, уже далеко не с таким боевым настроем. Впрочем, закон отменён.

Берлускони, медиамагнат по первой профессии, корректирует тактику. На Ди Пьетро и его коллег обрушивается шквал критики в прессе.

В декабре 1994 года Антонио Ди Пьетро увольняется из прокуратуры. Вслед за этим постепенно сворачиваются и все расследования в рамках операции «Чистые руки».

Так завершается история Танжентополиса, невидимого города, о существовании которого знали все, но никому не хватало мужества в этом признаться. Города, населённого тысячами маленьких дракончиков. Из-под руин которого выполз новый огромный дракон.

О нём, этом бронированном огнедышащем ящере, мы ещё подробно поговорим. Но прежде давайте ненадолго заглянем в Болонью. В те времена там произошли удивительные события. Не слишком, пожалуй, значительные с исторической точки зрения, зато отражающие дух той эпохи, когда Берлускони готовился прийти во власть. Эпохи растерянности, эпохи страхов, эпохи перемен.

***

В 1994 году казальские совершили ошибку. Они убили приходского священника Джузеппе Диану, одного из немногих жителей Казаль-ди-Принчипе, осмеливавшегося открыто поднимать голос против Каморры.

Тут требуется пояснить. Большинство каморристов, равно как и тех мирных жителей, которые до сих пор считают их народными супергероями, — глубоко верующие люди. Во всех писаных и неписаных кодексах каморристских кланов испокон веков содержался один строгий запрет. Можно делать что угодно и с кем угодно: убивать, грабить, взрывать. Это ничего. Бог простит. Нельзя лишь одного. Нельзя трогать священников.

Поднимается волна народного гнева и возмущения. Которая, в свою очередь, вынуждает власти что-нибудь предпринять. Благо к тому времени уже вступил в силу закон об особом порядке содержания под стражей, за принятие которого сражались и отдали жизни прокуроры Фальконе и Борселлино.

Открываются дела и начинаются аресты. А в 1998 году стартует судебный процесс под кодовым наименованием «Спартак». Был он воистину чемпионским. Если и уступавшим по размаху Палермскому максипроцессу над Коза Нострой, то лишь немногим.

Но вот что удивительно: за судом в Палермо пристально следили телекамеры со всего мира. А «Спартак» не удостоился внимания даже центральных итальянских СМИ. Чего же нет в телевизоре, — того как бы и не существует вовсе. Терзавшего Кампанию зверя под названием Каморра, с точки зрения всей остальной страны, — в природе не водилось.

Требовался зоркий охотник. Вновь, как и в далёкие времена Бурбонов, Италии требовался герой.

И нет, сотрудники правоохранительных органов на эту роль подходили как-то не очень.

Глава 12. Берегись автомобиля

27 декабря 1990 года, пригороды Болоньи.

На придорожную заправку заезжает белый Фиат Уно (по-итальянски: Uno bianca — «Уно бьянка»). Из него выходят два человека. Один из них, высокий мужчина в очках с сильными диоптриями, направляет на владельца заправки, Луиджи Паскуи, пистолет и очень спокойно требует открыть кассу. Второй, пониже ростом и поплотнее, достаёт с заднего сиденья штурмовую винтовку Беретта AR70, занимает позицию за машиной и берёт на прицел всех присутствующих на территории работников и клиентов. Тоже очень спокойно и деловито.

Паскуи без возражений отдаёт дневную выручку. Чуть более миллиона лир (около пятисот евро). Явно не та сумма, за которую стоит умирать. Но, даже получив деньги, грабители не спешат уезжать. Высокий очкарик требует, чтобы Паскуи прошёл с ним в подсобку. Вот теперь тот пугается по-настоящему. Болонья — город не очень большой. Слухи в нём распространяются быстро. Уже пару лет, как болонская народная примета гласит: встретить вооружённых людей в белом Уно — к дождю. Из пуль.

Паскуи бросается бежать. Не проявляя эмоций, грабитель с винтовкой открывает огонь. Надо отдать должное: он отличный стрелок. Затем парочка забирается обратно в белый Уно и неспешно уезжает. На асфальте перед заправкой остаётся труп её владельца и ещё двое раненых.

Через десяток минут Фиат останавливается в другом пригороде Болоньи. Здесь бандитов ждёт сменная машина. В которую они и пересаживаются, бросая Уно с работающим мотором и открытыми дверьми посреди дороги.

Жизнь в провинциальной Италии не отличается разнообразием. Посмотреть на столь диковинное зрелище выползает обитатель соседнего дома. В тот момент, когда он заглядывает внутрь Уно, рядом с ним притормаживает новая машина бандитов. Из неё выходит очкарик и стреляет в незадачливого аборигена. Подходит к распростёртому на земле телу и делает контрольный выстрел в голову.

Италия, благополучная и спокойная Болонья, сытый 1990 год. Двое убитых, двое раненых. Пять сотен евро прибыли. Ничего особенного. Обычный рабочий день Банды делла Уно бьянка.

Можно было бы рассудить и так: пятьсот евро — тоже деньги. А пять старушек, как известно, — уже рупь. Следовательно, — это обычные грабители? Давайте, однако, посмотрим, что случилось за четыре дня до того, 23 декабря 1990 года.

В болонском квартале Навильо расположился цыганский табор. Итальянские цыгане почему-то предпочитают жить не в особняках из красного кирпича, а в трейлерах и фургонах. Надо полагать, — из желания досадить честным итальянцам, которые выделяют им субсидии и пособия и вообще толерантничают по-всякому.

Около восьми вечера неподалёку от табора останавливается белый Уно. Из него вылезает уже знакомый нам человек, с уже знакомой винтовкой. Выбирает позицию поудобнее. И открывает огонь. Как в тире, целясь в головы. Двое убитых, восемь раненых.

Жертвы полностью случайны, взаимосвязи между ними нет. Никакого отношения к криминалу. Ну, насколько это вообще возможно для цыган. Единственный приходящий в голову мотив преступления — расовая ненависть. Получается, — мы имеем дело с бандой неофашистов, подрабатывающих грабежами?

Погодите с выводами. Перенесёмся теперь на неделю вперёд от момента ограбления заправки.

4 января 1991 года. Автомобильный патруль карабинеров следует по кварталу Пиластро. В его составе три человека, все чуть старше двадцати лет.

Да, кстати. Об этом мы уже как-то говорили, но напомню ещё раз: карабинеры — это не полиция. А род войск в составе итальянских вооружённых сил. Существуют даже карабинерские парашютно-десантные подразделения. В случае войны карабинеры образуют самостоятельную боевую единицу, в остальное же время — участвуют в миротворческих миссиях, занимаются охраной посольств за рубежом и так далее. Плюс к тому, — выполняют функции полицейского спецназа. Террористы, захваты заложников и прочее — это всё к ним.

Однако, по совместительству они умудряются быть ещё и гражданско-полицейской структурой. Если будете в Италии, то непременно увидите этих парней в чёрной форме с белой портупеей, украшающих собой улицы тамошних городов.

Ладно, вернёмся в квартал Пиластро.

Около десяти часов вечера патрульная машина обгоняет белый Фиат Уно. Который не вызывает никаких подозрений.

Может возникнуть закономерный вопрос: но как же так, ведь в течение всего пары предыдущих недель подобный автомобиль фигурировал в двух как минимум ярких криминальных эпизодах?..

Загадка объясняется просто: Фиат Уно — самая распространённая на тот момент машина в Италии. Белый — самый популярный её цвет. Другими словами, белый Уно — это примерно как бежевый ВАЗ 2106 в России в начале 90-х годов. Совершенно ничем не примечательный, совершенно не выделяющийся из потока.

Внезапно Фиат ускоряется, в свою очередь нагоняет карабинеров, равняется с их машиной. Сидящий на переднем пассажирском сидении человек несколько раз стреляет из окна в водителя патруля. Уже смертельно раненный, тот пытается оторваться от преследователей, но врезается в мусорные баки. Его коллеги успевают сделать лишь несколько ответных выстрелов. Затем их сметает шквал огня из автоматического оружия.

Нападающие приближаются и добивают всех выстрелами в головы. Из машины карабинеров они забирают единственную вещь — протокол, в котором отмечаются номера замеченных во время дежурства подозрительных автомобилей.

Погибшие патрульные не были первыми из тех, кому не повезло встретиться с членами Банды делла Уно бьянка.

20 апреля 1988 года, опять же — во время несения дежурства, двое других карабинеров попытались проверить документы у пассажиров белого Фиата. Плохая идея. Они были нашпигованы пулями быстрее, чем успели открыть рот и представиться.

Так кто же эти люди? Грабители? Фашисты? Террористы?

Итальянские правоохранительные органы — не самые совершенные в мире, мягко говоря. Но даже там нельзя вот так просто взять и расстрелять стражей порядка. И карабинеры и полиция искали нападавших всерьёз и со всей ответственностью.

Тщетно. Ни улик, ни подозрений, ни свидетелей. Никаких зацепок. Вообще ничего. Белый Фиат появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда. Ну, точнее, — его пассажиры. Сами-то машины были каждый раз разные, разумеется. Поскольку Уно — не только самая распространённая, но и самая легкоугоняемая модель.

Кстати, о свидетелях. Их не было по очень простой причине. Для того чтобы иметь возможность что-либо засвидетельствовать, — требуется как минимум быть живым. Нет, это не означает, что бандиты перебили совсем уж всю Болонью. Однако свидетели свидетелям рознь. Показания вида «Приехали люди на белом Уно, ранили меня и уехали обратно», — несколько отличаются от «Приехали люди на белом Уно, один другому сказал: „Роберто, не тупи целый день на работе, купи патронов и позвони нашему брату Альберто! Повторяю — Аль-бер-то!“ А потом они меня убили и уехали».

Так, например, 6 октября 1990 года Примо Дзекки, обычный болонец средних лет, слушал радио в своей машине, ожидая пока подойдут его жена и дочь.

Из припаркованного на другой стороне дороги белого Фиата вышли два человека, на ходу натягивая на головы маски, и с оружием в руках направились в расположенный неподалёку магазинчик. Дзекки, не теряя времени, крикнул выглядывавшей из ближайшего окна синьоре: «Звоните в полицию!» — подошёл к Фиату, взглянул на его номера и снова сел в свою машину.

Если бы в тот момент кто-то сказал ему, что он только что заработал Золотую медаль за гражданскую доблесть, — он бы, вероятно, страшно удивился. Болонья — не Чикаго 30-х годов. Это спокойный и безопасный город. Нормальный modus operandi его жителя: видишь ограбление — вызови полицию и постарайся запомнить номер. Разве ж есть в этом какая-то доблесть? Так и должно быть. Так было всегда.

Вот только имелся маленький нюанс: медалью этой он будет награждён посмертно.

Совершив ограбление, экипаж белого Фиата уже было собирался уезжать. Но тут один из преступников заметил сидящего в машине Дзекки. Он приблизился, заставил того выйти из-за руля и дважды выстрелил ему в голову.

Ладно, хорошо. В этом случае, по крайней мере, можно проследить какую-то, пусть и извращённую, но логику. Это не единственный в мировой истории случай, когда грабители устраняют случайного свидетеля.

Вот, однако, другой эпизод.

2 мая 1991 года двое мужчин, один из которых носил очки с сильными диоптриями, зашли в оружейный магазин в самом центре Болоньи. Посетитель в очках попросил его владелицу показать ему пистолет Беретта, со знанием дела осмотрел оружие, одобрительно хмыкнул, достал из кармана снаряжённый магазин, вставил в пистолет и без лишних разговоров застрелил хозяйку и её помощника. Бандиты не взяли даже деньги из кассы. Всё, что им было нужно, и всё, что они унесли с собой, — две Беретты.

Ни и где, спрашивается, логика в этом случае?

Более того, чтобы умереть — не требовалось даже быть свидетелем чего-либо.

18 августа 1991 года банда расстреляла машину с тремя сенегальцами: двое убитых, один раненый. Просто за то, что те были чёрными в Болонье.

Когда усталые, но довольные бандиты возвращались после этого злодеяния домой, они случайно подрезали на дороге машину с какими-то молодыми людьми, вполне себе белыми итальянцами. А те — имели неосторожность показать водителю Фиата неприличный жест. В качестве ответной любезности — бандиты некоторое время гонялась за ними по всему городу, прямо на ходу стреляя из окон машины. Но на этот раз ни в кого не попали. Видимо, и правда были уставшими.

Короче, всё это можно перечислять очень долго. Проще сказать, что с 1987 по 1994 год Банда делла Уно бьянка поучаствовала в ста трёх преступных эпизодах, повлёкших смерть двадцати четырёх и ранение ста двух человек.

Ограбления всего, что можно ограбить, от пунктов оплаты проезда по автомагистралям до банков, похищения, убийства, просто акты немотивированного насилия… Деятельность банды отличалась таким разнообразием, что фактически до последнего момента полиция не понимала, что имеет дело с одной и той же группой преступников.

А теперь давайте вспомним исторический контекст, в котором всё это происходило.

Лишь недавно окончательно забороли последние остатки Красных бригад. Тина Ансельми поставила финальную точку в отчёте возглавляемой ей парламентской комиссии. В Палермо отгремел Максипроцесс и дон Корлеоне уже готовится взрывать музеи и церкви. Всё ещё тянутся бесконечные суды по делам Пьяцца Фонтана, Брешии, «Италикуса». И взрыва на вокзале в той же Болонье, кстати. Джулио Андреотти раскрывает подробности «Гладио». Прокурор Фальконе совсем скоро выгонит водителя из-за руля и отправится в путь. Прокурор Ди Пьетро утирает со лба трудовой пот, не успевая записывать показания изловленных коррупционеров…

Только вот мы-то с вами читаем об этом на бумаге или экране. Но попробуйте поставить себя на место итальянских граждан, которым приходилось посреди всего этого жить. Тут надо ещё учесть, что, в силу комплекса исторических причин, Болонья — город особенный. Город студенческий, город крайне политически активный, город леволиберальный, если не сказать — коммунистический. Отнюдь не случайно улица, на которой впоследствии будет установлен памятник жертвам Банды делла Уно бьянка, называется Viale Lenin — улица Ленина.

Итак, ещё раз, что мы имеем: есть политически активные левацки настроенные граждане; есть немотивированное и бессмысленное насилие с кучей погибших и раненых, фактически — растянутый во времени теракт; есть неспособные никого изловить правоохранительные органы.

Вам это ничего не напоминает? Ну, например: «дестабилизировать, чтобы стабилизировать»? Вот и болонцам тогда сразу же пришло в голову нечто подобное.

Для местных правоохранителей наступили тяжёлые времена.

Общественность негодует. Начальство, на которое в результате общественного негодования сыпятся все шишки, тоже негодует. Короче, все негодуют и возмущаются друг другом. Требовалось срочно арестовать хоть кого-нибудь. И аресты не заставляют себя ждать.

— Это молодёжная банда! — говорит полиция. — Вон, смотрите — какие-то подходящие хипстеры. Взять их!

— Нет, это террористы! — возражают карабинеры. — Вот тот гражданин похож на террориста. Несите наручники!

— Да что вы все понимаете, — покровительственно ухмыляется Гвардия ди Финанца, — это организованная преступность. Во, во!.. Мафиози побежал! Хватайте его!

— Ерунда, — твёрдо отвечает Антитерроризм. — Это бывшие армейские спецназовцы. Мы тут убили одного подходящего при попытке ограбления. Зуб даём, — это всё он.

В общем, к 1994 году, по подозрению в причастности к деятельности Уно бьянка, совместными усилиями они поймали и осудили пятьдесят пять человек. Некоторые из пойманных действительно были весьма неприятными типами.

Все дружно отрапортовали о полном разгроме преступности в Болонье, пожали друг другу руки и порешили списать дело в архив. Маленькая проблема заключалась только в одном. Никто из арестованных не имел ни малейшего отношения к банде из белого Фиата.

Так или иначе, но в этом самом 1994 году волна убийств действительно спала. Банда сосредоточилась в основном на ограблениях банков. Девять штук за год, при всего одном убитом. Во время очередного ограбления, 21 марта 1994 года, полиции наконец-то слегка везёт. На запись банковской камеры наблюдения попадает часть лица одного из бандитов — того самого, высокого в очках.

Тут надо уточнить, что банда действует не только в Болонье, где попросту нет подходящего количества банков, но и по всей территории Эмилии-Романьи. Включая Римини.

А там, в Римини, работают двое полицейских, которые, по счастью, оказываются одновременно слишком умными и слишком ленивыми, чтобы ловить столь нетрадиционных бандитов традиционными методами: Лучано Бальони и Пьетро Костанца.

Дабы избежать тягот и лишений полицейской службы, они приходят к начальству с революционной идеей: если хочешь поймать преступников — нужно думать как преступники. Очевидно, что перед каждым ограблением бандиты проводят рекогносцировку на местности. Проводят настолько тщательно и с учётом мельчайших деталей, что полицейские задаются вопросом: а не является ли кто-нибудь из членов банды бывшим сотрудником правоохранительных органов? Ибо выбирают они не любые банки, а лишь отвечающие определённым критериям, в том числе — учитывающим порядок действий полиции в таких случаях. Следовательно, если эти критерии понять, — можно установить, какой банк будет ограблен следующим.

Начальство даёт добро, и, вместо томления в душном офисе, Бальони и Костанца отправляются кататься между разными банками, прикидывая, какой из них было бы сподручнее ограбить.

Тут им дико везёт.

Сидя в машине напротив очередного банка и поглощая пицц… эмм… в смысле, — обсуждая вероятность его ограбления, они видят белый Уно с заляпанными грязью номерными знаками.

Надо отдать должное, впоследствии наши полицейские честно признавались, что решили проследить за ним просто так, от нечего делать. Повиснув на хвосте Фиата, они достигают Торрианы, маленькой деревушки неподалёку от Римини. Там водитель Уно останавливает машину и заходит в какой-то дом. Он, водитель, — высокий мужчина в очках с сильными диоптриями.

Бальони и Костанца со всех ног бегут в местный муниципалитет, получать сведения об обитателях подозрительного жилища. Домовладельца — а это и есть наш очкарик — зовут Фабио Сави. Его фотография совпадает с фотографией грабителя, заснятой банковской камерой.

У Фабио есть старший брат — Роберто Сави.

В этот момент гипотеза о том, что один из членов банды в прошлом служил в полиции разваливается прямо на глазах. Поскольку Роберто — вовсе даже не бывший полицейский. А действующий.

Первая же проверка показывает: во всех случаях, когда на улицах появлялся белый Уно, — заместитель начальника оперативного радиоцентра болонской полиции Сави отсутствовал на службе.

21 ноября 1994 года Роберто был арестован. Арестовывать его было очень удобно. Не пришлось даже никуда специально для этого ездить. Он сам пришёл в квестуру. На работу, собственно.

Сави не сопротивляется, хотя мог бы. В момент задержания при себе у него имелись два пистолета и четыре запасных магазина.

Фабио же, тоже вооружённый до зубов, успевает сбежать. Его ловят спустя несколько дней, в последний момент, когда ему уже почти удалось пересечь границу с Австрией. Один из изъятых у него пистолетов — та самая Беретта, из которой была убита хозяйка оружейного магазина. Вместе с ним арестована и его девушка, румынка по имени Эва Микула, активно участвовавшая в подготовке преступлений и, по словам Фабио и Роберто, — постоянно порывавшаяся сама пострелять по людям. От неё полиция получит основную порцию сведений о банде. Впоследствии, как главный свидетель обвинения, активно сотрудничавший со следствием, она будет освобождена в зале суда. И немедленно пойдёт сниматься голой для «Пентхауса».

У Роберто и Фабио есть и третий брат, Альберто Сави. Тоже полицейский. После ареста родственников, он заявляет журналистам: «Да если б я только знал!.. Да я б своими руками!.. По пуле в голову этим ублюдкам!»

Через несколько дней Альберто был арестован, как активный участник банды.

Но это ещё не все.

Пьетро Гульотта. Марино Оккипинти. Лука Валличелли. Все — члены банды. Все — действующие полицейские.

Собственно, в Банде делла Уно бьянка полицейским не был только Фабио Сави. И то лишь потому, что его не взяли в полицию по зрению.

Впрочем, справедливости ради, все они, кроме Роберто и Фабио, были скорее мальчиками на побегушках, участвуя лишь в отдельных, как правило — бескровных, ограблениях.

История похождений семейства Сави началась в 1987 году, когда у Роберто, атамана будущей банды, не хватило денег, чтобы оплатить ипотеку. Он позвонил родственникам и прямо на личной машине Альберто братья поехали и ограбили пункт оплаты проезда по автомагистрали. А через час, уже в полицейской форме, прибыли туда же, расследовать собственное преступление.

Лёгкость осуществления этого предприятия понравилась Сави настолько, что за два последующих месяца они ограбили ещё 12 пунктов оплаты. Вскоре, однако, деньги стали приятным, но не обязательным дополнением. Да и не так уж много их, денег, было. За всё время существования банды её суммарная добыча составила лишь чуть более ста тысяч евро (в пересчёте с лир). Меньше, чем официальная зарплата любого из них за тот же период.

Братьям нравился не результат, им нравился процесс. Возможность вволю пострелять — Роберто и Фабио были большими фанатами оружия, у них изъяли огромные арсеналы, на пополнение которых в основном и уходили все нетрудовые доходы — и чувство полной безнаказанности. И действительно, — как поймать преступника, который не просто в курсе всех планов по собственной поимке, но и активно участвует в их разработке и реализации? Не будем забывать, что Роберто сидел прямо в оперативном центре, в режиме реального времени получая всю информацию о малейших телодвижениях своих коллег.

Доходило до смешного: Беретта AR70, из которой Роберто покрошил кучу народу, — была официально зарегистрирована на его имя. Полиция, разумеется, провела тщательную проверку всех владельцев подобного оружия. Что сделал Сави? Правильно. Быстро купил такую же винтовку, представил её сам себе к осмотру и признал себя полностью непричастным к совершенным преступлениям.

Плюс к тому, — как поймать преступника, который не стесняется устранять любых свидетелей? Так, например, карабинерский патруль они расстреляли просто на всякий случай, рассудив, что те, с некоторой вероятностью, могли записать номер их машины. Вот почему выше я подчёркивал разницу между полицией и карабинерами. О действиях этой конкурирующей правоохранительной структуры у полицейского Сави информации было несколько меньше. Поэтому, на его взгляд, проще было их убить, от греха подальше.

Что же до цыган и чернокожих — это они и вовсе делали лишь для развлечения и стрелковой практики. Поскольку в довершение всех своих многочисленных достоинств действительно были ещё и расистами.

История Уно бьянка получила широчайшую известность в Италии, а само словосочетание прочно вошло в лексикон политиков и публицистов. И породила кучу конспирологических теорий. Никто до сих пор толком не понимает, — зачем Сави вообще совершали преступления? Обычный бандит или мафиози стреляет в людей ради денег. Террорист — ради какой-то идеи. Это же парни стреляли просто потому, что могли. Во всяком случае, складывается именно такое впечатление.

Версия о том, что неуловимая банда представляла собой лишь кучку поехавших головой полицейских не устраивала очень и очень многих. Ни родственников жертв, ни журналистов, ни политиков. Да и полицию, кстати, тоже. Ибо покрывала её несмываемым позором. Трудно примириться с мыслью, что тот, кто призван тебя охранять, либо тот, вместе с кем призван охранять порядок ты сам, — способен вот так, за здорово живёшь, мочить людей направо и налево.

И по сей день слышны возгласы: «за Сави стояли спецслужбы!», «за Сави стояла мафия!», «за Сави стояли рептилоиды!» Но Фабио Сави, когда его напрямую спросили: «Что скрывается за белым Фиатом?» — отвечал так, цитирую: «Что скрывается за Фиатом? Номерной знак, фонари и бампер. Вот, пожалуй, и всё».

Стоит ли ему верить, — я сказать затрудняюсь.

Но суть не в этом. История Уно бьянка — лишь частный пример общественно-политической атмосферы, сложившейся в Италии в те времена.

Растерянность. Подозрительность. Страх. Бессилие.

В 1994 году на сцену музыкального фестиваля в Сан-Ремо поднимается писатель и актёр Джорджо Фалетти и исполняет песню, обильно содержащую в тексте слово minchia, которое по смыслу можно перевести как «нах». Именно исполняет, а не поёт. Хотя Фалетти и был очень талантливым человеком, но вот его вокальные данные… Медведь там слегка потоптался.

Выступление, однако, срывает овацию, песня занимает второе место в конкурсе и получает специальный приз критики. Диск с ней становится платиновым.

Почему? А вот почему:

E siamo stanchi di sopportare

Quel che succede in questo paese

Dove ci tocca farci ammazzare

Per poco più di un milione al mese

E c’è una cosa qui nella gola,

Una che proprio non ci va giù

E farla scendere è una parola,

Se chi ci ammazza prende di più

Di quel che prende la brava gente

Minchia signor tenente!

И мы устали терпеть то,

Что происходит в этой стране,

Где мы должны позволять себя убивать

Чуть более, чем за миллион лир в месяц.

И стоит комок, здесь в горле,

Который никак не проглотить,

Но носить в себе — та ещё задача:

Если тот, кто нас убивает,

Получает больше,

Чем получают честные люди…

Нах, синьор лейтенант!

Это была песня, исполненная от имени карабинеров, с очевидными аллюзиями на убийства Фальконе и Борселлино.

И в этом была суть.

Италия устала терпеть. Устала терпеть продажных политиков, устала терпеть мафию, устала терпеть бессильные что-либо изменить правоохранительные органы.

Нах, синьор лейтенант! Перемен! Мы ждём перемен!

И настали перемены. И у перемен было имя. И имя было Сильвио.

***

Помните сказку про голого короля? В которой, чтобы пробить брешь в стене всеобщего молчания, хватило одного-единственного мальчика?

Вот так и в этой истории. Понадобился только один человек. Не полицейский, не прокурор, не политик… Обычный двадцатисемилетний мальчишка. Который сумел изменить всё.

Италия, наши дни.

Лежащий на постели человек распахивает глаза, резко приподнимается, судорожно хватает ртом воздух. Нет, ничего. Всего лишь кошмарный сон.

Он откидывается обратно на подушку, некоторое время лежит неподвижно, приходя в себя. Нащупывает на тумбочке пачку сигарет, делает несколько затяжек, встаёт, шлёпает в ванную. Открывает воду, поднимает глаза к зеркалу. Смуглая кожа, густые брови, трёхдневная щетина, глубокие залысины, которые он маскирует, брея голову под ноль. Типичный тридцатисемилетний неаполитанец. Накинув халат, он выходит в гостиную.

Его ждут.

Две массивные фигуры в бронежилетах расположились в креслах. На журнальном столике лежит автомат.

Человек спокоен. За десять последних лет, с тех пор как ему был вынесен смертный приговор, сохранять спокойствие в любых ситуациях он научился отлично.

— Привет, парни, — говорит он, — кофе будете?

Его зовут Роберто Савиано. Десять лет назад он написал книгу «Гоморра. Путешествие по экономической империи и мечтах о всевластии Каморры». Десять лет он живёт под постоянной охраной полиции.

Роберто не был ни инсайдером, ни свидетелем каких-либо конкретных преступлений. Он просто рассказал о том, что из повседневного опыта знал каждый житель Неаполя, Казерты и других населённых пунктов Кампании, захваченных невидимыми на первый взгляд оккупантами. Рассказал об опустошениях, которым Каморра подвергает регион в поисках наживы. Рассказал о детях, мечтающих стать преступниками, и о политиках, уже осуществивших эту мечту. Рассказал о тех немногих, кто находит в себе мужество сопротивляться. И умирает под пулями бандитов.

Хорошо, может, — знал и не каждый. Может, — не в полном объёме. Савиано всё же был не обывателем, а журналистом. Однако, при желании на его месте мог оказаться практически любой. Мог. Но предпочитал сохранять молчание.

Всеобщее молчание, омерта национального уровня — вот в чём была сила Каморры, секрет её многолетнего могущества.

Да, нация знала, что где-то там на юге есть какие-то нехорошие люди. Да, она смотрела художественный фильм «Каморрист» о похождениях Раффаэле Кутоло. Но до тех пор — для неё это и правда было чем-то вроде детективного сериала. Как бы и здесь, в Италии, но как бы понарошку, как бы не всерьёз.

Первый тираж книги разлетается словно горячие пирожки. Издательство обрывает телефоны типографий, а Савиано попадает в телевизор. И начинает оттуда резать правду-матку. Полупустые до того залы заседаний процесса «Спартак» вдруг оказываются битком набитыми журналистами. Летят головы и погоны. На место событий спешно выдвигаются высокие правительственные комиссии. Звучат многочисленные извинения, обещания и заверения…

Помогло? Нет, конечно же. Да, казальских погромили. Но не до конца. Сегодня они вполне живы и продолжают действовать. Хотя, возможно, и потеряв былое величие. Но штука-то в том, что казальские — вовсе не Каморра. А только один из её кланов. Которых на территории Кампании более сотни. Ослабление или исчезновение одного — лишь расчищает рабочую территорию для других.

И в этом смысле — одолеть Каморру ещё тяжелее, чем Козу Ностру. У той хотя бы действительно есть «сердце спрута». А что делать, если спрутов — десятки и сотни?..

И что делать, если казалось бы уже вырванное сердце спрут научился отращивать вновь?..

Глава 13. Пылесосная империя

Фёдор Михайлович Достоевский очень радовался тому, что ему удалось ввести в русский язык новый глагол собственного изобретения: «стушеваться». И если подобное достижение служит предметом гордости даже для столь выдающегося мастера словесности, то стоит признать, что девушка по имени Карима Эль Махруг, более известная под творческим псевдонимом Руби Рубакуори, означающим дословно «Руби Сердцепохитительница», — входит в число величайших из ныне живущих лингвистов.

Уже в нежном семнадцатилетнем возрасте она обогатила итальянский язык новым составным существительным: bunga-bunga — «бунга-бунга».

Собственно, Руби не то чтобы изобрела его. Оно вполне существовало и до того. И даже имело точный русский эквивалент. Слышали же, скорее всего, не очень приличный анекдот про «смерть через тумба-юмба», не так ли? Вот это именно оно и есть. Наша героиня, однако, умудрилась не только придать ему новое значение, но и прочно внедрить в лексикон итальянской и даже иногда международной прессы.

Вы спросите, при чём здесь Сильвио Берлускони?..

Так ведь он и был тем человеком, который едва не принял мучительную политическую смерть через бунга-бунга.

Но не будем забегать вперёд.

Милан, конец 50-х годов прошлого века.

— Друзья, купите пылесосы! Подходи синьоры и… Эй, синьора!.. Синьора!.. Добрый день, меня зовут Сильвио и сегодня я хотел бы предложить вашему вниманию этот чудесный моющий пыле… Ну зачем же так грубо, синьора?!..

Продажи шли плохо. Чтобы свести концы с концами, студент-отличник последних курсов юрфака МГУ Сильвио Берлускони вынужден был даже подрабатывать певцом на круизных судах. Не подумайте, он вовсе не бедствовал. Его папа, Берлускони-старший, был банкиром и при необходимости без затруднений покрыл бы все расходы сына. Но Сильвио не желал лёгких денег. Он верил в свою счастливую звезду, предпринимательский талант и полагал, что лишь упорным каждодневным трудом сможет добиться желаемых результатов.

Продав первый пылесос, на вырученные деньги он купил сразу два. Продал их — и купил уже три. А потом…

Однажды, когда Берлускони обычным размеренным шагом двигался из университета, где только что получил выпускной диплом с отличием, его остановила толпа нахальных швейцарских банкиров с золотыми Ролексами. Наступая на волочащиеся за ними фалды фраков, банкиры схватили Сильвио за руки и быстро забормотали:

— Возьми миллион, возьми миллион, возьми миллион!

В этот момент Берлускони отчётливо осознал, что пылесосного магната из него не получилось. Придётся переквалифицироваться в магнаты строительные. И, не теряя времени, приступил к возведению квартала на четыре тысячи жителей.

— Погоди!.. — вероятно, воскликнули сейчас вы. — Но ведь так не бывает!..

Вот и итальянское правосудие тоже испытает некоторое недоумение по этому поводу. Правда, это будет уже значительно позднее.

— А мне папа денег дал, — не моргнув глазом ответит Берлускони. — Он тогда на пенсию собрался и ссудил мне в рост своё выходное пособие.

Папа его, как мы уже знаем, был банкиром и человеком вполне состоятельным. Но не владельцем банка, а лишь управляющим. На вопрос же — откуда у него взялись миллионы с номерных счетов в швейцарских банках — Сильвио отвечать откажется, ссылаясь на право не свидетельствовать против себя и закон о банковской тайне страны часов и шоколада.

Некоторый свет на эту удивительную историю невольно прольёт другой банкир — Микеле Синдона. В процессе расследования его похождений выяснится, что среди клиентов банка, которым заведовал Берлускони-старший, Banca Rasini, фигурировали такие уважаемые люди, как управделами Коза Ностры в Риме дон Пиппо Кало и будущий дон Корлеоне Тото Риина. Нет, ставки по вкладам в нём не были столь уж привлекательными. Просто он входил в любовно выстроенную Синдоной сеть по отмыванию денег мафии.

Мало того. Банк Расини имел в качестве ключевого партнёра офшорный Cisalpina Overseas Nassau Bank. В совете директоров которого заседал не только сам Синдона, но и его верные заклятые друзья: управляющий государственным банком Ватикана кардинал Пол Марчинкус, Роберто «Банкир Бога» Кальви и… тадам!… великий кукловод всея итальянской политики, Досточтимый Мастер масонской ложи Пи Дуэ и просто хороший человек — Личо Джелли.

Но, разумеется, это лишь случайные совпадения. Всё, всё, что нажил непосильным трудом Сильвио Берлускони, — явилось плодом его коммерческого гения и способности предвидеть рыночную конъюнктуру. Так, например, во время реализации жилищного проекта «Милан-2» (да, всего лишь десяток лет спустя, в начале 70-х годов, бывший продавец пылесосов уже не ограничивался отдельными зданиями, предпочитая возводить сразу целые города), Сильвио первым осознал, что в обмен на хорошую скидку покупатели недвижимости будут вполне готовы потерпеть шум взлетающих из аэропорта Линате самолётов, превышающий сто децибел, а следовательно, — дома можно строить прямо рядом со взлётно-посадочными полосами. Существовали, правда, всякие препятствующие этому санитарные ограничения… Но не зря же Личо Джелли имел так много друзей в парлам… ммм… так, стоп. Это к делу уже не относится.

Короче, бизнес рос как на дрожжах. Столь успешным предпринимателем не могли не заинтересоваться злобные мафиози. Они планировали похитить детей Берлускони и потребовать выкуп. И действительно предпринимали вполне реальные, к счастью — неудачные, попытки этого.

В 1974 году личный секретарь магната, Марчелло Делль’Утри, человек большого ума, настоящий интеллигент, обладатель одной из крупнейших в стране частных библиотек и член Опус Деи, той самой достопочтенной католической организации, столь несправедливо оболганной писателем Дэном Брауном в грязном пасквиле «Код Да Винчи», советует боссу обзавестись телохранителем. И находит подходящую кандидатуру. Поскольку Делль’Утри — сицилиец по происхождению, нужного человека он импортирует именно с родного острова. Свеженанятого бодигарда зовут Витторио Мангано. Пару лет он исправно возит берлускониевских детишек в школу и доглядывает за хозяйским поместьем. Затем его услуги требоваться перестают, ибо Сильвио решает вывезти семью в Испанию, подальше от мафиозной опасности. Мангано тем не менее в Милане понравилось настолько, что на Сицилию он решает не возвращаться. Десять лет спустя, в ходе Палермского максипроцесса, он будет арестован, как один из крупнейших организаторов наркотрафика в столице Ломбардии. Это не считая таких мелочей, как множественные убийства и похищения людей. Прокурор же Паоло Борселлино охарактеризует Мангано в качестве ключевого элемента экспансии Коза Ностры на север Италии.

— Ах он хулиган! — хором скажут Берлускони и Делль’Утри. — А таким приличным человеком казался. Ещё и очки надел!

Кстати, о детях. Детей Сильвио очень любил. И дети (как мы увидим в дальнейшем — в широком смысле этого слова) часто отвечали ему взаимностью. Поэтому ещё в 1964 году он женился и принялся плодить наследников. Получалось как-то не очень быстро, всего лишь пара штук за двадцать лет. С целью интенсификации деторождаемости в середине 80-х годов Берлускони сменил жену, на сей раз доверив ответственный пост актрисе Веронике Ларио. Двадцатилетняя разница в возрасте не смогла помешать их большой и чистой любви. Вероника доверие оправдала, принеся молодому пятидесятилетнему папаше ещё троих отпрысков. Но не суть важно.

Главное, что в середине 70-х годов дети — ещё из первого набора — прибежали в кабинет Берлускони, второпях зовя отца: «Тятя, тятя, мы хотим новое ТиВи!»

Что ж, желание детей — закон. Сильвио вздохнул, пересчитал наличность в бумажнике и пошёл покупать свой первый телеканал.

Тут перед ним встала проблема. В те времена в Италии существовала государственная монополия на телерадиовещание. Правом говорить и показывать на всю страну обладала лишь компания Radiotelevisione italiana (RAI). Мотивировалось такое решение заботой о защите свободы слова и плюрализма мнений. Если, мол, эфир не принадлежит никому конкретно, — следовательно у всех будет равное право и возможность высказывания.

Впрочем, если нельзя, но детям очень хочется… Берлускони начинает скупать местные кабельные телесети по всей Италии. Что является абсолютно легальным. Вот только на этом он не останавливается. А полностью унифицирует программную и рекламную политику этих отдельных сетей. Видите новую общенациональную вещательную корпорацию? Не-а. Официально, на бумаге, её не существует. В реальности же — она очень даже есть. Так рождается то, что позднее превратится в компанию Mediaset.

Новорождённая медиа-империя начинает словно гигантским пылесосом втягивать в себя всё новые и новые элементы и подразделения: газеты, журналы, киностудии, далее везде. Учитывая же, что все бесчисленные ОАО, ЗАО и ИП, конвейерным методом наштампованные за времена строительных махин… эмм… работ, тоже никуда не делись и продолжают функционировать, — бедняга Берлускони сам начинает путаться в собственных активах. Дабы как-то упорядочить это бурление и кипение жизни, он создаёт «корпус пылесоса» — холдинг Fininvest, накрыв им все своё как существующее, так и вновь всасываемое имущество.

Государственные контролирующие органы при виде столь беззастенчивого попрания антимонопольного законодательства поначалу впадают в растерянность. Но затем возбуждаются и начинают грозить всяческими карами. Что неприятно. В 1984 году Берлускони идёт к действующему премьер-министру Беттино Кракси и просит того посодействовать решению вопроса.

Хотя Кракси и слыл абсолютным чемпионом Италии и её окрестностей по коррупции в сверхтяжёлом весе, не очень справедливо подозревать его в злонамеренности и в данном случае. Следует учесть, что, занимая должность премьера, Кракси по совместительству был и генсеком Социалистической партии. Правящая же левоцентристская коалиция состояла из социалистов и христианских демократов. Демохристиане находились на ведущих ролях, вынуждая партнёров по альянсу лишь изредка довольствоваться объедками с барского стола. Другими словами, Христианско-демократическая партия, в сущности, и представляла собой итальянское государство. А RAI — была государственной телерадиокомпанией. Так что Кракси имел основания полагать, что его социалистическая точка зрения не находит должного освещения в выпусках новостей и общественно-политических программах.

А потому — он вошёл в положение берлускониевских детишек и протащил через парламент специальный закон вида «никому нельзя, а Сильвиным детям — можно».

Так Берлускони и правительство поделили итальянский телеэфир: половина — у RAI, остальное — у Медиасета.

Сделка эта заодно положила начало и прекрасной дружбе. Друг Беттино вскоре станет заботливым крёстным отцом — в буквальном смысле, не подумайте чего дурного — для новых свежерождённых детей друга Сильвио.

Увы, дружба была коротка. Миланская прокуратура и революционный вихрь Танжентополиса унесли Кракси вдаль из политики. Нет, даже не так: они смели с лица земли всю итальянскую политику целиком. По образовавшемуся выжженному пространству в панике бегали граждане бывшей Первой Республики, заламывая руки и с тревогой вопрошая друг друга: «Что же будет с родиной и с нами?..»

Но тут половина телевизоров в стране включилась сама по себе, затрещали барабаны, зазвенели фанфары, и итальянцам явился светлый лик Берлускони. Он был краток:

— Va bene. Я всех спасу. Рабочим — работу, капиталистам — капиталы, детям — мороженое, красивым бабам — меня!

И прямо с экрана Сильвио уверенно шагнул на политическую сцену. А с ним на ней очутились и триста тридцать три богатыря и богатырши. Все красавцы удалые, все равны, как на подбор: мускулистые мужчины в безупречно сидящих костюмах, длинноногие и белозубые женщины в мини-юбках. Это был политический авангард новой партии Forza Italia, рекрутированный из топ-менеджеров Фининвеста. Во главе же его стоял дядька Марчелло Делль’Утри, в недюжинных талантах по подбору персонала которого мы уже убедились чуть ранее.

Ознакомился с программными положениями новой партии и мощный старик Личо Джелли.

— Вот ведь шалун какой, а!.. — всплеснул он руками от огорчения. — Ведь вчистую же сплагиатил наш собственный масонский «План возрождения»! Всё, до последней буквы передрал… На его месте должны были быть мы!

И лишь где-то в самой глубине глаз пожилого масона на мгновенье промелькнул лукавый огонёк.

Кстати, Берлускони никогда не отрицал, что был членом ложи Пи Дуэ. Утверждая, однако, что записался туда просто по ошибке, перепутав эту организацию с Ротари-клубом. А как только сообразил что к чему, так сразу же вышел обратно. И вообще, один раз — не… ммм… масон!

Короче, на парламентских выборах в марте 1994 года победу, набрав 43% голосов избирателей, одержал альянс, состоявший из Forza Italia, Lega Nord и Movimento Sociale Italiano. Напомню, что Lega Nord («Лига Севера») — это такие националисты-сепаратисты, выступающие за разделение Италии на хорошую и правильную Северную и плохую и мафиозную Южную. MSI же — хотя тоже вполне себе националисты, но наоборот — за единую и неделимую Республику. Не очень удивительно, учитывая, что историческими корнями они восходят к Фашистской партии Муссолини.

Вот такие интересные люди и вошли в новое правительство, которое возглавил Сильвио Берлускони, впервые ставший премьер-министром страны.

Продержалось оно, впрочем, всего полгода. После чего северные легисты с воплями ужаса начали разбегаться из зала заседаний. Что случилось?..

То, чего и следовало ожидать: выяснилось, что Марчелло Делль’Утри — настоящий патентованный сицилийский мафиози.

По мнению прокуратуры, Делль’Утри был командирован Коза Нострой на Север с заданием внедриться в круги промышленников и предпринимателей, дабы с их помощью находить и создавать новые площадки для — в прямом и переносном смысле — великих строек мафиозного народного хозяйства.

После Палермского максипроцесса и Танжентополиса, разрушивших налаженную систему отношений между мафией и политикой, — легенда изменилась. Агент Делль’Утри получил новую директиву: любой ценой вернуть Коза Ностре политическое прикрытие.

Уже значительно позднее, в 2010 году, Вито Чанчемино, который, как мы помним, выступал в качестве связующего звена между мафией и Христианско-демократической партией, напишет следующее, цитирую: «Со всей ответственностью могу подтвердить, что я, как и Марчелло Делль’Утри, а равно в опосредованной форме — и Сильвио Берлускони, являемся детьми одной и той же системы». Конец цитаты.

И если это действительно так… Собственно, сомневаться и не приходится, поскольку в 2014 году, после многочисленных судебных проволочек, Делль’Утри будет отловлен аж в Бейруте, куда к тому времени сбежит от правосудия, и получит тюремный срок именно в качестве мафиозного спецагента. Так вот, если это так, — следует признать, что Коза Ностра вышла на новый этап развития. Если раньше ей приходилось коррумпировать уже существующую политическую реальность, подстраиваясь под её требования, то теперь, удачно воспользовавшись моментом, она эту реальность создавала с нуля, придавая ей те черты и качества, которые желала видеть.

В тот же момент, в середине 90-х годов, Делль’Утри и Берлускони всё яростно отрицают, списывая на происки врагов и завистников. А прокуратура ничего поделать не может, поскольку как же его, Делль’Утри, посадишь, если он депутат с неприкосновенностью? Пусть теперь и оппозиционный, ибо на фоне этого скандала следующие выборы 1996 года выиграла левоцентристская коалиция — уже другая, совсем новая, а не та, где был Кракси — под руководством Романо Проди, который будет возглавлять правительство вплоть до 2001 года. За это время лицо интеллигентного, вежливого и обаятельного мафиози Делль’Утри успевает примелькаться коллегам по парламенту настолько, что даже самые непримиримые представители Лиги Севера постепенно приходят к выводу: ничего страшного в нём нет и вообще, мол, у каждого свои недостатки. И блудные легистские сыны возвращаются в родной дом. В буквальном смысле, поскольку новый предвыборный альянс Берлускони претерпел ребрендинг и теперь именуется Casa delle Libertà — «Дом свобод». Только не надо, пожалуйста, путать свободы с терпимостью. Это разные слова.

На выборах в мае 2001 года домсвободовцы получают почти половину голосов избирателей. Берлускони вновь становится премьер-министром. И незамедлительно приступает к реализации этих самых свобод, особенно напирая на свободы своих чад, домочадцев и прочих родственников со знакомыми.

Возмущённые журналисты бегут к подросшим детям Берлускони, занимающим ныне руководящие посты в его империи, и интересуются: не стыдно ли им пользоваться преференциями, обильно предоставляемыми теперь их компаниям государством? Не усматривают ли они, мол, здесь конфликта интересов?

— Ну мы ж не виноваты, — отвечают детишки, — что папины министры такие удобные для нас законы принимают. Наоборот, ежели мы, дети, вдруг начнём отвечать за отца и демонстративно этими преференциями перестанем пользоваться, — вот тут-то и возникнет самый настоящий конфликт интересов.

Тогда журналисты спешат обратно к Сильвио и вопрошают: не смущает ли его, что теперь он контролирует до девяноста процентов СМИ в стране, одну половину, частную, — в качестве владельца, а вторую, государственную, — в качестве главы государства?

— Гнусная ложь! — твёрдо заявляет Берлускони. — Во-первых, я Медиасетом хоть и владею, но больше не управляю. Так что все вопросы по этому поводу — к детям, цветам жизни. Во-вторых, на политику RAI я никоим образом не влияю. Наоборот, там в руководстве засели сплошные социалисты с коммунистами, которые меня всячески обижают. Вы пойдите да у них самих и спросите.

— Ага, — подтверждают настырным журналистам руководители RAI, — мы этого негодяя и кровопийцу неустанно ругаем и критикуем. Кстати, он просил передать, что вы уволены.

Избавившись от этих надоедал, Сильвио приступает к развлечениям. И не подумайте, что это какие-то там шуточки! Нет, развлечения — это очень-очень серьёзно. Можно даже сказать, — это один из краеугольных камней берлусконианской политики.

Эй, мрачные и застёгнутые на все пуговицы российские государственные мужи, боящиеся слово проронить, лишь бы не дай бог не позволить себе показаться смешными! Записывайте главный секрет успеха Сильвио Берлускони: с ним никогда не скучно.

В 2001 году, после терактов в Нью-Йорке, Сильвио заявляет: «Мы очень терпимые и толерантные люди. И относимся ко всем без исключения с равным уважением к их культурным особенностям. Поэтому западная цивилизация обладает неоспоримым превосходством над всякими там недоразвитыми мусульманскими странами».

После чего Лига арабских государств… ммм… слегка обижается, так скажем.

В 2003 году, в качестве председателя Совета Европейского союза, Сильвио говорит немецкому евродепутату Шульцу, посмевшему покритиковать его за контроль над национальными СМИ и нежелание считаться с конфликтом интересов: «Сейчас в Италии снимают кино про нацистские концлагеря. Могу порекомендовать вас на роль надзирателя. Идеально подойдёте!»

И чуть позднее: «Не, ну, а что такого? Мы, итальянцы, всегда шутим про Холокост. И вообще, Муссолини никого не убивал, а просто посылал на отдых за границу».

Тут слегка обижаются евреи, а итальянскому послу в Берлине приходится долго краснеть и отдуваться перед канцлером Шрёдером.

В 2005 году разгорается итало-финское соперничество по поводу того, в какой из стран должна быть размещена штаб-квартира Европейского агентства по безопасности продуктов питания. Проведя переговоры с президентом Финляндии Тарьей Халонен, усталый, но довольный Берлускони сообщает нации: «Мне пришлось пустить в ход всё своё искусство плейбоя, но гордая финка сдалась под напором моего огромного, едва помещающегося в меня обаяния!»

Обиделись ли на это финны — установить не удалось, потому что они очень воспитанные.

Наконец, в 2006 году Сильвио поведал миру, что, по его сведениям, во времена Мао китайские коммунисты детей вовсе не ели, а всего лишь делали из них удобрения.

Китайцы всей страной рассаживаются на берегах Хуанхэ и принимаются терпеливо ждать, пока по ней проплывёт труп Берлускони.

Короче, в те времена итальянцы телевизоры практически не выключали, испытывая естественное желание поскорее выяснить, что же там сегодня ещё отмочил их национальный лидер. Поскольку же Сильвио содержание телепередач, как мы уже знаем… эмм… вовсе не контролировал, постольку оттуда, из телевизора, Италия ежечасно узнавала, кто на свете всех милее, всех румяней и белее.

Не поймите неправильно. Это не означает, что ни у кого не возникало никаких претензий к Берлускони. Наоборот: находиться под следствием и судом постепенно превращалось для него в основной вид деятельности. Общий смысл обвинений сводился к финансовым махинациям различного рода, уклонению от уплаты налогов и всё тому же пресловутому перманентному конфликту интересов. Хорошо ещё, что пока прокуроры писали свои бумажки, у Берлускони была возможность вручную слегка изменять законодательный ландшафт, в результате чего вчерашние правонарушения оказывались лишь невинными шалостями.

Увы, это привело к тому, что некоторых избирателей начали терзать смутные сомнения. На очередных выборах в апреле 2006 года коалиция Романо Проди на какие-то жалкие доли процента опережает домсвободовцев, вновь переводя Берлускони в статус лидера оппозиции. Роль эта Сильвио активно не нравится, результат выборов он не признаёт и проводит всеитальянскую акцию «Пришли СМС на короткий номер и получи Берлускони в подарок!» Затем, потрясая телефоном с семью миллионами новых входящих сообщений, требует проведения досрочных выборов. А заодно осуществляет очередной ребрендинг своей политической силы, которая теперь называется Popolo della Libertà, что означает «Народ свободы».

Как раз в этот момент, в 2008 году, кандидат в президенты Российской Федерации Дмитрий Медведев произносит свою историческую фразу «Свобода лучше несвободы». Итальянский народ внимательно прислушивается к мнению этого выдающегося политического философа современности. И спешит поскорее стать свободным, вновь избирая Берлускони премьером. Во время беседы, приуроченной ко взаимному назначению на ответственные государственные посты, лидер Италии выражает уверенность, что новый российский президент Медведев с лёгкостью найдёт общий язык с Бараком Обамой, поскольку оба они, цитирую: «молодые, красивые и загорелые».

Услыхав это последнее слово, мировое сообщество напрягается и переспрашивает: в каком это, мол, смысле?

— А в самом прямом, — отвечает Берлускони. — Я, кстати, и жену этого… как его… загорелого… а, Обамы!.. видал. Так они вместе на пляж ходят. Представьте себе, она у него тоже очень загорелая!

Да, как вы уже догадались, Сильвио вернулся к главному делу своей жизни. К развлечениям.

Правда, теперь они у семидесятидвухлетнего премьер-министра приобрели специфический оттенок. Вернее даже сказать, — целых пятьдесят оттенков.

Этот новый этап Берлускони начинает с того, что в 2008 году отправляется с дружественным визитом к большому специалисту по активному отдыху, ливийскому лидеру Муаммару Каддафи, во время которого проходит ускоренный курс посвящения в тайны древнего могущественного африканского ритуала… Впрочем, об этом позже.

Во внутренней же политике приоритетными направлениями для него становятся терпимость и толерантность. Целыми ночами напролёт он без устали совещается со свеженазначенной главой Министерства равноправия Марой Карфаньей. Дискуссии протекают столь бурно, что прослушивающая их в рамках оперативных мероприятий по борьбе с коррупцией прокуратура возбуждается и начинает интересоваться, — а за какие же именно заслуги синьора Карфанья получила министерский пост?

— Да у неё куча достоинств! — отвечает Сильвио. — Не был бы я уже женат — точно б на её достоинствах женился. И вообще, кто сказал, что бывшая эротическая модель не может управлять государством? Вы что же, против равноправия?..

Тут возбуждается уже не только прокуратура, но и жена Берлускони. Весной 2009 года с корзинами, картонками и собачонками в руках она сбегает из супружеского гнезда, заявляя на ходу журналистам, что не может более оставаться под одной крышей с человеком, твёрдо вознамерившимся сформировать свои партию и правительство исключительно из длинноногих несовершеннолетних прелестниц.

— А вот и неправда! — возмущённо отвечает Сильвио, как раз вернувшийся с закрытой вечеринки по поводу празднования дня рождения юной активистки Ноэми Летиции. — Она ведь взрослая уже, ей вчера восемнадцать исполнилось. Следовательно, — к политработе вполне готова!

Нужно признать, Берлускони не лукавил. Проведённое им обновление партийных рядов резко укрепило престиж Италии на международной политической арене. Так, например, пронырливые папарацци запечатлели детали рабочего визита премьер-министра Чехии Мирека Тополанека на виллу Берлускони в Порто Ротондо, что на Сардинии. На просочившихся в прессу фотографиях — Тополанек, одетый в парадный костюм Адама, демонстрировал вздыбленный символ чешской политической и военной мощи восхищённым берлусконимолкам, тоже облачённым в соответствующие случаю одеяния.

Хотя по решению суда основная масса снимков была сразу же удалена из публичного доступа, но успевшие их рассмотреть мировые лидеры уже торопливо меняли расписание рабочих поездок, включая в график обязательное посещение владений друга Сильвио.

Кончилось, впрочем, плохо.

В ноябре 2010 года в кабинете Берлускони раздался телефонный звонок. Премьер-министр выслушал собеседника, поморщился и сказал:

— Так, никаких органов опеки! Скажите им там, что она… — тут национальный лидер на некоторое время задумался, — племянница египетского президента Хосни Мубарака, во!.. И что они спровоцируют итало-египетскую войну. А я сейчас кого-нибудь пришлю и заберу её.

Берлускони швырнул трубку, ткнул кнопку селектора и рявкнул:

— Минетти хочу!

В покои шефа вплыла региональный советник «Народа свободы» Николь Минетти, красотою лепа, бровями союзна, губами силиконова:

— Конечно, Сильвичка!

— Да не в этом смысле!.. — скривился Берлускони. — Там эту дуру Руби за мелкую кражу приняли. Быстро поезжай и вытащи её, пока комиссия по делам несовершеннолетних не подключилась.

Хотя верная Николь исполнила приказ в точности, неугомонная прокуратура опять возбудилась и принялась задавать вопросы: почему это, мол, премьер-министр Италии вытаскивает из застенков фальшивых племянниц Мубарака и откуда, кстати, они друг друга знают? Тут, как назло, у Руби развязывается язык и она сообщает, что её в составе ограниченного женского контингента завозили на виллу Берлускони, загружали в бассейн, а затем, под личным руководством синьоры Минетти, все начинали делать…

— Что?!.. — подаются вперёд от нетерпения прокуроры.

— Бунга-бунга!

— Так это же разврат получается!.. И кто же призывает несовершеннолетних к разврату и занятию проституцией — сам премьер-министр!

— Вот что, синьоры прокуроры, никто нас к разврату не призывал. Бунга-бунга — это никакая не проституция, а древний африканский ритуал. Сильвичке его Каддафи показал. Кто сильнее всех остальных отбунгабунгает — тот и становится величайшим охотником племени!..

Современная Италия — гораздо менее патриархальная и пуританская страна, чем обычно считается. Но эта история, всё более напоминавшая плохой порнографический рассказ, уже явно перешла любые разумные границы. Вожак свободонародной стаи наконец-то промахнулся. Мало того, неудачи посыпались одна за другой: активизировалось расследование в отношении Делль’Утри, а по стране катком проехался экономический кризис.

Под давлением груза обстоятельств в ноябре 2011 года Берлускони нехотя покидает пост премьера. Чтобы немедленно попытаться начать всё сначала, возродив старую добрую «Вперёд, Италию». И это ему почти удаётся. На выборах 2013 года его партия лишь слегка уступает по количеству голосов соперникам. Но тут враги и завистники исхитряются нанести коварный удар: шесть месяцев спустя суд по старому делу об уклонении от уплаты налогов приговаривает его к двум годам обязательных общественных работ. Теперь зек Берлускони получит право избираться куда-либо лишь в 2019 году. Что для восьмидесятидвухлетнего политика будет, вероятно, уже не так просто.

История же с бунга-бунгой продолжения не имела. Правосудие посчитало, что бунгабунгались все не за деньги, а по любви к Родине. И заглядывать в паспорт, дабы убедиться в совершеннолетности бунгабунгуемых, Сильвио во время процесса было недосуг.

Орудуя метлой на улицах Рима, обиженный и не оценённый по достоинству соотечественниками, Берлускони бросил в сердцах, что, мол, Италия — это, цитирую: «paese di merda». То есть — «говнострана».

Смущённо понурили тогда головы пристыженные итальянцы, понимая, какой чёрной неблагодарностью отплатили они великому государственному мужу, который целых три тысячи триста сорок дней и ночей своего премьерства неустанно радел лишь об их благе…

Но не все. Нашлись и те, кто справедливо посчитал, что системные проблемы государственного управления находятся вовсе не на стороне пользователей.

***

Так что же, Роберто Савиано старался напрасно?

Нет.

Главный результат его труда в другом. В том, что у касс неаполитанских магазинов и баров всё чаще стали появляться демонстративно выложенные экземпляры «Гоморры». Как символ освобождения.

«Мы не платим. Здесь — свободная от Каморры территория».

Люди, обычные нормальные честные люди, которых тошнит от бандитского беспредела, впервые за долгие годы осознали — они не одиноки.

Если против мафии выступает кто-то один, — он, вероятно, станет героем. Ещё более вероятно, — посмертно. Люди не могут сражаться с организованной преступностью её собственными методами. У них нет пистолетов и бомб, они не умеют, а главное, — не хотят убивать.

Но что если таких маленьких героев наберётся тысяча?.. Десяток тысяч?.. А если миллион?.. Что если они вдруг обнаружат лучший — и даже единственный — способ избавиться от мафии: завести свою собственную? Ту супер-мафию, которая называется «государство». И заставят её реально, а не декларативно защищать права и интересы граждан. Свои права и интересы. Нет, даже не так. Не заставят. А сами станут государством.

Что мафия будет делать тогда?..

Вот какой процесс запустил Савиано. И вот за что Каморра приговорила его к смерти, вынудив жить под полицейской охраной.

Разумеется, этот процесс ещё только в самом начале, идёт очень неспешно и со скрипом. Трудно в одночасье сломать систему, которая выстраивалась десятки и сотни лет.

Но всё же — она идёт, эта война. Война против молчания, война против равнодушия, война против страха.

И перья на ней в полной мере приравнены к штыкам.

***

Но слова — словами, а делать-то что-то надо.

— Ок, Гугл! — сказали итальянцы, открывая интернет-браузеры. — Как нам избавиться от правителей-идиотов, самим управлять своей страной, перестать беспокоиться и начать жить?

И там, в интернете, внезапно нашёлся ответ. Ну, во всяком случае, — нечто на него похожее.

Глава 14. Веб-дон 2.0

Жил на свете комик бедный, духом смелый и прямой. Был это весьма богатый и популярный комик. Рассекал на Феррари, владел несколькими виллами, встречался с порноактрисами. Звали его Беппе Грилло. Творчество Беппе, наряду с репризами в лучших традициях не самого, мягко скажем, утончённого юмора, содержало многочисленные элементы политической сатиры. Так, например, в 1986 году в прямом эфире национального итальянского телевидения он рассказал следующий анекдот:

«Делегация Социалистической партии приезжает в Китай. Мартелли (депутат от социалистов) спрашивает у Беттино Кракси (генсека Соцпартии):

— Слушай, их тут целый миллиард и они все социалисты?

— Да, — отвечает Краски, — а что?

— Но если они все социалисты, у кого же они воруют?!..»

Довольно смелое высказывание, учитывая, что Кракси тогда был премьер-министром Италии, а до начала операции «Чистые руки», в ходе которой Антонио Ди Пьетро выяснит, что шутка эта была вовсе не шуткой, оставалось ещё шесть лет.

За это Грилло даже временно перестали пускать в телевизор. Но он не расстроился и продолжал в своё удовольствие обзывать политиков ворами и дураками. Поскольку же подавляющее большинство политиков — и не только итальянских — действительно относится как минимум к одной из этих двух категорий, а язык у Беппе подвешен хорошо, — народу нравилось. Популярность его росла. И чем больше она росла, тем больше Грилло говорил о политике. От шуток о ней он постепенно перешёл к собственно политическим высказываниям, напирая в основном на экологическую тематику. Однако, чем чаще он таким образом высказывался, тем менее охотно его привечали на телевидении. Кончилось плохо. В 2002 году Грилло обозвал дураками и телевизионщиков, заявив, что продолжит выступать исключительно в формате театральных моноспектаклей.

Что и проделывал вплоть до 2005 года, пока в один прекрасный день знойный средиземноморский воздух не сгустился перед ним, и не соткался из этого воздуха гражданин престранного вида, протянувший Беппе визитку, на которой значилось: «Джанроберто Казаледжо, консультант».

По каким именно вопросам Казаледжо являлся консультантом — неизвестно. Некоторые утверждают, что в сферу его профессиональных интересов входили информационные технологии. Но учитывая последовавшие за этим удивительные события, злые языки поговаривают, что в реальности Джанроберто был несколько иным консультантом. Консультантом по чёрной магии.

Как бы там ни было, Казаледжо протянул Грилло ноутбук с открытым браузером и сказал: «Беппе, познакомься, это интернет!»

Грилло, знания которого об электронно-вычислительных машинах до описываемого момента ограничивались тем, что по ходу одного из своих спектаклей он разбивал компьютер кувалдой, крайне удивился и порекомендовал Казаледжо немедленно сменять этот бесполезный ящик на другой, полный плюшек.

— Нет, ты не догоняешь, — возразил Джанроберто. — С помощью этого ящика тебя услышит не тысяча человек, пришедших на спектакль, а сотни тысяч людей по всей Италии. Это во-первых. Во-вторых, — это деньги, Беппе. Большие деньги. Нужно просто не лениться их подобрать.

Тут надо пояснить, что Грилло — из Генуи. С одной стороны, это сразу характеризует его самым положительным образом. Но вот с другой… Как бы это помягче?.. В общем, слово «деньги» способно производить на генуэзцев — не всех, но многих — совершенно магическое действие.

Беппе вырвал ноутбук из рук Казаледжо, занёс пальцы над клавиатурой, полторы секунды поразмышлял и ещё секунд через пять выдал на-гора свой первый пост.

— Интернет, познакомься, это Беппе Грилло! — удовлетворенно хмыкнул Джанроберто.

Вскоре выяснились две вещи. Во-первых, пальцы у Грилло оказались ещё более без костей, чем язык. Во-вторых, Казаледжо действительно кое-что понимал в этих своих информационных технологиях. Ну или чёрной магии, не суть важно.

Уже в следующем 2006 году beppegrillo.it становится двадцать восьмым по посещаемости блогом в мире. И первым в Италии, разумеется. В 2008 году The Observer отдаёт Грилло девятое место в мировой классификации наиболее влиятельных блогеров. В 2009 он занимает седьмую строчку в списке «звёзд интернета» по версии Forbes. По оценке журнала Il sole 24 ORE, сделанной в 2013 году, блог приносит Грилло и Казаледжо от пяти до десяти миллионов евро в год.

О чём же пишет именитый блогер? Да обо всём, собственно: о сапогах и сургуче, капусте, королях, и почему, как суп в котле, кипит вода в морях. Кипит же она, как учит нас Грилло, поскольку финансовые короли итальянского сапога с целью экономии капусты сваливают в моря радиоактивные и токсичные отходы.

Нет, не спешите записывать Беппе в безумные гринписовцы. Во-первых, экологическая проблематика в итальянской политике — тема модная и респектабельная. Одна только Legambiente, крупнейшая природоохранная ассоциация страны, насчитывает более ста тысяч участников и сторонников. А всего подобных организаций — десятки. Члены же их — вполне себе избиратели, при этом избиратели весьма активные и влиятельные.

Во-вторых, это чистая правда. Любимое развлечение итальянских промышленников, которым требуется избавиться от какого-нибудь ядовитого дерьма, — купить ржавый пароход, погрузить на него это дерьмо и затопить получившуюся конструкцию в водах Средиземного моря. Что явно не идёт на пользу последнему. В силу распространённости явления, для него в итальянском языке даже появился специальный неологизм: nave a perdere — «судно для потери».

Но это лишь в качестве примера. Экологическая тематика интересует Грилло в гораздо более широком разрезе. Он не просто критикует, но и предлагает путь решения всех проблем. Ответ на главный вопрос жизни и вселенной в его интерпретации таков: требуется всячески развивать науку и современные технологии, а всех глупых продажных политиков — читай: вообще всех политиков — выгнать к чёртовой бабушке и самоуправляться самостоятельно посредством прямой интернет-демократии.

Вообще, современные технологии и народное интернет-самоуправление — два любимых грилловских конька. Так, например, прознав в 2006 году, что моденским учёным Гатти и Монтанари нужен какой-то хитрый микроскоп, чтобы рассматривать в него наночастицы, вызывающие вредные нанопатологии, блогер просит своих читателей скинуться на благое дело, кому сколько не жалко. И те с радостью откликаются, собрав в кратчайшие сроки более трехсот пятидесяти тысяч евро.

Справедливости ради, некоторые научные воззрения Грилло отличаются… эмм… своеобразием, так скажем. СПИДа не существует. Легенду о нём придумали рептилоиды, чтобы выкачивать из государственных бюджетов деньги. Мобильные телефоны вредны, поскольку их страшное излучение способно сварить яйца. Прививки против дифтерии и полиомиелита бесполезны (см. «рептилоиды»). Генномодифицированные помидоры вызывают анафилактический шок. Ранняя диагностика рака вредит здоровью. И так далее.

Но это всё мелочи. Главное, что он всячески поддерживает действительно прорывные технологии. Так, именно от Грилло Италия впервые узнала о существовании Biowashball — пластмассового шара, внутре которого ротор поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина, благодаря чему вам больше никогда не придётся покупать стиральный порошок. Покупайте наши биошары! Только сегодня и только за 14.99!..

Всё это не могло не привести к тому, что аудитория читателей и почитателей блога Грилло росла не по дням, а по часам. Встречались, правда, среди них унылые скептики и маловеры. Твердолобые экологические активисты пытались поинтересоваться: а насколько энергосберегающими и дружественными природе полагает Беппе собственные Феррари и моторную яхту? Но в ответ на любые гнусные провокации у блогера всякий раз находились убийственные контраргументы в виде кнопки «забанить по IP», которую он с увлечением жал прямо на бегу, срочно отправляясь в ближайший автосалон по продаже электромобилей.

Согласно всесильному — потому что оно верно — учению Грилло, интернет является для нас важнейшим из искусств. Но в интернетовских рамках кипучей энергии нашего героя становилось тесновато. И в сентябре 2007 года он организует и проводит V-Day. Несмотря на то что эстетика этого события определялась масками Гая Фокса и прочей соответствующей атрибутикой, «V» в данном случае значило вовсе не vendetta, а другое известное итальянское слово: vaffanculo. Туда, в жопу, десятки тысяч вышедших на площади итальянских городов интернет-сверчков (grillo — «сверчок» в переводе) требовали отправить всех членов национального парламента, имеющих в прошлом судимость. А равно ограничить возможность депутатов избираться более чем на два срока.

Соответствующая петиция набрала несколько сотен тысяч подписей, рассматривалась в парламенте… и была отклонена. Не слишком удивительно, сказать по правде. Кое-кто, однако, сделал из произошедшего далеко идущие выводы.

В то время как Грилло писал очередной пост, экран перед ним мигнул, потемнел, затем из строк падающего чёрно-зелёного кода проступило лицо Казаледжо, сказавшего человеческим (почти) голосом: «Хватит развлекаться, Беппе. Пора приступать ко второй части плана: захвату мира!»

И страшно-то нашему блогеру было, и странно, да ничего не поделаешь — Грилло пошёл в политику.

Пошёл он в неё в буквальном смысле, ногами. Приходит, значит, в главный офис Демократической партии да и говорит:

— Кто-кто в теремочке живёт? Я — Беппе Грилло, интернет жепь ебрило, хочу принять участие в праймериз на должность вашего партийного генсека!

Удивились тут демократические партийцы и отвечают:

— Ты ничего не попутал, родной? Во-первых, ты нас всю дорогу публично обзывал жуликами и ворами. Во-вторых, ты ж сам против судимых в парламенте. Ну и как тебя в связи с этим понимать прикажешь?

Тут надо пояснить. В 1981 году автомобиль, за рулём которого находился Грилло, на скользкой дороге упал в пропасть с обрыва. Сам он успел выскочить в последний момент, но вот трое его друзей погибли. И комик получил четырнадцать месяцев условно за убийство по неосторожности.

— Мда… Что-то я как-то погорячился с этим «чистым парламентом»… — вздохнул Беппе. — Ну да ничего. Не хотите — не надо. Мы пойдём другим путём! Я создам собственную партию, с блэкджеком и шлюхами. Хотя нет, обойдёмся двумя последними пунктами. А партия — даром не нужна.

Сказано — сделано. В поисках правильного рецепта построения своей новой великой не-партии Грилло засел за штудирование настольного справочника каждого итальянского (и не только) политика — книги «Крёстный отец». И сразу же, на первых страницах, наткнулся на нужную фразу: «Требовалось лишь одно — чтобы вы, вы сами, объявили себя его другом».

Ещё в 2005—2006 годах Беппе на страницах блога предложил читателям самостоятельно организовывать офлайн-встречи, во время которых они могли бы обсуждать насущные проблемы своих городов и селений. Поскольку редкий итальянец откажется поругать за бокалом вина правительство и чиновников, инициатива встретила горячее одобрение.

Эти meet up (итальянцы без стеснения тащат в свой язык все плохо лежащие английские слова) получили название Amici di Beppe Grillo — «Друзья Беппе Грилло». Год спустя их участники насамоорганизовывались и надегустировались до такой степени, что потихоньку начали самовыдвигаться на муниципальные и местные выборы.

— Отлично, — сказал Грилло, — продолжайте в том же духе! Но теперь, чтобы работать под франшизой «Друзей имени меня», вы должны придерживаться генеральной линии моей новой не-партии. А равно и колебаться при необходимости вместе с ней.

— Но ведь… вы говорили — самоуправление… криптоанархия… — попытались вякнуть отдельные оппортунистические отщепенцы.

— Ок, как скажете. Стало быть, вас из друзей вычёркиваю, — спокойно парировал Грилло.

И ему было чем подтвердить серьёзность своих намерений. Помните вручённый моденским учёным микроскоп? Так вот один из них, Стефано Монтанари, в 2008 году имел неосторожность принять участие в выборах от Компартии. Чуть позднее Беппе, предусмотрительно не ставший оформлять собственность на прибор на имя учёных, передаст его другому университету. И правильно. Нечего приходить к нему без уважения.

В сентябре 2009 года свежеиспечённый не-партийный не-вождь объявляет о создании Movimento 5 Stelle — «Движения 5 звёздочек». По официальной версии звёздочки символизируют волнующие его участников темы: вода, окружающая среда, транспорт, развитие и энергетика. Но мы-то с вами знаем, что дело в другом: просто пять звёздочек гораздо лучше, чем четыре, не говоря уж о трёх.

Мировое сообщество с восторгом приветствует рождение новой организации. Поздравительные письма в адрес Грилло приходят от папы Бенедикта XVI и председателя КНР Ху Цзиньтао. Правда, некоторое время спустя после их публикации в блоге, Беппе сознается, что письма эти поддельные либо же, по его выражению, «ну… почти настоящие». Но ведь, с другой стороны, — выдающиеся общественные деятели просто не могли не одобрить подобную инициативу, если бы кто-то действительно поинтересовался их мнением на этот счёт. Так что, думаю, тут всё в порядке.

Не-устав движения (он действительно так и называется — «non statuto») гласит: «Поскольку мы не-партия, то просто собираемся быть за всё хорошее и против всего плохого. Что именно мы считаем хорошим и плохим, будем в каждом отдельном случае решать интернет-голосованием. И на основании этого принципа будем гриллиздить у прочих партий идеи, которые посчитаем хорошими. Равно как и безжалостно гриллиздить эти прочие партии по голове, если у них вдруг возникнут идеи, которые нам не понравятся».

Надо признать, так оно в реальности и выглядит. Концепция не-возглавляемого Грилло движения оказалась — говорю безо всякой иронии — вполне рабочей и позитивной. Гриллистам действительно удалось уйти от идеологических рамок. Они, например, умудряются быть одновременно и за экологию, и за жёсткие ограничения в сфере миграционной политики. Сочетая, таким образом, в себе характерные признаки как традиционных европейских леволиберальных, так и не менее традиционных правых партий.

И уж совсем нехарактерная для левых черта: Грилло называет Исламскую Республику Иран страной развитой демократии, в которой ревностно защищаются права и свободы человека. Хотя отчасти это объясняется тем, что дома Беппе ждёт жена по имени Парвин Таджик, иранка по отцу. И это б ещё полбеды. Ибо по матери она всё же итальянка. А в итальянских семьях с правами человека мужского пола дела действительно обстоят гораздо печальнее, чем в Иране.

Победная поступь «Движения 5 звёзд» начинается на региональных выборах 2012 года. Сам Грилло никуда не баллотируется, но всячески способствует. С целью поддержки местных друзей не-вождя он осуществляет высадку на Сицилии. Предварительно героически преодолев вплавь Мессинский пролив.

Восхищённые блистательной водноспортивной формой Ду… ой, в смысле — Не-дуче, сицилийские избиратели отдают гриллистам пятнадцать из девяноста мест в региональном парламенте.

Это не просто локальный успех. «5 звёзд» получает места во множестве муниципалитетов по всему центро-северу страны. Его представители становятся мэрами четырёх населённых пунктов, включая Парму. Безусловный триумф для политической силы, от которой никто не ожидал вообще никаких результатов.

Но настоящая гриллореволюция случается в следующем 2013 году, на выборах в национальный парламент. Гриллисты получают восемь миллионов семьсот тысяч (то есть 25,5%) голосов избирателей.

Выдающаяся победа… в результате которой начинаются проблемы.

Отдельные свежеизбранные депутаты от «5 звёзд» покидают фракцию, обвиняя Грилло в вождизме и авторитаризме. Тот, в свою очередь, клеймит несогласных оппортунистами, организуя вотумы недоверия путём всеобщего не-партийного голосования. Некоторая закавыка, однако, в том, что в интернете появляются видео, показывающие уязвимость внутре-не-партийной системы подсчёта голосов. Воспользовавшись которой кто угодно может проголосовать неограниченное число раз, лишь поменяв адрес электронной почты в соответствующем поле.

Плюс к тому, прочие итальянские блогеры-правдорубы пытаются перегриллить Грилло, задавая ему разные не очень удобные вопросы. Как это, например, так получилось, что две его виллы — одна из двадцати четырёх комнат с двумя бассейнами, и вторая более скромная, из двадцати одной комнаты при всего лишь одном бассейне — по документам выглядят чем-то вроде домиков дядюшки Тыквы? Нет, в том, что деньги Грилло честно заработаны, никто не сомневается. Он действительно богатый человек и никогда не пытался это скрывать. Проблема лишь в том, что с разных типов недвижимости нужно платить разные налоги на владение. Неудобно как-то получилось, в общем.

Наконец, что действительно неприятно, в 2016 году умирает Джанроберто Казаледжо. Грилло остаётся в одиночестве, без друга и консультанта…

***

Здесь я вынужден поставить многоточие. Парадоксальным образом глава оказалась длиннее книги. Я не знаю её продолжения. И никто пока не знает.

Ни одна из предыдущих глав, увы, не имела по-настоящему счастливого финала. Но может быть… Может быть, на этот раз итальянцам повезёт. Ибо там, в «Движении 5 звёзд», в сердцах составляющих его людей, скрытое под клоунской маской Грилло, — есть нечто большее, чем популизм и стяжательство. Там, под маской, есть и идея. Забавно, но лучше всех её сформулировал книжный дон Корлеоне:

«Ну а чем нам с вами заниматься — о том мы не пойдём спрашивать начальство, этих pezzonovanti, которые норовят за нас решать, как нам распорядиться своей жизнью, которые развязывают войны, оберегая своё добро, а воевать посылают нас. Кто сказал, что мы обязаны подчиняться законам, придуманным ими в защиту своих интересов и в ущерб нашим? И кто они такие, чтобы вмешиваться, когда мы тоже хотим позаботиться о своих интересах? Это наше дело. Cosa nostra. Наше дело, наши заботы. Мы сами управимся в своём мире, потому что это наш мир, cosa nostra».

И знаете что?.. Ведь дон Корлеоне прав. Это был бы прекрасный новый мир. Нужно лишь сделать ещё один последний шаг, о котором он не упомянул: нужно вышвырнуть из него самого дона Корлеоне. А вместе с ним — и прочих донкорлеонов всех мастей, калибров и национальностей. Потому что это не их мир. А наш. Наше дело. Cosa nostra.

Эта глава не закончена. Она будет продолжаться до тех пор, пока продолжается сама итальянская история. Уже не на бумаге или экране, а в реальности.

Мы же с вами можем лишь осторожно заглянуть через плечо автора, точнее, — целого многомиллионного авторского коллектива, в надежде первыми прочитать новые строки.

Что для этого нужно сделать?

Не так уж много.

Взять билет на самолёт.

Прилететь туда, где живёт… нет, не дон Корлеоне. А замечательный, добрый, весёлый и гостеприимный народ со сложной и трагической судьбой. О которой, я надеюсь, вы теперь знаете чуточку больше.

Влюбиться в Италию.

И тогда, если вы в точности исполните все пункты этой инструкции… Впрочем, нет. Хватит и одного из них, последнего.

Так вот, тогда…

Тогда Италия непременно ответит вам взаимностью.

Как появилась эта книга

Вначале был пост, и пост был в интернете, и был он в коллективном блоге leprosorium.ru. И сказала Лепра, что это хорошо.

Признаюсь: написал я его тогда исключительно из графоманских побуждений, поскольку менее всего склонен был предположить, что столь специфическая тема — речь в том первом посте шла об истории Красных бригад — способна хоть кого-нибудь всерьёз заинтересовать. И ошибся. Получив множество отзывов, вопросов, замечаний, дополнений. А равно и просьбу написать продолжение. Что с превеликим удовольствием и сделал. Точнее, продолжением это не было, в тот момент ни о каком хронологическом порядке и смысловом единстве речь не шла даже близко. И вновь, к великому своему удивлению, встретил крайне благосклонный и заинтересованный приём.

А потом был ещё пост, и ещё… В общем, кончилось плохо. «Давай, пиши книгу!» — сказала Лепра.

Vox populi, vox Dei. Хотя, по сути, ничего не изменилось, просто теперь при написании постов я держал в уме их место в структуре будущей книги. Свидетельствую: это крайне удобный и продуктивный способ работы. Ибо можно сразу же оценить реакцию читателей, понять, что получилось хорошо, а что плохо, дополнить и уточнить то, что требует уточнения, выкинуть скучное и затянутое. И если финальный вариант текста, который вы только что (смею надеяться) прочитали, вам (смею надеяться) понравился — львиная доля заслуги в этом принадлежит всем пользователям Лепрозория, выступившим его бета-тестерами, критиками, редакторами и, не побоюсь этого слова, — соавторами.

Беппе Грилло может нами гордиться: эта книга появилась в интернете и благодаря интернету, став плодом желаний и усилий многих и многих даже не знакомых друг с другом в реальной жизни людей. Спасибо им — точнее, вам — за это большое.

Отдельную огромную благодарность хотел бы выразить добровольной редакторско-корректорской группе, в лице лепро-пользователей Tae4ka, KonstantinSm, Gvinn, EAgleEAgle, onehitwonder, hitch, LeComte, Als и OmSoft, которые по первой же просьбе вступили в неравный бой с моей безграмотностью и упорным нежеланием признавать ошибки. Увы, поскольку и то и другое крайне велико, — боюсь, окончательной победы им одержать не удалось. Прошу занести в протокол: любые допущенные здесь преступления против русского языка и здравого смысла лежат только и исключительно на моей совести.

Есть у этой книги и ещё один невольный соавтор. Её имя стоит первым в посвящении, думаю, будет справедливо, если им же книга и закончится. Ибо на её долю выпало самое трудное — всё это время терпеть меня рядом с собой. Подозреваю, что если работа над текстом затянулась бы ещё чуть-чуть, то в очередной — который уже?.. — раз услышав слова «Муссолини», «Каморра» или «Пи Дуэ», она бы всерьёз принялась хвататься за пистолет. И была бы права. Всё, что я могу сказать в своё оправдание: я люблю тебя, Роберта.

Не-автор

Примечания

1

Разумеется, никаких евро тогда ещё не было, и речь шла о лирах. Но здесь и далее я с небольшим округлением пересчитал все суммы в евро, поскольку вряд ли большинство неитальянцев, включая меня, способно сходу понять: четырнадцать миллионов лир — это вообще много или мало? На всякий случай — официальный курс в момент перехода на евро в 2002 году: 1 EUR = 1936 ITL

Content

Дон Корлеоне и все‑все‑все
Una storia italiana
Андрей Смирнов

Пролог

Глава 1. Союз усов и бороды

Глава 2. Вернись в Сорренто

Глава 3. Необыкновенный фашист

Глава 4. Прощай, красавица

Глава 5. Русские идут, русские идут!

Глава 6. Жаркая осень

Глава 7. Свинцовая зима

Глава 8. Римское право сильного

Глава 9. Древнее зло пробудилось

Глава 10. Сердце спрута

Глава 11. Город, которого не было

Глава 12. Берегись автомобиля

Глава 13. Пылесосная империя

Глава 14. Веб-дон 2.0

Как появилась эта книга

Примечания