Осень нелюбви

Татьяна Лебедева

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

А. Ахматова

© Татьяна Лебедева, 2017

ISBN 978-5-4490-1491-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава І. Сентябрь

Эгоизм

Рома вел машину. Я сидела на соседнем сиденье, и меня жутко укачивало. Я втягивала ноздрями как можно больше воздуха и задерживала его в себе: помогало на секунду, — а потом снова давящая приторная тошнота подкатывала к горлу. В салоне стоял запах дермантина, смешанный со сладким освежителем в виде елочки, который болтался над рулем. Хотелось свежего воздуха, — но стоило чуть приоткрыть окно, — ледяной ветер бил по моему лицу своим колючим крылом, — и приходилось снова прятаться в тошнотворном тепле. Я мечтала поскорее добраться до автосервиса, куда мы направлялись, чтобы забрать из ремонта мой Мини Купер. Однако, как назло, в городе были пробки, приходилось постоянно дергаться. Рома водил резко: машина то заходилась громким ревом, то свистела тормозами. Когда Рома со всей силы в очередной раз нажимал на газ, и меня вдавливало в спинку сидения, — хотелось матерно обругать его. Я впивалась ногтями в сиденье — и еле сдерживалась.

— Ром, можешь не так резко? Меня укачивает.

Он усмехнулся.

— Как скажешь, принцесса!

Я сделала вид, что не заметила его насмешки.

— Мне очень плохо последнее время, я неважно себя чувствую… — мой голос дрогнул: очень захотелось сочувствия.

Рома пожал плечами.

— Это из-за твоего психологического состояния, — спокойно констатировал он. — Ты злишься, истеришь, у тебя повышенная раздражительность. Вот тебе и плохо, — холодно закончил он и сделал резкий поворот на желтый сигнал светофора.

— Наверное, у меня есть на это причины, — тихо ответила я.

Мы с Ромой работали в одном офисе уже два года. Нас наняли в один день, — и это сразу сблизило нас: мы вместе волновались в коридоре перед собеседованием, вместе ждали ответа, а потом вдвоем же пошли отмечать наше трудоустройство. Рома говорил, что влюбился в меня сразу, еще в том коридоре, когда мы успели рассказать друг другу о своих надеждах и страхах, о безумных студенческих днях и увольнениях с предыдущих мест. И сразу же, без промедления Рома начал за мной ухаживать. Он угощал меня шоколадом, приглашал на кофе и каждый раз искал глазами мою реакцию, когда шутил с кем-то из сослуживцев. Он умел быстро завязывать отношения с людьми, — и вскоре его обожал весь офис, а через месяц и мы с ним начали встречаться.

Но в последнее время все изменилось. Я не заметила, как это произошло, но вдруг я потеряла его! Уже неделю я чувствовала, что он больше не мой, и все это время я не знала, как начать разговор.

— Ром, все как-то не так! — я наконец сделала попытку объясниться. — Что-то изменилось между нами, а я не была готова к этому. Знаешь, такое чувство, что жизнь, не спросив меня, сошла с колеи и пошла куда-то в лес, а я сижу на рельсах и ничего не понимаю, не знаю, что делать дальше.

Он скривил рот.

— До тебя я даже не знал, что такое метафора, а теперь мне приходится каждый день разгадывать их смыслы.

Он молчал и ждал, хотел, чтобы я перестала говорить общие фразы и перешла к сути. Он всегда так делал, когда я пыталась завести разговор издалека с помощью намеков. А я не могла подобрать слова.

— Я говорю о твоем отношении ко мне, — я провела ладонью по лбу, тщательно подбирая выражения. — Оно изменилось. Ты постоянно отпускаешь саркастические шутки в мою сторону, перестал поддерживать меня. Я чувствую, что ты стал холоден, ты забываешь обо мне, у тебя появились новые интересы, новые увлечения.

— Какие, например? — спросил он резко.

Я заколебалась.

— Например, сегодня утром ты пошел с девочками пить кофе, а меня не позвал, — я сама почувствовала, насколько мелким было мое обвинение. — Это маленький пример, это ерунда…

— Это… — он засмеялся, — это смешно, Даш. Я даже не буду тебе ничего объяснять!

— Так отношения и складываются из таких мелочей! И этих мелочей в последнее время становится все больше, они накапливаются. А потом в какой-то момент ты поймешь, что от прежнего уже ничего не осталось, оно вытеснено этими, казалось бы, пустяками. И все! Все изменилось!

Рома забыл о том, что я просила его вести машину помягче. Меня снова мотало по салону взад-вперед, словно на адских американских горках.

— Ты права, — наконец сказал он.

Я почувствовала, как тошнота с новой силой прилила к горлу, — и на всякий случай прижала ладонь к губам. Я ожидала, что он начнет оправдываться и уверять меня, что все хорошо. Однако…

— Только это ты разрушила отношения. Ты изменилась, — внезапно сказал Рома.

— Что? Как? — опешила я.

Рома пожал плечами. Его профиль был спокойным, почти каменным. Он смотрел прямо на дорогу и, казалось, что я и мои переживания сейчас волнуют его меньше всего на свете.

— Ты почему-то решила, что мир крутится вокруг тебя. Я тебе должен, офис тебе что-то должен, жизнь тебе должна, — он говорил это монотонно, как само собой разумеющиеся вещи. — А что ты делаешь в ответ?

— Я? — я растерялась. — Я всё делаю…

— Ты всех критикуешь и постоянно всем недовольна, — хмыкнул Рома.

Он резко нажал на тормоз, — меня бросило вперед на панель, и не будь я пристегнута, то обязательно разбила бы себе нос.

— Тебе кто-то об этом говорил? Вы это обсуждаете, когда ходите пить кофе?

— Нет, Даш, это мои личные наблюдения.

Это было, как неожиданный удар под дых, когда теряешь ориентацию и только и можешь, что глотать ртом воздух в ответ.

— Ты изменилась, — продолжал Рома. — И в худшую сторону. Может, в этом есть и моя вина, я тебя избаловал.

Я чуть-чуть отдышалась.

— Я действительно изменилась и знаю об этом, — я проглотила обвинение, я хотела все сгладить. — Знаешь, я сама часто вспоминаю, что два года назад была гораздо веселее, добрее, я много смеялась. Это все проклятая работа, я оставила на ней все свои нервы. Понимаешь? Из-за нее у меня не оставалось времени на веселье, на сочувствие другим людям. Возможно, последнее время я была замкнута и… требовательна к людям, но не потому что я считаю, будто все мне должны или презираю всех. Нет! Мне было тяжело! Я еле справлялась, на меня свалилась огромная куча раздраженных клиентов. Они выплескивали этот негатив на меня. Поэтому во мне его так много! Плюс я стала серьезней, потому что повзрослела, перестала быть наивной. Но это все внешнее, Рома, внутри я все та же девочка. Я просто изменилась. Не в худшую сторону. Понимаешь? Просто изменилась!

— А я тебе говорю, что в худшую! — отрезал Рома.

Он остановил машину. Мотор заглох, мы приехали.

— Ты несправедлив! Ты выгораживаешь себя!

Он вышел, хлопнул дверцей, я тоже вышла следом за ним. Он щелкнул сигнализацией.

— Ты стала очень эгоистична! И, пожалуйста, больше не надо оправдываться, что-то объяснять, обвинять меня, вообще не надо ничего говорить мне в ответ! Иди, забирай машину: вон она стоит.

Я осмотрелась. На обшарпанной стоянке, рядом с облезлыми воротами гаражей автомастерских унылыми рядами стояли разбитые автомобили. Некоторые были разворочены настолько, что больно было глядеть, как из-под яркой блестящей краски выпирают их грубые металлические внутренности.

Я пошла к машине по раскрошившемуся от времени и тысяч колес асфальту. Холодный осенний ветер продувал насквозь, волосы развевались перед лицом, застилая глаза. Рома шел сзади. Мне казалось, что его взгляд неодобрительно сверлит мне спину. Я сжималась и куталась в легкое пальто. Как же он сумел перекрутить разговор, что я еще и оказалась виноватой! И даже не дал мне возможности припомнить ему о его промахах и недостатках, об обидах, которые он мне наносил. Я остановилась у своей машины и осмотрела ее. Две недели назад я сдавала задом на парковке и не заметила столб. На заднем бампере тогда образовалась большая уродливая вмятина. Теперь же бампер отрихтовали и покрасили, так что он сиял, как новенький.

— Хорошая работа! — сказал Рома, деловито осмотрев Мини Купер. Потом повернулся ко мне.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уходить! Я поехал.

— Пожалуйста, постой еще минутку, пока я расплачусь… — почему-то не хотелось оставаться одной на этом пронизывающем ветру.

Нужно было дождаться мастера, чтобы отдать деньги за работу. Рома остался, он топтался с ноги на ногу, молча кутался в воротник от ветра и смотрел на часы. Я не находила слов, чтобы продолжить беседу. Наконец из подсобки вышел парень.

— А вот и мастер, — выдохнул Рома, — Ладно, Даш, я поехал, а то мне некогда… Еще на встречу нужно…

Спустя десять минут я возвращалась на работу в плотном потоке машин. На сердце было очень тоскливо. Начало опять подташнивать. Неужели тошнота может быть из-за плохого настроения? Ветер порывисто бросал в стекла мелкие капли дождя. Стеклоочистители монотонно отбивали ритм. Кругом была серость и печаль. Осень. Из души тоже тянуло холодом, как из сырого подвала. Что-то там было не так. Я задумалась. А в чем-то ведь Рома прав. У меня атрофировались душевность, отзывчивость, даже бытовое, естественное женское сострадание задерживалось в моем сердце не более, чем на минуту, вытесняемое суетой, усталостью и бесконечно наваливающимися на меня проблемами и вопросами. Каждый день мне приходилось конкурировать со всем городом, выгрызать зубами новые продажи, чтобы выполнять план и получать свои бонусы. Это всё работа, это все бесчеловечное общество успеха и благоденствия, мельница со скоростью свыше трехсот тридцати метров в секунду. Я притормозила и съехала на правую полосу. Хотелось выпасть из бешеного ритма, подумать. Но мысли мои недолго витали вокруг собственной душевной опустошенности. Было нечто, о чем Рома промолчал, что хотел скрыть от меня. Но именно оно и было главной причиной его охлаждения ко мне. И я переключилась на веселую симпатичную блондинку Ларису, новую сотрудницу, которая появилась у нас на работе три недели назад. Жизнерадостная и добродушная, приветливая и услужливая, она была моим Альтер-эго и в то же самое время — мной самой двухлетней давности. Она добродушно обнимала и целовала коллег при встрече и прощании, тогда как я, не поднимая глаз, только холодно говорила «привет» и «до свидания». Она готовила всем в офисе кофе и угощала испеченными дома пирожками. Она заливисто хохотала над всеми шутками Ромы, не упускала повода выйти с ним покурить. И каждый раз по дороге в курилку и обратно она рассказывала ему невероятно веселые истории, — и я слышала, как Рома смеялся в ответ и вставлял свои шуточные комментарии. И Рома проводил с ней все больше времени, смотрел в глаза и однажды даже подвозил домой. У меня не было доказательств, я ни разу не видела, чтобы он до нее дотрагивался или звонил ей по вечерам. Я ни разу не ловила их испуганные взгляды, когда внезапно входила в комнату и заставала их наедине, они казались спокойными, как люди с чистой совестью. Но я чувствовала, что подспудно в них уже зреет влечение друг к другу, что Рома сравнивает нас, и что я в этих сравнениях проигрываю.

Держа одной рукой руль, другой я достала из сумочки телефон и позвонила своей подруге в Киев. Гудки были долгими, как сентябрьский занудный дождь.

— Ань, привет! Скажи, пожалуйста, честно: я эгоистка? — задала я ей сразу волновавший меня вопрос.

— Привет! — прозвучало в трубке. — Да все мы эгоисты в какой-то мере, — философски начала она. — Тебя кто-то упрекнул в этом? Не бери в голову! Просто его эгоизм в какой-то момент столкнулся с твоим эгоизмом! Потому что если б он сам был альтруистом, он никогда бы ничего такого в тебе не заметил!

— То есть если ты эгоист, главное, альтруистическое окружение себе найти? — я хмыкнула. — Так легко.

— А у тебя какие-то трудности?

— По-моему, мы расстаемся с Ромой.

— И он сказал тебе, что из-за твоего эгоизма?

— Да.

— Хм, — она помолчала пару секунд. — Знаешь, я думаю, там что-то другое.

— Например?

— Не хочу тебя зря накручивать…

— Аня, говори уже! — воскликнула я в нетерпении. — Что ты думаешь?

— Если бы мне так сказал парень, я бы подумала, что он встретил другую девушку, — безапелляционно ответила она.

— Аня…

— Что такое?

— Ты подтверждаешь мои мысли.

Я уже доехала до работы, но не выходила из машины. Капли дождя постепенно заполняли стекла и отгораживали меня от окружающего мира. Я положила голову на руль.

— У нас в офисе появилась новая девочка, — рассказала я. — Она очень симпатичная, веселая, все время смеется…

— Дурочка, что ли?

— Нет, — я улыбнулась. — Жизнерадостная, открытая. И я подозреваю, что Рома в нее влюбился.

И перед моим мысленным взором всплыла картина: Лариса в шелковом разноцветном платье на одно плечо влетает в менеджерскую: «Мальчики, выручите, пожалуйста! Дайте сигаретку! Очень прошу!» И Рома подскакивает и начинает торопливо искать у себя по карманам. Наконец достает из джинсов помятую пачку и с улыбкой протягивает ей: «Держи, Лорик, кури на здоровьечко!» — и в его глазах пляшут игривые огоньки.

— Даша, — прервала мои воспоминания Аня, — но ведь ты же не любишь его?

— Нет, — ответила я.

— Ты говорила, что он алкоголик…

— Это я в злости тогда сказала. Хотя… может, и алкоголик. Он, когда выпьет, такой неадекватный становится.

— Так пусть идет на все четыре стороны!

— Не могу отпустить. Это нелегко.

— Ты очень переживаешь, тебе больно? — произнесла Аня мягко.

— Мне обидно. Но почему я не хочу его отпускать? Даже себе еще не могу объяснить. Наверное, потому что не хочу проигрывать. Потому что он был два года моим, а теперь будет чьим-то чужим. Это ли не эгоизм? — я иронично засмеялась.

— Даша, прекращай это! Бери отпуск и приезжай ко мне в Киев. Я тут тебя жду! Отдохнешь, проветришься!

— Спасибо! Я посмотрю, как будут обстоять дела на работе. Если получится, приеду, — я не собиралась ехать, я думала, как возвращать Рому. — А как у тебя дела? А то я все о себе да о себе.

Мы поговорили еще несколько минут. Сквозь стекла в машине из-за капель не было уже ничего видно. Я сидела в темноте и в одиночестве, в плену своих мыслей.

* * *

А теперь немного о моей работе, которая собственно и виновата в том, что личная жизнь у меня пошла наперекосяк, и что я изменилась, как говорил Рома, в худшую сторону. Мы с Ромой были менеджерами в филиале крупной компании, занимающейся продажей строительных материалов в городе Курске. Я продавала в частный сектор, Рома был ответственен за промышленное строительство. В секторе частной коттеджной постройки наша компания специализировалась на кровельных материалах: черепица, водосточные системы, мансардные окна и т. п. В общем, продавала крыши, «крышевала» Курск. Первый год я была в депрессии оттого, что клиентов не было, проваливала планы продаж и каждый месяц ждала увольнения. Во второй год от постоянно звонящего телефона и угроз со стороны рассерженных клиентов я превратилась в невротика.

Коттеджи с дорогими крышами может позволить себе далеко не каждый, и моими заказчиками были административные чиновники, крупные бизнесмены и даже полукриминальные авторитеты. Все они были капризны и непредсказуемы, привыкли требовать, чтоб все было быстро, и срывались, если что-то вдруг шло не так, как им хотелось. А случаи бывали разные, и не всегда все зависело от меня. Порой казалось, что обстоятельства просто издеваются надо мной и моей нервной системой.

Однажды моей клиенткой оказалась очень интеллигентная, милая женщина, она не могла ходить и передвигалась с помощью инвалидной коляски. Я ездила к ней сама, и в ее большом, красивом, увешанном картинами и заставленном книгами доме мы обсуждали проекты крыши и выбирали материалы. В гостиной, где она меня принимала, на одной стене висел городской пейзаж Славинского, а на другой — бурное море Айвазовского. И, подозреваю, — это были не репродукции. Когда все было выбрано и счета оплачены, я завезла ей материалы, — всё, кроме мансардных окон. Десять больших мансардных окон по всей крыше, — отчего в мансарде смело можно было бы устраивать оранжерею. Мне не успел их доставить поставщик, сославшись на огромное количество заказов и перегруженность работы складов.

В пятницу вечером, после тяжелой рабочей недели, я расслабленно сидела в своей комнате с чашкой горячего зеленого чая и наслаждалась тишиной. О подоконник звонко ударила крупная капля, потом вторая, третья. Капли барабанили все чаще и чаще, пока дождь не превратился в ливень. Я сидела и слушала, как струи с размаху бьются в стекло, как завывает воздух, разрываемый миллионами острых водяных стрел.

Была половина десятого. Неожиданно зазвонил телефон. Незнакомый номер. И хоть к поздним звонкам мне было не привыкать, но все же в пятницу вечером, да еще и в такую погоду могли бы и поиметь совесть! Я скривила рот, но все же нажала «ответить».

— Алло. Здравствуйте!

— Здравствуйте! — прорычал в трубку мужской голос.

Он представился. Это был муж той самой богатой клиентки, которая передвигалась в инвалидном кресле. Глава какого-то банка.

— Вы знаете, что происходит сейчас у нас дома? — голос у него дребезжал, как у человека, который еле сдерживал гнев.

— Нет, — ответила я.

— Наш дом залило через дырки в крыше, где должны были стоять мансардные окна!

Я представила, как в этом прекрасном доме с его отборной библиотекой и дорогими картинами по стенам течет вода. И мне стало страшно.

— Вы не выполнили свою часть договора. Вы нанесли нам ущерб на сотни, десятки сотен тысяч! — кричал он на меня. — Я заставлю вас выплатить все издержки! Вы у меня за все ответите!

В течение получаса я заплетающимся языком оправдывалась, пытаясь объяснить, что в десять вечера в пятницу и в два последующее выходные дня я ничем не могу помочь. Поток его обвинений и способов надавить на меня был, казалось, бесконечен. Я понимала, что объективно не виновата в ущербе, который понес его дом от дождя. Прорабу на его крыше следовало бы подстраховаться и натянуть клеенку на местах будущих мансардных окон. Но, тем не менее, после этого разговора я все выходные ни на минуту не могла забыть его угроз, с ужасом думая о том, что будет, если в понедельник окна не придут.

В понедельник они пришли, слава Богу! Я сделала им доставку и вздохнула свободно. Но через двадцать минут мне позвонили: оклады к окнам были не тех размеров. Что? Как такое могло случиться? Это была ошибка поставщика. Внутренне сжавшись, я звонила, извинялась перед главой банка, извинялась перед женой, меня снова прессинговали, я ругалась с поставщиком. К концу недели пришли новые оклады. В пятницу я их доставила, в субботу утром мне позвонили и спросили, издеваюсь ли я над ними или, может, у меня есть проблемы и надо помочь? Этого не могло быть, но все же оклады опять оказались не те! Я рыдала, я не верила подрядчикам, которые монтируют окна, тут же поехала на объект, надев темные очки, чтобы скрыть заплаканные глаза. Оклады действительно были другого размера. Поставщик в третий раз подвел меня. За эти две недели я потеряла большую часть своего человеколюбия. Когда наконец были привезены правильные оклады и вместе с ними бутылка мартини в качестве извинения, мне хотелось разбить эту бутылку о голову представителя поставщика.

Или другой случай. В то же лето я продавала кровлю на строящуюся сауну. Курск — город небольшой, и все знали, что эта сауна — не что иное, как будущий бордель, и строят его бандиты. Всё с этой продажей не заладилось с самого начала. В разгар сезона не хватало материалов, не было свободного транспорта для доставки, поставщики тянули сроки. Я старалась, как могла. Когда же, в конце концов, материалы поступили клиенту, один из бандитов позвонил и попросил меня приехать на объект для серьезного разговора. Тон говорившего мне не понравился. С неспокойным сердцем я остановила свою машину у будущего дома терпимости. Ярко светило солнце, мимо люди в купальниках и с полотенцами шли на пляж. А я ждала очередных разборок. Перед выездом я попросила начальника поехать со мной, но он отказался, сославшись на какие-то дела, а по-моему, на самом деле просто испугавшись. Подъехали две черные Тойоты Камри. Как в кино, все дверцы у них одновременно распахнулись, — и из них вышли восемь мужчин бандитской наружности все в черном. Широкоплечей толпой они приблизились и обступили меня. Я оказалась будто на дне темного колодца. Сейчас мне кажется это очень смешным: чтобы запугать меня, хватило бы и одного громилы, но восемь — уже смахивало на фарс. Клиент, подойдя ко мне вплотную, говорил (точнее, кричал) много, несвязно. Запомнилась только фраза: «Что это за блевотина!» — сопровожденная жестом в сторону крыши борделя. Когда тела в черных футболках чуть расступились, я смогла в просвете между ними увидеть суть проблемы: коньки и черепица были разных цветов. В течение последующих трех дней, пока с завода везли коньки нужного цвета, этот бандит звонил мне каждые два часа, пока я не потеряла сон и аппетит.

Еще как-то раз я ошиблась в расчетах черепицы. Клиентом оказался глава администрации. Он тоже был очень уставшим и раздраженным, тоже срывался на крик и угрозы. Я ездила в какое-то далекое село, где он прятал свой коттедж от глаз журналистов. И там я полдня беседовала с ним и его подрядчиком-кавказцем, который вдруг почему-то решил, что мне можно делать непристойные предложения. Все закончилось демонстрацией владений, включающих старинную часовню и источник святой воды.

Но как бы хорошо ни заканчивались мои рабочие траблы, нервы мои расшатывались все сильней. В конце этого лета, глядя на себя в зеркало, я увидела новую упрямую складку вокруг губ, придававшую моему миловидному лицу жесткое выражение.

А сейчас была осень, апогей строительного сезона, когда все стремятся успеть до зимы закрыть свои крыши. Заказов было много. От перенапряжения я похудела и была все время в плохом настроении, — а тут еще добавилась и тошнота.

У Ромы были те же проблемы, та же нервотрепка, что и у меня. Только в тех ситуациях, когда я впадала в истерику, он прибегал к помощи алкоголя и на некоторое время вычеркивал себя из реальности. Иногда мне казалось, что эта работа дается ему даже тяжелее, чем мне. Первое время мы еще интересовались делами друг друга, старались поддержать, помочь, — сейчас разговоры о работе вызывали в нас только раздражение: «Давай только не об этом, нам что, поговорить не о чем?!» И мы замолкали, дуясь друг на друга, потому что поговорить, и правда, было больше не о чем.

* * *

Наш офис состоял из двух комнат в здании бывшего завода на окраине города. Комната побольше служила выставочным залом, в ней по стенам были развешаны стенды со стройматериалами, по углам стояли макеты крыш, демонстрирующие порядок укладки кровельного пирога, — и здесь же сидели офис-менеджер и бухгалтер. И была комната поменьше, где работали пятеро менеджеров, в том числе и мы с Ромой, и начальник нашего филиала.

Сейчас в менеджерской остались только мы с шефом. Ему был 31 год, и звали его Андрей, но из-за невысокого роста его чаще как в глаза, так и за глаза называли «карапуль». Он не обижался. Он никогда не играл в биг босса, а любил по-простому травить анекдоты в курилке. Курил он много, потому что много нервничал, много суетился, но при этом был мягок и никого ни разу по-настоящему не отругал.

— Даш, — не отвлекаясь от документов, заговорил он. — Я сейчас планирую бюджет на следующий год. Через две недели поеду в Москву его защищать. Мне нужно, чтобы ты подсчитала доход от всех своих клиентов за год и составила план: кто из клиентов останется, кто закончит стройку, кто из клиентов у тебя в перспективе. И подсчитай примерный оборот, какой ты прогнозируешь на следующий год. Но учти: в стране кризис происходит бешеными темпами, многие заморозят стройки.

— Да хоть передохнем немного, — пробубнила я себе под нос.

Андрей оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Не хочу тебя пугать, но все очень серьезно. Нам придется работать еще больше, чтобы просто продержаться на плаву.

«Куда еще больше? Что станет тогда с моей жизнью?» — с отчаянием подумала я.

— Андрей, а можно задать тебе детский вопрос? — спросила я.

— Давай, — охотно откликнулся он, распрямил спину и потянулся.

— Если б ты мог выбрать одну суперсилу, какую бы ты выбрал?

Он закинул руки за голову и положил ноги на стол. Вопрос, видимо, не показался ему таким уж детским. Он всерьез задумался.

— Наверно… Наверно, я бы хотел уметь внушать мысли.

— И что бы ты внушал и кому?

— Внушал бы клиентам покупать материалы только у нас, и только самые дорогие.

— На которых маржа и бонусы повыше? Но что ты все о работе и о работе? Послушай, ведь ты бы мог стать профессиональным игроком в покер и внушать соперникам мысли о проигрыше. Сидишь, карты плохие, а сам смотришь им в глаза и передаешь мысль «бросайте карты, вам не выиграть!» Так бы ты гораздо быстрей разбогател.

— А кто тебе сказал, что у меня цель разбогатеть?

— А что тогда?

— Спасти фирму, ваши рабочие места и уровень зарплаты.

«Ничего себе, — пронеслось у меня в голове. — Альтруисты действительно существуют».

— А ты бы какую суперсилу выбрала? — спросил Андрей.

Я подумала.

— Хочу читать мысли. Так все было бы гораздо проще. Не было бы внезапных предательств, недосказанности, лжи наконец.

— Да-да, ты права, — задумался он. Но видно было, что мыслями он уже не со мной. Брови его нахмурились, и на лбу прорезалась морщинка. — Даша, подготовь, пожалуйста, до завтра отчет.

— Да, босс, конечно!

Ночь у меня выдалась бессонная. Тишину за окном нарушали только редкие капли дождя, которые били о металлический подоконник. От подушки, словно набитой камнями, ныла голова и шея, каждые пять минут я взбивала ее, — но пух опять ложился булыжниками. Руки и ноги в пустой жесткой постели никак не могли найти удобную позу, заставляя меня переворачиваться с бока на бок без надежды на спокойный сон. Безжалостно не желая отключаться, мозг снова и снова заставлял меня обдумывать одну и ту же мысль: стоит ли мне возвращать Рому? И хотя я чувствовала, что не любила его, хотя сама много раз хотела разорвать эти отношения, сейчас дурацкое чувство собственности не позволяло мне с ним расстаться. Это было унизительно и больно: осознавать, что меня променяли. И на кого? На глупую блондинку помоложе. Внезапно я вспомнила Ромины слова: «Ты постоянно всех критикуешь», — и прикусила язык. Может быть, она и не глупая. И вообще дело не в Ларисе, а в нас с Ромой. И если это я все испортила, я отпугнула его — и, сама того не понимая, подтолкнула думать о другой девушке, — то, значит, я могу и сама все исправить. Я смогу снова наладить отношения. Мне стало легче!

Но ночью мысли бесконечно острее, чем днем, они безысходнее, фатальнее. Забывшись на минуту в полусне, я вдруг вздрогнула от пронзившего меня воспоминания о Роминых поцелуях, прикосновениях его сильных рук и почувствовала панику, осознавая, что это может больше не повториться. Эта мысль повергла меня в глубочайшую пучину безнадежности и мрака. И я опять и опять твердила себе: я верну его!

А еще через пять минут, окончательно запутывая волосы, я металась по подушке от новой мучительной мысли: как, когда я стала такой мелочной и эгоистичной, чтобы удерживать мужчину только ради собственного самолюбия? Он любил. И любил по-настоящему. А я? Что я могла ему дать? Я была в состоянии только брать.

«Даша, — вела я диалог сама с собой, — посмотри на себя со стороны: ты холодная, замкнутая, у тебя сжаты зубы, ты нервная, раздражительная, коллеги почти перестали с тобой общаться. Даже добрейший Коля-программист перестал тебе улыбаться и помогать с компьютером». Но как это исправить?

Я встала с кровати и распахнула шторы. За окном была темнота. Только далеко, сквозь пелену дождя, светило несколько фонарей. На их фоне качались черные кривые ветки деревьев. Осень началась сразу с холода и слякоти. Когда все пошло не так? Я же всегда была милой, приветливой, искренней девочкой. Я же хотела помочь всем, я любила всех: людей, животных, природу, целовала ярко-зеленые только что распустившиеся листочки.

Я прошла на кухню и сделала себе горячего чаю. Надеялась, что тепло разморит меня, и я смогу заснуть. Но едва легла в постель и закрыла глаза, — все те же мысли бесконечным хороводом снова закружились у меня в голове. Бессонница вручила мне огромную ложку, которой я нещадно ела себя.

* * *

Вечером следующего дня я напросилась к Роме в гости.

Хочу здесь сделать небольшое отступление, чтобы исправить свою оплошность и все-таки обрисовать, хотя бы в общих чертах, мужчину, который заставил меня так переживать. Роме было 29 лет, он был худощавым, высоким и имел давнюю привычку сутулиться, пытаясь казаться чуточку ниже. У него были светлые глаза, русые волосы и чувственные губы, на которых часто играла ироничная усмешка. Смотрел он немного исподлобья и прищурившись, как будто боялся, что люди могут слишком глубоко заглянуть в него через широко открытые глаза. Один-два раза в неделю Рома ходил в спортзал, отчего мускулы на его руках были приятно каменными.

Порой смотрела я на него, — и даже казался он мне похожим на красавчика Сойера из сериала «Остаться в живых». Но к чему такой самообман? Рома не был настолько красив: скажу честно, ноги у него были кривоваты, походка, как у старого ковбоя, не привыкшего ходить по земле, ладони, как огромные крестьянские лопаты, да и в лице не было столько притягательной уверенности в себе, отсутствовали даже ямочки на щеках, как у Сойера. Но было у Ромы свое обаяние. По крайней мере, женщины считали его сексуально привлекательным. Я думаю, что женщины просто чувствовали его опытность и искушенность в сексуальной сфере (как-то еще в начале наших отношений Рома мне хвастался, что практика в этом деле у него до встречи со мной была достаточно обширная). И здесь мне надо бы остановиться в его описании, но я уже не могу. Он был сумасшедшим любовником! Бурный темперамент и дерзкий характер делали его страстным и нежным, так что колени подкашивались от одних только поцелуев, а его ночные ласки разбивали в пух и прах все мои самые эротические девичьи фантазии.

Была у Ромы еще очень достойная черта — он был отзывчив, и когда случались с кем-то из его знакомых неприятности, он первым бросался им помочь и даже, если надо, одолжить денег. Хотя с теми же самыми знакомыми бывал он обычно саркастичен и едок и любил подтрунивать над ними по всяким поводам.

Что ж, надеюсь, что какой-то более-менее понятный портрет у меня получился.

У Ромы была своя однокомнатная квартира в старом, советской постройки доме на Мурыновке. Он жил там один, и порой я оставалась у него ночевать. Почти год назад он затеял в квартире капитальный ремонт. Наверное, хотел, чтобы по завершении ремонта я к нему окончательно переехала. Но ремонт затянулся, заниматься им Роме было особо некогда, поэтому через год была отремонтирована только ванная, настелены полы и поклеены обои в комнате. Из мебели стояли старый диван и два кресла, которые Рома все собирался выбросить и взамен им купить новые. Но руки никак не доходили. Одежда его была сложена на кресле, на полу стоял телевизор и лежал ноутбук. Мне всегда было неуютно в этой пустой холостяцкой квартире.

Рома повернул ключ в замке, и дверь резко распахнулась от образовавшегося сквозняка. Видимо, утром перед выходом Рома поставил окно на проветривание. Осенний ветер резво пробежался по комнатам и пахнул мне холодом в лицо. Я сняла плащ. Но повесить его было некуда: Рома так до сих пор и не купил шкаф в прихожую или хотя бы простую вешалку.

— Захвачу в следующий раз с собой гвоздик и молоток, — пошутила я, вертя плащ в руках, — прибью тебе крючок у двери.

Он не засмеялся, забрал мой плащ и унес его в комнату.

— Я видела очень хорошие прихожие в интернете, — я подумала, что он мог обидеться на мою шутку, и решила обернуть ее в заботу и предложение помощи. — С зеркальными дверями. Ты сможешь видеть себя с головы до ног! Слышишь?

Он наконец обернулся ко мне и улыбнулся.

— Ты что-то перепутала, Даш. Видеть себя с ног до головы в зеркале — это не моя мечта.

Я прошла за ним в комнату.

— Там были и другие варианты. Я пришлю тебе ссылку, — посмотришь.

— Обязательно. Как скажешь, — усмехнулся он.

Окно в комнате до сих пор было открыто. Я почувствовала, как моя кожа покрывается пупырышками от холода.

— Ром, можешь закрыть окно? А то как-то очень прохладно, — попросила я.

— А по-моему, душно, — он посмотрел на меня в упор, и в его глазах забегали насмешливые огоньки.

Он дразнил меня. Он явно хотел меня раззадорить.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Рома, ты вчера сказал мне, что я эгоистка, — медленно проговорила я. — Я об этом думала. И вот к чему пришла. На самом деле, эгоисты мы оба. Ты хочешь одного, я другого, — и мы не можем друг другу уступить. Как вот сейчас с этим окном.

Рома все-таки закрыл форточку. Потом повернулся ко мне, поморщился и, не отходя от подоконника, будто нехотя начал мне отвечать.

— Если бы ты год, полгода, даже несколько недель назад намекнула, что тебе холодно, я бы несся закрывать это окно, переворачивая кресла, со скоростью хренова Флеша. Даша, если я сегодня и веду себя так, то все благодаря тебе, ты заставила меня тоже быть эгоистом.

«Да никто тебя не заставлял!» — хотелось мне крикнуть ему. Но я промолчала, ведь я пришла сюда не ругаться, а, наоборот, налаживать отношения. Разговор пошел не в то русло. Мне надо успокоиться и попытаться все исправить. По напряженному лицу Ромы я не могла понять, готов ли он к дальнейшему диалогу и примирению или, возможно, он уже окончательно решил для себя расстаться со мной, и будущие объяснения только вызывают у него раздражение.

— Ладно, — сказала я вслух. — Я тут купила мартини. Предлагаю выпить и немного расслабиться, а то мы, как два уличных кота, сцепились и непонятно что делим!

Я улыбнулась как можно милее и достала из сумочки увесистую бутылку.

Рома посмотрел на мартини и опять усмехнулся.

— Ну что, неси бокалы! — я постаралась произнести это весело.

Он отошел от подоконника и медленно пошел на кухню. Через пять секунд он вернулся с одним бокалом. Налил мартини и подал бокал мне. Повисло напряженное молчание.

— Ром, почему один бокал?

Он насмешливо посмотрел мне в глаза.

— Ты принесла свой любимый напиток, ты хотела его выпить. Так пей! Ты же не для меня мартини покупала. Если бы ты думала обо мне, то вспомнила бы, что я мартини не пью, я люблю другие напитки.

Я растерялась от того, что он был прав. В магазине я даже не подумала о том, чего хотел бы он. Я любила мартини, и поэтому я купила его.

— Рома, — я тщательно подбирала слова, — да, я помню, что ты любишь напитки покрепче, но я не стала покупать ничего крепкого специально, чтобы…

— Да, я алкоголик, ты права, — перебил он меня. Он сказал это равнодушно, поморщившись, словно от усталости и бессмысленности нашей беседы. Снова отошел к окну, за которым уже стояла непроглядная темнота, и остановился спиной ко мне. Разговор зашел в тупик.

Алкоголь — это был наш вечный камень преткновения. Когда Рома пил, он вел себя неадекватно. Он не умел вовремя остановиться и уехать с вечеринки без скандала и позора. Каждый корпоратив или день рождения превращался для меня в ад. Он мог заснуть в углу в чужой прихожей или раздеться и демонстрировать всем свои бицепсы, или еще хуже, — кого-нибудь оскорбить и затеять драку. Почему с ним, в общем-то добрым и отзывчивым парнем, такое происходило, я не могла понять. Когда он напивался, я посылала его ко всем чертям и уезжала, чтобы не сгорать от стыда за тот бред, что он вытворял.

Я глухо спросила:

— Зачем ты это делаешь, Ром?

— Что делаю? Пью? — он даже не повернул головы.

— Не оставляешь мне шансов. Ты же видишь, как я всеми силами пытаюсь наладить отношения, переношу твои уколы… А ты каждую мою попытку рубишь на корню. Ром, если ты хочешь расстаться, скажи прямо. Что ты уходишь от разговора?

Наконец он повернулся и дал волю эмоциям:

— От какого разговора? Я не понимаю, о чем ты хочешь со мной поговорить. Ты ведешь светские беседы про окно и мартини, я отвечаю тебе, как могу. Прости, что я сегодня совсем не любезен. Ты говоришь, расстаться? — он начал возбужденно мерить шагами комнату. — А мы когда-то по-настоящему были вместе? Я два года, как дурак, бегал за тобой, а ты иногда свысока, когда была в хорошем настроении, позволяла любить себя! Я выдохся уже весь, понимаешь? Да мне уже все друзья говорят: Рома, перестань себя изводить! Разве я не вижу, как ты ко мне относишься, что ты на самом деле считаешь меня ублюдком и мразью!

Я сжалась в кресле, шепнув на это лишь:

— Рома, я даже слов таких не знаю.

— Ты ни разу не простила мне ни одной ошибки, — его прорвало, и он захлебывался словами, выплевывая их на меня. — Я только споткнусь — ты первая смеешься и смотришь на меня, как на придурка, а я себя полным дерьмом чувствую! Я из кожи вон лез эти два года, чтоб у нас с тобой что-то получилось. Но куда мне, плебею и алкоголику! Даша, как же ты умеешь презрительно посмотреть! Ты бы видела этот свой взгляд со стороны! Мне после него хотелось только забыться, напиться и сравнять себя с навозом, каким я и был в твоих глазах.

Он сел в кресло, выпил залпом мартини из моего бокала и снова замкнулся в себе. Опять возобновилось тягостное молчание. Я пожалела, что пришла.

Некоторое время никто не проговорил ни слова.

— Я никогда не считала тебя навозом.

Он усмехнулся.

— Даш, у тебя есть какая-то психологическая проблема: ты отделена стеной от мира, от людей. То ли ты считаешь себя лучше других, то ли вообще других людей не замечаешь. Ты не прощаешь людям обычных земных недостатков: тупости, неудач, слабости, зависимости. Даша, а вот нет идеала, — не найдешь ты! Ты живешь в каком-то своем иллюзорном мире, которого не существует! Еще и этот твой «Серебряный век»! Такое ощущение, что мертвых ты любишь больше, чем живых! Хотя и они тебе нужны только для собственного «внутреннего мира», осознания своей начитанности, просвещенности. Ты зациклена на самой себе!

Он замолчал на секунду, чтобы передохнуть и подыскать дальше слова.

Слабо улыбнувшись, я сказала:

— Я спросила у всех своих подруг — и они сказали, что я не эгоистка.

Он хрипло засмеялся.

— Мне тоже друзья, когда я их спрашиваю, говорят, что я не дебил, но я-то знаю, что это не так!

— Как ты самоироничен… — у меня остался последний вопрос к нему. — Ром, ты сейчас так красиво разобрал по косточкам мой высокомерный эгоистичный характер. И получается, что именно я все испортила. Может быть, так и есть. Но существует одна деталь, которую ты почему-то обходишь стороной. Ее имя Лариса. И она тебе явно нравится. Я знаю, что ты подвозишь ее домой после работы, уж не знаю, чем вы там еще занимаетесь…

Его кулаки сжались, а на шее выступили крупные вены.

— Ничего у меня с ней нет! И ни разу ничего не было, даже мысли! Ты так ничего и не поняла! — он обхватил свою голову руками, сделал два очень глубоких вздоха, потом резко снова принялся шагать по комнате. — Даш, я так тебя любил! Я руки себе до крови кусал, ночами не спал, головой о стену бился из-за того, что ты меня не любишь! Мне так плохо было! Но у тебя нет сердца! До тебя невозможно достучаться! Ты вообще любить не умеешь! Я разлюбил тебя! Всё! Даш, уходи лучше, прошу!

Я испуганно наблюдала за его передвижениями по комнате, ошалев от его крика. Вместо того чтобы встать, я еще больше вжалась в спинку кресла.

— Уходи! — он подлетел ко мне и своей огромной ручищей хотел поднять меня из кресла.

Я инстинктивно дернулась, как будто уклоняясь от удара. Он понял, что напугал меня, убрал руки и, чеканя слова, произнес:

— Даша, я прошу тебя, пожалуйста, поезжай домой!

Я не шевелилась. Он сделал шаг в сторону от кресла и показал на выход. Я встала, взяла свой плащ и вышла за дверь.

Я ехала домой со смешанным чувством горечи из-за того, что сделала ему больно, и удовлетворения от того, что он меня так сильно любил. Я снова прокручивала в мыслях его едкие слова. И он был не прав! От обиды он хотел унизить, оскорбить меня. Но, Рома, ты был несправедлив!

Я умею любить! Лет с двенадцати я чувствовала в себе огромную способность любить, моя душа разрывалась от переполняющего ее чувства. Я знала, что буду отдавать всю себя любимому человеку, я буду благодарна за каждую минуту рядом с ним, за каждое прикосновение и каждый взгляд! И я ждала, ждала этой встречи, любовь душила меня ночами, и я плакала от невозможности выплеснуть ее, подарить кому-то. Я писала стихи, танцевала, красила волосы — всё ради любви. Много лет. Просто, Рома, это оказался не ты! Я не виновата, что так получилось. Просто, это не ты! Прости!

Иллюзорный мир, стена… Сколько пафосных фраз! Рома, просто я интроверт, поэтому я замкнута в себе, я не люблю вести пустые разговоры на общие темы. Чем больше ты открываешь свой внутренний мир людям, для которых он не важен, тем сильней ты обесцениваешь себя и в их, и в своих глазах. И — нет, я не считаю себя умней других! Куда там! Я, наоборот, очень остро понимаю, как жалок мой интеллект. Зациклена на себе… Опять про эгоизм. Рома, может быть, совсем немного, чуть-чуть ты здесь прав. Видишь, я честно признаю свои недостатки и готова работать над ними! Я буду внимательней к другим. А «Серебряный век»… Ах, Рома, что бы ты в нем понимал! Вот ты, например, любишь водку, а я — «Серебряный век»!

* * *

Я поставила машину в гараж, закрыла его на ключ и пошла по темному холодному двору к дому. Было уже начало десятого. В темной глыбе многоэтажки, круглогодично обдуваемой со всех сторон ветрами, почти во всех окошках горел свет, — призрак того, что там кто-то ждет и любит. Едешь вечером по городу, смотришь на высотки, маленькие желтые квадратики, светящиеся на темном фоне, и думаешь, что каждый этот квадратик — это особая история, индивидуальная, непохожая на другие, жизнь. В каждом таком квадратике свой маленький мир с его мечтами и страстями, пространство, в котором живут несколько человек, называемые семьей, живут по своим законам и правилам. И чаще всего каждое такое желтое окошко — это отдельная семейная драма.

Дома пахло гречкой. Я включила свет в коридоре и стянула ботильоны. Мама в зале за чуть приоткрытой дверью смотрела телевизор. Судя по звукам, шел какой-то русский деревенский сериал. Мама их обожала.

— Кто там? — крикнула она.

— Мам, это я! Ну кто к тебе еще придет? — буркнула я в ответ.

Она промолчала, — и я прошла в свою комнату, мое маленькое убежище, где я могла уединиться и отдохнуть от людей. Мама называла мою комнату кельей: «Опять бежишь в свою келью прятаться? Иди лучше с людьми пообщайся, книгоедка!» Однако с книгами мне действительно было приятней. Комната моя, конечно, не была абсолютным убежищем, так как ставить замок на двери мне никто не разрешал. Мама могла в любой момент вторгнуться сюда, что она постоянно и делала, объяснять ей что-либо про личную территорию было бесполезно.

Пока я переодевалась, мама выключила телевизор и крикнула из коридора:

— Ты есть будешь?

— Да, — ответила я.

После бутербродов с чаем в обед я больше ничего не ела.

Она наложила мне в тарелку гречку и отварную куриную грудку. Она всегда готовила очень простую еду, — ту же, что и двадцать, и тридцать лет назад. Хорошо хоть не ту же, что ее мама, моя бабушка. Бабушкин кулеш из картошки и проса я не забуду никогда.

— Спасибо! — я взяла вилку и начала есть.

Мама не уходила, она стояла и смотрела на меня. Мне стало неловко и тревожно: она снова хочет поговорить со мной о чем-то «серьезном».

Начала она резко и сразу на повышенных тонах, видимо, заранее готовилась к моему приезду.

— У нас продукты заканчиваются! Масло подсолнечное в супермаркетах подорожало почти вдвое! Я уже не говорю о колбасе, сыре и мясе, скоро я перестану совсем их покупать! Ты хоть цены знаешь? Денег, что ты мне даешь, хватает на два раза в магазин сходить! Ты смотришь чеки, я каждый раз тебе на столе оставляю? Не смотришь, да?

Несколько лет назад моя мама по болезни была вынуждена преждевременно уйти на пенсию. Года три, когда я еще не работала, а только училась в институте, мы даже жили на ее пенсионное пособие и мою стипендию. Это были очень тяжелые времена, когда мы перебивались с картошки на макароны, а от самого дешевого «Семейного» шампуня в литровой упаковке у меня сыпалась перхоть. Теперь, когда я работала, я каждый месяц давала ей деньги на продукты.

Сейчас я слишком устала и молчала. Я ненавидела ее манеру начинать разговор с крика и упреков. Ну почему же нельзя спокойно и по-человечески со мной разговаривать? Я ведь не идиотка, не глухая, я и так все понимаю и слышу.

— Я тебе сейчас принесу покажу квитанции за газ и за свет! Ты ж даже не знаешь, сколько я плачу каждый месяц! А тарифы все растут и растут! Ты меня хоть слышишь?! Я с тобой разговариваю!

— Мам, умоляю тебя, не кричи. Можно я спокойно поем? — я честно пыталась держать себя в руках.

Но мама целый день накручивала себя для этого разговора. Ей очень хотелось доказать мне, что я не права, хотелось выплеснуть все, что у нее накопилось. И я молчала, пережевывала гречку и ждала, когда она исчерпает свои запасы ругани.

— Кого я родила? Не дочь, а изверг! Даже разговаривать со мной не хочет! Да придись ты на моего отца и мать — давно б за волосы оттаскали! Слова пикнуть не смела б! Ни любви у нее, ни нежности, только машину свою день и ночь намывает! Я целыми днями лежу больная, жду ее с работы, а она придет и молчит, как зверь, хоть бы когда слово от нее доброе услышала!

Подобные истерики у нее случались часто. Поводы бывали разные: я не помогла по дому, я оделась, как проститутка, я устроилась не на ту работу, я захотела купить машину, на которой скоро разобьюсь, и, как сегодня, — я даю мало денег. По-видимому, я была самой ужасной дочерью в мире.

Сейчас она завелась не на шутку. Может быть, в течение дня произошло еще что-то, что испортило ей настроение? Но после разговора с Ромой у меня не было сил даже расспросить ее, что случилось. Хотелось только одного: закрыться у себя в комнате от ее криков, от всего мира и лежать на кровати, уставившись в потолок.

Мама не унималась. Она пустила в ход тяжелую артиллерию — психологический шантаж. Применяла она его достаточно часто, но, несмотря на это, он до сих пор действовал на меня.

— О, Господи! Когда же ты заберешь меня отсюда? — она начала причитать и плакать, растирая слезы по щекам. — Не могу больше жить! Забери, прошу, чтоб я не мучилась! Это не жизнь, это кара! За что Ты так наказал меня?! Растила как ребенка, воспитывала, а выросла сволочь! Пусть посмотрит, как жить без меня! Чтоб локти себе кусала! — она поднимала рукава халата, оголяя локти и показывала, как я должна их кусать.

Больше я не выдержала. Еще чуть-чуть, и я бы сама начала вопить на весь дом. Я достала из сумки кошелек и подошла к ней. Она глотала успокоительные таблетки. Хотелось выть от тоски и тоже глотать ее таблетки.

— Сколько денег надо?

— Пошла вон со своими деньгами!

— Тысяча, две?

— Убирайся с глаз моих! — она в истерике затопала ногами.

Я попыталась положить две пятисотрублевые банкноты на стол, она швырнула ими в меня. День сегодня не задался. Так и хотелось крикнуть в ответ: «Прекрати издеваться надо мной! Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне не хочется орать и крушить все вокруг? Зачем ты оскорбляешь меня? Чего тебе от меня нужно? Понимания? А ты меня хоть раз поняла?»

Но я молчу, потому что моя мама психически нездорова. После смерти папы десять лет назад у нее случился нервный срыв, так что ей даже пришлось лечь в клинику. С тех пор ее преследует постоянная тревога, часто она не дает ей спать, мама ходит по ночам от окна к окну и пьет успокоительное. Она видит мир в темных красках, у нее бывают приступы удушья от страха перед будущим. Во всем и везде мама видит подвох, жизнь представляется ей сплошным страданием и болью. Она очень пессимистично настроена и по поводу моей дальнейшей судьбы, она не верит, что у меня что-то получится: создать счастливую семью, заработать денег. Она не верит в меня. Ее любовь и забота обо мне выливаются в крик и оскорбления. И я ничего не могу с этим поделать.

Я очень хочу не обижаться на нее. Я постоянно напоминаю себе, что она не виновата, это ее болезнь заставляет ее срываться на меня как на единственного близкого ей человека. И я вроде бы прощаю. Но как только она оскорбляет меня снова, все самые тяжелые воспоминания вихрем взвиваются в моей памяти, и я снова переживаю моменты унижения, и опять злюсь. Порой ей даже не надо в очередной раз кричать на меня, я просто хватаюсь за какую-то мелочь, внезапно всплывшую из глубин моего сознания, — и сама накручиваю себя. Наверное, у меня проблемы с прощением.

Я не доела гречку и ушла в свою комнату. Еще некоторое время я слышала, как она всхлипывает и причитает уже негромко. Будто какая-то неимоверная тяжесть свалилась на меня и придавила к кровати, я лежала не в силах пошевелить и пальцем.

Мне бы стоило давать ей больше денег на еду и коммуналку, но я не давала.

* * *

Сегодня был мой день рождения. Бабье лето никак не наступало. По-прежнему дул холодный сырой ветер с северо-запада, продувая меня насквозь в моем тоненьком пальто, когда я выходила из машины. Приходилось закалывать волосы, чтобы их не трепало по лицу. Небо было серым, затянутым тучами, и не хотелось праздновать, веселиться, устраивать шумную вечеринку. Мой день рождения приходился на сентябрь. Обычно в эту пору года все вокруг горело яркими красками: красно-желто-зеленые деревья в парках, золотые шуршащие листья под ногами, ярко-голубой воздух с запахом дымка или тумана. Последнее жаркое солнце манило в спокойную пешую прогулку по городу. Оно танцевало прощальными бликами на стенах и стеклах домов; цикл времен года благополучно заканчивался, время замедлялось, привнося в жизнь умиротворение и расслабление. А в этом году сентябрь принес в город лишь холод, грязь и тяжелую каменную серость. Наверное, какой-то циклон. Или антициклон… Я в этом не разбираюсь.

После расставания с Ромой прошло несколько дней. Несколько серых, ветреных, апатичных дней, когда ты вроде как не живешь, потому что ни в тебе, ни вокруг тебя жизни нет, а есть мертвый холод и безразличие. Они пробираются к тебе в легкие с осенним воздухом и отражаются в глазах заунывной скукой. Да, после расставания с Ромой меня затянула скука. С каждым днем я все глубже погружалась в апатию, как в зыбучее болото. С Ромой всё же было повеселее.

Зато хандра и уныние были неведомы Ларисе, нашему офис-менеджеру. Каждый раз, когда я слышала из соседней комнаты ее громкий и резкий, как взрыв петарды, смех, что-то сжималось у меня внутри и хотелось лишь тоскливо подвывать этому звонкому хохоту. С Ромой мы не общались. Он все время уезжал из офиса на деловые встречи. Или уезжала я. Или мы сидели, уставившись в компьютеры, или, — очень редко, — слушали болтовню толстого грузчика Лёни, комичного персонажа, живописно рассказывающего нам о том, как он мирил бандитские кланы во время разборок или устраивал на престижную работу малолетних блудниц: абсолютно бескорыстно, из заботы об их счастливом будущем. Леня прищуривал при этих рассказах хитрые, темные, как маслины, глаза и смаковал пухлыми губами каждую деталь своего рассказа. Рома, если бывал в хорошем настроении, высмеивал его, и между ними возникала словесная перепалка.

— Однажды мой братишка попал в трудную ситуацию и решил купить себе оружие: просто на всякий случай, чтоб подстраховаться, — рассказывал Лёня. — Ему привезли два коротких ружья. И были они явно антикварные. На каждом прикладе на медных пластинах были выгравированы картины: всадники на вздыбленных лошадях, рядом женщины, горы на горизонте, — все это в завитушках, которые идут к курку. А курок тоже не простой, а в виде какой-то птицы. Стволы литые, тоже из меди, покрытые благородной патиной. А заплатил за эти ружья братишка какие-то копейки. Я еще тогда подумал, что они, наверное, краденые.

— Подожди, — прерывает его Рома. — Ты эту историю больше никому не рассказывал? По-моему тебя обворовали. Один мужик, Гай Ричи, срубил на ней миллионы.

— Слышишь, — обижается Лёня, — ты дослушай сначала, а потом вставляй комментарии. Вообще не такая история!

— Лёня, продолжай, интересно же! — прошу я.

Лёня поднимает брови и трясет головой, как незаслуженно оскорбленный.

— Ты вообще хоть раз антикварное ружье видел? — не может успокоиться он и нападает на Рому.

— Бабка говорит, у моего деда такая берданка была, что бабы со всей деревни заходили посмотреть. Но я не застал, так что не видел!

— Да иди ты! — смеется Лёня, и его живот трясется, как холодец.

Хоть размерами Лёня и превосходил всех мужчин в офисе раза в полтора, в свои двадцать два года был он совсем еще пацаном-подростком с подростковыми интересами, разговорами и обидами. Юношеский максимализм его проявлялся в показной демонстрации своего мнения о людях. Андрею он каждый раз намекал на его маленький рост, шестидесятилетнему завсклада — на его старость. Ппытался он и у Ромы найти слабое место, но с ним оказалось сложнее. Самой сильной Роминой слабостью, как мы уже знаем, был алкоголь, но Лёня эту слабость абсолютно разделял. Даже, несмотря на то, что родители время от времени пытались Лёню кодировать, любовь к алкоголю всегда побеждала! Так что по отношению к Роме он мог демонстративно проявлять только свою солидарность, посмеиваясь над его шутками.

Вообще штат у нас был очень маленький — всего восемь человек. Кратко представлю их, так как дальше они тоже будут упоминаться в моем рассказе.

Антонина Ивановна: достойнейшая женщина за 45, наш бухгалтер. Была она невысокой, располневшей, улыбающейся и приятной во всех отношениях дамой. Как и все бухгалтеры, она обладала свойством в любых ситуациях оставаться невероятно спокойной и невозмутимой, как швейцарский банк. Антонина Ивановна казалась мне тихой гаванью, причалом безмятежности и покоя. И кстати, кресло у нее было выше и мягче, чем у начальника филиала Андрея.

Милый, скромный, от всего смущающийся Коля-программист. Был он худой с рыжеватой бородой, ясными голубыми глазами и тонкими белыми, почти женскими руками.

Завсклада Родион — напарник Лёни. Вместе они составляли комический дуэт, как Штепсель и Тарапунька или Дон Кихот и Санчо Панса. На публике их любимым делом было — разыгрывать комедию в лицах на тему «молодой и старый». Родиону было шестьдесят, и выглядел он как типичный русский работяга: худой, с впалой грудью, опущенными плечами, в джинсах и спортивной олимпийке начала 90-х. Но, несмотря на вид работяги, работать Родион не очень любил, а любил сидеть в конторе, пить кофе, жаловаться на жизнь и упрекать всех вокруг, что у него три дочки и жена, которых надо кормить и одевать.

И я уже рассказывала об офис-менеджере Ларисе и начальнике Андрее.

Для этих семерых человек сегодня я накрывала праздничный стол. Была у нас в офисе такая традиция: угощать всех в день своего рождения.

На обеденном перерыве я заехала в супермаркет и купила три пакета продуктов. Там было все: копченые куры, салаты, колбасные и сырные нарезки, красная рыба, консервированные и свежие овощи, фрукты, соки, вино, мартини и коньяк для мужчин. Я довезла все это в тележке до машины, переложила на заднее сиденье и на секунду остановилась. Я кое-что забыла. Щелкнула сигнализацией, вернулась в супермаркет и докупила водку.

Вечером после работы Антонина Ивановна с Ларисой помогали мне сервировать стол. Мониторы были переставлены, папки с бумагами заброшены на верхние полки, а на всю комнату пахло копчеными курами и свежими огурчиками. Родион уже давно сидел на стуле напротив и глубокомысленно наблюдал за приготовлениями, забросив ногу на ногу.

— Что ж вы так тонко колбасу режете? Она же просвечивается у вас! Какой смысл от такой колбасы?

Одновременно пришли Коля, Андрей и Леня. Настроение у всех было приподнятое. Самая чистая и простая радость в жизни — свежая вкусная еда — сейчас лежала перед ними на белых бумажных тарелочках, аккуратно порезанная и разложенная, как в ресторане, а главное, доступная и бесплатная.

— Так, кур ставь сюда, поближе, колбасу тоже! — уже занял место за столом Родион.

Из-за его возраста мужчины звали его то — Дункан Маклауд, то Мафусаил, то еще как-то, будто соревновались друг с другом в придумывании кличек для Родиона.

— О нет, только не к Адаму-прародителю, он же сейчас начнет колбасу по карманам рассовывать для потомства! — придержал Лёня Лорину руку, уже готовую передвинуть тарелки.

— Родион, давай в бумажку несколько кусочков колбасы заверну — хоть деток порадуешь!

— Да ну вас всех, — отмахивался он. — Чушь несете какую-то! Чтоб вы жили на мою зарплату и было бы у вас трое детей…

— Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли! — вставил цитату Леня.

Из его рта, как из рога изобилия, хотя, скорее, — как из дырявого решета, неправдоподобные истории сыпались вперемешку с фразами из фильмов, шутками из «Камеди клаб» или, вот как сейчас: цитатами из классики.

— Начальник, ты куда Ромчика отправил? — спросил Лёня, разливая по первой рюмке.

— Понятия не имею, где он. Позвони — спроси!

— Будем начинать без него или подождем? — спросила Лариса.

Я посмотрела на нее. Она сидела улыбающаяся и цветущая, в розовой блузке с большим бантом на шее, и не было в ее глазах никаких мутных теней, сомнений, переживаний. Интересно, строит ли она серьезные планы на Рому, примеряет ли его мысленно к себе, представляет ли, как они будут жить вместе? Или для нее это просто ничего не значащий флирт, игра, буйство молодых гормонов? Вот она кладет в рот маслину, пережевывает и выплевывает косточку. Может, так же она пережует и выплюнет Рому? А может, я сужу сейчас по себе? Ведь если слушать Рому, именно я пережевала и выплюнула его. Я отвожу взгляд от Ларисы.

Рома приехал, когда со стола была сметена половина еды. Мужчины первым в расход пустили мясо, девочки — салаты. Мартини и коньяк успели по третьему разу обновиться в стаканах. Рома зашел, покачиваясь, с глупой улыбкой на губах. Он был уже в стельку пьян. За спиной он прятал коробку конфет. Прятал плохо, потому что угол ее все же торчал из-за куртки.

— Дашенька, — он улыбался смущенно и нагло одновременно. — Дашенька, с днем рождения! Иди же сюда! Это тебе! Полчаса искал самые лучшие по всему Курску.

Я встала со своего места.

— Дай поцелую!

Он, вытянув губы, стал приближаться ко мне, я брезгливо отстранилась:

— Ты пьяный, перестань!

Он засмеялся и, пошатнувшись, схватился за стул:

— Ну а за стол хоть пригласишь?

— Конечно, проходи.

Я распаковала коробку и поставила между салатом и курицей. Шоколадные трюфели, посыпанные кокосовой стружкой, — одни из моих любимых конфет. На душе было тревожно. Двухлетний опыт подсказывал мне, что сегодня будет скандал.

Рома повесил куртку на вешалку и заплетающимися ногами добрался до единственного свободного места. Так получилось, что мы оказались друг против друга. Мы встретились взглядами, между нами было всего лишь пятьдесят сантиметров стола. Это длилось каких-то две секунды, больше я не выдержала и опустила глаза. Он хмыкнул, потянулся за стаканом и нечаянно задел под столом мою коленку своей. Меня бросило в пот, я подтянула свои ноги под стул и сжалась. Рома, не стесняясь, налил себе полстакана водки и снова взглянул на меня. Что выражали его взгляды, я не могла понять.

Начальник поднял тост: за коллектив, за дружбу, удачные проекты, выполнение месячного плана.

— Стоп! — громко перебил его Рома. — Ну что ты завел опять эту свою музыку? Песня та же, поет она же… — он неодобрительно посмотрел на Андрея. — У Александровой сегодня день рождения! Вот за что надо пить! Даша, за тебя! — Рома встал, держась за край стола, и выпил залпом, ни с кем не чокаясь. Его штормило.

Все тоже выпили. Добрый Коля с ясными голубыми глазами и тонкими женственными руками потянулся за шоколадным трюфелем.

— А ну руки убери! — вдруг гаркнул Рома и попытался хлопнуть Колю по ладони, но промахнулся. — Не тебе куплено! Это самые любимые для Александровой! Даша, у тебя же сегодня день рожденья! Даша, за тебя! — он еще раз опрокинул стакан.

Андрей ухмыльнулся:

— Я не понял, почему никто не выучил домашнее задание? Почему один только Ковалев весь день готовился?

Надо сказать, что за годы совместной работы к неадекватному поведению Ромы все привыкли, поэтому молча отводили глаза и старались не цеплять его в таком состоянии. Рому любили в офисе и готовы были терпеть даже его пьяные странности. Антонина Ивановна прощала Роме все за его обходительное отношение, за конфеты, за безотказность в помощи, за то, что подвозил с работы, когда муж не мог заехать. Грузчик и кладовщик просто не видели ничего плохого в его запоях, а Ромина бесхитростная привычка говорить всю правду в лицо вызывала у них безграничное уважение. Они были преданны Роме, как французская армия Наполеону. Начальник был толерантен, он сам любил время от времени выпить и погулять, к тому же Рома неплохо справлялся со своими должностными обязанностями. Когда Рома перегибал палку в дерзостях, Андрей звал его выйти для серьезного разговора — и мягко, с понимающим выражением лица просил его успокоиться и поехать домой отдохнуть.

Я почувствовала себя очень неуютно, у меня вдруг пропал аппетит. Рома тоже почти ничего не ел, хотя Антонина Ивановна и положила ему на тарелку два вида салата и мясную нарезку. Он налил себе в который раз и встал, чтоб снова произнести тост.

— Александрова, сегодня твой день! Сегодня все разговоры о тебе! Хотя я все, что хотел, уже высказал тебе неделю назад. Надеюсь, ты не обиделась. А теперь внимание! Хочу всем сказать. Даша, я тебя два года любил! А теперь разлюбил! — он глупо засмеялся и пролил водку.

Все молчали, никто не пил. Я посмотрела на Ларису — она спокойно сидела, потупив глаза в стол, так же, как и все. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, брови ее не приподнялись, а губы не пошевелились. Она была бесстрастна, будто ее это совсем не касается. И у меня закралось сомнение: а может быть, Рома сказал мне правду, и у них действительно ничего нет?

Рома раскачивался над столом, как огромная мачта во время шторма. Одной своей большой жилистой рукой он вцепился в плечо бедному Коленьке, чтоб не упасть, другой держал стакан. Коля испуганно поморщился, но плечом не повел, а даже будто напряг его, чтобы Рома крепче держался.

— Даша, с днем рожденья!… Может, поцелуемся? — Рома даже начал отодвигать стул, чтоб выйти.

— Рома, я прошу тебя, перестань! Ромочка, сядь, пожалуйста!

Он неприятно захихикал.

— Вы слышали, она назвала меня Ромочка! Первый раз за два года она назвала меня Ромочка!

Никто не комментировал. Я вышла из-за стола и стала одеваться. Оставаться здесь дальше не имело смысла. Хотелось только поскорее забыть все произошедшее.

На темной холодной улице не было ни души, только скрипели переворачивающиеся пластинки на рекламном щите над стоянкой. Рома догнал меня у машины. Я услышала его голос и обернулась, он ковылял ко мне в свете фонаря.

— Даша, уже? Даже не обнимешь на прощание?

— Ром, прекрати!

— Ты знаешь, что я пью из-за тебя?

— Нет.

— Только потому, что ты меня не любишь.

— Ерунда какая-то.

— Я говорил тебе, что ты эгоистка?

— Сто раз.

— Ты бесчувственная эгоистка! Господи, зачем я веду себя, как дурак?!

— Ты прав. Хватит позориться.

Я села в машину. Он остановился возле дверцы.

— Ну пока!

— Пока.

На самом деле, мне было больно! Стыдно за него и очень больно! Сердце сжималось. Зачем он так ведет себя? Зачем все выставлять напоказ? Я ведь и сама по нему очень скучала. И, честно говоря, если б он захотел со мной помириться и попросил прощения за все гадости, что наговорил мне… Но уже поздно. Похоже, сегодня он сжег свои корабли.

Я завела машину, тронулась. Поставила диск The National, грустный, меланхоличный, как начало моего нового года жизни. Очень хотелось быть оптимистом и верить, что дальше будет лучше. Но Мэтт Бернингер будто резал ножом по сердцу, оставляя мурашки на руках, и говорил, что надеяться не на что.

* * *

Столик в ресторане был заказан заранее, и мои подруги уже ждали меня там. Их у меня было всего две: Лора и Инга. Вероятно, подруг должно быть больше, но так как я интроверт, этого мне хватало сполна. Вообще я давно заметила, что для близкого общения мне необходимы лишь три человека: три подруги в школе, три подруги в институте, парень и две подруги. Если вдруг появлялся четвертый человек, который требовал моего внимания, мне казалось, что в жизни начался неуправляемый хаос, меня разрывали на части, и я чувствовала себя душевно истощенной. Раньше моим третьим близким человеком был Рома, теперь его заменила Аня. Но она жила в Киеве, и поэтому сегодня за столиком в ресторане ее не было.

Лора и Инга сидели возле искусственного водопада, который благодаря подсветке казался то синим, то зеленым, то ярко-розовым. Брызги плясали возле пластиковой листвы и небольших фигурок русалок и животных и чуть-чуть не долетали до абсолютно прямой спины Лоры. С Лорой мы жили рядом и дружили лет с 12-ти. Она была высокой, стройной брюнеткой с короткой стрижкой, похожая на Ирину Апексимову. На тонких длинных пальцах всегда был безупречный маникюр, грациозную фигуру подчеркивали платья самых модных фасонов. Лора была перспективным адвокатом, она точно знала, чего хочет, — и педантично, день за днем выстраивала свое благополучное будущее. И хотя ее рациональность и сознание собственной красоты делали ее стервой, что безумно нравилось мужчинам, Лора была хорошим другом. Не раз она вправляла мне мозги и удерживала от беспечных поступков.

С Ингой, натуральной блондинкой с высокой грудью, человеком открытым и легким, мы познакомились два года назад в поезде. Я ехала в командировку, она — на мастер-класс какого-то известного дизайнера. Каким-то образом ей удалось разговорить меня. А сделать это достаточно трудно: я никогда не вступаю в диалоги со случайными попутчиками, таксистами, консьержками и прочими незнакомыми людьми. Но Инга была искренней и чистосердечной, она тут же поделилась со мной, что мечтает открыть свой собственный модный магазин женской одежды, какого в Курске еще не было. С лучшими марками мировых брендов, с единичными экземплярами из капсульных коллекций российских дизайнеров, с индивидуальным подходом (Инга хотела сама консультировать клиенток, помогать им подбирать вещи по фигуре и правильно их сочетать). Но пока денег не было, Инга ездила на мастер-классы, училась по блогам мировых дизайнеров и рассматривала витрины чужих бутиков. Она очень надеялась на помощь своего мужчины, но бизнес у того еще только развивался, и он не торопился раскошеливаться.

Я вынырнула из темноты зала под разноцветные лучи подсветки у водопада, — и девочки заулыбались и приветливо замахали мне руками. Глаза у обеих ярко светились радостным предвкушением веселого вечера.

— Ты машину на стоянку поставила? — тут же спросила Лора, — Потому что за руль ты сегодня уже не сядешь!

— Привет! Да, поставила. Вы сделали заказ? — поинтересовалась я.

Они утвердительно кивнули.

— Заказали три Космополитена.

Обе блаженно откинулись на спинки стульев. Их довольные чеширские улыбки расплылись в воздухе, — а я не могла себя заставить расслабиться. Мой рот будто сковало ледяной коркой, я пыталась улыбнуться, но уголки никак не ползли вверх. Я чувствовала себя стариком-импотентом, который не в силах подарить удовольствие и веселье красивым молоденьким девушкам.

— А из еды?

— Давайте возьмем большой сет роллов! — предложила Инга.

— Только чтоб теплые роллы входили в сет. Я ем только теплые и с угрем, — строго сказала Лора.

Галантный официант на серебряном подносе принес нам коктейли. Мы сделали заказ. Официант все записал, деликатно улыбнулся и пожелал хорошего вечера. На столе остались три запотевших бокала с апельсиновыми дольками. Холодный Космополитен согревал теплым розовым светом, у Инги тут же заалели щеки.

— Даша, ты светлый и добрый человечек, — подняла она бокал. — Я желаю тебе, чтоб ты никогда не менялась, а оставалась такой же сердечной, душевной, отзывчивой, чтобы так же любила мир, людей, нас, твоих друзей, чтобы работа доставляла тебе только удовольствие, а родные радовали каждый день! За тебя! С днем рождения!

Мы звонко чокнулись и выпили. Каждое сказанное Ингой слово было не обо мне. Вот уже больше недели я копалась в себе и находила себя недоброй, замкнутой, черствой; я не очень любила людей, работа доводила меня до нервного расстройства, а мама совсем не радовала. Но Инга говорила тост искренне, она действительно верила в то, что я именно такая, как она сказала. И если для нее я такая, то, может, я не совсем пропащий человек? Я внутренне усмехнулась. Тогда, может быть, и Бог на Последнем Суде помилует меня. Как сказал Он, что не сожжет город, если там будет хотя бы один праведник, так, может, и меня обойдет кара небесная из-за Ингиной любви?

Сразу за коктейлями принесли бутылку итальянского игристого Асти. Лора налила мне до краев.

— Даша, скажу тебе честно, как настоящая подруга, — начала она. — Я даже рада, что вы расстались с Ромой. Этот человек всегда тянул тебя вниз. Ты б взвалила на себя еще и его проблемы, а что получила бы взамен? Ничего! Тебе нужно думать о себе.

— Может… не знаю… может, ему и нужна была моя помощь? Думать о себе — это же эгоистично?

— Думать о себе — это нормально! — безапелляционно сказала Лора. — Кто еще о тебе подумает и позаботится? Мама у тебя болеет, больше никого нет, так что тебе, как никому, надо думать о хорошем замужестве, о мужчине, который для тебя каменной стеной станет, а не будет мучить своими бзиками, упреками, идиотскими выходками, алкогольной зависимостью и так далее!

Мне было нечего на это ответить, поэтому я просто взяла бокал, который для меня наполнила Лора, и стала делать глоток за глотком. Искрящиеся пузырьки, как будто желая развеселить меня, щекотали язык и нёбо.

— Даша, — вклинилась Инга, — Когда я встречалась со своим бывшим, мы часто пропадали с ним в бильярдном клубе «Берлога», знаете такой? Он учил меня забивать шары. О-о-о! — потянула она чувственно, и ее высокая грудь заиграла под блузкой. — Там столько мальчиков! Бармен — просто красавчик! Пока бывший там играл, я со всеми в этом клубе перезнакомилась. В общем, к чему я всё это. Даш, давай я тебя с таким мужчиной познакомлю — закачаешься! Есть один на примете.

— Нет-нет, Инга, не надо, спасибо! Не хочу.

Лора длинными ухоженными пальцами поставила бокал на стол и вытерла салфеткой уголки рта.

— Где они, эти нормальные мужчины? Совсем с ними плохо стало. Звонил мне Вадим всю неделю: я в пятницу приеду. Хорошо, говорю, найду время с тобой встретиться, только в четверг контрольный звонок сделай, чтоб я уже точно день свой распланировала. Что вы думаете? Не позвонил!

— Может, по делам замотался? Завтра позвонит… — сказала я.

— Даже трубку не возьму! — категорично ответила Лора.

За моей спиной журчал искусственный водопад, а по венам бежали Космополитен и Асти. Как огни маяка, сияли передо мной искрящиеся задорные глаза Инги, — и меня плавно понесло по волне опьянения, и скука и раздражение постепенно вымывались из меня. Лора и Инга были простыми и понятными, и все для меня становилось проще и понятнее. Жизнь продолжалась. Мне только двадцать пять. Бог раскрыл для меня множество горизонтов, дал сотни шансов. И вот они, — рядом со мной, — люди, которые верят в меня и любят меня.

— Что такое любовь? — спросила я у них.

— Бабочки в животе и хороший секс, — хихикнула Инга.

— Никто не знает ответа на этот вопрос, — сказала Лора. — Все знают, что такое счастье. Это когда ты спокоен, и тебе нравится все, что с тобой происходит. Я вот, например, чувствую себя счастливой. А любовь — странное понятие, все — и ничего одновременно: и счастье, и боль, и доверие, и страх потери, и высшее наслаждение, и истеричная нервозность.

— А если в жизни нет любви, — это очень плохо? — опять спросила я.

— Если ты счастлив, то что плохого? У тебя есть все, что тебе нужно, все, чего тебе хочется, — Лора спокойно улыбнулась и сделала маленький аккуратный глоток Асти.

— У вас в жизни есть любовь?

Лора и Инга отстраненно пожали плечами. Им сейчас не очень хотелось задумываться и философствовать. Тем более нам принесли огромный ассорти сет. И девочки тут же принялись увлеченно разливать по пиалкам соевый соус и пробовать суши и роллы. Инга, закатывая глаза от удовольствия, Лора — не спеша, внимательно выискивая кусочки с угрем. Они опять переключились на будничные темы, — и вскоре разговор снова зашел о мужчинах.

— А мой постоянно меня ревнует, — рассказывала свою историю Инга. — Он меня достал: не делай то, не ходи туда, это слишком открытое платье, ты тому парню слишком широко улыбалась! Хочет, чтоб я только с ним время проводила и его ублажала.

— Тиран какой-то, — прокомментировала Лора.

— Эгоист проклятый! Считает, что мир вокруг него вертится, — злилась Инга. — Но со мной у него этот номер не пройдет: со временем все мужчины оказываются у меня под каблучком! Влюбляются — и уже не могут без меня, и тогда я из них могу веревки вить. Так что посмотрим, кто кого!

— С мужчинами надо все время держать ухо востро, иначе они на голову садятся, — кивала головой Лора.

Заметив мою молчаливость и задумчивость, Лора предусмотрительно снова и снова наливала мне до краев.

— Нет-нет, я больше не пью, иначе меня будет тошнить, — попыталась я протестовать.

— У меня есть тост! — провозгласила Инга. — Выпьем за хороший секс!

— Не выпьешь, так и останешься девственницей! — подтрунивала Лора.

В голове непроизвольно мелькнуло воспоминание, как прошлым летом мы с Ромой ночью поехали купаться в Сейме. Это было в начале июня, погода была невыносимо душная, пекло, как в аду. В двенадцать, когда хорошенько стемнело, мы приехали на берег реки. Песок возле кромки был прохладным, а вода еще теплая, все небо было усеяно крошечными точечками звезд. Мы разделись и забежали в речку, окатили друг друга серебристыми брызгами, потом несколько раз окунулись под полной луной. Рома все время нырял и неожиданно хватал меня под водой за коленки, а я громко визжала. Накупавшись, мы вышли на берег, было прохладно и свежо! Мы легли прямо на траву и долго занимались сексом.

Я тряхнула головой, чтоб избавиться от этого воспоминания, и выпила налитое мне вино.

— Девочки, а какой у меня вчера секс с Денисом был! — мечтательно улыбнулась Инга. — Я в женском журнале прочитала одну статью, решила поэкспериментировать!

— Никогда не читаю статьи про секс, — меланхолично сказала я.

— И что там было написано? Рассказывай, может, научишь нас чему дельному! — заинтересовалась Лора. — Давай, колись! Делись опытом!

После десерта мы, хорошо пьяненькие, переехали в клуб. От мигающих огней светомузыки и ударных волн громкого звука Инге и Лоре стало плохо. Не успела я принести коктейли из бара, как они уже сбежали в туалет. И остаток вечера мы провели, запершись втроем в кабинке туалета и слушая на мобильном, как малолетки, «Не надо стесняться» Дорна. Но это не испортило настроения. Первый раз за последние несколько недель меня не тошнило.

Домой меня отвезло такси. И стоило мне только коснуться головой подушки, — как я тут же вырубилась — и очень и очень крепко проспала всю ночь. Во сне мне явилась моя любимая поэтесса Анна Ахматова. Она была частой гостьей моих снов, я уже выучила ее напевный грудной голос. Ее строгий и умный взгляд плыл над моим покоем, оставляя на нем легкую рябь моих собственных мыслей и чувств.

* * *

Ахматова и Гумилев

Анна Ахматова проснулась от громких воплей под окном. Два голоса — женский и мужской — уже несколько минут орали, не переставая.

«Когда они уже заткнутся», — подумала Ахматова, ворочаясь на скрипучей кровати. Было душно, и она приоткрывала на ночь форточку. Понимая, что спокойный сон уже не вернешь, она с тяжелой головой встала, кутаясь в домашний халат из абиссинской ткани, привезенной ей Гумилевым из одной из поездок. Халат был уже не новым, но она еще покоряла в нем приходящих к ней в гости мужчин. Даже не ради любопытства, а просто… просто потому что когда кричат, нужно посмотреть, кто же это, она выглянула в окно. История, виденная ею за последние годы множество раз. Молодец в буденовке тянул за руку средних лет женщину, видимо, укравшую что-то в маленьком магазинчике по соседству. На женщине была большая серая шаль (очень недурная и до революции не дешево стоившая, — сразу отметила Ахматова), женщина умоляла отпустить ее к умирающему от голода ребенку. Буденовец был непреклонен.

«Небо — как колокол,

Месяц — язык,

Мать моя — родина,

Я — большевик».

— крутилось в голове Анны это пошлое четверостишие из новой поэмы Есенина, которую на днях ей передал Блок. «Господи, как все поглупели! — думала Ахматова, проходя на кухню, — так исчерпали себя, обрюзгли и посерели… Бедная-бедная женщина!». Она чиркнула спичкой, чтобы подогреть чайник, и чуть не опалила себе руку. «Валя!» — взвизгнула она. Валерии дома не было. Есть тоже было нечего. Хотя «нечего» с позиции Ахматовой было относительно: в нижнем шкафчике оставались еще картошка, морковка, наверху, на антресолях были крупы. Не было ничего приготовленного. «Что ж, лучше подожду Валю», — подумала Анна.

«Будет то же самое, что было во Франции во время Великой революции, будет, может быть, хуже», — с грустью вспомнила она последний разговор с Борисом. И опять полоснуло ножом по сердцу. Ни одного письма уже почти полгода. Неужели, правда: никогда не любил и забыл так быстро. А как ходил к ней под пулями, целовал ее руки, восхищался ее грациозностью… Всё врал! Красиво и обаятельно врал… И ведь догадывалась, что врал, что позерство все, но так сладко было слушать и верить. Уехал в Лондон, — и не один, — с Марией Волковой. Больно, очень больно.

Ахматова направилась к входной двери: вдруг почтальон принес письмо и засунул его под косяк? Письма не было. Она снова заперла дверь на ключ, расправила плечи и, прямая как шпала, вернулась в комнату. «Зато двадцать шесть достойных стихов, — направила она мысли в другое русло. — Может быть, даже лучших моих стихов. Отныне так и буду относиться к мужчинам, как к вдохновению. Стихи не предадут, не забудут, уехав в Лондон, не влюбятся в другую в Париже, не родят детей от безвестной артистки». Ахматова прикурила сигарету, затянулась и села у окна. «Семь дней любви и вечная разлука», — родилась в ее голове строчка.

1918 год стал поворотным в судьбе России и в судьбе Анны Ахматовой. После революции она решается оставить сына Лёвушку свекрови и переехать к своей школьной подруге Валерии Срезневской. Багаж у нее небольшой: несколько платьев и рисунки Модильяни, которые она любовно развешивает по стенам комнаты. Её брак с Гумилевым развалился, и пытаться его склеить или закрывать на всё глаза, — как она и делала последние годы, — ей надоело, уже не имело смысла. Свой брак они легкомысленно превратили в театр. У Гумилева была роль покорителя, рыцаря-романтика, конквистадора, у нее — роль непокоримой, роковой женщины-змеи, ускользающей из любых рук и оставляющей незаживающие раны от укусов. Взаимная независимость, признавать которую они по юности и по глупой современной моде поклялись друг другу, очень больно хлестнула Анну. Она оставляла этим договором окошко для себя, но всерьез не предполагала, что Николай может так открыто изменять ей, — ей, Анне, которой он добивался семь лет и из-за которой несколько раз пытался покончить с собой.

В двери звякнул ключ, щелкнул замок. Это вернулась Валерия. Шаркнули туфли, стукнули друг о друга бутылки. «Молоко!» — подумала Ахматова.

— Анечка, ты уже проснулась! — Валерия вошла в комнату. Ахматова так же сидела с сигаретой у окна, только в другой руке у нее уже был карандаш, которым она время от времени писала в альбоме.

— С продуктами с каждым днем всё хуже и хуже. Скоро совсем невозможно будет что-то достать. Мандельштамы обещали дать на следующей неделе пол-литра сгущенки, которую им передадут из деревни. Купила хлеба, — даже горяченький еще! — и две бутылки молока. Ой, Анечка, ты бы знала: меня чуть не растерзали из-за этих двух бутылок! Кричат: «Одну бутылку в одни руки!» — а я им: «Это для Ахматовой!» Честное слово, озверели люди!

— Валя, не надо было, зачем ты!

— Аня, добрая ты душа, что значит, не надо? Надо! Пойдем на кухню, — расскажу кое-что!

Ахматова закрыла альбом, встала с табуретки, затянулась последний раз и прошла за Валерией на кухню. Та достала из авоськи хлеб и молоко, потом порезала хлеб и поставила молоко на огонь.

— Валя, ну не тяни, — Ахматова отщипнула кусочек хлеба и положила в рот. — Говори: встретила кого или обо мне слухи услышала?

— Пока постоишь два часа в очереди, чего только не услышишь! Про Есенина говорили: спился совсем, видели его оборванного, пьяного уже с утра, денег у прохожих просил.

Ахматова скривилась.

— Никогда его не любила. И кто его стихи читает, — не понимаю! Думаю, он из тех поэтов, которые в определенное время бывают необходимы обществу. Потом забудут. Ты мне лучше скажи: про Борю слухи есть?

— Нет, про него не слышала ничего, — Валерия секунду помолчала. — О Николае говорили.

— Котором? Моем муже?

— Да, говорили о его новом увлечении.

Ахматова будто безразлично смотрела в окно, только поправила рукой свои темные прямые волосы.

— Аня Энгельгардт. Актриска, — молодая и скучная. Она дочь…

— Я знаю, Валя, перестань! Это уже давно не новость!

Они помолчали. Сели за стол. Ахматова первая заговорила.

— Коля сегодня приезжает. Я ему всё скажу.

— Ты окончательно решила?

— Да, это нужно было сделать уже давным-давно.

Брак Ахматовой с Гумилевым официально длился уже восемь лет, хотя фактически развалился едва ли не после свадебного путешествия. За эти восемь лет он сменил нескольких любовниц, она — любовников. Сразу же в свадебном путешествии в Париж Ахматова увлеклась Модильяни, всю зиму переписывалась с ним, а на следующий год, вопреки уговорам мужа, уехала в Париж к Моди на несколько месяцев. Гумилев тоже не отставал, демонстрируя свою независимость: через четыре с половиной месяца после свадьбы он уезжает в Африку на целый год. А по возвращении в имение своей матери, Слепнево, влюбляется в хорошенькую кузину, Машеньку Кузьмину-Караваеву. И это всё — на глазах у Ахматовой, впервые почувствовавшей настоящую женскую ревность по отношению к мужу, свою власть над которым она считала безграничной. Машенька вскоре умерла от туберкулеза. И на ее могилу в Бежецке Ахматова всякий раз сопровождала мужа, ездившего туда с завидным постоянством. Ахматова не любила Слепнево и Бежецк, как полководец не любит мест проигранных сражений, но гордость брала верх. И она молчала, делая вид, что ей все нипочем. После этого случая Ахматова решается родить Гумилеву ребенка. А через год Гумилеву рожает ребенка актриса Ольга Высотская. А потом, как снежный ком: у него официальный роман с Таней Адамович, у нее любовная история с Колей Недоброво; потом она влюбляется в импозантного Бориса Анрепа, эмигрировавшего в Лондон и оставившего в ее сердце глубокий след, а он увлекается экзальтированной Ларисой Рейснер — и потом вовсю волочится в Париже за полурусской-полуфранцуженкой Еленой Дюбуше и посвящает ей цикл стихов. И вот сейчас Ахматова хочет развода для того, чтобы вновь выйти замуж за талантливейшего египтолога Владимира Шилейко. А у него, значит, тоже новый роман. Как ее там? Аня Энгельгардт, очередная актриска…

Гумилев приехал вечером, когда уже начинало смеркаться. Анна Ахматова в черном узком платье, подчеркивающем ее гибкую стройную фигуру, с большой брошью на груди встречала его, полулежа на тахте. Гумилев был в штатском, как всегда элегантен, в светлом костюме и шляпе. Они поздоровались, он поцеловал её в щеку. Поговорили немного об общих знакомых, новостях с фронта, революции, которую Гумилев пропустил за границей, о тенденциях в современной поэзии.

— Аня, — он внезапно остановился, глядя на ее руку, — а где твое черное кольцо?

— Я его подарила, как талисман, — Ахматова вытянула перед собой руку без кольца, как бы любуясь ею. Рука действительно была красивой, и она знала это.

— Кому?

— Анрепу.

— Аня, — усмехнувшись и пытаясь пошутить, начал Николай, — я тебе руку сейчас за это отрежу! И нашла же кому, — этому забулдыге и ловеласу!

Ахматова повела плечом. Затем, глядя мимо Гумилева на стену, где были развешаны рисунки Модильяни, ровным тоном сказала:

— Я прошу у вас развода.

Прошло несколько секунд. Гумилев не произносил ни слова. В общем-то, она и ожидала такой реакции, поэтому так же спокойно продолжила.

— Советское правительство разрешает снова вступать в брак после развода, поэтому он будет на руку и вам, и мне.

Гумилев почувствовал, что всегдашняя выдержка изменяет ему. Испугавшись, что Ахматова заметит, как дергается нерв у него под глазом, он встал и прошелся по комнате. Ахматова наблюдала за ним, лёжа всё в той же непринужденной позе. Волновался он зря, на улице уже темнело, и Ахматова почти не различала выражения его лица

— Анечка, — он подбирал слова. — Что ты такое выдумала? Ты собираешься замуж? Ты — любишь?

— Да.

Валерия на кухне загрохотала кастрюльками. «Делает вид, будто занята очень и ничего не слышала», — с улыбкой подумала Анна.

«Завтра весь Петербург будет говорить, что Ахматова со скандалом бросила Гумилева, он плакал и умолял ее остаться», — пронеслось в голове Николая. Это позволило ему собраться и взять себя в руки.

— Что ж… Это наш «египтянин»? Но… Аня, ты хорошо подумала? Это ведь катастрофа, а не муж!

«Так легко, — думала в это время Ахматова, — так легко согласился? Неужели совсем не сожалеет».

В столовой пробило десять. «Держаться!» — говорил себе Гумилев. Анна не спеша выговаривала тяжелые, как камни, слова.

— Лёвушка останется у твоей матери. Она очень любит его. Как бы мне ни было тяжело расстаться с ним, но я понимаю, что сейчас не могу позаботиться о нем лучше…

Николай присел на софу у ее ног. В комнате совсем стемнело. Он взял в свои руки ее ладонь, погладил тонкие длинные пальцы, которые всегда боготворил, вспомнил, какие мягкие у нее ноготки и нежная кожа.

— Жаль, что всё у нас так получилось. Точнее, не получилось. Странная, глупая жизнь перевернула всё с ног на голову и развела. И любовь превратилась в кошмар, а жизнь — в фарс. Останется от нашей семейной жизни, Анечка, только воспоминание.

— «Из логова змиева, из города Киева, я взял не жену, а колдунью», — хохотнула Ахматова.

— Ну ты тоже хороша: «Муж хлестал меня узорчатым, вдвое сложенным ремнем»! Что обо мне подумают потомки!

Они засмеялись.

Эту ночь Ахматова и Гумилев провели вместе.

Глава ІІ. Октябрь

Тошнота

Теперь я была одинока. Хотя все зависит, как на это посмотреть. Ведь отсутствие парня можно интерпретировать и как свободу. Поэтому сойдемся на том, что я была свободна. Свободна от разговоров о машинах, просмотров футбола в дешевых пабах, намеков на мое несовершенство, свободна от пьяных извиняющихся улыбок, от обязательств, от верности. Свободна для любви. И если Рома так и не стал моей настоящей любовью, значит, она ждет меня где-то впереди. И почему бы мне не заняться ее поисками? Я, правда, очень плохо представляла себе, что такое настоящая любовь. Пока никто из моих знакомых не смог мне внятно рассказать, что такое любовь и как понять, что она настоящая. Но я знала точно, что не смогу прожить без нее. Я не могла чувствовать себя счастливой только от того, что у меня есть комфорт и деньги, и жизнь течет удобно и размеренно. Я хотела найти это все и ничего.

В третьем часу ночи, зябко кутаясь в осенние пальто, мы с Лорой и Ингой вышли на улицу из ночного клуба. Подморозило, в воздухе пахло приближающейся зимой. Под пальто на мне было легкое шелковое платьице, и холод лез в рукава и под подол, леденил коленки в капроновых чулках. Я ёжилась и спешила к стоянке. За два с половиной часа ночной клуб мне до смерти надоел. Я устала смотреть на одни и те же движения и одни и те же бездумные, беззаботные лица. Стоянка всё еще была переполнена машинами, таксистами и девочками в мини-юбках и коротеньких курточках. По всей видимости, мы уезжали рано, ночь только достигла своего апогея, и все счастливые события, все развязки как раз и должны были случиться в ближайший час.

Когда до машины оставалось метров пять, дорогу нам вдруг преградила большая черная тонированная BMW. Мы повернули вправо, чтобы обойти ее спереди, но водительское окошко опустилось, и оттуда выглянул светловолосый, голубоглазый парень лет двадцати пяти. Он широко улыбнулся.

— Я прошу прощения! Вы не подумайте ничего плохого, просто хочется общения… Меня зовут Михаил, Миша.

Нам пришлось остановиться.

— Миша, мы домой уже едем, — ответила я.

— Я как всегда опоздал, — грустно наклонил он голову к рулю.

У него оказался выпуклый затылок с маленькой шишечкой посередине, которая по восточным поверьям свидетельствовала о гениальности или экстрасенсорных способностях.

«Ты опоздал на много лет, но все-таки тебе я рада», — пронеслись у меня в голове строчки Ахматовой.

— Давайте я подвезу вас домой! — поднял он голову и снова уставился на нас голубыми глазами.

Я только открыла рот, чтоб ответить, что мы на машине, но в разговор вмешалась Инга.

— А знаете что, — сказала она. — Тут рядом есть хорошая кофейня. На улице сегодня холодновато, и мы уже порядком замерзли, беседуя с вами, поэтому почему бы вам, Михаил, не угостить нас ароматным капучино?

— С удовольствием! — Миша обворожительно улыбнулся.

Действительно, за углом была неплохая круглосуточная кофейня. Мы зашли в ярко освещенный зал, тут было тепло и вкусно пахло. Людей почти не было. Присели вчетвером за круглый столик в углу. Мы внимательно посмотрели на Мишу, а он — на нас. Миша был худощавый, среднего роста, светленький, даже немного рыжеватый, с широкими острыми скулами и умными с хитринкой глазами. На нем была свежая рубашка в тонкую голубую полоску, идеально пошитые брюки и черная кожаная куртка, которую он снял и повесил на спинку стула. Его начищенные до блеска туфли из кожи рептилии слепили мне глаза. Он достал зажигалку ухоженными руками с безупречным маникюром и закурил. Пальцы чуть выдавали его волнение. Он был не очень красив, зато ухожен и уверен в себе.

— Иногда, знаете, накатывает какое-то одиночество, и хочется просто с кем-то поговорить, — выдул он струйку дыма.

— Один, совсем один? — спросила Лора.

Он засмеялся.

— Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека.

«Маяковский, — подумала я. — Неужели существуют парни так просто цитирующие Маяковского?»

Инга попросила прикурить. Миша быстрым легким движением перекинул между пальцами серебристую Zippo и эффектно щелкнул крышкой. Инга затянулась.

— А кто вам варит суп? — спросила она.

— Домработница, женщина из подъезда, я покупаю продукты, она несколько раз в неделю приходит. Неплохо, в общем-то, готовит, — Миша рассказывал охотно и дружелюбно улыбался каждой, видимо, еще не решив, кто из нас ему нравится больше.

Нам принесли капучино, ему — кофе по-турецки.

— Давайте перейдем на ты, — попросил он, делая маленький глоток из дымящейся чашки.

— Да, к чему все эти условности, — пожала плечами Инга.

Выгнув спину, она полулежала в кресле и, ничуть не стесняясь, рассматривала Мишу, как выставленную на продажу лошадь.

— Мне кажется, обращение на «вы» давно уже устарело. Мы слишком быстро живем сейчас, у нас каждая секунда на счету. Зачем искусственно создавать дистанции, чтобы затем тратить время на их сокращение? — Миша говорил уверенно, как человек, привыкший публично произносить речи. Его рука с зажатой между двумя пальцами сигаретой двигалась в такт его словам.

— Так ведь не слово создает дистанцию. Получается, чтобы не терять времени, ты искусственно ее сокращаешь. Но для развития отношений все равно нужен определенный срок, — ответила я. — Иначе отношения будут поверхностными. Мне так кажется.

— Родственные души чувствуют друг друга сразу, — он подмигнул мне. — Вот увидишь: тянуть время — только отказывать себе в удовольствии.

— И какие же у тебя любимые удовольствия? — скептически поинтересовалась Лора.

— Например, я очень люблю музыку, — он улыбнулся и перевел взгляд на Лору. — Хорошую, качественную музыку! На прошлой неделе я ездил с друзьями в Прагу на концерт «Радиохэд». Двадцать пять песен, как целая жизнь! Что я только не перечувствовал за те полтора часа! Я плакал. Вы представляете, в какой-то момент у меня даже текли слезы, и мне не было стыдно, что мои друзья их увидят! Я не утирал их, они просто текли по моим щекам и падали на футболку.

Инга наклонилась к моему уху и начала шептать, но шепот ее, по-моему, был достаточно громким.

— Да-ша! Не теряйся! Он — то, что надо!

Я приложила палец к губам «тс-с-с!» и кивнула ей головой. От капучино кровь побежала по венам скорее.

— Все детство я ходил на аэробику, — рассказывал Миша уже что-то новое. — Родители гоняли меня туда с четырех лет. Я ее ненавидел, если честно. Но теперь родителям благодарен: я в прекрасной физической форме. Я умею становиться на мостик без поддержки, могу губами достать до голеней, не сгибая коленей.

— Не поверю, пока не покажешь! — сказала Лора. На губах у нее играла усмешка.

— Что, прям здесь?

— Ну а где еще?

— У меня есть двухкомнатная квартира в десяти минутах езды…

— Ты снимаешь ее для девушек, с которыми по ночам знакомишься? — Лора хмыкнула и посмотрела на него выжидающе.

— Если ты о том, что я пытаюсь затащить вас к себе на квартиру, то ради бога, не хотите — не надо! Я и здесь могу показать!

Миша встал со стула и начал шутливо разминаться. Потом он раскланялся по сторонам, как знаменитый артист старого театра, и, согнувшись вдвое, достал губами до ног. Послышались аплодисменты. Это еще одни поздние посетители кофейни наблюдали за представлением в центре зала. Мы тоже захлопали. Лицо у Миши порозовело. Он еще раз поклонился, приложив руку к груди, и вернулся за столик.

— Не люблю выступления на публику.

— Серьезно? — скептически скривилась Лора.

— Я ты такая четкая барышня, я смотрю, тебя так просто не перекусишь, — улыбнулся он ей.

— Даже и не пробуй, зубки поломаешь! — Лора многозначительно повела бровями и расхохоталась.

— Кстати, я однажды сломал зуб, когда ел бургер! — перевел он тему. — Это было в Германии, в Мюнхене. Я купил бургер в маленькой забегаловке на окраине. Кусаю, и вдруг — хрясь: ползуба нет! А там в булочке кольцо запеклось. Наверное, с пальца у пекарши упало в тесто. Я тут же позвал официанта, потом менеджера кафе, они, конечно, извинялись, оплатили мне стоматолога хорошего.

— У нас в России максимум второй бургер бы бесплатно дали, — вздохнула Инга.

— Да! Сервис не тот, — кивнул головой Миша.

— Что ж ты кольцо себе не оставил? Потом бы какой-нибудь подруге подарил, — усмехнулась Лора.

— Я и так могу подарить, — пожал плечами Миша и повернулся ко мне и Инге. — Я мечтаю переехать жить в Европу. Мне очень нравится юг Европы: Италия, Испания, — там самый благоприятный климат, красотища неописуемая! Как-то я провел все лето у своего друга в Севильи. И знаете, почти каждый день я ходил в музеи любоваться на картины Тициана и Рубенса. Друг таскался на пляж, а я — в музеи.

Казалось, что он может беседовать на любые темы. Его рот улыбался, а острые скулы и проницательные глаза впивались в каждую из нас. Наманикюренные пальцы с сигаретой легко летали в воздухе от пепельницы к губам и обратно.

В четыре часа ночи мы поднялись уезжать. Он еще раз предложил свою квартиру для продолжения общения. Мы снова отказались.

— Давайте обменяемся номерами телефонов? Запишите меня: «Мишенька», — мне очень нравится, когда меня так называют!

Мы записали его номер и дали свои. На стоянке он поцеловал каждую из нас в щечку и захлопнул за нами дверцы Мини Купера.

Я летела по ярко освещенному городу быстрой вспышкой. Ночь уже давно прошла свою вершину и теперь шла на убыль. Все встречи и расставания, сцены ревности и признания в любви уже состоялись. Сонно опустели улицы, исчезли машины и девочки в коротких юбках. А я была взбудоражена. Мое тело напряглось и стало упругим, нога давила на педаль газа все сильнее и сильнее.

— Даша, мы проскочили на красный! — вскрикнула Лора. — Машин, конечно, нет, но все-таки будь повнимательней, пожалуйста.

— Ничего себе! Не заметила совсем! — я извинилась.

Лора с соседнего сидения смотрела на меня внимательно.

— Даш, я вижу, тебе понравился Миша, — сказала она.

— А тебе — нет?

— Парень снимал телок под дверями клуба, — она смотрела на меня с усмешкой, как еще пятнадцать минут назад смотрела на Мишу.

— Ну в общем-то да! — я засмеялась и утвердительно кивнула головой.

— И эти его фразы и фишки уже не раз опробованы на разных девушках. Тебе так не показалось? — она продолжала сверлить меня взглядом.

Но несмотря ни на что, тонкая струна по-прежнему серебристо звенела у меня в груди. «Маяковский и Севилья, Маяковский и Севилья», — тонко пела она.

Я ничего не ответила Лоре, и мы ехали дальше на восток, где между домами уже потихоньку начинало светлеть черное небо.

* * *

Строительный сезон потихоньку пошел на убыль. Из-за того что сентябрь был холодным и дождливым, все поспешили закрыть крыши в сентябре, и к октябрю крупных продаж уже не было. Мы довозили маленькие партии черепицы тем, кому не хватило на навесы, эркеры или беседки, а также продавали комплектующие, которые часто ставили в последнюю очередь: коньки, водостоки, вентиляционные трубы и канализационные стояки. Надежды были только на то, что ближе к зиме люди будут утеплять крыши, и мы снова поднимем наши продажи на минеральной вате, пенополистироле и парозащитных пленках.

Стало заметно, что люди начали больше экономить. Они постоянно говорили о кризисе и просили показать им более дешевые аналоги, даже были готовы терять в качестве, но только бы не потратить лишнюю копейку.

Сегодня утром со мной случилась неловкая ситуация, от которой у меня до конца дня щемило сердце.

Прайс на товары в нашем офисе состоял из четырех колонок цен. В зависимости от объемов покупки менялась и цена товара. Для постоянных покупателей и дилеров был особый прайс. Менеджеры у нас могли делать скидку на свое усмотрение, например, я могла отпустить товар по более низкой цене, если видела дальнейшую перспективу в работе с этим клиентом.

Примерно в десять утра в нашу контору зашел мужчина лет пятидесяти. На плечах у него висела старая спецовка, которая была когда-то синей, но вылиняла до неопределенного серо-бурого цвета. На облупившемся кожаном ремне болтались джинсы с вытертыми, вытянутыми коленками. Видно было, что он только что слез с крыши. Он остановился в дверях и несмело осмотрелся, затем поймал мой взгляд, виновато улыбнулся и неуверенно подошел ко мне.

— Здравствуйте, девушка! Мне бы водосточную систему купить, — робко сказал он.

Я попросила замеры. Он достал из кармана сложенный вчетверо листок бумажки, развернул и протянул мне. Это оказался план маленького одноэтажного домика с простой двускатной крышей. И пока я высчитывала количество комплектующих, он рассказывал мне о своей стройке.

— Жена давно мечтала переехать из квартиры в свой дом. Хочет, чтобы садик маленький был и цветы росли под окнами, — он присел на самый краешек стула, в глазах его появилось тепло, а усы затопорщились над улыбкой. — Несколько лет строил, а в этом году наконец крышу поставил. Зеленым ондулином покрыл. Красиво! Как будто мох растет на крыше лесного домика!

Я улыбнулась, достала из принтера накладную и протянула ему. Он посмотрел на цену и охнул. Глаза его сразу же потухли.

— А вы делаете какие-то скидки? — спросил он.

— Да, если покупка свыше двадцати тысяч. Но у вас не дотягивает.

— Да, немного не хватило, — он смотрел в листик, не отрываясь.

Не хватало ему достаточно много.

— Пожалуйста, — он посмотрел мне в глаза и вдруг начал угодливо улыбаться. — Вы же можете, маленькую скидочку, из второй колонки прайса. Такая красивая девушка! Я знаю, что вы можете, мой сосед тоже покупал у вас, и ему сделали скидку.

Я сконфузилась и опустила глаза. Этот пятидесятилетний мужчина, проживший жизнь и воспитавший детей, заискивал передо мной двадцатипятилетней девчонкой так, словно я была для него сейчас Господом Богом. Я помотала головой, он пытался поймать мой взгляд своими уставшими просящими глазами. Губы его расплывались в раболепной улыбке.

— Пожалуйста, ну что вам стоит. Может, мне не хватит, я еще приеду докупать. Я ж только у вас буду покупать, ни у кого другого!

Пальцы его мелко теребили листок с планом дома, пытаясь снова сложить его вчетверо. Примерно такого возраста был бы сейчас мой отец…

Я знала, что никакой перспективы дальнейшей работы с ним нет. Я посчитала так, что материала ему точно хватит, и ничего больше покупать он не приедет. Я не должна была давать ему скидку. Но мне стало так стыдно перед ним за его несправедливую судьбу, за десятилетия его работы, когда он откладывал каждую копейку. Вся эта ситуация с заискиванием показалась мне какой-то противоестественной, как будто мир сошел с ума и перевернул все с ног на голову.

— Хорошо, хорошо, я сделаю вам скидку, — выдохнула я.

— Спасибо! — он начал раскланиваться.

— Не за что. Пусть у вас будет самый красивый домик!

Он хватал меня за руки, чтобы пожать их. Мне было неловко, и я вырывала руки. Когда он ушел, мне как будто стало легче. Проклятый кризис, как же ты ломаешь людей!

Минуть через двадцать я заварила себе корпоративный Greenfield с мелиссой и пошла на склад к Лёне и Родиону отвлечься, послушать их болтовню и забыть просящий взгляд этого мужчины. Они как раз только отпустили ему товар и сидели на поддонах, как два серых нахохлившихся воробья. Только один был большой, будто все лето провел на пшеничном поле, а другой — отощавший, словно бы и мякины давно не пробовал. Они одновременно повернули головы в мою сторону.

— Дочь моя, — сказал Родион, — когда ты уже научишься приносить мне чай? Налила себе, и мне тут же, и сахарку побольше, и неси сюда на склад.

— Родион, хочешь я помогу тебе составить заявление, что тебе просто необходима личная секретарша? — предложила я.

— Секретарша-сиделка тогда уже сразу, — хихикнул Лёня.

— Нету благодарности в этом мире, — вздохнул Родион. — Вот так работаешь сорок лет, а тебе никто «спасибо» даже не скажет. Поколение молодых эгоистов.

— Так, значит, целое поколение?

— Да поголовно. Что девки мои: только селфи своими любуются и на косметику просят, — что вот напарничек сидит, — кивнул он головой на Лёню. — Хоть бы кто вошел в положение и понял, пособил. Деньгами, желательно. Но нет же таких людей. Нету больше! Кстати, ты почему вчера не позвал меня, когда карапуль всех коньяком угощал? — спросил он у Лёни.

— Да потому что мы с девушками знакомиться ехали. А ты динозавр уже для этого.

Лёня, сияя глазками, посмотрел на меня.

— Рассказать, как мы вчера девчонок снимали? — спросил он, чмокнув пухлыми губами и потирая ладошки.

— Не очень интересно, — я помотала головой.

Но Лёне было все равно.

— Ну слушай! Одна была в золотом платье, фигурка, как у Меган Фокс, а другая — в джинсах в обтяжку и белой майке, и по сторонам поглядывали, будто ждали: кто же их угостит?

— В баре каком-то? — спросила я.

— Ну не у твоей же бабушки в огороде! В баре. А я у них с ходу так сразу спрашиваю: «Барышни, а не подскажете, где в вашем городе лексусы чинят? А то я пока из Москвы по этим дорогам доехал, подвеску себе раздолбал».

— Вроде ты богатый москвич?

— Работает всегда! Безотказно! — закивал Лёня.

— Не могу поверить, что девушки ведутся на такие дешевые понты, — развела я руками.

— Ой, дешевые — сразу… Вам с Ромчиком хоть ничего не рассказывай.

— А ты в Москве был? — я попыталась увести разговор подальше от упоминаний о Роме.

— Кто в Москве не бывал, — красоты не видал! — продекламировал Лёня.

— Да не был он нигде дальше Курска, — пробубнил Родион.

Тут Лёня решил, что уже надо обидеться по-серьезному.

— Ну прости, что молодой такой еще, — вскочил он с поддона, отчаянно жестикулируя, — что у меня вся жизнь впереди для путешествий!

— Да хватит тебе ёрничать! — устало огрызнулся Родион.

Молодость — время обманываться и обманывать. Кто-то делает одно, кто-то — другое, а кто одновременно и другим врет, и себя вводит в заблуждение, как наш грузчик Лёня. К какой же категории принадлежу я? Я никому не лгу. Скорее всего, я обманываюсь напрасными ожиданиями: ожиданием настоящей любви, интересной жизни. А вдруг их не будет? Я так и проживу до тридцати или тридцати пяти, работая на этой работе, незамужняя и злая. Потом оглянусь и пойму, что все это время я жила обманом, самообманом. Молодость прошла, как вода сквозь сито, и у меня в руках ничего не осталось. Пустое и бесполезное существование! Но еще хуже, если к тому времени я вдруг осознаю, что были в моей жизни возможности обрести любовь и счастье, а я не заметила, не почувствовала, что это — оно, то самое, — и упустила. Насколько же болезненным будет разочарование! Я очень не хотела себе такого будущего, но, как правильно жить, я не знала. У меня не было никого, кто сказал бы мне тогда, куда мне идти и кого брать себе в попутчики.

После обеда я возвращалась пустынной улицей из дешевой столовой, принадлежавшей заводу по переработке зерна, который был по соседству с нашим складом. Старая промышленная окраина города с раздолбанным асфальтом и зданиями советской индустриальной постройки была хороша только тем, что, когда заканчивались бетонные заборы, буйная, ничем не сдерживаемая растительность вырывалась навстречу прохожим и автомобилям, как первобытные джунгли, которые не в силах сдержать умирающая цивилизация. Сегодня эти джунгли были красно-коричнево-желтыми, как страстная печаль по пестрому многоцветному лету, как пылкое желание яркой жизни. Деревья свешивали свои ветви к моей голове, кусты тянулись ко мне цветными узорчатыми листьями. Еще немного жизни, прикосновений, тепла! Еще немного чувств, молодости и свежести! Еще капельку любви! Но осень на то и осень, — она беспощадна. Не успеешь оглянуться, — а листья уже на земле в грязи. Вчера у тебя было всё, а завтра…

Размышления мои прервал звонок телефона. Я опустила руку в сумку и долго не могла нащупать мобильник между помадами, ключами, салфетками и прочей ерундой. Наконец я его вытащила, он все еще вибрировал, на экране было написано «Мишенька». У меня неожиданно учащенно забилось сердце. Я даже растерялась и забыла, что нужно делать, тупо уставившись в экран телефона. А он не прекращал звонить. Собравшись, я нервными пальцами нажала «принять звонок».

— Привет! — сказал он.

— Здравствуй! — ответила я.

— Что делаешь?

— Работаю. Точнее, с рабочего перерыва иду в офис, — мысли немного путались.

— А я в бильярд играю!

— Что? — из-за стучащего в ушах пульса мне послышалось «я тебя обыграю», но я засомневалась, что он сказал именно это.

— Пришел погонять шары в бильярде. Это тоже своего рода работа. Так у меня проходит встреча с партнером.

— Здорово тебе!

— Хотел тебя пригласить сегодня вечером в кино или покушать. Что хочешь, в общем, выбирай. Можно будет по городу покататься или у меня вина попить. Ну что скажешь?

Мой адреналин подскочил выше крыши, и уж точно выше веток деревьев.

— Отлично! Я согласна на кино! — прозвенела я.

— Хорошо, кино так кино, а дальше посмотрим…

Я хотела сказать, что смотреть тут не на что и продолжения пусть не ждет, но пока искала подходящие выражения, он говорил дальше и задавал все новые вопросы.

— Там идет сейчас фильм «Дракула» — новый взгляд на легендарного монстра. Хотят показать, что не такой уж он и плохой. Пойдем?

— Я не люблю, когда начинают оправдывать ужасные поступки и придумывать, что все это потому, что героя били в детстве, — ответила я. — Все это чушь собачья. Зло есть зло, как ни крути!

— У меня был второй вариант в запасе — фильм «Дружба и никакого секса?» Вот такой вопрос, — Миша засмеялся.

— Слышала, что этот «Секс» такой неинтересный.

— Я бы не сказал… А ты знаешь о нем только по слухам?

Я смутилась.

— Я знаю, что от него может быть много неприятностей.

— Готов развеять все твои сомнения.

Он говорил шутливо, его голос в трубке провоцировал меня и смеялся надо мной. Я чувствовала себя наивной и безоружной. Я запнулась, не зная, как выкрутиться, чтобы не показаться ханжой.

— Сегодня будут только приятности! — продолжал глумиться он.

— Что ж, надеюсь.

— Не пожалеешь, поверь! Какие цветы ты любишь? Представляешь, некоторые девушки не любят цветы! Ты же не одна из них?

— Нет. Я люблю цветы.

— Хочешь, я угадаю, какие тебе нравятся?

— Попробуй, — растерянно улыбнулась я.

— Ромашки! Белые такие и большие, — он снова засмеялся. — Можешь ничего не отвечать и сделать вид, что это твои самые любимые цветы, потому что я их уже купил!

В восемь вечера красивая, пахнущая Acqua di Gioia, я села в машину. Тонкие мои пальцы легко дрожали, когда я поворачивала ключ зажигания. От сладкого волнения потели подмышки. Я сняла пальто и приоткрыла окошко, чтобы осенний холодок охлаждал мой жар. С нетерпением нажала на газ. В голове проносились фразы, которые я скажу ему. Я представляла, как мы сидим в темноте кинотеатра, он незаметно протягивает свою ухоженную руку и трогает мои холодные подрагивающие пальцы, а затем, когда они теплеют и размякают, крепко сжимает мою ладонь, — и я чувствую его огонь. Представляла, как он уверенно ведет машину, а я смотрю на его профиль, четкий на фоне вспышек проносящихся мимо витрин, и мы обсуждаем просмотренный фильм, смеемся и спорим, и поддакиваем друг другу. Воображала, как мы стоим на балконе лицом к ночному городу, полному маленьких светящихся звездочек, и он, держа в одной руке бокал вина, другой очень нежно и осторожно обнимает меня сзади за талию.

Он звонит.

— Ты едешь?

— Лечу!

Он тревожится.

— Какая скорость?

— Сто двадцать! Разве это скорость?

— Я прошу тебя аккуратней! Не гони! Я волнуюсь!

Я смеюсь и сильнее давлю на педаль. Вижу его машину на стоянке кинотеатра, и вновь мое сердце сбивается с ритма, меня бросает то в холод, то в жар. Как мне скрыть дрожание губ и путаницу мыслей?

* * *

— И когда же мы наконец займемся сексом? Или, может быть, ты девственница? — Миша неприятно засмеялся и долил себе водки в сок.

После кино мы приехали в его съемную двухкомнатную квартиру в центре города. Она была пустой и холодной. Белые с серебристыми завитушками обои еще больше подчеркивали пустоту. Не было ни картин на стенах, ни каких-либо статуэток на полках, ничего, что свидетельствовало бы о том, что здесь постоянно живет человек. И хоть на старом паркете на полу и были до основания протерты тропки от двери к окну и к дивану, квартира была нежилой, это был шаблонный образец безликого жилья на сдачу.

Мы с Мишей сидели на краю разложенного дивана со стаканами в руках. Стола не было, поэтому бутылка «Немиров» и пакет апельсинового сока стояли прямо на полу. Разговор не клеился, я не знала, о чем говорить. Все пошло не так еще в кинотеатре. А что именно, я объяснить не могла. Ведь были ромашки, пожатие руки, темнота и фильм. Была смешная комедия, и мы даже пытались ее обсуждать. Но не было блеска в его глазах. Да, точно! Не было с его стороны интереса, внимания, любопытства, от которых стучало мое сердце. А были спокойствие, уверенность и отточено-приятная улыбка.

С этой улыбкой он встретил меня у касс в кино. Я влетела порхающей птицей в развевающемся пальто и пробежала ему навстречу через весь холл, стуча тонкими каблучками. Он внимательно смотрел на меня, не сдвинувшись с места. Как с ним поздороваться? Обнять или поцеловать, или просто протянуть руку? Тут у Миши зазвонил телефон, он приложил его к уху и начал разговаривать, поздоровавшись со мной кивком головы. Я застыла на месте. Он немного отошел, чтоб я не слышала, о чем он беседует. Я ждала.

— Извини, — вернулся он. — Ты будешь снимать пальто?

— Да, конечно, — я суетливо начала вытаскивать руки из рукавов.

— Ты дрожишь что ли? — удивился он.

— Это от холода. Немного ветрено сегодня, — я отвела взгляд в сторону, потому что не умела врать в глаза.

— Ты далеко оставила машину? — его улыбка поползла вверх к острым скулам.

Зачем, зачем задавать мне эти вопросы? Я вздохнула. Он не верил мне. Я чувствовала, что он надо мной издевается.

— Здесь, на подземной парковке, — ответила я.

Его глаза саркастично вспыхнули.

— Не надо волноваться так, я буду аккуратен, — он взял у меня из рук пальто и опять ослепил своими начищенными туфлями.

И вот мы сидели на диване сантиметрах в двадцати друг от друга, перед нами стояли водка и сок, и Миша интересовался моей целомудренностью.

— Да, я девственница, — сказала я. — Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой!

— А ты литературу, значит, любишь, — отметил он и немного оживился. — А я всю жизнь чувствую себя Чацким, у меня горе от ума!

Я подняла брови. С каких это пор Чацкий разводит девушек на секс?

— Я слишком много думаю, много знаю, поэтому людей вижу насквозь, — он изобразил на лице страдание. — Вижу все их хитрости и уловки, мелкие желания и страстишки.

«Страстишки, — повторила я про себя. — Вот это он загнул».

— Так в чем здесь горе для тебя? — спросила я.

— Мне не интересны люди, я их презираю, — он посмотрел мне в глаза, и я выдержала этот взгляд. — Я презираю этот век, — он отчаянно зажестикулировал. — Ты же знаешь, сейчас кругом хитрость, предательство, использование людей друг другом. Мне надо было родиться на двести лет раньше, когда жива была еще честь, когда можно было вызвать человека на дуэль за оскорбление.

— Честь. Скажи, а скольких девушек ты обесчестил?

Он расхохотался.

— Детка, ты стреляешь, не целясь! — он изобразил пальцами пистолет.

— Ну хотя бы конкретно на этом диване?

— Ты неверного мнения обо мне, — он замотал головой. — Меня съедает одиночество и тоска. Порой я просто ищу людей, хотя бы одного человека, чтобы не чувствовать себя отшельником в этом мире. Понимаешь?

«Но все-таки, как играет!» — отметила я про себя. Миша подлил мне и себе еще водки с соком, и мы чокнулись.

— За родственные души! — саркастично сказала я.

Миша сделал несколько больших глотков и подсел ко мне поближе. Я посмотрела на часы. Было только одиннадцать, а вечер уже казался мне бесконечно долгим.

— Ты любишь Мьюз? — спросил у меня Миша.

— Честно говоря, мало знакома с их творчеством…

— Значит, есть возможность познакомиться.

Он открыл ноутбук, и я увидела заставку на экране: он рядом с красивой девушкой, и его рука лежит на ее пышной груди. Быстро открылось окошко iTunes, заставка пропала. Он включил музыку и вышел на середину комнаты. Послышался мощный гитарный напор и агрессивно-лиричный вокал. Миша начал ритмично двигаться в такт, не спеша отпивая алкоголь из стакана. Его тело было гибким, и он хорошо чувствовал темп. Скоро ему стало жарко, и он снял с себя футболку. Я сидела на диване и смотрела, как играют его мускулы. Он был хорош, он был даже, наверное, сексуален. Миша запрокинул голову в упоении и поднял вверх свою ухоженную ладонь с отличным маникюром. И я вспомнила огромные жилистые руки-лопаты Ромы, и почему-то они показались мне сейчас гораздо нежнее и красивее этих наглых холеных ручек. Внутри меня открылась бездонная пустота, абсолютное отсутствие каких-либо желаний, появилась неимоверная усталость, и водка с соком застыла в стакане, не выказывая никаких поползновений оказаться в моем желудке.

Я видела, что Миша быстро пьянел. Я поставила свой нетронутый бокал на пол.

Пританцовывая, Миша подошел ко мне и протянул руку. Не желая, чтобы он до меня дотрагивался, я резко отодвинулась и отрицательно замотала головой. Тогда он снова подлил себе водки.

— Почему ты совсем не пьешь? Тебе ведь уже есть восемнадцать? — он окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног.

— Да, — я кивнула.

— Сколько тебе лет?

— Угадай, — я пожала плечами. — Ты же любишь угадывать.

— Девятнадцать?

— Нет. Двадцать пять.

Он засмеялся, глаза у него были уже совсем пьяные.

— У одной моей знакомой есть поговорка, — сказал он. — Это ты не хорошо сохранился, это ты просто плохо развился!

Он салютовал мне стаканом и сделал большой глоток. Мне сделалось совсем гадко.

— Я вызываю тебя на дуэль! — сказала я.

— Ох уж эта феминизация! — расхохотался он, расплескав водку с соком по паркету. — Ты не умеешь стрелять. Ты проиграешь!

— Ты не обыграл меня, — улыбнулась я.

— А мы во что-то играли? — он поднял брови.

— А разве нет?

Он кивнул головой, соглашаясь.

— Да, конечно, мужчины и женщины всегда играют друг с другом в игры. У каждого из них есть своя цель, и он хочет ее добиться. Женщины хотят набить себе цену, а вот мужчины предпочитают ролевые игры, сексуальные… Как ты относишься…

Я встала с дивана и пошла к выходу.

— Что случилось? Ты бледна, дитя моё! — крикнул он мне вслед.

— Пожалуй, я поеду, прощай! Карету мне, карету!

Я выскочила из железной двери многоэтажки. Стоял крепкий ночной морозец. Уже несколько дней днем ярко светило солнце, а по ночам были настоящие зимние заморозки. Я побежала к машине, под ногами хрустел тонкий лед. Хотелось уехать отсюда как можно скорее. Я завела мотор и нажала на газ, но машина не тронулась. Я попробовала еще раз — но безрезультатно: мотор ревел, а колеса не хотели трогаться с места. Видимо, днем я въехала в лужу, в колодки попала вода, и теперь их приморозило. Фак! Я со всей силы нажала на газ, и несколько метров протянула некрутящиеся колеса по асфальту. Нет, так дело не пойдет, я протру себе резину. Я вышла из машины и в истерике ударила по колесу ногой. Только не сейчас! За что мне все это?! Плюнули в душу, и единственным спасением было — сесть за руль и лететь по ночному городу, смотреть, как мигают фонари, как проносятся мимо витрины, бежать от них от всех прочь за вьющейся лентой дороги. Но я даже этого не могу! Жизнь издевается надо мной! Мои глаза наполнились слезами. Холодный ветер полоснул по ним ледяным ножом. Я прикрыла лицо руками и села обратно в машину, стиснув зубы. Мне показалось, что я очень постарела, что мне уже шестьдесят или семьдесят лет. Я посмотрелась в зеркало. Пустые, скучные зрачки, как две черные дыры, вперились в меня. А ведь у меня были ясные голубые глаза, они когда-то сияли, в них была жизнь. Выразительные, хрустально-чистые глаза — лучшее, что у меня было. Я потеряла их, я потеряла свое очарование, свою молодость. Слезы скатились у меня по щекам. Я сидела неподвижно и старалась не хлопать ресницами, чтобы не размазать мейк-ап.

Я не знала, сколько времени продлилась моя истерика. Может быть, пять минут, а может, полчаса. Когда я пришла в себя, я провела тыльной стороной руки по щекам, снова вышла из машины и вернулась к подъезду. Я позвонила в домофон в первую попавшуюся квартиру, попросила стакан горячей воды. Мне отказали. Я позвонила в следующую, извинилась и снова попросила стакан кипятка. Вскоре вышел пожилой мужчина с чайником в руках. Он вылил воду на задние колеса, раздался щелчок. Я поблагодарила и рванула с места — надо было скорей ехать, чтоб вода не успела снова заледенеть.

* * *

Широкий проспект Дружбы заканчивался извилистой грунтовой дорогой, в этом месте девятиэтажки сменялись дорогими особняками. Многие из них уже были обжиты и прятались вместе с искусственными газонами, розариями, садами камней, а порой и бассейнами за высокими металлическими заборами. Но оставались и еще недостроенные кирпичные остовы, вокруг которых лежали кучи песка, кирпичей, балок и копошились мужчины в спецовках и спортивных костюмах. Владельцы этих муравейников и были моими потенциальными клиентами.

Еще летом у меня появился серьезный конкурент по продаже крыш в частный сектор. Молодой парень лет двадцати семи-двадцати восьми начал объезжать коттеджные поселки и предлагать владельцам строящихся домов услуги соперничающей с нами фирмы. Чтобы заполучить клиента, он не гнушался ничем: давал откаты строительным бригадам, демпинговал, поливал грязью мою фирму, наш товар и даже меня. Имя у этого неприятного типа было Валера Плехун, я называла его Брехун. Один раз ему удалось увести клиента прямо у меня из-под носа. Я обхаживала этого покупателя несколько недель, у нас было все договорено и даже утверждена смета и выставлен счет, но клиент вдруг «соскочил». Оказалось, его переманил Валера. Тогда я начала тоже регулярно объезжать частный сектор и снимать покупателей прямо с крыш. Мой маленький Мини Купер стали узнавать строители города. Когда я проезжала мимо строящихся домов, они, сидя на стропилах или строительных лесах, махали мне руками и кричали приветствия.

Сегодня я, как обычно, не спеша шуршала колесами по грунтовке. Звук моего мотора то гулко отражался от стен и ограждений, то глухо улетал в пустоту. Обманчивое осеннее солнце поливало металлочерепичные крыши коттеджей, и они блестели, слепя мне глаза. Многие стройки уже закрылись на зиму: кучи песка, кирпичи и кладка стен были покрыты сверху клеенкой, чтобы их не размыло дождями и тающим снегом. Вдруг возле одной еще живой стройки я увидела машину Брехуна. Он ездил на новеньком Пежо 508. Не долго думая, я припарковала свою машину рядом с его. Валеры в машине не было. Я вышла и осмотрелась. Высокий трехэтажный дом с несколькими эркерами предполагал сложную крышу, на которую пойдет много черепицы и комплектующих, а, следовательно, она принесет хороший доход тому, кто это поставит. Захватив образцы материалов, я пошла к группе мужчин, которые беседовали у дверного проема в будущее жилище. Брехун рассказывал владельцу и прорабу о разных видах водосточных систем. Видимо, саму черепицу они уже обсудили. Из-за трехэтажной высоты дома и множества эркерных углов водосточка здесь будет стоить целое состояние. А так как наценка при продаже на нее обычно в несколько раз выше, чем на покрытие крыши, менеджер должен получить неплохой бонус.

— Система, которую я предлагаю, — говорил Брехун, размахивая небольшим куском металлической водосточной трубы, — это самый лучший вариант из возможных.

— Вот только заржавеет через пять лет, — вставила я, потом представилась и поздоровалась со всеми.

Мужчины удивленно посмотрели на меня. Брехун только открыл рот, чтобы возразить, но я продолжила:

— Металл имеет свойство ржаветь со временем, тем более если он плохо оцинкован и покрыт тонким дешевым полимером, как тот образец, что вам сейчас предлагают, — я кивнула головой в сторону трубы, которую демонстрировал Валера. — Малейшие царапины и деформации, которые неизбежны при схождении снега, например, или даже при установке, необратимо ведут к плачевным последствиям. Если вы действительно хотите потратить деньги всего один раз, а потом забыть об этом навсегда, — я бы посоветовала вам очень надежную пластиковую систему.

Владелец дома задумчиво хмыкнул и вопросительно посмотрел на своего прораба.

— Девушка, но ведь пластик лопается от давления, — сказал прораб, пожав плечами.

— Только не этот! Смотрите! — спокойно ответила я.

У меня в руках был кусок пластикового желоба, который я всегда брала с собой в таких случаях. Я положила его на землю и наступила на него ботинком. Он немного разогнулся. Я наступила вторым ботинком и начала прыгать на нем. Желоб немного разгибался под моим весом, но потом принимал прежнюю форму, на нем не оставалось даже царапин. Я подняла его и продемонстрировала хозяину и прорабу.

— Попробуйте вы тоже наступить на него! — сказала я им.

Они боязливо надавили на желоб ногами. Сначала легонько, потом все сильней и сильней. Желоб не деформировался, он по-прежнему выглядел новеньким. Мужчины взяли его в руки, чтоб рассмотреть поближе. Валера тоже подошел.

— А можно мне? — сказал он.

Он повертел желоб, нашел маркировку и победоносно тыкнул в нее пальцем.

— Украинское производство не внушает доверия, — хмыкнул он. — Так что, я бы вам его не советовал. А у нас Финляндия!

Он снова покрутил своей металлической трубой перед носом хозяина дома.

— Нет, украинского нам не надо, — тут же сказал владелец. — Не верю я их качеству и гарантиям.

Я хлопала глазами.

— С чего вы взяли, что производитель Украина? — удивилась я.

— Так вот же на обратной стороне написано, — Брехун снисходительно показал маркировку мне и всем остальным. — Made in UK — сделано в Украине.

Мужчины согласно кивали головами.

— Послушайте, — улыбаясь, произнесла я, — UK означает Юнайтед Киндом, Великобритания. Производитель этой водосточки — Великобритания. А у Украины общепринятый двухбуквенный код страны — UA. Валера, вы сейчас абсолютно дисквалифицировали себя!

Валера хотел меня убить. В его взгляде читалось, что как только мы вернемся к машинам, он порвет меня на куски. Его глаза и сжатые губы обещали мне невыносимую жизнь, железную схватку за каждого клиента и уж, конечно, еще более хитрые и лживые уловки в работе. Мне было плевать. Мне нужно было избавиться от него сейчас и заполучить эту сделку.

— А на каком кровельном покрытии вы остановились? — продолжила я наступление.

Владелец дома улыбнулся.

— Вижу, в этом бизнесе существует жесткая конкуренция, — сказал он. — Мы с Валерием уже все обсудили, теперь ждем смету от него. А у вас возьмем водосточную систему. Да, Виталий?

Прораб кивнул.

— Спасибо! — ответила я.

Валера повернулся ко мне спиной, отгораживая меня от хозяина дома, и начал показывать свои каталоги. Вся его поза кричала мне, чтобы я уходила отсюда подобру-поздорову.

— У меня остался последний вопрос, — громко сказала я. — Чтобы правильно подобрать цвет водосточки, мне нужно знать, какого цвета будет крыша? Очень надеюсь, что вы выбрали коричневую керамическую черепицу, она бы идеально подошла вашим башенкам, получился бы такой европейский замок!

Я улыбнулась как можно дружелюбней. Владелец переглянулся с Брехуном и прорабом, прораб неопределенно кивнул головой.

— Это слишком дорого, — наконец ответил хозяин дома. — Я рассматривал такой вариант. Мне тоже нравится, но… Мы остановились на мягкой кровле зеленого цвета.

— Тоже хороший выбор! — согласилась я.

Настаивать в присутствии Валеры я не стала. Однако по лицу владельца особняка я увидела, что он все-таки засомневался в правильности своего выбора.

Мне оставалось только обмерять дом, чтобы высчитать количество комплектующих для водосточной системы, и, если повезет, поговорить еще раз с хозяином, когда Брехун уедет. Я вернулась к машине за рулеткой. Положила в багажник желоб и образцы — и еще раз окинула взглядом дом: крыша будет не менее трехсот квадратов, очень лакомый кусочек! Брехун все никак не хотел уезжать и продолжал что-то эмоционально рассказывать, размахивая руками. Наверное, опять рассказывает небылицы обо мне.

Когда я измерила уже большую часть дома, Валера наконец уехал, и владелец коттеджа направился ко мне. Это был высокий, подтянутый мужчина лет сорока пяти с добрыми глазами, с густыми черными волосами и легкой щетиной. В отличие от моих обычных богатых клиентов, у него не было высокомерного выражения на лице, оно было подернуто грустью и казалось приветливым и участливым.

— Предлагаю пустить водосточные трубы за каждым из эркеров и по углам дома, таким образом у вас будет сток с каждого ската и водосточная система не будет перегружена, — объяснила я ему. — А там, где трубы опускаются к земле, желательно установить водонакопители.

Он одобрительно кивал.

— Сегодня вечером я пришлю вам смету на имейл. Вы посмотрите, и если у вас или вашей супруги возникнут комментарии или пожелания — звоните, — я улыбнулась.

Мы обменялись визитками. Я посмотрела на его карточку: его звали Аллилуев Игорь Дмитриевич, он работал врачом.

— Вот только жены у меня нет, — он развел руками. — Погибла в аварии прошлой весной.

— Простите, пожалуйста, — я смутилась.

— Ничего, — он дернул плечом и попытался улыбнуться.

Мы обошли с ним вокруг дома, пробираясь по песку и осколкам кирпичей. Я уточнила еще кое-какие детали и провела последние замеры.

— Крыша будет большой, — сказала я. — Чтобы водосток справлялся с объемом воды, возьмите желоба побольше, диаметром сто пятьдесят миллиметров, и почаще ставьте кронштейны, чтоб желоба не выгибались.

— Вот построил хоромы, а жить некому, — усмехнулся Игорь Дмитриевич.

— А дети у вас есть? — поинтересовалась я.

— Своих нет, — ответил он. — Все хотели, но не успели. Но я оформляю документы на усыновление одного бойкого мальчишки из детдома, — взгляд его смягчился. — Нужно о ком-то заботиться, надо, чтоб было кого любить, иначе нет смысла в этой жизни.

Мы обошли дом кругом и остановились у входа. Мне пора было уезжать.

— То есть любовь для вас — это забота о других? — спросила я.

— Можно и так сказать, — Игорь Дмитриевич задумался.

Любовь обретала для меня все новые и новые грани в ответах разных людей. Для одних это была чувственность и хороший секс, для других — нервозность и боль. Теперь вот еще и желание о ком-то заботиться. Так какая же она на самом деле, — настоящая любовь?

Игорь Дмитриевич проводил меня до Мини Купера, мы тепло попрощались. Перед тем, как сесть в машину я сказала:

— Когда Валера пришлет вам смету, — покажите ее мне, и я дам вам цену гораздо ниже!

Он ничего не ответил, только улыбнулся. Я помахала рукой и улетела по засыпанной осенними листьями грунтовке.

* * *

Мы сидели в модном кафе «Буланже», расположенном на центральной улице города. Оно находилось в подвальном помещении. Чтобы туда попасть, надо было спуститься по крутым фигурным ступеням, а потом пройти маленький полутемный коридор. И тогда за тяжелой металлической дверью открывалась узкая барная стойка и прилавок со множеством красивых и необыкновенно вкусных пирожных и тортиков. И, глядя на них, было невозможно удержаться, чтобы что-то не купить. Там вкусно пахло кофе и фруктовым кальяном. Вокруг круглых столиков со столешницами под зеленый мрамор стояли кованые стулья с изогнутыми спинками. За полупрозрачными тюлевыми занавесками скрывались уютные кабинки с мягкими диванами, оттуда доносились разговоры и смех. Мы сидели в общем зале. Инга в узком платье с молнией на груди, Лора — в строгом комбинезоне, а я, не по погоде, в шифоновом платье в мелкий цветочек. Мы пили липовый чай и ждали десерты. Но, несмотря на уютную атмосферу и компанию лучших подруг, мне было тревожно и скучно. Я меланхолично качалась на стуле и смотрела на входящих и выходящих из зала. Мне хотелось быть не здесь, а где именно, я не знала. Мне везде было скучно, у меня появилась постоянная тяга к перемене мест. Казалось, что в другом ресторане сейчас гораздо интересней, что там происходит что-то такое, что могло бы вмиг наполнить смыслом мое существование, что там сидят люди, встреться я сейчас с которыми, и моя жизнь вдруг стала бы счастливее и радостней. А я опять оказалась в неудачное время в неудачном месте.

— Девочки, как же скучно! — сказала я. — Какая тяжелая осень нелюбви.

— Дашка, ты как всегда! — кисло поморщилась Лора, — Сама не знаешь, чего хочешь! Эта твоя вечная утопия!

Слово «утопия» Лора обычно использовала в значении «уныние», вероятно, по созвучию со словом «топиться». Мол, так грустно, что аж топиться хочется. Мне было очень неловко исправлять ее, и я молчала.

Я смотрела на Ингу с Лорой и видела, что им, в отличие от меня, хорошо и спокойно! Они с наслаждением отхлебывали дымящийся пахнущий чай из стеклянных кружек и болтали о парнях и шмотках. Внезапно Инге пришла в голову какая-то идея. Она встрепенулась и радостно навалилась грудью на стол.

— Даша! Я знаю, что мы должны сделать, чтобы ты не грустила!

Ой-ой-ой, я уже почувствовала какой-то подвох.

— Мы отправим твое фото на передачу «Давай поженимся», и там найдут тебе отличного мужчину! — у Инги разгорелись глаза. — Мы с Лорой приедем на съемки в качестве твоих подруг. Уж мы не поскупимся на комплименты тебе! Мы так тебя распишем! Поверь, туда приходят солидные нормальные мужчины. Ну что, сделаем?

— Нет, Инга, спасибо. Не надо, — я тоскливо улыбнулась. — Перерыв с мужчинами. Пока совсем знакомиться не хочется.

Лора посмотрела на меня внимательно и с высоты своей прямой спины сказала:

— Даш, перестань думать о Мише. Он совсем не такой, каким ты его себе представляешь и каким он хотел показаться. Он сказал пару цитат из классиков, про концерты в Европе, потанцевал перед тобой, — и ты подумала, что он именно то, что тебе надо, что у него такие же интересы и цели в жизни, как у тебя. Но у него это всё внешнее, заученное. Посмотри глубже, Даш! Цели и интересы в жизни у него совсем другие!

Я кивнула головой.

— Да, я знаю. Не в том дело. Я просто разочаровалась. Причем, во всем! Как ушат помоев вылили, а теперь это говно — в душе.

— Фу, Даш! — Лора скривилась.

— Извини, — я виновато улыбнулась.

А в кафе заходили люди, все были молодые и красивые, они садились за соседние столики, некоторые подмигивали нам, потом уходили, сменялись другими людьми. Жизнь кипела, и в то же самое время ничего не происходило. Люди встречались, влюблялись, ссорились, а мне казалось, что я сижу в пустыне, и что зыбучие пески вокруг меня поглощают малейшие живые мысли, малейшие искренние чувства. Быть там, где жизнь! Лететь туда, сломя голову! Но только где она, где ее искать? Да и сил нет. Я чувствовала себя ватной, даже если б мне сказали, куда бежать, ватные ноги не донесли бы меня, ватные руки еле удерживали чашку чая, разговоры Инги и Лоры я воспринимала, словно через слой ваты.

— Он мне надоел, сил уже нет его выносить. Эти звонки каждые двадцать минут — ну кто это будет терпеть?

Я поняла, в чем дело. Инге звонил ее парень, а она не хотела с ним разговаривать, поставила на сайленс, и теперь ее телефон светился на столе именем Денис и изображением телефонной трубки.

— Я решила его бросить, — продолжала Инга.

— Насовсем или чтоб попугать? — переспросила Лора.

— Конечно, насовсем! Да я со скуки с ним умираю, нам разговаривать не о чем.

Телефон перестал светиться, но тут же через секунду зазвонил снова.

— И как ты это собираешься сделать? — выспрашивала Лора.

— Как-то очень эффектно, чтоб до него дошло наконец, как он меня достал, и что с девушками нельзя так себя вести, — Инга кивнула головой в сторону телефона, который никак не унимался. — Попрошу его подвезти меня на свидание с другим парнем. Выйду из машины, поцелую другого, возьму букет роз, повернусь и скажу ему: «Денис, все кончено! Я тебя бросаю. Иди на фиг!» — Инга сделала пренебрежительный жест рукой. — Или когда он пригласит меня в ресторан, вылью ему на голову вино, а еще лучше пасту вывалю, чтоб макароны с ушей свисали, — Инга развеселилась, ее большие глаза заблестели, а острые белые зубки оголились в улыбке, — возьму микрофон и на весь зал все ему выскажу! А еще лучше… О, это просто идеально! Я устрою ему незабываемый вечер: кружевное белье, ароматизированные свечи, восхитительный секс! А утром уйду! О-о-о, он будет долго помнить, как он меня потерял!

Чужие проблемы всегда выглядят простыми. Они будто какие-то несерьезные, не такие, как твои. Они обсуждаются под тирамису и яблочный штрудель, запиваются сладким чаем. У них есть логичные решения, в них есть правые и виноватые. На них есть ответы даже в Интернете. А твои личные — всегда беспросветные, прихотливые головоломки, лабиринты Минотавра. Все решения для них неверны, обыденны и пошлы. Клубок Ариадны! Дайте мне этот клубок, чтоб он вывел меня к свету, к солнечным берегам, полным радости.

— Закон бумеранга! — продолжала Инга. — Обидел человека — жди расплаты. А вынес мозг — так и от твоего мозга мало что останется. Денису пора узнать о существовании этого закона!

— И что ты будешь делать после того, как его бросишь? — спрашивала дальше Лора.

Инга открыла рот, но не успела ответить, потому что в этот самый момент перед нашим столом неожиданно вырос Денис, парень Инги. Это был рослый красавчик спортивного вида, смуглый, с высоким лбом и узким тазом. Лет ему было не больше двадцати четырех. Он держал у уха телефон, с которого шел звонок на телефон Инги. Инга инстинктивно прикрыла рукой свой мобильный, который беззвучно выводил на столе рулады. Но было уже поздно: Денис все видел.

— Почему ты не берешь трубку? Привет! — параллельно кивнул он мне и Лоре, не глядя на нас.

Инга смешалась. Глаза ее открылись сначала очень широко, потом сощурились в маленькие щелки, рот сжался в тонкую ниточку.

— Как ты меня нашел? — тряхнула она белокурыми волосами.

Мы с Лорой притихли, предчувствуя неизбежность сцены выяснения отношений.

— Это неважно, — процедил Денис сквозь зубы. — Так что все это значит?

— Что именно? — не сдавалась Инга.

Денис был очень зол и еле скрывал это. Его спортивные кулаки сжимались, прорисовывая крупные тугие вены.

— Пойдем поговорим, — хотел он взять Ингу за руку.

Она отдернула руку.

— Зачем куда-то идти? Я хочу остаться здесь.

— Если хочешь — присаживайся, — любезно указала ему на стул Лора.

Пару секунд Денис колебался, но видя упрямое нежелание Инги вставать с места, он сел за столик.

— У нас есть липовый чай, угощайся!

Денис мотнул головой.

— Здесь очень вкусная паста карбонара. Не хочешь заказать? — продолжала Лора.

Он снова отрицательно помотал головой и подозвал официанта.

— Кока-колу!

Официант принял заказ и почтительно ушел. Инга отвернулась к стене, игнорируя Дениса. Разговор застопорился.

— Как у тебя дела, Денис? — спросила я.

— Да так себе, — бросил он. — Кризис кругом. Люди перестали ходить в спортзалы, перестали покупать спортивное питание.

Денис занимался поставками добавок для спортсменов.

— Я уже кручусь и так и сяк, ищу новых клиентов. Стараюсь! — он выразительно посмотрел на Ингу. — Чтобы новые платья и кафе были! Но подруга ваша не ценит совсем.

— У подруги есть имя, во-первых, — язвительно прозвенела Инга. — А во-вторых, двадцать звонков в день с вопросом: «Ты где?» — перечеркивают все остальное.

— Пожалуйста, не ругайтесь, — попросила я.

Посетители кафе уже начали оборачиваться на нас.

— А из двадцати звонков сколько раз ты взяла трубку? Ни разу? — Денис понизил голос, и от этого он стал звучать угрожающе.

Ссоры, ссоры, ссоры. Эта осень была полна ими. Непонимание — единственное слово, которое полностью отображало взаимоотношения людей. Никто не был способен понять другого. Люди много говорили, кричали, что-то пытались объяснить, но слова не доходили, — как будто какая-то стена из серого осеннего тумана вставала на их пути. И слова накапливались, накапливались, пока не происходил взрыв. Вот только рушилась не стена, рушились отношения.

— Знаешь что, Денис! Спектакль окончен! — выпалила Инга. — Я больше не намерена это терпеть! Твоя тупая ревность перешла все границы. Считай, что мы больше не встречаемся!

— Ты уходишь от меня?

— Да.

— К кому?

— Как же ты заколебал! — всплеснула руками Инга.

— Подбирай выражения! — Денис стиснул зубы.

— Ты мне больше никто, поэтому подбирать выражения я не собираюсь!

Инга ощерилась, как дикая кошка. Ее ногти впились в край стола, так что кончики пальцев покраснели. Грудь вздымалась еще выше обычного.

— Денис, Инга, успокойтесь! — Лора незаметно подвинула к себе чайник и чашки с горячим чаем. Ей уже представилось, как они летят через стол от Инги к Денису. — Вам надо остыть и на холодную голову все обсудить.

— Здесь нечего обсуждать! — фыркнула Инга.

— Да все с ней понятно! — парировал Денис. — Нашла себе мужика богатого? Молодого трахаля?

— Пошел на хрен! — крикнула Инга.

Денис вскочил, и кованый стул с грохотом отлетел на метр к другому столику. Девушки за этим столиком взвизгнули и подпрыгнули на своих местах.

— Ты совсем обнаглела! — губы Дениса дрожали от злости. — Я сейчас тебя так пошлю!

Мне вдруг стало страшно за Ингу.

— Да нет у нее никого! — быстро сказала я Денису. — И за все время с тобой у нее не было ни одного парня! Ты — единственный мужчина в ее жизни! Она только о тебе и говорит, любит тебя, понимаешь!

Все это я проговорила ему на одном вдохе — и вот наконец выдохнула. Он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Ты ее выгораживаешь! Не надо этого делать! — он покачал головой.

— Да как же тебе еще объяснить, чтоб ты поверил? — я беспомощно развела руками.

— Денис, точно тебе говорим, никого у нее не было и нет! И уходит она от тебя к маме, потому что нельзя постоянно мучить девушку подозрениями, — спокойно подтвердила Лора.

— Да она сама мне постоянно говорила, что у нее мужиков море, что не один, так другой… — растерянно ответил Денис.

— Инга? — он попытался заглянуть в глаза Инге, но она отворачивала свою гордую головку от него в сторону. В конце концов, он зло махнул рукой и ушел быстрым шагом, неся неподвижно свои накачанные плечи.

Мы обернулись к Инге. Она деланно улыбалась лучезарной улыбкой.

— Эта парочка за соседним столиком просверлила во мне дырки взглядом, — прошептала она. — Как вы думаете, сколько мне с них взять за представление?

— Инга, — спросила я ее. — Ты действительно говорила Денису, что у тебя море мужчин?

— В психологии есть такое правило, — начала объяснять она, — желанным может быть только то, что не принадлежит человеку до конца. Как только он получает желаемое, оно становится ненужным. Чтобы мужчина сходил с ума по девушке, он всегда должен знать, что у него есть соперники, что другие мужчины тоже ее хотят, понимаете?

Я прикрыла глаза и откинулась на спинку стула. Кафе действительно показалось мне театром, а все увиденное — спектаклем.

— Нашла коса на камень, — усмехнулась Лора. — ты переборщила, а он оказался слишком ревнивым. Ревность — это претензия на свободу другого человека. Если бы хоть один мужчина попытался лишить свободы меня, — он бы очень скоро пожалел об этом!

Инга согласно кивала головой.

— И что ты теперь будешь делать? — задала тот же вопрос Лора.

Инга снова открыла рот, чтоб ответить, но опять не успела. Через все кафе к нашему столику плыл огромный букет алых роз. Человека за ними видно не было, но, как мы сразу догадались, это был не кто иной, как Денис. Куст быстро приближался к нам, лавируя узкими бедрами между коваными спинками стульев. Еще чуть-чуть — и парочка за соседним столом достала бы из сумочек театральные бинокли, чтоб все получше рассмотреть. Тут же появился официант и поставил нам на стол шампанское и бокалы.

— Недолго мы втроем были одинокими, — улыбнулась я.

Денис вынырнул из-за роз. И хотя он выглядел смущенным и растерянным, глаза его сияли.

— Малыш, прости меня, — сказал он, обращаясь к Инге. — Я понимаю, что был не прав, когда названивал тебе каждые пять минут. Я подозревал тебя в изменах и мучил! Теперь я это осознаю. Но ведь я думал, что у тебя есть и другие мужчины!

Теперь все взгляды устремились на Ингу. По ее капризно надутым губкам было невозможно догадаться, что же последует дальше: простит она Дениса или отправит вон.

Инга не спеша встала, поправила белокурые волосы, расправила плечи, так что грудь взлетела к подбородку, и величественно приняла букет.

— Ты взорвал мне мозг! — со вздохом сказала она, закатив глаза. — Я уже хотела под поезд ложиться от твоих: «где ты и с кем ты?»

— Да если б ты нормально отвечала на мои вопросы… — снова вспыхнул Денис.

— Воу-воу! Вы ж только помирились! Пожалуйста, не надо сначала! — вскрикнула я. — Давайте уже быстро целуйтесь и обнимайтесь!

И Инга с Денисом нежно поцеловались, потерлись носиками, как два голубка, — и шампанское выстрелило и потекло рекой по нашим бокалам. Слава Богу, история закончилась хэппи-эндом, как в общем-то любая хорошая комедия.

* * *

В середине октября у нашего программиста Коли родился ребенок, мальчик, три двести, здоровенький и голубоглазый, как папка. Коля как-то очень скромно, будто невзначай сказал об этом утром Лёне в курилке. К тому времени они уже успели выкурить по второй и обсудить вчерашний футбольный матч.

— Коленька! — вскрикнул Лёня, — да что ж ты за человек такой! Что ж ты молчал все время, что потомство ждешь?

— Да как-то я… — Коля скромно пожал плечами.

— Коленька, — продолжал Леня, доверительно приобняв его за плечи, — это, конечно, новость хорошая, но советую тебе на этом и остановиться. Не дай Боже, превратишься во второго Родиона: съедят тебя эти спиногрызы. А ты слабенький, худенький, да и молодой еще, — тебе жить и жить. Это Родион уже скоро двухсотлетие отмечать будет, а тебе еще для себя пожить надо.

Коля только широко улыбался и стряхивал тонкими белыми пальцами пепел в пепельницу на подоконнике.

Через две минуты уже весь офис знал о том, что Коля стал отцом. Все собрались в менеджерской, а Андрей вдруг неожиданно откуда-то из-под своего стола достал Бехеровку и предложил всем выпить за новорожденного.

— Девочки, бегите за своими кружками! Коля, красавец, мужик, подставляй стакан! — открутил он крышку у бутылки.

Кружки и стаканы выстроились на столе в ряд, — и Андрей начал по очереди разливать в них алкоголь. Среди этой суматохи Лёня и Рома переглянулись друг с другом и вдруг, не удержавшись, прыснули, Рома в кулак, а Лёня громким хохотом, сотрясаясь всем своим грузным телом.

— Что случилось? Что смешного? — переглянулись все.

Коленька растерянно обводил всех глазами.

— Я что-то не так сделал? — спросил он.

— Все нормально. Не обращайте внимания! — давясь смехом, уверял Рома. — Продолжайте! Пейте! У грузчика просто странная форма недержания.

— Все окей! Пейте! — тщетно пытался успокоиться Лёня. Смех разрывал его изнутри.

Все выяснилось после первого глотка.

— Что это? — удивленно поднял брови Андрей. — Она выдохлась что ли? Не может быть! Только же неделю назад поставщик пленок подарил.

На его лице застыло изумление.

— По-моему, это чай, — тихо сказал Коленька.

И это действительно был холодный зеленый чай, налитый в бутылку из-под Бехеровки. Все посмотрели на Рому и Лёню.

— Мы не виноваты, — Лёня поднял вверх руки, заходясь от смеха. — Мы сопротивлялись, но это было сильнее нас.

— Андрей, я честно пытался спасти алкоголь от его ненасытной утробы, — указал Рома на согнувшегося от коликов в животе Лёню. — Но ты ж посмотри на него! Куда мне с таким кабаном сладить? Он мне сам руки скрутил и заставил! Тем более она все равно открыта была, — добавил он, пожав плечами.

— Да, я попробовал немножко, — ошеломленно развел руками Андрей.

— Карапуль, ты сам виноват! — Леня уже вытирал слезы от смеха. — Нечего было ее оставлять тут на видном месте.

— Да я же спрятал в коробку с флаерами! — Андрей не знал, злиться ему или смеяться.

— Значит, плохо прятал, раз грузчик пронюхал! — не прекращая, смеялся Рома.

— Послушайте! Послушайте! — Колины ясные глаза засветились на всю комнату. — Мы обязательно отпразднуем! Я хочу завтра всех угостить! Давайте после работы — в боулинг? Согласны? Там и выпьем! С меня пиво!

— Коленька, а с нас подарок! — ответили мы хором.

На следующий день от всего коллектива мы подарили ему детскую коляску. Коля был смущен и доволен. Время от времени в течение дня он забывался, упирался невидящим взглядом в пустой монитор и начинал широко улыбаться и что-то бормотать себе под нос.

Вечером в боулинг явились все, даже Антонина Ивановна приехала в новой бирюзовой блузке в рюшах и черных обтягивающих леггинсах. Родион посмотрела на нее, потом на свои старые джинсы и спортивную кофту начала девяностых — и тяжко вздохнул, тихо пожаловавшись самому себе на несправедливость жизни. Начали распределяться по дорожкам. Всего взяли две дорожки, на первой играли Лёня, Родион, Рома и Лариса, а на второй — Андрей с Колей, да я с Антониной Ивановной.

— Я взял уже ящик пива, — сказал Коленька. — Может, девочки хотят что-то другое? Коктейли, вино?

— Родион хочет самогон! — брызнул от смеха Лёня.

— Что ты несешь опять? — огрызнулся Родион.

— Ну как же, есть же поговорка: «Если имя Родион, — вам поможет самогон!»

— Сам выдумал что ли? Ну а если имя Леша — ноги кругом, жопа тоже! — проворчал в ответ Родион.

— Смешно, но только я не Леша, — смеялся Леня. — Мое имя Леонид!

— Да иди ты в баню со своим именем и шуточками!

— Коля, как сына назвали? — спросила Антонина Ивановна.

— Пока еще думаем. Жена хочет Марком или Мирославом.

— Только чтоб не Родионом! — хихикнул Леня. — Это вымирающий вид, у него уже нет будущего!

В резком излучении светодиодной подсветки я старалась не смотреть на Рому. Но почему-то получалось плохо. Мое боковое зрение против моей воли все время выхватывало его сутулую фигуру из темноты зала. Вот он переобулся, вот он открыл пиво и сделал глоток, вот сел на скамейку. И я не могла сконцентрироваться на игре. Лариса оказалась с Ромой в одной команде, и я представляла себе, как они сейчас флиртуют, перебрасываются шутками. Но каждый раз, когда мои глаза невольно косились в их сторону, я видела их далеко друг от друга — и ни разу не заметила, чтоб они разговаривали.

Андрей и Коля начали выбивать страйки. Я взяла огромный шар и так же, как они, с разбегу бросила его на дорожку. Однако он прокатился, не задевая кеглей. Так было и во второй, и в третий раз. Я пыталась бросать разными способами: и с размаха, и присаживаясь, и медленно долго целясь, но шары неизменно сваливались в узкие желоба, расположенные по обе стороны дорожки. Разочаровавшись, я пошла к бару и взяла себе «Маргариту». Облизала соленый край стакана, губы защипали, как после долгой ночи, наполненной поцелуями. Я сделала несколько крупных глотков, и огни светодиодных ламп перестали казаться такими резкими, они смягчились, их сияние проникло внутрь меня и согрело. Я посмотрела вперед и увидела, как Ромины огромные и сильные руки брали шар, словно это была пушинка, а потом широко размахивались, и шар быстро и ровно летел к цели. Рома выпрямлялся, брал со столика свою баночку пива и делал большой глоток. В это время кегли с грохотом сыпались, и экран показывал дурацкие картинки с надписью «страйк». Я пила «Маргариту» и быстро пьянела. Рома выбивал кегли, сутуло сгибаясь над дорожкой, и у него не было ни одного промаха, его тело не совершало ошибок, его руки делали четкие движения, в которых не было сомнений и погрешностей.

Из забытья меня вывела Антонина Ивановна.

— Даша, ты будешь возвращаться в игру? Иди сюда, хоть поддержи нас немного, а то соседняя дорожка уже смеется над нами.

Играть мне сейчас хотелось меньше всего. Но я кивнула головой, сделала последний глоток «Маргариты» и подошла к коллегам. «От моей помощи вам не будет никакого проку», — хотела сказать я нашей бухгалтерше. И снова шары летели, куда попало, мужчины пили и веселились, а Антонина Ивановна пыхтела рядом в своей бирюзовой блузке с рюшами.

В очередной раз, когда я взяла в руки шар, я услышала у себя за спиной голос, от которого у меня побежали мурашки:

— Ты неправильно бросаешь! Давай я научу тебя, — это был Рома.

— Ну что ж, научи! — ответила я и почувствовала, как змейка истомы пробежала по моему телу.

Он подошел ближе, стал у меня за спиной, так что его грудь касалась моих лопаток, левой рукой он легко обнял меня за талию, взял мою правую руку в свою, завел ее назад и вычертил ее траекторию для размаха.

— Запомнила, как рука должна идти? — спросил он, и голос его сошел на хрип. Он откашлялся.

— Да.

Он отпустил меня, вышел вперед к дорожке и показал, как присесть и куда целиться. Я кивнула и сделала все, как он показал. Но рука моя была мягкой, как вата, и шар опять укатился, ничего не задев.

— Это бесполезно, — всплеснула я руками. — я не создана для этого!

— Давай еще раз попробуем, — сказал он.

— Если честно, я вообще не люблю боулинг, — я пожала плечами.

— Почему? — он подошел ко мне и стоял близко-близко.

— Понимаешь, в этой игре не надо думать, все зависит только от навыка, — и мне становится скучно.

— Так поэтому люди и приходят сюда, чтоб не думать, расслабиться.

— У тебя это получается?

— Сегодня не очень, — он усмехнулся. —А у тебя?

— Немного. И то благодаря «Маргарите», — я улыбнулась ему в ответ.

— Может быть, мы слишком много думаем? Как ты относишься к необдуманным поступкам? — Рома внимательно посмотрел мне в глаза.

— Стараюсь не совершать, — ответила я.

Через пятнадцать минут мы уехали с Ромой вместе. Поехали к нему. Я была пьяна. Он сидел рядом, и наши плечи прикасались друг к другу. И из всего своего тела я чувствовала только плечо, будто рук и ног не было, а было только два квадратных сантиметра плеча, и только в них бился пульс, и только через них поступала энергия, дающая мне жизнь. А еще я чувствовала его запах: кожа вперемешку с Kenzo. Этот запах ложился теплым туманом на мою голову, — и мне хотелось часто дышать, чтобы вобрать его в себя как можно больше. Город мелькал за окнами яркими огнями, вспышками фар в такт моему неровно бьющемуся сердцу. «Что я делаю?» — несколько раз мелькнуло в моем сознании. Но так же быстро, как появлялась, эта мысль исчезала из моей хмельной головы, гонимая страстью. Мы ехали молча, Рома время от времени посматривал на меня. Я чувствовала, как его взгляд проникает сквозь одежду и нежно гладит мою кожу.

Рома открыл дверь квартиры, пропустил меня вперед, легко дотронувшись до моей спины. На его прикосновение откликнулось всё тело. Включил бра. Шепнул: «Я сниму», — и принялся расстегивать мое пальто. Его пальцы медленно двигались от одной пуговицы к другой, наконец пуговицы закончились, он снял пальто, задержав руки на моих плечах. Сквозь тонкую ткань платья я почувствовала пульсацию его пальцев. Медленно, нерешительно, как в первый раз, он принялся искать губами мои губы, я не сопротивлялась. Я была похожа на плазменную лампу с электрическим зарядом внутри: до какой части тела он бы ни дотрагивался, — там тут же появлялась молния и била разрядом в грудную клетку и низ живота. Рома хотел взять меня на руки.

— Подожди, надо разуться, — шепнула я.

Он опустил меня на стул. Дрожащими руками я начала расстегивать сапоги. Он прислонился к стене, голос с хрипотцой:

— Что-нибудь будешь пить?

— А что у тебя есть?

— Сейчас, — прошел на кухню, не включая свет. — Коньяк, водка на березовых почках, похоже, всё! — засмеялся. — Да-а, не густо!

— Поставь музыку, помнишь, я тебе дарила Ю-ту The Million Dollar Hotel?

— Да, сейчас найду!

Я прошла за ним в комнату, присела на диван. Осенний вечер был темным, мгла казалась густой, как кисель. Она обволакивала теплом и забирала все силы и мысли. Я смотрела на Ромину спину, на то, как у него валятся из рук диски, падают с грохотом на стол и на пол.

«Нашел», — наконец сказал он. Заиграла «The Ground Beneath Her Feet».

Музыка была волшебной. Из коридора полосой падал свет бра. Рома повернулся ко мне.

— Я скучал по тебе!

— Я тоже скучала.

— Целый месяц не мог дотронуться до тебя… — он провел рукой по лбу. — Я не разрешал себе даже смотреть на тебя…

— Не надо об этом.

— Я действительно идиот.

Внезапно у меня закружилась голова. Темнота, музыка, мускулистые руки, полоска света — все завертелось в неистовом хороводе. Его губы были везде, они ласкали меня, как крылья бабочек. Они подняли меня над землей и бережно уложили на спину, я растворилась в теплом дыхании. Его жесткие ладони крепко держали меня и не давали упасть. Все перевернулось, я видела комнату опрокинутой потолком вниз. Она плавно покачивалась, и то летела мне на встречу, то снова удалялась в темноту. Она вибрировала вокруг нас. Пауза. Сменилась композиция. «Hold me, thrill me, kiss me…» — ритмично отбивал Боно. Я чувствовала каждую ноту и не слышала ничего. Я видела Ромин взгляд, выражение его лица: он любил меня. А я обожала его сейчас, именно в эту минуту.

Потом мы лежали в темноте, откинувшись на подушки, уставшие и мокрые. Был второй час ночи. Рома достал из кармана брюк сигарету, зажигалку и закурил. В темноте замелькал красный огонек. Вторую руку он запустил мне в волосы и легонько щекотал за ухом, массировал шею. Улыбался.

— У тебя есть одна блузка, которую я вспоминаю до сих пор, — тихо рассказывал он. — Мы тогда первый раз занимались с тобой сексом, и я не знал, как ее расстегнуть и стянуть с тебя.

— Да, черная.

— Да. Я все пытался найти застежку, а у нее, оказывается, была потайная молния, — он засмеялся. — А ты не спешила мне помочь.

— Мне было весело наблюдать за тобой.

— Я даже начал злиться!

Я смотрела на красный огонек сигареты, не отрываясь. Страсть отпустила, и я чувствовала только физическую усталость. Я выдохлась. Голова и руки были тяжелыми, как Сизифов камень. «Разве это любовь? — думала я. — Это все алкоголь. Зачем я здесь? Ведь я не люблю его» И душу снова наполняла пустота. Мне хотелось закрыть глаза и очнуться дома. Быстро, моментально, без объяснений.

Рома с наслаждением выпустил струйку дыма, посмотрел на меня:

— Прости меня! Я обижал тебя, потому что мне было больно! Нет-нет, я сейчас не об этом хотел поговорить! — предупредил он мой отрицательный жест.

Глубоко затянулся. Я поняла, что сейчас он хочет сказать что-то важное для него, о своих чувствах. Знала, что не смогу ответить. Должна была остановить, но…

— Даш, мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Я не хочу, чтоб ты уезжала. Останься! Навсегда останься!

Он заглянул мне в глаза. В них он увидел только испуг и растерянность. Он всё почувствовал.

Я поднялась, отстранив его руку, села, обняла колени. Боже-боже, зачем я сегодня это сделала? Мы молчали какое-то время.

— Ром… извини… я, пожалуй, поеду!

Потом молчали еще, минуту или больше. Я слушала Боно, на глазах выступили слезы. Боно божественен как всегда, а я не на высоте! Я давно уже не на высоте! Я первая пошевелилась, разорвав невыносимо глубокую паузу. Стала искать свою одежду, старалась не смотреть на него. Он тоже вышел из ступора, закурил вторую сигарету, следил за моими движениями. Под его взглядом я всё роняла, ничего не получалось.

— Даш, ты специально так сделала, чтоб унизить меня, отомстить?

— Нет, я не хотела…

— А чего ты хотела?

— Я…я, пожалуйста, отвернись, я не могу одеваться, когда ты так смотришь!

Он положил голову на подушку и стал смотреть в потолок: «Риторический вопрос!». Я сама готова была заплакать.

Хотелось блевать, так, чтоб выворачивало наизнанку. Чтоб выблевать всю себя, всё, что тяготило душу. Я обидела человека в самый неподходящий момент! Я ехала домой на автомате по грязным пустым улицам ночного города. Хмель уже выветрился. Тяжелый туман не пропускал свет моих фар, на десять метров вперед всё терялось в зыбучей пелене. Размытые фонари, всплывающие по бокам, были давяще «жолты», именно «жолты», через «о». Я сильней выжимала газ. Хотелось пить и курить, очень сильно напиться и накуриться до одури, чтоб склониться над унитазом и выворачивать кишки, биться головой о сливной бачок и плакать пьяными слезами. Чтоб стало невыносимо физически плохо: может, тогда душевная тошнота отступит на второй план. Дорога была скользкой, я почувствовала, что меня временами начинает заносить: еще чуть-чуть, — и я не впишусь в следующий поворот. Проклятый туман! Мерзкий! Одна мерзость вокруг меня, и внутри тоже! Поэтому меня так часто тошнит, это моя собственная мерзость накапливается, оседает на стенках, уже подступает к горлу! Срочно надо проблеваться! Но давно закрыты все супермаркеты и ларьки, и я не могу купить сигарет и алкоголя! Я кусаю губы и тихо матерюсь, хотя знаю, что даже если б всё было открыто, я б ничего не купила, а также приехала бы домой, укрылась с головой пледом и умирала от тошноты, тихо выдавливая капли мерзости через глаза со слезами. Хотелось нестись бесконечно в этом тяжелом непроглядном тумане, я так уже привыкла к нему. Но последний скользкий поворот с заездом на бордюр — и вот он, родной проклятый дом. Здесь есть унитаз и плед, но нет сигарет и водки. Я опять матерюсь. Что ж, придется перечитывать «Утраченные иллюзии», чтоб выдавить из себя хоть пару капель той тошнотворной гадости, что внутри меня.

* * *

Три часа ночи. Я открыла дверь своим ключом и тихонько зашла в квартиру, стараясь делать всё как можно тише. Не включая свет, я расстегнула сапоги усталыми негнущимися руками. Затем стала шарить по пуговицам пальто, которые несколько часов назад нежно расстегивал Рома, и я чувствовала дрожь его пальцев. Я тихо повесила пальто на вешалку, но вдруг петелька оборвалась, и пальто с громким шелестом упало на пол, звякнув пуговками. Фак! В комнате заскрипел диван, и я услышала, как, кряхтя и сопя, поднимается мама. Нет! Только не это! Из комнаты послышалось шарканье ног в поисках тапок. Я схватила сумку, я хотела проскочить в свою комнату и спрятаться под одеялом. Я была не в силах разговаривать с ней. Но не успела. Мама включила свет, — и мы встретились в коридоре. Столкнулись нос к носу в узком проходе: она — располневшая, с всклокоченными поседевшими волосами, в старой дешевой ночнушке, и я — с размазанной косметикой, пахнущая дорогими духами, алкоголем и мужчиной. Мама прищурилась от яркого света, начала тереть глаза, и я увидела, что она очень зла.

— Мам, ну зачем ты встала? — спросила я.

Она не ответила на мой вопрос.

— Где ты шаталась полночи?! — вместо ответа гаркнула она осипшим со сна голосом. — Почему телефон не брала? Я звонила тебе несколько раз.

— Мам, я не слышала.

— Что я должна думать, когда середина ночи, а я не могу до тебя дозвониться? — кричала она. — Что мне думать? Что ты попала в аварию и валяешься где-то на обочине? Что тебя изнасиловали? Что ты чья-то подстилка на ночь? Тебе не стыдно?

Стараясь не смотреть ей в лицо и не дышать на нее, я пыталась протиснуться между нею и стеной к себе в комнату. Стыдно — слишком слабое слово, чтобы описать мое самочувствие, мам. Я готова сейчас провалиться прямиком в ад. Ведь там мое место, правда? Пожалуйста, только позволь мне самой бичевать себя. Поверь, я буду немилосердна, возьму самые тяжелые цепи с железными крюками, надену «испанский сапог» и вилку еретика одновременно, я буду сама себе самой страшной инквизицией. Только пропусти меня и не вынуждай отвечать тебе! Не затевай скандал, потому что сегодня я не выдержу! Я итак на грани, мам, я не могу выслушивать твои оскорбления! Но мама преграждает мне дорогу, перекрывает путь к бегству и продолжает выплевывать мне в лицо ругательства.

— Проститутка мне в доме не нужна! Слышишь! Еще раз повторится — собирай свои вещи и уматывай!! Я дочь воспитывала, а не шлюху!

Я все еще пыталась увильнуть, обойти ее с другой стороны, но она схватила меня за руку выше локтя и грубо одернула. И я почувствовала, как из моей тошнотворной глубины поднялась волна ярости. Прикосновения с ее стороны были похожи для меня на удар. Я выдернула свою руку так, что она отшатнулась. Артерия начала пульсировать у меня на виске, заливая кровью глаза. Как же я не хотела этого взрыва! Господи, прости меня!

— Знаешь что, я уйду прямо сейчас, — прошипела я сквозь зубы.

— Куда ты пойдешь? Кому ты нужна? Где тебя кто ждет?

— Это тебе я не нужна. Ты ненавидишь меня с самого рождения! Единственная цель твоей жизни — унижать меня! Что б я ни сделала — тебе все не так! Ты ищешь любой повод, чтобы прицепиться ко мне и облить грязью!

— Я мать твоя — и ты должна мне подчиняться!

— Командовать — вот чего ты хочешь! Властвовать, хотя бы надо мной! Чтобы кто-то боялся тебя, да?

Я уже вышла из себя и неистово кричала что есть мочи. От крика у меня сорвался голос, и застучало в висках. Я не помнила, какие еще обвинения и упреки срывались с моих губ. Мне хотелось ужалить ее посильнее, мне хотелось причинить ей боль.

— За что ты со мной так? За что? — кричала я. — Я никогда не слышала от тебя слова помощи, не чувствовала поддержки! Ты критиковала все: мою внешность, мою прическу, мою одежду, мою работу, даже мое желание водить машину. Тебе никогда ничего не нравилось! Ты ничего мне не разрешала! Я была твоей куклой для битья! Я не виновата, что твоя жизнь не удалась! Прекрати вымещать на мне свою злость! Хватит! С меня довольно! Я больше не могу это терпеть!

Она сквозь зубы громко зашептала, пытаясь заставить меня закрыть рот:

— Ты что подняла крик на весь дом? Всех соседей хочешь разбудить? Чтоб все знали, что ты среди ночи домой приходишь?

Глаза мои взорвались слезами, я готова была рвать на себе волосы. Это все, что она могла ответить мне! Я оттолкнула ее и забежала в свою комнату, вытащила с нижней полки шкафа дорожную сумку и начала сбрасывать в нее свои вещи. Я швыряла их туда, не глядя, без разбора. Руки мои тряслись, как у алкоголика, мысли бешено путались: куда я поеду? К подругам? К Роме? В гостиницу?

— Я ненавижу тебя! НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!! Ты мне всю жизнь испортила! — я захлебнулась слезами и криком.

Слова прерывались судорожными громкими всхлипами, как в детстве. Руки, не слушаясь, опрокидывали с полок всё на пол.

Мама стояла в дверях моей комнаты и испуганно смотрела на меня. Ее строгий рот приоткрылся и стал выглядеть мягче. Из ее глаз больше не сочился укор.

— Даша… — наконец произнесла она. — Даша, что ты делаешь? Успокойся!

— Отстань от меня! — прорычала я.

Она прислонилась к косяку двери и тихо заплакала.

— Даша, я же больной человек! Я не контролирую себя, ты пойми это!

Вытирая рукой слезы, она вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

У меня не было сил, я упала на пол и, рыдая, била кулаками по полу:

— Ненавижу! Ненавижу тебя! Как я тебя ненавижу! — уже шептала я.

Ненависть так душила меня, что я даже не могла встать с пола. Голос давно охрип, кулаки болели, лицо распухло от слез, губы потрескались. Только через полчаса я смогла доползти до кровати и скинуть одежду.

Я лежала, смотрела в потолок и думала, что в моей жизни совсем нет любви. Слышала, как мама ходила на кухню, пила лекарство и бубнила под нос о своей тяжкой доле: «Боже, не могу больше жить, забери отсюда!». В ее жизни тоже нет любви. Но у нее она, по крайней мере, была. Когда мой отец был жив, она любила его, любила меня, когда вынашивала и рожала. Это потом ее любовь гипертрофировала, превратившись в нечто ужасное. А у меня в жизни не было ничего хорошего! Я никого не люблю. Себя саму? Да и то, не очень. Мне стало жаль и себя, и маму, и наших никому не нужных жизней.

Так дальше не могло продолжаться. Я четко понимала, что надо изменить свою жизнь — и для этого измениться самой. Но как это сделать? Что менять? Я не знала. Я чувствовала себя слепым котенком. У меня не было никаких возможностей для перемен: я не могла уехать от мамы, потому что она болела, я не могла поменять работу, потому что в стране был кризис, и у меня не было денег. Единственный выход я видела в любви. Надо, чтобы в жизни появилась любовь. Но ведь я уже искала ее и не нашла! Много лет я знакомилась с разными людьми, я влюблялась, разочаровывалась, меня предавали, я предавала. А любви как не было, так и нет. Где же ее найти? Откуда ей взяться?

Я снова подумала о своей маме. Ей тоже не хватает любви, ей не хватает сочувствия. Моя мама больна и несчастна, а я совсем не хочу ей помочь. Уже давно я мечтала, чтоб она меня просто не трогала, чтоб жила своей, отдельной от меня жизнью. Я мечтала, чтоб мы жили, как чужие люди! Как чужие люди… с моим единственным родным человеком!.. Я откинула одеяло и села в постели, обхватив руками за голову. Как я могла? Как я могла кричать родной матери, что ненавижу ее? Меня начала душить совесть, я больше не могла лежать, встала и начала ходить по комнате туда-сюда. От окна к кровати, от кровати к окну. Я пыталась вспомнить, когда я последний раз что-то готовила сама. И не вспомнила, потому что всегда готовила мама. Когда я последний раз убирала в квартире, мыла туалет, поливала цветы? Давно. Все это делала мама. Когда я оплачивала счета за воду, за газ, за свет? Никогда! Я ничего не делала для нашей семьи. Все, что я делала, я делала только для себя. А мама делала все для нас. И я даже не хотела ее выслушать, когда ей было это необходимо. Получается, я просто ею пользовалась. И Ромой я сегодня попользовалась, а потом бросила, когда он был наиболее уязвим. Я снова расплакалась. Слезы были горячими и жгучими. Они капали с подбородка на пол, и я удивлялась, как это они не прожигают ковролин. Я клялась себе, что все исправлю, что помирюсь с мамой, что научусь любить.

Я прошла на кухню и оставила там на кухонном столе записку: «Мамочка, прости меня, пожалуйста!». Завтра она проснется и увидит эту записку. А сказать ей это в лицо я пока еще не могла.

Когда за окном уже начало светать, я наконец уснула. И снова мне снились мои странные сны.

Ахматова и Пунин

Ахматова накинула на свое единственное застиранное бумазейное платье

старое пальто, нахлобучила фетровую шляпу, щелкнула замком квартиры и вышла

из Фонтанного дома. Уже несколько месяцев почти каждый день она ходила этой

дорогой по направлению к «Крестам», ходила как на работу (Ахматова усмехнулась этой мысли, потому что на работу она никогда не ходила, тот год службы в библиотеке Агрономического института был не в счет, потому что жила она в том же здании, через коридор от библиотеки). Была серая грязная осень, Анна шлепала растоптанными ботинками по лужам, глядя под ноги, но ничего не видя. Ее шатало от голода: последние годы Пунины (гражданский муж Ахматовой и его законная жена, с которой они жили в одной квартире) при каждом удобном случае упрекали ее в дармоедстве, — и Ахматова перебивалась уже давно чаем, чаще всего без сахара, и черным хлебом. «Как мне съехать от них? И куда? Главное, — куда?» — она опять и опять пыталась найти решение, но была так подавлена, что у нее не было сил додумать эту мысль до конца. Ехать было некуда, собственного жилья у нее никогда не было. Она бесконечно устала от измен Пунина, его упреков в ее житейской беспомощности. «У Пунина две Анны в доме — и одна из них — Ахматова… на шее». Она знала эту шутку, распространенную среди их знакомых. И еще она чувствовала, как с новой силой Пунин начал тяготиться ею сейчас, после ареста Лёвы, как испугался, что скоро и за ним придут из-за связи с нею и всей этой «гумилёвщиной».

Над ухом резко взвизгнул клаксон, она вскинула голову и отшатнулась. Мимо промчался автомобиль, обдав ее грязными брызгами. Ахматова, огляделась — и поняла, что, задумавшись, сошла с тротуара. Она отряхнула пальто и посмотрела вперед: много ли еще осталось идти, — и тут увидела, как из-за поворота ей навстречу вышли две фигуры. Неужели! Легок на помине! Тот, кому она подарила пятнадцать лет своей жизни, о ком только что думала, всё еще ее гражданский муж Николай Пунин шел под руку с Тотей, той своей ученицей, сотрудницей Эрмитажа, с которой, как он клялся Ахматовой, у него всё кончено. Они тоже увидели ее и, не останавливаясь, внезапно кинулись в какую-то пивную. «Боже, боже, — Ахматова прислонилась к фонарному столбу, — какое унижение! Какое жестокое наказание, Господи! За всю мою грешную молодость, за все несчастные любови мои, за измены мои! Прости! Прости!» Она продолжила путь с прямой спиной. К горлу подкатывали слезы. Она не давала им вылиться, направляя свои мысли в другое русло. Она думала о Лёве, о несчастном мальчике, ничуть не виноватом в том, что он был сыном злосчастного Гумилева и несчастной Ахматовой. Корила себя, что не могла спасти его, — и оправдывалась перед собой, что сделала всё, что могла, — а, может, и больше. Думала о передачке, которую еле наскребла, но которая, как она реалистично понимала, вряд ли попадет ему в руки. Пытаясь размышлять обо всем этом, Ахматова ускоряла шаг, и скорость придавала ей решимости. «Сегодня, сегодня!» — чеканили ее сбитые каблуки.

В «Крестах» она оказалась трехсотой, точно не успеет, но всё равно будет стоять. Серый хвост таких же, как она, женщин в старых пальто, выцветших платках со скорбными запуганными лицами и синими поджатыми губами. Очередь с запахом старья и валерьянки, которую пили эти женщины, когда им становилось совсем уж плохо. Прошло несколько часов, Ахматова покачнулась, перед глазами всё поплыло, кто-то поддержал ее, она услышала шепоток в очереди: «Ахматова!.. Это Ахматова!» Какая-то женщина подбежала, взяла ее под руку: «Вам плохо?». «Благодарю вас, немного голова закружилась». Женщина продолжала шепотом: «Вы знаете, я вас читала, у меня есть ваш сборник, я помню вас по „Бродячей собаке“, мы бывали там иногда с мужем». Ахматовой стало немного неловко, она перевела разговор: «А у вас кто здесь?» «Муж, он филолог. Вы знаете, никогда ничем, кроме книг своих, не интересовался, ни на какие встречи и собрания никогда не ходил. И вдруг забрали, — она, забывшись, повысила голос, — объявили неблагонадежным за преклонение перед искусством Запада!» Ахматова кивала, она слышала подобные истории сотни сотен раз за последние годы, с тех пор, как арестовали и расстреляли Гумилева, когда она не знала, что надо делать, впервые столкнувшись с безумием и бесчеловечностью государственной машины. А потом покатилось: первый арест сына и Пунина, обыск в квартире Мандельштама у нее на глазах — и последовавший за этим его арест. О, она знала и сама пережила истории всех этих женщин! Вдруг сзади кто-то тихо-тихо сказал ей на ухо: «А стихи об этом вы написать можете?» И Ахматова внезапно осознала, в чем ее миссия: «Могу!» — ответила она.

Она не писала тринадцать лет. Тринадцать лет! В 1925 году на ее имя был наложен неофициальный запрет. Ахматова подверглась критической травле. Череда статей заклеймила ее поэзию как вредную, потому что она ничего не писала о труде, коллективе и борьбе за светлое будущее. Ее не поддержали ни бывший ее муж Шилейко, не признававший в ней поэта, ни нынешний Пунин, не переносивший, когда к ней приходили гости из литературной среды, и она говорила с ними о литературе. Её просили почитать стихи, а Пунин отсылал ее на кухню чистить селедку. Это были тринадцать лет ежедневной потери себя, загнанности и бессилия. Годы нищеты и зависимости от Пуниных.

Хотя нет, в начале тридцатых было счастье, была любовь, тогда Ахматова говорила до безумия влюбленному в нее Пунину: «Ты иногда мне ближе, чем я сама себе». А он писал в своих дневниках: «…мир мой люблю тобою, Ан», «…ты, как то, что делается днем — светом, а ночью — темнотой». За 15 лет в их отношениях было все, что свойственно ординарной психологической драме. Ее измены, о которых она почти всегда сообщала ему. Его ревность, требования. Его измены, интриги, умолчания, откровения, слезы, истерика, дружеская забота, тихая близость, упреки, прощения. Пунин назвал эти годы «пятнадцатилетним боем». Он, — блестящий искусствовед, определявший подлинность произведений искусства безошибочно, точнее, чем хозяин антикварной лавки, — он всегда чувствовал себя второстепенным по отношению к ней, свою жизнь — второстепенной по отношению к ее жизни. Но он не мог без нее, ему были необходимы ее короткие фразы и дикий ум. Ахматова была гораздо более сильной личностью, чем Пунин. Она была режиссером их отношений, а он, с одной стороны, не мог дышать без нее, а с другой, — всё время пытался выйти из-под ее тени. Ахматова ночами переводила ему с французского статьи по искусству, — и оставляла за собой право считать его всегда виноватым. Ведь Пунин так и не женился на ней, оставаясь мужем оскорбленной жены в соседней комнате.

В столовой за столом сидели Пунин, его жена, по-домашнему — Галя, их дочь Ирочка и друг Гали, врач «скорой помощи» Николай Константинович. Ахматова, ни на кого не глядя, поздоровалась и прошла на кухню поставить примус. Пунин сделал вид, что увлеченно читает газету, лицо его выражало постоянно присущее ему сильное душевное напряжение. Это вечное напряжение, казалось, отражало никогда не прекращающуюся в его сознании трудную и тревожную внутреннюю работу. Галя, женщина лет сорока пяти с гладко причесанными волосами, с затянутыми висками и грубыми чертами лица, с усилием изображала интерес к молодому доктору.

Пунин вышел вслед за Ахматовой на кухню.

— Ты уйдешь от меня?

— Да.

— И никогда не простишь?

— Нет.

Пунин молчал, нервный тик подергивал его лицо.

Поставив примус, Ахматова шагнула в сторону своей комнаты.

— Я всё равно люблю тебя, — сказал ей в спину Пунин. Ахматова не обернулась.

Ей захотелось помолиться. В комнате она сложила руки и стала просить Бога дать ей сил сказать всё твердо, поставить наконец последнюю точку. Ахматова была так вымотана и унижена последние годы, что у нее совсем не было уверенности и решимости совершать серьезные поступки. Исчезла та легкость, с которой она раньше встречалась и расставалась с мужчинами, с которой она играла ими и их чувствами. Ей было 49 лет. И она осталась абсолютно одна.

Закончив молитву, Ахматова вернулась на кухню, заварила несколько чаинок, что-то еще сделала, потянув время перед тем, как зайти в столовую. Врач Николай Константинович тем временем ушел: она слышала его прощание у дверей с Галей. В столовой Пунин сидел с газетой на том же месте.

— Какая скука, — цедил он сквозь зубы, — это невозможно читать, ни одного трезвого поступка!

Галя начала убирать со стола.

— Я съезжаю! — произнесла Ахматова, обращаясь только к Гале. Та остановилась и уперла в Ахматову усталые глаза, выражавшие скорее ожидание следующей фразы, чем удивление.

— Галя, давайте поменяемся с вами комнатами, — продолжила Анна. — Моя больше, — а у вас дочь, вам там с Ирочкой просторней будет. А для меня одной — ваша как раз!

— Да, Акума, давай! Сейчас же и перенесем вещи! — Галя улыбнулась, быстро смахнула тряпкой со стола крошки и позвала Иру собирать вещи.

Пунин молчал. Послышалась возня в комнате, хлопающие дверцы шкафов, шарканье ног Гали и веселый цокот туфелек Ирочки.

— Ты хоть бы еще годик побыла со мной, — тихо произнес Пунин. Ахматова стояла, замерев, прислонившись к дверному косяку, смотрела сквозь него. — «Едет царевич задумчиво прочь, будет он помнить про царскую дочь».

Ахматова внутренне победно улыбнулась, но лицо ее не выдало ни одной эмоции. Она начнет жить заново! Одна в комнате!

Галя уже вытащила в коридор письменный стол и ворох какого-то тряпья. И Ахматова, царственно поведя плечом, чтобы вернуть на место спадающую шаль, пошла освобождать свою комнату.

Киевский пересмешник

После нервного срыва мне была необходима перезагрузка, поэтому я попросила на работе недельный отпуск за свой счет и уехала к Аньке в Киев. Я обещала себе не думать о Курске, не вспоминать о людях, которые там остались, перестать мусолить свои проблемы и, если получится, излечиться от тошноты.

Киев глубоко проник в мое сердце. Он стал моей первой исцеляющей любовью. Он наполнил мою пустую истерзанную душу прекрасным, пролился в нее каплями живительного елея. Несколько дней в Киеве вернули мне себя: юную, с крупицей надежды, осознанием ошибок и маленькой верой в лучшее.

Больше всего в этом магическом городе меня взволновала брусчатка. Глядя на старые, стертые бесчисленным количеством ног, колес, — даже, наверное, еще лошадиных подков камни, — я ощущала витавший здесь дух прошлого века. Возможно, на этой самой выбоине когда-то споткнулся молодой Казимир Малевич. Он бежал на первое в своей жизни свидание, а тут вот споткнулся, да еще и на правую ногу! Может быть, именно на этот булыжник плюнул раздосадованный Вертинский после первого неудачного актерского опыта. Плюнул, растер — и пошел дальше. Сквозь тонкие подошвы туфель я чувствовала выпуклость каждого камня и мысленно видела, как в дореволюционные годы, придерживая юбки и аккуратно обходя лужицы, по этой брусчатке прогуливались кавалеры с барышнями; как в тяжелую революционную пору завернутые в черные шали женщины, озираясь, испуганно передвигались этой дорогой от дома к дому, чтобы сходить к знакомым или на рынок. Для меня брусчатка таила в себе дух Серебряного века, я представляла, как касались ее ноги Ахматовой и Булгакова. В некоторых местах камни совсем стерлись, — и скоро, должно быть, эту дорогу будут реставрировать. Все проходит, даже камни стираются со временем, — остается только душа, отраженная в искусстве.

Аня повела меня на Андреевский спуск, одну из самых старых улиц Киева, изогнувшуюся буквой S и связывающую Верхний и Нижний город. Всего тридцать восемь домов, расположившихся на спусках двух гор: одна сторона улицы — на Андреевской, а другая — на Замковой, — и у каждого дома своя история, своя тайна. Вот замок, в котором никто не живет, он проклят строителями за жадность владельца. Лишь только кто-то поселялся здесь — с ним случались несчастья. И замок снова пустел, одиноко возвышаясь остроконечной башней среди невысоких двухэтажек. А в этом доме принимал пациентов киевский врач, к которому однажды пришла девушка-призрак с просьбой помочь ее одинокой матери. И он пошел к этой больной женщине и только от нее узнал, что девушка, приходившая к нему, уже год как мертва. А вот и тринадцатый номер! Дом-музей Булгакова. Скромный фасад окрашен в желтый цвет, справа, над входом — маленький балкончик с черными коваными завитушками. С другой стороны дома — знаменитая «щель», узкий промежуток между одиннадцатым и тринадцатым домами, куда Николка пытался спрятать шкатулку с документами и револьверы. К сожалению, музей был закрыт, и нам не удалось зайти внутрь. Я заглянула в окно, пытаясь рассмотреть хоть что-то внутри дома, где родились «Дни Турбинных» и «Белая гвардия». Но там было темно, и кроме побеленной стены, отходящей слева от окна вглубь комнаты, я не увидела ничего.

Потом мы с Анькой перешли улицу и оказались у дверей музея, где проходила выставка, посвященная Ахматовой. Анна Ахматова жила в Киеве, когда была еще гимназисткой, в одной из Киевских церквей она венчалась с Гумилевым. С замиранием сердца я вошла в маленький светлый зал. Первое, что я увидела, были ее платья: повседневное, домашний китайский халат, выходное розовое, рядом с ним лежал белый зонтик от солнца. Я прошла прямо к платьям, хотя мне и кричали, что надо начинать смотреть слева, а потом идти по кругу, ведь экспонаты выставлены в хронологическом порядке. Но платья заворожили меня, я не могла оторвать от них глаз. Мне не верилось, что это тот самый халат, который обожала Ахматова и который мне совсем недавно являлся в снах. Я представляла, как в розовом платье она читает стихи в «Бродячей собаке». Вот она стоит, ровная, спокойная, молодая, голову держит высоко и шепчет напевно: «Смуглый отрок бродит по аллеям…» — и платье кладет розовый румянец ей на щеки. После платьев я увидела черную легкую шаль, как будто небрежно брошенную на кресло-качалку. «Спадая с плеч, окаменела ложноклассическая шаль…». Она ненадолго вышла, забыв ее дома, и кресло даже еще немного раскачивалось, после того, как она встала.

Платья Ахматовой пережили ее почти на пятьдесят лет. Было видно, что ткань на них уже состарилась, бахрома отрепалась, кружево пожелтело. Им отмерян недолгий срок. Скоро и они уйдут в небытие. Но останется нечто большее: душа, светлая человеческая душа. И сотни тысяч жизней других людей, приобщившихся к этой душе, получивших от нее помощь, понимание, предназначение и смыслы.

На столах под стеклом и на стендах по стенам были разложены тетради со стихами Ахматовой, написанные ее рукой, развешаны вырезки из альбомов со строками, которые посвящали ей друзья-поэты. Вот ее письма к Ирочке Пуниной, вот воспоминания о ней Лидии Чуковской. А вот гневная статья об Ахматовой товарища Жданова. Я ходила молча вдоль стен и читала эссе о ее жизни, отзывы о ней знакомых, но, самое главное, строки написанные, выстраданные ею, вместившие в себя ее мир.

Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?»

— Оттого, что я терпкой печалью

Опоила его допьяна.

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Меня пробрал озноб, тело покрылось гусиной кожей, Анька что-то говорила мне… Отвечать не хотелось, душа размякла, хотелось плакать. И я чувствовала, как оголяется моя собственная душа, сбрасывает шелуху. Я читала еще много стихов Ахматовой, читала «Из логова змиева, из города Киева» Гумилева, «Черты лица искажены» Мандельштама, рассматривала рисунок Модильяни и скульптуру, где Ахматова вполоборота смотрит на зрителя. Но процитированное мною стихотворение никак не шло у меня из головы. Я знала его наизусть еще со школьных времен, оно никогда не входило в список моих любимых, — а тут вдруг засело аж камнем в горле. Чтобы не разрыдаться, мне надо было выйти на свежий воздух, опять попасть в суету повседневной жизни, снова раствориться в киевской атмосфере беспечного безвременья. Я обернулась к Аньке, она уже все обошла, все прочитала. Тогда я дотронулась до ее руки, и мы вышли из музея.

Вниз по Андреевскому спуску расположились палатки с сувенирами и магнитами для туристов, значками эпохи Советского Союза. Вдоль всей улицы на стенах домов и на заборах висели десятки, а, может, и сотни картин на продажу. Городские церкви, утопающие в зеленой листве, натюрморты с алыми маками, яркая абстракция, таинственный зыбкий космос. Творческий Киев вышел сюда показать гостям свое Божье дарование. Смотрите, говорил он, как я щедр и богат, как я встречаю приезжих, как много в недрах моих самобытных талантов. Рядом на раскладных стульчиках, щурясь от мягкого осеннего солнца, сидели продавцы этих сокровищ. Все они были очень колоритные: старый художник в узких джинсах и малиновом берете, полная женщина в восточных шароварах и высокой цветастой чалме, продавцы стимпанковских украшений в дредах; торговец советскими радиоприемниками и телефонами с буденовкой на голове. Мы медленно шли между ними, наслаждаясь хорошей погодой, живописью и тем, что не нужно о чем-то думать, не нужно спешить или поддерживать беседу. Мы подошли к прилавку с советскими значками и открытками. Открыток было очень много, продавщица сложила их в картонные коробки из-под обуви. Они торчали оттуда стопками и подглядывали за прохожими глазами Ленина и Гагарина, краснощекого Деда Мороза и глазницами старинных дворцов. Мы долго копались в них, я уронила несколько открыток, их подхватил ветер, и мы со смехом и извинениями некоторое время носились, подхватывая их с брусчатки. Анька купила мне в подарок копию фотографии Булгакова 1928 года. Черно-белый Михаил Афанасьевич, серьезный и в шляпе, смотрел мне в глаза и мягко говорил: «Сударыня, счастье — как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы — как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!» А потом фотография подмигнула мне и улыбнулась. Что он хотел сказать? На что намекал мне? Неужели я, как тот дряхлый старик, который вечно ищет свои очки, а они у него на носу?

— Ань, — сказала я, — как же все-таки хорошо!

— Ага! — Анька расслабленно-блаженно улыбнулась. — Даш, ты по-прежнему не куришь?

— Неа.

— Я тоже, — кивнула она.

Мы шли по брусчатке вниз, обдуваемые мягким ветерком, ловя последние теплые лучи октябрьского солнца в просветах между домами, на наши ботинки осела легкая пыль, пыль веков, — и мы были усталые, но счастливые.

— Купим сигареток?

— Да!

Мы подошли к киоску.

— Ань, какие? — спросила я ее.

— Не знаю, тоненькие, может, Вог?

— Дайте, пожалуйста, Вог.

Продавщица спросила меня, какие именно.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Давайте вот эти, красненькие, — показала я пальцем.

Мы сошли с дороги и сели в сквере на Контрактовой площади. Расстелили свои куртки прямо на увядшую траву под кустом и расположились на них. С куста свешивались сине-черные ягодки. Мы блаженно выкурили по первой сигаретке и заговорили о любимых поэтах. Аньке нравился Гумилев, она прочитала мне его стихи про экзотических жирафов, про носорога и слоненка. Я прочитала ей все, что помнила из Ахматовой, — а это не так уж и мало! Обсудили «Мастера и Маргариту» Булгакова, выкурили еще по парочке.

Я чувствовала себя юной и легкой, как маленькие феи из мультиков, как Наташа Ростова у открытого окна, как Эсмеральда в белом платье.

— Знаешь, у Курта Воннегута есть книга «Колыбель для кошки», — сказала Анька. — Там говорится о том, что люди делятся на разные карассы. Это группы, объединенные одной целью для выполнения Божьей воли. Они сами об этой воле могут и не знать, но судьба их всегда сводит вместе, и они понимают друг друга с полуслова. Так вот мы с тобой, Даш, из одного карасса.

— Мы осуществляем с тобой какую-то миссию?

— Уверена! Наша встреча не случайна, — она засмеялась.

Я не верю в судьбу, но я верю в Бога. Не ручаюсь, что у Него есть миссия для каждого человека (нас ведь больше семи миллиардов!) и что Он вообще думает о каждом из нас, но, наверное, если постоянно напоминать ему о себе, Он может и откликнуться. Для избранных Он совершает чудеса.

Анькина болтовня рассеивала мою тошноту. Не будь у меня больной мамы, за которой нужен присмотр, я бы осталась тут навсегда. Я бы сбежала от курского серого неба, от обид, от работы. Сбежать бы, забыть всех и все, что было, и начать жить с нуля!

— Ань, а как тот редактор, у которого ты отказалась работать, больше не названивает тебе?

— Мы встретились недавно в Москве на конференции, мне нужно было срочно вызвать такси, а я не знала ни одного телефона. Я тогда подошла к нему спросить номер, он как возмутился: «Я вам еще такси вызывать буду!» — а я говорю: «Нет, вы только номер скажите, а вызвать такси для меня уже очередь стоит!»

Аня работала журналистом в одном из киевских глянцевых журналов. Она была высокой, красила волосы в рыжий цвет и имела отличное образование.

— А еще, Даш, на днях ко мне в метро подошел парень и спрашивает: «Девушка, вы модель?» — а я говорю: «Нет, мальчик, у меня все настоящее!»

А солнце все припекало! Неожиданно в середине октября наступило бабье лето! Контрактовая была усыпана желтыми и красными листьями. Листья медленно падали с деревьев, вытанцовывая в воздухе менуэты, стукаясь о плечи прохожих и отлетая на пестрый ковер к своим собратьям. Мы легли на траву, вытянув ноги. Ясная синь неба с редкими белыми облачками была бесконечно глубокой, она поднимала нас над землей и уносила в счастливые дали, где все легко и беззаботно, где нет любви и нелюбви, а есть только блаженство.

— Я сейчас познакомлю тебя еще с одним человеком из нашего карасса. — Анька потянулась и привстала на локте. — Это Илюша — мой новый парень, — она посмотрела на часы. — Как раз без пятнадцати семь, скоро он освободится с работы. Пойдем встретим его?

Мы прошлись пешком до Майдана. Там возле больших цветочных часов на крутом склоне холма нас ожидал невысокий худенький мальчик со светлыми голубыми глазами. На вид ему было лет двадцать. У него была косая русая челка, которая то и дело падала на глаза. Новенькая белая рубашка и темные брюки хорошо сидели на нем. Но лицо его почему-то выражало недовольство.

— Илюша! У нас сегодня был просто замечательный день! — глаза у Аньки вспыхнули нежностью, она прижалась к его руке. — Мы гуляли по Андреевскому спуску, смотрели в музее вещи Ахматовой, потом на Контрактовой под кустом сидели!

Илюша натянуто улыбнулся и поздоровался.

— Что ж, рад за вас. А я сегодня чуть не совершил сделку века. Но в последний момент, — он разочарованно щелкнул языком, — сорвалось!

Илья работал в банке начинающим экспертом. Он занимался акциями, фьючерсами, биржевыми сводками и еще какими-то ценными бумагами, которые звучали для меня, как абракадабра.

— Да чего ты расстраиваешься, у тебя будет еще миллион таких сделок! — Анька протянула руку, чтоб пригладить его волосы.

Он отклонил голову.

— Ань! Ну ты же совсем в этом ничего не понимаешь! Такие сделки совершаются один или, если повезет, два раза в жизни. Ты не знаешь, что такое финансовые потоки. В женских журналах об этом не пишут.

— И слава Богу, что не знаю, — засмеялась Анька. — Я живу в розовом мире, где есть только пони, которые какают бабочками.

«Он в плохом настроении сегодня», — шепнула мне Анька, пожав плечами. Я молча кивнула.

Мы шли по Крещатику, переполненному людьми. Жители города спешили домой с работы, туристы неторопливо прогуливались, громко болтая о своих делах. На каждом шагу шло какое-то мини-представление: подростки танцевали брейк-данс, собрав вокруг себя круг молодых зрителей; пожилой мужчина пел в микрофон бардовские песни; группа студентов играла на саксофонах и скрипках, перед ними на земле был разложен открытый футляр. Город бурлил. Через несколько кварталов мы решили свернуть в боковую улочку, где было не так оживленно и можно было разговаривать и слышать друг друга. Анька держала Илюшу под руку. Он понуро шел рядом с ней, держа руки в карманах и время от времени взмахивая головой, чтоб убрать с глаз длинную челку. Впереди показался пивной паб.

— Девочки, а давайте завернем сюда и посидим, — вдруг встрепенулся Илюша.

Мы согласились. За тяжелой деревянной дверью стоял полумрак и пахло пивом. Посетителей было пока немного. «Через час у нас живая музыка, выступление киевской группы», — предупредил нас на входе администратор зала. Так это же отлично! Конечно, мы останемся! Мы присели за столик на четверых напротив барной стойки. Аня рядом с Илюшей, я — напротив. Почти сразу же к нам подошел официант.

— Три пива! — заказал Илюша.

— Илюша, ты не спросил у нас, — осторожно вставила я. — Дело в том, что я не пью пиво.

— Так это я себе заказал, — невозмутимо ответил он. — А вы что хотите, девочки?

Мы взяли по слабоалкогольному коктейлю.

Когда Илье принесли три огромных стеклянных кружки, я не выдержала и усмехнулась:

— Слушай, в тебя действительно влезет столько пива? Ты же будешь писать весь вечер!

— Это я с виду такой худенький, а на самом деле у меня большой потенциал! — хмыкнул он и смахнул пивную пену.

Первую кружку он выпил почти что залпом, как пьют страдающие сильной жаждой на жарких пляжах южных морей или как пьют большие мужики на спор в кино. Зато после первой кружки дело пошло гораздо веселее. Как говорил Ремарк, алкоголь — куда более верное средство сближения людей, чем интеллект.

— Девочки, хочу вам признаться, что я на самом деле не такой уж поганый тип! — он улыбнулся. — Я бываю порой очень вредным…

— Еще каким! — поддакнула Аня.

— Но внутри я самый добрый и нежный, — теперь уже он захихикал. — У меня был тяжелый день, и мне надо было немного расслабиться. Сейчас я выпью еще кружечку и начну рассказывать вам всякие глупости!

— Так давай же пей скорее! — шутливо прикрикнула на него Аня.

Илюша сделал два крупных глотка, в результате которых опустела половина кружки. И из глаз его исчезла колючесть, черты лица потекли и расплылись в блаженную улыбку.

— Когда я был маленьким, я мечтал работать дворником, представляете? — он уставился на нас игривым взглядом.

— Почему? — в один голос спросили мы с Аней.

— А у нас во дворе был дворник дядя Федя, который казался мне самым веселым человеком на свете. Он постоянно травил какие-то анекдоты и басни. Я и думал, что все дворники такие. А потом я подрос и понял, что он просто все время был под хмельком!

— И ты сообразил, что дворником для этого быть не обязательно? — уточнила я.

— Именно! — воскликнул Илюша. — Тогда-то я и постиг смысл жизни!

— In vino veritas! — звонко процитировала Аня.

Мы чокнулись.

— О нет, только не говорите со мной на латыни! — шутливо простонал Илья. — Я сдавал ее в универе пять раз! Мне кажется, именно в те дни я и вызвал нечаянно демонов и проклял свою жизнь!

Мы рассмеялись.

— За наших внутренних демонов! — поднял он снова свою кружку и осушил ее до дна. — За любимых внутренних демонов! — повторил он. — Ведь жить без них мне было бы очень скучно!

Илья осмотрел стол.

— Кстати, не заказать ли нам еще немножко выпить? — он подозвал официантку.

Наши коктейли, действительно, уже закончились, а Илюша пригубил третью кружку. Не то чтобы я считала за ним, это было не мое дело.

А тем временем на маленькой сцене у барной стойки начался саундчек у музыкантов. Патлатый парень пощипывал жалобные струны гитары, высокий громила стал пробовать на прочность барабаны и оглушительно звенящие тарелки. Вскоре зазвучали горячие ритмы латиноамериканских танцев. Я оглянулась: паб уже наполнился молодыми парнями и девушками, и почти все столики были заняты.

— Я умею танцевать румбу, — сказал Илюша.

— Я тоже! — воскликнула Анька. — В школе я преподавала танцы девочкам из младших классов!

Они вскочили и, схватившись за руки, побежали к танцполу. В этот момент солист группы взял в руки микрофон и запел. Аня остановилась, выставила правую ножку вперед, плавно повела высоким бедром и вскинула вверх руки. Затем бедра ее качнулись в сторону, и, выгибаясь, как дикая пантера, она пошла по танцполу, красиво выбрасывая длинные ноги. Илюша стоял на месте, немного приосанившись. Когда Аня приблизилась к нему вплотную и закинула свою ногу ему на бедро, он неловко положил ей руки на талию. Тогда Аня прижала его к себе, и они не выпускали друг друга из объятий до конца песни.

Скоро в пабе стало шумно: на маленьком танцполе было негде протолкнуться, — и тогда девушки начали танцевать на столах. Паб заходил ходуном. Столы и пол тряслись, как на корабле во время качки. Нам приходилось придерживать свои бокалы, чтоб они не ускакали под ноги танцующим. Где-то сзади нас мужчины пьяно ревели не в такт песни Пятницы. Мы перестали слышать друг друга, и, казалось, вот-вот кто-то проходящий мимо с размаху упадет на нас и прожжет сигаретой. И Аня предложила выйти на улицу и посидеть еще немного в парке, на свежем воздухе. Я с удовольствием поддержала ее.

Мы встали и пошли к выходу. Пробираясь между потными спинами и шатающимися столиками, я вдруг почувствовала, что за мной никто не идет. Я обернулась и увидела, как Аня и Илюша страстно целовались у барной стойки. Из рук Илюши выпала стеклянная пивная кружка, она вдребезги разбилась о пол, но ее грохота никто не услышал, он потонул в шуме музыки и гаме посетителей.

На улице было свежо и тихо! После душного помещения, пропитанного запахами алкоголя и никотина, прохладный осенний воздух опьянил нас еще больше. Илюша схватил в охапку Аньку и закружил ее посреди тротуара. Она, вытянув длинные ноги, радостно визжала. В ответ на ее визг нам посигналила проезжавшая мимо машина, оттуда послышались крики, смех и улюлюканье: «Доброй ночи!» — проскандировали нам.

— Доброй ночи! — прокричали мы им, как эхо.

Анькины волосы развевались огненными стрелами в свете витрин и обвивали Илюше шею и грудь. Она раскинула руки и летела между верхушками высоток по спирали вверх и вверх.

Когда Илюша поставил Аньку на ноги и кинулся ко мне, я побежала. Илюша и Аня бросились за мной. И так мы неслись, не останавливаясь, мимо кафе и витрин, огромных зданий с барельефами и подсветкой, мимо выключенных фонтанов и желтых фонарей, по ступенькам, по брусчатке, по проезжей части, пока запыхавшиеся не упали на лавочку в каком-то сквере.

— Я больше не могу! Мое сердце сейчас выпадет из груди, — еле дыша, простонала Аня.

— А у меня нет сердца, — отозвался Илюша.

— А где оно?

— Его вырезали маленьким ножом для вырезания сердцевины из яблок.

— А кто это сделал?

— Странная девочка.

— Илюша, я верну твое сердце! — пообещала Аня.

— Ты думаешь, это возможно? — засомневался он.

— Я сделаю все для этого, я разобью голову о стену, но верну его!

На секунду мне показалось, что я где-то это уже слышала. Но я не могла вспомнить, кто и когда говорил мне эту фразу. Илюша лежал на скамейке, голова его покоилась на коленях у Аньки. Она гладила его светлые волосы, зачесывала длинными пальцами его челку к макушке. Он смотрел вверх на небо. Но на киевском небе не было видно звезд.

Недалеко от скамеек возвышался постамент, на котором стоял каменный бюст. На него падал луч фонаря.

— А кому этот памятник? — спросила я.

— Ивану Франко, — ответила Аня.

— А кто такой Иван Франко?

— Даша, а кто такой Пушкин? — насмешливо развел руками Илюша.

— Пушкин — это наше все!

Мы засмеялись.

— Послушайте, а вам нравится Джим Джармуш? — меланхолично произнесла Аня.

— О да, особенно в середине книги есть один момент… — вставил Илюша.

— Это режиссер…

— Да что ж такое! Не угадал! — корчился от смеха на лавочке Илья.

Аня не выпускала из рук его шелковистые волосы.

Нам нравилось перебирать известные имена и тем самым чувствовать себя хоть на йоту причастными к гениальному творчеству, Великому Созиданию. Создать что-либо сами мы не могли, мы не умели пока даже любить.

За пятнадцать минут до закрытия метро мы встали со скамейки и пошли к ближайшей станции.

— Даш, он написал, что мы с ним дети индиго! — Аня сидела на кровати, не раздеваясь, и никак не могла прекратить эсемеситься с Илюшей.

Я уже сходила в душ и расстилала свою постель. Я ужасно устала, я давно, — наверно, еще с институтских времен, — столько не ходила пешком. Ноги гудели. Но в голове был счастливый туман, мне казалось, что город учит меня любить жизнь.

— Даша, я написала ему, что хочу с ним.

— Что хочешь? — спросила я.

— Ха-ха, — засмеялась она. — Он тоже мне задал вопрос: «Что?» — а я ответила: «Все!»

* * *

Так мы прожили с Аней в Киеве еще три дня. Днем гуляли по городу, по магазинам и паркам. Я побывала на Майдане, на набережной, в Лавре, покаталась на фуникулере. Мы кушали в Макдоналдсе, Салатерии, Мураками, пили кофе в Ароме и Чашке, искали Воннегута и «Маленького принца» для Илюши, слушали музыку, разделив наушники, обсуждали певцов, их новые альбомы, катались на метро и на такси — и никак не могли попасть в картинную галерею и оперу. В семь часов мы встречали Илюшу с работы — и продолжали вместе гулять по вечерним заведениям Киева. И снова он был хмурым и уставшим, и, казалось, что уже не будет так хорошо, как вчера. И так же, как вчера, после пары баночек пива или вина, или коктейля, или шампанского мы были самыми родными людьми, и нам втроем было беспечно и весело. А на ночь Анька читала мне Хэмингуэя, и я чуть не плакала в подушку.

В день перед моим отъездом мы поели с Аней гамбургеров в T. G. I. Friday’s, выпили там же по багама-маме и пошли на Крещатик встречать Илюшу. Погода все еще стояла чудесная! Бабье лето никак не хотело сдаваться и отдавать этот город холодной осени.

— Тебя не смущает, что Илюша много пьет? — спросила я Аньку.

— Я как-то и не заметила. — ответила она. — А ты считаешь, что много?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

Вспомнила, как Анька говорила мне, что альтруист не замечает чужого эгоизма. Ее любовь не замечала его недостатков.

— Знаешь, он мне очень нравится, — сказала мне Анька. — Мне в нем нравится все, понимаешь? Его внешность, чувство юмора, ум, то, как он смеется, как целуется, даже когда про фьючерсы рассказывает, мне интересно! Наверное, у него есть недостатки, но для меня их как будто нет.

В этот вечер мы пошли на смотровую площадку у метро Арсенальная. Купили просекко и рафаэлки и устроились на самом краю обрыва лицом к сияющему огнями городу. Весь Киев, как на ладони, лежал перед нами в серой вечерней дымке. Илюша открыл просекко, сделал глоток и передал нам. Мы тоже сделали по глотку. Сквозь сгущающийся сумрак перед нами поблескивали купола Киево-Печерской Лавры. Дороги, освещенные фонарями, как нитки золотых бус, извивались в разные стороны, перекидывались мостом через Днепр. Мы пили вино и закусывали его рафаэлками. Аня и Илюша показывали мне исторические места Киева. Видишь вон тот монумент? Это Родина-мать. По проекту она должна была быть покрыта сусальным золотом. Как золотой Будда в Таиланде! От этого шика-блеска все же решили отказаться, но никто об этом не жалеет. Как говорится, — и слава Богу! А вон там сияет арка Дружбы народов! Некоторые верят, что если у одного подножья арки сказать что-то вверх по радуге, то это будет прекрасно слышно с другой стороны. Мы не проверяли. А на противоположном берегу была Лысая гора. Предполагают, что именно ее описывал Булгаков в «Мастере и Маргарите». Я старалась внимательно слушать, но в голову мне быстро ударил хмель, — и я почти ничего не запомнила из исторических сведений, городских легенд и историй о ведьмах и местах силы. Вскоре стали видны лишь отблески сияющего города в Днепре.

— Что будет с нами через десять-пятнадцать лет? — спросила Аня.

— Я буду мужчиной в расцвете сил, с окладистой бородой, а вы уже начнете стареть, — ухмыльнулся Илюша. — Это физиология: женщины стареют раньше.

— Ах, Илюша, ты порой просто невыносим, — ответила я. — Где твои манеры? Почему никто не занимался твоим воспитанием?

— Они пытались, но у них ничего не вышло! Я — Холден, черт его побери, Колфилд, я — бунтовщик, я говорю правду! — он патетически поднял бутылку в правой руке вверх.

— Нет, серьезно, — продолжала Аня. — Будем ли мы еще дружить? Станем ли богатыми, известными? Сколько нарожаем детей? А вдруг кто-то разочаруется в любви — и так и останется одиноким?

— А что для вас любовь? — спросила я их.

— Любовь — как ураган, который поднимает человека высоко над всем миром, — восторженно сказала Аня. — Ты чувствуешь себя самым красивым, самым умным, тебе все-все по плечу! Любовь превращает человека в гения.

— Или вырезает сердце ножом для сердцевины яблок, — добавил Илюша.

Он стоял лицом к ветру, и светлая челка трепетала у него над головой. Он был, как юный Вертер, разочарованный и немножко смешной.

— Я хочу в клуб, — неожиданно сказал он серьезным тоном.

И мы поехали танцевать в клуб. В этот мой последний вечер в Киеве мы решили развлекаться всю ночь до утра. Таксист отвез нас в самый центр города, где все было залито ярким светом. Золотые дома тянулись остриями в черное небо и были похожи на многократное повторение чудесного замка на заставке в мультфильмах Уолта Диснея.

Клуб оказался небольшим помещением, битком забитым людьми. Воздух и даже пол в нем вибрировали от громкой музыки. Под потолком крутился дискобол, и стены и люди под ним казались забрызганными люминесцентной краской. Свободных столиков не было, и мы стали у стойки.

— Что-то хотите? — спросил нас бармен.

Мы заказали коктейли. Выпив свой Космополитен, Анька потащила меня в гущу людей танцевать. После трех песен я вернулась к стойке отдышаться. Илюша потягивал через трубочку мохито. Я подвинулась к нему поближе.

— Ты влюблен в Аньку? — прокричала я ему на ухо.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — ответил он вопросом на вопрос.

— Потому что она моя подруга, я люблю ее и желаю ей счастья.

— Любовь! — меланхолично сказал Илюша. — В моей жизни ее было слишком много! И слишком болезненно!

— Расскажи, что произошло?

Илюша сделал большой глоток мохито и придвинулся ближе к моему уху.

— С восемнадцати лет, три с половиной года, я встречался с девушкой. Я собирался на ней жениться, мы даже обсуждали детей, как она будет ходить беременная, как мы вместе состаримся. Я все ждал, когда окончу институт и найду работу, чтоб расписаться с ней. Но, как оказалось, ей все это было не нужно! Она меня бросила. Чихала она на меня! Сейчас живет с другим парнем. Вот такая любовь!

— Ты до сих пор не можешь ее забыть?

— Я уже забыл.

— Не похоже.

— Почему?

— Я вижу.

Илюша пожал плечами и продолжил пить мохито. Мы немножко помолчали в грохоте музыки.

— Ты понимаешь, что ты прошлое любишь больше, чем настоящее? А ведь у тебя в настоящем все может быть гораздо лучше, но ты его не принимаешь.

— Знаешь, — сказал он мне, перекрикивая музыку, — я часто чувствую, что между мной и миром какая-то стена! Я смотрю на людей, а они для меня как тени из параллельных миров, а речи их, как помехи в радиоэфире. Я — расстроенная гитара, которая никогда не будет звучать в унисон с другими инструментами.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — усмехнулась я.

Было уже далеко за полночь, когда усталые и разбитые мы решили покинуть ночной клуб и посидеть где-то в тихом месте. Тем более, что наши молодые организмы стали требовать чем-то подкрепиться. Мы вышли на улицу, — и нас тут же пробрал озноб. Было очень сыро. Влажный туман опустился на город, и желтые фонари и огни реклам превратились в расплывчатые пятна, как на картинах импрессионистов. Мы брели в зыбкой колыхающейся дымке со множеством солнц, прижимаясь друг к другу. Мокрое золото блестело у нас на носах и лбах. Откуда-то из серо-золотистой пелены вынырнула машина и тихо прошелестела мимо нас. Мы перебрасывались ничего не значащими фразами и медленно шагали по влажному асфальту. Время беспечно остановилось, мы затерялись в лимбе, чтобы продлить последнюю нашу ночь в этом старом мифическом городе.

Так мы шли, пока не набрели на круглосуточный суши-бар. Он был пуст, и мы присели за столик у дальней стены. Заказали роллы и чай, а Илюша продолжил пить. В ярком свете ламп стало видно, что веки его набухли и покраснели, а глаза сделались мутными.

— Когда твоя челка так падает на глаза, — говорила ему Анька, — ты похож на Курта Кобейна.

— А ты покрасишься ради меня в блондинку? — смеялся он.

Нам принесли доски с выложенными на них роллами, имбирем и васаби, и Илюша начал демонстрировать нам, как он любит васаби. Он клал полную ложку японского хрена в рот и запивал алкоголем. От этого его несколько минут передергивало, а лицо становилось красным, как вареная свекла.

— Даш, вот ты сегодня спрашивала, что такое любовь, — заговорил он. — Я сейчас понял. Она как экстази. Девчонки, вы пробовали экстази? Нет? О-о! Это такие ощущения! Они захлестывают тебя, как волна, и ты сразу начинаешь любить весь мир, людей, все вокруг становятся твоими друзьями. И вот такая же первая любовь!

После очередной порции васаби он поймал мой взгляд.

— Порой мне кажется, что ты меня осуждаешь. Я тебе не нравлюсь? — спросил он.

— Ну почему же? — ответила я. — Ты неплохой парень.

— Но?

— Что-то мешает тебе жить, а людям рядом с тобой быть счастливыми.

— И что же это?

— Мне трудно определить словами.

— Ну попробуй!

— Может быть, то, что ты считаешь себя каким-то особенным.

— А это не так?

— Нет.

— Что еще?

— Ты принимаешь хорошее отношение к себе как должное, а сам ничего хорошего не делаешь в ответ.

— Еще?

— Не знаю. Я не составляла список.

— То, что я пью, что я эгоист?

Я пожала плечами.

— Я плохо тебя знаю, но если ты так считаешь…

— Вот именно! Ты плохо знаешь меня и мою жизнь! — выкрикнул он.

— А почему ты думаешь, что трудности в твоем прошлом позволяют тебе быть эгоистом в настоящем?

— Потому что легко сидеть и задавать вопросы, когда все было хорошо и безоблачно.

— Ты тоже плохо знаешь меня и мою жизнь.

Через пятнадцать минут мы уезжали домой на такси. Туман стал значительно реже, и был он уже не золотистым, а грязно-серым. Начинало светать. Вялое осеннее утро ползло по городу с востока на запад. Мы ехали в такси молча.

.* * *

Когда я проснулась, Анька сидела на кровати и переписывалась смс-сообщениями.

— С кем это ты?

— С Илюшей.

— Ты будешь продолжать с ним встречаться?

— Он очень извиняется за свое вчерашнее поведение, говорит, что такого больше не повторится. Обещает бросить пить.

Я кивнула головой и промолчала. Надо было собирать чемодан, через пару часов уже было отправление поезда на Курск.

Мы пообедали в кафе около вокзала. После бессонной ночи у обеих трещали головы. Мы пили кофе, чтобы хоть как-то взбодриться. Но в недорогой забегаловке он был мутным, пережжённым и только вызывал изжогу вместо бодрости. Я заметила, что Анькина рука все время лежала на телефоне, чтобы не пропустить смс.

Перед выходом на платформы к нам подбежал Илюша. Я думала, что мы не увидимся больше никогда. Выглядел он гораздо лучше, чем можно было ожидать после его дипсомании. Илюша обнял и поцеловал Аньку и попросил у меня прощения за ночной взрыв. Затем достал из-за спины небольшого плюшевого тигренка с красной розочкой в пушистых лапках.

— Маленькая зверушка тебе на память! Корми его.

— Спасибо! Какой он милый! — воскликнула я.

— Самый обычный Тигра, как и миллионы других Тигр, — засмеялся он. — Но ты же любишь обычных!

— Особенным делает любовь. Я полюблю его, и он станет особенным только для меня.

Точно и без опозданий к платформе подъехал поезд, мы зашли в вагон, Илюша поставил мои вещи на верхнюю полку, Анька крепко обняла меня и сказала:

— Дашка, спасибо, что ты приехала! Это были чудесные дни для меня! Я никогда их не забуду!

— Анька, я тоже никогда не забуду этот отпуск! Ты прекрасный человек!

Мы крепко обнялись, поцеловались, — и Аня с Илюшей вышли из вагона. Они стояли, обнявшись, на платформе напротив моего окошка и описывали пальцами в воздухе сердечки. От объятий Илюши Анька порозовела и счастливо улыбалась. Поезд долго не трогался. «Киев не хочет тебя отпускать» — написала мне смс Анька.

Наконец мы поехали, Анька с Илюшей скрылись из виду, за окном поползли вокзал и железнодорожные постройки. Я забралась с ногами на сиденье и провожала взглядом дома, мосты, Днепр, Родину-мать, вывески магазинов, спортклубов, — пока они не сменились пустыми черными полями… Прощай, Киев!

Глава III. Ноябрь

Кризис

Об экономическом кризисе в стране говорили все, на каждом шагу. Первый вопрос двух встретившихся людей звучал так: тебя кризис затронул? И отвечали тоже одинаково: да, затронул! Этот вопрос мне стали задавать даже чаще, чем набившее оскомину: «замуж не собираешься?» Страна все глубже погружалась в финансовую катастрофу. По телевизору ежечасно повторяли о волне увольнений и растущем уровне безработицы. Фирмы и магазины закрывались, все чаще по городу мелькала вывеска со словом «Аренда». На центральные улицы вышли скрывавшиеся до этого где-то в тени калеки и бездомные — и протянули руки в просьбе о милостыне. Люди больше не ходили на бизнес-ланчи в рестораны, а приносили картошечку с котлетой из дому. На Новый год никто уже не собирался на лыжные курорты, все опять решили праздновать по домам. Сумасшедшими темпами рос доллар. В банковских кассах за покупкой валюты выстраивались бесконечные очереди, но обменять успевали немногие, валюта заканчивалась, и окошки закрывались. Обещали, что зимой доллар будет стоить вдвое дороже, а, следовательно, вдвое дороже станут продукты, одежда, вырастут в цене бензин и коммуналка. Мама итак уже регулярно показывала мне чеки из магазинов и рассказывала, что буквально за неделю макароны подорожали на семнадцать рублей, а сливочное масло на двадцать. В этот раз я дала ей с зарплаты больше денег, чем обычно, — и она уже не встречала меня злобным взглядом с порога.

У нас в компании тоже ходили слухи о грядущих сокращениях, но как-то не верилось. Пока что сохранялись прежние объемы продаж, хорошо и вовремя платили зарплату, еще были в карманах деньги.

В офисе отменили только статью расходов на чай-кофе и сахар. Теперь мы раз в неделю сбрасывались, и Рома или Коля ездили в ближайший магазин и закупались там Гринфилдом и Нескафе. Конечно, к концу недели все это заканчивалось.

— Проклятая контора! — бубнил Родион, наливая себе седьмую за день чашку. — Дайте чайку кто-нибудь! И сахарку!

— Не-не-не, сахарку Родиону ни в коем случае не давать! — прыскал со смеху грузчик. — Человек ни разу в жизни у стоматолога не был, так что не надо и начинать! Что ж портить такие зубы!

У Родиона не было половины зубов, оставшиеся были железными.

— Вот сволота! — качал головой Родион, забирая у смеющейся Ларисы протянутый ему пакетик чая.

— И вообще, Родион, это еще разобраться надо, — продолжал Лёня, — кто довел офис до столь жалкого кризисного состояния! Кто потырил для дочек все ручки из офиса? Кто перетянул домой все фирменные пакеты? Кто у нас самое слабое звено?

Я смеялась вместе со всеми, — и это немного снимало напряжение и тревогу.

Но как-то в начале ноября, когда солнце уже редко появлялось на небе, затянутом серой непроглядной пеленой, когда очередное падение рубля нагнало страху на россиян, Рома приехал в офис вдребезги пьяным. Он тяжело проковылял своими длинными ковбойскими ногами мимо бухгалтера и Лоры, зашел в менеджерскую и с размаху упал на стул. В комнате сидели только Андрей и Коля. Андрей сказал Роме, что являться в таком виде на работу — это уже совсем никуда не годится, что он оштрафует Рому и лишит новогодней премии. На что Рома расхохотался и ответил: «Да какое это теперь имеет значение?! Андрей, да скажи уже всем! Будь хоть тут мужиком, а не карапулем». И дальше Рома, не стесняясь в выражениях, иронично смеясь и хлопая в ладоши, начал рассказывать Коле, что компания наша к Новому году обанкротится, что дело это уже решенное, наш филиал зароют к чертям собачьим, — и все окажутся на улице без выходного пособия. Он смеялся над Андреем и его желанием скрывать все до последнего, издевался над его обещанием новогодних премий, уверял, что Андрей еще в начале октября знал все о закрытии офиса, когда поехал утверждать бюджет на следующий год, а ему не выделили ни копейки. «Я ручаюсь, что нам даже положенные два оклада при увольнении не выдадут! И ты, карапуль, ничего не сможешь с этим поделать!» После этого Андрей и Рома подрались. Рома был выше и сильнее, но он был сильно пьян, поэтому силы их были приблизительно равны. Они швыряли друг друга по офисным столам, сломали стул и перевернули шкаф с рекламными брошюрами и выставочными материалами. Каким-то чудом в этом светопреставлении уцелели мониторы компьютеров. Коля пытался разнять Андрея и Рому, пока сам не получил кулаком по уху. Антонина Ивановна позвонила грузчикам, и те тотчас прибежали, но больше смеялись, чем разнимали дерущихся. В конце концов, Рому оттащили, и Лёня отвез его домой отсыпаться.

Я узнала об этом только вечером, когда вернулась в офис после очередного объезда территории. К тому времени Андрей с Колей и Антониной Ивановной успели убрать в менеджерской. От бушевавших пару часов назад страстей остались только сломанный стул и большая вмятина от кулака на двери. Говорили, что вмятину эту сделал не Рома и даже не Андрей, а грузчик Лёня. В пылу и экстазе он тоже принялся махать кулаками, выбрав своей жертвой изображение Лепса на календаре, который как раз и висел на двери. Я, кстати, всегда удивлялась, что делает у нас в конторе лицо этого импозантного певца, продающего оптику? Мне объясняли, что его очень любит глава нашей корпорации, и календарь вешался к его приезду, хотя это совсем не объясняло, почему он продолжал там висеть до сегодняшнего дня! Теперь календарь сняли из-за рваного разрыва, который тянулся от очков до полосатого костюма Лепса, и вмятина красовалась на двери, привлекая к себе внимание.

На следующий день Рома приехал на работу, чтоб написать заявление об увольнении по собственному желанию. Я застала его, когда он уже выходил из здания. Его хмурое лицо было серым и помятым, нос распух после вчерашней драки. Я улыбнулась ему, он хмыкнул и хотел пройти мимо меня к своей машине.

— Ром, подожди минутку!

— Я уволился, Даш. Больше не увидимся, — сказал он, не глядя на меня.

— Мне очень жаль, — я опешила.

— Прибереги свои соболезнования. Через месяц ты тоже не будешь тут работать.

— Да нет…

— Поверь мне!

— Я хотела сказать тебе…

— Даш, — прервал он меня. — Все уже неважно.

И сел в машину. Хлопнул дверцей — и рванул с места.

Я стояла и смотрела ему вслед. Неужели это всё? И мы так и расстанемся навсегда: он с обидой, я — с чувством вины. У меня не будет больше шанса поговорить с ним, ведь он не захочет меня видеть. И никакой возможности облегчить себе душу, примириться. А нужны ли ему мои покаяния и объяснения? Не больней ли ему было бы от них? Я не знала.

В смятении чувств я зашла в офис. Все были в сборе, кроме Андрея. В центре выставочного зала стоял грузчик Лёня и, размахивая кружкой с изображением феррари, призывал сослуживцев устроить допрос карапулю с целью выяснения дальнейшей судьбы фирмы и, соответственно, ее работников. Остальные его внимательно слушали.

— От лица всего нашего коллектива мы должны заявить начальству (а это вы сами знаете кто!), что пора прекратить относиться к нам, как к необразованному быдлу! — Лёня гневно скривился при этих словах. — Да, мы пролетариат, но мы имеем право! Мы хотим знать, что происходит, чтоб вовремя предпринять меры. Правильно я говорю, Родион?

— Абсолютно! — кивал головой завсклада.

— Так вот, у нашего любимого всеми Родиона, например, есть дети. И кто их будет кормить, если его выбросят на улицу? — продолжал Лёня.

Послышались одобрительные выкрики.

— А если он будет знать об увольнении заранее, то успеет подготовиться. Например, составит себе резюме! — тут уже Лёня не выдержал и прыснул со смеху.

Мне тоже стало смешно, когда я представила, что шестидесятилетний беззубый Родион будет устраиваться на работу по резюме: «Начало карьеры — 1970 г., колхоз „Заря“, должность — колхозник, достижения — в три раза повысил рождаемость в семье несовершеннолетней доярки из соседней деревни».

В это время в дверях появился Андрей. Он остановился, обвел глазами присутствующих — и все понял. Выглядел он устало, губы были бесцветными, под глазами лежали темные тени. Он казался еще меньше, будто тяжесть на плечах прижимала его вниз.

— Лёня, — сказал он хриплым голосом, — уступи-ка мне место.

Лёня театрально откланялся и отошел к стене. Андрей поставил сумку с ноутбуком у двери, пригладил свои волосы с отблесками седины и вышел на середину комнаты.

— Послушайте, — начал он измученно, но проникновенно, — я прекрасно понимаю, почему вы здесь сейчас собрались. И на вашем месте я бы тоже требовал ответов. Все правильно. Поймите и вы меня. Я молчал, потому что пока никаких официальных заявлений об увольнениях и закрытии нашего филиала не поступало. Поэтому сообщать мне вам, собственно, было нечего. Однако от себя лично скажу, — он сделал паузу, — начинайте искать другую работу. Дела у компании идут плохо, сокращения в других городах уже начались, причем не единичные. Шансов мало. Надеюсь, вы все поймете — и не будете винить в этом меня. Ни с одним из вас я лично не хотел бы прощаться. Вы все очень хорошие люди и работники! Это всё.

Под угрюмое молчание он взял свою сумку с компьютером и зашел в кабинет. Там он сел за стол и обхватил голову руками. И долго сидел так, не шевелясь. Никто не решался подойти к нему и прервать его оцепенение.

* * *

Мы сидели с Лорой в машине в уютном дворике на Дзержинского. Перед нами возвышался дуб, который все никак не хотел сбрасывать свои желто-коричневые листья. Кусты уже стояли голыми и унылыми. Трава под ними пожухла и смешалась с грязью. Мы пили йогурты вместо обеда и обсуждали одежду в торговом центре, из которого только что вышли. Потом мы перешли на общих знакомых: что у кого случилось за последнее время, кто кого видел и о чем разговаривал. Потом на фотографии друзей и друзей друзей в социальных сетях. И мне, с одной стороны, невыносимо хотелось, чтобы Лора поскорей допила свое «Чудо» и уехала работать в свой офис, потому что меня напрягали и раздражали эти бессмысленные разговоры. Я еле сдерживалась, чтобы не сказать ей это. Но с другой стороны, мне очень не хотелось остаться сейчас одной, наедине с собой и своими мыслями. Меня непреодолимо тянуло быть рядом с кем-то.

У Лоры прямые плечи, гордо посаженная голова, четкий классический профиль. Она уверена в себе и во всем, что она говорит и делает.

— Лора, а у вас на работе будут увольнения?

— Я собираюсь уволить своего помощника, — ответила она.

И начала рассказывать мне, как тот не справляется с возложенной на него работой, не знает законодательной базы, подводит ее с документацией и так далее, и так далее. Я слушала и понимающе кивала.

— Лора, а ты не знаешь, как у Инги дела? — снова спросила я. — Надеюсь, они больше не ссорятся с Денисом.

Последнее время Инга не брала трубку, когда я ей звонила. Или брала, говорила, что перезвонит позже, и не перезванивала.

— У нее все хорошо. С Денисом больше не ссорятся.

— Почему-то она не хочет со мною общаться.

Лора повернула ко мне свое лицо, посмотрела на меня внимательно и с усмешкой произнесла:

— Даш, а подумай сама, весело ли с тобой общаться? Ты в депрессии, у тебя постоянно плохое настроение. Ты не человек, а ходячая утопия! И что, Инга сейчас возьмет трубку и будет выслушивать, как тебе плохо, как тебя все достали, про долбанный кризис?

«Ах, как бы мне хотелось быть ходячей утопией, — подумала я, — Не было бы самокопаний, переживаний, обид». Но вслух сказала другое.

— Ты права, все верно. Хреновый из меня собеседник.

Мне вдруг стало еще грустнее от мысли, что от меня начинают сбегать друзья.

— Даш, да общение с тобой скоро и меня в депрессию вгонит! — продолжала Лора. — Уже не могу, устала тебя развлекать. Такими темпами я сама перестану с тобой общаться!

Я рассмеялась, как будто Лора сказала очень смешную шутку.

— Ты знаешь, осознание и принятие факта — это уже путь к выздоровлению, — ответила я ей. — Я на пути, Лора! Правда! Подожди совсем немного, — и я стану отличным веселым другом!

— Да ладно, я погорячилась! — она улыбнулась. — Ты и так нормальный друг. Кстати, мне вчера вечером звонил Миша.

— Тот самый?… гимнаст? — у меня противно засосало под ложечкой.

— Да. Нес какую-то чушь. Заезжал после работы в магазин и просто все, что видел, пересказывал мне. Почти час болтали.

— Ясно, — на душе стало муторно.

— Чтоб ты не думала, что я от тебя что-то скрываю, — спокойно добавила Лора. — Он абсолютно аморальный тип. Пытался ко мне подкатывать.

— Ты отшила его?

— Стебала его и смеялась. Зачем отшивать? Знаешь, как говорят: всякая какашка когда-нибудь пригодится.

Я почувствовала себя ничего не смыслящей в жизни, инфантильным подростком. «Даша, ты такая наивная», — эти слова так часто повторяла мне Лора.

Вскоре мы разъехались — каждая в свою сторону: Лора в суд, а я на встречу с подрядчиком-кровельщиком.

Аллилуев Игорь Дмитриевич все-таки сделал мне заказ не только водостока, но и всей кровли с комплектацией. Грузчики пели: «Аллилуйя!» — когда я выписывала ему счет. Вот только история на продаже не закончилась. Аллилуев попросил меня найти для него кровельную бригаду, недорогих, но ответственных ребят, которые не срывали бы сроки и качественно делали свою работу. Честно говоря, таких было не много. Сегодня утром я открыла ежедневник и начала просматривать список своих знакомых подрядчиков. Взгляд упал на Юру-Америку, загадочного мужчину, вокруг которого ходило много слухов и сплетен. Говорили, что он работал в Америке и привез оттуда много денег, что играет в казино, что должен половине города. Год назад у него была квартира в престижном районе и дорогая иномарка, а сейчас он передвигался на попутках и не имел собственного мобильного телефона. Он оставил мне номер своей мамы, чтобы в случае заказов я могла с ним связаться. От всего этого пахло аферой. И, очевидно, Юра был совсем не тем вариантом, которого ждал от меня Аллилуев, но что-то заставило меня набрать номер его мамы и оставить для него предложение поработать. Через пару часов Юра-Америка позвонил и предложил встретиться и поговорить.

Встречу он назначил у него дома, в тесной однокомнатной квартирке на втором этаже хрущевки. В ней был старый ремонт, еще с советских времен. Желтые полосатые обои местами отклеились, и несколько небольших лохмотьев свисали под потолком. В полутемной комнате с окном, занавешенным плотными шторами в мелкий цветочек, стояла пыльная «стенка», напротив нее располагался продавленный диван, а по другую стену — два кресла. Над креслами все еще висел советский полинявший ковер. В этой квартире ничего не менялось года с 1980, когда меня еще и в планах не было.

Кухня была обложена небольшой кафельной плиткой белого цвета, стол и шкафчики тоже были белыми, потертыми и абсолютно безликими. Возле стола стояли две деревянные табуретки, на которых краска уже потрескалась от времени. На потолке торчал стеклянный плафон. Тридцать-сорок лет назад в таких интерьерах росли наши папы и мамы, жарили картошку, смотрели Кашпировского. И были, наверняка, довольны жизнью.

Юра поставил эмалированный чайник на газовую плиту и включил огонь. Чайник быстро засвистел.

— Иди сюда, покажу тебе кое-кого, — кивком головы он позвал меня на балкон.

Там на подстилке лежал белый голубь со сломанным крылом. Возле него стояла крынка воды, в маленьком блюдечке был раскрошенный хлеб.

— Сегодня утром выхожу из дома — смотрю: кот, рыжий такой, огромный, поймал голубя, и перья уже летят. Я еле отнял, принес сюда, — сказал он, присаживаясь на корточки возле птицы. — Бедняжка, больно ему.

Я попыталась погладить голубя, он забил здоровым крылом.

— Юр, он выздоровеет?

— Что-то он не поел ничего… Да, конечно, выздоровеет! Это ведь всего лишь крыло. От этого не умирают.

— От сломанных крыльев не умирают?

Он усмехнулся.

— Нет. Просто жизнь меняется. А жизнь хороша уже сама по себе.

Мы вернулись на кухню. Из чайника уже валила струя пара. Юра достал сервизные перламутровые чашки с цветочками и заварил чай. Себе очень крепко, почти как чифир, мне послабее.

— С лимоном?

— Да, отлично, — кивнула я.

Юра порезал лимон, подавил его в чашке и подал мне. Мы пошли в комнату.

— Ты не против, если я включу музыку? — спросил он.

— Нет, конечно!

И он поставил А-hа «Summer moved on». В правой руке у него появилась сигарета и тут же задымилась и едко запахла. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил прямо в комнате. Я отдала ему план крыши Аллилуева, и пока он рассматривал чертежи и что-то высчитывал, я разглядывала его. Юре-Америке было около сорока. Лицо уже покрылось морщинками. Но если смотреть на него издалека, то нельзя было дать ему больше двадцати пяти: он был сухощавым, подтянутым, носил красные спортивные штаны и футболки с яркими принтами. Волосы его еще не тронула седина, густой черной шапкой свешивались они ему на лоб и на уши, прикрывая их. Оставалось в его движениях, мимике, взгляде что-то мальчишеское и живое. И сейчас в этой обветшавшей, темной квартире, под щемящие сердце мелодии A-ha, с сигаретой в жилистой руке он казался мне похожим на стареющего рокера с прежними привычками, но без былой славы и денег.

Он поднял голову, поймал мой взгляд и улыбнулся, будто прочел в глазах мои мысли.

— У меня были и лучшие времена.

— Я знаю, — ответила я.

— Жаль, что ты не была в гостях в моей прежней квартире. Там было очень красиво! Правда, беспорядок… хотя время от времени там жили женщины, — тогда было чисто.

Дым от сигареты поднимался тонкой струйкой к потолку и стелился там легким туманом, не находя себе выхода. Тогда Юра отдернул шторы и открыл форточку, впустив в комнату белый густой свет и свежий воздух.

— Ты же не куришь? Извини. Я покурю в окно.

Теперь он стоял в светлом пятне, далеко от унылой мрачной комнаты с желтыми обоями.

— Каково это: потерять все? — спросила я Юру.

— Зависит от того, как на это смотреть, — он сбил пальцем пепел в пепельницу. — Я отношусь к этому как к еще одному лицу многоликой жизни. Жизнь разная, она не стоит на месте. Я до сих пор чувствую ее новизну. Я — то борюсь с ней, то отпускаю и плыву по течению. Порой пытаюсь ее обмануть, а она обманывает меня. Наверное, у меня конфликт с жизнью! — Юра усмехнулся. — Но это значит, что я живу! Ты никогда не хотела прожить сразу как бы несколько жизней в течение одной?

— Не думала об этом.

— Это то, чего хотят актеры, писатели, режиссеры: прожить не только одну свою жизнь, а несколько разных, — с разными сюжетами, разными характерами, с разными знакомыми, в разных местах. Потому что жизнь такая многогранная, что глупо и скучно прожить ее в скорлупе, где ничего не меняется. Я сейчас будто проживаю вторую жизнь. И мне одинаково интересны — и та первая, и эта новая.

— Но ведь ты, наверное, потерял и близких тебе людей из прошлой жизни?

— Самые близкие остались: мама, например. Остальные отвалились, — Юра пожал плечами.

— Ты скучаешь по ним?

Он задумался.

— Я скучаю только по одной женщине. Однажды она посмотрела на меня и сказала: «Когда ты рядом со мной, в воздухе больше кислорода». Я хотел бы проживать с ней все свои жизни.

— А что для тебя любовь? — решилась я спросить, когда Юра замолчал.

— Это единственное, что стоит беречь, единственная ценная вещь в мире. К сожалению, я не уберег. Я был молод и глуп, я ценил другие, абсолютно несущественные вещи. Вот смотри, — он показал рукой в окно.

Я встала и подошла к нему. Внизу во дворе стоял белый сияющий мерседес. Возле него молодой парень в дорогой кожаной куртке что-то говорил, отчаянно жестикулируя, женщине среднего возраста в шерстяном пальто. Рядом с женщиной была инвалидная коляска, в которой сидела сухонькая старушка, укутанная пледами.

— Это мать просит сына отвезти бабушку в больницу, а он не хочет сажать ее в свою дорогую машину, потому что у старой леди иногда случается недержание. Я давно наблюдаю за этой семьей, они живут этажом выше. Вот это неправильные приоритеты.

Юра чиркнул спичкой и закурил очередную сигарету.

— Пустота в сердце — это уродство. Пустота разъедает хуже всякой кислоты. Такая вот физическая аномалия. А еще важно, чтоб была любовь к жизни. Жизнь — это ведь самая непостижимая вещь, не подчиняющаяся никаким законам. Как можно не любить ее?

— А когда она страшная, мерзкая?

— Это лишь одно ее лицо, а их очень много. Калейдоскоп. И узор постоянно меняется. Только бы взгляд не стал заскорузлым, когда видишь только один рисунок, когда глаз не воспринимает больше форм, цветов и оттенков, а концентрируется на одной черной точке, превращая ее в огромное пятно. Тогда ты — живой труп. Я люблю следить за жизнью, мне интересно, что она делает со мной, с людьми, с миром, как она переворачивает все с ног на голову. Жизнь — самая занимательная штука в мире! Если ты ее любишь, не факт, конечно, что она будет отвечать тебе взаимностью, — он хмыкнул и глубоко затянулся, — но, по крайней мере, ты всегда будешь получать от нее удовольствие.

Внезапно среди белой пелены света появился золотистый солнечный луч и упал на подоконник. Непонятно, как он вообще смог пробиться сквозь толстую завесу белой мути, которая уже неделю покрывала небо. Золотистый луч немного потанцевал на подоконнике и занавесках, а потом начал шириться. Он ширился и ширился, разъезжаясь золотой полосой по паркету, пока не дополз до дивана и до Юриного лица.

— Видишь, и такие просветы случаются, — Юра прищурился и выдул на луч кольца табачного дыма.

Луч не обиделся, он продолжал назойливо ползти на стену, отогревая старческую кожу обоев и выгоревший ковер. Юра улыбнулся ему, раздавил сигарету в пепельнице и вернулся в кресло в глубине комнаты.

— Я слышал, и у вас в фирме грядут нелегкие времена, — неожиданно сказал он.

— Вроде бы да. Хотя еще толком не ясно, головной офис ничего не говорит. Но Андрей уже дал понять, что сокращений не избежать, — ответила я.

— Ты, наверное, беспокоишься? Страшно терять работу?

— Это — как упасть в неизвестность. Когда летишь во сне в пропасть, и сердце замирает. Ведь у меня на самом деле неплохая работа. Вряд ли я еще такую найду. Я сейчас живу с ощущением, что у меня под ногами образовалась трещина, которая расширяется с каждым днем, — и очень скоро я в нее провалюсь.

— Ты просто провалишься в свою следующую жизнь, — спокойно сказал Юра.

— Все равно страшно.

— Нет смысла бояться. Придет новое и заменит старое. Ты все равно будешь умной и красивой. И солнце продолжит вот так ни с того ни с сего врываться в комнату. Кризисы когда-то заканчиваются. Даже я уже скоро выплачу свои двадцать миллионов.

— Сколько? — потрясенно выпалила я.

— Да, я был должен двадцать миллионов, — он засмеялся, глядя на мою реакцию. — В рублях. Так что не очень пугайся.

Я даже не могла себе представить, сколько это денег.

— И у тебя начнется третья жизнь?

— Да! Пожалуй, уеду куда-нибудь из этого города.

В его веселых глазах плясали маленькие золотые лучики. Он был свободен. Человек, который задолжал двадцать миллионов и, чтобы их выплатить, вынужден был жить в обшарпанной стариковской квартире, — этот человек казался мне воплощением свободы! Как такое могло быть?

Юра уже закрыл за мной дверь, и я направилась к лестнице, как вдруг услышала, что замок за моей спиной снова щелкнул.

— Эй! — позвал он.

Я обернулась.

— Придет время, когда ты решишь, что все кончено, — проговорил он. — Это и будет начало!

Я поставила машину в гараж и медленно пошла по парку к своему дому. Город был усыпан желто-коричневой листвой. Охапками лежала она по краям дорожек, и заходящее солнце бросало на нее длинные тени деревьев. Будто вырезанные рукой мастера, лежали на черном асфальте яркие листья клена и дуба. Как хорошо, что не торопятся их жечь, подумала я. Соседские дети в стороне от аллеи подбрасывали охапки листьев вверх, и они, шурша, разлетались в воздухе желтой стаей. На западе сквозь серое тяжелое небо прорывался алый закат, он отражался, многократно повторяясь, в стеклах моей многоэтажки, отчего она тоже будто была причастна к красоте. Алые блики падали румянцем на листья, на деревья, на скамейки, на лица людей, и все становилось мягким и теплым. Я остановилась посреди парка и глубоко вдохнула осенний свежий влажный воздух. Жизнь красива! Все-таки даже сейчас, в кризис, в грязь, — она красива! Я стояла и любовалась ею. И внезапно меня осенило! Все мои поиски любви были напрасны! Ведь любовь не надо искать, она везде вокруг нас. Просто нужно впустить ее внутрь. Когда любви нет в твоем сердце, ее поиски бесполезны. Хоть весь мир обойди — не найдешь. Любовь рядом, ее надо только раскрыть: в себе и в окружающих людях. Нужно взглянуть на людей другими глазами, увидеть в них лучшее, найти в них ту же самую потребность в любви. Вся эта жизнь и есть любовь, — надо только понять это!

* * *

Утром следующего дня будильник, как всегда, прозвонил в семь. Я сразу же открыла глаза. В комнате было темно, рассвет в ноябре занимался около восьми. Спать не хотелось, я неожиданно чувствовала себя бодрой, хотя последние несколько недель с огромным трудом поднимала себя с постели: казалось, что вставать незачем, потому что и жить-то в принципе незачем. Мама тоже проснулась и позвала меня из соседней комнаты: «Даша, вставай! Пора!». Это она подстраховывала меня, потому что сама я частенько машинально, заученным движением руки нажимала отбой на будильнике и, не просыпаясь, спокойно смотрела десятый сон. Когда мама пришла, чтобы включить мне свет в комнате, я уже сидела в кровати и проверяла почту на телефоне.

Сегодня я шла на два собеседования. Накануне я заглянула на сайт с предложениями работы: объявлений было всего две страницы вместо обычных десяти-пятнадцати. Я посмотрела их очень внимательно. Выбирать было не из чего: развозчики пиццы, продавцы-консультанты и всего две публикации о поиске менеджеров. На них я и откликнулась.

На улице было солнечно и морозно. Вчерашние желтые листья пожухли и покрылись корочкой белого инея. Они уже не разлетались пестрой стаей из-под колес моего Мини Купера, а тихонько похрустывали, когда машина наезжала на них. Я остановилась во дворе нового здания, покрытого розовой штукатуркой. Это был жилой дом, на первом этаже которого располагались помещения под офисы. Я припарковалась у бордюра, чиркнув диском колеса по бетону. Уже больше двух лет я не ходила на собеседования, и сейчас чувствовала волнение. Легкое дрожание звенело у меня в груди и разливалось вибрацией к кончикам пальцев. Я говорила себе: «Волноваться нечего! Это всего лишь разведка, мониторинг рынка. На самом деле, у меня есть работа, и никто меня еще не увольнял. Я просто иду посмотреть, подходит ли мне эта фирма в качестве будущего работодателя». Но волнение не прекращалось, казалось, что умнейшие люди сейчас будут задавать мне каверзные вопросы и смотреть на меня оценивающе поверх учительских очков. Я не спеша направилась к подъезду.

С этими записями на собеседования все произошло как-то очень стремительно, так, что я чуть не забыла подготовить резюме. Я написала его сегодня утром наспех и распечатала в компьютерном салоне по пути. Резюме я тоже не составляла давно, оставалось надеяться, что форма не важна, и мой опыт скажет сам за себя.

Это было большое общее помещение, в котором в три ряда стояли рабочие столы. За ними сидели служащие и, не поднимая головы, занимались своими делами. У дальней стены за столом, лицом к входу возвышалась грузная женщина лет сорока-сорока пяти. Выглядела она интересно. Полудлинные волосы морковного цвета торчали на макушке игольчатым ежиком, в носу поблескивала сережка-пирсинг с бриллиантом. Пухлые пальцы были наряжены многочисленными кольцами и заканчивались острым зелено-розовым маникюром. Она была ярко накрашена и одета в бомбер с крупными цветами. По величественным жестам и высокомерному взгляду было понятно, что это королева и гроза офиса. Она собеседовала щупленького двадцатилетнего мальчика, вжавшегося в стул перед ней.

Я присела за соседний стол и стала ждать своей очереди.

— Ну и что вы там делали? — чванливо спросила мальчика женщина.

— Я делал рекламу, — запинаясь, ответил он. — Точнее, я разрабатывал визуальные изображения для листовок, баннеров, делал оформление сайта.

— Еще!

— Еще — сувениры, — вспомнил он. — Вообще я сам разрабатывал концепцию логотипа и стиля фирмы.

— Если твоя реклама не давала результата, как ты возвращал за нее деньги? — женщина перекинула ногу за ногу, от чего под столом блеснули стразы на ботинках, и посмотрела на парня сверху вниз, как будто он был уже перед ней виноват.

Тот заколебался. Глаза его растерянно забегали по столу.

— Я не понимаю, — смущенно сказал он, — какие деньги возвращать?

— Тебе на рекламу были выделены деньги, — в голосе женщины зазвенел металл. — А реклама не сработала, клиентов нет! Как ты будешь компенсировать затраты?

Мне стало неловко, будто я оказалась на разборе полетов провинившегося сотрудника. Я обвела взглядом офис. Очевидно, этот разговор был слышен всем работникам, но никто из них никак не реагировал, они сидели, потупившись, с каким-то отрешенным выражением на лицах.

Собеседование с мальчиком закончилось быстро, — и грузная яркая женщина, сделав мне одолжение, пригласила сесть на стул перед ней. Я протянула ей свое резюме. Пару секунд она смотрела на него, потом, зажав между указательным и средним пальцами, подняла над столом.

— Это что такое? — спросила она.

— Это резюме. — ответила я.

— Где номер телефона? — она бросила резюме передо мной на стол, и листик, скользнув по гладкой поверхности, улетел мне под ноги.

Я наклонилась и подняла его.

— Я допишу сверху ручкой, — сказала я.

— Это говорит о вашем отношении к работе, — уничижительно бросила она мне.

И в этот момент я особо остро почувствовала, что мой нынешний офис, Андрей и остальные коллеги больше никогда не повторятся в моей жизни, что они были частью того самого счастья, которое я не замечала и не ценила. Я даже не разозлилась.

— Кем вы себя возомнили? — спросила я. — С чего вдруг решили, что вы пуп земли и имеете право хамить людям?

Женщина удивленно посмотрела на меня. Брови ее поползли вверх, а нижняя губа презрительно выпятилась.

— Девочка, это ты мне сейчас хамишь!

— Я очень рада, что никогда не буду работать в этой компании и с таким начальником, как вы.

— Да кто это такая! — вскрикнула она. — Вы поглядите на нее! Собеседование закончено, вон!

Я встала со стула и забрала свое резюме. К женщине подбежала секретарша-серая мышка и предложила ей стакан воды. В спину мне понеслись предсказания, что я никогда не найду работу, что буду дворы подметать и бутылки по паркам собирать.

— Как долго вы еще будете это терпеть? — спросила я, проходя мимо работников за столами.

Конечно же, мне никто ничего не ответил. Ко мне подошел молодой охранник, но я была уже у выхода — и сама покинула помещение.

Моя новая жизнь показывала мне зубы. Она не хотела так просто раскрывать мне свои объятия. Я должна была понять свои ошибки, я должна была бороться и снова заслужить эту привилегию на счастье.

Я выпила кофе в кафе за углом. Готова ли я быть сильной? Мне ничего другого не оставалось. Готова ли я снова бороться за счастье? Я приложу к этому все усилия. Я уже знала, что мне нужно делать, как меняться и куда идти.

Тут же после кофе я поехала на второе собеседование. Его проводили в сером советском промышленном здании, принадлежавшем когда-то заводу тракторных запчастей. У дверей меня встретил молодой мужчина в узких джинсах и светлой рубашке. Мы поднялись на третий этаж по мрачным лестничным пролетам и прошли через длинный темный коридор. Старые полы под стертым линолеумом скрипели. Пахло сыростью и застоявшимся со времен Брежнева воздухом. Офис был полупустым, таблички с названием фирмы на двери не было. Очевидно, помещение сняли совсем недавно специально для набора персонала. Мне показалось это подозрительным. Но объявление обещало высокую зарплату, да и предложений других больше не было. Молодой человек дал мне заполнять анкету из пятидесяти разнообразных вопросов. Некоторые из них были более чем странными. Например, меня просили указать пол Чебурашки и назвать сумму, за которую я бы согласилась помыть все машины в городе. Я уже с интересом ожидала начала интервью с любителями заковыристых тестов.

— Проходите, — мужчина в узких джинсах жестом пригласил меня в соседний кабинет.

За пустым столом в виде зеленой ученической парты сидел другой молодой человек и внимательно смотрел на меня. Он был несколько суетливым, руки его бесцельно шарили по столу, глаза то пытались проникнуть вглубь моего сознания, то избегали моего прямого взгляда.

— Здравствуйте!

— Добрый день!

После стандартных вопросов о возрасте, образовании и опыте работы он неожиданно, как будто достал кролика из блестящего цилиндра, спросил меня:

— Представьте, что у вас есть две банки: в одной находятся только ложки, в другой — только вилки. Вам подают ложку с прорезями, как у вилки. Какую из банок вы для нее выберете?

Он хитро и довольно прищурился, глаза его вперились в меня, не мигая. А у меня до сих пор не было представления, чем занимается эта компания.

— Могу ли я определить ей отдельное место? — спросила я.

— Нет, — мне показалось, что парень ехидно улыбнулся.

Я почувствовала себя лабораторной мышью, над которой ставит опыты безумный профессор. «Ладно, — сказала я себе. — Здесь я заворачиваться и уходить не буду. Доиграем эту игру до конца». Я подумала еще чуть-чуть.

— Тогда я обломала бы бока, превратив ее в полноценную вилку, и поместила к вилкам.

Он глубокомысленно посмотрел на меня, его губы собрались в трубочку.

— У вас часто бывают конфликты в коллективе? — спросил он, и пальцы его стали выбивать на столе марш.

— Нет, — ответила я, буквально на секунду задумавшись: вспомнился Рома и ссора с ним.

— Какие качества руководителя вы считаете самыми главными? — продолжал спрашивать меня мужчина.

— Умение правильно ставить задачи, — ответила я.

— Ага, значит, у вас еще бывают стычки с начальством, — сделал он вывод.

И вместо того, чтобы возмутиться или оскорбиться, я вдруг рассмеялась. Беззлобно, как хорошей шутке. Я смеялась, наверное, полминуты, и мне было сложно остановиться. Мужчина смотрел на меня, не зная, что ему делать.

— Чем же все-таки занимается ваша организация? — спросила я, утирая слезы, когда смех отпустил меня.

— Мы представляем самое интересное направление в современном бизнесе, — оживился мой интервьюер. — Работая у нас, вы можете разбогатеть в несколько раз быстрее, чем где-либо еще. Кроме этого, ваше рабочее расписание будет зависеть только от вас самой. Наша компания не просто набирает людей на работу, вы становитесь нашими партнерами! И получаете все выгоды, которыми обладает наша фирма, существующая уже много лет на международном рынке.

Мне казалось, этой хвалебной речи не будет конца. Я слушала-слушала, но так и не понимала, какова сфера их деятельности.

— Это сетевой маркетинг? — перебила я его.

— Не совсем, — ответил он, замявшись. — Мы усовершенствовали систему простого сетевого маркетинга. Мы запатентовали авторскую методику. Она прошла успешную апробацию, — причем в нескольких странах с разным культурным, экономическим наследием, с разным менталитетом людей. Тысячи человек уже опробовали на себе эффективность нашей методики. И мы с уверенностью можем сказать, что это — лучший способ…

Я всегда поражалась умению некоторых людей говорить долго, умно, но бессодержательно. Так учат на специальных тренингах политиков и бизнесменов. Я же была поклонницей чеховского высказывания о краткости. И ответ на мой простой вопрос: «Чем вы занимаетесь?» — должен был состоять из нескольких слов: «мы продаем шины» или, например: «мы раскручиваем Тимати в Контакте». И все ясно, не правда ли? Но долгий поток пышных слов этого мужчины никак не находил пути к сути.

Они перезвонят мне после анализа моей анкеты. Так сказал мне этот мужчина, который был, как я, в конце концов, выяснила, менеджер сетевой маркетинговой организации по продаже корейских пищевых добавок. Они всегда перезванивают, даже если результат отрицательный. Я улыбнулась. Оба собеседования не принесли положительных результатов. Больше предложений на рынке труда для меня не было. Но это не расстроило меня. Я возвращалась по длинному темному коридору уже одна, половицы жалостливо скрипели под моими ногами. Впереди у меня был еще долгий поиск работы, себя, любви. Я понимала, что это будет сложный и извилистый путь. Но я уже ступила на него — и хотела идти вперед, несмотря ни на что.

* * *

Следующий день начался с телефонных звонков.

Мы как раз пили утренний кофе, собравшись группкой у стенда с окном Факро. Вообще наша маленькая кухонька, где можно было поесть и попить кофе, была в углу за этим самым стендом. Он представлял собой импровизированную часть скатной кровли, в которую вмонтировано мансардное окно, завешенное рулонной шторой. За этой большой откосной крышей, примыкающей к стене, стояли стол и стульчик. И работники офиса по очереди, сгибаясь вдвое, заходили туда, садились на стул и в уединении вкушали свои обеды. Но так как окно было настоящим, его можно было открыть. И время от времени в офисе повторялась одна и та же неловкая ситуация, когда клиент, рассматривая окно, открывал его и, заглядывая внутрь, вдруг сталкивался взглядом с выпученным глазами сотрудника, у которого изо рта торчал бутерброд, а в руке дымилась кружка с чаем. Особо эмоциональные покупатели вздрагивали и отшатывались от окна. Те, у кого нервы были покрепче, заходились хохотом.

В связи со слухами о скорых увольнениях и закрытии филиала мы начали игнорировать запрет на еду и чаепитие в самом выставочном зале и все реже теперь заходили за окошко Факро. Мы с Коленькой, Антониной Ивановной и Ларисой как раз обсуждали рынок труда в нашем городе, — и я делилась впечатлением от пройденных собеседований, когда у меня зазвонил телефон. Номер не определялся. У моих богатых клиентов такое бывало часто, так что я, не раздумывая, взяла трубку.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, — ответила я.

— Вы вчера проходили у нас собеседование, — сказал мне голос.

Это был человек из конторы сетевого маркетинга.

— Я прошла отбор? — спросила я.

— Сначала вы мне ответьте на вопрос: вы готовы у нас работать? — осведомился у меня голос.

— Ну что ж, правильный вопрос, — я подмигнула своим коллегам. — Честно говоря, — нет!

— Почему? Что вас не устраивает?

«Этот человек мазохист? — пронеслось у меня в голове. — Он действительно хочет в энный раз выслушивать, почему люди давно уже не хотят работать в сетевом маркетинге?» Но я промолчала.

— Я прошла собеседование, и вы хотите меня взять? — еще раз спросила я.

Несколько секунд голос в трубке молчал, видимо, работодатель думал.

— Наши психологи рассмотрели вашу анкету и приняли положительное решение. Но интервью с вами показало мне, что вы эмоционально неустойчивы, и я бы не хотел рисковать нашей миссией, ведь, поймите, мы очень высоко ставим…

Его рассказ о благородных целях компании, как я уже знала, мог длиться очень и очень долго, поэтому воспользовавшись коротенькой паузой в его монологе, я быстро вставила:

— Спасибо за звонок! Всего вам доброго. До свидания! — и положила трубку.

Интересно, а если бы я не отказалась сразу, он бы простил мне мою эмоциональную неустойчивость?

— Оказывается, в сетевой маркетинг теперь жесткий отбор, — сказала я.

— Просто с ума сойти! — покачала головой Антонина Ивановна.

— Это что! — зазвенела Лариса. — На днях у меня на собеседовании спросили знак зодиака и составляли натальную карту: проверяли совместимость с их работой!

— И что, была совместимость?

— На 51 процент, — и этого им показалось мало!

Коля возмущенно провел рукой по волосам, и его голубые глаза выразили негодование.

— Вот что значит, — виноваты звезды…

— Хотя мне на днях предложение сделали, — весело продолжала Лариса. — Поэтому я не очень переживаю по поводу поисков работы. Может, я вообще работать не буду!

— Предложение выйти замуж? — уточнила я.

— Да, замуж! — Лариса расплылась в широкой улыбке.

У меня на душе заскребли кошки.

— Поздравляем! Поздравляем тебя! — заговорили мы все наперебой.

Я была практически уверена, что это не Рома, но… а вдруг? Маленький червячок сомнения зашевелился у меня внутри.

Лариса выставила ухоженную ручку, растопырив пальчики и демонстрируя аккуратное кольцо с небольшим камешком. Антонина Ивановна в восторге всплеснула руками.

— Когда у вас свадьба?

— Весной, в апреле, когда уже тепло будет.

— Будете устраивать пышную церемонию или по-домашнему?

— Только самые близкие.

— Не те времена, — покачала головой Антонина Ивановна.

У меня никак не поворачивался язык спросить, за кого же Лариса собралась выходить замуж. Я сделала ей шаг навстречу и крепко обняла.

— Желаю вам много счастья!

Два часа спустя, когда я уже сидела за своим рабочим столом и высчитывала, насколько мне хватит моей зарплаты, если я сразу же обменяю ее на доллары, — а курс, согласно прогнозам, увеличится к зиме на 30%, — мне позвонил Юра-Америка.

— Привет! — бодро сказал он.

— Привет, Юра! Как ваша работа с Аллилуевым? — обрадовалась я.

— Спасибо, все хорошо. Уже выставили ему стропильную систему, завтра начнем черепицу класть.

— Ого! Как вы быстро! — ахнула я.

— А у тебя какие дела?

— Нормально. Пока работаю.

— А я скоро уезжаю в Сочи. Подписал хороший контракт на подряд, — Юра был в очень хорошем настроении.

— Здорово! Что строить будешь?

— Очень большой коттеджный поселок. Работы надолго хватит, и деньги обещают неплохие. Поехали со мной? Не пойми меня превратно, это чисто бизнес-предложение.

От неожиданности я замерла, словно увидела перед собой из ниоткуда появившуюся дверь, которую я так долго искала. Сквозь ее щели ореолом просачивались яркие лучи теплого сияющего света. А за этой дверью — море и солнце, свобода и радость. Мне нужно сделать к ней один шаг и протянуть руку, чтобы открыть. Это может быть выход, отсюда, из мглы, тошноты, осени туда — в новую светлую жизнь. Но я молчу.

— Поверь, перспективы там очень хорошие, — продолжал Юра. — Есть деньги, есть, где жить. Ты разбираешься в черепице, знаешь, где, что и по каким ценам заказать, я умею строить. Из нас получилась бы отличная команда.

— Большое спасибо, Юр, — ответила я. — Но я не поеду.

— Почему? Ты же хотела уехать, хотела начать новую жизнь.

— Юра, я не могу, — я закусила губу. — Я должна быть здесь. У меня болеет мама, я не могу ее оставить.

— Очень, очень жаль, — вздохнул Юра. — Если вдруг передумаешь — звони, предложение остается в силе.

— Спасибо!

— Пока! Хорошего дня!

— И тебе.

Я должна быть здесь, еще раз прошептала я. Я не могу убежать от своих ошибок, нельзя просто взять и уйти, так ничего и не исправив. У меня есть мама, которая нуждается во мне и в моей помощи. Каждый вечер она ждет меня дома, чтобы я развеяла ее страхи. Страхи, которые настигают ее в одиночестве, — и она начинает в тревоге метаться по комнатам, высматривая в окнах, когда же я появлюсь на аллее к дому, когда же я скажу ей хоть одно теплое слово, когда же дом снова наполнится жизнью — и исчезнут зловещие тени. Я не могу быть настолько эгоистичной, чтобы оставить ее наедине с ее болезнью. Мне не надо ехать в погоне за счастьем за сотни километров, ведь мое счастье — внутри меня, нужно лишь понять это, взглянуть на мир как на великое чудо, где меня поджидает много сюрпризов, и где я могу достичь невероятного: стоит только захотеть и поверить. А любовь, она ведь везде, она вокруг нас, в сердцах каждого из людей, в луче солнца, в первом снеге, — и ее не надо искать, бросая единственного родного и близкого человека.

По дороге домой я купила маме орхидею в горшке. Она была необычного ярко-синего цвета. Я думала, что именного такого цвета самое большое живое существо на планете — синий кит. Или синяя птица, которая однажды улетела у Метерлинка, — и теперь каждый мечтает поймать ее.

— Мам, теперь у нас будет жить синяя орхидея, — сказала я ей с порога и протянула горшок.

— Зачем ты ее купила? — удивилась мама.

Она застыла в коридоре с выпученными глазами.

— Я хотела тебе подарить. Разве тебе не нравится? — спросила я.

— Очень красивая, — оттаяла мама. — Но она ж, наверно, дорогая? И цветов я никогда не выращивала.

Она растерянно взяла горшок в руки и начала с любопытством рассматривать.

— А теперь я часто буду покупать тебе цветы, и у нас в доме их будет много-много. Они будут цвести, — и тебе будет радостно.

— Даша, что ты выдумала еще, — она заулыбалась. — Не надо тратить деньги на это. Денег нет. Мне и одного цветка хватит.

— Нет, мам, надо! Поверь: очень надо!

Мама поставила орхидею на подоконник в кухне.

— Может, ее полить? — заволновалась она.

— В магазине сказали, что пока не нужно. Потом. Ей и так хорошо. Я посмотрю в Интернете, как за ней ухаживать, и расскажу тебе.

— А что ж она такого цвета странного? — все никак не могла успокоиться мама. — Ты у меня как всегда… все у тебя не как у людей. Если цветы, то и те какие-то синие.

— А она, — как море, понимаешь.

— Да, я была на море… давно, когда тебя еще не было, — снова улыбнулась мама. — Ездили с твоим отцом.

— Вот видишь! Будешь смотреть и вспоминать!

Мама села на табуретку возле кухонного стола, и по полным щекам у нее медленно поползли две прозрачные слезинки.

* * *

30 ноября, когда рабочий месяц уже закончился, но зарплату за него еще не выплатили, в три часа дня в офис приехало московское начальство. Андрей, черный и задумчивый, нервный от бессонных ночей, собрал всех работников в выставочном зале. Мы уже понимали, о чем пойдет разговор. Возле кресла бухгалтера, переминаясь с ноги на ногу, стояли два незнакомых мужчины: менеджер и юрист фирмы. Кратко и запутанно они объяснили нам причины закрытия филиала и попросили написать заявления на увольнение по соглашению сторон. Никто из нас не согласился. Тогда они пообещали нам, что выплатят полностью деньги за ноябрь и прибавят еще такую же зарплату сверху. Если же мы откажемся и решим отстаивать свои права через суд (в том числе право на два жалования компенсации), — работу мы все равно потеряем, но получим лишь голые оклады без бонусной части, которая и составляла основную часть нашего заработка. А выплата еще и растянется на несколько месяцев. Нам надо было перекурить и посовещаться. Мы вышли в коридор, Коля толкнул дверь на улицу, но она оказалась заперта на замок. Мы были, словно пойманные в ловушку животные. Коля с Родионом плюнули, Лёня ударил по двери кулаком. Ничего не оставалось, как закурить прямо в коридоре.

— Сволочи, — процедил сквозь зубы Родион.

Коля согласно закивал головой.

— Сейчас я все порешаю, — засуетился Лёня. — Сейчас сюда приедет прокурор города! — угрожающе сказал он. — Я весь Курск на уши поставлю! У этой конторы вообще лицензию отберут!

И он принялся обзванивать всех своих знакомых и громко и возмущенно рассказывать о незаконном увольнении.

— Сволочи, — повторил Родион. — Хоть бы два оклада сверху дали, как положено. А так… Ну где тут работу за месяц найдешь? Нет работы. Чем дочек кормить буду? Ничего не подпишу!

Он курил сигареты — одну за другой, не останавливаясь.

— Что значит, не могут приехать? — возмущался в трубку Лёня. — Да это беспредел! Я буду звонить выше, проблемы будут у всех, поверьте!

Все эти разговоры, объяснения, уговоры и перекуры длились еще два часа. Неожиданно первым сдался Родион. Сгорбившись над столом, тихо и покорно он оформил заявление, и, ни на кого не глядя, уехал домой. Потом написали и все остальные. И все с той минуты остались без работы.

Мы разошлись, даже не попрощавшись по-человечески. У всех на душе было паскудно. Менеджер головного офиса открыл нам двери и выпустил на улицу. Там в вечерней полумгле шел легкий белый снежок. Он падал на землю — и тут же таял. Я села за руль и завела машину. Дорога была мокрой и скользкой. Я ехала домой и смотрела, как потихоньку сгущались вечерние сумерки.

Вскоре позвонила Анька. Она плакала. От нее ушел Илюша.

— Даша, мне так плохо, — всхлипывала она. — Еще вчера он ночевал у меня, мы пили вино и смотрели мультики. И все было хорошо! Понимаешь, все было хорошо! А сегодня… — и она залилась слезами.

У меня болезненно сжалось сердце.

— Анечка, родная, любимая моя! Мне так жаль, что мы далеко друг от друга! Больше всего мне сейчас хочется обнять тебя! И мы бы поплакали вместе! Ань, я уже плачу…

Мои глаза действительно наполнились слезами. Я машинально вела машину, но видела перед собой только заплаканное Анькино лицо, видела, как она не выпускает из рук телефон в ожидании звонка или хотя бы смс от Илюши, как в день моего отъезда из Киева.

— Ну почему, Даша, почему? — спрашивала у меня Аня.

Но я только растирала слезы по лицу. Ты спрашиваешь меня, почему? Вопрос пришелся по адресу. Это я была Илюшей, это я неожиданно предавала того, кто меня любил, того, кто смотрел на меня с надеждой, кто предлагал мне остаться навсегда. Анька бросала Илюше обвинения и упреки, а они хлестали по щекам меня. Я не знала, что ей сказать, я не знала, как ее поддержать.

— Как же мне больно! — всхлипывала она в трубке. — Даша, я просто хочу сейчас на Контрактовую.

— Да, под тот самый куст.

— Просто сидеть, курить, смотреть в небо и ни о чем не думать.

— Аня, все снова будет хорошо. Просто поверь!

— Ты обещаешь?

— Да.

— Мы снова будет там сидеть и снова будем счастливы?

— Да.

Я притормозила на светофоре. Справа подъехала машина и остановилась рядом со мной. Я почувствовала, что оттуда на меня внимательно смотрят. Голова моя сама собой повернулась вправо, и мои заплаканные глаза столкнулись с горящим, испепеляющим меня взглядом. Это был Валера Плехун. От этого взгляда по моей коже пробежал мороз. Заметив мое смятение, Валера ощерился злобной улыбкой и начал выплевывать в мой адрес одно за другим ругательства. Я их, естественно, не слышала, но догадывалась по движению губ. Ругал он меня грязно. В это время светофор мигнул желтым, я ударила по педали газ, и мой Мини Купер рванул с места. Справа тоже послышался рев мотора. И снова между нами завязалась бессмысленная гонка. Валерино Пежо обогнало меня на полкорпуса и вдруг абсолютно неожиданно свернуло на мою полосу. Я затормозила что было сил, чтобы не врезаться в него. Между нами оставались миллиметры. Красные фары мелькнули перед моими глазами дьявольским взором, моя машина заскользила по влажному асфальту, и меня бросило на разделительную полосу.

Я видела, как Валера вильнул хвостом и на всех парах умчался вперед, а я пыталась выровнять Мини Купер. Но на разделительной полосе светло-серой рваной лентой лежал лед. И машина, как легкая снежинка под дуновением ветра, закружилась вокруг своей оси. Я ошалело жала на тормоз, чтобы остановить этот страшный хоровод, но вместо этого меня завертело еще сильнее, и я полетела в неуправляемом страшном танце через все три полосы, поперек дороги. Я успела заметить, как справа от меня появился желтый автобус. Я закрыла глаза. Но толчка не почувствовала. Маленькая легкая танцовщица пролетела в нескольких сантиметрах от страшной желтой морды и выскочила на обочину. Я продолжала жать на тормоз, машину кидало из стороны в сторону, пока передо мной не выросла бетонная опора моста. Мозг думал очень четко и быстро. Страха не было. Я смотрела на спидометр и рассчитывала, какой силы будет удар. Вроде бы я успела достаточно снизить скорость. Все это длилось секунды, но сознание работало быстрее, растянув точку времени в длинную прямую. Я наблюдала медленное приближение огромной бетонной колонны. Удар был лобовым. Я слышала, как с треском складывается в гармошку капот, а потом выскочила подушка безопасности, и закричала сигнализация. Я была жива! Я подвигала руками и ногами, они были в порядке. Правая ладонь до сих пор судорожно сжимала телефон. Я открыла дверцу и выползла из машины. Передние колеса были вывернуты. Из-под смятого капота какая-то жидкость вытекала на асфальт и широкой лужей стремилась к проезжей части. Рядом остановился мужчина на Опеле и опустил переднее стекло:

— Жива? — крикнул он. — Бога благодари! Это просто чудо!

— Да-да. Все в порядке, — пролепетала я.

— Помощь нужна?

— Нет, не надо. Спасибо.

— Есть кому помочь?

— Да, — уверенно кивнула я.

И я набрала Рому, сказала, что попала в аварию. Просто сразу выпалила без предварительного приветствия и заходов издалека. Единственное, о чем он меня спросил, где я нахожусь, и после моего ответа сообщил, что будет через семь минут. Я спрятала трубку, оглянулась на сжатую гармошкой машину, на огромную бетонную опору моста, летящие по проспекту стаи пронзительных фар, и только тогда на меня начал накатывать страх, он обволакивал тяжелым покрывалом, и моему мысленному взору представали картины увечий, крови, маминых слез. Пара секунд, всего лишь пара секунд, от которых зависят жизнь и смерть.

В сумерках Ромина машина резко вынырнула из поворота и остановилась позади моей. Рома бросился ко мне, застегивая на ходу пальто.

— Ты цела? Ничего не задето? — тревожно спросил он.

— Я в порядке.

— Ты дрожишь, — он внимательно рассматривал меня. — Иди садись в мою машину погрейся, а я посмотрю, что здесь можно сделать.

Я прошла и села в теплый салон. Меня действительно начало знобить. Мелкая дрожь шла изнутри через кости, мышцы, кожу и заканчивалась стуком зубов, щеки мои уже пылали от жара.

Рома вернулся. Он сел рядом со мной на водительское сидение.

— Машина очень сильно пострадала. Честно говоря, я даже не уверен, что ее можно спасти. Но все же будем надеяться, — сказал он, глядя вперед на мою машину. — У меня есть отличный мастер, я дам тебе номер телефона. Он сделает все возможное, — Рома повернулся ко мне. — Ты очень испугалась?

— Нет. В момент аварии я ничего не боялась. Мне стало страшно после.

Мы помолчали. Он не отводил взгляд, рассматривал меня. Мы снова были наедине, совсем близко друг к другу в тесной, пахнущей кожей и сигаретами машине.

— С какой скоростью ты ехала?

— Девяносто. Может, больше, — я пожала плечами.

— Тебе очень повезло, — выдохнул он.

Помолчали.

— Ты вызвала эвакуатор?

— Нет.

— Я вызову.

— Ром, — я сделала паузу. — Спасибо тебе, что приехал.

— Не за что, — он мотнул головой.

— Ром, я хочу у тебя попросить прощения, — медленно произнесла я.

Он опять отвернулся от меня лицом к машине.

— Этого не нужно. Я отвезу тебя домой.

— Я была эгоистичной и ничего не понимала.

— Это старая тема. Давай не будем.

— Я думала только о себе. Я обидела тебя, прости меня, пожалуйста. Я больше не буду говорить об этом. Я вижу, что тебе неприятен этот разговор, — и я заканчиваю. Я только хотела, чтоб ты знал, что я поняла: ты был прав. Не знаю, станет ли тебе от этого легче…

— Ты не против, если я закурю? — спросил он.

Я отрицательно помотала головой. Он щелкнул зажигалкой.

— Тебе отдохнуть надо, Даш, и прийти в себя, — он выдул в окошко белую струю дыма.

«Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру», — пронеслось в моей голове.

— Я так и сделаю, — ответила я.

— А я уезжаю отсюда, на год или на два, — он помедлил, но все же повернул голову, чтоб посмотреть на мою реакцию. — Еду с Юрой-Америкой работать в Сочи.

— То есть ты не женишься? — выпалила я — и тут же прикусила язык.

— Нет! На ком? — удивился он.

— Ни на ком.

— Странная ты.

Каждый из нас тянул время. Рома не отвозил меня домой, я не торопила его.

— Я не знала, что вы дружите с Юрой…

— Мы партнеры по бизнесу.

— Вам будет там весело, — вздохнула я с сожалением.

— Я очень на это надеюсь, — ответил он.

— Когда-нибудь нам будет не так больно встречаться, — я посмотрела ему в глаза.

— Когда-нибудь… Когда-нибудь у каждого из нас будут своя семья и дети. Но пока в это совсем не верится.

— Совсем не верится, — эхом откликнулась я.

Ромина большая узловатая рука с сигаретой мелькала в сумерках ото рта к окошку и обратно. И я четко понимала, что большая настоящая любовь, о которой мечтают все девушки, прошла мимо меня. Она сама просилась мне в руки, а я брезгливо завела руки за спину.

— Это была тяжелая осень, — сказала я перед тем, как выйти из машины, — И сегодня она закончилась. Завтра мы станем старше на одну жизнь.

— Мы больше не увидимся, Даша.

— Я понимаю.

— Будь счастлива.

— И ты тоже.

Рома уехал, а я стояла у подъезда, и маленькие снежинки тихо засыпали дорогу между нами. У меня больше не было машины, работы, мужчины, внезапно отдалились друзья. А что же осталось? Осталась та, кого я упорно пыталась игнорировать последние лет десять.

Через пять минут мама мерила мне температуру, — и термометр показывал 39. У меня начался жар. Мама раздела меня бережно, словно ребенка, и уложила в постель. Она сварила куриного бульона и заставила меня выпить. Затем она надела пальто и побежала по темноте в аптеку за жаропонижающим, а ночью не отходила от моей постели.

— Мам, все нормально. Иди ложись спать, — говорила я, когда выныривала из забытья.

— Даша, ты хочешь пить? Тебе принести водички? Выпей лекарства!

Я улыбалась и снова глубоко засыпала.

«Когда человек умирает…»

Я почти не упоминала о своем отце, и, возможно, сложилось впечатление, что он не играл в моей жизни большой роли. Но это не так. Отец был для меня самым близким человеком, самым важным. Я очень хорошо помнила наши с ним поездки на мотоцикле и смех до колик в животе во время семейных обедов. Помнила, как он учил меня сворачивать язык трубочкой, как качал меня ребенком в одеяле и сажал себе на плечи, когда я уставала идти по улице.

Вот мне восемь лет, я заканчиваю второй класс и возвращаюсь из школы домой. Я еще во дворе, прохожу мимо наших окон, и вдруг через открытую форточку до меня доносится песня «Калинка-калинка-калинка моя, в саду ягода калинка-малинка моя». Это мой папа готовит обед. И я бегу по лестнице вверх со всех ног. Что у нас сегодня? Картофельное пюре? Немного жидковато, но ничего страшного! Салат из мелко порезанных малосольных огурчиков с луком? М-м-м, вкуснятина!

— Пап, а Сашка Симоненков сегодня на перемене достал из портфеля бутерброд с колбасой — а в колбасе огромные куски сала — и громко закричал: «Это мое сокровище!» Фу! Терпеть не могу колбасу с салом.

Он хохочет, и Сашка Симоненков теперь навсегда получает прозвище «Сокровище».

Вот мы подписываем Сокровищу открытку на 23 февраля. «Саша, поздравляю тебя, — пишу я, высунув язык, — желаю, чтоб у тебя больше не было двоек…». «А иногда по праздникам даже четверочки получал», — подсказывает папа. И я старательно записываю.

Каждое лето мы ездили всей семьей в деревню к бабушке. Вечером папа лежал на сене, а я сидела рядом на скамеечке, и мы сочиняли стихи про соседскую семью, которая вечно ругается с нашей бабушкой из-за межи на огороде.

— На Почтовой жил Колюнчик, Валечку имел жену, — начинает папа.

— Денежки они любили, пить не пили, скучно жили, — продолжаю я.

— Скот держали, нарожали

Три гаврюши…

— Колю, Костика и Ксюшу, — выпаливаю я мгновенно.

И дальше мы описываем в стихах быт и жадность этой семьи, бежим к маме и бабушке и скороговоркой выпаливаем этот экспромт. «Подождите-подождите, сейчас я запишу!» — говорит бабушка и долго ищет свои очки.

Папа знал толк в моде, в отличие от мамы, для которой главное было — одеть меня потеплее. «А ну-ка, Дашка, пройдись, как модель!» — говорил папа, купив мне первые вареные джинсы. И я вышагивала по комнате, качая бедрами из стороны в сторону. «Все, отбоя от женихов теперь не будет», — резюмировал он.

Я помню еще много-много всего: как папа в каждый день рождения записывал на магнитофон мое чтение стихов, как баловал шоколадками и пирожными, как читал мне «Шерлока Холмса», когда я болела гриппом и лежала, потея под двумя ватными одеялами. Я очень хорошо помню его энергичную худощавую фигуру, короткую, на пол-лба, ровно подстриженную черную челку, прямой греческий нос. Помню, как каждый день он надевал перед зеркалом милицейскую фуражку и супил брови, репетируя серьезное лицо. Я очень хорошо все это помню. Он был самым лучшим в мире отцом. А я была его «папиной дочкой».

А потом мне было девять лет, и папу отправили на войну в Северную Осетию. Мне казалось, что его не было очень долго, так что я даже успела от него отвыкнуть. На самом деле воевал он там несколько месяцев. И в один солнечный осенний день перед домом остановилась машина, и из нее вышел папа с кучей огромных сумок с подарками. Мы с мамой встречали его у подъезда. Он улыбался и протягивал мне руки: «Иди сюда, обними папку! Я тут тебе кое-что привез!» — а я стеснялась и потерянно топталась на месте. Он распаковал сумки и завалил подарками дом: там были дубленки, отделанные белой пушистой овчиной, — для меня и для мамы, — и от них резко пахло кожей; там были разной длины кавказские ножи с красивыми разноцветными ручками; какие-то глиняные сервизы, специи — и много-много разных восточных сладостей. Папа вернулся! И наша жизнь потекла, как прежде.

Я не помню, сколько прошло времени с папиной поездки в Северную Осетию (в детстве на время совсем не обращаешь внимания: что неделя, что год, — все одно) до тех пор, когда папа начал ощущать слабость в правой руке. С мышцами было что-то не так: они не хотели его слушаться. Папа стал больше ходить в спортзал, — и каждый вечер, сидя перед телевизором, он сжимал и разжимал эспандер правой ладонью. Каждый вечер. Часами. Но, чем больше он тренировал руку, тем меньше она его слушалась.

— Даш, посмотри, тебе не кажется, что правая рука тоньше, как будто она усыхает?

Он вытягивал обе руки вперед. Я смотрела и ничего не видела. Но раз папа говорит тоньше — значит тоньше, и я кивала ему в ответ.

Мне сложно сказать, сколько длился этот период эспандера. Возможно, год. Поначалу болезнь протекала медленно. Но потом он почувствовал ту же проблему и в левой руке. Мама заволновалась и попросила его обратиться к врачу, папа отказался. Он просил меня ежедневно обливать ему руки ледяной водой, и я водила струей из шланга от ладони к плечу и обратно, несколько раз на каждую руку. Он начал есть пророщенные зерна пшеницы. И у меня появилось прозвище: Золушка, — потому что теперь я по утрам перебирала для папы замоченные зернышки, выбирая те, что были с росточками.

Помню один неприятный случай. Как-то раз ко мне приехала школьная подруга на велосипеде, и я тоже выкатила мамин велик во двор. Но сесть на него не смогла, потому что «сидушка» была поднята очень высоко. Тогда я попросила папу опустить мне сиденье. Он взял гаечный ключ и спустился с ним к подъезду. Он приставил его к гайке… но надавить у него не получилось. Он так старался, но руки не слушались, он не хотел сдаваться, налегал на ключ всем телом, — а он выскакивал и падал на землю. Папа поднимал и пытался снова. Мне было неловко перед подружкой, что папа не может опустить мне сиденье. Ему было больно и стыдно.

После этого папа пошел в больницу. И ему поставили страшный диагноз: боковой амиотрофический склероз, — очень редкая болезнь, с которой живут не более пяти лет. Единственный человек, который, болея БАС, смог победить смерть, — это физик Стивен Хокинг. Но тогда мы, конечно же, ничего про него не знали. Мы вообще ничего не знали об этой болезни, поэтому даже не могли представить, что ждет нашу семью впереди. Папе было на тот момент всего лишь тридцать шесть лет. И он очень хотел жить.

И у нас начался период хождения по «бабкам» и экстрасенсам. Маме надо было работать, а мы с папой просыпались рано утром и шли на автобусную остановку. Папа покупал мороженое, и мы по-прежнему шутили. Было лето, и никаких плохих мыслей в моей детской головке не было. Мне казалось, что папа такой же, как прежде. Мы приезжали куда-то за город, шли пешком до старенького частного дома, а там уже стояла длинная очередь больных. Если повезет, мы садились в тенечке, хотя чаще всего приходилось стоять на солнцепеке и ждать, когда придет наш черед. К обеду мы наконец заходили в полутемные комнаты, где пахло свечами, ладаном и какими-то терпкими травами. Бабушка в платочке усаживала папу на стул посреди горницы и принималась катать над его головой яйцо, выливать в воду воск, шептать молитвы и заклинания. Это было долго и скучно, так что меня начинало клонить ко сну, — и я зевала, ложилась головой на стол и дремала. Все бабки обещали выздоровление, но лето закончилось, а руки у папы по-прежнему «усыхали». И мама по-прежнему тихо плакала и, быстро утирая слезы, просила меня не рассказывать об этом папе.

А потом посреди дня папа упал с велосипеда. Он подъехал к дому, затормозил и только хотел слезть, как ноги у него сделались ватные, — и он с грохотом упал на клумбу. Я засмеялась, а мама подбежала к нему и обеспокоенно начала поднимать. Папа посмотрел на меня и попытался улыбнуться, но улыбка получилась какая-то натянутая. И тогда я поняла, что это не дурачество, я увидела муку в его глазах и осознала, что папе становится хуже. Тогда я расплакалась и тут же попросила прощения, но мама отослала меня играть с подружками. С того дня я начала обливать ледяной водой еще и папины ноги.

Всю следующую зиму мы ездили к экстрасенсу в другой город. Папа уже тяжело ходил, и мама платила соседу, чтобы он по выходным возил нас туда и обратно. Как сейчас вижу, как мама обнимает папу за талию и потихоньку ведет от машины к красному высотному дому по снегу и гололеду. Папе очень тяжело переставлять ноги, они не слушаются, разъезжаются, но он настойчиво толкает их вперед. Он, — когда-то такой сильный и энергичный, — теперь наполовину висит на мамином плече. Слава Богу, в этом доме есть лифт, и мы поднимаемся на седьмой этаж. Там на кухне со светло-голубыми обоями сидит несколько человек. Все они пришли лечиться к невысокому светловолосому мужчине с козлиной бородкой. По-моему, звали его Олег Павлович. Эта кухня мне кажется слишком обыденной после привычных уже — полутьмы и запахов трав. Мы присаживаемся, наступает тишина, и Олег Павлович входит в транс. Его внутреннему взору предстает Вселенная со множеством звезд и, — главное, с яркими огромными кристаллами — источниками космической энергии. Он летит по Вселенной и протягивает свои руки к этим кристаллам, заряжается от них. Больше всего ему нравятся розовые кристаллы: наверное, они самые мощные, от них он получает больше всего питания. Он перемещается по космосу и черпает силу то из одного кристалла, то из другого, — ему надо много энергии, чтоб потом ее хватило на всех сидящих на кухне. Когда его голос превращается в бас, а лицо краснеет, Олег Павлович простирает свои руки над папой и другими людьми — и раскатисто объявляет, что сейчас эта великая лечебная сила снизойдет на них, чтобы все присутствующие расслабились и раскрыли свои чакры. Тогда все закрывают глаза, а Олег Павлович посылает на людей розовые лучи добра и света.

Потом мама спрашивает мужчину с бородкой, почему же с папой такое произошло, — и Олег Павлович снова закрывает глаза, мгновенно входит в транс и рассказывает папе:

— Я вижу плохую карму, которая тянется из прошлой жизни. Передо мной снег и лес, и вы бежите от кого-то. На вас тулуп, — нет! — это фуфайка, и шапка, а за вами гонятся собаки. Вы кого-то убили в своей прошлой жизни! — восклицает Олег Павлович.

Я слушаю — и не верю, что мой папа плохой человек, — даже и в прошлой жизни. Все увиденное Олегом Павловичем кажется мне надувательством.

Олег Павлович смотрит моему папе в глаза и спрашивает:

— Когда я сейчас описывал вам сцену, вы что-то почувствовали? Может быть, вам показалось, что вы это когда-то переживали?

И папа кивает головой, как я, когда он спрашивал меня, не усыхает ли у него рука.

Как-то раз папа рассказал мне, что у него была мечта. Он хотел выйти на пенсию и заниматься разведением пчел на даче. Маленький деревянный домик в селе — и много ульев, много меда. Он любил мед. И до пенсии в милиции ему оставалось всего два года. Только сейчас я начинаю осознавать, какое горькое разочарование было у него внутри, каким бессильным он себя чувствовал. Он был молод, красив и умен, и он знал, что умирает. Он по-прежнему ясно мыслил, ум его был даже еще острее, но руки, ноги и язык его не слушались.

Моя память, стараясь защитить меня, сохранила лишь некоторые отрывки тех тяжелых лет. Но есть сцена, которая, как живая, стоит у меня перед глазами. К тому времени папа уже не выходил из квартиры, он передвигался по комнатам, опираясь на высокую спинку стула, переставляя его, как ходунки. Он уже очень невнятно разговаривал, — и чтобы понимать, чего он хочет, мы вставляли ему в зубы карандаш, раскрывали мой детский букварь, где на форзаце был алфавит, и он тыкал карандашом в буквы, а мы составляли слова. Папа не любил, когда приходили гости, не хотел, чтоб люди видели его в таком состоянии, — и мы никого не принимали. Но как-то раз, когда мама была на работе, к нам в квартиру ввалились папины бывшие коллеги. Я не успела сказать и слова, как они уже прошли в комнату. Папа сидел в кресле, худой и сгорбленный, смотрел на них снизу вверх и не мог ничего сказать. Они столпились вокруг него, что-то рассказывали, сочувствовали, трогали его, даже пытались шутить, а он не выдержал и заплакал, и изо рта у него потекла слюна, длинная и вязкая, прямо на рубашку. И все это видели! Они стояли и смотрели, а папе было стыдно, он плакал и плакал.

В тот день мы проходили по литературе Анну Ахматову. Вечером я открыла взятый мною из библиотеки сборник ее стихов и, перелистывая страницы, наткнулась на такие строки:

Когда человек умирает,

Изменяются его портреты.

По-другому глаза глядят, и губы

Улыбаются другой улыбкой…

С тех пор я и полюбила Ахматову.

Тяжелая и страшная доля выпала моей маме. Не дай Бог пережить такое ни одной женщине в мире, какие бы скверные дела она ни сделала. Маме еще не было сорока, а лицо ее осунулось от слез и стало похоже на икону, под глазами нависли мешки, на висках появилась, а потом быстро разрослась по всей голове седина. Неподъемный груз лег на ее плечи. Она вставала в пять утра, готовила завтрак, потом своими тонкими женскими руками поднимала папу с постели, сажала в кресло, обмывала его и кормила из ложечки. Каждый день в обеденный перерыв она — летом на велосипеде, зимой на трамвае — приезжала домой, снова готовила еду и снова кормила папу. Оставляла ему на столике открытую Библию. И папа часами, наверное, сотни раз читал этот единственный разворот, не в силах перевернуть страницу. А мама в страшной спешке летела назад на работу, повторяя про себя, как заклинание: «Только бы успеть! Только бы не уволили! Иначе мы все пропадем!» А вечером мама снова готовила ужин, читала папе книгу и укладывала спать. Ночью она просыпалась несколько раз, чтобы перевернуть его на другой бок. У нее не было выходных и отпуска несколько лет. У нее не было свободной минуты. Она устала, вымоталась, обессилела. Вся ее жизнь была в этом некогда веселом и красивом мужчине, которого она любила, и который мог теперь только смотреть на нее жалобными глазами. И она делала для него все, что могла: она работала, чтобы содержать семью, она покупала ему самые вкусные лакомства, терпела его депрессию и капризы.

Я смотрела тогда на свою маму и восхищалась ею, ее самоотдачей, силой воли, тем, как она любила папу. Знаете, я пообещала себе тогда, что когда вырасту, то напишу о ней книгу, где опишу ее как великую женщину. А теперь перечитываю этот роман, и… Что ж, очень плохо я умею держать обещания. Прости, мам!

На пятый год папиной болезни мама заработала себе позвоночную грыжу, а также подсела на успокоительные таблетки. У нее не хватало ни физических, ни эмоциональных сил на меня. Мы стали меньше разговаривать, а больше ссориться. Мы общались только по делам, никаких личных тем. Тогда-то и порвалась связь между нами.

Папа умер осенью, в середине октября. Мама, как обычно, в обеденный перерыв приехала, чтобы покормить его. Она зашла в комнату, папа лежал на кровати, укрытый до подбородка тонким одеялом. Он встретил ее взглядом у входа. Он ждал ее. Он вообще все последние годы только и делал, что ждал, когда мама придет с работы, а я из школы. Что ему еще оставалось делать? Когда он еще мог передвигаться, он ждал у окна. Теперь же он только смотрел на часы на стене и прислушивался, чтобы не пропустить звук поворачиваемого ключа в замке входной двери. Мама вернулась на кухню и быстро приготовила суп-пюре. Затем перелила его в тарелку, подула, чтоб суп остыл, взяла ложку и полотенце и пошла в комнату. Папа с трудом разжал челюсти. Последнее время делать это было все труднее и труднее. Мама расстелила полотенце у него на груди и начала ложку за ложкой вливать суп ему в рот. Она спешила, осталось всего двадцать минут до конца перерыва, она уже опаздывала. Но папа не мог глотать так быстро, суп выливался изо рта на полотенце. Тогда он сомкнул челюсти и глазами показал, что больше не хочет.

— Дорогой, но ты почти ничего не поел. Может, еще чуть-чуть? — упрашивала мама.

— Нет, — отвечали папины глаза.

Тогда мама погладила его по руке и убрала полотенце. После того, как она помыла посуду, она снова вернулась в комнату.

— Мне надо бежать. Тебя повернуть на бок?

Но только она взялась за папино плечо, как по его телу прошлась судорога. Он глотнул воздух последний раз, — и у него остановилось сердце.

В тот день я вернулась домой из школы и увидела, что на лестничной площадке возле нашей квартиры толпятся соседки. И я сразу все поняла. Одна из соседок посмотрела на меня и сказала:

— Вот и все, отмучились.

Эти слова показались мне почти богохульством. Мы потеряли человека, которого любили больше всего на свете. Нам было трудно последние годы, но никогда ни мама, ни я не желали «отмучиться».

Мне до сих пор часто снится, что пап жив, что всё еще болен — и вот-вот выйдет на дрожащих ногах из соседней комнаты. А иногда снится, что он выздоровел и уехал куда-то, пишет мне письма. И во сне меня переполняет радость: «Как я могла отчаяться? Он жив! Он жив!»

* * *

Это была глава не о смерти, это была глава о любви. Настоящей и обычной человеческой любви, которую я нашла не где-то там, а в своей семье. Теперь я знала ответ на вопрос, который так долго интересовал меня. Я поняла, что такое настоящая любовь.

Ахматова. 1962 год

Маленькая деревянная дача-будка затерялась среди сосен где-то под Ленинградом. В ней было всего две комнаты: справа — крошечная кухня, слева — покои Анны Андреевны. В покоях, где всегда царил полумрак, первыми на глаза попадались маленький рабочий стол и старое продавленное кресло у окна. Было в комнате еще несколько стульев, табуретка, и вдоль стены стояла застеленная потертым ковром кровать без ножек, точнее, это была просто кроватная рама с металлической сеткой, поставленная по углам на кирпичи. На кровати сидела Анна Андреевна Ахматова в старом, потерявшем какой-либо цвет и очертания платье. Она была грузная и полностью седая, похожая на Екатерину Великую. Ее знаменитый нос с горбинкой уже потонул в мягких старческих щеках. В комнате находился еще диван в виде высокого топчана. Он стоял у входа, торцом к двери, так что дверь из-за него открывалась не полностью. На диване сидел седой суховатый мужчина интеллигентной наружности. Это был Виталий Виленкин, историк театра, литературовед и друг Ахматовой. Скромно улыбаясь, он рассказывал:

— Меня, знаете ли, Анна Андреевна, сразу привлек этот бюст, точнее не бюст, а небольшая бронзовая голова. Я подошел поближе рассмотреть, и она поразила меня каким-то особенным отпечатком иронии и воли. Отличная работа! Скульптор Стеллецкий. А знаете, чей портрет? Бориса Анрепа!

Ахматова зарделась, губы ее заулыбались:

— Я всегда знала, всегда знала, что он… — она задумалась, повернув свой горделивый профиль к окну. — Он всегда был лучшим во всем, во всем, за что бы ни брался! Я много читала о его успехе в Англии… Лучший мозаичист… Его мозаики в Вестминстерском соборе! Как много я о нем думала, сколько стихов написала!

Ахматова помолчала с минуту или больше, глаза ее сияли, улыбка не сходила с лица. Виленкин боялся прервать ее мысли и думал о том, сколько воспоминаний таится в голове этой семидесятитрехлетней женщины, пережившей раннюю славу, революцию, две войны и всех своих мужей.

Наконец Ахматова повернула к нему царственную голову и произнесла:

— Я вчера закончила очерк про Моди и хочу опубликовать его. Он был совсем не таким, как в этом пошлом французском фильме о нем… — очень горько! — Виленкин уже знал, куда будет обращен ее следующий взгляд. Единственный выживший у Ахматовой рисунок Модильяни висел над столом рядом с портретом Глебовой-Судейкиной. Обычно раздававшая всё, что бы ей ни дарили, Ахматова берегла этот рисунок, как реликвию. Рисунку было уже больше 50-ти лет. — Я знала его совсем другим, очень светлым, сероглазым, двадцатишестилетним. Может быть, конечно, он изменился потом… Как-то раз я зашла за ним в мастерскую в Париже, но не застала его. Ворота были закрыты. А у меня в руках была охапка красных роз. И от нечего делать я стала бросать цветы в открытое окно его мастерской. А после, когда мы встретились, он спрашивал меня, как я попала в запертую комнату? А когда я сказала, что бросала розы через окно, он ответил: «Не может быть, — они так красиво лежали».

Ахматова встала с кровати, на подмышке платья мелькнула большая прореха, оголив часть белья и руки. Достала с полки рукопись и протянула Виленкину:

— Вот, напечатайте этот очерк, друг мой! Здесь моя молодость.

Очень длинная жизнь Ахматовой оказалась тяжелой и как-то всё не складывающейся. Вместо дома у нее была Будка, вместо родной семьи — семья бывшего мужа Пунина. Был у нее родной сын, наконец вернувшийся из лагерей, которого Ахматова очень ждала и, конечно же, очень любила. Но отношения и тут не сложились. Они поругались в день его возвращения. Это были два сложных, капризных, обидчивых и твердых в своих убеждениях характера. Лев Гумилев никак не мог понять приверженности матери семейству Пуниных. Как и отец, он был очень ревнив, и его задевало, что мать называет их своей семьей, тратит на них свои деньги, а ему не может помочь обставить двенадцатиметровую комнатушку, так что ему пришлось просить пьяницу соседа сколотить книжные полки из старых досок. Ахматова и не пыталась ему объяснить, что много-много лет она жила приживалкой в доме Пуниных, разбив семью, и именно из-за нее детство Ирочки оказалось двусмысленным. Лев даже в пылу как-то назвал мать старухой-процентщицей. А Ахматова просто когда-то написала строки: «У своего ребенка хлеб возьми, чтобы отдать его чужому», — вот и пришлось так же жить.

Лев Гумилев писал стихи, Ахматова некоторые из них даже читала, но комментировать не хотела. Гумилев чувствовал, что матери они не нравятся, и злился. И хотя Ахматова была последней, кому бы он хотел подражать, ее оценка имела для него значение. Он даже думал, что мать из «зловредства» слишком холодно и спокойно поздравила его с защитой докторской и выходом книги. Зато Ахматова восторгалась стихами этого высокомерного сопляка Бродского, который ходил к ней запросто, как к себе домой. И она, — всегда тщательно охранявшая своё личное пространство, — не оставляла между собой и этим рыжим Бродским никакой дистанции, общаясь абсолютно на равных.

Иосиф Бродский пришел к Ахматовой вечером того же дня вместе с Евгением Рейном. Августовские вечера становились уже прохладными. Оба были одеты по-дачному: в тренировочных костюмах с символикой СССР, у Рейна — поновее, у Бродского — с вытянутыми пузырями на коленках. Посмеиваясь друг над другом, они легко вскочили на высокое ахматовское крыльцо и, постучавшись для вида, тут же открыли ветхую деревянную дверь, выкрашенную зеленой краской, и вошли в домик.

— Анна Андреевна!!

— Аннушка! — гулко прокатилось по комнатам.

Ахматова, смеясь, встала с кровати, встретила их, приобняла и потрепала рыжего по загривку.

— Здравствуйте, здравствуйте!

Рейн тем временем деловито оглядел кухню:

— Так, Ося, бери ведро — и за водой! Сейчас, Анна Андреевна, воды принесем, чаю вскипятим, мы тут бубликов по дороге купили. Будем чай пить с бубликами!

Бродский театрально вздохнул: «В автобусе утром я еду туда, где ждет меня страшная рожа труда», — искристо улыбнулся и взял ведра.

— Что ж судьба твоя, знать, такая, — откликнулся Рейн.

— Женя, ты смеешься, а вот увидишь, буду жить у моря, носить фрак и играть в рулетку!

Все втроем захохотали, у Ахматовой от смеха выступили слезинки и затерялись в морщинках у глаз.

Через полчаса Бродский и Рейн сидели за столом на качающихся табуретках и пили чай, закусывая его бубликами. Ахматова достала откуда-то бутылку водки и заговорщицки прошептала:

— Прячу от Чуковской: она очень не любит, когда видит у меня.

— Анна Андреевна, вы просто неиссякаемый источник!

Она разлила в рюмки, выпили без тоста. Ахматова оперлась подбородком на руку, начала рассказывать:

— Была у меня недавно в Ленинграде беседа с английским журналистом. Он спрашивает: «Думаете ли вы, что после революции люди стали счастливее?» А я отвечаю: «Я не очень компетентна в том, что касается счастья, об этом надо еще кого-нибудь спросить». — Ахматова вздохнула. — Горы бы согнулись от пережитого мною и страной за последние десятилетия. Какое тут счастье? Но никого не виню, всех прощаю. От души, по-христиански всех прощаю!

Выпили еще по рюмке.

— Читали «Петербургские зимы» Георгия Иванова? Там пишут, что меня надо отнести к десятым годам! После чего мое вдохновение вроде как иссякло, — она возмущенно замахала руками. — Но я никогда столько и так не писала, как в 40-м году! И я вовсе не в прошлом!

Рейн и Бродский молчали, они знали эти приступы у Ахматовой. Хвалить её сейчас в лицо не стоило, лести она не любила, да и они тоже.

— Это Сологуб не смог перейти за революцию, а я перешла! А знаете, Ося, Женя, в том, что там пишут обо мне, есть потайные ходы, я-то их знаю: было несколько молодых поэтов при Гумилеве, которые меня терпеть не могли. После революции они сразу уехали за рубеж — и вот теперь рассказывают… им верят там, как же! Ведь они русские. Знают!

— Анна Андреевна, — вставил Рейн, — Напомню вам ваши же слова: «Не теряйте отчаяния!»

— Это слова моего третьего мужа Пунина. Он считал отчаяние творческим стимулом. Оно только и осталось в жизни и еще держит меня на плаву, — она усмехнулась, но без горечи. — В моей жизни было столько надежд в начале и столько отчаяния после… Очень страшно пережить почти всех своих любимых людей, пережить свою славу и узнать, что молодые двадцатидвухлетние писатели считают тебя уже давно умершей.

Еще выпили водки. Минуту помолчали. Вдруг в комнате зазвонил телефон. Ахматова с трудом встала из-за стола, одернула темное бесформенное платье, прошла к телефону и взяла трубку.

— Алло! Ахматова. Говорите!

В трубке что-то трещало.

— Говорите!

— Добрый вечер, Анна Андреевна, — протараторило сквозь помехи на линии. — Звонят из Союза писателей. Вчера ваши стихи как замечательное явление русской культуры были выдвинуты на Нобелевскую премию.

Ахматова ничего не сказала, медленно рука ее опустила трубку. Ее несгибаемая спина стала еще прямее. Некоторое время она задумчиво глядела в бесконечность и утвердительно кивала головой.

* * *

И хотя Нобеля Ахматова не получила, по инициативе Италии ей присудили международную литературную премию «Этна-Таормина». В то же время Ахматова была избрана доктором филологии Оксфордского университета. В 1964 году она поехала в Лондон, где впервые в истории Оксфордского университета ректор, нарушив регламент проведения церемонии, сам спустился по мраморной лестнице к Ахматовой, чтобы вручить ей награду.

В этой же своей европейской поездке Ахматова встретилась с Борисом Анрепом, о котором помнила всю жизнь и которого не видела со времен революции.

Эпилог. Январь

Я открыла глаза: комната была залита ярким белым светом, — и стол, и стул, и даже шкаф казались в этой белизне легкими, почти невесомыми. Я прислушалась, но вокруг стояла безмятежная тишина, какая бывает только в первый день Нового года. Сладко потянувшись в теплой мягкой постели, я встала и надела домашние штаны. За окном шел снег. Пушистыми, легкими хлопьями он валил на кусты, замерзший асфальт, машины у подъездов. Маленький парк превратился в сказочную Нарнию, деревья в нем застыли в безмолвии и стояли, словно сахарные. Снег, чистый и совсем новый, праздничный, никем не тронутый! Он резал глаза белизной и казался мне чудом. Белое небо, белые деревья, белая земля. Светлая радость, как в детстве, захлестнула меня. Я быстро натянула сапоги и куртку и выскочила на улицу. Скорей оказаться в этой белой сказке! Подставить лицо снежинкам, обнять руками этот невесомый пух! Свежий морозный воздух с каждым вдохом обжигал и очищал меня изнутри. Осень нелюбви наконец-то закончилась. Я упала в пушистый сугроб, — и хлопья летели на меня и таяли на моем лице. Они повисли у меня на ресницах белой вуалью. Я взмахнула руками, и снежная пыль взвилась в небо сияющей хрустальной россыпью.

Голова была ясной и свежей, как никогда. Я достала из кармана телефон и позвонила Роме в Сочи. Когда он после нескольких долгих гудков взял трубку, я сказала:

— Рома, я теперь знаю, что такое любовь.

— Неужели? — спросил он. — И что же?

— Это когда ты хочешь делать для любимого человека все возможное и невозможное, чтобы ему было хорошо.

— Это совсем не новая формула, — ответил Рома.

— Да, ты прав, — она стара, как мир. Но почему-то знают о ней немногие. Или не помнят.

— Все хотят быть счастливы сами, а не делать счастливыми других.

— И поэтому они никогда не будут по-настоящему счастливы.

Мы немножко помолчали. Я вытаптывала на снегу слова: «Доброе утро!» — чтобы жители нашего дома, проснувшись, могли увидеть их из окна.

— Как Сочи? — спросила я.

— Пока стройка не началась, утверждаем проекты, — Рома помолчал. — А ты как?

— А я ловлю ртом снежинки, и вокруг меня волшебная белая сказка, — ответила я.

А потом добавила:

— Придет время, когда ты решишь, что все кончено. Это и будет начало!

Я дернула за ветку рябины у своего подъезда, и на голову мне свалилась целая шапка снега.

— С Новым годом тебя!

— И тебя с Новым годом!

Content

Осень нелюбви
Татьяна Лебедева

Глава І. Сентябрь

Эгоизм

Ахматова и Гумилев

Глава ІІ. Октябрь

Тошнота

Ахматова и Пунин

Киевский пересмешник

Глава III. Ноябрь

Кризис

«Когда человек умирает…»

Ахматова. 1962 год

Эпилог. Январь