Эрин Уатт

Это по-настоящему

Erin Watt

When it’s Real

© 2017 by Timeout LLC

© В. Канухина, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Марго.

Мы любили тебя еще до того, как ты приобрела права на эту книгу, а теперь, когда ты помогла превратить ее в настоящую жемчужину, любим еще больше. Спасибо за то, что ты стала нашим редактором, нашим вдохновителем, нашим другом.

1

ОН

– Ради бога, скажи, что здесь все девушки – совершеннолетние.

Я послушно повторяю за Джимом Толсоном, своим менеджером:

– Здесь все девушки – совершеннолетние.

Но, честно говоря, понятия не имею, так ли это. Когда я вернулся вечером из студии, вечеринка уже была в полном разгаре. Я, знаете ли, не проверял у всех ID, а просто взял себе стакан пива и принялся болтать с какими-то девчонками, которые утверждали, что им так нравятся мои песни, что они поют их даже во сне. Это звучало немного похоже на приглашение, но мне было не слишком интересно. Потом мой товарищ Люк куда-то их увел, и я принялся просто бесцельно ошиваться вокруг, раздумывая, знако́м ли я хотя бы с четвертью людей, которые веселятся у меня в доме.

В итоге насчитал семерых, которых хотя бы знаю в лицо.

Джим поджимает свои и без того тонкие губы и садится в шезлонг напротив меня. Там уже спит какая-то девчонка, так что ему приходится ютиться на краешке. Джим как-то говорил мне, что самый большой риск в работе с молодыми звездами – это возраст их поклонниц. Так что ему явно некомфортно находиться рядом со спящей красоткой неопределенного возраста в одном бикини.

– Помни об этом, если какой-нибудь папарацци пристанет к тебе на улице, – предупреждает Джим.

– Принято.

И знаете что еще? Пожалуй, сегодня стоит избегать мест скопления знаменитостей. Совершенно не желаю попасть в кадр к какому-нибудь охотнику за сенсациями.

– Как дела в студии?

Я поднимаю глаза к потолку. Как будто Джим не послушал запись сразу после того, как я оттуда вышел.

– Ты прекрасно знаешь, как дела. Фигово. Даже хуже чем фигово. Какой-нибудь чихуа-хуа мог бы спеть лучше, чем я.

Я откидываюсь на спинку и трогаю свое горло. Со связками все в порядке – пару месяцев назад меня обследовали. Но в песне, которую мы вчера записывали, чего-то недостает. Все мои треки в последнее время какие-то плоские.

Со времени последнего альбома я ничего приличного не записал. Не понимаю, в чем проблема. Обычно это либо текст, либо ритм, либо вокал – но сейчас это сразу все и ничего, и никакая обработка не помогает.

Я касаюсь струн своего «Гибсона». Наверняка выражение лица выдает мои мысли.

– Пойдем-ка прогуляемся, – говорит Джим, кивая на девушку. Она кажется спящей, но вполне может притворяться.

Я со вздохом откладываю гитару и поднимаюсь.

– Не знал, что ты любишь прогулки по пляжу, Джим. Сейчас мы будем читать друг другу стихи, а потом ты сделаешь мне предложение?

Я, конечно, издеваюсь. Но он, вполне вероятно, прав, что не захотел продолжать разговор внутри, а мне так уж точно не хочется, чтобы случайная фанатка разболтала журналистам о моих творческих проблемах. Я и без того даю им достаточно поводов для разговоров.

– Ты видел последние цифры по соцсетям? – Он поднимает телефон.

– Ты спрашиваешь или хочешь рассказать?

Мы останавливаемся у перил, которые ограждают террасу вокруг дома. Хорошо бы спуститься на пляж, но он общественный. В последний раз, пытаясь выйти искупаться через черный ход, я еле унес ноги, лишившись плавок и с разбитым носом. Это было три года назад, и таблоиды раздули историю о том, что я подрался со своей бывшей и напугал детишек.

– Ты теряешь по тысяче фолловеров в неделю.

– Какой ужас, – иронизирую я.

На самом деле, звучит просто отлично. Может, наконец, и поплавать иногда можно будет, иначе какой смысл иметь дом на пляже?

Гладкое, без единой морщины лицо Джима – достижение лучших швейцарских пластических хирургов, услуги которых только можно купить за деньги, – искажается от злости.

– Это очень серьезно, Окли.

– Почему? Какая, вообще, разница, сколько у меня фолловеров?

– Ты хочешь, чтобы к тебе как артисту относились серьезно?

Неужели опять эта болтовня? Он сто раз уже читал мне подобную лекцию с тех пор, как подписал меня на лейбл в четырнадцать лет.

– А то ты сам не знаешь.

– Тогда тебе нужно подстраиваться.

– Но зачем?

Как это связано с тем, чтобы писать крутую музыку? Если я что-то и должен делать, то, скорее уж, уйти в отрыв и брать от жизни все.

Но… разве я не делал этого раньше? Я пил, курил, принимал разные вещества, попробовал, кажется, все, что только возможно, за последние пять лет. Неужели моя карьера окончена, хотя мне даже нет двадцати? При мысли об этом по спине пробегают мурашки.

– Лейбл подумывает разорвать твой контракт.

Я чуть было не начинаю хлопать в ладоши, как ребенок, – в последние месяцы отношения были очень напряженные.

– Ну и пускай.

– И как ты тогда собираешься записывать альбом? Два последних трека, как видишь, не приняли. Хочешь экспериментов со звуком? Класть стихи на музыку? Писать о чем-нибудь, кроме разбитого сердца и красивых девушек, которые тебя не любят?

Я мрачно смотрю на воду.

Он хватает меня за руку:

– Слушай сюда, Ок.

Я бросаю на него взгляд, говорящий «какого черта?!», и он отпускает мое запястье. Все знают, что я не люблю, когда меня трогают.

– Они не позволят тебе добиться того, чего ты хочешь, если испортишь отношения с фанатами.

– Вот именно, – нагло говорю я. – Так какая разница, буду я работать с лейблом или нет?

– Лейблы существуют, чтобы зарабатывать деньги, – настаивает он. – Они откажутся продюсировать твой альбом, если не будут уверены, что смогут его продать. Если хочешь получить еще одну «Грэмми», хочешь, чтобы тебя всерьез принимали коллеги по цеху, нужно восстановить свой имидж. Ты ничего не выпускал с семнадцати лет. Это было два года назад, но в музыкальном мире сойдет за все десять.

– Адель выпустила альбом в девятнадцать, а потом – только в двадцать пять.

– Но ты-то не Адель.

– Я лучше, – отвечаю я, и это не хвастовство. Мы оба знаем, что это правда.

Я записал первый альбом в четырнадцать, и он обернулся огромным успехом. С тех пор каждый мой альбом становился дважды платиновым, а «Форд», который я назвал в честь себя самого, даже добрался до бриллиантового. В том году, когда он вышел, я побывал с туром в тридцати городах по всему миру, выступая только на стадионах, и все билеты были распроданы. В мире меньше десяти артистов, которые собирают стадионы. Все остальные довольствуются небольшими площадками, концертными залами и клубами.

– Был лучше, – бесцветным голосом добавляет Джим. – Твоя карьера на грани краха.

Я холодею. Он произносит вслух то, о чем я размышлял парой минут раньше.

– Так что могу тебя поздравить: лет через двадцать, когда тебя пригласят в шоу «Hollywood Squares»[1], какой-нибудь ребенок спросит у своей матери: «Кто такой Окли Форд?». А мать ответит…

– Я понимаю, – с напряжением говорю я.

– Нет, не понимаешь! Твоя карьера может оказаться настолько мимолетной, что даже та мамаша повернется к ребенку и скажет: «Понятия не имею, кто это такой». – Тон Джима меняется на умоляющий: – Послушай, Ок, я хочу, чтобы ты преуспел с той музыкой, которую хочешь записывать, но для этого мы должны работать вместе! Этой индустрией управляет группа белых привилегированных мужчин, которые сошли с ума от наркотиков и власти. Они просто обожают издеваться над музыкантами, и им все сходит с рук. Не давай им повода сделать себя козлом отпущения! Ты достоин большего. Я верю в тебя, но ты тоже должен в себя поверить.

– Я верю в себя.

Интересно, Джим тоже заметил, как фальшиво это звучит?

– Тогда поступай соответственно.

Что он имеет в виду? «Повзрослей»?

Я протягиваю руку и беру его телефон. Количество фолловеров, тем не менее, составляет восьмизначное число. Миллионы людей читают меня в соцсетях и проглатывают все, что ежедневно им скармливает моя пиар-команда. Мои кеды. Мои руки. Боже, фотография рук набрала больше миллиона лайков! И запустила примерно столько же вымышленных историй. У девушек очень живое воображение.

Очень испорченное живое воображение.

– Ну и что ты предлагаешь? – бормочу я.

Джим с облегчением вздыхает:

– У меня есть план. Ты начнешь встречаться кое с кем.

– Ни за что. Это мы уже пробовали.

После выхода «Форда» менеджеры свели меня с девушкой по имени Пятница. Да-да, это ее настоящее имя, я видел документы. Она была восходящей звездой реалити-шоу, и мы все решили, что уж она-то знает, что к чему. Мы затеяли фальшивый роман, чтобы почаще попадать на обложки журналов и в интернет-таблоиды. Ну конечно, это неизбежно должно было вызвать волну негодования со стороны определенных людей, но разве это может сравниться с постоянным вниманием прессы и сплетнями о нас на каждом углу! Мы знали, что наши имена будут у всех на устах, от Калифорнии до Китая.

Все сработало идеально. Невозможно было даже чихнуть без того, чтобы это немедленно не попало на новостные сайты. Мы полгода были главными героями всех таблоидов и желтой прессы, а тур в поддержку «Форда» обернулся ошеломляющим успехом. Пятница же гордо восседала в первом ряду всевозможных показов мод – я даже не знал, что их столько существует, – а потом подписала двухгодичный контракт с крупным модельным агентством.

В общем, до конца тура все шло прекрасно. Но никто, включая меня, не сообразил, что если свести вместе двух подростков и заставить их изображать любовь, рано или поздно что-нибудь случится. И это случилось. Все бы ничего, но Пятница думала, что оно продолжит случаться и после тура. Когда я сказал ей, что все кончено, она была очень расстроена – и благодаря мне у нее появилась возможность рассказывать подробности всем желающим.

– Нет, мы не будем повторять историю с Пятницей, – уверяет меня Джим. – Мы хотим привлечь тех девушек, которые мечтают сами пройтись по красной дорожке, но не верят, что это возможно. Больше никаких звезд и моделей. Твои фанаты должны думать, что ты досягаем.

Скрепя сердце я спрашиваю:

– И как же мы этого добьемся?

– Найдем обычную девушку. Она начнет писать тебе в социальных сетях, заигрывать с тобой онлайн. Ты будешь ей отвечать, люди увидят, как вы взаимодействуете. Потом пригласишь ее на концерт, вы встретитесь, влюбитесь друг в друга… БУМ! Так ты привлечешь к себе внимание.

– Мои фанаты терпеть не могли Пятницу, – напоминаю я.

– Некоторые да, но миллионы ее обожали. А если ты «влюбишься» в обычную девушку, это с восторгом воспримет гораздо больше людей – каждая фанатка по другую сторону монитора будет считать, что эта девушка воплощает собой их всех.

Я стискиваю зубы:

– Нет.

Если Джим пытался придумать способ заставить меня страдать посильнее, у него отлично получилось. Ненавижу социальные сети. Когда я был маленьким, мать фотографировала каждый мой шаг и продавала снимки любому, кто больше предложит, – ради благотворительности, как она позже утверждала. Я и без того часто появляюсь на публике. Но определенную часть своей жизни хочу хранить в тайне – именно поэтому и плачу целое состояние другим людям, чтобы самому этим не заниматься.

– Если ты сделаешь это, – Джим делает загадочную паузу, – Кинг спродюсирует твой альбом.

Я оборачиваюсь так резко, что Джим даже слегка подается назад:

– Ты серьезно?

Донован Кинг – лучший продюсер в стране. Он работал со всеми жанрами, от рэпа до кантри и рока, он превращал музыкантов в легенду. Я как-то читал интервью, в котором он сказал, что никогда не будет работать с поп-музыкантами и их бездуховной коммерческой музыкой, сколько бы ему ни заплатили. Поработать с Кингом – мечта, но он всегда отвергал мои попытки наладить контакт.

Если он не захотел продюсировать «Форд», то почему готов работать с этим альбомом? Почему сейчас?

Джим ухмыляется. Ну, насколько его обколотое ботоксом лицо это позволяет.

– Да. Он сказал, что если бы ты был более серьезным, он бы с тобой поработал, но ему нужны гарантии.

– Наличие девушки – это что, гарантии? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Не девушки как таковой. А того, что символизируют отношения с обычной девушкой не из числа знаменитостей. Того, что ты – трезвомыслящий человек, который занимается музыкой из любви к музыке, а не ради денег или славы.

– Но я и так трезвомыслящий! – возмущаюсь я.

Джим только фыркает и указывает большим пальцем на стеклянную дверь у нас за спиной:

– Скажи-ка мне, как зовут ту девчонку, которая там развалилась?

– Не… не знаю, – бормочу я, стараясь не поморщиться.

– Почему-то я так и подумал, – Джим хмурится. – Хочешь узнать, за чем вчера вечером папарацци застали Ники Новака?

Я перестаю что-либо понимать.

– При чем тут вообще Ники Новак?

Ники Новак – это шестнадцатилетний поп-музыкант, с которым я даже не знаком. Его группа только что выпустила дебютный альбом, который попал на верхушки чартов, и ребята наступают на пятки «One Direction».

– Ну же, спроси меня, что делал Ники Новак.

– Ладно, как скажешь. Что делал Ники Новак?

– Играл в боулинг. – Мой менеджер складывает руки на груди. – Его застали в боулинг-клубе вместе с девушкой – какой-то девчонкой, с которой они вместе еще со средней школы.

– Ну, рад за него. – Я снова закатываю глаза. – Ты хочешь, чтобы я тоже пошел в боулинг, что ли? Думаешь, это поможет убедить Кинга со мной работать, если он увидит, как я катаю какие-то шары? – В моем голосе сквозит сарказм.

– Я сказал тебе, что нужно, – рычит Джим. – Чтобы Кинг спродюсировал твой альбом, нужно убедить его, что ты настроен серьезно, можешь перестать тусоваться с девчонками, имени которых даже не знаешь, и завести отношения с кем-то, кто даст тебе ощущение уверенности.

– А можно ему все это просто сказать?

– Ему нужна демонстрация.

Я снова поворачиваюсь лицом к океану и некоторое время стою, глядя, как волны разбиваются о берег. Мне вдруг начинает казаться, что альбом, над которым я работаю последние два года, – вернее, пытаюсь работать, но ничего не получается, – действительно выйдет. Такой продюсер, как Кинг сможет помочь мне преодолеть кризис и начать писать ту музыку, какую я всегда хотел писать.

И все, что мне нужно ради этого сделать, – начать встречаться с обычной девушкой? Наверное, это не слишком сложно. Каждый музыкант в определенный момент должен чем-то жертвовать ради искусства.

Ведь так?

2

ОНА

– Нет.

– Но я же еще даже ничего не сказала! – возмущается моя сестра.

– А все и так понятно. У тебя то самое выражение лица. – Я достаю бекон из микроволновки и кладу по четыре кусочка на каждую тарелку.

– Какое выражение лица? – Пейсли берет ложку, которой я размешивала яйца, и пытается в нее посмотреться, как в зеркальце.

– Такое, которое означает: мне определенно не понравится то, что ты собираешься сказать, – я на какое-то время замолкаю, продолжая накладывать близнецам завтрак, – или что мне еще рано такое слышать.

– Ха! Все знают, что ты разумнее большинства взрослых. На самом деле, я бы хотела, чтобы ты была более эмоциональной. Это упростило бы задачу.

Я кричу:

– Завтрак готов!

Услышав стук каблуков на лестнице, Пейсли вздыхает. Наши младшие братья чудовищно громкие, очень много едят и обходятся нам все дороже и дороже. Все, что я могу сказать по этому поводу, – слава богу, что у Пейсли теперь новая работа. Мы и так еле сводим концы с концами, хотя сестра буквально сотворила чудо, если иметь в виду ту крошечную сумму, которая осталась после смерти родителей. Я вношу свою долю в семейный бюджет, работая официанткой в «Шаркиз», но мы почти все тратим на жизнь. Спенсер и Шейн говорят, чтобы мы не волновались по поводу оплаты их обучения, потому что они рассчитывают полностью покрыть расходы спортивной стипендией. Но если ее еще не начали выдавать за уничтожение еды на скорость, я бы не стала слишком сильно на это рассчитывать.

Я отпиваю немного кофе, в котором столько молока, что логичнее считать это чашкой молока с небольшим добавлением кофе, и смотрю, как мои двенадцатилетние братья жадно поедают первую из шести порций пищи в день. Они ворчат по поводу того, что рождественские каникулы такие короткие, и я радуюсь, что, в отличие от них, мне больше не нужно ходить на уроки.

– Вонн, – напоминает Пейсли, – мне все-таки нужно с тобой поговорить.

– Я уже сказала тебе: нет.

– Я серьезно.

– Ну ладно, говори.

– Пойдем во двор. – Она кивает в сторону задней двери.

– Мы не подслушиваем, – говорит Спенсер, а Шейн кивает. Это их фирменная штучка. Если Спенсер что-нибудь говорит, Шейн всегда его поддерживает, даже если на самом деле не согласен.

– Ну? Пойдем. – Пейсли снова кивает на дверь, и мне становится ее жалко.

– Ладно, веди.

Дверь захлопывается за нами. Я делаю еще один глоток быстро остывающего напитка, а Пейсли молчит, явно пытаясь подобрать слова. Это заставляет волноваться – обычно она за словом в карман не лезет.

– В общем, давай ты сначала меня выслушаешь и не будешь ничего говорить, пока я не закончу.

– Ты что, сегодня с утра перепила энергетиков?

Мы обе знаем, что Пейсли в некотором роде кофеиновая наркоманка.

– Ну Вонн!

– Ладно, ладно, – я изображаю, что застегиваю рот на молнию, – больше ни слова.

Она закатывает глаза:

– Вообще-то положено так делать после последнего слова, а не перед.

– Какая разница. Давай говори. Обещаю не перебивать.

– Ну, ты уже знаешь, что мне наконец дали отдельное рабочее место и я больше не сижу с той, другой ассистенткой.

Я киваю. Пейсли работает в музыкальном агентстве «Даймонд Талент Менеджмент», и официально ее должность называется «ассистент по информационному покрытию бренда». По факту же она просто девочка на побегушках – приносит кофе, делает миллиарды копий документов и тратит кучу времени на планирование совещаний. Честное слово, в этой конторе совещаний больше, чем в ООН!

– Так вот. У меня там есть пробковая доска, на которую мне разрешили вешать фотографии, и я вчера принесла туда парочку. Ну ту, с мамой и папой, нашу любимую, где они целуются на мостике, и другую, где близнецы в бейсбольном лагере. А, и еще тот снимок у костра на пляже – помнишь, я тебя сфотографировала в твой день рождения?

Я еле сдерживаюсь, чтобы не показать ей жестом, что пора бы уже переходить к делу, – у нее всегда очень длинная предыстория.

– Ну так вот! И тут в мой отсек вошел Джим Толсон…

– А кто это? – спрашиваю я, забыв об обещании не перебивать.

– Брат моего начальника, менеджер крупнейших мировых музыкантов. – Пейсли настолько возбуждена, что даже раскраснелась. – Так вот, он просто проходил мимо, увидел твою фотографию, зашел и спросил, нельзя ли ее на минуточку позаимствовать.

– Хм, что-то мне не нравится развитие этой истории.

Она сердито смотрит на меня:

– Я не закончила. Ты обещала не перебивать.

Я вздыхаю:

– Извини.

– Ну, я говорю: да, конечно, только не забудьте вернуть обратно, это моя любимая фотография младшей сестры. Он берет этот снимок и идет с ним в кабинет моего босса. И там сидят все его ассистенты, и все они смотрят на фото и что-то обсуждают…

Вот теперь мне действительно не нравится, куда все идет.

– Там вообще всю неделю что-то происходило, – добавляет Пейсли. – Я понятия не имела, что, никто мне не рассказывал, но мистер Толсон все время ходил по офису туда-сюда, они с моим боссом что-то обсуждали и постоянно заседали в переговорке…

Честное слово, если она сию минуту не перейдет к делу, я взорвусь.

– Ну вот, а в конце дня Лео, мой начальник, позвал меня в кабинет к мистеру Толсону и они начали про тебя расспрашивать. – Пейсли, судя по всему, замечает мое ошарашенное выражение лица: – Не беспокойся, ничего неприличного. Просто всякие вещи про то, сколько тебе лет, чем ты занимаешься, были ли у тебя проблемы с законом…

– Э-э-э… что?

Пейсли возмущенно вздыхает:

– Да они просто хотели узнать, не сидела ли ты в тюрьме!

К черту мое обещание! Я уже совершенно ничего не понимаю и больше не в силах сдерживаться:

– С чего бы этот агент…

– Менеджер.

– Ладно, менеджер. – Я закатываю глаза. – В общем, с чего бы он всем этим интересовался? Ты говоришь, он занимается музыкантами – он что, хочет, заключить со мной контракт? Ты же ему сказала, что у меня совершенно нет слуха?

– Да, конечно! Это был один из первых вопросов, который он задал. Не мечтаешь ли ты о музыкальной карьере. – Она делает пальцами кавычки. – Он заметно расслабился, когда я сказала, что ты, во-первых, не занимаешься музыкой, а во-вторых, думаешь стать учительницей.

– Он что, хочет пригласить меня на свидание? Просто отвратительно. Сколько ему лет вообще? – с сомнением спрашиваю я.

Она отмахивается:

– За тридцать, наверное. Но дело не в этом.

– А тут вообще есть какое-то дело? Что-то я начинаю в этом сомневаться.

Пейсли на мгновение умолкает, а потом очень быстро говорит:

– Они хотят сделать тебя подставной девушкой Окли Форда.

От неожиданности я фыркаю, и кофе заливает ступеньки.

– Что?

– Честное слово, это вовсе не так отвратительно, как звучит.

Она запускает пальцы в свои идеально уложенные темные волосы, и я впервые замечаю, что по бокам они стоят торчком. Пейсли всегда такая ухоженная – от блестящего затылка до кончиков туфель без каблуков, которые она каждый вечер натирает до блеска.

– Мистер Толсон говорит, что ты идеально подходишь. Симпатичная, но не смазливая. Выглядишь естественно, и у каждого есть такая соседка по лестничной клетке. Я сказала, что ты очень спокойная, и он сказал, что это подойдет Окли, который как раз иногда бывает очень эмоциональным…

– Так, подожди, давай немного вернемся назад, – перебиваю я. – Я правильно поняла, что ты имеешь в виду того Окли Форда, который поп-звезда? У которого на теле столько татуировок с женскими именами, что он мог бы сойти за телефонный справочник бывших моделей Victoria’s Secret? Который попытался раздеть монаха в Ангкор-Вате и чуть было не спровоцировал международный скандал? Тот самый Окли Форд?

– Да, это он. – Она морщит нос. – И у него только одна татуировка с женским именем – его мамы.

– Это он тебе сказал или ты провела инспекцию персонально? – Я приподнимаю бровь.

Окли девятнадцать, а моей сестре двадцать три, так что технически такое могло бы случиться, хотя это и мерзко. Не потому, что он моложе, а потому что Пейсли слишком хороша для того, чтобы быть девушкой на одну ночь для какого-то мерзавца, пусть и знаменитого.

– Фи, Вонн.

– Но если ты и правда серьезно, то мой ответ по-прежнему «нет». Тому есть столько причин, что я даже не знаю, стоит ли все перечислять. Вот, например, одна: мне даже не нравится его музыка!

– Да ладно. У тебя его альбом стоял на повторе месяца три.

– Когда мне было пятнадцать!

Такие вещи бывают периодами. Как кулончики с надписью BFF [2] или сериал «Ханна Монтана» [3]. Кроме того, выходки Форда стали совершенно невыносимыми. После примерно десятой фотографии в объятиях очередной случайной девушки в клубе он окончательно потерял всякую привлекательность в моих глазах.

Пейсли опять запускает руку в волосы.

– Я помню, мы договорились, что в этом году ты отдыхаешь. Но это не будет занимать слишком много времени. Ну, может, час-другой пару раз в неделю. Иногда – вечер. Или выходные. Не больше, чем твоя работа в «Шаркиз».

– Слушай, а ты ни о чем не забыла?

Она смотрит на меня непонимающе:

– В смысле?

– У меня вообще-то есть парень.

– УУ?

– Ну да.

Пейсли почему-то терпеть не может УУ. Говорит, имя у него дурацкое, да и сам он недалеко ушел. Но я все равно его люблю. Конечно, Уильям Уилкерсон – не самое лучшее имя на свете, но он ведь не виноват. Собственно, именно поэтому все и зовут его УУ.

– Наверняка в мире есть сотни девушек, которые с радостью будут притворяться, что встречаются с Окли Фордом. Да и вообще, зачем ему девушка? Он может поселиться в Four Seasons [4] в Беверли-Хиллс, поманить пальцем первую попавшуюся девицу, и она окажется в его номере через пять секунд максимум.

– Вот в этом и проблема! – Пейсли всплескивает руками. – У него однажды уже была подставная девушка, но потом она в него влюбилась на самом деле, а он ее бросил. Мне кажется, примерно половина слухов, которые о нем ходят, – из-за нее.

– Ты что, имеешь в виду Пятницу? – пораженно выдыхаю я. – Это было не по-настоящему? А я в них так верила! Ты разбила мои детские мечты.

Это шутка только наполовину. Тот год был для меня непростым – и не только потому, что именно тогда погибли наши родители.

Пейсли тычет меня в плечо.

– Ты же только что сказала, что он тебе не нравится!

– С тех пор как он изменил Пятнице с той бразильской моделью. – Я закусываю губу. – Серьезно, это было не по-настоящему?

– Абсолютно.

Хм. Возможно, мне стоит улучшить свое мнение о Форде.

Впрочем, это все равно не означает, что я должна стать следующей куклой, которой он будет «не по-настоящему» изменять и «не по-настоящему» бросит.

– Ну, так ты согласна?

Я непонимающе смотрю на нее:

– За вечер в «Шаркиз» я зарабатываю пару сотен. Перед Рождеством ты сказала, что нам хватает, – я прищуриваюсь. – Или ты опять от меня что-то скрываешь?

В прошлом году я увидела, как Пейсли в два часа ночи рыдает, уронив голову на кухонный стол. Тогда она призналась, что мать с отцом оставили нам не так уж много денег. Страховка помогала держаться на плаву первое время, но летом ей пришлось взять еще один кредит под залог недвижимости, чтобы оплатить все счета, и она подумывала бросить университет и пойти работать. Я пришла в ужас и заставила ее еще раз пересчитать всю бухгалтерию вместе со мной – ей оставался всего год до выпуска. Я окончила школу экстерном – ходила на учебу летом, проходила углубленные курсы онлайн и сдавала предметы досрочно, – а потом нашла работу. Тем, чтобы подавать стейки с салатом айсберг, вряд ли стоит гордиться, но это позволяет платить по счетам.

По крайней мере, раньше я так думала.

– Нет. Все в порядке. Ну, то есть… – Она умолкает.

– Тогда – нет.

Я никогда не интересовалась этой стороной жизни в Лос-Анджелесе. В шоу-бизнесе все так искусственно, а я и без этого достаточно притворяюсь. Я уже берусь за ручку двери, когда Пейсли выпаливает:

– Они предлагают двадцать тысяч баксов в месяц.

Я медленно поворачиваюсь, разинув рот:

– Ты что, шутишь? Охренеть можно!

– Не ругайся, – на автомате отвечает Пейсли, но я по глазам вижу, что она довольна моей реакцией. – В том случае, если заключаешь контракт на год.

– Это же…

– Позволит оплатить университет близнецам? Выплатить все наши кредиты? И в целом сделает жизнь проще? Ну, да.

Я отбрасываю с лица слишком длинную челку. Бред какой-то. Зачем вообще платить столько денег просто за то, чтобы кто-то целый год притворялся девушкой знаменитости? Ну, может, в мире шоу-бизнеса так принято, но я-то выросла в обычной семье учителей начальной школы.

Я вдруг задумываюсь, что об этом сказали бы мама с папой. Посоветовали бы мне согласиться или, наоборот, бежать со всех ног? Честно говоря, не знаю. Они любили исследовать новые возможности, выбирать самые малоизвестные маршруты. Это одна из вещей, которые мне в них больше всего нравились. Я очень скучаю по их импульсивности и любви к веселью. И по ним самим.

Но при всем этом честно будет сказать, что их любовь к спонтанности частично и привела к тому, что теперь мы еле сводим концы с концами.

– Такие предложения не каждый день поступают, – говорит Пейсли. – Но ты не обязана соглашаться.

Ее слова говорят об одном, но напряженный тон – совсем о другом.

– Сколько у меня времени на раздумья?

– Джим Толсон хочет услышать ответ завтра утром. И если ты согласишься, тебе нужно будет поехать в офис и встретиться там с ним и Окли.

Окли. Окли чертов Форд!

Безумие какое-то.

– Ладно, я подумаю, – обреченно вздыхаю я. – Скажу тебе завтра утром.

Двадцать тысяч баксов в месяц, Вонн…

Кажется, мы обе знаем, каким будет мой ответ.

3

ОНА

В общем, я согласилась.

Потому что: 1) это прорва денег и 2) это чертова прорва денег.

Наверное, это похоже на авантюру, да? Не уверена, что это слово достаточно точно описывает нашу ситуацию, но именно так я себя и чувствовала, когда мы с Пейсли следующим утром ехали в лифте.

Агентство «Даймонд Талент Менеджмент» занимает целое здание. Не просто пару этажей, а огромное здание из стекла и металла, с лифтом и охранниками. Мрачные, хотя и симпатичные секьюрити пугают меня до дрожи в коленках, но Пейсли просто машет им рукой и проходит мимо. Я повторяю ее жест. И немного сожалею о том, что выпила вторую чашку кофе этим утром – мне кажется, она пытается вырваться из моего желудка.

Лифты сияют как новенькие, и к ним приставлен человек, чья единственная задача, похоже, – постоянно брызгать на них чистящим спреем. Он в костюме, у него подбородок, который мог бы сделать честь какой-нибудь знаменитости, и задница, как у футболиста.

Мы выходим на шестом этаже, где на входе огромными золотыми буквами на подложке из темного дерева написано: «Музыкальный департамент». Девушка на рецепции красивее, чем половина актрис на обложках журналов. Я стараюсь не слишком откровенно рассматривать ее идеально накрашенные губы и смелые стрелки на глазах.

– Прекрати пялиться, – вполголоса говорит Пейсли, когда мы проходим мимо.

– Ничего не могу поделать! Сюда что, нанимают только людей, которые сами могли бы сниматься в кино?

– Дело не только во внешности, – говорит Пейсли, но я ей не верю. Очевидно, здесь к резюме нужно прикладывать фотографию. Судя по всему, чтобы работать в шоу-бизнесе, необходимо быть красивой, даже если на тебя никто не смотрит.

Нас проводят в большую переговорку, и тут я останавливаюсь как вкопанная. Полно народу, как минимум человек десять. Я быстро оглядываю всех сидящих за столом, но их лица мне незнакомы – а единственного человека, которого я могла бы узнать, тут даже нет, хотя все это собрание ради него.

В конце стола поднимается высокий темноволосый мужчина с неестественно гладким лицом.

– Здравствуй, Вонн. Я Джим Толсон, менеджер Окли. Приятно познакомиться.

Я неловко пожимаю протянутую руку.

– Мне тоже, мистер Толсон.

– Зови меня просто Джим. Садись, пожалуйста. Пейсли, ты тоже.

Когда мы с сестрой садимся в соседние кресла, он представляет всех присутствующих, и я еле за ним успеваю.

– Это Клаудиа Гамильтон, специалист по связям с общественностью, и ее команда. – Он указывает на рыжую девушку с огромной грудью и еще на трех человек – двух мужчин и женщину, – которые сидят по бокам от нее. Затем он показывает на трех мужчин с каменными лицами на другой стороне стола. – Найджел Бахри и его коллеги. Это юристы.

Юристы? Я испуганно смотрю на Пейсли, и она сжимает мою руку под столом.

– И, наконец, моя ассистентка Нина, – он кивает на миниатюрную женщину по правую руку от себя, – и ее помощники Грег, – он кивает на афроамериканца по левую руку, – и Макс, – кивок в сторону слегка полноватого парня рядом с Грегом.

С ума сойти. У его ассистентки есть свои ассистенты?

Как только все представлены, Джим с места в карьер переходит к делу:

– Как я понимаю, твоя сестра уже посвятила тебя в суть дела, но, перед тем как мы перейдем к деталям, я должен задать несколько вопросов.

– Хм. Ладно. Давайте.

В этой огромной комнате мой голос отражается от стен и звучит неестественно.

– Расскажи немного о себе, – говорит он.

Я не понимаю, что он хочет услышать. Пересказать ему всю свою жизнь? «Ну, я родилась в Калифорнии. Живу в Эль-Сегундо. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать». Или он хочет узнать разные мелочи, как на викторине? «Мой любимый цвет зеленый. Я боюсь бабочек. Терпеть не могу кошек».

Должно быть, недоумение отражается на моем лице, так что он подсказывает:

– Чем ты интересуешься? Чем планируешь заниматься после школы?

– Я уже окончила школу, – сообщаю я.

– Ты разве учишься в университете? – Клаудиа хмурится и смотрит на Пейсли. – Ей, возможно, придется пропускать занятия. Напомни, сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– В Калифорнии возраст согласия – восемнадцать, – раздается комментарий с другой половины стола, где восседают юристы.

Клаудиа отмахивается:

– Они просто встречаются, ничего больше. Кроме того, аудитория Окли – в основном молодые девушки, девушка старше не возымеет должного эффекта. – Она поворачивается ко мне. – Чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю. Пока не учусь, потому что нужно помогать семье.

Я говорила это уже много раз, но до сих пор чувствую, как внутри все сжимается, когда приходится вспоминать о смерти мамы и папы.

– Родители Вонн и Пейсли погибли несколько лет назад, – поясняет Джим.

Мы с Пейсли морщимся, когда все присутствующие бросают на нас жалостливые взгляды. Кроме Клаудии, которая расцветает.

– Отлично! Талантливая и пробивная сирота! – Ее голос такой высокий и писклявый, что мне тяжело ее слушать. – История становится все лучше и лучше! Это прямо то, что нам нужно!

Нам? Я думала, мне предстоит «встречаться» с Окли Фордом, а тут целая комната каких-то посторонних людей. Разве он тоже не должен хотя бы присутствовать?

– Ты собираешься учиться в университете? – спрашивает Джим.

Я киваю:

– Я уже поступила в университет Южной Калифорнии и университет штата Калифорния, но отложила обучение до следующей осени.

Я вытираю влажные ладони о джинсы и перехожу к заготовленной речи про то, что хотела окунуться в реальную жизнь до того, как начну учиться в университете, а вообще, я хочу быть учительницей.

Краем глаза замечаю, что «команда» Клаудии старательно записывает. Когда я говорю, что люблю рисовать, они бросают на меня заинтересованные взгляды.

– И как, хорошо получается? – напрямик спрашивает Клаудиа.

Я пожимаю плечами:

– Ну, вроде неплохо. Обычно я просто делаю наброски карандашом. Лица, например.

– Она просто скромничает, – подает голос Пейсли. – Вонн потрясающе рисует.

Голубые глаза Клаудии сияют от возбуждения, она поворачивается к своим коллегам, и все они одновременно выдыхают:

– Фан-арт!

– Простите… что? – спрашиваю я в полном недоумении.

– Так будет выглядеть первый контакт. Мы пытались изобрести сценарий первой онлайн-встречи, но все варианты выглядели очень фальшивыми. А теперь представь: ты публикуешь в «Твиттере» портрет Окли, который сама нарисовала, и тот ему настолько нравится, что он тебе отвечает! – Писклявая пиарщица начинает оживленно махать руками, все больше захваченная картиной, которую изображает. – Его фолловеры такое точно заметят, потому что он очень редко отвечает кому-то. И он тебе пишет, что твой рисунок его очень тронул, практически до слез. Вы обмениваетесь несколькими репликами, а потом… – она делает театральную паузу, – он на тебя подписывается!

Все три ассистентки синхронно вздыхают.

– Точно, – одна из них энергично кивает.

– Но, – с сомнением произносит другая, – нужно как-то разобраться с вопросом ее сестры.

– Да, – соглашается Клаудиа, – точно. Хм-м-м…

Мы с Пейсли непонимающе смотрим друг на друга. Такое чувство, как будто все эти люди разговаривают на каком-то другом языке.

Джим замечает наши недоуменные лица и быстро поясняет:

– То, что твоя сестра Пейсли работает в этом агентстве, обязательно всплывет. И как только пресса это откопает, все немедленно примутся строить безумные теории о том, что все это специально подстроено менеджером Окли…

Я, не удержавшись, фыркаю.

Но Джиму, судя по всему, это не кажется смешным:

– …который совершенно случайно оказывается родственником директора этого агентства. Так что нам нужно придумать правдоподобное объяснение тому, как вышло, что сестра сотрудницы «Даймонд» вдруг оказалась связана с одним из клиентов.

– Спишем на совпадение, – без тени сомнения говорит Клаудиа. – Например, один из твитов Вонн может быть таким (она как бы «пишет» пальцами в воздухе): «ОМГ! Я только что поняла, что моя сестра работает в том же агентстве, с которым ты сотрудничаешь! Ничего себе!».

Я делаю над собой усилие, чтобы не закатить глаза.

– А что, это может сработать, – серьезно говорит Джим. – А потом Пейсли, – он бросает взгляд на мою сестру, – даст небольшое интервью о своей роли в этих отношениях.

– Какой роли? – волнуется Пейсли.

Клаудиа, судя по всему, читает его мысли, потому что тут же начинает кивать. Честно говоря, я удивлена, как ее голова вообще держится на шее при такой-то скорости.

– Ты расскажешь, в каком была шоке, когда менеджер Окли пригласил тебя на встречу и сказал, что его клиент хочет узнать номер телефона твоей сестры.

Пейсли тоже начинает кивать, и мне хочется ее пихнуть: зачем она подыгрывает этим сумасшедшим?

– У меня есть еще несколько вопросов к Вонн, – говорит Джим. – Пейсли сказала, что ты с кем-то встречаешься.

Я замечаю, как сестра слегка поджимает губы при упоминании об УУ. Ладно, однажды ей все-таки придется смириться и принять тот факт, что я в него влюблена.

– Да, у меня есть парень, – несколько смущенно отвечаю я. – И, честно говоря, в моем «Твиттере» и «Инстаграме» довольно много наших совместных фотографий.

Джим смотрит на Клаудию, и та умолкает. Я почти вижу, как в ее голове крутятся шестеренки.

– Ты напишешь о разрыве, – наконец выдает она. – И две… нет, три недели будешь описывать свои переживания. Сперва будет первый грустный пост о том, что вы расстались, потом несколько постов о том, как ты переживаешь и…

– Слушаешь альбом Форда на повторе, – жизнерадостно вставляет одна из помощниц.

– Точно! – расплывается в улыбке Клаудиа и хлопает в ладоши. – Музыка Окли помогает тебе выбраться из темной бездны отчаяния.

Я еле удерживаюсь от смеха.

– Это вдохновляет тебя на то, чтобы его нарисовать, и благодаря рисунку происходит ваше удивительное онлайн-знакомство. – Она смотрит на Джима. – Все складывается.

Он выглядит довольным.

– А внешность Вонн? Что вы думаете?

Все поворачиваются в мою сторону. Их взгляды пронзительные и изучающие, они меня оценивают. Я чувствую себя букашкой под микроскопом и краснею, а Пейсли снова сжимает под столом мою руку.

Тут на меня обрушивается критика.

– Челка слишком длинная, – щебечет Клаудиа. – Надо подстричь.

– Да и в целом волосы тоже. И этот оттенок выглядит каким-то неестественным.

– Это мои натуральные волосы! – возмущаюсь я, но меня никто не слушает.

– Глаза красивые, такой медово-карий оттенок. И золотистые искорки. Пожалуй, обойдемся без линз.

– Футболка какая-то мешковатая. Ты всегда такие носишь, Вонн?

– Но разве мы все это затеяли не ради естественности? – возражает кто-то. – Если мы сделаем ее слишком смазливой, фанатки не будут сопереживать.

Это самая унизительная ситуация в моей жизни.

– Ах, да, последний вопрос, Вонн, – вдруг говорит Клаудиа. – Ты девственница?

Нет, вот теперь – самая унизительная. Доносится несколько покашливаний. Джим старательно делает вид, что его очень интересует движение машин за окном конференц-зала, а юристы все как один с каменными лицами смотрят перед собой.

– Мне действительно нужно отвечать? – Я мрачно смотрю на Пейсли, и она мотает головой.

– Я думаю, это неважно. – Она смотрит на Джима, который из всех присутствующих единственный имеет к ней непосредственное отношение. Но он не отвечает и становится ясно, что, на самом деле, он тоже хочет услышать ответ на этот вопрос. Но мне все равно хочется обнять Пейсли за то, что она осмелилась за меня заступиться. Мои щеки пылают так же ярко, как волосы Клаудии.

– Если вы беспокоитесь, что с ней может быть связан какой-нибудь секс-скандал, не беспокойтесь, – говорит Пейсли. – Вонн – мечта всех родителей и учителей.

Не знаю почему, но слова Пейсли меня задевают. Ну да, конечно, я не сорвиголова, но и не паинька тоже!

Клаудиа пожимает плечами:

– Мы все равно будем делать полную проверку биографии.

Проверку биографии? Что, кто-то будет писать отчет по поводу того, девственница я или нет? Я уже готова взорваться от ярости, но тут вступает Джим:

– Ладно, думаю, мы все согласны, что этот вариант выглядит перспективным. – Он складывает ладони вместе и смотрит на юристов в дальнем конце стола: – Найджел, подготовьте черновик контракта и выделите пункты, относительно которых могут возникнуть разногласия. Окли приедет через час, и мы обсудим все в деталях.

Я хмурюсь: мы что, теперь должны сидеть здесь целый час, пока его высочество не изволит явиться? И кстати, может, мне тоже нужен юрист? Я шепотом озвучиваю этот вопрос Пейсли, и она передает его Джиму.

– Контракт будет предельно ясным, – успокаивает он. – В общих чертах там будет сказано, что ты заключаешь с нами договор на оказание услуг, а если ты вдруг лишишься возможности выполнять свои обязанности, договор расторгается. Любые блага и средства, полученные тобой до этого момента, остаются за тобой.

Я закусываю губу. Все это начинает казаться мне довольно запутанным. С другой стороны, если речь идет о двадцати тысячах долларов – в месяц! – этого и стоило ожидать.

– Давайте так, – говорит Джим. – Сперва обсудим детали вместе с Окли, потом ты прочитаешь черновик, который к тому времени набросает Найджел с коллегами, и сможешь решить, куда двигаться дальше.

– Ладно, – говорю я. То, что он сказал, звучит весьма разумно – если не обращать внимания на общее безумие ситуации.

Пейсли, которая сидит рядом со мной, подмигивает и поднимает большие пальцы в знак поддержки. Я неуверенно улыбаюсь в ответ.

Может, если я буду думать о том, зачем я это делаю – ради того, чтобы братья смогли получить образование и чтобы Пейсли могла не бояться, что нам будет нечем платить по счетам… Если сосредоточиться на этом, может, я перестану чувствовать себя так, будто меня сейчас стошнит?

4

ОНА

Я проголодалась, и желудок сообщает мне об этом уже последние полчаса. Тем не менее никто не предлагает сделать перерыв и перекусить, хотя время близится к полудню, а Окли Форд все еще не появился. Прошло два часа. Джим вместе с юристами куда-то ушел, но все остальные сидят, словно приклеенные к стульям.

– Вот тебе батончик мюсли и кола, – говорит Пейсли и кладет все это на стол передо мной.

– Теперь понятно, почему тебе нравится здесь работать, – говорю я. – Бесплатные обеды такие сытные.

Но поскольку я умираю с голоду, то сразу же засовываю себе в рот половину батончика – и в этот момент дверь распахивается и входит Окли Форд.

Вслед за ним идут двое дюжих парней с руками толщиной со ствол дерева. Один остается у двери, а другой тащится следом за Фордом. Я почти не замечаю Джима и юристов, которые тоже входят и закрывают за собой дверь, – все мое внимание без остатка поглощает Окли.

Он выше, чем я ожидала. В Голливуде обычно все коротышки. Зак Эфрон ростом примерно как я – метр семьдесят. Дэниел Рэдклифф тоже. Ансель Элгорт с ростом метр девяносто пять – настоящий гигант. Так вот, Окли Форд больше похож на Элгорта, только гораздо более мускулистый.

В реальности он еще красивее, чем на фотографиях. И дело даже не в светлых волосах, стоящих торчком спереди и коротких сзади. И не в ярко-зеленых глазах. И даже не в точеном подбородке. Просто его как будто окружает особая аура. Про такое часто рассказывают, но пока сама не увидишь – не поверишь.

Так вот, у него она правда есть.

Все присутствующие на это реагируют. Садятся прямее и оправляют одежду. Я краем глаза замечаю, что даже Пейсли поправляет свою и без того безупречную прическу.

Я же не могу отвести от него взгляда.

Его джинсы с достаточно низкой посадкой позволяют разглядеть марку белья, когда он тянется через столик за бутылкой воды. Мышцы на руках довольно рельефные, и я завороженно смотрю, как движется правый бицепс, когда он откручивает крышку. Это напоминает мне о фотографии на развороте в Vogue пару месяцев назад. Тот фотосет разошелся по всему интернету, потому что там был его снимок в одних трусах, который заставил всех рассуждать, не засунул ли он туда носок.

Я забываю о том, что ела батончик. Что сижу в комнате, полной юристов. Я забываю даже собственное имя.

– Прошу прощения. Пробки, – говорит он и садится в дальнем конце стола. Телохранитель пристраивается у него за плечом.

Я киваю – в Лос-Анджелесе действительно ужасные пробки. Ну конечно, этот прекрасный бог не стал бы заставлять нас, простых смертных, ждать только потому, что был чем-то занят. Ой, у него мокрые волосы? Когда он успел сходить в душ? Или тут просто жарко?

Передо мной Окли Форд, и я действительно слушала на повторе его альбом, когда мне было пятнадцать лет. Ладно, он действительно мне нравился, совсем немножечко, и именно поэтому я была так расстроена, когда он изменил своей девушке. Подставной.

А теперь я сама буду его девушкой.

Подставной.

Мне не очень нравится притворяться, но обычно это у меня хорошо получается. Делать вид.

Пейсли пихает меня в бок.

Что? И тут я понимаю, что дурацкий батончик так и торчит у меня изо рта.

Я быстро окидываю взглядом комнату и понимаю, что все это заметили. Клаудиа явно встревожена. Джим сидит с тоскливым видом. На Окли мне смотреть не хочется, но я все равно смотрю. На его лице отражается что-то среднее между ужасом и удивлением. Он бросает на Джима взгляд, совершенно однозначно говорящий: «Да вы шутите!».

Единственное, что остается, – делать вид, что мне совершенно все равно. Я откусываю кусок батончика и начинаю жевать. Такие фитнес-батончики всегда невкусные, но сейчас он вообще как бумага. Все на меня смотрят, и я начинаю жевать еще медленнее. Затем делаю большой глоток колы и вытираю рот салфеткой, которую чудом откуда-то материализует Пейсли. Мои щеки наверняка того же оттенка, что помада у девушки на рецепции, но я притворяюсь, будто это не имеет никакого значения. Видите, как здорово я умею делать вид, что все совершенно замечательно?

– Так, значит, это она? – Окли неопределенно машет рукой в мою сторону. Я, конечно, слышала его голос на интервью, но вживую он намного лучше. Такой глубокий, хриплый, завораживающий.

Джим колеблется, а затем смотрит на экран телефона. И то, что он там видит, укрепляет его решимость. Он кладет телефон на стол.

– Окли Форд – Вонн Беннетт. Вонн – Окли.

Я было начинаю вставать, протягивая руку, но, наполовину поднявшись, останавливаюсь – Окли откидывается на стуле и закладывает руки за голову.

Ну ладно.

Внезапно вся моя нервозность и беспокойство словно куда-то утекают и им на смену приходит полное спокойствие. Я делаю еще глоток колы. Какая неожиданность – суперзнаменитый Окли Форд оказался полнейшим козлом.

На какое-то мгновение я испугалась, что меня поглотит его магнетическая аура. Что я забуду про УУ, про деньги, Пятницу, бразильскую супермодель и, как муха в паутину, попаду в его силовое поле. Но он смеется надо мной из-за дурацкого батончика, который я начала есть, потому что мы все два часа ждали, пока он соизволит явиться. И у него даже недостает воспитания, чтобы пожать мне руку.

Нет никаких шансов, что такой человек может мне понравиться.

Я украдкой бросаю взгляд на Пейсли и вижу, как она исподтишка улыбается. Похоже, ее одолевают те же мысли.

– Так мы собираемся обсуждать условия? Например, мой график? – холодно спрашиваю я, перекатывая в ладонях банку из-под колы.

– График? – непонимающе хмурится Клаудиа.

– Ну да. Раз уж это теперь моя работа.

Она хихикает:

– Ну, не работа, а скорее…

– Роль? – вклинивается кто-то из ее ассистенток.

– Да. Как роль в романтическом фильме. Вы вдвоем – главные герои.

Я в буквальном смысле чувствую, как меня начинает тошнить.

Окли нетерпеливо рычит:

– Давайте тогда приступим.

Клаудиа быстро описывает предполагаемую историю знакомства, с «Твиттером», рисунками и всем прочим. Когда она умолкает, Окли зевает:

– Конечно. Все что угодно. Ты ведь этим займешься, правда?

– Ну, не я, а Эми, но в целом да. – Клаудиа кивает на сидящую справа женщину с волосами цвета воронова крыла. Эми в знак согласия поднимает телефон.

– Отлично, – он опускает ладони на стол, – значит, мы закончили?

– Нет, не закончили, – рычит Джим с другого конца стола. Они сверлят друг друга яростными взглядами, но какую бы власть ни имел над ним Джим, ее достаточно, чтобы молодой певец сел обратно в кресло. – Давай дослушаем. – Он жестом показывает Клаудии, что она может продолжать.

Она берет свой блокнот.

– Понадобится устроить первое свидание. Мы считаем, что вам не следует вступать в какой-либо физический контакт до третьей, – она смотрит на Джима и на своих ассистенток, – или четвертой встречи. Мы ведь собираемся подавать это как романтическую историю, верно?

Все начинают генерировать идеи относительно того, где и как именно должно произойти первое прикосновение. Кто-то говорит, что он должен поцеловать меня в лоб. Кто-то предлагает просто приобнять за талию. Кто-то – взять за руку.

Я все еще пытаюсь примириться с самой мыслью о том, что мне придется его трогать, как предательница Пейсли спрашивает:

– А когда вы с УУ начали держаться за руки?

Я не успеваю ничего ответить, как Окли со смешком чуть не подпрыгивает на месте.

– Ты встречалась с парнем по имени УУ?

– Какая разница?

Ничего себе. Он наконец соизволил со мной заговорить – и только ради того, чтобы поиздеваться над прозвищем моего парня? Он как будто специально старается меня взбесить.

– Чересчур пафосно звучит. – Он откидывается в кожаном кресле и складывает руки на груди. Его бицепс от этого снова напрягается.

Я отвожу взгляд.

– Ну, как скажете, мистер «Назову все альбомы своим именем» Форд.

На другом конце стола кто-то ахает, пораженный моей наглостью, но Окли это, судя по всему, никак не задевает:

– Даже у Мадонны в псевдониме буквы поразнообразнее.

– УУ – это совершенно не пафосно.

– Ладно, ладно, – ухмыляется он.

– Он замечательный. И очень милый.

– Тогда почему ты с ним рассталась?

– Но я не рассталась! – с жаром возражаю я.

Он хмурится:

– Получается, он тебя бросил?

Такое чувство, что он чего-то не понимает.

– Нет, не бросил!

Окли поворачивается к Клаудии:

– То есть моя приземленная, цельная, нормальная девушка изменяет своему парню? Мне кажется, это не слишком хорошая идея.

– А, ты имеешь в виду притворный разрыв! – На какое-то мгновение я совсем об этом забыла.

Он, кажется, хочет закатить глаза, но сдерживается.

– Они расстанутся завтра. Думаю, чем раньше мы это устроим, тем лучше. Потом примерно две недели на переживания, и тогда она отправит тебе рисунок. Потом у вас будет несколько свиданий, но без физического контакта. – Клаудиа поворачивается ко мне: – Когда был твой первый поцелуй?

– Вообще в жизни? – Я понимаю, что это глупый вопрос, но думаю сейчас о предстоящем «расставании» с УУ. Я как-то это упустила. Была настолько сосредоточена на деньгах, на том, как мы выплатим все кредиты, заплатим за образование близнецов и Пейсли сможет спокойно спать по ночам, что совершенно не вникала в детали того, как именно все это будет устроено.

– Да, вообще в жизни, – говорит Окли и на этот раз все-таки закатывает глаза.

Ненавижу такие вопросы.

– А твой? – огрызаюсь я, все еще думая об УУ. В последнее время он как-то от меня отдаляется и говорит, что это моя вина и что я не хочу вести себя как взрослая в наших отношениях. И все потому, что я не готова заниматься с ним сексом.

– Взасос? Думаю, мне было лет одиннадцать. С Донной Фостер, дочкой любовницы моего отца.

Мои глаза округляются. Серьезно, в одиннадцать? Я думала, в таком возрасте у мальчиков еще водятся вши. Окли, пожалуй, согнулся бы от смеха, если бы узнал, что я все еще девственница.

– Ну, теперь ты.

– Э-э-э… – Черт побери, теперь мне еще более неловко, но по другой причине. – В шестнадцать, – бормочу я.

– Как мило. Прямо как в песне [5].

Я сжимаю кулаки. Если бы между мной и им не сидели ассистентки Клаудии, возможно, я дотянулась бы до него и стерла эту гадкую ухмылочку с его гадкого лица.

Пейсли хватает меня за руку, пытаясь намекнуть, чтобы я успокоилась.

Даже Клаудиа, похоже, чует, что мое терпение скоро лопнет. Она торопливо произносит:

– Давайте так: на третьем свидании вы подержитесь за руки, а на четвертом будет поцелуй. Первые два свидания произойдут втайне, но более поздние утекут в прессу.

– Подождите, мы что, будем целоваться? У меня вообще-то есть парень! – напоминаю я. – Вы не говорили, что придется целоваться.

– Мы собираемся встречаться год и ни разу не поцеловаться? – издевательским тоном говорит Окли. – Тогда можно просто сразу на лбу написать: «Фальшивка».

– Но… но…

Да уж, я действительно все это не продумала. Я беспомощно поворачиваюсь к Пейсли. Она корчит гримасу.

– Вообще-то, они правы. Если вы не будете целоваться, никто не поверит. По крайней мере, если предполагается, что это серьезно.

Она говорит извиняющимся тоном, но это меня не утешает.

– Но вы же не ожидаете, что мы… – Я умолкаю, не в силах даже выговорить это вслух.

– Нет, конечно, – легким тоном говорит Джим. – Таким наше агентство не занимается.

Он явно пытается перевести все в шутку, но вообще-то это неправда. Они платят мне за то, чтобы я изображала девушку этого парня, и хотят, чтобы мы целовались.

Как я вообще объясню все это УУ? «Извини, милый, я не готова заниматься с тобой сексом, но буду целоваться с другим парнем. Публично».

Ох, это уж точно добром не кончится.

Клаудиа наклоняется ко мне:

– Представь себе, что ты просто играешь в сериале по телевизору. Ты – героиня разворачивающейся любовной истории.

Ее слова, впрочем, тоже мало помогают. Я, признаться, понятия не имею, кем хочу стать. И мне проще говорить всем, что я хочу быть учительницей, чем признать, что именно поэтому я предпочла бы ближайшие пять лет просто работать официанткой, – чтобы все отстали. Но знаю точно, что индустрия развлечений меня совершенно не интересует.

Пейсли снова сжимает мою ладонь – возможно, чтобы напомнить, для чего нам все это нужно. Если я сыграю роль, то сниму огромную ношу с сестры и обеспечу будущее братьев. И мне даже не нужно жертвовать всей своей жизнью – это только на один год.

– Что мне надо делать? – ровным голосом спрашиваю я.

Клаудиа беззаботно машет рукой:

– Ну, парочка поцелуев, подержаться за руки… Это же такие мелочи. И мы не будем включать это в контракт – напишем что-нибудь обтекаемое про «физический контакт при необходимости».

– А вообще обязательно все прописывать в контракте? – раздраженно говорит Окли.

– Согласен с Окли. Если информация когда-нибудь утечет, ущерб для его имиджа будет невообразимый, – поддерживает его Джим.

– Условия контракта должны быть достаточно конкретными, чтобы в случае чего девушку можно было призвать к ответу, – возражает один из парней в костюме. Они с Джимом начинают яростно перешептываться, и наконец юрист поджимает губы, неохотно соглашаясь: – Ну ладно, тогда просто общий договор найма.

С этим разобрались, и Клаудиа снова обращается к своему списку. Интересно, когда он закончится? Я смотрю на большие белые часы на стене. Время движется к трем, и я совершенно измотана.

– Давайте обсудим стиль и внешний вид.

– Я не буду ничего менять, – бормочу я. – Мне нравится мой стиль.

Меня вполне устраивают мои удобные узкие джинсы, коллекция разноцветных футболок и кеды VANS, которые мы с УУ разрисовали в прошлом году на классном часе. Там изображены детали наших самых запоминающихся свиданий. Вдоль левой подошвы – волшебная палочка, потому что мы обожаем «Гарри Поттера». Еще там есть фонарный столб в честь скульптуры «Урбан Лайт» на бульваре Уилшир, где мы с УУ впервые поцеловались. По крайней мере, с языком. На пятке одного ботинка – мои инициалы, а на другом – его. У него тоже такие есть, но он их не носит. Говорит, что не хочет «убивать».

– А у тебя есть стиль? – Окли округляет глаза.

– Вообрази себе, и получше твоего, – огрызаюсь я, устав от его постоянных нападок. – Что, так сложно носить штаны, которые нормально держатся на талии? Никому не интересно смотреть на твои трусы.

– Детка, вообще-то всем интересно посмотреть на мои трусы. Мне платят по сто тысяч баксов за каждый снимок папарацци.

– Детка? – возмущенно фыркаю я.

Он наклоняется ко мне, сплетая в замок свои на удивление изящные пальцы и ухмыляется.

– Тебе не нравится? Тогда выбери другое обращение. Ты же моя девушка.

– Хочешь сказать, тебе нравятся дети?

– Что? – Он откидывается назад. – Нет. Ну ладно, как насчет… – он притворяется, что задумался, а затем щелкает пальцами: – Старушка?

– Прекрасно. – Я максимально широко улыбаюсь. – А я тебя буду звать… старый хрен.

– Вонн, это отвратительно! – вступает моя сестра.

Окли прикрывает рот рукой. Готова поклясться, что он улыбается. Я жду ответа, и он не разочаровывает:

– Никаких проблем, мочалка.

– Так, ладно, хватит. В контракт все это вносить не обязательно. – Один из юристов перебирает бумаги.

Я опять поворачиваюсь к Клаудии. Ну ладно, я согласилась на поцелуи. На свидания. На публичное расставание со своим парнем. Но свою внешность я менять не буду! Должна же я отстоять хоть что-то.

– Мне казалось, вы хотите увидеть «обычную» девушку. Ну так вот она я. Обычные девушки именно так и выглядят.

Клаудиа и Джим обмениваются взглядами, и я понимаю, что победила. Они смирились с моей внешностью… по крайней мере на время.

– Но когда ты будешь фотографироваться, позволь, хотя бы сделать тебе профессиональный макияж. Честное слово, тебе понравится.

Хм, звучит не так уж плохо.

Переговоры продолжаются. Когда появится первая официальная совместная фотография? Где проводить свидания? Нужно ли мне идти с ним на церемонию награждения? А Неделя моды в Нью-Йорке? Насколько часто нас должны видеть вместе? Каждый день? Через день?

Ах да, и у меня не будет прямого номера Окли. Да как будто мне он нужен!

Хотя мне все равно кажется это странным – что, девятнадцатилетний парень даже не может дать свой номер собственной девушке? А с друзьями он как общается? Подождите, а у него вообще есть друзья? Или все они – фальшивка, как я?

Я незаметно гляжу на него из-под ресниц и чувствую что-то вроде сочувствия. Ну надо же. Мне что, серьезно жалко Окли Форда? Вполне вероятно.

Но тут у меня урчит в животе и я вспоминаю о том, что вообще-то на него зла. И очень голодна.

– Если тебе понадобится связаться с Окли, пиши мне или Эми, – говорит Клаудиа.

– У меня такое ощущение, что мне нужно завести собственных сотрудников, – отвечаю я. – Чтобы мои помощники писали вашим.

Но никто не смеется. Клаудиа на мгновение всерьез над этим задумывается, но говорит:

– Нет, мне кажется, если двое взрослых будут переписываться друг с другом в «Твиттере» под видом подростков, это будет очень заметно. Кроме того, мы хотим сохранить твой индивидуальный голос. А Эми уже два года ведет аккаунт Окли.

У меня есть «индивидуальный голос»?

– Как хотите.

Я очень устала, и мне хочется есть. Одного батончика мюсли явно недостаточно. В животе снова урчит, сообщая об этом всем окружающим.

– Подожди-ка, а ты что-нибудь вообще ела, кроме этого батончика? – говорит Окли.

Меня охватывает крайнее удивление. Серьезно, именно ему пришло в голову поинтересоваться?

– Ну, я завтракала, конечно, но это было довольно давно.

На его губах появляется легкая улыбка.

– Джим, надо раздобыть еды.

– Да, конечно. – Тот поворачивается к Пейсли. – Принеси нам всего и побольше из кафе напротив.

Появляется возможность выйти на свежий воздух и вырваться отсюда хоть ненадолго.

– Я схожу с ней.

Мне совершенно не хочется оставаться здесь в одиночестве.

– Нет, нам нужно твое присутствие, – говорит Джим.

– Извини, – говорю я своей сестре. Неловко, что ей придется меня обслуживать.

Пейсли смеется:

– Глупенькая, это и есть моя работа! Я скоро вернусь.

Она радостно выскакивает за дверь, а я смотрю ей вслед, жалея, что не могу пойти с ней вместе. На противоположной стороне стола Окли откидывается на спинку кресла и складывает руки на груди с таким видом, словно только что избавил от голода всю планету.

– Ну?

– Что «ну»?

– Ты не собираешься меня поблагодарить?

– За что? Пейсли же пошла за едой.

– Но без меня ее бы туда не отправили.

Я показываю на часы.

– Я сижу в этой переговорке уже пять часов. Даже с заключенными в тюрьме строгого режима лучше обращаются. И если бы не ты, я была бы сейчас на пляже и перечитывала «Рассказ служанки», сытая и довольная. Но, конечно, спасибо тебе за то, что побеспокоил своего менеджера, а он в свою очередь послал мою сестру принести мне еды.

Он не оценил остроумности моего ответа:

– Сейчас слишком холодно, чтобы купаться.

– А я и не говорила, что собираюсь купаться, – говорю я ему тем же тоном, каким разговариваю с братьями, когда они не понимают очевидных вещей.

– Тогда зачем вообще идти на пляж?

Я делаю круглые глаза:

– Как это «зачем идти на пляж»? Потому что это круто!

– Ну, как скажешь, – говорит Окли, но самодовольство, которым он лучился перед этим, немного меркнет – словно мои причины идти на пляж заслуживают если не уважения, то хотя бы интереса. Ну, или, может, ему просто непонятно, почему я предпочла бы оказаться там, а не сидеть здесь, созерцая его священную персону.

Но я ничего не собираюсь ему объяснять.

Вместо этого я допиваю колу, ставлю банку на стол с чуть более громким звуком, чем могла бы, и откидываюсь в кресле, всем видом показывая, что разговор окончен.

Глупо? Ребячливо?

Да, безусловно.

Но чертовски приятно.

5

ОН

Джим затаскивает меня в свой кабинет раньше, чем я успеваю скрыться в лифте. Мои охранники Большой Ди и Тайрис остаются снаружи, но им прекрасно видно все происходящее, потому что кабинет представляет собой большой стеклянный куб. Я понятия не имею, как он умудряется здесь хоть чем-то заниматься, при том что любой желающий может спокойно на него пялиться.

Моя жизнь похожа на этот кабинет. Я даже не могу вспомнить, когда вообще в последний раз оставался один.

– Не вздумай ее спугнуть, – резко заявляет мне Джим.

– Кого?

– Вонн Беннетт. Она идеально подходит на роль твоей девушки. Она нам необходима.

– Угу, примерно так же, как мне необходима клизма. Ты что, не заметил, как она остра на язык?

– Я тебя предупредил.

– О чем? – Я закатываю глаза и шумно плюхаюсь в его большое кожаное кресло возле огромного стола. И Джим не говорит ни слова по этому поводу. Потому что я – гребаный Окли Форд.

– Во-первых, – говорит Джим, – не заигрывай с ней…

– А разве не для этого все затеяно? Мы же вроде как встречаемся.

– Все затеяно, чтобы восстановить твой имидж. Вонн, конечно, сыграет в этом ключевую роль, и это подводит меня ко второму пункту: не ругайся с ней.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не воскликнуть: «Но она же первая начала!» Но это звучало бы так, будто я пятилетний ребенок. А вообще-то все так и есть – эта девчонка мне все время хамила. А я всего лишь сказал, что никнейм ее парня звучит, как будто он пафосный кретин. Не мои проблемы, что не все люди умеют спокойно реагировать на горькую правду.

– Вот что тебе мешало найти кого-то менее стервозного? – бурчу я.

– Ты хочешь сказать, кого-то более восторженного?

Его снисходительная улыбка действует мне на нервы. Ну ладно, возможно, меня действительно раздражает полное отсутствие у Вонн… уважения? Ну, в конце концов, она могла хотя бы похвалить мою музыку. Или поздравить с получением «Грэмми».

Что она вообще о себе возомнила? Сидела с таким видом, словно оказывает мне честь одним своим появлением. Я – Окли Форд.

– Я правильно понимаю, что ты больше не хочешь работать с Кингом? – говорит Джим.

Я в бешенстве смотрю на него:

– Должен быть какой-то другой способ. Давай позвоним ему еще раз.

– Давай. – Джим достает телефон и толкает его по столу в мою сторону. – Звони. Номер десять в списке избранных.

Это выглядит как вызов. Я хватаю телефон и нажимаю кнопку звонка, но тут понимаю, что на экране – список последних набранных. И примерно каждый пятый звонок – Кингу. Я поднимаю глаза, встречаю взгляд Джима, но то, что я в нем вижу, заставляет меня похолодеть. Смесь сожаления и отчаяния.

Он опускает голову:

– Я много раз звонил. Он не берет трубку. Ты должен показать ему, что ты не очередной маленький нахал, который только и делает, что тусуется с девицами в клубах, вместо того чтобы писать музыку. Если у тебя есть идеи получше, я тебя внимательно слушаю, но если ты не собираешься запереть его в комнате и пытать, он с тобой работать не будет.

Я отвожу глаза, потому что других идей у меня нет. Потираю шею, задумавшись о том, когда успел растерять свое обаяние.

Если для того, чтобы его вернуть, достаточно притвориться парнем девчонки, которую я не знаю и которая меня терпеть не может, я сделаю все, что в моих силах, и буду лучшим ухажером, на которого она может рассчитывать.

Вряд ли это сложно, если учитывать, что ее нынешнего бойфренда зовут УУ.

______

Через час я прихожу домой и обнаруживаю полуодетую парочку на своей кровати. Мгновение стою в дверях, пытаясь сообразить, что вообще происходит, но тут тощая блондинка на огромной кровати замечает меня и издает душераздирающий вопль:

– О! Боже! Это! Же! Сам! Окли! Форд!

И затем, одетая только в короткую юбку и узкий лифчик, слетает с кровати и бросается ко мне. Тайрис появляется словно из ниоткуда и преграждает ей дорогу.

Внутри меня кипят гнев и раздражение, и я внимательно изучаю парня на кровати. Мне кажется, я его знаю – вроде бы это кто-то из друзей Люка. Но тут-то он что делает?

Парень, похоже, то ли пьян, то ли что похуже. Он слезает с кровати и, застегивая штаны, бормочет:

– Окли, бро, ты уже пришел. А Люк сказал, ты вернешься только часа через два.

Как будто это как-то оправдывает то, что он целовался со своей девчонкой на моей кровати!

Мне так противно, что я теряю дар речи. Просто киваю Тайрису, и он одной своей огромной лапищей хватает девчонку за руку, а другую кладет парню на плечо.

– Вам пора, ребята, – рычит он своим низким голосом.

– Нет, подождите! – ноет девчонка. – Я хочу сфотографироваться с Окли! Окли, я обожаю твою музыку! И тебя! Можно мне…

Но ее вопли стихают, когда Тайрис тащит их обоих вниз по огромной мраморной лестнице.

Я слышу, как открывается дверь. Одна из горничных выходит из гостевой комнаты.

– Все в порядке, мистер Форд? – невозмутимо спрашивает она.

– Да, все хорошо. – Я показываю большим пальцем на свою кровать. – Сожгите это белье.

Бросив ей эту фразу, я несусь мимо в западное крыло, где последние несколько дней ночует Люк.

Распахиваю дверь его комнаты без стука:

– Выметайся отсюда.

Люк валяется на кровати и смотрит телик, но при моем появлении вскакивает на ноги и испуганно глядит на меня.

– Окли, – жалким голосом говорит он. – Ты сегодня рано.

– Ага, – огрызаюсь я. – И теперь тебе пора.

– Но… – Он хватает ртом воздух. – Окли, братишка, я же тебе говорил, у меня дома проводят дезинсекцию и мне некуда идти!

– Не мои проблемы.

– Окли…

– Какого черта те ребята делали в моей комнате, Люк? Мы же договорились. Я разрешаю тебе тут жить, а ты не водишь гостей без моего ведома.

– Знаю, знаю. Прости. Просто девчонка Чарли – твоя фанатка, у нее день рождения и он хотел показать ей твою комнату. Ну, знаешь, как подарок, – бормочет он.

Я смотрю на него, раскрыв рот от изумления. Он что, всерьез ожидает, что я поведусь на это?

– Сколько ты с них взял? И как часто так делаешь? – бесцветным голосом спрашиваю я.

Он снова начинает задыхаться:

– Ч-что?

– Сколько они тебе заплатили за возможность позаниматься сексом в комнате Окли Форда? И как часто ты это проделывал?

У него краснеют уши, и я понимаю, что угадал. Теперь все отвращение, которое я чувствовал, я испытываю к себе самому. Можно было догадаться, что рано или поздно Люк меня подставит. Они всегда так делают.

Я познакомился с ним пару лет назад в студии. Репетировал с тамошней группой, а он играл на басу, и мы как-то сразу подружились – слушали одну и ту же музыку, играли в одни и те же игры, ну, и все остальное тоже. Одно время мы вместе выступали в клубах, и с огромным успехом. Потом я пригласил его поехать со мной в тур. Но за последние месяцы он превратился в какого-то паразита. Вечно клянчит деньги, продает в интернете шмотки с моим автографом…

А теперь еще и это. Думаю, наша «дружба» себя исчерпала.

– Ладно, забудь, – бормочу я. – Просто собирай свои вещи и проваливай.

– Ну зачем ты так, брат…

Мое терпение лопается.

– Ди, – зову я.

Из-за моей спины появляется Большой Ди, складывает огромные руки на необъятной груди и яростно сверлит Люка взглядом. Тот, наконец, вздыхает, признавая свое поражение, и начинает собираться.

Раз уж Ди все равно с этим разбирается, я выхожу и поднимаюсь по лестнице, шагая через две ступеньки. Этот день все хуже и хуже. Началось со встречи с моей новой подставной девушкой, которая оказалась острой на язык стервой, а закончилось тем, что очередной человек, которого я считал своим другом, показал свое истинное лицо.

Сочась злобой, я врываюсь в гостиную, напичканную всякой электроникой, и беру из холодильника бутылку пива. Ну да, мне всего девятнадцать – но алкоголь, девушки и другие запрещенные развлечения были к моим услугам, сколько я себя помню.

Я открываю бутылку и плюхаюсь на кожаный диван. Сейчас только пять вечера, но мне совершенно серьезно хочется лечь спать.

В дверях показывается гладко выбритая голова Тайриса.

– Мы обо всем позаботились, Ок.

– Спасибо, Тай. – Я делаю глоток и нажимаю кнопку на пульте.

– Ди идет домой, – говорит он мне.

Днем они оба ходят за мной как приклеенные, но по вечерам, когда я куда-нибудь иду или у меня гости, остается только Тай. У Ди, как ни удивительно, есть жена и ребенок. У Тайриса никого нет.

– Если что-то понадобится, зови.

– Спасибо.

Он исчезает за дверью, я прибавляю звук и некоторое время переключаю каналы, но ничто не привлекает моего интереса. Десять минут смотрю документалку про индонезийских варанов. Пять минут – какой-то дурацкий ситком. Еще пару минут – спортивную передачу. Потом мне попадаются пятичасовые новости, и нескольких секунд хватает, чтобы меня взбесить, так что я снова начинаю переключать каналы.

Я уже было собираюсь выключить телевизор, но тут мое внимание привлекает знакомое лицо: случайно наткнулся на шоу, где два идиота активно комментируют материалы папарацци. На экране высокая стройная блондинка в обтягивающих джинсах и развевающейся голубой блузке выходит из аэропорта Лос-Анджелеса.

Эта блондинка – моя мать.

– …и совершенно не обеспокоена последним скандалом, связанным с ее сыном, – говорит ведущий.

Подождите, какой последний скандал? Я мучительно вспоминаю, что такого делал в последнее время, но ничего не приходит на ум.

На записи звучит хорошо знакомый мне мелодичный смех:

– Ах, ну подумаешь! Мой сын – здоровый молодой человек из плоти и крови. И если с вашей точки зрения поцелуи с красивой и вполне совершеннолетней девушкой возле клуба – это преступление…

А. Этот скандал.

– Тогда вам следует посадить за решетку половину парней в этом городе! – говорит мать. Затем надевает огромные солнцезащитные очки и элегантно садится в ожидающий ее лимузин.

– Возможно, Окли просто следует примеру мамочки, – комментирует ведущая со стоящими торчком розовыми волосами. – Потому что сама Катрина Форд явно не стесняется демонстрировать свои похождения в ночных клубах. Этот снимок был сделан в Лондоне прошлой ночью.

На экране появляется фотография моей матери, которая целуется с каким-то красавчиком средних лет. Я выключаю телевизор, не дожидаясь комментариев. И похождения моей матери в Лондоне беспокоят меня гораздо меньше, чем тот факт, что она приехала в ЛА. И даже не удосужилась мне позвонить!

Хотя погодите-ка…

Вот черт! Я проверяю телефон и обнаруживаю там пропущенный вызов с ее местного номера. Я совсем забыл, что перевел телефон в беззвучный режим ради того собрания в «Даймонд».

Я перезваниваю и затем жду по меньшей мере гудков десять, пока, наконец, жизнерадостный голос матери не раздается у меня в ухе:

– Привет, малыш!

– Привет, мам. Когда ты приехала?

– Сегодня утром.

В трубке фоном слышатся громкий стук и нечто похожее на жужжание инструментов.

– Подожди минутку, котик. Поднимусь наверх, а то здесь ничего не слышно. Я затеяла ремонт.

Опять? Честное слово, эта женщина каждые два месяца делает ремонт в своем пляжном доме в Малибу.

– Так, теперь я тебя слышу. В общем, хотела напомнить про то благотворительное мероприятие, которое студия организует в эти выходные.

Я стискиваю зубы. Ну да, надеяться на то, что она звонила, чтобы со мной поговорить, было довольно наивно.

– А что за мероприятие? – бесцветным голосом спрашиваю я.

– Хм, не помню. Что-то про жестокое обращение с животными? Нет, кажется, про исследование рака… – Она на мгновение умолкает. – Нет, не то. Все-таки там точно было что-то про животных.

Я не совру, если скажу, что моя мать – совершеннейшая пустышка.

При этом она вовсе не глупая. Она может за день выучить сценарий в сотню страниц. А если она чем-то увлечена, то всей душой и сердцем отдается этому делу. Проблема в том, что она увлекается каким-то невероятно тупым дерьмом. Обувью. Бесконечным ремонтом своего дорогущего дома, который получила при разводе. Очередной новомодной диетой.

Катрина Форд с ее ошеломляющей красотой и живым весельем стала королевой романтических комедий. Но дело в том, что в ней нет никакого внутреннего содержания. И она была не самой лучшей матерью, хотя я привык жить на задворках ее эгоцентризма.

Мой отец ничуть не лучше. Она-то хоть иногда вспоминает обо мне и звонит. А Дастин Форд слишком занят получением «Оскаров», чтобы помнить о том, что у него есть сын.

– А, да, и пожалуйста, приходи один, – добавляет мама. – Если ты появишься с какой-нибудь девушкой, то все внимание прессы будет вокруг тебя, а не того фонда, для которого мы пытаемся собрать деньги.

Фонда, название и род занятий которого она даже не помнит.

– Скажу Битси, чтобы она написала тебе подробности. Я рассчитываю минимум на час твоего времени.

– Конечно, как скажешь, мама.

– Вот умница! – Она на мгновение замолкает. – Ты с отцом не разговаривал?

– Последние несколько месяцев нет, – неохотно сообщаю я. – Последнее, что я о нем слышал, – он на Гавайях с Хлоей.

– Хлоя – это которая? С надутыми сиськами или с неудачным ботоксом?

– Честно говоря, не помню.

После развода, который случился два года назад, в жизни отца появилась бесконечная вереница женщин, улучшенных с помощью достижений пластической хирургии. Хотя, впрочем, и раньше все было точно так же.

Отсюда и развод.

– Ну, когда в следующий раз будешь с ним говорить, передай, что коробка с его вещами стоит в шкафу в прихожей уже год. И если он кого-нибудь за ней не пришлет, я сожгу ее на заднем дворе.

– А почему ты сама ему не скажешь? – ворчу я.

– Ну, солнышко, ты же знаешь, что мы общаемся только через наших адвокатов, а мой сейчас в отъезде. – Ее голос на секунду становится приглушенным: – Так что будь хорошим мальчиком и передай Дасти то, что я сказала. – Ни в коем случае! – кричит она явно не мне, а куда-то в сторону. – Эту облицовку нужно сохранить! – Ее снова становится хорошо слышно: – Окли, солнышко, мне пора. Эти рабочие сейчас уничтожат мой дом! Увидимся в выходные.

И она, не прощаясь, вешает трубку.

Просто прекрасно. Теперь я пытаюсь побороть одиночество, включив телевизор на полную громкость. Бездумно смотрю какие-то сериалы один за другим, пока, наконец, не устаю от наигранных эмоций. Видимо, наболело. Я беру телефон и вожу пальцем по экрану. Можно попросить Тайриса позвонить одной из тех девчонок, которые мечтают хотя бы одним пальцем прикоснуться к Окли Форду. На часок-другой это могло бы меня развлечь. Или напиться до бессознательного состояния. Или просто лечь спать. В конце концов, я ведь начинаю новую страницу своей жизни, как обещал Джиму, так что ни один из предыдущих вариантов не подходит.

Я выключаю телевизор. В соседней комнате в огромном кресле сидит Тайрис и что-то листает в своем телефоне.

– Я спать, – говорю я.

– Серьезно? – Он поднимает голову в удивлении. – Сейчас только десять. Один?

– Ну да. Я ведь теперь должен быть хорошим мальчиком. Нельзя же приглашать девиц на ночь, если я планирую влюбиться, верно?

– Не знаю, – пожимает плечами Тайрис. – Это же Ди у нас примерный семьянин, а не я.

Мы оба знаем, где сейчас Большой Ди. Дома с семьей, а вовсе не пытается склеить какую-нибудь красотку в ночном клубе.

– До завтра.

– Спокойной ночи, дружище.

– Спокойной ночи.

6

ОНА

На следующее утро я вскакиваю на рассвете, хотя почти не спала. На кухне сидит Пейсли в своем обычном утреннем зомби-состоянии – не успела выпить кофе. На столе перед ней намазанный маслом бублик, а в руке – полупустой кофейник. Пока Пейсли не выпила кофе, она совершенно не соображает.

После того как умерли наши родители, я тоже пристрастилась к этой пагубной жидкости. Но я всегда разбавляю его молоком. Пейсли зовет мой кофе «серединка на половинку», потому что в нем всегда половина кофе, половина молока.

– Я слышала, в три ты еще не спала, – сонно бормочет она, занимая свое место за стеклянным столом. – Все в порядке?

– Не могла уснуть.

Я выливаю из кофейника воду из-под крана и достаю кувшин с водой из холодильника.

– Слушай, ты правда думаешь, что это хорошая идея? – спрашиваю я, наливая свежей воды в кофеварку и засыпая в нее зерна. – Я всю ночь об этом думала, и меня смущают даже не сами отношения – ты же знаешь, я отлично умею притворяться, – а длительность контракта. Целый год, Пейсли!

Сажусь рядом с ней и отламываю кусочек от ее бублика.

– Я понимаю, это довольно долго. Но нет никакого смысла вообще что-то затевать, не притворяясь, что это серьезно, – говорит она устало. – Ты не обязана, если не хочешь. Обойдемся без этих денег.

Я слышу нотку безнадежности в ее голосе, и меня охватывает чувство вины. Пейсли смогла сохранить нашу семью в целости и сохранности практически на чистой силе воли. Социальные службы хотели отправить близнецов в приемную семью, но Пейсли этого не допустила. Она училась как сумасшедшая – я даже не знала, что разрешено сдавать столько курсов за один семестр, – и закончила университет за три года вместо четырех. Работала на двух работах, пока не нашла эту, в «Даймонд». А я вела хозяйство – готовила, убирала и старалась сделать так, чтобы жизнь братьев была максимально стабильной и предсказуемой.

Но, несмотря на все наши усилия, все висит на волоске.

И один год – ничто по сравнению с тем, чем пришлось пожертвовать Пейсли.

– Я не отступлю, – твердо говорю я. – Поэтому и встала в три – чтобы подписать бумаги.

Ну, и еще чтобы впасть в ужас от того, как собираюсь все это объяснять УУ. Я поворачиваюсь и смотрю, как кофе медленно льется в чашку.

– Ну, то есть от меня же не требуется есть жуков или фекалии или вытворять еще что-нибудь мерзкое. Люди делают за деньги гораздо менее приятные вещи, чем притворяться девушкой Окли Форда, правда?

– Ну да. – Она с облегчением улыбается. – И на самом деле, он не такой уж плохой. Когда хочет, он может быть вполне милым. А еще у тебя будет возможность отлично развлекаться. Я позабочусь, чтобы на свиданиях вы проводили время так, как тебе нравится.

– Супер! – Я изображаю энтузиазм ради Пейсли. Совершенно очевидно, что перспектива получения этих денег снимает с ее плеч огромную ношу, и я была бы очень плохой эгоистичной сестрой, если бы не хотела ей помочь. Но все равно не могу перестать думать о том, как сильно изменится моя жизнь.

– Тебя все еще что-то беспокоит, – отмечает она и отламывает мне еще кусочек бублика.

Я засовываю его в рот и некоторое время жую, прежде чем сказать:

– УУ. Совершенно не представляю, как все это ему объяснить.

Пейсли мотает головой:

– Ему нельзя рассказывать подробности. Это запрещено соглашением о неразглашении.

– Знаю. – Я стираю несуществующее пятнышко со стола. – Насколько вообще строго с этими вещами?

– Очень! – Пейсли смотрит на меня испуганно. – Ты помнишь Сару Хопкинс?

– Проститутка, которая спала с Марком Латтимером и довела его до развода?

Марк Латтимер – фронтмен группы Flight. В прошлом году он со скандалом развелся с женой. Эта история была на каждом сайте со сплетнями, в каждой желтой газетенке, и интерес к ней не угасал до момента, пока не разгорелся следующий крупный скандал.

– У нее, кажется, была зависимость, и она занималась проституцией, чтобы заработать на дозу, так? – говорю я.

– Ну да, а знаешь, откуда у прессы эта информация?

Раньше не знала, но теперь, мне кажется, догадываюсь.

– Она тоже подписала NDA [6], но потом решила, что ей надоело нести ответственность за развалившийся брак Марка и Ланы. Все в ближнем окружении знали, что у них открытые отношения. Лана не возражала против Сары до тех пор, пока ее с Марком не застали вместе на публике. После этого Сару рассчитали, но она не захотела уйти молча. Так что Джим раскрыл всю информацию таблоидам. По большому счету он ее уничтожил.

– То есть, если я нарушу соглашение, Джим встанет на тропу войны?

– Он разрушит нашу жизнь, – мрачно сообщает Пейсли. – Окли Форд приносит ему золотые горы. За последний тур они получили двести пятьдесят миллионов баксов.

Я смотрю на нее с открытым ртом: даже не подозревала, что в реальной жизни существуют такие цифры.

– То есть ты хочешь сказать, что мне нужно либо полностью посвятить себя этому, либо вообще не браться?

– Именно так. Ты можешь сказать УУ только то, что позволяет соглашение. Одно лишнее словечко – и Джим уничтожит нас, словно букашек.

Нас. Не только меня, но и всю мою семью.

______

Пейсли везет близнецов в школу, а я прибираю в доме, готовлю продукты к ужину и пытаюсь хотя бы немного поесть, прежде чем сесть в автобус и ехать в университет Южной Калифорнии, чтобы повидаться с УУ. Занятия у него сегодня заканчиваются в два.

Джим Толсон прислал курьера с еще одним экземпляром соглашения – для УУ. Такое чувство, что у него их миллион, этих соглашений, и он готов закидать ими ничего не подозревающих людей.

Семестр начался всего неделю назад, и в студенческом общежитии никто не занят учебой. Некоторые двери открыты, в общий холл льется разнообразная музыка и слышатся другие звуки.

Какая-то часть меня сожалеет, что я не пошла учиться в этом году. УУ хотел, чтобы я поступила, но я видела, как Пейсли из кожи вон лезет, чтобы оплачивать наши счета, и решила тоже внести свой вклад. И самое разумное, что я могла сделать, – это найти работу и постараться заработать немного денег. Но все равно каждый раз, когда я приезжаю к УУ и вижу, сколько красивых девушек ходит по коридорам, меня охватывает беспокойство.

– Тук-тук, – говорю я в открытую дверь.

УУ и его соседи развалились на стареньком диване и играют в Madden. Две незнакомых мне девушки свернулись на диванчике в углу. У них тут постоянно какие-нибудь девушки. Но я, как всегда, притворяюсь, что мне совершенно все равно, потому что не хочу выглядеть ревнивой инфантильной подружкой из школьных времен.

УУ сразу же вскакивает:

– Ви, я не знал, что ты приедешь!

– Я тебе писала.

Он морщится:

– Мы играли, не видел. Ребята, я пошел. Любимая приехала!

– Надень носок на ручку, – кричит ему вслед Марк, и УУ захлопывает дверь в свою комнату. Марк родом с севера штата, и он постоянно меня спрашивает, хорош ли УУ в постели. Похоже, он знает, что мы никогда этим не занимались, и ему нравится подкалывать меня на этот счет.

УУ ухмыляется, уперев руки в бока:

– Ну что, надеть?

– Но там же люди, – говорю я.

Он смеется и роняет меня на кровать.

– И что? Здесь, кроме нас с тобой, никого нет.

Он засовывает руку мне под футболку, и я вздрагиваю.

Мне хорошо с ним, но я пока не готова переходить на следующую ступень. Особенно когда в соседней комнате играют в видеоигры его друзья и сидят две какие-то совершенно незнакомые девчонки.

Я отталкиваю его руку.

– Ну нет, я не собираюсь делать это в первый раз в таких условиях.

Мы уже не раз об этом говорили. Сперва он сопротивляется, но потом вытаскивает ладонь из-под моей футболки и кладет ее мне на бедро. Переворачивается на бок, и каштановые волосы падают ему на лоб. Я отвожу их в сторону, чтобы видеть его темно-карие глаза. Он невероятно красив. Даже красивее, чем Окли Форд.

«Да ладно тебе», – фыркает внутренний голос.

Ну хорошо, УУ не красивее, чем Окли Форд, зато он милый и добрый, я его люблю, а это самое главное.

– Ладно. – Он улыбается, и вокруг его восхитительных глаз появляются морщинки. – Близнецы посмотрели в интернете тот скейт-парк, про который я писал?

– В Бойл-Хейтс? Это же почти в другой стране.

Для жителя Лос-Анджелеса необходимость поездки куда-либо с выездом на автостраду приравнивается к преступлению легкой тяжести, учитывая, какие там пробки. Конечно, для поездки в Бойл-Хейтс не требуется паспорта, зато нужно множество усилий. И я, конечно, люблю своих братьев, но все-таки не настолько.

– Ну да, но если ты привезешь их сюда, можно будет съездить. Было бы здорово, как считаешь? – Он наклоняется и сбоку целует меня в шею.

Мы оба знаем, что близнецы не захотят сюда ехать, но мне приятно, что он пытается собрать нас всех вместе.

– На самом деле, ты прав. Я вижу определенную логику в этом плане. – Я сворачиваюсь клубком в его объятиях и встречаю губами его жадный поцелуй.

– Вот и плюсы того, что твой парень учится в университете, – поддразнивает он меня.

Мы еще какое-то время целуемся, но потом отрываемся друг от друга, чтобы отдышаться, и тогда истинная причина моего приезда вдруг всплывает у меня в голове.

– Слушай, мне нужно тебя кое о чем попросить.

– Заранее согласен. – Он щекочет мой живот.

Я, пока ехала в автобусе, придумала небольшую речь. И хотя мне кажется, что она звучит не слишком хорошо, все равно ее воспроизвожу.

– Ты же помнишь, что я решила пока не поступать в университет, чтобы помочь Пейсли?

– Ага. – Он теребит губами мочку моего уха.

– У меня появилась возможность заработать очень много денег. Это поможет нам поправить дела.

– Здорово. – С моего уха он переключается на шею и оттягивает до плеча ворот моей футболки.

Я начинаю чувствовать себя виноватой: позволяю ему себя спокойно целовать, но при этом собираюсь сообщить, что мне придется «встречаться» с поп-звездой. Так что сползаю с кровати и встаю у окна.

– Мне очень нужно, чтобы ты не сердился и отнесся с пониманием.

УУ хмурится и спускает ноги с кровати. Он откидывается назад на локтях, его стройная фигура так красива, выглядит такой родной и знакомой, что я в очередной раз начинаю сомневаться, стоит ли вообще в это ввязываться.

– Начало звучит примерно как то, что сказал Дэнни Джонс своей девушке Карен, когда уезжал учиться в университет Нью-Йорка и не хотел продолжать отношения на расстоянии.

– Нет, ничего подобного. – Я потираю лоб. – Просто на этой работе мне придется делать кое-что такое, что тебе не понравится.

– Ты что, собираешься сниматься в порно? – Он смотрит на меня, вытаращив глаза.

– Нет, УУ, ты с ума сошел?!

– Тогда просто скажи, в чем дело, Ви.

Я нервно вздыхаю.

– Не могу тебе ничего сказать, пока ты не подпишешь вот это. – Я протягиваю ему одностраничное соглашение, где сказано, что УУ можно раскрыть некоторые детали контракта. Он не обращает на это никакого внимания.

– Не буду я ничего подписывать. Какого хрена происходит, Вонн?

– Не ругайся, – на автомате говорю я.

– Прекрати копировать свою сестру, – рычит он. Они с Пейсли друг друга недолюбливают. Она считает, что он на меня давит, а он – что она слишком строгих нравов.

– Понимаю, это звучит как полный бред, но если ты не подпишешь, я не смогу тебе рассказать никаких деталей. И поверь мне, без деталей это звучит гораздо хуже.

– Тогда поверь мне. – УУ берет контракт и бросает его на кровать себе за спину. – Можешь рассказать мне о чем угодно. Ты же знаешь, я – могила.

Не то чтобы я не доверяла УУ, но на кону – судьба всей моей семьи.

– Если бы дело было только во мне, я бы рассказала, конечно. Но я уже дала обещание агентству, что ничего не скажу, пока ты не подпишешь.

Он щурится:

– Какому еще агентству?

– Где Пейсли работает. «Даймонд Та…»

– «Даймонд Талент Менеджмент»?! – пораженно выдыхает он. – Это на них ты собираешься работать? Так что же ты сразу не сказала? Ну конечно, я подпишу. Где подписать?

Он мчится к своему столу и хватает ручку, излучая восторг.

Не поднимая головы, торопливо вписывает свое имя в свободные строчки – по-моему, даже в те, которые должен подписать Джим от лица Окли, – и ставит росчерки на буквах У.

– Готово. Теперь рассказывай.

Я встаю и затаскиваю УУ обратно на кровать, чтобы держать его за руку, пока буду объяснять весь этот бред.

– В общем, вот то, что я могу тебе сказать. Я должна оказать агентству кое-какие услуги, что-то вроде медиакампании в социальных сетях.

Звучит довольно глупо, но, согласно контракту, это все, что мне разрешено рассказывать.

– Они знают, что мы с тобой встречаемся, и…

– Они про меня знают? – Его глаза сверкают радостью. – Неужели Пейсли рассказала им про канал? Я думал, он ей не нравится! А какой ролик их больше всего зацепил? Тот, где мы оцениваем, как футболисты празднуют тачдаун [7]? Или тот, где мы оделись в костюмы и инсценировали картину с собаками, которые играют в покер [8]? У него куча просмотров, хотя он даже не по теме канала.

Я нахмуриваюсь:

– Э-э-э, нет, это никак не связано с каналом.

– Нет? Но ты про него хотя бы рассказала?

– Честно говоря, нет, – морщусь я. Как-то не пришло в голову, что первое, о чем спросит УУ, – его ютуб-канал, и теперь мне совестно, что я не вспомнила о нем, когда общалась с Толсоном.

– Но почему? – говорит он обиженным тоном.

В сентябре УУ с соседями по общежитию завел канал, где они комментируют спортивные новости. Он называется «Суровые бро» и… Ладно, он довольно тупой. Но поскольку я его девушка и должна его поддерживать, я старательно смотрю каждый ролик и пишу подбадривающие комментарии, хотя на самом деле мне совершенно не интересно.

– Не знаю. К слову не пришлось, – бормочу я, жалея, что не сообразила об этом поторговаться.

В конце концов, это было бы не очень сложно, но зато сильно помогло бы УУ примириться с идеей моего соглашения с Окли. Я делаю мысленную пометку поговорить об этом с Джимом в следующий раз.

– В общем, то, что мы встречаемся, – это некоторая проблема и мешает некоторым моим обязанностям. У меня не должно быть «официального» парня, так что они хотят, чтобы мы публично расстались… – УУ хмурится, и я быстро добавляю: – Но не по-настоящему! На самом деле мы так и будем вместе. Просто… – я снова морщусь, – нам нельзя будет появляться вместе на публике.

УУ непонимающе смотрит на меня:

– Ты хочешь, чтобы мы расстались, но не по-настоящему?

– Да.

О господи, это звучит как полный бред.

– Ты хочешь со мной расстаться, Ви? Не думал, что у нас какие-то проблемы. Но если ты больше не хочешь быть вместе, просто скажи, – говорит он таким тоном, словно в этом нет ничего страшного.

Хотя для меня это действительно страшно!

– Ты что, хочешь меня бросить? – в настоящей панике выпаливаю я.

УУ для меня как якорь. Мы начали встречаться еще до того, как умерли мои родители, и все то лето, когда я переживала их гибель, он был рядом, даже несмотря на то, что я могла внезапно расплакаться в самый неподходящий момент. Например, когда мы были в торговом центре и я увидела в витрине магазина Hallmark рекламу ко Дню отца. В тот вечер я вернулась домой и твердо решила снова стать веселой и беззаботной подружкой, и с тех пор никогда больше при нем не плакала.

Когда он начал учиться в университете, а я нет, я ужасно боялась, что он меня бросит, но он не бросил. Сказал, что любит меня и будет со мной, даже если это означает, что ему придется отложить некоторые совместные планы, которые он для нас придумал.

– Нет, конечно, – отвечает он и снова хмурится. – Но как ты себе это представляешь? – Он снова запускает руки мне под футболку. – Предполагалось, что в этом году мы с тобой будем развлекаться.

– Знаю, – расстроенно говорю я. – Но мне обещают очень много денег.

УУ хмурится:

– Вы же с Пейсли нормально справляетесь. Ты говорила, она достаточно зарабатывает, чтобы не работать на двух работах.

– Да, но…

– И ты не стала поступать в университет в этом году, чтобы работать.

– Да, но…

– Ну, значит, эта новая работа тебе не нужна, – говорит УУ с уверенностью человека, которому никогда в жизни не приходилось волноваться, чем платить по счетам.

У родителей УУ есть деньги. Они даже раскошелились на то, чтобы снять для него общежитие в «Де Нев Плаза», на центральной площади кампуса. У него номер из двух комнат и ванная, которой пользуются только он и три его соседа. Когда я посмотрела на сайте, сколько такое жилье обходится в семестр, я чуть жвачку не проглотила.

– Нужна, милый. Очень нужна. И не только мне, а всей моей семье. – Я беру его за руки, которыми он только что пытался снять с меня футболку.

– Это идея Пейсли? Ты же знаешь, она меня терпеть не может.

– Ничего подобного.

УУ фыркает. Его пальцы касаются верхнего края моих джинсов, и я сдерживаюсь, чтобы не отодвинуться. Это же УУ. А я люблю УУ. Следовательно, я должна получать удовольствие от его прикосновений, а не замирать в напряжении.

Пейсли никогда прямым текстом не говорила, что она против того, чтобы я спала с УУ, но я знаю – она считает, мне еще рано. Частично эта позиция – результат ее собственного жизненного опыта, про который она вполне добровольно и вслух говорит, что это было ужасно. После похорон родителей Пейсли было очень одиноко и грустно, она паниковала, не знала, как будет обо всех нас заботиться. В общем, кончилось тем, что она переспала с каким-то парнем, которого не очень хорошо знала, потому что ей хотелось немного тепла. Но все прошло так ужасно, что на следующее утро я обнаружила ее в слезах. Не могу сказать, что это меня смертельно напугало, но торопиться теперь точно не хочется.

– Ладно, допустим, я соглашусь, – медленно произносит УУ. – Кто будет инициатором разрыва?

Его моментальный поворот на сто восемьдесят градусов меня тревожит. Мне, вероятно, стоит радоваться, что он готов согласиться, но его спокойное отношение к ситуации меня, наоборот, неприятно задевает. Один из больших плюсов УУ – его легкий характер. Он никогда не надоедает мне разговорами об отсутствии амбиций или о том, почему я ничего не делаю со своей жизнью. Если у меня не получается с ним встретиться из-за того, что я хочу побыть с семьей или взяла дополнительные смены, он никогда не жалуется. Это здоровый подход. Несколько месяцев после смерти моих родителей его расслабленное отношение ко всему подходило мне как нельзя лучше.

И поскольку мне нужно, чтобы он согласился, не имеет никакого смысла раздражаться по поводу того, что он осведомляется о деталях нашего фальшивого разрыва так же непринужденно, как будто интересуется сводкой погоды.

– А как бы ты предпочел? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Наверное, лучше бы это сделать мне, но я не хочу, чтобы твои подруги думали, будто я тебе изменял. Давай просто скажем, что это было наше совместное решение.

Кстати, об изменах. Стоит ли сейчас сказать ему, что мне придется целоваться с Окли Фордом, или лучше потом? Хотя на самом деле я не могу сделать ни того ни другого, потому что мне запрещено упоминать Окли.

Все так запутанно.

– Я позабочусь, чтобы никто тебя ни в чем не обвинял, – говорю я, сражаясь с чувством беспокойства.

– Хорошо. И… мы ведь сможем видеться втайне?

У меня появляется чувство, что он хотел спросить о чем-то другом – пауза была слишком длинной. Но я киваю.

– Да, только у меня дома. И еще нельзя переписываться. Созваниваться можно, просто нельзя оставлять никаких материальных свидетельств. Так что никакой переписки, «Снэпчата», комментариев в «Инстаграме», ничего такого.

– Просто детектив какой-то! – Он многозначительно двигает бровями. – Я буду тайно встречаться со своей собственной девушкой? Это заводит!

Я чуть не вздыхаю от облегчения. Хороший знак. Он уже может шутить по поводу этой истории, и почему-то ко мне приходит уверенность, что все будет хорошо.

– Скрываться от всех точно будет увлекательно, – с намеком говорю я. УУ лукаво улыбается:

– А что еще нужно делать?

Вот это самая сложная часть.

– Ну, возможно, мне придется фотографироваться кое с какими знаменитостями…

Он оживляется:

– С какими, например?

– Пока не знаю, – говорю я. – Но если ты увидишь какие-нибудь мои фотографии в интернете, имей в виду, что это все подставное, я вбрасываю еще одну фальшивку. На самом деле, они почти все будут сделаны в фотошопе. Честное слово, все, чем я буду заниматься, – не по-настоящему. Это постановка, ну… как будто «Даймонд» снимает реалити-шоу.

Он кивает:

– Кстати, о телевидении…

Я напрягаюсь, но молчу, ожидая продолжения.

– Если я дам тебе, скажем, нарезку из моих роликов, ты ведь сможешь ее передать кому-нибудь в агентстве? – с надеждой спрашивает он. – Я никогда не просил об этом Пейсли, потому что мы оба знаем, что она откажет, но теперь ее связи – твои связи, так ведь?

Эта просьба меня задевает, хотя я и сама уже решила, что надо рассказать о его канале Джиму. Но я заставляю себя проигнорировать раздражение.

– Ну, ты же теперь все равно будешь постоянно вращаться в кругу всех этих парней из индустрии, а ведь мы с ребятами так стараемся. – Теперь выражение его лица становится даже каким-то нагловатым. – Это наш шанс заявить о себе. Ты сама говорила, что мы вполне можем пробиться на телевидение.

Проклинаю тот день, когда написала этот комментарий.

– А ты разве не планируешь получать диплом по медиакоммуникации? – говорю я в надежде, что это собьет его с толку.

Но УУ машет рукой.

– Я пошел туда только чтобы попасть на телевидение. Хочу быть спортивным комментатором, сама знаешь. Так что если у меня есть шанс быстрее продвинуться к цели, почему бы им не воспользоваться?

Я молчу, и он расстроено поджимает губы.

– Так ты не поможешь?

– Нет, я…

– Мне кажется, я не так много прошу, – перебивает он. – Раз уж мне придется на несколько месяцев остаться без своей девушки…

– На год, – еле слышно говорю я.

Он раскрывает рот от удивления:

– Год? Все это продлится целый год? – Он всплескивает руками. – Ну вот видишь! Я приношу огромную жертву. И мне будет гораздо проще с этим примириться, если у меня хотя бы появится возможность улучшить свои карьерные перспективы.

«А просто помочь мне и моей семье для тебя недостаточно?» – чуть было не брякаю я, но сдерживаюсь. В том, что он говорит, есть логика. Год – это действительно много, рано или поздно нам надоест ото всех прятаться. Кроме того, «Даймонд» точно за такое не возьмется, и, может быть, если он получит порцию конструктивной критики от настоящих профессионалов, то наконец поймет, что эта затея – пустая трата времени.

– Ты прав, – говорю я. – Такое нельзя упускать.

Его лицо сияет.

– Пришли мне все, что хочешь, – говорю я, – и я найду, кому это передать.

– Е-е-е, детка! Ты самая лучшая! – Он хватает меня в объятия и начинает целовать, пока у меня не заканчивается воздух и мы оба, хохоча, не отрываемся друг от друга.

Вернее, он действительно хохочет, а я только делаю вид. Кажется, как и всегда.

7

ОНА

Вечером в пятницу, через сорок восемь часов после моей поездки к УУ, мы с ним «расстаемся». В тот день, перед тем как я уехала, он поцеловал меня, сказал, что любит, и пообещал прислать ролик как можно скорее. Я, конечно, чувствую себя довольно неловко от необходимости рекламировать его дурацкий канал Джиму Толсону, но опасаюсь, что, если откажусь, он рассердится на меня за эту историю с Окли и расстанется со мной по-настоящему. А мне сейчас очень нужна его поддержка.

На «Фейсбуке» мы оба бываем не очень часто, так что информация о нашем «разрыве» передается вот каким образом.

УУ убирает ссылки на меня из «Твиттера» и «Инстаграма». Раньше там было написано: «Безумно влюблен в @VeryVaughn». Теперь там пусто.

Я пишу короткое, полное грусти сообщение:

Вонн Беннетт @VeryVaughn

расставаться – ОТСТОЙ #расставание #оченьгрустно

Через несколько минут директ «Твиттера» и «Инстаграма» взрывается сообщениями от друзей. Я сижу на кровати, на коленях у меня ведерко мороженого с шоколадной крошкой, ложка торчит изо рта, и я очень стараюсь не заплакать, глядя на экран ноутбука.

@MandiHunt343 ОМГ, УУ! Что случилось с твоим аккаунтом? Вы что, расстались с Ви?

@CarrieCarebearDawes ВЫ С ВИ РАССТАЛИСЬ?!

@KikiSimpson боже мой вонн. когда это произошло?

@Tracyloves1D Если этот подлец УУ тебе изменил, я ему врежу!

Кэрри, Кики и Трейси – мои школьные подруги. Ближе всего мы общаемся с Кэрри, так что я пишу ей, что мы действительно расстались. Она немедленно отвечает и предлагает прийти меня поддержать с мороженым. Я говорю, что с этой стороны уже все схвачено, и мы договариваемся встретиться в воскресенье и пообедать вместе.

Поскольку пиарщица Окли велела мне отвечать на все твиты, связанные с разрывом, я заставляю себя написать Кики и Трейси тоже, но не рассказываю никаких подробностей. УУ настаивал, что не хочет выглядеть 1) как слабак и 2) как мерзавец. Таким образом, получилось, что разрыв был его идеей, но я не должна намекать, что он как-то провинился.

Официальная версия – что он меня бросил, потому что теперь учится в университете и не хочет продолжать отношения. Я специально говорю Трейси, что он мне не изменял. Потом засовываю еще одну ложку божественной шоколадной субстанции в рот и стараюсь не заплакать.

Конечно, я помню, что расставание ненастоящее, но от этого не легче. Мне очень хочется написать УУ. Нет, хочется ему позвонить, услышать его голос, чтобы он сказал, что все эти сообщения написали люди, которые не знают, что мы притворяемся, и искренне за нас переживают.

Но нельзя. Клаудиа запретила нам общаться как минимум неделю – «чтобы дать новостям о разрыве время распространиться». Она утверждает, что пристально за нами следит. Понятия не имею, что это могло бы означать, но, честно говоря, я немного побаиваюсь ее и Джима, так что не звоню УУ, хотя умираю от тоски.

– Вонн? – Пейсли стучится в дверь.

– Да? – говорю я дрожащим голосом. Ненастоящее расставание ощущается вполне как настоящее.

– Можно войти?

– Конечно, заходи.

Пейсли входит, бросает взгляд на ведерко с мороженым, на мое жалкое выражение лица, садится рядом со мной на кровать, смотрит на экран своими темными глазами, и на ее лице появляется выражение сочувствия.

– Мне ужасно жаль. Я вижу, как тебе тяжело, – говорит она и прикусывает губу. – Знаешь, еще не поздно отказаться.

– Уже поздно, – говорю я. Мне очень хочется получить эти деньги. – Но год пролетит быстро, верно?

Пейсли кивает.

Я съедаю еще ложку мороженого.

– Знаешь, что самое ужасное? Ну ладно, второе по степени ужасности, потому что самое ужасное – это то, что мне нельзя разговаривать с УУ. Но Окли Форд такой противный! Он даже руку не захотел мне пожать при знакомстве. Как, интересно, он собирается себя заставить прилюдно ко мне прикоснуться?

– Но зато он заметил, что ты проголодалась, и велел принести тебе еды, а это уже кое-что. К тому же на него, по крайней мере, приятно смотреть, – замечает Пейсли.

Ну да, хоть что-то.

Пейсли соскальзывает с кровати.

– Мы с близнецами вечером идем в кино. Хочешь с нами?

Я мотаю головой:

– Не-а. Буду сидеть дома и предаваться скорби. Собираюсь потолстеть от мороженого килограмма на три.

– Не толстей слишком сильно, – смеется она. – А то Окли Форд еще передумает с тобой встречаться.

На самом деле, это было бы не так уж плохо. Я задумываюсь, не принести ли второе ведерко.

Пейсли наклоняется и целует меня в щеку.

– Ты молодец. Серьезно. Даже не представляешь, насколько это важно для всех нас.

На самом деле – представляю. Но я ведь не обязана притворяться, что мне это нравится. Я уже очень соскучилась по УУ, хотя в последний раз говорила с ним всего два дня назад.

Когда Пейсли уходит, я полностью отдаюсь терапии мороженым. Поедаю его медленно – настолько медленно, что к тому моменту, когда добираюсь до дна, оно превращается в полужидкую массу. Я мешаю ее ложкой, в сотый раз размышляя о предстоящей мистификации.

Может быть, Пейсли вообще попросила меня об этом потому, что в глубине души знала, что я не готова выходить в реальный мир? Что у меня нет никаких планов на жизнь? Что, в отличие от всех своих одноклассников, я совершенно не представляю, чем заниматься в будущем, и поэтому роль в «реалити-шоу» со случайным медиакрасавчиком будет отличной заменой моему бесцветному существованию?

Растаявшее мороженое не знает ответов на все эти вопросы. Я вздыхаю, закрываю вкладки в браузере и открываю папку с музыкой. Я могу продолжать ныть – а могу и заняться тем, ради чего все это задумано, раз уж все равно на это согласилась. Думаю, второе намного разумнее, так что я пролистываю альбомы, пока не нахожу тот, который нужен, включаю первый трек и ставлю ноутбук на кровати рядом с собой.

Я роюсь в нижнем ящике стола в поисках блокнота и карандашей, и тут из колонок выплывают первые звуки одного из самых популярных синглов Окли Форда – Hold On [9]. И я, как по волшебству, переношусь в тот год, когда только пошла в старшую школу и просто сходила с ума от этого альбома. Но парадоксальным образом он напоминает мне не об Окли, а об УУ.

Когда диск вышел, мы с ним как раз начали встречаться. Он всегда смеялся надо мной из-за того, что мне нравится этот альбом, но однажды я поймала его за тем, как он напевает одну из песен, и заставила признаться, что ему он на самом деле тоже нравится. И потом нарисовала на своих кедах две сцепленные руки в память об этом моменте.

Я нахожу блокнот и набор карандашей, но пока не начинаю рисовать. Сперва снова захожу в интернет и ищу фотографии Окли – я не уверена, что смогу нарисовать его по памяти.

Ладно, придется это признать. Он действительно очень красив. Прямо-таки до безумия. Эти спутанные светлые волосы, пронзительные зеленые глаза, сильная мускулистая фигура, всегда затянутая в рваные джинсы и узкие футболки. О господи.

Я листаю картинку за картинкой. Фотографии с концертов. Снимки, сделанные папарацци в разных районах Лос-Анджелеса. Совместные фотографии с матерью на премьерах ее фильмов. Кадры со съемок фильмов с участием его отца.

Насколько я могу судить, Окли Форд живет на другой планете. Он – знаменитость с большой буквы «З». Единственный ребенок Катрины и Дастина Форд, звездной четы Голливуда – ну, по крайней мере до развода. Он выигрывал «Грэмми» и призы зрительских симпатий, а слава пришла к нему в четырнадцать, когда он выступил на вручении детской кинопремии Nickelodeon. Его фотографии появлялись на обложках миллиарда журналов – на одну из них из невероятно сексуальной фотосессии для Vogue я сейчас и смотрю.

Я выбираю фотографию из этого сета – ту, где он просто сидит на черном фоне и смотрит в камеру. Взгляд его настолько напряженный, что по моему позвоночнику в буквальном смысле пробегают мурашки.

Слушая красивый хриплый голос, звучащий для меня и в моей спальне, я начинаю рисовать.

______

Через неделю после нашего фальшивого расставания ко мне приходит УУ, и мы проводим время у меня в комнате – часами дурачимся на кровати, пока он, наконец, с неохотой не сообщает, что ему пора.

– Уже поздно, нужно возвращаться, – говорит он около десяти.

Мне хочется возразить, что еще вовсе не поздно, но, в конце концов, это же не у меня с утра занятия.

– Ладно.

Наверное, то, что я расстроилась, отражается у меня на лице, потому что он нежно целует меня в лоб.

– Ну, нам, по крайней мере, разрешено видеться, так что все не так уж плохо.

Не так уж плохо? За эту неделю без него я чуть с ума не сошла! Я несколько раз виделась с Кики и Керри, и они – в лучших традициях дружбы – почти все время убеждали меня, что УУ полный болван и что без него мне будет гораздо лучше. И я им, конечно, подыгрывала, хотя вслух ругать парня, в которого я по-прежнему влюблена, было мучительно. Но, как и обычно, я не хочу выглядеть прилипчивой и недостаточно взрослой, так что улыбаюсь и киваю.

– Как же меня это бесит, – вполголоса говорит УУ, спускаясь по лестнице.

Я чувствую облегчение.

– Меня тоже.

Некоторое время мы просто стоим в прихожей, обнявшись и прижавшись друг к другу лбами. УУ обнимает меня за талию. Я думаю обо всех объятиях за эти два года. Обо всех только нам понятных шутках, о переписке, о том, что ни разу за это время не ложилась спать без того, чтобы УУ не позвонил мне и не пожелал спокойной ночи.

– Мы с Марком выбрали лучшие серии, – говорит он, и его дыхание щекочет мне нос. – На этой неделе он все отредактирует, и я пришлю тебе файл.

Я немного напрягаюсь, надеясь, что он этого не заметит.

– Прямо жду не дождусь узнать, что в агентстве скажут по поводу нашего шоу!

– Я тоже, – говорю я с наигранной радостью. Чтобы отвлечься, вдыхаю знакомый лимонный запах его крема после бритья.

Наконец мы в последний раз целуемся, и я с тоской смотрю, как он идет к своей машине. Это все тот же старенький внедорожник, на котором он ездил еще в школе, и я вспоминаю о том, сколько времени мы провели в этой машине, целуясь и обнимаясь.

Возвращаюсь в свою комнату, падаю на кровать и снова пишу в «Твиттер» о своем разбитом сердце.

Вонн Беннетт @VeryVaughn

Лучшее лекарство от тоски = слушать «Форд» по кругу

В обоих случаях это вранье: во-первых, я не слушаю его, а во-вторых, лекарства от тоски не существует. Даже если повод для нее – придуманный.

______

Я беру из рук Пейсли телефон и читаю сообщение от Клаудии:

«Ты должна опубликовать рисунок сегодня».

Пока еще она не звонит на мой личный номер. Вероятно, когда наши с Окли «отношения» попадут на первые полосы газет, ситуация поменяется.

С момента нашего «расставания» с УУ прошло две недели, и я ожидала ее звонка еще с того дня, когда на счет Пейсли пришел первый платеж. Впрочем, это не означает, что я рада.

Поскольку увольняться мне пока нельзя, я отработала четыре смены в «Шаркиз», демонстрируя перед коллегами умеренно унылый вид. Это было не так уж сложно. Как и обналичить чек на двадцать тысяч долларов – первый из множества. Решено, что чеки будут выписываться на имя Пейсли – если в прессу каким-то образом просочится, что агентство выписывает чеки мне, немедленно слетятся стервятники, а так в агентстве всегда могут сделать вид, что это ее зарплата.

Мне все эти предосторожности кажутся чрезмерными и нелепыми, но я никогда раньше не ввязывалась ни во что подобное, а для Клаудии, похоже, все это – обычное дело.

– Почему сегодня? – ворчу я, в основном просто чтобы поспорить. С технической точки зрения Клаудиа – мой босс, так что, возможно, спорить с ней не стоит, но это самая странная работа в моей жизни, и, возможно, где-то в глубине души я надеюсь, что меня уволят.

– Потому что история должна развиваться. Пости картинку. Окли ее через пару часов посмотрит. Когда он ее лайкнет, приготовься к тому, что тебя завалят сообщениями. Ответь только на некоторые из них.

– Может, вы мне сами скажете, на какие отвечать? – иронично комментирую я.

– Нет-нет, все должно быть органично, – отвечает она, не обращая внимания на мой сарказм. – Их будет очень много, и ты все равно не сможешь ответить на все. К завтрашнему утру ты станешь звездой соцсетей! Главное, помни, что не все комментарии будут позитивными. Фанаты относятся к Окли очень ревностно, так что не обращай внимания на грубости и концентрируйся на положительных сообщениях. Главное вот что: на самом деле, все они мечтают оказаться на твоем месте, кто бы что ни писал!

И после этого сомнительного утешения она вешает трубку. Я достаю рисунок, который все-таки закончила пару дней назад. Любопытно, что Окли о нем подумает. Вышло неплохо, хотя и не идеально – не только потому, что его лицо получилось не совсем таким, как я задумывала. Я очень долго рисовала глаза, но в графике сложно отобразить их выражение. Я провожу по ним пальцем и думаю, что глаза у него красивые.

Нет, дело не в моей технике – но чего-то в этом рисунке не хватает. Какой-то важной информации об Окли Форде, чего-то, что я не могу уловить и отразить на бумаге.

Я в раздумье шевелю губами. Мне не хочется выкладывать свою работу в интернет, где все кому не лень будут на нее пялиться и критиковать. Но, похоже, это именно то, на что я изначально подписалась.

Я беру телефон, делаю фото картинки и пишу в «Твиттер».

Вонн Беннетт @VeryVaughn

Разрыв переживаешь немного легче, если представляешь это лицо рядом с собой.

Всего через три часа Окли лайкает мою картинку, и в моей ленте начинают появляться первые ответы. Почти сразу мне приходит сообщение от Кэрри:

«Ты видела?! Окли Форд лайкнул твой рисунок!»

Я делаю вид, что ничего не понимаю:

«Серьезно?!»

«Да! Зайди в “Твиттер”, у тебя там тонна сообщений! Спроси его аккаунт в “Снэпчат”!»

«Да брось, он же просто лайкнул картинку.»

«Никогда не знаешь! Давай, напиши ему в директ!»

______

Но тут я теряю возможность ей отвечать, потому что каждую секунду – да что там, каждую миллисекунду! – на мой телефон приходят новые уведомления.

@pledo5514 @1doodlebug1 @caryneo @paulyn_N теперь читают @VeryVaughn

Эй, @OakleyFord только что лайкнул какой-то рисунок? @VeryVaughn

@OakleyFord подпишись на меня, плз. люблю тя. @VeryVaughn

@luv_oakley_hands @VeryVaughn Офигенная картинка, я б такую повесила в шкафчик

@VeryVaughn Что это за фигня? Кто-то не умеет рисовать

@OakleyFord_stan№ 1 @VeryVaughn Просмотрела твой твиттер. Ты даже не фанатка! Не примазывайся!

@VeryVaughn ты стремная. @OakleyFord но ты зато красавчик

@selleuni5 @OakFordHeart @unicornio @wammalamma @ magg1e_ han50n и еще 244 теперь читают @VeryVaughn

Ого, ничего себе. Больше двухсот подписчиков меньше чем за десять секунд? С ума сойти!

Пейсли просовывает голову в дверь.

– Клаудиа звонила. Говорит, тебе пора начать отвечать. У тебя сотни комментариев.

– Знаю. – Я поднимаю телефон в легкой прострации. – И по большей части они о том, какая я некрасивая и бесталанная и что он может найти себе кого-нибудь получше.

Пейсли криво ухмыляется:

– Это интернет. Там люди постоянно пишут какую-нибудь чушь. Хочешь, я тебе помогу?

Я мотаю головой. Я подписала контракт, и теперь настала пора его выполнять, так что я провожу следующий час, отвечая на рандомные твиты подходящими к случаю репликами типа «ОМГ!» и «!!!» и не обращая внимания на те, в которых говорится, что я страшная и так далее. У всех хейтеров есть одна общая черта – они не слишком ладят с правописанием, и это заставляет меня чувствовать себя немножечко лучше.

Собираясь ложиться спать, я получаю сообщение от УУ: «Что за хрень, Ви! Позвони мне».

8

ОН

– Почему вы не показали мне этот рисунок, прежде чем выкладывать? – спрашиваю я Джима. На часах начало одиннадцатого, в доме тишина, и я смотрю на собственное лицо на экране телефона Тайриса – тот прячется от меня в гостиной, чтобы я не видел, как он смеется.

– Тебе не нравится? – спрашивает Джим с удивлением, которое отчетливо слышно даже по телефону. – По-моему, очень хорошо вышло. Честно говоря, даже лучше, чем я ожидал. И твои фанаты просто в восторге.

Я выпячиваю губы. Значит, вот таким она меня видит? Капризным и избалованным? Я выгляжу как маленький ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Но если я об этом заговорю, то буду выглядеть еще хуже, так что я цепляюсь к другому:

– Ты видел, что другие присылают? Разве в «Твиттере» нет каких-то правил на этот счет?

Даже не знаю, почему я так шокирован. Мне же постоянно присылают фотографии в обнаженном виде. И некоторые из этих девушек совсем… юные. Это слишком даже для меня.

Когда Джим создал мне аккаунт в «Снэпчате», мне прислали несколько сотен голых фотографий даже раньше, чем я сам что-то загрузил. Я случайно кому-то ответил, и в итоге из-за этого меня начали преследовать. Когда четыре четырнадцатилетние девушки гонятся за тобой по улице на велосипедах, это довольно жутко.

– Забей. На самом деле, ты можешь вообще ни на что не обращать внимания, Клаудиа сама со всем разберется.

Мне надоедает таращиться на себя самого, так что я кладу телефон Тайриса на мраморный кухонный островок.

– Как продвигается с Кингом? – требовательно спрашиваю я. Единственная причина, по которой я вообще всем этим занимаюсь, – желание нормально записывать музыку.

– В ближайшее время ничего нового на этом фронте не будет, так что ты можешь пока выбросить это из головы. Может, лучше за это время напишешь что-нибудь? Твоя новая девушка должна заряжать тебя вдохновением.

– Муа-ха-ха.

Вонн меня терпеть не может, так что все мои новые песни будут об иррационально мыслящих девчонках и их поспешных ошибочных резких суждениях.

Да и вообще, что я такого сделал? В Лос-Анджелесе действительно постоянные пробки, а Джим мог бы не назначать собрания раньше полудня. Он знает, что я ночной житель.

– Но, надеюсь, ты не ожидаешь, что я весь этот год буду торчать дома?

– О, конечно, нет. Я понимаю, что когда тебе скучно, ты опасен. Честно говоря, мне безразлично, чем ты будешь заниматься, – главное, не оставляй следов. Кинг рано или поздно выйдет на связь. Позволь мне об этом позаботиться. А теперь я, пожалуй, отправлюсь домой к своей прекрасной жене.

– Не могу понять, ты подшучиваешь или издеваешься, – говорю я.

– И то и другое, – весело говорит Джим и вешает трубку.

Картинка на экране телефона Тая продолжает меня провоцировать. Хочется написать что-нибудь Вонн, но я понятия не имею, как войти в свой собственный твиттер-аккаунт. Социальные сети пожирают время. Когда я там только зарегистрировался, меня поразило, сколько людей пишут мне вещи, которые никогда бы не осмелились сказать в лицо. С некоторыми из них я принялся спорить.

Именно тогда вмешалась Клаудиа и отобрала у меня контроль над всеми моими аккаунтами. И после того случая с «бандой четырех», как я их называю, я был счастлив предоставить ей этим заниматься.

Телефон Тая жужжит, и я беру его в руки. Какая-то девушка прислала ему неприличное сообщение. Я смахиваю уведомление в сторону.

– Тай, зачем тебе «Твиттер»?

– Футбол, братишка. – Тайрис вальяжно входит в кухню, судя по всему, уже отсмеявшись. – У многих игроков есть аккаунты.

– Серьезно?

– Ага. Вот, смотри. – Он берет из моих рук свой телефон, что-то набирает там и возвращает обратно. – Тут у меня друзья-болельщики и несколько профессиональных спортсменов.

Я просматриваю его ленту, которая полна футбольной статистики, ссылок на видео и статей.

– Ага, так вот почему ты всегда у меня выигрываешь в воображаемый футбол!

– Тебе нужно завести секретный аккаунт.

– Боюсь, Клаудии это не понравится. – Я спрыгиваю с барного стула и роюсь в холодильнике в поисках какой-нибудь еды. Овощи, сыр, безалкогольные напитки… Я оглядываю все это и беру банку пива.

– Хочешь, сыграем в FIFA?

– Конечно. Сейчас я тебе наваляю!

– Давай, попробуй!

Я передаю ему пиво, и мы идем в гостиную. Тай надевает наушники с микрофоном, а я – обычные наушники. Мне не разрешают играть с микрофоном. Однажды я играл, изрыгая ругательства, и кто-то из других игроков сообразил, что мой голос чертовски похож на голос Окли Форда. Они это записали, выложили в интернет, и куча людей была просто в ярости оттого, что я якобы слишком грубо выражаюсь для шестнадцатилетнего.

Интересно, они своих детей-то слышат вообще? Клянусь, девяносто девять процентов выражений в духе «сейчас я твою мамашу натяну!» произносят именно малолетки.

Мы с Таем играем часа два, и он действительно меня разносит. Чтобы немного утешиться, я играю по сети с каким-то ноунеймом и наконец выигрываю.

Когда мы заканчиваем, мой взгляд снова падает на его телефон.

– Ты можешь залогиниться?

– В смысле, в твой аккаунт?

– Ага.

– Не-а. Я твоих данных не знаю. Но можно, впрочем, позвонить Клаудии.

Я качаю его телефон в руках. Насколько я понял, Вонн никак не отреагировала на то, что «я» лайкнул ее рисунок. Ей совершенно на меня плевать. Прямо как моим родителям.

Я хмурюсь:

– Не надо.

И снова рано ложусь спать.

______

Когда я просыпаюсь, на дворе уже утро. Подхожу к окну от пола до потолка и нажимаю переключатель, который делает стекло из затемненного прозрачным. Снаружи весело чирикают птицы, на пляже занимаются пробежкой несколько человек. Когда-нибудь я снова поеду на тот частный остров, который Джим арендовал после тура в поддержку «Форда». Там я бы мог выходить из дома без охраны.

Отхожу от окна. Большой Ди не придет до двенадцати – обычно примерно в это время я выползаю из кровати. Уже две недели здесь не было ни одной живой души, кроме меня, экономки и телохранителей.

Я даже немного скучаю по Люку. Может, не так уж он был и виноват… Может, будь я на его месте, я поступал бы точно так же… Попытался бы воспользоваться успехом своего друга, чтобы получить какую-то выгоду для себя…

Мне никогда не приходилось делать ничего подобного. Не было нужды сыграть тысячу концертов в клубах, чтобы меня заметили. Мама просто отправила видео кому-то из друзей, тот – еще кому-то, и в тринадцать лет меня уже подписали на лейбл. Первый альбом вышел, когда мне еще не было пятнадцати, с большой маркетинговой поддержкой. И потом я выдал еще три успешных альбома, прежде чем наступил нынешний кризис.

Я никогда не был на месте Люка – или, опять же, Вонн, – и мне не приходилось подлизываться к кому-либо ради денег.

Должен признать, я довольно-таки мерзко поступил с Вонн при первой встрече. Но меня оправдывает то, что я в принципе не очень-то хотел всем этим заниматься, потому что однажды мы уже пытались срежиссировать отношения для публики и получилось отвратительно. Я думал, что согласиться на такое может только беспринципный человек – особенно если учесть, что у нее уже есть парень.

Но Вонн вовсе не кажется заносчивой или одержимой славой. Она довольно симпатичная, а ведь на ней не было ни грамма косметики. Одета она была в совершенно обычную одежду и вдобавок принялась яростно возражать, что не хочет менять свою манеру одеваться. Она была вполне уверена в своем внешнем виде – у моей предыдущей подставной девушки никогда не было этой уверенности.

А еще Вонн не пыталась произвести на меня впечатление. Никаких там накручиваний локонов на палец, взглядов искоса, покусываний губ… И картинка, которую она нарисовала, – хорошая, но я на ней выгляжу как кто-то вроде Пятницы. Судя по всему, Вонн считает меня самовлюбленным и неприятным человеком.

Да уж, очевидно, после того собрания она обо мне не лучшего мнения. Ужасно не хочется это признавать, но оно меня волнует. Ну, я, конечно, не ожидаю от каждого встречного вселенской любви, просто она… настроена слишком враждебно.

Я беру телефон и скачиваю «Твиттер». Хочу посмотреть, что она отвечает в комментариях. Вот дерьмо! Не могу это увидеть без логина и пароля.

Мне ужасно не хочется этого делать, но в конце концов я все-таки беру телефон и звоню Джиму.

– Ты видел новости? – ликующе говорит он.

Мир окончательно сошел с ума, если то, что я лайкнул что-то в «Твиттере», считается новостями. Массовые убийства в Африке не привлекают столько внимания, сколько какая-то дурацкая картинка.

– Мне нужно войти в свой аккаунт.

– Зачем? Разве тебе что-то не нравится? Мы с Клаудией говорили сегодня утром. Все в восторге. О тебе месяцами столько не писали. Подожди, сейчас я тебе прочту.

Я слышу в трубке шум машин.

– Ты что, за рулем?

– Конечно. А как, ты думаешь, я хоть что-то успеваю?

– Оставь, я сам посмотрю.

Я вешаю трубку, пока он не попал в аварию в попытке зачитать мне заголовки колонок на желтых сайтах. Открываю первый сайт о знаменитостях, который приходит мне на ум, и сразу вижу собственную смазливую фотографию, где я краем глаза смотрю в камеру.

ОКЛИ ФОРД ИСПОЛНЯЕТ МЕЧТУ ПОКЛОННИЦЫ В ТВИТТЕРЕ

Фанатки Окли Форда, обратите внимание!

Вчера вечером комьюнити поклонников Окли Форда бурлило после того, как музыкант отметил «лайком» свой портрет, сделанный фанаткой. Судя по аккаунту девушки, семнадцатилетняя Вонн Беннетт недавно завершила продолжительные отношения с парнем и пыталась поднять себе настроение, слушая одноименный альбом Окли Форда.

В последнее время Форд почти не подает признаков жизни в «Твиттере», за исключением редких обращений к коллегам-артистам, так что это действие взбудоражило интернет! И это заметили не только мы – фанаты Форда принялись массово ретвитить картинку. Количество подписчиков Вонн Беннетт возросло с 89 до 8000, и главный приток произошел, когда Окли Форд вступил с ней в переписку.

Возможно, у Форда назревает новый роман? Он не был замечен ни в каких любовных связях (дольше чем на одну ночь) со времен разрыва с Пятницей Шауэрс. Мы встретились с ней у ресторана Nice Guy. Девушка была крайне удивлена новостями о новом увлечении Окли. «Вы знаете о нем больше, чем я», – прокомментировала она. От команды Окли Форда никаких комментариев не поступало.

Это происшествие вывело тег #Форд_ответь в тренды «Твиттера». Окли Форд уже два года не выпускал ничего нового – возможно, Вонн Беннетт станет его музой?

Боже правый. Я щелкаю по ссылке, чтобы прочитать, что же такого «я» ответил Вонн.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Спасибо, что выбрала этот ракурс. Левая сторона удачнее.

Дальше я пролистываю чуть ли не тысячу комментариев, прежде чем добираюсь до ее ответа.

Вонн Беннетт @VeryVaughn @OakleyFord Ха-ха! У тебя нет неудачных сторон.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn А у тебя есть красный карандаш? Я краснею.

Простите, но меня тошнит. «Я краснею»?! Что, вообще, за тупой ответ? Я никогда не краснею! Чего тут вообще смущаться?

@jelly_bean1984 @ OakleyFord Ок я люблю тебя! Пажалуйста лайкни меня

@cassandra.vega.5 @ OakleyFord ты такой красавчииииик. Я ❤❤❤ тебя! Ты самый лучший!

@OakleyFord_stan№ 1 @ OakleyFord Люблю тебя, Окли. Жду не дождусь нового альбома.

Господи, это просто читать невозможно. Я перехожу в ленту Вонн и выдыхаю от облегчения. Вот так-то лучше.

Вонн Беннетт @OakleyFord Сомневаюсь, что ты умеешь краснеть. Но красный карандаш у меня есть.

Она запостила еще одну картинку: щека крупным планом и немного румянца на скуле. Ничего себе. Хотя черты и не вполне похожи, я не могу отрицать, что она действительно хорошо рисует.

Я пролистываю пару десятков ответов и нахожу «свой».

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Значит, ты принимаешь заказы! Как насчет автопортрета?

Вонн Беннетт @OakleyFord Это подойдет?

Я торопливо листаю. Неужели она… А, это же набросок ее телефона.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Изящно и современно. Мне нравится.

Отвратительно. Если бы я сам отвечал, то написал бы что-то вроде…

Я опять звоню Джиму:

– Дайте мне доступ к твиттер-аккаунту. Если уж я собираюсь встречаться с этой чиксой, я должен иметь возможность хотя бы общаться с ней напрямую.

– Что? Зачем тебе с ней общаться?

– Потому что мне так хочется. Так что, дадите пароль, или мне новый аккаунт завести?

Он вздыхает, и затем я слышу, как он приказывает каким-то ассистентам:

– Свяжитесь с Клаудией. Узнайте у нее, как Окли зайти в «Твиттер».

9

ОНА

– Ты что, должна будешь встречаться с Окли Фордом?!

Мои барабанные перепонки чуть не разрываются от его громкого сердитого голоса, но я ничего не говорю ему по этому поводу. Это наша первая возможность пообщаться по телефону с тех пор, как началась моя переписка с Окли Фордом. И УУ, очевидно, сейчас изливает на меня всю злость и раздражение, накопившиеся за эти сутки.

– Я не могу ответить тебе на этот вопрос, – говорю я со вздохом.

– Чушь! Ты понятия не имеешь, сколько народу написало или позвонило мне, чтобы сказать, что ты заигрываешь в «Твиттере» с Окли Фордом!

Я ощетиниваюсь:

– Надеюсь, ты ничего не сказал им по поводу агентства? Ты подписал соглашение. И если ты нарушишь его, то «Даймонд»…

– Меня уничтожит, – кисло заканчивает УУ. – Да, я знаю.

Вообще-то, это совершенно не имеет отношения к УУ. Но я по опыту знаю, что теперь мне придется слушать, как он ворчит и жалуется, пока наконец его не отпустит.

– И что ты всем сказал?

– Что мы оба расстроены и переживаем из-за расставания, а публичный флирт со знаменитым красавчиком – твой способ с этим справляться.

Я морщусь, когда он произносит эти слова, но говорю:

– Спасибо.

УУ долго молчит.

– Что именно ты должна делать с Окли Фордом? – наконец спрашивает он.

– Да ничего особенного, – неуверенно отвечаю я. – Нам придется пару раз появиться вместе на публике – для журналистов. Ну, может быть, один раз поцеловаться. Чисто для вида. Ты же помнишь, что все это не по-настоящему?

– Да уж надеюсь. – Мое сердце подпрыгивает, когда я улавливаю в его словах ревность, но тут же падает, потому что он говорит: – Мне не нравится выглядеть лузером в этой ситуации.

От двери в мою комнату доносится тонкий голосок:

– Вонн! Отдай наш телефон!

Я жестом показываю Шейну, чтобы он помолчал.

– Честное слово, это все для вида, – утешаю я УУ. – Как реалити-шоу.

– Нам нужно позвонить Кенни! – кричит Спенсер, вставая плечом к плечу с братом.

Они оба сердито на меня смотрят, и их карие глаза с золотыми искорками сверкают. Им всего по двенадцать, но они уже выше меня ростом и легко могли бы отобрать телефон силой.

Я вздыхаю:

– Близнецы пришли за телефоном. Увидимся в выходные, ладно?

– Ладно. – Он снова делает паузу. – Люблю тебя.

– И я тебя люблю, – говорю я, и близнецы одновременно блеют, а потом, тряся светло-русыми волосами, начинают делать вид, будто их тошнит.

Я вешаю трубку и отдаю телефон Спенсеру:

– Вот, держите, спиногрызы. Можете звонить вашему любимому Кенни.

Они пулей вылетают из комнаты, а я падаю на кровать и проклинаю тот день, когда позволила Пейсли притащить меня на ту встречу с Толсоном и его командой.

Клаудиа считает, что кто-нибудь может прослушивать наши телефонные разговоры, поэтому в ближайшие два месяца мне нельзя говорить с УУ по своему телефону и по телефону сестры – то есть мое счастье в руках двух двенадцатилетних мальчишек.

На самом деле, мне пришлось спрашивать разрешения у Клаудии, прежде чем ему позвонить. Она устроила собрание со своей PR-командой, где они обсуждали, насколько естественно выглядит то, что УУ общается с младшими братьями своей бывшей. Я напомнила им, что УУ уже два года часть моей семьи и конечно же общается с моими братьями.

– Телефон. – Голос Пейсли отрывает меня от размышлений. Она входит в комнату и протягивает мне свой мобильник. – Клаудиа.

Внутри у меня зарождается вопль ярости. Как мне надоели ее тупые требования, я не хочу с ней сейчас разговаривать!

– Сегодня ты должна сделать свой аккаунт закрытым, – говорит Клаудиа, не удосужившись даже поздороваться.

– Почему? Из-за новых подписчиков? – Проснувшись сегодня утром, я обнаружила, что на меня подписалось еще двадцать пять тысяч человек, и чуть не умерла от шока.

– Потому что мы хотим раздуть костер еще сильнее. Если аккаунт станет закрытым, фанатки Окли не смогут на тебя подписаться и это будет сводить их с ума. Они начнут это обсуждать в своих собственных аккаунтах, строить разные теории по поводу того, почему ты закрыла аккаунт, а те, что уже успели подписаться, будут делать скриншоты твоих твитов, и так ты станешь еще более ценным ресурсом.

Я не трачу сил на споры. Меня уже утомили попытки постичь логику пиарщика.

– Хорошо, – говорю я. – Что-то еще?

– Да. Эми сейчас пришлет тебе архив твоего твиттера. Ты должна начать удалять фотографии с бывшим парнем.

Я прихожу в ярость:

– Как вы получили архив моего твиттера? И мой адрес электронной почты?

– От Джима. Можешь не спрашивать, как он это сделал, все равно не скажет, – щебечет Клаудиа. – В общем, нужно, чтобы всякое напоминание о твоем бойфренде к завтрашнему утру пропало. Естественно, ты так сделала, потому что хочешь вычеркнуть его из своей жизни.

В горле начинает першить.

– А почему вы тогда сами все не удалите, раз уж у вас есть доступ?

– О, мы бы с удовольствием. Просто мне показалось, что ты предпочтешь заниматься этим сама. Для молодой девушки забыть человека, с которым она провела много времени, – болезненный процесс.

Я представляю себе, как какая-то незнакомка просматривает мои фотографии с УУ и нажимает иконку с урной, и понимаю, что в словах Клаудии есть смысл.

– Ладно, я сама все сделаю. И он все еще мой парень, Клаудиа!

– С точки зрения всего мира уже нет. – В ее тоне появляется раздражение. – И последнее. Сегодня ты должна пойти со своей семьей ужинать.

Я хмурюсь:

– Почему?

– Господи, Вонн, это что, твое любимое слово? Осторожнее с этим, а то я скоро начну отвечать: «Потому что я так сказала».

Я так сильно стискиваю зубы, что челюсть сводит судорогой.

– Так все-таки почему мне нужно идти ужинать со своей семьей?

– Потому что это традиция. С этого момента у вас есть традиция раз в неделю всем вместе ходить куда-нибудь ужинать.

Я опять произношу ее любимое слово:

– Почему?

– Потому что приличные люди так и делают! – На том конце трубки слышится возмущенное фырканье, но затем ее голос смягчается: – Твой инстаграм-аккаунт связан с «Твиттером»?

– Да. По… – начинаю было я, но останавливаюсь раньше, чем успеваю выговорить слово целиком. Пожалуй, она уже достаточно на меня разозлилась сегодня.

– Хорошо. Сегодня за ужином запости фотографию себя и своей семьи. Братья не обязательно должны на ней быть, а вот сестра – да.

– Я думаю, вы понимаете, какой вопрос мне хочется задать.

Она испускает тяжелый вздох:

– Это естественный путь раскрыть информацию о том, что твоя сестра работает в «Даймонд». Окли прокомментирует фотографию, и таким образом эта история выплывет.

– Хорошо, я что-нибудь опубликую.

Я вешаю трубку, не прощаясь, а затем кричу в коридор:

– Пейсли, иди сюда!

Она появляется через две секунды:

– Что такое?

– Скажи близнецам, чтобы оделись поприличнее. – Я отдаю ей телефон. – Мы идем ужинать.

– Почему?

– Потому что это традиция!

Моя сестра непонимающе поднимает бровь:

– Почему?

Ого, а это действительно раздражает.

– Потому что все приличные люди так делают! – громко заявляю я и иду одеваться.

10

ОН

#мыкоманда #времяесть #почемутакдолго

Я смотрю на фотографию Вонн, ее братьев и сестры в «Инстаграме». Они все стараются влезть в кадр в очереди в каком-то ресторане, про который я никогда не слышал. А я даже не помню, когда в последний раз сидел за одним столом с мамой и отцом. Хм. Пожалуй, с мамой мы в последний раз одновременно принимали пищу в одном помещении в прошлом году на вручении «Золотого глобуса».

Черт побери. Я чуть было не начинаю смеяться вслух над абсурдом ситуации. С другой стороны, с отцом я уже несколько лет не сидел за одним столом – старикан обид не прощает.

Я ощущаю в груди странное чувство. Но это же не… Нет, конечно, не зависть. Закрываю приложение и смотрю в окно. Вот что мне нужно. Выйти из дома. Слишком долго сижу тут в четырех стенах и никуда не выхожу – кроме разве что студии, где у меня ничего не получается. Я направляюсь в кухню к Тайрису:

– Давай-ка пойдем перекусим.

Он убирает телефон.

– Какие идеи?

– Не знаю. Как насчет… – Тут мне в голову приходит безумная идея.

– Так-так, – Тайрис покачивается на пятках, – улыбка на твоем лице мне что-то не нравится. Кажется, мы сейчас во что-то влипнем.

– Как насчет фондю? – как ни в чем не бывало спрашиваю я.

Надо подумать, что надеть. Просто шапки и солнечных очков будет явно недостаточно.

– Есть отличное местечко на Ла-Сьенега, – немедленно отвечает Тайрис. Он настоящий гурман и знает все рестораны города, но мне не хочется сейчас идти в дорогой ресторан.

– Я думал сходить в «Фондю Хейвен», это в… – Я открываю «Инстаграм». Ага, Вонн указала геолокацию. – Эль-Сегундо. На Мейн-стрит.

Тайрис выглядит оскорбленным в лучших чувствах и тащится за мной в комнату.

– Сетевое заведение? В Эль-Сегундо? Да это же час пути.

Я, не обращая на него внимания, пулей влетаю в гардеробную. Можно надеть самые свободно сидящие штаны – те, которые аж на заднице болтаются. Интересно, они вообще еще живы? Я роюсь на полках.

– Они уже уйдут оттуда, пока мы доберемся, – говорит Тай у меня за спиной. Он не дурак.

– Можно поехать на мотоцикле, долетим за пятнадцать минут. Еще только принесут закуски.

Я наконец нахожу древние джинсы, которые меня бесят, и пару старых кроссовок. Нюхаю джинсы – вроде чистые. Залежались, но чистые.

Тай скептически поднимает бровь:

– Серьезно?

– Ты про джинсы или про мотоцикл? – Я снимаю домашние спортивные штаны и влезаю в джинсы. Пару лет их не надевал, так что теперь они сидят плотно. Все-таки с шестнадцати моя комплекция изменилась, тогда-то я был кожа да кости.

– И то и другое.

Я надеваю поверх футболки темную толстовку и потираю руки:

– Ну что, поехали?

______

– Ты ведь запомнил, что я не одобряю эту идею, да? – говорит Тайрис, поворачивая на парковку.

– Да, ты уже три раза это повторил.

Я поправляю шапку, глядя в зеркало заднего вида в машине, которую мы арендовали. Это, конечно, не полная маскировка, но я рассчитываю, что никто не ожидает увидеть Окли Форда в сетевом ресторанчике на окраине Лос-Анджелеса.

– Джим довольно влиятельный человек, а у меня есть семья, – говорит Тайрис.

– Какая семья? У тебя что, дети есть?

– Сестры.

Точно. Я же с ними знаком. Но тут уж если кому и стоит бояться, так это Джиму – этим дамочкам палец в рот не клади. Они обожают своего «младшенького» и всегда без обиняков говорят, что думают. Меня они называют «солнышко». Я даже не уверен, что они запомнили мое имя. «Солнышко, подтяни штаны, а то спровоцируешь общественные волнения».

Тогда мне было пятнадцать и я был тупой, как полено, так что сказал Шаноре, старшей сестре Тая, что это такая мода. «Солнышко, не в моде дело. Когда я в последний раз была в «Мейсис» [10], что-то я там не видела малолетних хулиганов, – сказала она. – Ты страдаешь недостатком воображения».

Но, следуя ее совету, я все-таки перестал носить мешковатые джинсы, кепку козырьком назад и белую майку в обтяжку и постарался выработать собственный стиль – нечто среднее между рок-звездой и хипстером. Правда, не уверен, что преуспел.

– Джим догадается, что это была моя идея, и не будет тебя винить. Раньше же не винил.

Тайрис недовольно ворчит, заезжая на парковку. В целом здесь довольно оживленно, но людей не так уж много и они не обращают на меня никакого внимания. Прямо мимо меня не останавливаясь проходит парочка. У них за спиной я незаметно показываю Таю большие пальцы.

Он качает головой.

Возбуждение накатывает на меня волнами. Я чувствую себя так, будто нарушаю закон, делаю то, что совершенно точно никому не понравится – хотя на самом деле просто собираюсь поужинать в посредственном сетевом ресторанчике. Прямо-таки вижу свое следующее интервью:

«– Скажите, что самое увлекательное вы сделали со времен мирового тура в поддержку альбома “Форд”?

– О, знаете, недавно я ходил поесть фондю, и никто не обратил на меня внимания! Это событие было самым знаменательным в этом году».

– Давай только я буду общаться с персоналом, – говорит Тай, открывая дверь. – У тебя слишком узнаваемый голос. Хотелось бы все-таки успеть поесть немного, прежде чем придется бежать.

– Договорились.

Да, у меня в голосе есть заметная хрипотца. Как-то раз одна журналистка из Billboard спросила, не потому ли это, что в детстве я много курил. И это была только наполовину шутка. Но нет, хрипотца врожденная.

В фойе ресторана толпа людей, ожидающих своей очереди. Тай протискивается к хостесс, пока я притворяюсь мебелью и разглядываю стены. Мой взгляд притягивает небольшой столик на четверых у самой кухни.

– Вам придется ожидать минут двадцать, – сообщает Тайрису утомленная хостесс.

– Нас кое-кто ожидает. – Я указываю на столик Вонн.

Она удивленно вскидывает брови:

– Странно, что они не предупредили.

– Не беспокойтесь, – говорю я и быстро направляюсь к столику, пока она не успела меня опередить.

– Ну мы же договаривались! – говорит Тай мне на ухо.

Не обращая на него внимания, я падаю на лавку рядом с Вонн, заставляя ее подвинуться ближе к сестре.

– Что ты выбрала?

Она поворачивается, явно собираясь дать отпор, но замолкает на полуслове и ошарашенно на меня смотрит.

Я же смотрю на нее, внезапно понимая, что меня привлекают ее пухлые губы. Хотя она не пользуется помадой, да и вообще, на ней нет ни капли косметики. Темные волосы завязаны в небрежный хвост, отросшая челка падает на глаза, обрамляя лицо. Надо признать, эта девчонка совершенно не выделяется – но при этом она привлекательная. Тонкий просвечивающий свитер и обтягивающие джинсы дают достаточное представление о ее фигуре, и мои штаны разом становятся еще более тесными.

– Я бы тебе посоветовал сделать фотографию, поскольку это долговечнее, – говорю я, – но у тебя уже есть рисунок.

Я вынимаю у нее из рук длинную, с двумя зубцами вилку для фондю, накалываю на нее кусочек хлеба и окунаю в сыр.

Вонн наконец приходит в себя и спрашивает:

– Что ты тут делаешь?

– Ну, ем, вообще-то. Может, стоит еще что-нибудь заказать?

Тай садится напротив меня на лавку, где сидят братья Вонн. Они смотрят на него, раскрыв рты. Он довольно крупный мужчина, сантиметров на пять ниже меня. Но его словно окружает аура силы – думаю, оттого, что десять лет он прослужил в армии, прежде чем начал работать телохранителем. Эта аура помогает ему отпугивать слишком ретивых фанаток и заманивать девушек в постель.

Я украдкой бросаю взгляд на сестру Вонн и замечаю, что на нее это действует. Она немного покраснела и не отрываясь таращится на Тая, когда думает, что он не замечает, хотя тот замечает все. Но он не тронет никого из тех, кто работает на Джима, – себе дороже.

– У нас что, первое свидание? – шепотом говорит Вонн. – Клаудиа ничего мне не говорила.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Поскольку это наши с тобой отношения, мы сами должны решать такие вещи.

Она закусывает губу – но не потому, что намекает, чтобы я сделал то же самое (хотя, надо признаться, думаю я сейчас именно о том, что губы – явно лучшая черта ее внешности), а потому, что опасается разозлить Клаудию. И не то чтобы я нарочно стремился выставить себя эгоистом, но разве это не меня она должна опасаться?

Однако не успеваю я об этом сообщить, как в меня врезается официантка:

– О, у вас еще гости. Я не знала, что вы кого-то ожидаете. Может, вам нужен другой столик?

Мы все осматриваем битком набитый ресторан.

– Нет, спасибо. – Вонн вздыхает так тяжело, словно ей поручили организовать мирные переговоры между Северной и Южной Кореей. – Я подвинусь.

Она двигается, и я наконец могу целиком уместиться на лавке, обитой искусственной кожей. Официантка кладет на стол два комплекта приборов и ставит два стакана воды. Я стараюсь не поднимать головы, а Вонн рядом со мной напрягается.

– Мне не нравится эта история, – говорит она, когда официантка уходит. – Что, если тебя кто-нибудь узнает?

– Официантка же не узнала.

– Ты смотрел в пол. Есть ты тоже так собираешься?

– Ну перестань. – Оказывается, Вонн в этом смысле еще хуже, чем Джим. – Как я тогда пойму, когда еда будет готова?

– Она была готова еще минут пять назад, – сообщает мне один из близнецов. Второй в это время смотрит то на меня, то на Тайриса. Интересно, кто из нас кажется ему более достойным внимания? Готов поспорить, что Тай. Моя аудитория обычно не охватывает детей младшего школьного возраста.

Братья выглядят одинаково, только один в простой белой футболке, а у другого футболка с логотипом компании по производству скейтбордов. Пару лет назад мне заплатили чуть ли не миллион баксов, чтобы я покатался по округе на их доске, и у меня в гараже до сих пор несколько штук валяется.

– Тебе нравится «Скейтбойз»? – интересуюсь я.

Он кивает и переглядывается с братом. Они довольно долго молчаливо беседуют таким образом, а затем близнец-амбассадор снова поворачивается ко мне:

– Ага. Классные доски.

– У меня дома их целая пачка. Они, правда, без колес, но вообще могу подарить, если хотите.

Его глаза загораются:

– Это было бы…

Он вдруг отшатывается назад и бросает сердитый взгляд на Вонн.

Я наклоняю голову, чтоб было удобнее на нее смотреть.

– Ты что, только что пнула своего брата?

– Возможно. Ну и что? – сердито отвечает она.

– Я что, не могу раздавать свое дерьмо?

– Не выражайся! – перебивает Пейсли.

Ну теперь-то уж сдержаться и не закатить глаза никак невозможно.

– Сколько им лет? – Я смотрю на близнецов. – Двенадцать? Тринадцать?

– Двенадцать, – говорит тот, что в белой футболке, почти дрожа от возбуждения.

– Понятно. Тогда готов поклясться, что они знают больше ругательств, чем я могу вместить в одно предложение.

– Может быть, но в нашей семье их не произносят, – говорит Пейсли.

Пацаны закрывают рты ладонями, и даже Вонн едва заметно улыбается.

– Пейсли не любит, когда ругаются, – поясняет она. – У нас есть банка, в которую все кладут штраф за ругательства, – мне кажется, Пейсли ни разу не бросила туда ни монетки.

– Зато тебе приходится отдавать последнее, – огрызается та.

– Вонн знатно ругается, – говорит один из близнецов.

– Вовсе нет! – возмущается она. – Я уже недели две туда ничего не бросала.

– Новый рекорд! – комментирует Пейсли.

– Деньги из этой банки идут на доброе дело. – Вонн морщит свой симпатичный нос. – На учебу для близнецов.

Я смотрю на Тая, который откинулся назад и положил руку на спинку сиденья. У него на лице мечтательная улыбка – дружеская возня братьев и сестер, возможно, напоминает ему о собственной семье.

– Вернемся к вопросу о скейтах, – говорю я. – У меня их куча осталась от старой рекламной кампании. Они собирают пыль, и я на них даже не катаюсь, потому что они без колес. Так что могу отдать их каким-нибудь посторонним людям или… – Я развожу руками и делаю паузу, чтобы близнецы сами могли закончить мою мысль.

Они заглатывают приманку.

– Ну правда, Вонн, почему он не может нам их отдать? Все равно они ему не нужны.

– Как хочешь. А что еще у тебя без дела валяется? Нам бы не помешал новый телевизор. Или машина, а то у нас только одна. Сколько у тебя ненужных? – возмущенно огрызается Вонн.

– Ладно, но, думаю, машину я тебе подарю не раньше третьего или четвертого свидания.

– Кажется, поцелуев для такого маловато! – говорит близнец в белой футболке.

– Спенсер! – выдыхают Пейсли и Вонн хором.

Они, похоже, собираются на него наброситься, но я кладу ладонь посреди стола, чтобы привлечь всеобщее внимание. Если они сейчас начнут при всех ему выговаривать, он умрет от позора.

– Подарок есть подарок, – говорю я, слегка подавшись вперед и серьезно глядя мелкому прямо в глаза. – Я же вас не заставляю ничего делать за эти скейтборды, правда?

Спенсер отодвигается назад:

– Нет, сэр.

Он явно хочет меня впечатлить. Люди постоянно так делают. Люк все время так себя ведет – пытается делать вид, что он свой парень, и извиняется за свои проступки так, как, с его точки зрения, это делал бы «свой парень». И это ничем не отличается от причины, по которой я надел эти дурацкие штаны, вдруг с некоторым стыдом понимаю я.

– Величина подарка не имеет значения, – говорю я. – Люди дарят подарки не за что-то. А просто чтобы порадовать.

Я вытаскиваю из чаши с сыром кусочек хлеба, о котором совсем забыл, и засовываю его в рот. Как и сообщил мне второй близнец, фондю уже готово. Но, несмотря на то что вкус просто ужасный, я все равно съедаю хлеб с сыром и насаживаю на вилку еще кусочек – я проголодался, еда прямо передо мной. И я никуда не собираюсь уходить.

11

ОНА

– Так, значит, ты Спенсер. А тебя как зовут? – спрашивает Окли у Шейна, и мне становится стыдно, ведь я их даже не представила.

– Его зовут Шейн, – опережает меня Пейсли. – Шейн, Спенс, это Тай и… – она запинается и заканчивает гораздо тише: – Окли Форд.

Но близнецы и ухом не ведут.

– Это который певец? – спрашивает Спенсер.

Окли ухмыляется:

– Ага.

Близнецы смотрят друг на друга и пожимают плечами. Им совершенно все равно. Думаю, ни один из них за свою пока недолгую жизнь еще не успел ознакомиться с творчеством Окли Форда. Им больше нравится хэви-метал, и, пожалуй, это хорошо, потому что если бы они были поклонниками Окли, могло выйти неловко.

– Но вы можете называть меня просто Ок, – жизнерадостно сообщает он, засовывая в рот кусочек хлеба, даже не обмакнув его в сыр.

– Нам нужно больше еды, – шепотом говорю я Пейсли.

– Знаю, – отвечает она. – Мне кажется, он один может съесть в два раза больше, чем близнецы.

– А Тай? – Я показываю на телохранителя.

Она краснеет:

– Ой, да, точно.

Ничего себе! Пейсли нравится телохранитель Окли! Сегодня вечером я знатно над ней поиздеваюсь на этот счет. Впрочем, не могу ее осудить – он действительно симпатичный. На мой вкус, слишком накачанный, но у него по-голливудски красивое лицо, точеные скулы, а карие глаза имеют цвет горячего шоколада.

Официантка несет нарезанное мясо и емкости с горячим масляным соусом.

– А можно нам еще две порции того же самого?

Та кивает:

– Конечно. Для вас и… – Она смотрит на Окли, который внезапно чем-то глубоко заинтересовался, разглядывая мой телефон.

– Да, для меня и моего друга, – говорит Тай.

Окли наклоняет голову еще ниже и подвигается ближе ко мне. Его нога касается моей, и рука оказывается очень близко, так что мой свитер начинает казаться слишком тонким. Мы сидим чуть ли не друг у друга на коленях. Он снова тянется за едой, и я чувствую движение его мышц.

– Ты можешь отодвинуться? – Я слегка ерзаю, чтобы показать, что здесь очень мало места. Хочется обрести немного личного пространства.

– Нет. У меня вообще половина задницы с лавки свисает.

Близнецы начинают хихикать.

– Вот дерьмо, что я такого сказал? – ухмыляется Окли.

– Ну вот теперь ты точно специально, – говорю я.

– Я просто хочу сделать вклад в фонд на обучение, – Окли подмигивает близнецам.

Они широко улыбаются в ответ. А потом Шейн, который обычно ни с кем не разговаривает, кроме Спенсера, начинает забрасывать Окли вопросами про доски. Какие у него есть? Классические или лонгборды? Или городские круизеры? А любимая у него какая?

С учетом того, что Окли они видят впервые в жизни, это можно считать проявлением невероятного интереса. Последние пару лет они не слишком общительны. Когда-то они совершенно бесстрашно выделывали невероятные трюки на своих скейтах и велосипедах, но смерть мамы и папы многое изменила. Они все еще катаются, но уже далеко не так часто, и не уходят далеко от дома. Именно поэтому предложение УУ съездить в Бойл-Хейтс не имело шансов.

– Не-а, – отмахивается Окли, – я уже пару лет не вставал на доску. Пытался, но в общественных местах сложно сделать так, чтобы никто не обращал на меня внимания, а если я арендую скейтпарк целиком, то другие люди не смогут им пользоваться. Когда я поехал в тур, то совсем забил на это дело.

Шейн кивает, но вряд ли он осознает, как сильно Окли ограничен своим положением. Я внезапно испытываю сострадание.

– Тебе что, придется прятаться под столом? – интересуюсь я.

– Надеюсь, что нет.

Он тянется мимо меня к емкости с маслом, чтобы положить туда мясо на маленьком шампуре, и случайно задевает рукой мою грудь. Меня вдруг охватывает жар, и он это каким-то образом чувствует, даже несмотря на рукав толстовки.

Он поворачивается и смотрит на меня.

Я замираю.

И в этот момент между нами проскакивает искра.

– Леди и джентльмены, нам пора, – произносит Тайрис.

Никогда в жизни не видела, чтобы кто-либо двигался настолько быстро. Вот я сижу, зажатая между Окли и Пейсли, а в следующую секунду мы уже на ногах и они оба толкают нас к двери.

– Это охранник Окли Форда, точно! – верещит девушка за столиком по соседству с тем, где мы только что сидели. – Я видела его в записи концерта на MTV в прошлом году…

Финала этого предложения я уже не слышу, потому что мы оказываемся в другом конце помещения. Тайрис отвлекается лишь на мгновение, чтобы сунуть хостесс две стодолларовые бумажки с комментарием: «Этого должно хватить», и затем выталкивает всех за дверь.

Окли тем временем хохочет как сумасшедший:

– Тебя, Тайрис! Они узнали тебя!

Тайрис даже не улыбается. Он пихает Окли к пассажирскому сиденью изящного серебристого «мерседеса»:

– Залезай давай.

Потом он поворачивается к нам:

– Клаудиа наверняка захочет об этом побеседовать. Пришлите мне свой адрес, мы приедем туда.

В смысле? Зачем им приезжать к нам домой?

Но я не успеваю ничего возразить – Тайрис уже за рулем и заводит мотор. Я ошарашенно поворачиваюсь к сестре:

– Что это было вообще?

Она вздыхает:

– Добро пожаловать в прекрасный мир Окли Форда.

@1doodlebug1 Окли Форда заметили в «Фондю Хейвен» с какой-то семьей! Зацените фотографию!

Тайрис оказался прав. Клаудиа не просто хочет поговорить об этом – это такой важный вопрос, который не стоит обсуждать по телефону, и вся пиар-команда Окли садится в вертолет и летит в Эль-Сегундо. Затем они на машинах несутся к нашему скромному домику и паркуют три огромных «кадиллака» на тротуаре. Все это, конечно же, не привлекает совершенно никакого внимания!

И теперь мы все сидим у нас в гостиной, где недостаточно места, чтобы вместить столько людей. Тайрис стоит в дверях, близнецы и Пейсли сидят на одной из сторон секционного дивана, я сижу на другой, пиар-команда нависает над нами, а Клаудиа самолично разносит Окли за его легкомыслие.

– О чем ты думал вообще? – кричит она своим голосочком Микки-Мауса. – Ты должен советоваться со мной, прежде чем делать такие вещи!

Окли складывает руки на груди с равнодушным видом.

– Вонн, открывай «Твиттер», – командует Клаудиа, и, когда я собираюсь возразить, она, от злости красная как помидор, предупреждающе поднимает руку: – Богом клянусь, если ты сейчас спросишь почему, я сойду с ума!

– Мне кажется, ты уже… – вполголоса бормочет Окли, и я еле удерживаюсь, чтобы не фыркнуть, но начинаю рыться в своей холщовой сумке в поисках телефона. Открываю приложение и жду дальнейших указаний.

– Пиши про то, что твоя сестра работает в агентстве, – велит она, а затем снова яростно смотрит на Окли. – Ну что, доволен? Сбил нам все расписание! Твит про сестру должен был быть до первого свидания, а не после!

Одна из ассистенток – кажется, Эми – успокаивающе говорит:

– Это легко исправить, Клаудиа. Можно сделать так: якобы Вонн прислала свой номер в личные сообщения Окли, они встретились и уже на встрече поняли, что Пейсли работает в «Даймонд». Все сходится.

– Надеюсь, что так, – говорит та, и вид у нее такой расстроенный, что мне даже становится ее жаль. Я быстро отправляю твит, пока она не покраснела еще сильнее.

Vaughn Bennett @OakleyFord

ОМГ! До сих пор не могу поверить, что моя сестра работает в твоем агентстве! #миртесен

У Эми в руке жужжит один из телефонов. Она отдает свои вещи какой-то другой ассистентке и что-то набирает.

Через секунду мне приходит уведомление. Я читаю ответ и закатываю глаза к потолку.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn

Мир действительно тесен… Или, может, это судьба?..

Клаудиа смотрит на экран своего собственного телефона и испускает долгий вздох:

– Хорошо. Теперь продолжайте переписываться какое-то время, чтобы это не выглядело так, как будто все было затеяно только ради того, чтобы вскрыть эту связь.

– Но у меня же теперь закрытый аккаунт, – говорю я. – Зачем нам продолжать там переписываться?

– Потому что у тебя все еще есть подписчики, которые продадут эту переписку таблоидам.

– Не будут они делать ничего подобного!

Клаудиа смотрит на меня как на идиотку и даже не утруждается возразить.

И тут вдруг до меня доходит. Мы с Окли вовсе не сообщники по какому-то приключению. У нас не зародилась никакая связь. И он мне ничего не писал. И не лайкал мой рисунок. Может, он даже вообще его не видел. Все это делает Эми.

Я немного отодвигаюсь, чтобы оказаться от него чуть подальше.

Он смотрит на меня, приподняв бровь, и, не отводя взгляда, протягивает руку. Эми с тревогой смотрит на Клаудию, и та корчит суровую гримасу.

Но через пару секунд телефон все-таки оказывается в руке Окли. Мне снова приходит уведомление, и я пораженно вздыхаю.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn

Кстати, ты сегодня выглядела просто потрясающе.

– Ты правда так думаешь? – Я смотрю в упор на Окли.

Клаудиа читает ответ и тяжело вздыхает:

– Окли, ну ради бога!

Он делает вид, что ничего не понимает:

– Что? Разве я не могу сказать своей девушке, что она отлично выглядит?

Мое сердце начинает стучать быстрее. Видимо, адреналин из-за всей этой погони наконец достиг нужной концентрации. Иначе с чего бы сердцу подпрыгивать, как дельфин, когда Окли своим хриплым голосом произносит, что я отлично выгляжу?

– Это неприлично, – говорит Клаудиа. – Мы хотим продемонстрировать благопристойное поведение, а не… – Она запинается в поисках нужного слова.

– Бесстыдство, – вставляет Эми.

Клаудиа согласно кивает:

– Двенадцать плюс.

– Может быть, лучше «запрещено для детей»? – возражает он.

– Окли.

– Ну хотя бы шестнадцать плюс!

– Окли.

– Ладно, ладно. Я буду держать себя в руках.

Я закусываю губу, чтобы перестать смеяться. Он неисправим.

– Так, что дальше… – размышляет Клаудиа. – Ну, очевидно, второе свидание состоится завтра.

– Два дня подряд? – упираюсь я.

Она строго кивает:

– Да. Вы молодежь и не умеете ждать. Вам хочется быть вместе каждую минуту.

Ну уж нет, спасибо. Может, прямо сейчас меня развлекают выходки Окли, но это не значит, что мне хочется снова так скоро с ним увидеться.

Клаудиа замечает мое выражение лица и комментирует:

– Если ты хотела более медленного развития, не надо было устраивать первое свидание в публичном месте.

– При чем тут вообще я? – возмущаюсь я. – Мы просто пошли ужинать. Просто кое-кто заявился без приглашения.

Тут все присутствующие разом поворачиваются к Окли. Он делает вид, что читает «Космо», который нашел на кофейном столике, но тут поднимает глаза и пожимает плечами:

– Просто есть захотелось.

12

ОН

BeeBee_OF @OakleyFord_stan№ 1

Сделай, пожалуйста, скриншот ее аккаунта. Он приватный.

OakleyFord_stan№ 1 @BeeBee_OF

Вот, держи.

BeeBee_OF @OakleyFord_stan№ 1

Не такая уж она и красивая.

OakleyFord_stan№ 1 @BeeBee_OF

Я знаю, но мы должны уважать его выбор. По крайней мере не такая как Пятница

BeeBee_OF @OakleyFord_stan№ 1

Ты права, но все равно. Лучше бы я была на ее месте:(

BeeBee_OF @OakleyFord

Подпишись на меня, Окли! Ты лучший!

Вонн заявляется в мой пляжный особняк в районе семи. На ней джинсы с дырой на колене и полосатая майка. Выражение лица… очень мрачное.

– Не могу поверить, что ты послал за мной машину! – начинает она возмущаться уже в прихожей.

– И тебе привет, – отзываюсь я.

– Мы ехали два часа! Лучше бы я села на автобус, так намного быстрее, и кроме того, бедняге водителю не нужно было бы торчать в пробках столько времени.

Ее беспокоит судьба водителя? Ну надо же. В прошлый раз я послал за девушкой «Линкольн Таункар», а она потом возмущалась, что не лимузин.

– У Марко такая работа, – говорю я. – Поверь мне на слово, ему платят огромные деньги за торчание в пробках.

Но Вонн, похоже, это отнюдь не убеждает, и она даже почти не обращает внимания на обстановку дома. Обычно люди охают и ахают, глядя на полы из белого мрамора, высокие потолки и огромную сияющую хрустальную люстру, но Вонн все это совершенно безразлично. Тайрис закрывает за ней дверь и бросает хитрый взгляд в мою сторону поверх ее головы, словно бы говоря: «Ну, тебе придется потрудиться!».

Потрясающе. Отличное начало, ничего не скажешь. Я со вздохом говорю:

– Ладно, пошли в гостиную.

Вонн идет за мной по облицованному мрамором широкому коридору, сжимая свою огромную холщовую сумку с таким видом, как будто боится, что я ее отберу. Я веду ее в огромную медиакомнату и жестом указываю на диван.

– Садись. Будешь что-нибудь пить? – Я иду к бару и открываю блестящий холодильник. – Есть пиво, кола, апельсиновый сок, вода…

– Воды, пожалуйста.

Я беру ей бутылку воды и бутылку пива себе, а затем сажусь рядом на диване.

– Есть хочешь?

– Я дома поела. – Она что-то смотрит в телефоне, явно увлеченная увиденным на экране, но когда Тай идет к двери, вскидывает голову и встревожено спрашивает: – Ой, вы куда?

– Оставлю вас вдвоем, – он слегка улыбается, – у вас же как бы свидание и все такое.

– Пожалуйста, не уходите! – вырывается у нее. – Вы можете остаться с нами. Давайте поиграем в «Монополию» или еще что-нибудь в этом роде.

Я стискиваю зубы. Серьезно, она умоляет Тая не уходить? И предлагает поиграть в настолку? На, мать его, свидании?

Никогда в жизни не чувствовал себя настолько задетым.

– Хм… звучит неплохо, но я, пожалуй, откажусь. – Тай, подавляя смех, практически выбегает из комнаты и закрывает дверь.

Я откручиваю крышку и гневно смотрю на нее:

– Серьезно? В «Монополию»?

В ее карих глазах вспыхивает раздражение:

– Да брось, можем не играть. Я взяла с собой книгу.

Чтобы подтвердить это, она засовывает руку в свою монструозную сумку и вынимает книжку в бумажной обложке. Названия мне не видно, да оно мне и не интересно. Но это невыносимо.

– Ты понимаешь, что миллионы девушек готовы драться за то, чтобы оказаться здесь, рядом со мной? – выпаливаю я.

Она открывает книгу, даже не глядя на меня.

– Правда? Тогда почему ты платишь за это мне?

Я ощетиниваюсь, но решаю это не комментировать.

– Убери книгу, – командую я.

– С чего бы? Это же ненастоящее свидание.

– Ты сама только что сказала: я плачу тебе, чтобы ты здесь находилась, и не собираюсь тратить свои заработанные деньги на то, чтобы смотреть, как ты читаешь. – Я мрачно смотрю на нее. – Я буду решать, что мы будем делать.

В ее глазах на мгновение вспыхивает ярость, но она как-то умудряется справиться с собой. Очень медленно закрывает книгу и убирает ее в сумку, а затем, как примерная ученица, кладет руки на колени.

– Хорошо. Чем тебе хотелось бы заняться, Окли?

– Зови меня Ок.

– Нет, спасибо. – Она фальшиво улыбается. – Так чем тебе хотелось бы заняться?

Я так же фальшиво улыбаюсь в ответ:

– Целоваться.

Вонн чуть не подскакивает от ужаса:

– Фу, ни за что!

Фу?

Я стискиваю зубы:

– Можешь не притворяться, что я тебе не нравлюсь. Я вижу, как ты на меня смотришь.

– И вовсе я на тебя не смотрю, – краснеет она.

– Ну конечно. Вчера в ресторане ты все время пялилась на мои руки. – Я нахально улыбаюсь и несколько раз сгибаю и разгибаю руку, напрягая мышцы. – Любишь, когда поигрывают мускулами?

Она краснеет еще сильнее:

– Перестань вести себя как придурок.

– А ты перестань притворяться, что я тебе не нравлюсь.

Вонн смотрит на меня целую минуту, и на ее лице смущение сменяется гневом, а потом шоком.

– Ты самый тщеславный человек, какого я только видела в своей жизни.

Я пожимаю плечами.

– И еще кое-что. Даже если бы ты мне нравился, я бы все равно не стала с тобой целоваться. Потому что у меня есть парень, если ты забыл.

– Угу. АА.

– УУ! – ворчит она.

Я помню, просто мне нравится ее злить. Если она на меня злится, значит, не игнорирует. Не люблю, когда меня игнорируют.

– Тебе все равно придется когда-нибудь со мной целоваться. Это часть договора, – напоминаю я.

– Да, но не обязательно делать это по-настоящему. Большая разница.

Я разражаюсь хохотом. Вот, значит, как она себе это объясняет?

– Серьезно? Наши губы соприкоснутся. Мои руки будут касаться какой-нибудь части твоего тела. Может, задницы. Или волос. И мой язык будет внутри твоего рта.

Ее глаза снова вспыхивают – но на этот раз уже не только от злости. Хотя, конечно, мне могло показаться.

– Я хорошо умею управляться с языком, Вонн, – улыбаюсь я. – И рано или поздно тебе предстоит в этом убедиться.

– Я не буду делать ничего подобного, – возмущенно выпаливает она. – Никто меня не предупреждал, что придется делать такие вещи!

Я не успеваю сдержаться:

– Только не говори мне, что ты этим не занимаешься с твоим дружком мистером Икс! Ты уверена, что он не гей?

– О господи. Во-первых, его зовут УУ, и тебе это прекрасно известно, а во-вторых, то, чем мы с ним занимаемся, – не твое собачье дело! – Вонн складывает руки на груди и смотрит на выключенный экран телевизора.

Я собираюсь огрызнуться, но замираю на полуслове – это действие заставляет ее грудь приподняться потрясающим образом. Вместо этого я начинаю размышлять, стоит ли сообщить ей, что теперь майка обтягивает чашки ее лифчика, но решаю промолчать. Зачем смущать человека?

Кроме того, если она продолжит так себя вести, я должен получить удовольствие хотя бы от того, что буду пялиться на ее грудь. Я лениво изучаю ее, попивая из горлышка. Она настолько не похожа на тех девушек, которые мне обычно нравятся, насколько это вообще возможно. Обычно я предпочитаю длинноногих, с большой грудью и длинными волосами. Волосы у нее длинные, но она скорее коротышка – навскидку метр шестьдесят пять – метр семьдесят, и грудь у нее не особенно большая. Хотя то, что есть, выглядит вполне симпатично.

– Что будем смотреть? – спрашивает она.

Я чуть было не отвечаю, что предпочел бы смотреть на нее, но вовремя сдерживаюсь. Она похожа на человека, который и ударить может. Причем больно.

– Кино?

– Ладно.

Я беру пульт и включаю телевизор. Еще пару раз нажимаю кнопку и попадаю на список фильмов.

– Выбирай.

Она выбирает первый же фильм в списке – очевидно, ее не слишком интересует, что мы будем смотреть. К моему неудовольствию, это оказывается последний снятый «под “Оскар”» фильм моего папеньки, но я об этом умалчиваю. Это эпический фильм про Вторую мировую с долгими батальными сценами. Отец особенно гордится тем, что прошел двухнедельный тренинг в SEAL – спецподразделении ВМС, и рассказывает всякому желающему послушать, что мог бы стать спецназовцем, если бы не страсть к актерскому мастерству.

Прости господи, он даже воду из-под крана пить не способен.

Но, кажется, Вонн вообще не обращает внимания на фильм. Она не смотрит даже на заставку и все время сидит, уткнувшись в телефон.

– Чем ты занимаешься? – Меня раздражает, что она игнорирует фильм, несмотря на то что я терпеть не могу своего отца.

– Смотрю инстаграм своего парня, – мечтательно отвечает она.

Боже мой, опять этот неудачник. Я прищуриваюсь:

– Тебе запрещено с ним контактировать.

Звучит так, будто я ревную, но на самом деле нет. Просто мне не хочется начинать все сначала, а к Вонн я хотя бы начал привыкать. Мало ли кто мне в следующий раз достанется. С моим везеньем это вполне может оказаться какая-нибудь дамочка, предрасположенная к созависимости, которая будет считать, что нам небом предназначено пожениться. Как Пятница, только на стероидах.

– Публично. – Она вздергивает подбородок. – Но никто не запрещал мне смотреть его инстаграм. Я выполняю все требования Клаудии – даже вот уволилась с работы.

– А ты работаешь?

Ничего себе, я плачу ей целое состояние, а она еще где-то работает!

– Работала. Официанткой в «Шаркиз». – Она снова складывает руки на груди.

Я с усилием перевожу взгляд на кофейный столик.

– Не знаю такого.

– Это сетевой ресторан. Стейк-хаус.

Я закатываю глаза:

– Похоже, тебе там нравилось.

– Я хорошо зарабатывала.

– А мистер Алфавит это одобрял?

Она хмурится:

– Нет, но какая разница?

Я выуживаю у нее из руки телефон и проглядываю ленту. УУ учится в университете, и вся его лента состоит из фотографий его «братанов» – кучки мажоров в кепках, повернутых козырьком назад, в рубашках в клетку, неразлучных с красными пивными стаканами.

– Выглядит как полный кретин.

Вонн отнимает у меня телефон:

– Он не кретин! Он замечательный!

– Ладно, тогда расскажи мне, чем именно он замечателен, – говорю я.

– Он добрый… и веселый… и… – Она не знает, что еще сказать. – Он добрый.

Добрый? Надеюсь, если какая-нибудь девушка скажет про меня, что я добрый, таким же равнодушным тоном, то кто-нибудь пристрелит меня из жалости.

– Ты это уже говорила.

Она умолкает и утыкается в экран телевизора.

Но это скучно.

– Ладно, помимо того, что он добрый, – с сарказмом говорю я, – почему из всех парней ты выбрала именно его?

Она бросает на меня мрачный взгляд:

– Ты так говоришь, как будто у меня была целая вереница парней, из которых я могла выбирать. В реальном мире так не бывает. Тот, кого ты выбираешь, должен выбрать тебя в ответ.

– Ты хочешь сказать, что ты встречаешься с УУ, потому что у тебя не было выбора? – пораженно говорю я. Не верится. Наверняка за ней ухлестывали в школе. Я-то сам не учился в старших классах, но точно бы не отказался пообжиматься с такой на переменах. Она не похожа на других, но вообще-то завидная красотка.

– Я не хочу сказать, что у меня не было выбора. Он мне нравится. И я не обязана оправдываться перед тобой за свои чувства.

– Как вы познакомились?

– Почему ты спрашиваешь?

Потому что я с бо́льшим удовольствием побрею ноги, чем буду смотреть на своего отца на телеэкране.

– Я полагаю, что мы должны узнать друг друга получше, учитывая, что нам придется провести вместе целый год. А сидеть в полной тишине на каждом свидании не слишком-то весело. А еще, возможно, ты могла бы быть немного покладистее с учетом того, что я плачу тебе огромные деньги за это представление.

Она удивленно таращит глаза и складывает пухлые губы в маленькое «о» – и немедленно мне на ум приходит нечто неприличное. Затем она фыркает:

– Как будто это ты мне платишь!

– А кто, по-твоему, это делает? Зубная фея?

– Я думала, Джим.

– А как ты думаешь, кто платит Джиму? – Я нахмуриваю брови. Она что, совсем ничего не понимает?

– Ой.

Я так и думал.

– Вот именно.

– Так что ты хотел узнать?

Она вздыхает так тяжело, словно разговаривать со мной – это неподъемная ноша, и вдруг я понимаю, что мне это осточертело. Оказывается, есть на свете вещи хуже, чем смотреть на актерскую игру моего отца – например, пытаться поговорить с девочкой, которой платят за то, чтобы сидеть со мной в одной комнате, о скучных фактах ее малозначительной жизни.

– Неважно. Давай вернемся к фильму, – раздраженно бурчу я.

Мы оба снова смотрим на экран, но, думаю, видим там разные вещи. На экране отец наставляет автомат на нацистского перебежчика, но я вижу не это, а тот момент, когда он вдруг увидел мой дважды платиновый альбом на каминной полке рядом с его «Оскаром». «Что эта хрень тут делает?» Мама щебечет: «Дорогой, они продали еще миллион копий второго альбома Окли». Отец презрительно ухмыляется: «А, эти песенки для подростков по девяносто девять центов за альбом». Снимает его с каминной полки и сует в руки матери: «Убери это куда-нибудь в другое место». Затем перед моими глазами встает сцена на террасе: я возвращаюсь домой из студии раньше, чем обычно, и застаю отца, занимающегося сексом со своей ассистенткой на мамином любимом балконе. Неудивительно, что у нее теперь постоянно ремонт. Еще один переход, и я вижу, как отец, нависая над огромным столом в кабинете у Джима, говорит мне, что я буду тупицей, если подпишу контракт еще на три альбома.

Но я бы застрелился, если бы остался жить с ним в одном доме. Так что я подписал контракт. Для того чтобы законно выйти из-под опеки родителей, тоже нужны деньги.

– Фильм какой-то скучный, – говорит Вонн, отвлекая меня от картинок в моей голове, и теребит свой небрежно завязанный хвост.

Я закидываю руку на спинку дивана, чтобы тыльной стороной ладони коснуться ее волос.

– Я обязательно передам отцу твой отзыв.

Она моментально краснеет:

– Ой! Ну ничего себе! Я забыла, что Дастин Форд – твой отец! Наверное, это очень круто!

Невероятно. В кои-то веки Вонн проявила интерес, да и то по отношению к моему бездарному папеньке.

– Ага. Единственный и неповторимый Дастин Форд.

Кажется, в моем голосе звучит горечь. Я стискиваю зубы и умолкаю.

– Ой, – в третий раз за вечер говорит она. Но быстро справляется со смущением и тут же добавляет: – Но я не буду делать вид, что он мне нравится только потому, что это твой отец.

Я не собираюсь ей говорить, что в кои-то веки мне приятны ее слова. Вместо этого беру пульт и выключаю телевизор. Она крутит в руках свою бутылку с водой.

– Может, попробуем еще раз эту твою идею насчет узнать друг друга получше?

– Ну давай.

Я поворачиваю руку и растираю между пальцами несколько попавших мне под руку прядей волос. Ее волосы выглядят ненастоящими. Они насыщенного каштанового цвета и переливаются множеством оттенков рыжего и коричневого. Крашеные, наверное. В этом мире не бывает ничего натурального.

– Ладно, я первая. Почему ты не захотел пожимать мне руку?

– Не люблю, когда меня трогают.

Довольно иронично, учитывая, что прямо сейчас я сам тайком трогаю ее волосы. И не останавливаюсь.

– За меня постоянно кто-нибудь хватается в общественных местах, даже несмотря на Большого Ди и Тайриса. Поэтому в обычных обстоятельствах я предпочитаю сам инициировать физический контакт. Так что ничего личного. Моя очередь: почему ты согласилась этим заниматься?

– Деньги. – Она бросает на меня взгляд из-под ресниц. – Наши родители были не слишком-то ответственными и оставили нам много долгов. Пейсли из сил выбивалась, чтобы удержать семью на плаву, и было бы крайне эгоистично с моей стороны не помочь ей, когда у меня появилась такая возможность.

До меня вдруг доходит, и я потираю лоб. Я позволяю себе отвратительно поступать с сиротой. С целой семьей сирот! Кроме того, от моего внимания не ускользает, что, по большому счету, мы с ней в одинаковом положении – подростки, оставшиеся без родителей. Мои родители живы, но если учитывать, как часто мы видимся, особой разницы нет.

– Теперь я. – Она поворачивается ко мне, подкладывая одну ногу под себя. – Зачем ты этим занимаешься? Из всех людей в мире уж у тебя-то точно не должно быть проблем с тем, чтобы найти кого-то, даже «обычную» девушку. – Она делает пальцами кавычки.

Она смотрит прямо на меня, и в этих обстоятельствах довольно сложно незаметно трогать ее волосы, так что я убираю руку будто для того, чтобы взять свое пиво. На вкус оно как теплая моча.

– В Лос-Анджелесе все говорят, что хотели бы встречаться с кем-то «обычным», «нормальным», но на самом деле, это не так. У нас совсем иначе устроена жизнь. Я безумен, и все, с кем я могу поладить, тоже слегка безумны. Только такие люди могут согласиться на жизнь в аквариуме, на полное отсутствие приватности. И девяносто девять процентов всех твоих отношений – дружеских или сексуальных – специально срежиссированы ради пиара. – Я одним глотком допиваю остатки теплого пива и продолжаю: – Но это был длинный ответ на твой вопрос, а короткий такой: меня никто не выдерживает. – Вонн открывает было рот, чтобы возразить, но я торопливо продолжаю: – И не потому, что я такой известный – хотя это и так… – Вонн фыркает, – а потому что у людей просто не хватает терпения понять, что временами я могу быть настолько погружен в музыку, что забываю есть, пить или ходить в туалет. И я могу только играть на гитаре и петь, пока пальцы не начнут болеть от струн, а голос не сядет. Я вспоминаю то бесконечное число раз, когда Пятница начинала скрестись под дверью домашней студии и ныть, что ей скучно. Никакая нормальная девушка не выдержит, когда, например, в туре я вхожу в свой номер и обнаруживаю там голую фанатку, которая узнала код от двери у курьера, которому отсосала на лестнице. Никакая нормальная девушка не выдержит долгого отсутствия во время туров. Она, конечно, может поехать в тур вместе со мной, но уже к третьему городу запросится домой, потому что устанет долгими часами ничего не делать, а потом слушать один и тот же трек-лист, тусоваться с местными организаторами концертов, а потом опять – самолет, автобус, интервью для радио, газет и телевидения, все по сотому разу задают одни и те же вопросы. Вот поэтому здесь и сидишь ты, а не кто-нибудь другой.

Она очень долго молчит, а потом открывает рот и говорит нечто совершенно неожиданное:

– На самом деле, это были сразу два длинных ответа. А не короткий и длинный.

– Но я ответил на твой вопрос? – тихо произношу я.

Вонн закусывает губу:

– Да.

13

ОНА

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Они опять виделись? А фотки есть?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Не-а! Только твит от @OakleyFord.

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Это серьезно? Они встречаются? Почему никаких фотографий нет?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Я не в курсе:(

О свидании номер три мне сообщают не Клаудиа и не Окли. Я узнаю об этом от курьера в хаки, который вручает мне белую коробку с черной ленточкой и велит «расписаться здесь».

Я даже толком не успеваю прикоснуться к экрану для электронной подписи, как он уже спускается с крыльца и лезет в фургон.

– Спасибо, – кричу я ему вслед, но он не слышит.

Я осторожно заношу коробку на кухню, где последние два часа отвечаю на твиты. Клаудиа утром прислала мне сообщение и велела общаться со «своими фанатами» – с теми, которые успели подписаться до того, как аккаунт стал закрытым.

Но у меня нет фанатов. Это не фанаты, а… девочки, которые сошли с ума, увидев твит Окли про то, что «в следующий раз он не забудет меня накормить».

И даже если бы я могла рассказать им правду – о том, что Окли на самом деле пафосный придурок, который считает, что нормальная девушка не сможет общаться с таким человеком, как он, потому что слишком ревнивая/нетерпеливая/недостаточно ему сочувствует, – они бы просто переключились на кого-нибудь еще.

Например, одна из них уже сообщила, что УУ симпатичный. Я еле заставила себя удалить ответ «руки прочь от моего парня!», потому что у меня как бы нет парня.

В общем, в итоге я всем отвечаю что-то в духе «Для меня самой все это очень неожиданно!» и «Не вполне понимаю, что происходит».

Пейсли звонила в полдень и сказала, что Клаудиа восхищена моим «спектаклем». Но это только испортило мне настроение, а модная коробка с переплетающимися сверху рельефными буквами «GG» усугубляет дело.

Мне даже немного страшно ее открывать. Самая модная вещь, которая у меня вообще есть, – мамина сумочка бренда Coach. Всего несколько дней назад я работала официанткой в «Шаркиз» и подавала людям стейки, одетая в чужие синтетические черные штаны (слишком тесные) и белую рубашку (слишком большую).

Я снова смотрю на приложенную к коробке карточку, чтобы убедиться, что там действительно стоит мое имя. Так и есть. На конверте красивыми каллиграфическими буквами написано: «Вонн». А внутри записка: «Надень это сегодня».

Ленточка развязывается, стоит за нее потянуть, и я снимаю крышку. Внутри под слоем оберточной бумаги… что-то вроде блузки?

Я приподнимаю этот предмет – сквозь кружево прекрасно видны все предметы в комнате. Еще в коробке лежат короткая черная юбка и туфли на невероятно высоких каблуках.

У меня перехватывает дыхание: значит, третье свидание будет публичным.

Поскольку мне нельзя связываться с Клаудией напрямую, я пишу своей сестре: «Куда мы идем?».

Она не отвечает. Видимо, на встрече.

Я несу все это наверх и раскладываю на кровати. Пробую надеть туфли – они оказываются одновременно и малы, и велики, как это ни парадоксально. Моим пальцам тесно, но между пяткой и задником еще остается место, и единственное, благодаря чему они вообще удерживаются на ногах, – это широкие ремешки на щиколотках. Кроме того, каблуки жутко высокие, и мне кажется, что я сейчас упаду.

Я пытаюсь пройтись по комнате, но еле удерживаюсь на ногах. Грациозная, как корова.

Затем я пробую надеть все остальное – хотя здесь так мало ткани, что это сложно считать одеждой. Блузка действительно прозрачная, как я и опасалась, правда спереди стратегические места прикрыты кружевными цветами, но все остальное – просто прозрачная сетка. Мне совершенно не нравится. Скорее всего, это самая дорогая вещь, которую я когда-либо держала в руках, но мне все равно не нравится.

Я надеваю юбку и смотрю на себя в зеркало, держась за дверь, чтобы не потерять равновесие. Я выгляжу как балерина, которую выгнали из «Щелкунчика».

Если сегодня нас собираются фотографировать – а, вероятно, в этом и есть цель третьего свидания и присланной одежды, – мне понадобится помощь. И, возможно, Керри моя самая близкая подруга, но это Кики обычно всем делает прически и макияж для вечеринок.

«Кики, можешь зайти ко мне после школы?»

Она немедленно отвечает:

«А Окли Форд там будет?»

«Нет. Мы должны встретиться вечером, и он прислал мне вот это».

Я отправляю ей селфи, прикрыв грудь рукой – кружевных цветов как-то маловато.

«ОМГ! Это что, Гуччи?»

«Да, но у меня сиськи просвечивают! Я не могу никуда идти в таком виде!»

«Окли Форд прислал тебе сексапильные шмотки от Гуччи?!»

«Так ты придешь или нет?»

«ДААААААААА!»

Кики, вероятно, серьезно нарушила ПДД, потому что появляется всего через полчаса после конца последнего урока.

– Привет! – верещит она, как только я открываю дверь. – Он здесь?

– Нет.

– Эх, ну ладно. – Она явно разочарована, но быстро приходит в себя и показывает на рюкзак. – Я захватила все необходимое. Сколько у нас времени?

Я затаскиваю ее внутрь.

– Близнецы придут через сорок пять минут. Пейсли возвращается в шесть. Ну, иногда в семь-восемь, в зависимости от того, сколько у нее работы. А что? У тебя какие-то планы?

Кики смеется и поднимается по ступенькам.

– Да не до этого, Вонн. Когда у тебя свидание?

– Не знаю, – приходится признаться мне.

Ее глаза расширяются, но не от разочарования, а от возбуждения.

– Это так здорово! Свидание-сюрприз! Он прислал тебе красивую одежду, а потом приедет за тобой и отвезет в какое-нибудь потрясающее место! Вот бы Джастин не был таким предсказуемым. В последнее время наши свидания выглядят так: мы едем домой к Колину, где они обсуждают состав своей виртуальной команды к выходным. А последним, что он мне покупал, был карамельный мокко размера «гранд» в «Старбаксе».

Я еле сдерживаюсь, чтобы не сказать ей, что это в тысячу раз лучше, чем мое притворное свидание с Окли вчера вечером. Но говорю только:

– Джастин не так уж плох.

Она фыркает:

– Но он не Окли Форд, это уж точно.

Мы наконец заходим в мою комнату, и Кики разглядывает одежду, которую прислала Клаудиа.

– Я не могу в этом идти, – говорю я.

– Почему? – Она оценивающе смотрит на блузку и юбку, но больше всего ее внимание привлекают туфли с ремешком и пряжкой. У Кики чуть слюнки не капают.

– Она совершенно прозрачная, а мне не очень нравится идея, что толпа знаменитостей будет пялиться на мои сиськи.

– Надеть вниз черный топик?

В итоге единственная хотя бы относительно подходящая вещь, которую у нас получается найти, – черный классический бюстгальтер. Все мои майки спортивного типа уж точно не сочетаются с сеткой и тонкой вышивкой.

Кики заставляет меня надеть блузку вместе с бюстгальтером и затем достает щипцы для завивки.

– Хочешь скопировать какой-то образ или мне просто поддаться порыву?

– Как хочешь.

– Ладно. Тогда мы сделаем крупные локоны и макияж в стиле смоки-айс с лиловой помадой. Как насчет искусственных ресниц?

– В прошлом году я наклеила их на выпускной, и после танцев они оказались на плече УУ.

Кики смеется:

– Ладно, тогда не стоит.

– Отлично.

Кики точными движениями делит мои волосы на пряди и начинает завивать. Все время, что мы знакомы, она уверена, что хочет заниматься прическами и макияжем, и после школы собирается поступать в школу косметологии «Аведа Инститьют».

А Джастин, ее парень, уже учится в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе на финансиста.

Трейси, наша подруга, – типичная блондинка. Сколько бы раз мы ей ни объясняли, что Солнце – это звезда и что Земля несется по орбите вокруг него, она в это не верит, потому что звезды видны ночью, а Солнце нет. Но даже Трейси знает, чем будет заниматься после школы. Она собирается поступать в университет Южной Калифорнии и стать стилистом.

Я единственная окончила школу экстерном. И все думают, это потому, что уж я точно знаю, кем хочу стать. Но на самом деле я понятия не имею.

Я ерзаю в кресле.

– Больно? – Кики встревоженно смотрит на меня в зеркало.

– Нет, все в порядке, извини.

– Если что, говори. – Она перекидывает мне через плечо еще один локон. – У тебя такие красивые волосы. А что Окли в тебе больше всего нравится?

То, что он может вытирать об меня ноги, а я буду терпеть.

Конечно, я не могу произнести это вслух, но других вариантов у меня просто нет. Не думаю, что ему во мне хоть что-то нравится.

– А Джастину в тебе?

– Сиськи. А ты как думаешь? – Она хихикает и проводит пальцами по моим еще теплым локонам.

– А я совершенно уверена, что твоя непревзойденная подача.

Кики – начинающий питчер в женской софтбольной команде школы имени Томаса Джефферсона.

– Ну, это тоже. – Она прядь за прядью превращает мои совершенно прямые волосы в упругие локоны. – Так что ему нравится? Ноги? Волосы? Глаза? Я бы хотела подчеркнуть именно эту часть.

Я понимаю, что она не отвяжется, пока я хоть что-нибудь ей не скажу.

– Ну, ему нравится то, что я нормальная. Обычная.

– М-м, – она пару секунд размышляет, – ну да, я понимаю. Опять же, ты хочешь быть учительницей. Это нормально. Теперь закрой глаза. – Она трясет у меня перед лицом флаконом лака для волос.

Я повинуюсь. Если представить, что Окли я действительно нравлюсь из-за того, что хочу стать учительницей, все это – словно еще один слой глазури на метафорическом торте.

– Я говорила, что мы с Джастином в первый раз делали это под песню Окли Do Her Right [11]? – как ни в чем не бывало произносит Кики, касаясь моего лица широким концом губки яйцеобразной формы.

– Э-э-э… нет, ты не говорила.

На языке у меня крутятся вопросы в духе: «Как оно вообще? Тебе понравилось?» Пейсли совершенно не понравилось, и я думаю, что она хотела бы отменить ту ночь, чтобы ее словно никогда не было. А УУ хочет, чтобы я отдалась ему прямо сейчас, а я не хочу. И даже не знаю, захочу ли когда-нибудь.

– Джастин до сих пор не может спокойно слушать эту песню.

Мы молча смотрим друг на друга, а потом начинаем хохотать. Я представляю себе Джастина – огромного мускулистого полузащитника – возбуждающимся от того, как Окли поет тихим хриплым голосом: «Сделай… сделай… сделай ей приятно». И это так смешно, что у меня выступают слезы на глазах.

– А кто еще об этом знает? – выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

– На самом деле, все, – сознается Кики. – Как-то раз она случайно зазвучала в раздевалке, и у Джастина встал. Неделю назад Керк Грэм дразнил его по этому поводу за обедом.

– Может, я уговорю Окли дать концерт для вас двоих, – улыбаюсь я.

– Боюсь, Джастин такого не переживет, – хихикает Кики.

Интересно, что Окли сказал бы об этой истории? Наверное, презрительно посмеялся бы. Сам-то он, вероятно, может испытать возбуждение, только лежа в бассейне, наполненном стодолларовыми купюрами, когда вокруг скачут модели Victoria’s Secret.

Кики помогает мне надеть эту практически балетную юбку, которая, несмотря на свой объем, на удивление мягкая. Кроме того, она заставляет меня напихать ватных шариков в туфли, пока они, наконец, не начинают сидеть нормально. Затем мы идем вниз, и я тренируюсь ходить в них, дефилируя из одного конца гостиной в другой.

– Ты не против, если я подожду, пока Окли приедет? – Она присаживается на мягкое кресло возле окна.

Мое сердце сжимает невидимая ледяная рука. Это было папино любимое кресло. И если бы он был жив, я не была бы разодета как балерина в ожидании постановочного свидания. А была бы в университете Южной Калифорнии вместе с УУ, изучала бы… понятия не имею, что. Но папа бы что-нибудь придумал. Или мама. Или они вместе.

Но теперь я в совершенной растерянности.

– Конечно, – мрачно говорю я.

К счастью, Кики так возбуждена предстоящим появлением Окли, что не замечает отсутствия у меня энтузиазма.

– А какой он?

– Кто? Окли?

– Нет, мэр Лос-Анджелеса. – Она закатывает глаза. – Ну конечно, Окли!

Грубиян, который даже не может дать мне свой номер телефона, хотя мы должны встречаться целый год. Который только и хочет, чтобы все обращали на него внимание, постоянно издевается над УУ, хотя даже с ним незнаком, до крайности эгоистичен и вообразил, что мне нравятся его мускулы.

А еще он думает, что лучше остальных людей, потому что ни одна нормальная девушка его не выдерживает. Хотя… когда он рассказывал про вещи, которые делают его фанаты, я подумала, что, может, он в чем-то прав.

И эта странная история с отношениями с отцом, в которых явно что-то не так. К тому же я заметила, как он трогает мои волосы. Меня беспокоит, что я должна рассказать об этом УУ: мы были одни, а Окли не должен до меня дотрагиваться, когда мы остаемся наедине. Даже до волос. У меня от этого возникает странное чувство.

Но я не рассказываю ничего Кики – у нас не настолько близкие отношения, чтобы я могла без стыда поделиться с ней своими сокровенными мыслями, не боясь столкнуться с осуждением. Я не уверена, есть ли вообще человек, с которым у меня такие отношения. Так что я просто говорю:

– Я еще не слишком хорошо его знаю.

Она живо кивает, словно ей все понятно:

– Да, когда не знаешь человека с детства, все по-другому. Иногда мне кажется, что мы с Джастином знаем друг о друге слишком много. Из-за этого ты бросила УУ?

– Я не бросала УУ! – возмущаюсь я. – Хочешь сказать, все так думают?

Она смотрит на меня недоверчиво:

– Ты же встречаешься с Окли Фордом. Ни за что не поверю, что это УУ тебя бросил.

– Но с Окли-то мы познакомились уже после расставания!

Я морщусь. УУ будет недоволен. Он не любит выглядеть неудачником в глазах своих друзей. Отсюда и условие, что я не должна обвинять его в изменах. Но это еще хуже. УУ не захочет, чтобы все считали, будто я его бросила ради знаменитого красавчика.

– Тогда почему вы расстались? Он тебе изменил? Или он тебя бросил из-за того, что ты не стала вместе с ним поступать в универ?

О черт! Я не знаю, что ей ответить, но тут у меня звонит телефон, и я тут же поднимаю трубку, даже несмотря на то что на экране написано: «Номер скрыт». Сейчас я готова принять спасение даже из рук телефонного спамера.

– Алло?

– Тай приедет за тобой в полдевятого.

Только через несколько мгновений я осознаю, что это Окли.

– Сегодня?

– Нет, завтра утром, – саркастически говорит он. – Сегодня, конечно.

– Но… во сколько мы тогда вернемся?

– Тебе что, пять лет?

Чувство теплоты, которое, возможно, зародилось во мне благодаря чудесному спасению, немедленно умирает в муках. Я поворачиваюсь спиной к Кики, которая увлеченно смотрит в окно в надежде на скорое прибытие Окли Форда, и шиплю в трубку:

– А ты всегда так с людьми разговариваешь?

– Ну, вообще, да.

Я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться.

– Куда мы пойдем?

– На закрытую вечеринку. Тебе понравился подарок?

Я удивленно моргаю: он что, сам выбирал?

– Не особо.

– Другого я не ожидал.

14

ОНА

– Ты же вроде говорил, что мы идем на вечеринку. – Я с тревогой пытаюсь что-нибудь рассмотреть сквозь тонированные стекла на заднем сиденье «кадиллака эскалейд». – Что это за место?

За рулем Тайрис, и он только что остановил машину на какой-то с виду индустриальной улице на юге Лос-Анджелеса. Раньше я никогда здесь не бывала. Слышна музыка, но на здании нет никакой вывески, только черная металлическая дверь, которая выглядит довольно загадочно.

Окли строит раздраженную мину:

– Это клуб.

– То есть мы не идем на вечеринку.

– Это и есть вечеринка. В клубе. Какая часть из этого тебе непонятна, детка?

Я с яростью смотрю на него:

– Не надо вести себя так, будто я тупая. И не зови меня деткой.

Он ухмыляется.

Как же мне хочется ему врезать! Мне все равно, что он платит кучу денег за этот спектакль и что прямо сейчас он потрясающе выглядит в этих вытертых джинсах и зеленой футболке, которая обтягивает его тело, как вторая кожа. Все это совершенно никак не отменяет того, что временами он бывает отъявленным мерзавцем.

– Я просто забочусь о своей безопасности, – напряженно говорю я. – Кто владелец этого места?

– Откуда я знаю. – Он пожимает плечами. – Здесь устраивают разные закрытые тусовки. Вечеринки, презентации, концерты.

Я задумчиво хмурюсь:

– И что, Клаудиа сказала, что наше третье свидание должно пройти здесь?

– Да, она так сказала, – нетерпеливо говорит Окли. – Тай, ты готов?

Мое сердце начинает бешено биться.

– К чему? – выдавливаю я.

– К тому, чтобы проверить, нет ли вокруг папарацци, – говорит Окли. – Мы позволим им нас сфотографировать, когда будем уходить.

– Почему?

– Потому что если они сейчас нас заметят, то могут найти способ пробраться в клуб и там сфотографировать то, чего мы не хотим им показывать. – Он смотрит на меня с таким видом, словно я совсем глупая.

Меня так достало, что все эти умники обращаются со мной, будто у меня опилки вместо мозгов! Но вместо того чтобы взорваться, я просто сижу, стиснув зубы, и напоминаю себе о том, что мне платят за это двадцать тысяч баксов в месяц.

Нет, Кики, Окли Форду во мне совершенно ничего не нравится. И меня это ни капли не беспокоит, потому что он – придурок с большой буквы «П».

Мы с Окли сидим в машине, и наконец Тай сообщает, что все чисто. Я пять раз чуть не падаю, пока мы идем к пугающей черной двери, и от меня не ускользает выражение удовольствия в глазах моего «бойфренда», наблюдающего, как я шатаюсь на этих чертовых каблуках.

– Ты не мог бы в следующий раз выбирать обувь поудобнее? – говорю я.

– Не-а. В этих туфлях твои ноги выглядят потрясающе.

На этот раз я не испытываю никаких эмоций от его комплимента. Похоже, он разбрасывается ими налево и направо. Возможно, просто по одному каждой девушке в поле зрения.

Тайрис ударяет увесистым кулаком по двери, и она тут же распахивается.

Мы входим в полутемное фойе, и я сразу обращаю внимание на дым.

– Что-то горит? – Я принюхиваюсь.

Почему-то от этого Окли начинает хохотать как сумасшедший. Вместо ответа он на крейсерской скорости несется вперед. Я бегу за ним на своих чудовищных каблуках и молюсь только об одном – не подвернуть ногу.

Коридор приводит в темное помещение. В одном его конце находится бар, в другом – сцена, а между ними разбросаны столы и диваны. Здесь не слишком тесно, но при этом достаточно посетителей, и все они смеются, курят и общаются друг с другом, перекрикивая музыку. Группу, играющую на сцене, я прежде не видела, но музыка знакомая. Вероятно, я слышала что-то похожее по радио за последние лет пять.

Кроме того, здесь довольно много знакомых лиц. Не потому, что я знаю этих людей лично. Я видела их по телевизору или на обложках журналов. В Лос-Анджелесе легко встретить кого-то из знаменитостей, если знать, где искать, но такая их концентрация в одном помещении со мной заставляет испытывать крайнее смущение, даже несмотря на дорогую дизайнерскую одежду.

Это приводит меня в крайнюю степень раздражения.

– В Лос-Анджелесе законодательно запрещено курить в помещениях.

Окли иронично приподнимает бровь:

– Мне что, вызвать полицию?

Его отношение действует мне на нервы, и я говорю:

– Я прямо-таки ощущаю, как у меня развивается рак легких. За последние пять минут – от нуля до четвертой стадии. Давай в следующий раз пойдем в какое-нибудь место, где мне не придется опасаться скоропостижной смерти из-за дыма, побывавшего в ком-то другом.

Тай хмыкает.

Я поворачиваюсь и огрызаюсь на него тоже:

– Ничего смешного. Если бы я работала в муниципалитете, я бы давно уже прикрыла это местечко.

– Ну, тогда хорошо, что ты не работаешь в муниципалитете, – безапелляционно говорит Окли. – Ты работаешь у меня, не забыла?

Вот мерзавец!

Он тащит меня к бару, а Тай идет следом за нами, как послушный щенок. Я пытаюсь сделать равнодушное лицо, проходя мимо известной модели, которая хохочет в компании популярного певца. Мои щеки пылают. Даже не могу себе представить, что тут все обо мне думают: я такая обычная по сравнению с этими потрясающими девушками. И Окли так безразлично со мной обращается.

Как бы я хотела пойти домой!

Возле барной стойки мы снова ругаемся, уже второй раз за вечер. Или третий. Я сбилась со счета.

– Что будешь пить? Пиво? Дайкири? Что-нибудь покрепче?

– Ничего, – бросаю я сквозь зубы. – Мне семнадцать лет.

– И что?

– Это означает, что я несовершеннолетняя. Мне нельзя алкоголь.

Я пару раз пила пиво на вечеринках, но по большей части мы с Пейсли стараемся подавать пример близнецам. Парень Кики однажды сказал, что раз уж наши родители «отсутствуют», мы могли бы проводить вечеринки у себя. Я с ним неделю не разговаривала, и с тех пор никто больше не поднимал эту тему.

Окли закатывает глаза:

– Не могу поверить, что моя девушка такая ханжа!

А я не могу поверить, что мой парень такой кретин.

Я проглатываю вертящиеся на языке слова и натягиваю на лицо улыбку – к нам подходит бармен. У него волосы торчком, неряшливая бородка и татуировки на шее. Он видит Окли и ухмыляется:

– Окли, старик! Сколько лет, сколько зим.

– Да, давно не виделись, – с отсутствующим видом отвечает тот. Его зеленые глаза напряженно прочесывают комнату. Даже не повернувшись в его сторону, он добавляет: – Мне шестнадцатилетний «Лагавулин» [12] со льдом. И что-нибудь девственно-безалкогольное для моей спутницы.

Я краснею, потому что он специально сделал ударение на слове «девственно».

– Мне колу, пожалуйста, – говорю я мистеру Модная прическа.

– Сейчас сделаю.

Я могла бы с самого начала догадаться, что возраст Окли не помешает ему выпить. Ну что ж, по крайней мере, за рулем не он, а Тай.

Мы ждем, пока бармен приготовит напитки. Окли продолжает обшаривать взглядом комнату, словно ищет кого-то конкретного. Я же, наоборот, стараюсь ни с кем не встретиться, потому что знаю: здесь я не на своем месте.

– У тебя что, встреча? – спрашиваю я. Зачем он вообще меня сюда привел, если планирует проводить время с другой девушкой? И если он действительно планирует этим заняться, нужно ли мне делать вид, что меня это совершенно не задевает?

Он смотрит непонимающе, как будто только что меня заметил.

– Что? Нет, конечно.

– Точно? А то я, если что, не возражаю. Я могу поболтать с Тайрисом, пока ты будешь мне с кем-нибудь «изменять». – Я делаю пальцами кавычки.

Он криво ухмыляется:

– Ну что ты, солнышко, я бы ни за что не стал тебе изменять!

Окли игриво дергает за один из моих накрученных локонов, отворачивается и продолжает изучать толпу.

Я вздыхаю.

Бармен ставит на стойку стакан с виски и колу. Я делаю глоток, наслаждаясь прохладой напитка. Здесь довольно жарко, а Окли по-прежнему не обращает на меня никакого внимания. Похоже, свидание не задалось.

– Ок, привет, – раздается откуда-то справа, и из темноты выходит худощавый парень с темными лохматыми волосами и в футболке группы Green Day. Окли слегка напрягается:

– Привет, Люк. Как поживаешь?

Этот Люк неуверенно улыбается:

– Ну, так себе. А ты?

Он пожимает плечами, ни слова не говоря, и даже не думает представить меня своему другу.

Наконец тот, неловко протягивая руку, говорит:

– Я Люк.

Я обмениваюсь с ним рукопожатием:

– Вонн.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Я действительно рада, потому что он… явно не знаменитость, и это для меня большое облегчение.

Вдруг Окли подает голос:

– Люк, составишь компанию моей девушке, ладно? Я сейчас вернусь.

И куда-то исчезает.

Серьезно, соскакивает со стула и пропадает в толпе, оставив меня в компании какого-то незнакомца. Тай должен охранять Окли, поэтому бросается за ним, и все становится еще более странно.

– Ну так, – Люк теребит пальцем этикетку на бутылке пива, края которой отклеились из-за образовавшегося конденсата, – как вы с Окли познакомились?

– Что, прости? – Я не слушала, пытаясь рассмотреть, куда исчез Окли, но вот, наконец, замечаю его светлые волосы рядом с диджейским пультом. Он с кем-то беседует, но я не понимаю, с кем.

– Как вы с Окли познакомились? – повторяет Люк.

Я заставляю себя сосредоточиться:

– Э-э-э, в интернете.

– Серьезно? – удивляется он.

Я киваю и излагаю легенду, которую разработали Клаудиа и ее приспешники:

– Я отправила ему в «Твиттере» картинку, и она ему, похоже, понравилась. Он мне ответил, ну и теперь мы вроде как встречаемся.

Люк молчит, а затем на его губах появляется хитрая ухмылка:

– И что, в это хоть кто-то верит?

Я прищуриваюсь в ответ, радуясь, что поблизости нет никого из пиар-команды. Клаудиа бы мне двойку поставила.

– Надеюсь, потому что на самом деле все так и есть.

– Ну, как скажешь.

– Правда!

Он смеется:

– Послушай, Вонн. Так ведь тебя зовут? – Я киваю, и он продолжает: – Я давно знаю Ока. Все его соцсети ведут ассистенты, так что если кто тебе и ответил, это точно был не он.

Меня охватывает возмущение: он что, считает меня лгуньей?

Ты действительно лгунья.

Ну, в общем, да. Так что я решаю свернуть с этой опасной темы:

– А ты как с ним познакомился?

– Я музыкант на студии. Записывал бас для некоторых треков в «Форде».

– О, здорово! А в туры ты с ним ездишь?

– Я был в туре в поддержку «Форда», но только на Западном побережье.

Вдруг взгляд его карих глаз устремляется на что-то в отдалении. Я тоже смотрю туда.

Окли возвращается, и он не один. С ним какой-то человек, который выглядит странно знакомым. Не знаю, кто это, но его лицо я точно где-то видела. У него темные глаза, короткая стрижка ежиком и такая гладкая красивая кожа, что мне хочется спросить его, каким кремом он пользуется.

Они приближаются, и в моей голове все вдруг встает на места. Это Донован Кинг, один из крупнейших мировых музыкальных продюсеров. Но прежде чем стать продюсером, он сам был R&B-исполнителем, поэтому я его и узнала.

– Это Кинг, – шепчет мне Люк. – Окли несколько лет мечтает с ним сотрудничать.

Они наконец добираются до стойки, и я замечаю, что Окли необычно нервничает – крутит в руках свой стакан, так что кубики льда стучат по стенке, и выражение его лица, обычно слегка ироничное, сейчас убийственно серьезно. Он слегка кивает Люку – вполне определенный знак, чтобы тот проваливал. Тот не подает виду, что расстроился, – я замечаю промелькнувшее на его лице мрачное выражение только потому, что ожидаю его увидеть, поскольку и так очевидно, что они с Окли в натянутых отношениях. Люк придумывает какой-то предлог и исчезает, и в этот момент мне его жаль.

– Это Вонн, – говорит Окли. – Вонн – Донован Кинг. Я сказал ему, что ты большая поклонница его работы и будешь очень рада с ним познакомиться.

Я собираюсь недоуменно нахмуриться, но встречаю взгляд Окли, буквально умоляющий ему подыграть. Так что улыбаюсь Кингу и говорю:

– Да, это правда! Обожаю альбом, который вы выпустили с Saturn’s Rising.

Я придаю своему лицу в меру заинтересованное выражение и молюсь, чтобы он не спросил меня о чем-нибудь еще – на этом мои познания о его трудах заканчиваются. Единственная причина, по которой я знаю хотя бы об этом, заключается в том, что близнецы заслушали его до дыр, когда он вышел прошлым летом.

– Спасибо. Я был очень рад с ними работать, – говорит Кинг голосом, мягким, как его кожа, и более низким, чем я ожидала. – Ребята очень серьезно относятся к своей музыке.

Я улыбаюсь, как дурочка, потому что даже не знаю, что на это ответить. Я не играю ни на одном музыкальном инструменте. Даже свистеть не умею!

– А что скажешь про этих? – Он кивает в сторону сцены.

Я стараюсь не скривиться, потому что ничего не понимаю в музыке. Когда мы смотрим музыкальные шоу по телевизору, я никогда не угадываю, кто выйдет в финал.

Окли напряженно хмурится, и я начинаю опасаться, что морщины на лбу останутся у него навсегда. И от этого мне становится еще страшнее.

– Я совершенно не разбираюсь в музыке, – признаюсь я.

Кинг едва заметно улыбается:

– Как и девяносто процентов американцев. Именно поэтому музыка хорошо продается. А что тебе больше всего нравится в музыке Окли?

– Почему вы думаете, что мне она нравится? – вырывается у меня.

Ровно в этот момент группа заканчивает играть и мне хочется от стыда спрятаться под столом. Окли делает шаг вперед, явно собираясь что-то сказать, но вдруг Кинг разражается хохотом.

– А она не промах! – Он показывает мне большой палец.

– Тоже так думаю. – Окли улыбается, напряженно и слегка фальшиво. Неловко обнимает меня за плечи, и я делаю над собой усилие, чтобы не отодвинуться. – Даже несмотря на то, что она считает мою музыку дерьмом.

Я прямо-таки слышу голос Люка: «И что, кто-то в это верит?» Если бы я могла ответить честно, я бы сказала: «Вряд ли».

– Это неправда!

Я мечтаю, чтобы пол разверзся и меня поглотил. Почему, когда землетрясение так пригодилось бы, его не дождешься? Щеки пылают, и вовсе не от жары. Моя задача – убеждать окружающих в том, что я без ума от Окли, но пока у меня совершенно ничего не получается.

Я украдкой кошусь на него, ожидая намека, что теперь делать, но он смотрит на сцену. Если бы он не обнимал меня за плечи, мы бы выглядели как враги. А может, мы и правда так выглядим.

– Когда мне было пятнадцать лет, я слушала «Форд» без остановки, – наконец говорю я. – Мне казалось, он идеально описывает мою жизнь. И мне ужасно стыдно сейчас вам об этом рассказывать. Честно говоря, хоть я и пытаюсь сделать вид, что нет ничего особенного в том, что мы вместе в клубе и беседуем с Донованом Кингом, на самом деле мне очень неловко.

На лице Кинга появляется слегка озадаченное выражение, значение которого мне не до конца ясно.

– Вот это я понимаю, серьезный разговор. – Он салютует мне стаканом. – В этой индустрии люди редко говорят что-то подобное. Все хотят слышать только комплименты, но запоминается то, что сказано по-честному, от сердца. Но все-таки что ты думаешь о группе?

– Она… – Я пытаюсь подобрать слова. Я настолько не в своей тарелке в этой ситуации, насколько это вообще возможно. Это словно впервые встать на доску для серфинга и сразу попасть на высокую волну. Можно сразу вызывать спасателей.

– Не бойся. Скажи как есть, – говорит Кинг.

– Мне не нравится. Она слишком…

– Безликая, – говорит Окли. – Мы все такое уже тысячу раз слышали от тысячи других музыкантов. Включая меня самого.

И он прав. Это именно то, что меня и грызет.

Кинг кивает:

– Да, сейчас вся музыка звучит одинаково. В этом вся проблема.

Окли наклоняется навстречу Кингу, зажимая меня в процессе. Его взгляд сосредоточен на Кинге, лицо как у одержимого, и у меня возникает ощущение, что он вообще забыл о моем существовании.

– Но ваша – нет, – хрипло говорит он. – Я хотел бы поработать с вами в студии.

Кинг отводит глаза.

Ох, вот сейчас мне становится действительно неловко. Мне не было так неловко с девятого класса, когда Лия Маринер вдруг при всех заплакала в школьной столовой, потому что увидела своего бывшего парня с его новой девушкой.

Но Окли не сдается:

– Вы делаете потрясающие вещи. Нам нужно записать что-нибудь вместе.

Я почти вижу, что Кинг размышляет, как бы ловчее отказать Окли, чтобы не слишком его обидеть.

Наконец он слегка наклоняет голову и одновременно поворачивается чуть в сторону от Окли, так, чтобы тому было сложнее разглядеть его лицо.

Я стараюсь как можно глубже вжаться в барную стойку.

– То, что ты делаешь, кажется мне несколько незрелым. Не думаю, что мы друг другу подходим. Почему бы тебе не обратиться к Лансу Бьюкенену? Его работы довольно близки к тому, что ты выпускал раньше.

Окли напрягается:

– Я ищу новое звучание.

Кинг вздыхает, этот разговор явно ему в тягость. Мне же просто хочется раствориться в воздухе. Может, сказать, что мне нужно в туалет?

– Позвони мне через пару лет. Думаю, тогда мы сможем договориться.

Улыбка Окли такая натянутая, что практически звенит:

– Обязательно.

Кинг смотрит на меня и улыбается по-настоящему:

– Было приятно с тобой познакомиться, Вонн. Не позволяй этому миру себя изменить, хорошо?

Он пожимает мне руку и исчезает в толпе.

После его ухода между нами повисает неловкое молчание. Я практически чувствую ненависть, с которой Окли на меня смотрит, и из последних сил пытаюсь придумать какую-нибудь тему для разговора.

– Здесь довольно шумно, да? – наконец произношу я.

– Тогда помолчи, – огрызается он.

15

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Она что, модель? Это разве не Гуччи?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Точно Гуччи. Но идти в клуб в таком виде? Позор.

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 угу, стыда никакого нет

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 но прикид все-таки классный

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Да к черту прикид. А вот рука Окли у нее на заднице… Везучая с*чка!

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Понимаю! Вчера весь вечер мечтала оказаться на ее месте.

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 я тоже

Ну и, как обычно, все на меня злятся. Еще нет девяти утра, а на меня уже три человека наорали.

С Джимом разговор прошел как-то так: «Я же тебе велел держаться подальше от Кинга! Я работал над этим вопросом, не привлекая внимания, и тут ты заявляешься в его клуб, как избалованный ребенок, и требуешь подачки! Это уничтожило все, что я успел сделать! Пока я твой менеджер, я должен заниматься такими вещами! Прошу тебя – нет, требую: перестань лезть куда не просят, сиди дома, пиши свои чертовы песни и оставь дела взрослым!».

Он явно собирался продолжить, но я повесил трубку, не желая все это выслушивать. Я клиент. А клиент всегда прав. Точка.

Клаудиа, впрочем, с этим не смирилась. Тут же перезвонила и принялась вещать на повышенных тонах:

– Клуб, Окли? Ты потащил эту юную неиспорченную девочку в клуб на третьем свидании? Хуже ничего и придумать нельзя! Все, с этого момента я запрещаю тебе принимать решения самостоятельно. Теперь ты будешь делать то, что я говорю. В конце концов, именно для этого ты меня и нанял! И я не позволю, чтобы мою работу саботировал мой же собственный клиент! На выходе из клуба в полночь вас сфотографировали TMI, и фотографии выставляют вас в очень невыгодном свете. Теперь в соцсетях пишут, что Вонн легкомысленная тусовщица. Нельзя этого допускать! Вонн нужна, чтобы восстановить твою репутацию, а вместо этого ты портишь ее!

И она сама повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Честно говоря, это единственное, что меня беспокоит. Не репутация Вонн, конечно. Это бред какой-то. Одна вечеринка в клубе ничего не изменит, а фотографии, которые папарацци выложили в сеть утром, на самом деле совершенно невинные. Пара кадров, как я открываю перед Вонн дверь машины и как мы залезаем внутрь. На одном из кадров я положил ладонь ей на поясницу, а на другом – она прикоснулась к моей руке.

Совершенно не о чем беспокоиться.

Нет, мне стыдно за то, как я вел себя с ней прошлым вечером. Как полный мерзавец. Сперва не обращал на нее внимания. Рычал на нее после неудачного разговора с Кингом, хотя вообще-то она старалась изо всех сил, а я пытался использовать ее, чтобы его впечатлить. А потом опять не обращал на нее внимания.

На самом деле я вообще пошел в этот клуб только потому, что знал – там будет Кинг. И подумал, что если мы с Вонн придем вместе, это мне поможет. У меня серьезные намерения относительно моей девушки, значит, и относительно музыки тоже, верно?

Но все стало только хуже. Он меня отшил. Расплющил, как жука подошвами своих дорогущих ботинок.

Всю обратную дорогу Вонн ни слова не сказала.

Я громко и тяжело вздыхаю, затем иду в подвал и открываю дверь домашней студии. Здесь почти бесконечный ряд гитар и пара диванов рядом с ними. Беру с подставки свой любимый «Гибсон» и падаю на подушки.

Если бы у меня был ее номер, я бы написал ей и извинился. Но у меня его нет, а просить у Тая или Большого Ди ей позвонить мне стыдно. Тай и так прочитал мне лекцию по этому поводу, пока мы ехали домой. «Нельзя обращаться с человеком как с игрушкой, братишка. Даже если отношения только для вида».

Я почти час бренчу на гитаре. С прошлого вечера у меня в голове крутится какая-то мелодия, но не получается ухватить ее за хвост. Слова тоже не приходят на ум. У меня по-прежнему ничего не выходит, и чем дольше я в задумчивости пощипываю струны, тем тяжелее становится на душе.

Хотя, возможно, в этот раз дело не в творческом кризисе.

Стиснув зубы, я беру телефон со столика и звоню Большому Ди.

– Привет, – говорю я, когда он поднимает трубку. – Можешь набрать Вонн?

– Сейчас.

Я кладу трубку, с волнением жду, и вот, наконец, его тяжелые шаги слышатся у двери. Он входит в студию и протягивает мне телефон.

– Спасибо, – говорю я.

– Без проблем. Кричи, когда закончишь.

Он выскакивает прочь, и я набираю воздуха в грудь.

– Привет, – как ни в чем не бывало говорю я.

Вонн, впрочем, даже не пытается изображать дружелюбие.

– У нас что, сегодня опять свидание? – не здороваясь, говорит она.

Сейчас довольно рано, но она разговаривает вполне бодро. Мне становится любопытно, почему она встала так рано. Она не учится, и работать ей тоже больше не нужно. По большому счету, ее единственное занятие – ждать, когда я ее вызову, так что зачем рано вставать – непонятно.

Когда ты ее вызовешь?

Я чувствую себя виноватым. Ну ладно, не так уж это и просто – сидеть без дела и ждать, пока Клаудиа не позвонит и не скажет, куда и когда нужно идти. С другой стороны, именно за это ей столько и платят.

– Нет, сегодня нет, – отвечаю я. – Клаудиа считает, что нам надо подождать пару дней.

– Тогда что тебе нужно?

Да уж, она явно на меня злится. Но я не могу заставить себя извиниться, поэтому говорю:

– Видела фотографии на TMI?

– А как ты думаешь? Я все утро отвечала на твиты, – в ее голосе явственно слышится раздражение, – не говоря уже о том, что Клаудиа на меня наорала.

Мне снова становится стыдно. Гитара все еще лежит у меня на коленях, так что я пытаюсь заглушить чувство вины тем, что начинаю пощипывать струны.

– Окли? Ты меня слышишь?

Я откашливаюсь:

– Угу.

Вдруг меня посещает идея.

– Погоди, я включу громкую связь.

Нажимаю на значок громкоговорителя, кладу телефон рядом и перехватываю гитару поудобнее.

– Ты меня слышишь?

– Ага. – Вонн явно удивлена. – Ты на гитаре играешь, что ли?

– Ага. Подожди еще секундочку. – Я слегка подтягиваю первую струну. – Вот, я на связи. В общем, по поводу вчерашнего… Я не слишком хорошо умею извиняться, так что просто послушай, ладно?

И пока она ничего не успела возразить, я беру медиатор и начинаю наигрывать вступление той песни, с которой возился. А потом начинаю петь – просто из головы, вряд ли я смогу вспомнить это потом. Текст выходит не самый удачный. Я пою, как мне стыдно, что я нагрубил ей в клубе. Что прощение делает человека лучше. И еще про то, что слово «прости» имеет не больше смысла, чем свист ветра, но если произносить его от сердца, оно освобождает душу.

Все это нелепо и смешно, и мне так стыдно, что я с каждым словом, вылетающим изо рта, краснею все сильнее.

Когда, наконец, последний аккорд растворяется в небытии, повисает полная тишина.

– Вонн? Ты тут?

Она слегка откашливается:

– Да. Это было…

Я морщусь:

– Я знаю, фигня полная. Сочинял на ходу.

– Нет, – перебивает она меня, – вовсе не фигня. Вообще-то мне понравилось. Цепляет.

Она тихо смеется, и почему-то этот звук наполняет меня теплотой.

– Ого, неужели ты наконец готова признать, что ты все-таки моя поклонница?

– Не забегай слишком далеко вперед. Я сказала, что мне понравилась твоя песня, – отшучивается она.

По крайней мере, я надеюсь, что она шутит. Она вообще впервые сказала что-то о моей музыке.

– А это одно и то же. Любишь мою музыку – люби меня.

– Что, если я просто приму твои извинения? Раньше никто передо мной не извинялся с помощью песни.

Даже УУ?

Я улыбаюсь – сперва несмело, а потом во весь рот.

– По поводу вчерашнего, – неловко говорит Вонн. – Тебе очень хочется сотрудничать с тем продюсером, да?

Я немедленно мрачнею.

– Да, очень. – Я откладываю гитару, выключаю громкоговоритель, откидываюсь на подушки и прижимаю телефон плечом к уху. – Но он не хочет со мной работать.

– Я догадалась, – усмехается она. – Что он там сказал? Что вы друг другу не подходите?

– Ага.

На самом деле, он имел в виду, что он работает только с уникальными исполнителями, а моя музыка сродни той группе на сцене и тысячам других.

– Ну, и еще проблема с имиджем.

– Какая проблема?

– Вонн, ну сообрази! Как ты думаешь, почему мне нужно платить девушке, чтобы она со мной встречалась? Вернее, почему я плачу такой девушке, как ты, чтобы она со мной встречалась?

– Как я?..

Я воспринимаю ее раздражение почти физически и пытаюсь объяснить:

– Да. Милой. Доброй.

– Тогда вы кого-то не того выбрали. Не такая уж я и милая.

– На самом деле ты более милая, чем все остальные, – сообщаю я. – Джим и Клаудиа считают, что ты положительно влияешь на мой имидж. Все остальные тоже должны так считать, и особенно Кинг.

– С каких это пор ты беспокоишься о своем имидже? Ты явно о нем не беспокоился, когда полез голышом купаться с теми девушками в Монте-Карло. Или когда бежал голышом по Бурбон-Стрит на Масленичный вторник в прошлом году.

– Похоже, кто-то внимательно следил за моей жизнью!

– Ничего подобного. Просто невозможно включить телевизор и не увидеть там какого-нибудь скандала с твоим участием.

– Скандал? – хмыкаю я. – Это называется «веселиться».

И тут я морщусь, потому что понимаю – в этом и есть проблема. Я слишком много веселился. Столько, что теперь один из лучших продюсеров мира отказывается со мной работать, потому что считает, что я несерьезно отношусь к собственной музыке.

Но это совершенно не так. Я очень серьезно отношусь к музыке. Когда я был маленьким, все считали, что у меня актерский талант, как у родителей. Но музыка была у меня в крови с рождения. Когда мне исполнилось семь, я уже писал собственные песни. В начале моей карьеры ходило много слухов о том, что я получил контракт только из-за своих родителей, но эти слухи быстро утихли, когда все поняли, что у меня действительно есть талант.

Голос Вонн выдергивает меня из размышлений:

– Ну и зачем тогда что-то менять? Ты богат, знаменит, можешь делать все что захочешь. Почему бы просто не продолжить веселиться?

– Потому что это мешает мне заниматься музыкой.

И вдобавок больше не приносит удовольствия.

Я слушаю, как она дышит в трубке, и пощипываю струну, бегая пальцами по ладам. Вот если бы я мог управлять настроением Кинга с той же легкостью, с какой управляю мелодией.

Молчание затягивается, и я начинаю размышлять о том, как обращаюсь с Вонн. Не очень-то хорошо. И почему же? Я заставляю себя ответить честно на этот вопрос. Иногда я это умею.

Дело в том, что Вонн делает нечто альтруистическое, и от этого мне некомфортно. С подхалимами общаться проще, но то, что Вонн не соглашается с каждым моим словом, вовсе не означает, что я должен вести себя с ней как полный мерзавец. Я кладу ладонь на струны.

– В следующую пятницу я буду играть в одном клубе на благотворительном мероприятии. Сыграю пару песен, может, даже сет – близкие люди попросили выступить, решил помочь.

То, что я говорю, неправда – правда в том, что я делаю это для саморекламы. Должен оставаться в новостях, мозолить людям глаза, чтобы они обо мне не забыли, пока я просиживаю штаны в студии. Но все равно…

– Придешь? Можешь взять с собой друзей, если хочешь.

– Это наше следующее свидание? – спрашивает она.

Мне хочется ей сказать, что я просто приглашаю ее послушать мою музыку – по-настоящему, а не эту чушь, которую я сочинил на ходу. Увидеть истинного Окли Форда – а не этого мерзавца, который последнее время постоянно портит ей жизнь. В общем, как обычно, мною движут исключительно эгоистические мотивы.

Но не знаю, захочет ли она прийти, если я ей так скажу. Поэтому я говорю:

– Да.

16

ОН

Неужели Окли Форд все же занят? Прошлой ночью музыкант и его предполагаемая девушка были замечены на закрытой вечеринке. Свидетели этого события по секрету рассказали «Госсип Сентрал», что парочка была практически неразлучна. Кроме того, еще более интересными кажутся слухи, что Форд беседовал с известным продюсером Кингом – неужели нас ждет новый альбом? Было бы здорово!

Однако Форд и его пассия, породившие столько разговоров, покинули клуб раньше, чем вечеринка закончилась. Смотрите фотографии – очевидно, что эти двое точно больше, чем просто друзья!

– Я думала, четвертое свидание будет в клубе, – недовольно говорит Вонн. Она не перестает хмуриться, и голос ее звучит так же удивленно, как тогда, когда я ей сказал по телефону, что нужно встретиться.

Мы три дня никак не контактировали с того момента, как я извинялся перед ней по телефону. Честно говоря, сегодня я тоже не ожидал ее увидеть, но у Клаудии были другие мысли на этот счет.

– С точки зрения Клаудии, это недостаточно пристойно, – со вздохом отвечаю я. – Мы должны несколько раз встретиться при дневном свете, прежде чем я получу моральное право держать тебя за руку в темноте.

По этой причине мы и стоим сейчас в очереди к фургончику с мороженым на блошином рынке Мелроуз. Видимо, Клаудиа хочет, чтобы ни один турист, рискнувший выйти за пределы туристического набора достопримечательностей, не остался без согревающего душу воспоминания о том, как Окли Форд пытается быть нормальным.

– Тогда это мороженое должно оказаться лучшим произведением из молока и сахара, которое когда-либо создавало человечество, – недовольно бурчит Вонн вполголоса. – Я два часа сюда добиралась на автобусе.

Тай, Большой Ди и еще два телохранителя стоят позади, отделяя нас от толпы. Я натягиваю шапку на глаза.

– Надо было сказать Клаудии, что тебе нужна машина.

Я засовываю руки в карманы и изучаю ассортимент. Это ретрофургончик, где есть только три стандартных сорта и традиционные калифорнийские топпинги – например, крошка из кале [13] и киноа [14] в шоколаде. Ненавижу Клаудию.

– Я не собираюсь никого просить купить мне машину. Это бред какой-то, – Вонн смущенно проводит рукой по растрепанным волосам. Она снова одета по-прежнему – в свободную футболку с V-образным воротом, дырявые джинсы и разрисованные кеды.

Вот уж что точно можно сказать про Вонн – она совершенно не пытается меня впечатлить. Даже стоит в паре метров от меня. Можно было бы машину припарковать в этом промежутке. Я прямо представляю заголовки к фотографиям, которые делают сейчас папарацци:

«Отношения Окли Форда заканчиваются, не успев начаться!»

«Окли Форд в ссоре со своей девушкой?»

Джим и Клаудиа будут такому вовсе не рады. Сейчас, по их словам, позитивные заголовки преобладают над негативными. Вчера Джим сообщил, что у нас даже выросли продажи некоторых старых альбомов. Похоже, эта затея действительно приносит те плоды, ради которых все было придумано. Но это будет работать, только если люди поверят в то, что мы пара. Так что я сокращаю дистанцию под предлогом выбора мороженого.

– Что будешь? – Я показываю на меню.

– Боже, кале-крошка? Такое только в Лос-Анджелесе бывает. Я возьму ванильно-шоколадное с посыпкой. – Она достает из кармана пять долларов.

– Серьезно? – Я беру у нее из рук купюру. – Я угощаю.

– А, ну да, это же представительские расходы.

Она серьезно или шутит? Непонятно.

– Два шоколадно-ванильных. Одно с посыпкой и…

– Если ты закажешь кале, я пойду домой, – говорит Вонн.

– Второе без топпинга.

Я поворачиваюсь к Таю, и он дает мне двадцатку. Никогда не ношу бумажник при себе. Это вопрос безопасности.

– Эй, не возражаете, если я вас сфотографирую для нашей доски знаменитостей? – говорит кассир, отсчитывая мне сдачу.

Я подавляю вздох:

– Да, конечно.

– Это ваша девушка? Ее тоже можно снять. – Он высовывается из своего киоска и смотрит точно в вырез ее футболки. Вот козел.

Я заслоняю ее, делая шаг вперед:

– Не стоит. Снимете на телефон?

В наши дни все хотят с тобой селфи. Автографы ушли в прошлое. Если ты повстречал какую-нибудь знаменитость, этому должно быть подтверждение в твоем телефоне. Если его нет – значит, ничего не было.

Потный парень наклоняется над кассой, двое других высовывают головы. Я становлюсь с ними рядом и позволяю потному парню положить руку мне на плечо. Стискиваю зубы, мило улыбаюсь, принося свое личное пространство в жертву своему искусству, и мучительно жду. Жду, пока этот парень разберется с камерой на своем телефоне. Пока еще один протолкнется, чтобы занять свое место на картинке, так что теперь меня окружают сразу четыре потных парня. Жду, пока новость о моем присутствии переходит от девушки в джинсовых шортах к лысому парню в солнечных очках на лбу, а потом к пожилой даме через пять человек от нас, сумочка у которой такая огромная, что в нее поместился бы весь этот фургон. Жду, пока кто-нибудь наконец уже сделает это чертово селфи.

– Давайте я помогу. – Вонн шагает вперед, берет у кассира телефон и делает фотографию. Но мороженое забрать мы не успеваем – Тай и Большой Ди уводят нас прочь от начавшей собираться толпы. Вонн с грустью смотрит на фургончик, но ничего не говорит.

– Спасибо, – говорю я. За то, что она не устроила истерику. Что помогла с фотографией. Что не стала надо мной смеяться. В который раз.

– Это было довольно неловко, – говорит она.

Неловко – не то слово. Еще пара секунд, и собралась бы толпа, а от этого было бы только еще больше проблем.

– И что, всегда так? – Вонн оборачивается на фургончик.

Толпа все растет, из чего я делаю вывод, что кассир уже выложил фотографию в «Фейсбук» и «Твиттер». Люди показывают в нашу сторону. Становится все более шумно. Скоро кто-нибудь наберется решимости, и толпа двинется в нашу сторону.

– Ну, в общем, да.

Я сканирую толпу в поисках двух других телохранителей, наконец вижу, как они прорываются к нам, и знаком показываю Таю, что готов двигаться дальше.

– Где твой любимый пляж?

– А что? – Вонн морщит нос.

– Нужно, чтобы нас увидели вместе, но я не хочу, чтобы меня растоптали.

Она слегка пожимает плечами:

– Мне нравится в Эль-Сегундо. Там не слишком людно. Туалеты сейчас не работают, так что там обычно только местные. Правда, рядом нефтеперегонный завод и иногда воняет.

– Отлично звучит. Чем сильнее, тем лучше. – Я потираю руки. – Тай, ты знаешь, где пляж Эль-Сегундо? – Он кивает. – Отлично, тогда пошли туда.

Бритый телохранитель с покатыми плечами и практически без шеи появляется за спиной у Вонн и протягивает ей мороженое. На ее лице отображается такая радость, как будто он подарил ей ожерелье от «Харри Уинстон».

– Ой, я думала, мы его не взяли! – Она хватает рожок. – Спасибо вам большое!

Этот парень – кажется, Дэниел – бормочет что-то вроде «пожалуйста» и отступает ко второй машине. Тай открывает пассажирскую дверь, но я словно примерз к месту.

Я смотрю, как Вонн, словно котенок, лижет языком верхушку мороженого и втягивает мягкую субстанцию в рот. Она закрыла глаза, чтобы лучше ощутить вкус шоколада и ванили.

И это, пожалуй, самое возбуждающее зрелище, какое я видел в своей жизни. Меня охватывает жар, и мороженое в моей собственной руке начинает таять.

– У тебя течет, – говорит Вонн.

– Что?

– Мороженое тает, и у тебя пальцы испачкались.

Я опускаю глаза и вижу, что рожок раскрошился и мороженое действительно выбралось наружу и испачкало мне пальцы. Тай протягивает руку и забирает у меня рожок:

– Скорей залезай в машину.

Это звучит как предупреждение, но на самом деле он надо мной подтрунивает. Теперь он еще долго будет припоминать мне эту историю.

Вонн ныряет в салон, каким-то образом умудрившись не расплющить рожок о кожаные сиденья. Я лезу за ней, и Тай трогает с места, не дав ей даже распрямиться и застегнуть ремень. Так что я наклоняюсь к ней и делаю это сам.

И вовсе не потому, что мне хочется к ней прикоснуться. Совсем не поэтому.

ОНА

Взгляд Окли обжигает. Или, может, я просто горю? Когда он прикоснулся к моему бедру, чтобы застегнуть ремень, все мое тело словно вспыхнуло, как будто кто-то включил меня в розетку.

Я задерживаю дыхание, пока он тянет ремень туда, где ему положено быть, и со щелчком застегивает. Мне кажется или он действительно специально не убирал руку?

– А теперь у тебя течет, – с улыбкой говорит он, подхватывает большим пальцем каплю, которая готова сорваться с моего рожка, и потом – потом! – сует палец в рот и облизывает.

Из моего горла вырывается странный звук, практически писк.

Он еще раз облизывает свой палец и наконец отодвигается на свое сиденье.

– Не знал, что кондитерская посыпка такая вкусная. Стоит в следующий раз попробовать.

Я перевожу взгляд на лысый затылок Тайриса:

– Тай, мне… мне нужно домой. Я забыла, что должна быть дома, когда близнецы вернутся из школы. Им нужно… подписать разрешение на экскурсию.

Я поворачиваюсь к Окли. Он внимательно смотрит на меня из-под слегка припухших век. Его нижняя губа все еще слегка влажная. Мне становится не по себе, и я прислоняюсь к окну.

– Прости. Я забыла. Могу компенсировать в другой раз. Завтра, например. Я поищу в интернете какие-нибудь варианты. Может, скейтпарк в Бойл-Хайтс? Хотя нет, там слишком людно. Можно поехать куда-нибудь за город. Есть местечко рядом с обсерваторией Гриффита, Пейсли очень любит туда ездить, если ей хочется развеяться.

Но чем дольше я лепечу, тем расслабленней становится Окли:

– Не, забей. Все нормально. Ешь мороженое, пока оно совсем не растаяло.

Кажется, уже поздно.

– Почему ты согласился сфотографироваться с тем парнем? – Я пытаюсь отвлечься от ощущения, которое заставляет меня замирать, а кончики пальцев – неметь. И которое должно возникать, только когда рядом УУ!

– Я в долгу перед ним и перед любым другим поклонником, который захочет со мной сфотографироваться. Без них я был бы просто сыном Дастина Форда.

– Но ты это ненавидишь.

Я заметила его лицо, даже если никто больше не замечает. Натянутость его улыбки. Напряженные плечи. Как он пытался избежать объятий первого кассира – только ради того, чтобы на него навалились трое других. Но не подал виду.

А потом он стоял, несмотря на возможное нападение толпы, и дожидался, пока охранник все-таки принесет мороженое. Я бы не стала ждать, решив, что это бесполезно.

А потом посмотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. И это пугало и притягивало одновременно.

– Иногда приходится делать то, что не нравится. Жизнь знаменитости отнюдь не такая безоблачная, как это обычно все представляют.

Ну да, похоже на то.

В какой-то момент, пока мы едем, я доедаю мороженое, и передо мной волшебным образом появляется влажная салфетка. Я быстро хватаю ее из рук Окли, пока он не предложил меня вытереть. Тай паркуется на тротуаре, я открываю дверь, но не могу выйти. И только когда Окли отстегивает ремень, я понимаю, что он-то меня и удерживал. Рука Окли скользит по моему бедру.

Я торопливо вываливаюсь из машины, чтобы он снова не коснулся меня своими длинными изящными пальцами. Клянусь – закрывая дверцу, он смеется.

– Спасибо, Тай, – бормочу я и скорее бегу в дом, не дожидаясь, пока он что-нибудь ответит.

Закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней, дыша так тяжело, словно я только что пробежала из конца в конец ту тропу в Гриффит-парке, которую Пейсли так любит. Не понимаю, откуда возникли эти ощущения. До определенного времени я относилась к Окли как к самодовольному эгоистичному придурку. А потом он вдруг звонит мне и поет песню, и я начинаю вести себя как одна из его прилипучих фанаток!

Я хочу, чтобы вернулся прежний Окли. Тот, который рассказывает мне, как хорошо он обращается с языком, и приглашает на свидание, на котором только и делает, что хамит и огрызается. С таким Окли понятно что делать.

Но этот? Пожирающий глазами и пишущий для меня песни? Я чувствую себя совершенно растерянной.

– Привет. – Пейсли выглядывает из кухни с кружкой в руках. – Как прошло?

– Он меня трогал! – выпаливаю я.

Она резко поворачивается ко мне:

– Трогал в смысле приставал к тебе?

– Да нет. – Я отмахиваюсь. – У меня мороженое растаяло, и он поймал пальцем каплю, а потом засунул палец в рот и облизал.

Я детально пересказываю произошедшее, словно это была какая-то неприличная сцена. Хотя если подумать, она действительно была не очень-то приличная.

Пейсли смотрит на меня с беспокойством:

– С тобой все нормально? Может, у тебя солнечный удар?

Не знаю, как ей это объяснить. Я даже не знаю, как объяснить это самой себе! Мозолистые от струн пальцы Окли касались моего бедра. И руки. И талии.

И мне это очень понравилось.

17

ОНА

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Лучшее мороженое в моей жизни. Нужно создать новый вкус и назвать его Вонн – я бы каждый день такое заказывал.

Vaughn Bennett @OakleyFord С посыпкой из кале, да?

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Нет, мне нравится просто Вонн, без примесей и добавок.

Vaughn Bennett @OakleyFord Это скучно.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Ничего подобного. Я сегодня пробовал. Было потрясающе.

Oakley Ford Verified @VeryVaughn А у тебя какой любимый вкус?

Vaughn Bennett @OakleyFord В этом месте нужно говорить «Окли Форд»?

@rubyred342 @OakleyFord Я бы хотела мороженое с названием «Окли»!

@jj_warren33 @OakleyFord @VeryVaughn Уединитесь уже

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Только если ты правда так думаешь. Иначе я обижусь.

Vaughn Bennett @OakleyFord А мы все еще про мороженое?

– А ужин скоро? – кричит Шейн из комнаты. – Нам надо на футбол.

Я смазываю маслом последние два кусочка теста, бросаю их в чугунную сковородку и кричу в ответ:

– Пять минут!

Я снова проверяю время. Курица с лимоном в йогурте будет готова через две минуты; через десять близнецы уже встанут из-за стола; через полчаса я уже уберу со стола, упакую ужин для Пейсли и спрячу в холодильник. Она сегодня задерживается допоздна из-за какого-то секретного проекта.

Если все пройдет по плану, то у меня останется еще час, чтобы собраться на концерт Окли Форда в клубе «Вэйлор» – тот самый благотворительный вечер, на который он пригласил меня с друзьями. Я переворачиваю лепешки и достаю из духовки идеально запеченную курицу.

– Что сегодня на ужин?

– Лепешки наан с курицей с лимоном и соусом из йогурта с гарниром из жареного лука и стручкового гороха.

– Короче, хлеб, курица и горох, – говорит Спенсер, принюхиваясь. – Пахнет вкусно. – Он показывает брату большой палец.

– Ты опять экспериментируешь, да? – говорит Шейн, выдвигая стул. – Я помираю с голоду.

– Вас никто не заставляет это есть, – сообщаю я наглецам. Привычными движениями раскладываю курицу по тарелкам, слегка поливаю соусом и ставлю перед братьями.

Они сметают еду моментально – что бы и кто ни говорил по поводу моих экспериментов, по большей части у меня отлично получается, и нечего скромничать. Я очень люблю готовить, если на это есть время, и теперь, раз мне уже не нужно обслуживать посетителей и у нас стало немного больше денег на продукты, я постоянно и с большим удовольствием готовлю что-нибудь новое.

Довольно скоро близнецы убегают на тренировку. Сегодня они едут вместе со своим другом и его родителями. Мне тоже пора собираться.

Кики одобрила мой выбор одежды: обтягивающие джинсы, черная мешковатая футболка, новый кружевной бюстгальтер цвета морской волны, лямки которого периодически показываются в вороте футболки, ботинки на невысоком каблуке. Волосы я зачесываю в высокий хвост, крашу ресницы тушью, на губы наношу слой блеска. За мной приезжает черный внедорожник, но водителя я не знаю, а его темные очки и непроницаемое выражение лица не располагают к дружеским беседам.

Мы заезжаем за Кэрри.

– А почему не лимузин? – говорит она, садясь в машину. На ней короткое черное платье с вырезами на талии, светлые волосы она выпрямила утюжком, и они стали гладкими и блестящими.

– Ни разу не видела, чтобы Окли ездил на лимузине, – говорю я.

– Жалко. Может, он на них только на церемонии награждения ездит?

Я развожу руками, потому что никогда об этом не думала.

– Ну, наверное.

Мы обе смотрим на водителя. Он делает вид, что нас вообще тут нет, и просто едет в потоке машин к следующей точке назначения.

– Кстати, знаешь, ваша переписка в «Твиттере» очень возбуждает! – заявляет Кэрри.

– Э-э-э-э, я не хочу ничего об этом знать.

– В смысле? Вы с Окли довольно откровенно беседовали о мороженом!

На самом деле, о мороженом беседовали мы с Эми, но Кэрри я не буду этого говорить. Кроме того, честно говоря, я совсем забыла об Эми. Временами у меня такое ощущение, что я действительно переписываюсь с Окли, и некоторые вещи, которые он – ну, то есть Эми – пишет, вполне похожи на то, что он и на самом деле мог бы сказать. Вероятно, пиар-команда очень хорошо его знает.

– Прекрати за мной следить, – ухмыляюсь я.

– Тогда перестань писать в «Твиттер», – ухмыляется она в ответ.

– Сдаюсь.

Следующая в списке Кики, и первое, что она делает, когда садится в машину, – тоже спрашивает, почему не лимузин.

– Я то же самое сказала! – восклицает Кэрри. – Выяснилось, что Окли ездит на лимузинах только на церемонии награждения.

– А, ну, логично.

Я удивленно приподнимаю брови – звучит как полная чушь.

– Кики, потрясающе выглядишь, – говорит Кэрри. – Правда, Вонн?

Это действительно так. Она завила волосы и уложила их идеальными волнами. На ней шелковые шорты и прозрачный черный топ, под которым красный бюстгальтер. А обута она в ботинки на платформе и высоченных каблуках.

– Потрясные ботинки, – замечаю я.

– Взяла у мамы в шкафу, – говорит Кики.

Последней мы забираем Трейси. Я пересаживаюсь вперед, а она забирается на заднее сиденье и несколько раз подпрыгивает:

– Не могу поверить, что я в машине Окли Форда!

– Ремень, – говорит водитель.

Никто не двигается.

– Ремень, – повторяет он.

– А! – Сообразив, я поворачиваюсь назад: – Трейси, тебе надо пристегнуться.

Она тут же пристегивается и хлопает в ладоши:

– Прости, я в таком восторге, что совершенно об этом забыла. Это так круто! Вы разве не в шоке? Как думаете, там много будет знаменитостей? А Дилан О’Брайен там будет? Я его обожаю!

Трейси продолжает сыпать вопросами, на которые у меня нет ответа, но ее восторг заразителен. И, в общем, это оказывается вполне логично – тут столько знаменитостей, что даже Трейси не знает всех по именам. Мои подруги совершенно ошарашены списком гостей, невероятно богатой обстановкой и тем, что мы стоим так близко к сцене, – если бы я захотела, могла бы потрогать кроссовки Окли.

Мой взгляд сосредоточен только на нем. Окли Форд на сцене – это что-то невероятное. Он словно парит над толпой. Его хриплый голос идеально исполняет ноту за нотой. Не знаю, от жары ли это или от того, как он выкладывается, но он даже вспотел. Его футболка мокрая насквозь. Волосы на лбу тоже мокрые. Мускулы на руках напрягаются с каждым взятым аккордом.

Он так потрясающе смотрится. Такой красивый. И сексуальный. Я чувствую себя ужасно виноватой, что стою тут и смотрю на него, раскрыв рот от восхищения. Я сказала УУ, что все это как реалити-шоу, – но я ничего не изображаю. Мне сложно отделить наигранные чувства от настоящих, все так перемешалось. Каждый раз, глядя на него, я думаю о том эпизоде на последнем свидании. Как он на меня смотрел. И как стучало мое собственное сердце.

В тот вечер я чуть не позвонила УУ, чтобы ему все рассказать. Признаться, что необходимость изображать отношения меня запутывает. Чтобы он мне ответил, что это естественно и нет ничего страшного в том, как я реагирую на Окли.

Хотя звучит как полный бред, конечно. Разумеется, УУ не сказал бы ничего такого. Он был пришел в ярость.

Но все равно нужно ему сказать, ведь так? За последние два года это вообще первый раз, когда я ощутила хотя бы намек на влечение к другому парню. УУ должен о таком знать, верно?

Я сглатываю, чтобы не застонать от беспокойства, и стараюсь сосредоточиться на последней песне Окли. Она звучит столь же безупречно, как и все остальное, что он сегодня исполнил. Когда он заканчивает, аудитория скандирует его имя, но он почему-то вовсе не выглядит вдохновленным восторгом зрителей. Я думала, он наклонится пожать кому-нибудь руки, будет заигрывать с фанатками, возможно, спустится вниз. Но он просто ставит гитару, машет зрителям рукой, криво усмехается и уходит со сцены, словно это не он только что порвал зал на лоскутки.

Я оглядываюсь на окружающих: кому-нибудь еще показалось это странным? Или, может, кто-то заметил, какой искусственной была его прощальная улыбка? Я задумчиво хмурю брови.

Но все остальные в совершенном восторге, в том числе и мои подруги, которые громко обсуждают внешность Окли и то, как он потрясающе выглядел на сцене.

– Извини, – торопливо говорит Кики, когда замечает, что я на нее смотрю. – Знаю, что он занят. Но он такой красивый! Ты же понимаешь.

– Ну да, – говорю я отсутствующим тоном. Мне безразлично, что мои подруги обсуждают внешность моего фальшивого бойфренда. Но мне не безразлично, из-за чего там, на сцене, у него были такие грустные глаза.

– Сейчас вернусь, – говорю я девчонкам и тут же убегаю, крикнув через плечо: – Постарайтесь тут всех не соблазнить!

Мне неловко оставлять их одних, но у меня ощущение, что Окли нужна моя помощь. Это, конечно, очень глупая мысль, но я не могу от нее избавиться и поэтому решительно проталкиваюсь сквозь толпу, пока не добираюсь до небольшого коридора в противоположном конце помещения. У входа в него, перегороженного толстой черной веревкой, стоят два охранника, но когда я показываю свой бейдж с пропуском за сцену, они поднимают веревку и дают мне пройти.

В коридоре еще больше людей. Какие-то парни таскают колонки и инструменты. Откровенно одетые девушки громко разговаривают друг с другом писклявыми голосами. Люди в костюмах с такими же бейджами, как у меня. И повсюду камеры. Некоторые из них нацеливаются на меня, и я быстро опускаю голову, чтобы они не смогли снять лицо. Я очень смущаюсь от такого внимания, но продолжаю идти вперед, пока, наконец, не замечаю блестящую бритую голову Тайриса, который на добрых сантиметров пятнадцать возвышается над толпой.

– Тай, привет, – негромко говорю я.

Он поворачивается:

– О, Вонн. Тебе понравилось выступление?

– Да, очень. А где Ок?

Его «домашнее» имя срывается у меня с губ, и это удивляет даже меня саму. С каких это пор я так его называю? Он постоянно говорит мне, чтобы я обращалась к нему именно так, но раньше я упорно игнорировала его просьбы.

Тай показывает большим пальцем на дверь у себя за спиной. На золотистой табличке написано: «Гримерная», а сверху приклеен кусок бумаги, и там нацарапано: «Форд».

Я с сомнением спрашиваю:

– Можно?

Тай кивает:

– Заходи.

Он открывает передо мной дверь, и я боязливо переступаю через порог. Помещение более тесное, чем я думала. Честно говоря, я ожидала, что гримерка Окли Форда должна быть очень просторной, заставленной дорогими кожаными диванами, с башней из бокалов с шампанским, шоколадным фонтаном или чем-то еще в этом роде. Но на самом деле его гримерка размером примерно с мою комнату, здесь только один диван – не кожаный – и небольшой холодильник под туалетным столиком.

Окли как раз достает из него бутылку воды. Он замечает меня, выпрямляется и прикладывает холодную бутылку к вспотевшему лбу.

И меня снова заставляет замереть на месте осознание того, какой же он все-таки красивый. Он унаследовал от своих звездных родителей все самые лучшие черты – хотя, честно говоря, как я ни стараюсь, я не могу найти в их внешности вообще никаких недостатков. Они оба убийственно красивы, и их сын тоже.

Его промокшая от пота футболка прилипла к груди, и я задумываюсь о том, как же все-таки должно быть жарко под этими прожекторами. И еще я могу в деталях рассмотреть твердые рельефные мускулы на его груди.

– Привет, – говорю я.

Он откручивает крышку и делает глоток воды.

– Привет.

Его голос звучит более хрипло, чем обычно, – наверное, потому, что он только что полчаса пел на сцене.

– Ты очень здорово выступил.

– Спасибо.

На мгновение повисает неловкая тишина. Я жду какого-нибудь ироничного комментария, вроде того, что я, наконец, созналась в том, что на самом деле мне нравится его музыка, но он ничего не говорит. Вместо этого подходит к дивану и падает на него с тяжелым вздохом. Через секунду я тоже подхожу и сажусь рядом с ним.

– Что случилось? – напрямик спрашиваю я.

Он закусывает нижнюю губу. Со лба у него срывается капля пота, падает на щеку и стекает по подбородку, покрытому легкой однодневной щетиной.

– Я не сыграл ничего нового, – наконец говорит он.

Я морщу лоб:

– А что, должен был?

– Нет, но… – Он закрывает бутылку и ставит на маленький столик перед диваном.

– Тогда в чем проблема? Ты потрясающе выступил. В зале все с ума сходили.

– Знаю. – Он опять вздыхает. – Ты не поймешь. Просто… все время петь одни и те же песни, раз за разом… это временами утомительно.

Я только еще сильнее начинаю хмуриться:

– Но разве не этим ты обычно занимаешься? Ты же не пишешь по новой песне к каждому концерту. У тебя просто нет другого выбора, кроме как петь старые.

– Нет. То есть да. Ты права, на концертах это так и устроено. Но в то же время ты ошибаешься, потому что это не то же самое. Точнее… – Его взгляд становится отсутствующим. – Каждый раз, когда я выхожу на сцену, все по-другому. Песни те же самые, но аудитория, энергетика – это каждый раз новое.

– Но что тогда сегодня изменилось? – непонимающе спрашиваю я.

Он раздраженно вздыхает:

– Да все этот дурацкий кризис. Внутри меня рождается музыка, Вонн, но она не может выйти наружу. Я уже два месяца ничего не записывал. Когда что-нибудь записываю в студии, получается фигня какая-то. Но в моей голове это звучит иначе! Я могу писать музыку. Я на это способен. Но у меня не получается правильно передать то, что рождается внутри. Понимаешь?

Я медленно киваю.

– Может, это не вполне то же самое, но у меня такое бывает иногда с рисованием. В школе я много занималась художественным мастерством, но бывали времена, когда я вообще не могла рисовать. Особенно когда у меня появлялось чувство, что это как работа. Я торопилась, чтобы выполнить задание, но когда нет вдохновения, рисовать очень сложно.

Или еще когда готовлю. Иногда на меня находит, и тогда я могу сотворить что-нибудь удивительное из остатков продуктов в холодильнике. Как в тот раз, когда я сделала манты с курицей из остатков куриного бульона. А если вдохновения нет, я могу готовить одно и то же день за днем – мясную запеканку, или пасту, или гамбургеры. И я, конечно, пытаюсь как-то все это украсить, но все равно надоедает. Думаю, поэтому я и начала пробовать новые рецепты.

Окли ворчит:

– Проблема в том, что у меня есть вдохновение.

– Тогда откуда взялся кризис, как ты думаешь?

– Если бы я знал, черт меня побери!

Я размышляю над его словами.

– Мой папа говорил, что решение любой проблемы уже существует в нашей голове. Он бы, наверное, посоветовал тебе помедитировать или что-нибудь в этом духе.

– И как, работает?

Я морщусь:

– Честно говоря, не особенно. Как-то раз он поехал на десятидневный ретрит в Индию, и когда вернулся, медитация была у него ответом на все вопросы. Получила плохую оценку за контрольную по химии? Иди помедитируй. Поссорилась с подругой? Закрой глаза и ищи состояние дзен.

Я прикусываю щеку с внутренней стороны. С того дня, как они погибли, я больше не могла найти это состояние. Стоило мне закрыть глаза – и я видела автокатастрофу. Эти кошмары закончились только через год. Так что мне медитация не помогает.

Я вздыхаю:

– Возможно, советам моего отца вообще не стоит следовать. Некоторые решения моих родителей были крайне непродуманными.

Окли с любопытством смотрит на меня:

– Да? И какие же?

– Ну, например… – Я на мгновение умолкаю, потому что мама с папой иногда такое вытворяли, что сложно выбрать что-то одно. – Как-то раз отец потратил все наши сбережения на отпуск, чтобы купить чертовски дорогую лодку, хотя совершенно ничего не понимал в этом. Он клялся и божился, что она обязательно окупится, мы будем все на ней кататься, и все будет просто прекрасно. Так что вместо того, чтобы поехать в Диснейленд, как планировалось, мы поехали кататься на нашей новенькой лодке – и через десять минут она перевернулась.

– Ну, я бы не сказал, что это его вина, – осторожно говорит Окли, но я вижу в уголках его губ улыбку.

– А вот еще: как-то раз они с мамой решили, что мы поедем в путешествие на машине через всю страну, с Западного побережья на Восточное и обратно. Но они даже не подумали пройти техосмотр перед поездкой, так что коробка передач сломалась где-то в Неваде и мы почти на сутки застряли в пустыне. Честное слово, над нами уже начинали собираться стервятники!

А вот теперь Окли от души хохочет. И я рада, что мне удалось поднять ему настроение, что грусть в его глазах пропала и морщины на лбу разгладились.

– Так что в целом мои родители любили приключения, но были совершенно безответственными. Они ничего не планировали заранее. «Живи сегодняшним днем» – вот их девиз.

Мне стыдно за ту обиду, которую я чувствую. Потому что мамы с папой больше нет. Я их люблю и очень скучаю. И я не вправе на них злиться за то, что они хотели взять от жизни максимум и действовали под влиянием момента.

Но все-таки я злюсь. По крайней мере немного. Почему они не делали накоплений? Почему рефинансировали кредит на дом ради того, чтобы поехать на сафари в Африку? Мы могли вообще не ездить на сафари! Можно было вложить эти деньги в оплату обучения для Шейна и Спенсера. Или для меня. Пейсли еле удалось сохранить дом, потому что страховка тоже была крайне скромной. И после этого у нас почти ничего не осталось.

Вдруг я чувствую ладонь у себя на колене. Слегка подпрыгиваю от неожиданности, и мое сердце начинает стучать быстрее: я смотрю вниз и вижу, как пальцы Окли слегка меня поглаживают.

– Ты имеешь право на них сердиться, – угрюмо говорит он. – Если кто-то умер, это еще не значит, что он моментально стал святым. – Он снова поглаживает мое колено и потом убирает руку. – Но, по крайней мере, твои родители… они у тебя были.

Он тяжело сглатывает, и я задумываюсь, имеет ли это отношение к его собственным родителям, о которых он почти не упоминает.

– Ну… да, – киваю я.

Снова повисает тишина. Мне вдруг становится невыносимо его жаль. Грустно оттого, что он не может писать музыку и сидит в своей гримерке один, хотя рядом с ним должны быть друзья и близкие.

Мне хочется крепко его обнять, но это было бы очень неловко. Так что я пытаюсь взбодрить его другим способом.

– Сегодня просто отличный вечер, – негромко говорю я. – Мы с ребятами отлично проводим время. Очень мило с твоей стороны, что ты разрешил мне их пригласить. Я бы ни за что не осмелилась сама тебя попросить, но очень рада, что ты сам предложил. Теперь они будут мне благодарны до конца жизни.

Он кивает и внимательно на меня смотрит.

– Что? – Мне становится неуютно под его изучающим взглядом.

– Ты ведь не врешь, да?

– В смысле? О чем?

– Ты бы не стала просить за своих друзей.

– С какой стати? Достаточно того, что ты меня пригласил. Я бы не стала наглеть.

Кажется, он никогда не перестанет на меня таращиться. И его взгляд такой напряженный, что мое сердце начинает колотиться как бешеное. Дыхание замирает в горле, и лицо вдруг вспыхивает.

Я отвожу глаза и встаю.

– Пойдем, – говорю я. – А то пропустишь выступление своего друга.

– Сет, – поправляет он, но тоже встает, и мы идем к двери.

– Разве это не то же самое, что выступление?

– Ну, в каком-то смысле да. Но на своем жаргоне мы называем это сетом.

– Хорошо, но он же выступает, – возражаю я. – Так что вполне можно сказать «выступление». Это синонимы.

– Ладно, мисс Всезнайка, ты можешь не обращать внимания на мнение профессионала.

– Ой, ну конечно, тебе девятнадцать лет, и ты так профессионален, просто словами не описать, – я ухмыляюсь и тянусь к дверной ручке.

– Но все равно профессиональнее тебя! И, кстати, не только в музыке.

Он подмигивает и берет меня за руку одновременно с тем, как я поворачиваю ручку. Потом притягивает к себе, и я вынуждена ее отпустить.

Так что дверь открывается ровно в тот момент, когда Окли меня целует.

18

ОН

Поцелуй длится не дольше секунды. Я легко касаюсь губами губ Вонн, которая в этот момент собирается улыбнуться. Касаюсь языком ее губ, но не успеваю сделать ничего больше.

На нас обрушивается шквал вспышек. В полутемном коридоре становится светло, как днем.

Замечаю удивленное лицо Тайриса, но это не идет ни в какое сравнение с изумлением на лице Вонн. Она пораженно смотрит на меня, а вокруг продолжают стрекотать камеры.

Черт побери, неужели нельзя было открыть дверь в какое-то другое время?

Подавляя вздох, я втаскиваю ее обратно и захлопываю дверь гримерки.

– Вонн… – говорю я.

Вонн, я хочу снова тебя поцеловать.

Но она произносит, опережая меня:

– Вау, ничего себе расчет! – И касается пальцами губ. Чтобы стереть воспоминания о поцелуе? – Это было очень неожиданно, но так даже лучше, потому что выглядит более естественно.

Более естественно? Она что, решила, что…

– Ты думаешь, я это специально подстроил?

– А разве нет? – Она хмурится.

Я с волнением запускаю руку в волосы. Я поцеловал ее, потому что она добрая и милая. Она не стала надо мной смеяться, когда я сказал про творческий кризис. И пыталась меня утешить, рассказывая историю о своей семье, хотя было видно, как ей грустно об этом вспоминать. И она не ожидает от меня ничего сверх того, что обсуждалось заранее. Она не похожа на то, к чему я привык. Мне хотелось узнать, каково это – оказаться на ее месте, и единственный способ, который я смог придумать, – это ее поцеловать.

Но, судя по всему, она не чувствует ко мне ничего подобного, так что я говорю:

– Да, конечно.

Она неуверенно улыбается:

– Отлично получилось. Вы с Клаудией знаете свое дело. Ну что, пойдем все-таки? Слушать следующий сет?

Сейчас был бы удачный момент, чтобы сказать ей все как есть, но очевидно, для нее все это не по-настоящему, так что будь я проклят, если что-нибудь скажу! Я открываю дверь и пропускаю ее вперед.

Группа Мейверика уже на сцене. Я терплю похлопывание по спине от некоторых знакомых и здороваюсь с Люком ударом кулака о кулак.

– Извини за ту историю у тебя дома, ну, и все такое, – говорит он мне на ухо, перекрикивая звук. – Хотел извиниться на днях в клубе, но не вышло, сам знаешь.

– Ладно, ничего, – отвечаю я. На самом деле это довольно далеко от «ничего», просто мне не хочется здесь об этом разговаривать.

– Ну вот и я подумал, – ухмыляется он. – Это же просто кровать, да?

– Я ее сжег.

Люк смеется:

– Можешь себе позволить. Вонн, твои подружки такие красотки! Какая-нибудь свободна?

Она бросает на меня взгляд, явно прося указаний. Она словно спрашивает: «Какой план?» Я бы хотел ей сказать, что никакого плана нет – и пять минут назад тоже не было. И еще что в «Твиттере» с ней разговариваю тоже я, Ок Форд, а не мои ассистентки. Еще после того свидания с мороженым я отозвал у них доступ, но у меня духу не хватило сказать ей об этом.

– Люк настоящий сердцеед, – говорю я. – Но если твои подруги к такому привычны, то на гитаре он играет классно.

– И вовсе я не сердцеед! – Люк разводит руками. – Я белый и пушистый.

Вонн смеется над этим представлением, и меня вдруг охватывает незнакомое чувство – я не назвал бы это ревностью, это, скорее, раздражение. Ее смешат шутки Люка? Я хватаю ее за руку и притягиваю к себе, одновременно и довольный, и недовольный тем, что она не протестует. Теперь мы на публике, и она обязана изображать чувства.

Так что она переступает с ноги на ногу и прижимается ко мне. Ее изящная рука ложится мне на спину и сжимает край моей футболки. А я обнимаю ее за плечи, позволяя себе нежно погладить ее предплечье пальцами. Ведь мы так и должны себя вести. Как влюбленные. Предназначенные друг другу судьбой. Хотя на самом деле мы просто исписавшийся артист и его придуманная ради внимания прессы пассия.

Судя по тому, как кивает толпа, Мейверик с ребятами знатно раскачали зал. Но я не обращаю на это внимания. Я украдкой поглядываю на Вонн, которая с интересом наблюдает за тем, как ее подруга, высокая блондинка, кокетничает с Люком.

Я до сих пор продолжаю размышлять о том, почему я ее поцеловал, почему мне это так понравилось. Я хотел бы сделать это еще раз, прямо в присутствии всех светских хроникеров и папарацци, – а она ведет себя как ни в чем не бывало!

И это меня бесит.

Я хочу сбить с нее эту невозмутимость. Да все цыпочки в этом клубе устроили бы давку за возможность со мной поцеловаться! А половина позволила бы мне засадить им прямо у стенки, на глазах у бойфренда.

Однако лицо Вонн не выражает ничего, кроме легкого интереса – да и то не ко мне. Она что, запала на Люка?!

– Этот парень продавал за деньги вход в мою комнату. – Я показываю в сторону Люка, который уже приобнял блондинку за плечи и тянет к себе.

Вонн поворачивается ко мне:

– Кто? Люк?

– Ну да. И ему двадцать пять лет.

– Фу, это отвратительно! Почему тогда ты с ним вообще разговариваешь?

– Он мой басист. Приходится иметь с ним дело, даже несмотря на то что временами он козел.

– Тогда нельзя позволять ему охмурить мою подругу. Пошли! – Она стряхивает мою руку со своего плеча, но, отправляясь на помощь блондинке, берет меня за руку и тащит за собой.

Конечно, исключительно ради эффекта – но я все равно с готовностью следую за ней через весь зал.

– Эй, Кэрри!

– Вонн, ничего себе! Это так здорово! – Блондинка заключает Вонн в объятия, и они обе врезаются в меня. Я и так уже на взводе, так что отпихиваю их. Мои джинсы достаточно узкие, чтобы можно было заметить кое-что, – если это произойдет и кто-нибудь обратит внимание, Клаудию удар хватит.

Вонн снова искоса смотрит на меня – насколько понимаю, она обижена. Я собираюсь было извиниться, но уже порядком устал это делать – и вдобавок еще неизвестно за что! Почему мне должно быть стыдно? Из-за того, что я поцеловал ее и теперь пытаюсь держаться от нее подальше, при том что сама она предпочла стоять посреди толпы, вместо того чтобы целоваться со мной в уединенной гримерке?

– Спасибо, что пригласил нас. – Кэрри отпихивает Вонн в сторону и бросается ко мне. Я подхватываю ее, потому что иначе она просто шлепнется на пол. – Ты просто потрясающе выступил! Просто потрясающе!

– Эй, руки прочь от моей собственности, – шутит Вонн. Она проскальзывает между мной и своей подругой, а потом берет мою руку и кладет себе на талию.

Мне в очередной раз приходится напомнить себе, что она просто притворяется. Но весьма убедительно. На мгновение мне даже кажется, что эта девчонка действительно хочет, чтобы я к ней прикоснулся, и ей нравится прижиматься ко мне.

Все становится чертовски запутанным.

– Знаю, – подмигивает Кэрри. – Просто не смогла устоять. Это же сам Окли Форд! Поверить не могу, что он стоит рядом со мной. Что я к нему даже прикоснулась! – Она продолжает нести эту чушь, как будто меня на самом деле не существует.

– Осторожнее, он же все слышит, – одергивает Вонн подругу, но мягко, чтобы не обидеть.

Я маскирую чувство благодарности развязной ухмылкой.

– В общем, Окли, это Кэрри, Трейси и Кики – это она делала мне прическу. И ее парень Джастин. Кстати, его любимая песня – Do Her Right.

Крупный парень рядом с Кики краснеет.

Я свободной рукой даю ему пять:

– Моя тоже.

Все в курсе, что заглавный трек с альбома «Форд» о сексе. Не то чтобы я собираюсь кого-то за это стыдить, но Джастин почему-то краснеет еще сильнее.

Поздоровавшись со мной, он опускает голову, а девушки начинают хихикать, пока это хихиканье не перерастает в настоящий хохот.

– Я пойду в уборную, – говорит Джастин и торопливо исчезает.

– В чем дело? – интересуюсь я.

Теперь краснеет Кики, и до меня наконец доходит. Они развлекались под мою песню!

Вонн ухмыляется:

– Скажем так, ты несешь ответственность за некоторые события в школе имени Томаса Джефферсона!

– Рад служить вдохновением.

Девушки снова начинают истерически хохотать.

Люк опять решает открыть свой грязный рот.

– Мне кажется, нам всем стоит хорошенько повеселиться. Как насчет афтерпати, чувак?

Я бы немедленно ему отказал, но мне неловко перед Вонн и ее подругами, и я не знаю, что делать. Вообще-то мне не хочется впускать толпу незнакомых людей к себе домой. Я был бы не против пригласить Вонн. А вот остальных – вряд ли. Но это ее друзья, а мне почему-то очень хочется ей угодить.

– Нет, нам нужно домой, – говорит Вонн, и я стараюсь не выдать своего облегчения. – Девчонкам завтра на занятия.

– Но Вонн, – возмущается Кэрри, которой явно неловко, что подруга указала на их юный возраст. – Ничего страшного.

– Я устала, – говорит Вонн, складывает руки на груди и сердито смотрит на подругу.

– Честно говоря, я тоже, – вру я: еще даже полуночи нет.

Люк гневно смотрит на меня.

– Честно говоря, я бы поехала домой после этого сета, – говорит Вонн.

– Почему? – возмущается Кэрри. – Ты же не работаешь. И на занятия тебе не надо.

В ее голосе слышится осуждение, как будто мнение Вонн вообще ничего не значит. Возможно, стоит оставить эту девчонку на съедение Люку.

Но моя спутница пропускает это мимо ушей.

– Тай может нас отвезти? – обращается она ко мне.

– Да.

Кэрри умолкает, сообразив, что Вонн не передумает. И когда Люку становится ясно, что я не позволю ему увезти к себе этих школьниц и афтерпати устраивать тоже не собираюсь, он исчезает – видимо, отправляется на поиски более легкой жертвы. Или, по крайней мере, более доступной.

Мейверик издает последний звук, и прожекторы над сценой мигают один раз, а потом еще дважды – наступает перерыв. Гости выстраиваются в очередь к туалетам.

– Спасибо за приглашение, – благодарит меня Кики.

– Да, это было здорово. Давайте сфотографируемся! – Кэрри сует в руки Вонн свой телефон.

Они хотят сфотографироваться со мной. Вонн пожимает плечами, выражая ту же самую мысль, что крутится у меня в голове: никуда не деться. Кэрри и Кики подлезают мне под руки, а Вонн старается не рассмеяться – она уже знает, как я не люблю физического контакта с незнакомцами.

Пятнице было бы не смешно. Она была бы в ярости. А Вонн веселит то, что меня со всех сторон облапала ее девчачья банда. Честно говоря, кажется, я чувствую, что Кэрри засунула ладонь в задний карман моих джинсов.

– Сфотографируй, – произношу я одними губами.

Вонн показывает большой палец и нажимает на спуск. Кики на мгновение отрывается от меня и протягивает ей свой телефон. Вокруг тоже фотографируют.

В клубе так темно, что на телефонах Кэрри и Кики, скорее всего, будут видны только три темных красноглазых силуэта. Но на меня со всех сторон наставлены профессиональные фотоаппараты.

Завтра в интернете появятся снимки с заголовками:

«Разгул Окли Форда в клубе».

«Форд с красотками изменяет своей девушке?».

Но вот все это заканчивается и мы выходим с черного хода к ожидающим нас внедорожникам.

– УУ будет просто в ярости, когда узнает об этом, – говорит Кэрри, и я чувствую, как Вонн напрягается. В голове появляется навязчивая мысль: она что, представляла себе, что целуется с УУ? Когда прижималась ко мне в клубе, она тоже воображала, что это УУ? И когда положила мою руку себе на талию?

Я не планировал сегодня опять с ней целоваться. Клаудиа наверняка уже пришла в ярость из-за тех снимков. Но я хочу, чтобы она поцеловала меня, прежде чем сядет в машину. И мыслями была далека от своего нелепого парня в дурацкой кепке, любителя клетчатых рубашек, а думала обо мне – Окли Форде.

– Постой, – я тяну ее назад, не давая забраться в машину вслед за Кики.

– А, ну да. – Она убирает волосы с лица. – Для фотографов.

У себя за спиной я слышу стрекотание камер.

Она закатывает глаза, что бесит меня еще сильнее.

– Улыбайся, детка. Это же твоя работа, ты помнишь?

– Я тебе не детка, – рычит она.

– Но целый год тебе придется это терпеть.

Она яростно смотрит на меня. Похоже, я только что собственными руками спустил в унитаз все, что произошло между нами в гримерке, но мне сложно остановиться. Каждый раз, когда я открываю рот, из него вылетает какая-нибудь гадость.

– А теперь поцелуй меня так, как будто не можешь от меня оторваться. – Я запускаю руку ей в волосы и слегка наклоняю ее голову. – Так удобнее. В этот раз с языком. – Остановившись в миллиметре от ее лица, я произношу: – Как меня зовут?

На этот раз в ее глазах удивление:

– Окли Форд.

Я испытываю эйфорию:

– Именно.

И страстно целую ее, ощущая вкус кока-колы, которую она пила весь вечер, и мяты, листочек которой положила в рот перед тем, как выйти.

Но она не отвечает на поцелуй.

19

ОНА

ОКЛИ ФОРД ПУБЛИЧНО ВЫРАЖАЕТ СВОИ ЧУВСТВА!

Ничего себе! Вчера вечером Окли Форда и его новую подружку видели в клубе Valor на благотворительном концерте с участием Мейверика Мэдсена. Все деньги, собранные на этом ежегодном мероприятии, передаются в Фонд борьбы с мышечной дистрофией.

Но некоторые мышцы Окли Форда, как мы заметили, далеки от дистрофии!

Ничего не подумайте, мы о том, как энергично он прыгал по сцене:)

Музыканта дважды застали целующимся со своей новой пассией. Очевидцы говорят, что парочку было невозможно оторвать друг от друга!

Похоже, под влиянием разгульного Окли Форда хорошая девочка пустилась во все тяжкие…

Пост на сайте «Голливудская хроника от Хайди» заставляет чувствовать отвращение, и я захлопываю крышку ноутбука, думая о том, что так будет не всегда. Когда все это закончится, я снова смогу целоваться с УУ на улице, не привлекая внимания таблоидов. Кстати, нужно срочно ему позвонить.

Да, и Клаудиа тоже не будет орать на меня по тысяче раз на дню.

Сегодня утром она разбудила меня воплем:

– Взасос! Вонн, нельзя целоваться взасос! И вообще, не нужно целоваться на публике! От этого ваши отношения выглядят как животный секс, а не как романтическая история, которую мы пытаемся преподнести.

– Окли это скажите, – бормочу я.

Понятия не имею, что вчера на него нашло, но мне это совершенно точно не понравилось.

Сперва он внезапно набросился на меня с поцелуями в гримерке, а потом еще заставил позировать перед машиной, засунул язык мне в рот и спросил, как его зовут, как будто мы снимаемся в порнофильме!

Стоит мне только подумать, что он нормальный человек, как он тут же доказывает обратное. Как же все-таки хорошо, что он мне не нравится. А то, что я чувствовала после концерта, – это просто адреналин. И больше ничего.

– Мы с Эми разгребаем последствия, – сухо говорит Клаудиа. – Сегодня в полдень ты обедаешь с Катриной…

– С какой Катриной? – перебиваю я.

– Катриной Форд, – раздраженно вздыхает она. – Матерью Окли.

Моя челюсть чуть не падает на пол. Сегодня я должна встретиться с кинозвездой Катриной Форд? Вот серьезно, почему бы не предупреждать о таких вещах заранее?

– Она знает, что все не по-настоящему?

– Нет. Ты должна ее убедить, что вы с Окли действительно влюблены друг в друга. Адрес мы сольем папарацци, так что они заснимут, как вы обедаете вместе. Возможно, это исправит последствия предыдущего инцидента.

– А сам Окли там будет? – спрашиваю я. Мне совершенно не хочется в одиночку знакомиться с его матерью.

– Нет. Я позабочусь, чтобы сегодня он не вылезал из студии. Мы не хотим, чтобы вас видели вместе в ближайшие пару дней. Пусть сначала история о поцелуе всем наскучит.

– Господи, ну это же просто обычный поцелуй! – Я начинаю думать, что в Голливуде все какие-то сумасшедшие. С другой стороны, если даже Клаудиа так нервничает, что скажет УУ?

– Это не просто поцелуй. Ты должна поддерживать имидж хорошей девочки. А не становиться хорошей девочкой, пустившейся во все тяжкие.

Я хмурю брови. Вероятно, мы с ней читаем одни и те же сайты. Так что я пытаюсь повернуть разговор в прежнее русло:

– А Окли знает, что я сегодня встречаюсь с его матерью?

Клаудиа на это клюет:

– Пока нет, но я сейчас позвоню ему и введу в курс дела. Катрину я уже предупредила, она невероятно рада с тобой познакомиться. – Клаудиа продолжает меня инструктировать: – Надень что-нибудь симпатичное и не вызывающее. Макияж допусти́м, но не слишком яркий – Катрина не любит ничего броского. Ах да, и ни в коем случае не упоминай Дасти.

– Дасти? – непонимающе переспрашиваю я.

– Дастина Форда, отца Окли. Катрина каждый раз приходит в бешенство, если о нем слышит. Эми сейчас пришлет тебе темы для разговора. Через час за тобой заедет машина.

Она вешает трубку, и практически сразу я слышу звук уведомления о новом сообщении.

Не упоминай о досрочном выпуске из школы. К. бросила школу в 16 и получила аттестат только в 20.

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не упоминай отца Окли.

Не упоминай о пластической хирургии – К. клянется, что никогда к ней не прибегала, но все актеры это делают.

Не заводи разговор о: политике, экономике, ее детстве (выросла в трейлере, старается об этом не упоминать), двух ее последних работах (провал), экологии, …

Я мотаю головой: то ли я ничего не понимаю, то ли здесь на самом деле нет ни одной темы для разговора, а перечислено только то, что нельзя обсуждать. И список очень длинный.

Стараясь не закричать в панике, я тру глаза руками. Похоже, мать Окли просто очень нервная. Об экологии-то почему нельзя говорить? У нее травмирующие воспоминания, связанные с изменением климата?

У меня опять звонит телефон, на экране высвечивается номер Тайриса. Это означает, что на самом деле звонит Окли.

Интересно только, какой именно Окли – добрый и милый или тот мерзавец, который насильно поцеловал меня взасос вчера вечером?

– Клаудиа говорит, ты сегодня встречаешься с моей матерью.

– И тебе привет, – бурчу я. Понятно. – Сегодня отличный день, правда?

Он игнорирует мой сарказм:

– Она наверняка будет тебе рассказывать, какой я эгоистичный, ужасный сын…

– Почему это она считает, что ты ужасный сын?

– Потому что я подал на выход из-под опеки в пятнадцать лет.

Ой, точно. Я совсем забыла, что Ок не поддерживает отношений с родителями. Тогда понятно, почему они никогда ему не звонят.

– А почему ты так поступил? – спрашиваю я и готовлюсь к тому, что сейчас он огрызнется. Но он спокойно продолжает.

– У нас были разногласия по поводу моей карьеры. Отец хотел, чтобы я бросил музыку, – говорит он равнодушным тоном. – Неважно. Вообще я просто хочу тебя предупредить. Тебе, конечно, будет приятно слушать, как она поливает меня грязью, но просто воспринимай все это с долей сарказма, ладно? С того времени она мне звонит только пару раз в год, да и то когда ей что-то от меня нужно.

– Ладно. – Слова Окли заставляют меня усомниться в сказанном. – Ты точно больше ничего не хочешь сказать?

– О чем?

Ну, вообще-то можно было бы извиниться.

– Ну не знаю… Просто мне казалось, ты хочешь что-то добавить. По поводу вчерашнего. – Я довольно откровенно намекаю.

– Не-а, – в его голосе появляется раздражение, – а ты ничего не хочешь мне сказать?

– А что, должна?

– Ну, значит, мы закончили.

И Окли кладет трубку, не дожидаясь ответа. Это меня одновременно удивляет и злит – он что, правда считает свое вчерашнее поведение нормальным? Конечно, я обязана ему подыгрывать перед камерами, но это же не значит, что можно против моей воли делать подобные вещи и еще над этим смеяться.

И почему я продолжаю ему сочувствовать? Ну подумаешь, он в ссоре со своими родителями. У него есть все, о чем большинство людей не смеет и мечтать. Он совершенно не стоит моего сочувствия, особенно после своей вчерашней выходки с «как меня зовут», за которую даже не извинился!

Я со вздохом подхожу к шкафу и ищу что-нибудь «симпатичное и не вызывающее». В итоге мой выбор падает на желтое летнее платье с маленькими зелеными цветами вдоль ворота и джинсовую куртку. Я с тоской смотрю на свои кеды, потом беру коричневые ботильоны… и все-таки надеваю кеды. Мне безразлично, что Катрина Форд может не одобрить сочетание кедов и платья. Между удобством и красотой я всегда выбирала удобство.

Я расчесываю волосы, когда в комнате появляется один из близнецов. Кажется, это Шейн, но я слишком сосредоточена на прическе и не оглядываюсь.

– Ты что, куда-то собираешься с Оком? – возбужденно говорит он. – Он приедет за тобой?

Хм, с каких это пор он его так называет?

– Нет, я иду обедать с его мамой. И меня заберет машина.

Он выглядит очень расстроенным. Да, это точно Шейн. Спенсер лучше маскирует свои эмоции.

– А… Ну ладно. Он не говорил, когда опять придет?

Если это будет зависеть от меня, то никогда. Одно дело изображать отношения с ним на публике, а другое – приглашать его к себе домой. Здесь моя зона комфорта и безопасности.

– Нет, – говорю я.

– Но мы же все равно пойдем в гости к его другу? У которого рампа на заднем дворе?

Я понятия не имею, о чем он говорит.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, он говорил мне по телефону пару дней назад…

– Когда это ты с ним разговаривал по телефону? – требовательно спрашиваю я.

– Пару дней назад, – повторяет Шейн. – Не тормози, Вонн.

Вот умник.

– Окли тебе звонил? Зачем?

Шейн живо кивает:

– Он хотел узнать, как дела с досками, поставили ли мы на них колеса и все такое. Я сказал, что поставили, а потом, что очень жалко, если ему нельзя ходить в скейт-парки, потому что тогда он мог бы показать нам какие-нибудь трюки, а он сказал, у него есть друг – профессиональный скейтер, и у него дома есть своя рампа, и обычная, и вертикальная, и что можно попробовать с ним договориться и как-нибудь туда пойти, – тараторит Шейн.

Я ничего не понимаю. Окли не рассказывал мне, что болтает с моим младшим братом.

– Ты можешь ему про это напомнить, когда в следующий раз с ним увидишься? – просит Шейн.

– Да, конечно.

Мне радостно видеть Шейна таким оживленным. После смерти родителей близнецы стали очень сдержанными, и на Шейна это повлияло сильнее, чем на Спенсера, так что, с одной стороны, я очень благодарна Окли. Но с другой – я не понимаю, что за игру он затеял.

______

Водитель Окли отвозит меня в небольшое кафе на Родео-драйв в Беверли-Хиллз. Оно называется «Ивовый сад». Пока мы ехали, я посмотрела в интернете, что это за заведение, и оно оказалось довольно популярным среди знаменитостей. Выяснилось, что оно известно своим фирменным салатом «Цезарь» с кале, а еще здесь Пол Дейвенпорт сделал предложение Халли Вулф. Это двое известных актеров, и их брак продержался примерно столько времени, сколько нужно, чтобы принесли еду.

Я подхожу к стойке хостесс и вытираю влажные ладони о платье.

– Здравствуйте. Меня зовут Вонн Беннетт, и я… э-э-э… должна встретиться с Катриной Форд.

Никогда в жизни не поверила бы, что мне придется произнести что-то подобное.

– Пройдемте со мной.

Она ведет меня через сплетенную из ивовых прутьев белую арку, увитую плющом. Похоже, они пытаются соответствовать названию. Все столики выглядят уединенными, потому что по всему дворику расставлены пальмы и папоротники в кадках. Но на самом деле это вовсе не так – за ограждением, отделяющим дворик кафе от улицы, толпится с десяток фотографов.

Я знаю, что меня они тоже снимают, поэтому усилием воли заставляю себя следить за тем, чтобы плечи были расправлены, а выражение лица – бесстрастным. Не хочу, чтобы на фотографиях я сутулилась или, скажем, чесала макушку, а то завтра же в интернете появятся заголовки в духе «Девушка Окли Форда ковыряется в носу!».

Катрина Форд выскакивает мне навстречу из своего кресла. На ней обтягивающие черные брюки, свободный черный топ, подчеркивающий изящество ее фигуры, в ушах серебряные серьги в форме колец, на ногах туфли на шпильках со знаменитой красной подошвой. Я не могу удержаться и какое-то время молча разглядываю ее – в жизни она еще красивее, чем на экране. Ее глаза такого же цвета, как у Окли, но грива волнистых волос на несколько тонов светлее.

– Вонн! – восклицает она и вдруг заключает меня в объятия. От нее пахнет дорогими духами. – Рада с тобой познакомиться!

Я неуверенно улыбаюсь:

– Я тоже, мисс Форд.

– Зови меня просто Кэт. – Она тянет меня за руку: – Садись скорее. Я не могла найти себе места с самого утра, когда Клаудиа позвонила. Она сказала, Окли мечтает, чтобы мы с тобой скорее познакомились.

Я озадачена. Значит, вот как Клаудиа все объяснила: это идея Окли.

Я чувствую себя виноватой. К нам подбегает официант, весь в черном, и спрашивает, что мы будем пить. Я заказываю колу, а Катрина – коктейль «Мимоза» [15].

– Было бы мило, если бы он сам позвонил, – добавляет Катрина, складывая руки на льняной скатерти. – Но я понимаю. Это Голливуд, здесь все делается через агентов и пиарщиков. Даже отношения между матерью и сыном. – Она беззаботно улыбается, но я вижу, что эта улыбка искусственная.

Мне становится еще более неловко. Катрина явно расстроена, что Окли ей не позвонил. И я знаю, почему: он понятия об этом не имел, все устроила Клаудиа, даже не интересуясь его мнением на этот счет.

Но ей-то я не могу рассказать.

Официант приносит напитки и готов принять заказ.

– Закажи «Цезарь» с кале, – говорит Катрина. – Это просто божественно!

Черт. Ненавижу капусту.

– А у вас есть обычный «Цезарь»? С салатом айсберг? – с опаской спрашиваю я.

Официант удивленно поднимает бровь:

– У нас нет айсберга. Только кале.

Черт, черт, черт!

Я быстро проглядываю меню.

– Тогда сэндвич с индейкой и авокадо.

– Бри или козий сыр?

– Хм, пожалуй, бри.

Цены в меню не указаны, и я вдруг впадаю в панику, что заказала сэндвич за сотню баксов, – но Катрина совершенно не выглядит обеспокоенной и говорит:

– Звучит прекрасно, мне то же самое.

Официант исчезает, и Катрина лучезарно улыбается:

– Расскажи о себе, Вонн.

Я испуганно отхлебываю колы.

– Ну, я только что окончила школу…

Черт! Кажется, нельзя было об этом говорить! Я пытаюсь придумать, как перевести разговор на что-нибудь другое, но Катрина отвечает:

– Рада за тебя! – И совершенно не выглядит расстроенной. – Ты, должно быть, весьма талантлива.

Я краснею.

– Это хорошо, – продолжает она. – Моему сыну нужна сообразительная девушка. С хорошей головой на плечах. Ок слишком импульсивный, – с грустью добавляет она. – Не всегда принимает разумные решения. Это у него от меня.

– Правда?

Она кивает и одним глотком допивает коктейль.

– Я очень импульсивная, это моя основная черта характера. Но считаю, именно так и надо жить. Ок тебе рассказывал, что я вышла за Дастина в семнадцать лет?

Ну отлично, еще одна запретная тема. Я не знаю, что делать. Клаудиа и Эми довольно доходчиво мне объяснили, что нельзя упоминать отца Окли, но она сама его упомянула, и будет невежливо не отреагировать.

– Нет, он не рассказывал. – Я делаю паузу. – Это… очень рано.

Вообще-то ей было столько же, сколько мне сейчас. Совершенно не могу себе представить, чтобы я вышла замуж. Хотя, если честно, я вообще не могу представить свое будущее.

Катрина смеется:

– Да, тебе наверняка это кажется преждевременным, но стоит иметь в виду, что к тому моменту я уже десять лет работала. Я стала актрисой в семь.

Да, точно. Кажется, я где-то слышала об этом.

– В шоу-бизнесе очень быстро взрослеешь, – продолжает она. – Можно сказать, мне было тридцать, когда мы с Дасти познакомились. На съемках единственного нашего совместного фильма.

Чувствовать себя на тридцать, когда тебе всего семнадцать? Да уж, жизнь в Голливуде сурова.

Она подзывает официанта и заказывает еще один коктейль.

Меня немного раздражает, что Катрина не благодарит его, но, надеюсь, она оставит ему щедрые чаевые.

– Мне было двадцать, когда Ок родился.

Я удивленно смотрю на нее. То есть ей сейчас тридцать девять? Выглядит она намного моложе. Но нельзя упоминать о пластической хирургии, напоминаю я себе.

– Мне тридцать два, – подмигивает она.

Я стараюсь не рассмеяться:

– И что, никто ни разу не обратил внимания на то, что на момент рождения Окли вам было тринадцать?

– Ну что ты, Вонн. – Катрина широко улыбается. – Обычная математика и математика Голливуда – две совершенно разные вещи!

Я начинаю хохотать, и она тоже. Не думала, что она мне так понравится. Ее очень легко рассмешить, а хорошее настроение заразительно. Мне сложно не обращать внимания на наставленные на нас объективы фотоаппаратов, но Кэт совершенно к ним равнодушна. Наверное, когда три четверти жизни работаешь на съемочной площадке, звук затвора камеры становится как белый шум.

Я стараюсь сосредоточиться на Катрине – оказывается, так гораздо легче не обращать внимания на фотографов. И скоро я забываю о том, что обедаю с женщиной, которую до этого видела только на телеэкранах и в глянцевых журналах.

Нам приносят еду, и мы принимаемся за сэндвичи. Катрина тем временем без устали рассказывает мне истории о детстве Окли. Она говорит, что, когда он был еще младенцем, они с Дастином договорились сниматься по очереди, чтобы кто-нибудь из них всегда оставался дома.

– Впрочем, Дасти никогда не следовал этой договоренности, – добавляет она, и в ее глазах я вижу гнев. – Он настоящий трудоголик. Не успеет закончить один проект, как тут же берется за другой – и все в погоне за «Оскаром». В общем, мне пришлось нанять няню – это был единственный способ самой продолжать работать. – Она сосредоточивается на еде с грустным видом. – Может, поэтому Окли и затеял ту историю с опекой? Обиделся, что меня так часто нет дома. Очень сложно совмещать работу с материнством, как раз об этом фильм «Работающая мама», где я снималась. Ты смотрела?

Но я не успеваю ответить. Катрина снова смеется:

– Ладно, что это я о грустном. Как-то раз я пришла домой и увидела, как Окли исполняет песни «Бэкстрит Бойз» перед зеркалом! Ему было семь.

Время пролетает незаметно. Я совершенно очарована Катриной Форд. Она, конечно, не самая ответственная мать на свете, но очевидно, что она очень любит Окли и без конца говорит о его успехах и наградах. Она даже показывает его фотографии на телефоне! А на заставке у нее установлено фото Окли в шезлонге. Он не улыбается, но выглядит вполне счастливым. И на вид ему лет шестнадцать.

– Это у меня дома в Малибу, – говорит она, заметив, как я уставилась на экран. – Несколько лет назад. – Она вздыхает. – Он давно там не бывал. С того момента, как вышло «Уличное воспитание».

Еще один фильм Катрины Форд, который я не смотрела. Мне очень хочется ее обнять. Но даже если бы я придумала способ сделать это так, чтобы не опозориться, меня лишают такой возможности: телефон начинает вибрировать все сильнее и сильнее – зашкаливающее количество сообщений.

– Извините, я отвечу? – Я неловко показываю на сумочку, где жужжит телефон.

Катрина машет рукой:

– Конечно, милая.

Я вынимаю телефон и в беспокойстве хмурюсь, потому что вижу там тонну сообщений от УУ. Искоса бросаю взгляд на Катрину. Она смотрит в свой собственный смартфон и что-то быстро набирает тонкими пальцами с безупречным маникюром.

Я начинаю читать сообщения.

Нам нужно поговорить

Серьезно, ответь мне

Мне это не нравится. Если тебе не все равно, позвони мне срочно и объясни, что происходит. Меня достало, что все об этом говорят. И что ты со мной так поступаешь

Сердце начинает биться быстрее. Я собиралась ему позвонить, но сперва меня отвлекла Клаудиа, потом Окли, а теперь я общаюсь с Катриной. И хотя я понимаю его чувства – он наверняка увидел наши с Окли фотографии и взбесился, – нам все равно не разрешается общаться по переписке.

«Не пиши мне», – разозлившись, отвечаю я.

______

Надеюсь, если кто-нибудь украдет мой телефон и прочитает переписку, он не поймет, что я имею в виду. Подумает, что я так ответила, потому что не хочу с ним разговаривать, а не потому, что нам это запрещено по контракту.

Но УУ, вместо того чтобы отстать, немедленно перезванивает.

Я так яростно нажимаю «Отклонить», что Катрина поднимает глаза:

– Все в порядке?

Я вздыхаю:

– Да, все нормально. Это просто… бывший. – Я с трудом выговариваю это слово. – Все время пишет. Видимо, еще не пережил наше расставание, – неловко добавляю я.

Катрина понимающе улыбается:

– И, конечно, твоя нынешняя ситуация не слишком этому способствует.

– Да уж, это точно.

Телефон звонит еще шесть раз, прежде чем я его наконец выключаю. Но тяжесть на сердце никуда не девается.

Нужно разрядить эту ситуацию, пока она не привела к непоправимым последствиям.

20

ОНА

Катрина настаивает на том, чтобы отвезти меня домой. Я соглашаюсь – личный транспорт имеет сотню преимуществ перед общественным, хотя я однажды и возмущалась, что Окли прислал за мной машину. По крайней мере, в личном автомобиле рядом с тобой не сядет кто-нибудь, воняющий нестиранными носками недельной давности, и не нужно останавливаться каждые пять минут, чтобы впустить и выпустить пассажиров.

– Ты ведь поможешь мне подготовить празднование дня рождения Окли весной? – говорит Катрина. Я удивляюсь: она что, думает, что весной мы с Окли еще будем вместе? Ну, то есть будем, согласно контракту, но мне интересно – неужели он сказал ей что-то такое, отчего она поверила, будто все это действительно серьезно?

– Конечно.

– Как думаешь, чего бы он хотел?

Сотрудничать с Кингом.

– Вечеринка в ретростиле. Старые детские игры типа «приколи ослу хвост», подвешенные пиньяты с конфетами и все такое.

Я, конечно, пошутила. Окли, скорее всего, от такого пришел бы в ярость. Но Катрина восхищенно смотрит на меня:

– Отличная идея! Так и сделаем.

– Я пошутила! – пытаюсь я объяснить, но она уже кому-то звонит и просит забронировать банкетный зал в отеле «Монтедж» в Беверли-Хиллз. – Катрина, ну правда! Я просто пошутила. Думаю, Окли бы понравилось… – И тут я понимаю, что Окли – не простой девятнадцатилетний мальчишка, которому скоро стукнет двадцать. И ему, возможно, хотелось бы на день рождения стриптизерш, и чтобы голые девушки выпрыгивали из тортов. Эта мысль заставляет меня сердито нахмуриться. Надеюсь, он хотя бы не развлекается с ними, пока изображает моего парня!

Внедорожник останавливается перед моим домом, и водитель выбирается, чтобы открыть мне дверь.

– Скейт-парк. Ему бы точно понравилась идея пойти в скейт-парк, – делаю я последнюю попытку. Стриптизерши в торте – это противно. Но Катрина меня, похоже, не слышит.

– Катрина! Вонн!

Из окна машины высовывается фотограф и машет рукой. Он что, за нами следил? Довольно жутко.

Но Катрина не реагирует на окрики, как будто фотографа вовсе не существует.

– Я тебе позвоню. – Она посылает несколько воздушных поцелуев, запечатленных папарацци, а я тем временем трусцой бегу к двери.

Потрясающе. Теперь мне придется предупредить Окли. Хотя… было бы забавно посмотреть на его выражение лица: он заходит, а там мы все в дурацких колпаках и с ослиными хвостами из бумаги: «Сюрприз!»

Может, не стоит ничего ему говорить, а дождаться этого момента и хорошенько посмеяться? Подозреваю, что, если я расскажу об этом Клаудии, она будет на седьмом небе от счастья оттого, каким нормальным выглядит этот план.

Я начинаю широко улыбаться, представляя Окли в повязке, машущего палкой, чтобы сбить пиньяту. Катрина, возможно, вместо конфет положит в них золотые монеты или пачки баксов, но все равно будет смешно. И заодно послужит ему расплатой за отвратительное поведение вчера вечером.

Кстати, об этом… По дороге наверх в спальню я включаю телефон и звоню УУ. Он сразу же берет трубку – судя по всему, ждал моего звонка.

– Почему ты не ответила на сообщения? – сразу же спрашивает он.

– Потому что нам нельзя переписываться. Если выяснится, что мы общаемся, у меня будут проблемы. Я тебе уже говорила.

– У тебя там в контракте прописано, сколько раз он может засунуть язык тебе в глотку? Или это бесплатное дополнение, раз ты теперь тусуешься с самим Окли Фордом? – говорит он.

Мое сердце немедленно начинает стучать от страха.

– Ничего подобного.

– Либо это фальшивка для прессы, либо ты мне изменяешь, – заявляет он.

– Ты сам прекрасно знаешь ответ, – говорю я. Не самая ясная формулировка, но я боюсь, что у меня за спиной вдруг материализуется Джим Толсон.

– Угу. Все это не по-настоящему, да? – Он неприлично ругается. – Но вообще-то совершенно не похоже на то. Ты улыбаешься! А на той фотке, где он с тобой сосется, как будто ты бутылка колы, ты держишь его за руки! А «Твиттер»? – Он цитирует диалог, который состоялся после свидания с мороженым. – Это не похоже на то, как будто между вами ничего не происходит!

– Это ничего не значит, – возражаю я.

– Знаешь, что в школе про это думают? Парни считают, что я тупица. А девушки – что лузер. Вчера я был на вечеринке, и все мои друзья нашли себе кого-то. Столько возможностей, и только я, как дурак, стою в углу, засунув руку в трусы, потому что моя девушка – которая должна быть здесь со мной, – целуется на глазах у фотографов с каким-то кретином!

Я практически вижу, как у него на губах от злости выступает пена. Но ответить мне нечего. Он прав. Если бы все было наоборот, я бы очень расстраивалась, глядя на фотографии УУ с его новой «девушкой». И мне бы тоже было сложно поверить, что все это не по-настоящему. На этих фотографиях я вовсе не выгляжу расстроенной или недовольной. Даже наоборот… радостной и счастливой.

– Мне жаль… – тихо говорю я.

– Мне тоже, – говорит он после паузы.

– В смысле? – переспрашиваю я, хотя на самом деле все понимаю. По нотке самодовольства, которая сквозит в его голосе, несмотря на виноватый тон.

Вместо ответа он снова молчит. А потом опять ругается.

– Слушай, давай я вечером приеду. И мы об этом поговорим.

Если честно, я не хочу об этом говорить. Не хочу ничего знать. И все равно почему-то говорю:

– Скажи сейчас.

Но УУ упрямится:

– Нет. Я хочу тебя увидеть. Занятия заканчиваются в шесть. Сразу после этого я двину к тебе, так что буду около восьми. Тогда и поговорим.

Но сейчас только три! Он хочет, чтобы я пять часов не находила себе места, потому что собирается сказать мне что-то ужасное? Как вообще так можно?

– Скажи мне сейчас, ну пожалуйста, – умоляюще говорю я.

Но он отвечает:

– Я вечером приеду.

И кладет трубку.

______

Все остальное время я занята тем, что места себе не нахожу в ожидании приезда УУ. Пейсли приходит с работы и застает меня на кровати, свернувшуюся калачиком, за просмотром слайд-шоу наших с УУ совместных фотографий. На экране мелькают эпизоды из школьных времен. Но если раньше они заставляли меня улыбаться, то сегодня я не могу заставить себя думать о хорошем, как ни стараюсь.

– Ты в порядке? – с тревогой спрашивает Пейсли.

– Все нормально, – говорю я, но это неправда.

– УУ разозлился из-за поцелуя? – предполагает она.

Я с грустью киваю. Пейсли подходит ко мне, садится на кровать и гладит по волосам.

– Все сложнее, чем ты ожидала, да?

На экране появляется наша фотография на пляже. Он обнимает меня, и на его лице счастливая улыбка. Наверное, он больше никогда так на меня не посмотрит.

– По-моему, он вчера с кем-то сошелся на вечеринке. – Я захлопываю крышку ноутбука. – Собирается сегодня приехать и что-то мне сказать, потому что «ему тоже жаль».

Пейсли неодобрительно поджимает губы. Не знаю, что именно она не одобряет – поступок УУ или то, что он приедет без предупреждения. Вероятно, и то и другое.

– Ну, если он тоже не заключил контракт по поводу фальшивых отношений с какой-нибудь знаменитостью, это довольно мерзко с его стороны, – говорит она.

– Но разве я имею право на него сердиться? – возражаю я, разрываясь от вины и гнева на саму себя. – Я же вчера целовалась с Окли.

Хотя на самом деле это он целовался со мной.

– Но это же не по-настоящему. Ты актриса, которая играет роль.

– Да, но УУ-то не в курсе!

Рука Пейсли ложится мне на плечо.

– Я хорошо тебя знаю. И я уверена, что ты рассказала УУ все, что могла, не нарушив соглашения, и если у него есть мозги, остальное он мог додумать самостоятельно. Так что если он тебе изменяет, это совершенно не твоя вина. – Она вздыхает. – Я не скажу Клаудии, что он сегодня приедет. И в будущем тоже можешь приглашать его когда захочешь, хоть это и запрещено. По крайней мере, фотографы возле нашего дома пока не дежурят.

Я сжимаю кулаки. Меня ужасно все это раздражает, хотя я понимаю, что Пейсли права. В другое время, когда ко мне приходил УУ, Клаудиа устраивала какое-нибудь пресс-событие для Окли, чтобы все внимание было сосредоточено на нем, а не на мне.

– Ты точно в порядке? – спрашивает Пейсли.

– Конечно. – Я вылезаю из кровати. Сидеть и страдать делу не поможет. – Испеку-ка я торт. У тебя есть пожелания? «Красный бархат»? Шоколадный фондан?

Пейсли обдумывает варианты, и на ее лице появляется улыбка:

– А как насчет твоего молочного торта?

– «Трилече»? Можно.

За готовкой я могу отвлечься от размышлений об Окли, УУ и вообще о том, как запутанно все стало в моей жизни. По крайней мере, теперь я не беспокоюсь по поводу отсутствия планов на будущее, а то повышенная тревожность доведет меня до язвы желудка еще до совершеннолетия.

УУ приходит только в половине девятого, и к этому моменту я на взводе. Мы не говорим ни слова – молча поднимаемся наверх, входим в мою комнату, закрываем дверь и несколько секунд просто смотрим друг на друга.

Он выглядит как обычно: джинсы, рубашка поло, кроссовки и бейсболка козырьком назад. Но нет его привычной ухмылки, и в глазах появилась какая-то прохладца.

Через несколько секунд он падает на мою кровать, хотя знает, что меня это бесит. Я люблю порядок, а он постоянно все портит, но сейчас я чувствую себя такой виноватой, что у меня не хватает духу попросить его встать с кровати и сесть на стул, как сделал бы нормальный человек.

Я раздраженно опускаюсь на стул возле стола:

– Ты не мог бы убрать ботинки с покрывала?

– О, то есть Окли Форду можно с тобой сосаться, а мне нельзя даже лежать в чистых кроссовках на кровати?

Значит, мы без предисловий переходим к делу. Восхитительно.

Я тихо вздыхаю:

– Послушай, я понимаю, что тебе сложно. Мне тоже сложно.

Он фыркает.

Я мрачнею.

– Эй!

– Извини. – Его реплика звучит как-то фальшиво.

– Так вот, мне тоже сложно. Мне не особенно нравится то, чем приходится заниматься, даже несмотря на компанию Окли Форда. – УУ хмурится, только заслышав это имя. – Я понимаю, все выглядит очень реалистично, как будто нам весело вместе. Но это вовсе не так.

– А фотографии в клубе? – бормочет УУ. – Ваш поцелуй смотрится вполне настоящим, Вонн.

– Ну да. Но я же тебе говорила, что придется целоваться, и это ровно ничего не значит.

– Ничего не значит? – Он запускает обе руки в волосы. – Знаешь, как тяжело смотреть, когда твоя девушка целуется с другим парнем? Более того, с очень известным парнем! Тебе что, безразлично, как все это на мне отражается?

– Конечно, не безразлично, – отвечаю я, но он меня, похоже, не слышит.

– Не знаю, сколько еще смогу это выносить. Прошел только месяц, а мне страшно представить, что придется терпеть еще одиннадцать.

– Понимаю, – с виноватым видом говорю я. – Но это же мы, УУ! Вместе сильнее, чем по отдельности, помнишь?

Он, кажется, немного расслабился.

– Он тебе правда не нравится?

Я сажусь с ногами на стул.

– Нравится. – УУ прищуривается, и я вытягиваю руку, как бы останавливая критику. – Но просто как друг.

Как друг? С каких это пор мы с Окли друзья?

– Он не такой, как мне сначала казалось. Ну да, он довольно избалованный и временами ведет себя как полный кретин, но вообще-то он действительно талантливый, по-настоящему увлеченный музыкой и… очень одинокий.

УУ фыркает:

– Одинокий? Да ладно.

– Это правда! У меня, по крайней мере, такое ощущение. У него нелегкая жизнь. Если бы ты просто сам посмотрел, окунулся в этот мир, ты бы удивился, насколько мало у него возможностей побыть одному. И он даже не знает, дружат ли с ним его приятели или просто подлизываются, потому что им что-то нужно. Это заставляет замкнуться в себе. – Я устало вздыхаю. – Иногда мне даже бывает его жалко.

Жалко? Ты уверена, что это все, что ты к нему чувствуешь?

Вот бы этот внутренний голос заткнулся.

УУ молчит. Долго молчит. Проходит почти целая минута.

– Ну? – с тревогой говорю я.

Он медленно поворачивается и смотрит мне в глаза.

– Я не хотел, но это случилось.

Мое сердце практически останавливается.

– Нет… – выдыхаю я, словно предупреждая, что не хочу ничего слышать. Если он скажет это вслух, наши отношения уже никогда не будут прежними.

– Вчера на вечеринке… – произносит он и умолкает.

– Не надо, не говори, – вырывается у меня.

– Я должен. Там была одна девушка… И я многовато выпил.

Мои ладони так сильно вспотели, что я вытираю их о колени.

– Не хочу об этом знать, – умоляю я.

Но он продолжает рассказывать:

– Парни весь вечер на меня поглядывали. И тут эта девушка. Так откровенно одетая. Честное слово, если бы не те фотографии, я бы сдержался. Но вы целовались. Взасос. Там прямо язык видно. – Он издает такой звук, как будто его сейчас стошнит.

У меня начинает щипать глаза.

– Прости, – говорю я.

– Ты вообще обо мне думаешь, когда позируешь для фотографов, которые выкладывают все это в интернет напоказ нашим друзьям? Я весь вечер думал только о тебе, хотя та девушка от меня просто не отлипала. Мечтал танцевать с тобой, а не с ней. Это с тобой, а не с ней, я хотел целоваться.

– Нет, УУ, только не это. – У меня из глаз катятся слезы. Одно дело догадываться о том, что случилось, и совсем другое – услышать от него самого. – Но почему?

Он тянется вперед и берет мою холодную влажную руку.

– Честное слово, не хотел. Я бы не стал с ней целоваться, если бы не увидел те фотографии. Он запустил пальцы тебе в волосы! Вы так отлично проводили время, а я торчал один, как дурак. И я разозлился.

Я пытаюсь вырвать свою руку, но он не отпускает.

– И кое-что понял.

Я цежу сквозь зубы:

– О, то есть тебя посетило откровение?

– Именно. – Он не обращает внимания на сарказм. – Если мы хотим это выдержать, наша связь должна стать более прочной.

– Но я люблю тебя!

Никогда еще это не звучало так жалко.

– Ты так говоришь, но есть кое-что, чего ты мне не позволяешь. – Он протягивает руку и стирает слезы с моей щеки большим пальцем. – Мы должны перейти на следующий уровень. Я очень долго терпел. Другие парни настаивали бы, но я молчал. Той ночью на выпускном, помнишь? Ты сказала мне перестать, и я перестал.

Ну конечно. После бесконечного нытья и жалоб на то, что все нормальные люди давно это делают, а мы нет.

Я наконец освобождаюсь из его хватки и потираю лоб. Он, похоже, ожидает, что я буду ему благодарна за то, что он остановился, – и это меня страшно бесит.

Кроме того, УУ использует мои фотографии с Окли как оправдание измены. И это бесит меня еще сильнее. Но я тоже совсем не ангел. Когда мы ехали в машине после свидания с мороженым, я чувствовала то, что раньше чувствовала только с УУ.

– Почему все наши друзья занимаются сексом, а мы нет? – УУ встает на ноги и нависает надо мной. – Мои соседи по общежитию каждую ночь трахаются. Причем даже с девчонками, которых впервые видят. В университете девушки не такие чопорные, как ты. И они уж точно не стали бы целоваться с другими парнями, но при этом отказывать мне. Я бы мог переспать с той девчонкой вчера, но не стал.

Я снова сжимаю зубы:

– О, как это благородно с твоей стороны. Мне что, нужно теперь сказать спасибо, что ты не переспал с ней, а только целовался? Может, еще печеньки испечь?

– Да. Если ты целуешься взасос с Окли Фордом, я хочу получить от тебя нечто большее.

– Послушай, это не соревнование.

– Значит, ты не будешь со мной спать? – говорит он смертельно обиженным тоном, как будто предложил самое разумное решение проблемы, а я отказываюсь.

От его настойчивости у меня в животе все сжимается. Я ищу повод уйти от этого разговора, и тут, словно высшие силы сжалились надо мной, раздается звонок в дверь. Я пулей вскакиваю со стула:

– Я открою.

– Пейсли может открыть, – холодно говорит УУ.

– Она в душе, – бросаю я через плечо, уже торопясь к двери. На самом деле, я понятия не имею, где Пейсли и что она делает, но мне нужно собраться с мыслями.

УУ решает пойти за мной, и мне хочется закричать. Черт побери, я хочу побыть одна! Прийти в себя и подумать о том, что чувствую по поводу всего, о чем мы говорили.

УУ целовался с другой девушкой.

Но ты тоже…

Да, но я-то целовалась не по-настоящему, а для камер!

Точно?

Еще немного, и я закричу. Никогда в жизни не чувствовала себя такой растерянной, а УУ дышит в затылок, спускаясь за мной по лестнице, и это заставляет меня не просто чувствовать беспокойство, а по-настоящему паниковать.

Мы добираемся до прихожей, и тут УУ наконец немного отступает, прислоняется к стене и с мрачным видом смотрит на меня, скрестив руки на груди.

Я открываю дверь и… вижу на пороге Окли.

– Ой! – взвизгиваю я. – Что ты тут делаешь?

Он не успевает сказать ни слова, как у меня из-за спины слышится разгневанный голос УУ:

– Только не это!

21

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Она ужасно выглядит на фотках!

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Да она вообще ужасная. Не понимаю, что он в ней нашел

1doodlebug1 @Oaksgirl69 Как думаешь, он хорошо целуется? @OakleyFord_stan№ 1

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 ЕЩЕ БЫ!!!! Лучше всех на свете

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Откуда ты знаешь??

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 ну, просто это очевидно. Вы же видели язык????

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Она его не стоит.

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 угу

– Какого черта он тут делает? – произносит этот придурок за спиной у Вонн. – Ты что, его приглашала?

Я перевожу взгляд с Вонн на этого ублюдка и обратно и задаюсь тем же вопросом. Что он тут делает? Она что, его приглашала?

– Нет, – говорит Вонн.

Ее слова режут меня будто ножом. Подумать только, а я-то приехал, чтобы извиниться!

– Ты не вовремя. – Она опять поворачивается ко мне. – Я немного занята.

А то я не заметил! На меня накатывает злость, хотя я не до конца понимаю ее причину. Когда мы все это начинали, я знал, что у нее есть парень. И постоянно над ним подшучивал. Но одно дело знать и совсем другое – увидеть воочию.

Этот унылый богатенький лузер торчит у нее дома! Наверное, у них был романтический вечер и я помешал. Может, они даже занимались сексом!

Я снова испытываю злость. Да ну, к черту! Не стоило вообще сюда приезжать. Надо было просто не обращать внимания на стыд, который грыз меня с самого утра, когда я бросил трубку. Но не думать об этом было невозможно. Через пару часов после встречи звонила мама, и я никогда не слышал, чтобы она была от кого-нибудь в таком восторге. Слушал, как она распинается, какая Вонн милая, добрая и умная, и стыд за то, как я поступил с ней вчера вечером, словно вгрызался в мой мозг.

Поэтому я явился сюда, приготовившись просить прощения, – но теперь, пока мы с этим мерзавцем сверлим друг друга взглядами, чувствую себя так, словно это она должна извиняться передо мной.

– У тебя что, проблемы со слухом? – холодно говорит УУ. – Она же сказала, что мы заняты.

Но я продолжаю стоять на месте.

– Пожалуй, подожду, пока вы закончите.

Боже! Я не собирался ничего подобного говорить. Но вид этого придурка почему-то заставляет меня злиться еще сильнее.

– А вот и нет, ты залезешь в свой лимузин, или на чем ты там приехал, и уберешься восвояси. Она сейчас не работает, придурок!

– О боже! – ахает Вонн.

– Что, теперь ты будешь платить ей зарплату? – как ни в чем ни бывало отвечаю я, хотя на самом деле эти слова меня задели.

– А мне и не нужно. Со мной она проводит время бесплатно.

– УУ, перестань! – Вонн почти кричит. Затем тяжело вздыхает и снова обращается ко мне. – Уходи, пожалуйста, – говорит она дрожащим голосом, который режет меня как ножом по сердцу.

– Как скажешь. – Я распахиваю дверь, но не могу сдержаться и не уколоть еще разок: – Хорошего вечера. Надеюсь, он стоит твоего времени.

Затем разворачиваюсь и ухожу к машине, игнорируя возмущение Вонн и ругательства, которыми сыпет УУ.

На лице Тая написано беспокойство, и одно это заставляет меня зарычать.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Она занята, – бросаю я. – Поехали.

– Куда?

Я уже тянусь за телефоном и пролистываю контакты, пока не нахожу номер идеального компаньона на сегодняшний вечер.

– Эй, Люк, не хочешь ли хорошенько накидаться?

– Всегда готов, – слышится в трубке бодрый ответ.

Даже если он и удивлен моему звонку, то не подает вида.

– Поехали в «Зе Хед»? А потом завалимся ко мне.

– Отличный план, братишка. Буду через двадцать минут.

Тай недовольно качает головой, но тут же останавливается – ему платят за то, чтобы он меня охранял, а не спорил. Парадоксальным образом от этого мне становится еще хуже. В моей жизни вообще есть хоть кто-то, кому я не плачу́?

– Женщины – это сложно, – говорит он.

– У тебя никого нет, Тай.

– Потому что женщины – это сложно.

К тому же те, которые тебе нравятся, работают на твоего же босса, – чуть было не огрызаюсь я. Но после того, как я только что поругался с Вонн, мне вообще не хочется открывать рот. Я глубже вжимаюсь в сиденье, прокручивая в голове то, что сейчас произошло.

Даже не знаю, что меня больше бесит – что у нее свидание с этим придурком или что она не возразила, когда он сказал, что она встречается со мной только ради денег. Что с ней? Она не понимает, сколько девушек пошли бы на преступление, лишь бы быть со мной? Я мог бы выдать адрес клуба в сети, и мои фанатки сровняли бы его с землей в стремлении хотя бы пальцем ко мне прикоснуться.

К тому моменту, когда мы подъезжаем к клубу, я ввожу себя в состояние праведного гнева. Тай тормозит и останавливает машину:

– Скажу менеджеру, что ты приехал.

– Не стоит, зайду так.

Мне нужно… что-то. Доза лести и восхищения.

Тай хмурится:

– Это слишком опасно.

Но, как любой хороший сотрудник, он знает пределы дозволенного. Он не говорит мне «нет», потому что это не в его компетенции. Я выскакиваю из машины и громко хлопаю дверью. Тай разражается потоком ругательств, но быстро присоединяется ко мне. Поначалу меня никто не замечает, но чем дальше я продвигаюсь, тем громче становится перешептывание, и наконец оно превращается в гвалт.

«Это что, Окли Форд? Черт побери, реально Окли Форд! Надо с ним сфотографироваться. Позовите его кто-нибудь! Окли! Окли! Окли!»

Ко мне тянутся руки. Какие-то девушки начинают прыгать через веревочные заграждения.

О чем я вообще думал?

Я ускоряю шаг, но затем понимаю, что просто не дойду до клуба, если не сделаю для них хоть что-нибудь, поэтому останавливаюсь, поворачиваюсь и машу им рукой:

– Я иду в клуб. Встретимся внутри!

Толпа бросается ко мне, Тай хватает меня за руку и затаскивает внутрь.

– Ну ладно, это было не слишком-то умно, – соглашаюсь я, запуская руку в волосы.

Тай отводит взгляд, явно раздраженный необходимостью разгребать проблемы, порожденные моей любовью к различным выходкам. Раздумываю, не сообщить ли ему о том, что проблемы только начинаются, потому что сегодня я планирую хорошенько надраться.

Но нет, пожалуй, не стоит. Скоро сам узнает.

ОНА

– И что, он может ни с того ни с сего заявиться к тебе домой и трахнуть тебя?

Мы стоим в гостиной и смотрим друг на друга. Окли ушел несколько минут назад. Лицо УУ приобрело пугающий багровый оттенок, и вена у него на лбу пульсирует так сильно, как будто сейчас лопнет.

Стоило бы сказать ему, чтобы он не орал, потому что мы не одни в доме, но я не могу выдавить ни слова. Я до сих пор в каком-то ступоре. Зачем Окли приезжал? Как я допустила, чтобы они с УУ поругались?

– Отвечай!

Я вздрагиваю от его окрика. Затем тяжело вздыхаю и смотрю ему в глаза:

– Я не занимаюсь с ним сексом.

– Тогда зачем он явился? И часто он так заходит? – с горечью спрашивает УУ.

– Никогда. Вернее, был один раз, но тогда было собрание пиар-команды, целая толпа народа. А просто так он никогда не приходил. – Я снова вздыхаю. – Слушай, понятия не имею, что Оку было нужно, но…

– О, так ты теперь называешь его Ок? Это прописано у тебя в контракте?

Я даже этого не заметила.

– Нет, но… – Господи, как это вообще объяснить? – Просто все его так называют.

– Это что, для тебя развлечение? – рычит УУ.

– Нет, конечно.

– Что ты ему обо мне говорила?

Меня удивляет этот вопрос.

– Ничего. Мы обычно о тебе не говорим.

В его глазах вспыхивает ярость.

– То есть ты делаешь вид, что меня не существует? Что у тебя никого нет? Вот, значит, чем ты занимаешься, когда фотографов нет поблизости? Ты что, меня стыдишься?

Да что же это такое! Мне хочется закричать и не умолкать, пока не охрипну. Все мои слова он выворачивает по-своему. Если я о нем не говорю, значит, забыла, а если говорю – то предала.

– А о чем вы тогда говорите? – сердится УУ.

– Ну, о всяких глупостях, – выпаливаю я.

– Например?

– Я не знаю. О музыке. О его родителях. О моих родителях.

– То есть о том же самом, о чем мы с тобой говорили. О чем обычно говорят пары, – рычит он. – И ты продолжаешь утверждать, что все это не по-настоящему и ты любишь меня?

Я потираю лоб. Каждое слово УУ – обвинение в мой адрес. Мне хочется ответить ему тем же.

По крайней мере, Окли Форд не заставляет меня заниматься с ним сексом! Он не считает все это каким-то дурацким соревнованием. И не целуется с другими девушками.

Но я не говорю ничего подобного, потому что, в отличие от УУ, я никогда не болтаю, не подумав, всего, что приходит мне на ум.

– Все это полная чушь, – продолжает возмущаться он. – Ты вообще понимаешь, что испортила мне первый год в университете? Все надо мной смеются. Я просыпаюсь утром, а вокруг только и разговоров о том, как Окли Форд пялит мою девушку. Ты вообще понимаешь, что я чувствую? Каково быть парнем, которого девчонка бросила ради рок-звезды?

– А какая разница, что думают окружающие? – в отчаянии возражаю я. – Помнишь, после смерти матери и отца я вдруг ни с того ни с сего расплакалась на классном часе и убежала из класса? Все стали говорить, что я сумасшедшая, и только ты сказал – совершенно неважно, что они обо мне думают. Важно только мнение тех, кого ты любишь.

Но моя попытка его утихомирить проваливается.

– Я люблю своих друзей, – огрызается УУ. – А они считают меня неудачником. И я даже не могу им ничего объяснить из-за этого дурацкого соглашения, которое подписал.

Я в панике говорю:

– Вообще-то я тоже его подписала. И с этим ничего нельзя поделать. Джим Толсон нас убьет, если мы…

– О, ты хочешь теперь поговорить о Толсоне? – елейным голосом произносит УУ. – Ну что ж, давай его обсудим. Почему он до сих пор ничего не сказал про наше шоу?

Я замираю на месте.

Ох, черт…

Возможно, я выгляжу убедительно на фотографиях с Окли, но у меня нет никаких шансов скрыть свои истинные чувства от человека, с которым мы вместе два года.

УУ немедленно подходит ко мне и подозрительно прищуривается:

– Что ты теперь от меня скрываешь? Ему не понравилось?

– Нет, – быстро отвечаю я, – не в этом дело. Он…

Но я не осмеливаюсь сказать правду – что Джим еще ничего о нем не знает.

– Что? – требовательно спрашивает УУ.

Черт! Черт!

Может, УУ прав и я самая ужасная девушка на планете? Как иначе можно объяснить то, что я абсолютно забыла отправить в «Даймонд» его видео?

– Он его еще не смотрел, – неуверенно говорю я.

Очень неуверенно, потому что УУ видит меня насквозь. Я даже понимаю, в какой именно момент ему все становится ясно. На его лице появляется презрительное выражение.

– Ты ему не показывала.

Сперва он говорит тихо, даже задумчиво, но очень скоро его ярость прорывается наружу:

– Черт побери, ты ему даже не показывала, да?!

Я пячусь, напуганная этой вспышкой гнева.

– Вонн? – доносится сверху встревоженный голос. Это Пейсли, и она, похоже, всерьез обеспокоена.

– Убирайся к черту, Пейсли! – кричит УУ.

Я в ужасе открываю рот.

– Не смей так разговаривать с моей сестрой!

– Буду разговаривать с ней как захочу! – Он пошатывается, словно злость почему-то повредила его вестибулярный аппарат, и так злобно смотрит на меня, что кажется – сейчас я превращусь в пепел.

– Не могу поверить, что ты могла так со мной поступить, Вонн.

Мне дурно от страха.

– Я забыла. Прости меня, пожалуйста. Совсем из головы вылетело…

– Вылетело из головы? – взрывается он. – Моя карьера, мое будущее? Ты очень любишь обнадеживать! Все время обещаешь. Говоришь, что меня любишь. Что поможешь пробиться на телевидение. Но все это пустые слова. И знаешь что? С меня хватит!

Он идет к двери, а затем поворачивается, еще раз злобно смотрит на меня и повторяет, как будто одного раза было недостаточно:

– С меня хватит.

Никогда не пойму, как мне это удается, но я не плачу, а просто смотрю на него, не мигая и даже не двигаясь с места, пока он, наконец, не уходит прочь.

И только тогда начинаю рыдать, одновременно прокручивая в голове все события этого вечера.

УУ накричал на Окли.

Окли умчался в ярости.

УУ в бешенстве из-за того, что Окли меня поцеловал.

Он говорит, что эти фотографии спровоцировали его на измену.

Но только когда слышу звук отъезжающей машины, до меня кое-что доходит.

Он не мог увидеть эти фотографии вчера вечером.

Они появились в сети только утром.

22

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Он в «Зэ Хед»! Ты же живешь в Южной Калифорнии, верно? ВПЕРЕД!

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 У меня нет водительских прав!!!

Тай ведет меня к VIP-входу, довольно грубо распихивая людей по пути. Вышибала, стоящий у двери, узнает меня и немедленно пропускает.

VIP-зал в этом клубе значительно более уединенный, чем в других местах. От рядовых посетителей «важных персон» отделяет зеркальная панель, которая просматривается только в одну сторону, но ее можно сделать полностью прозрачной при помощи переключателя. Мы смотрим на обычных людей, как на зверей в зоопарке.

Хотя на самом деле мы сами – главный аттракцион. Люди платят за вход, чтобы поглазеть на нас, как на обезьянок. Я падаю в мягкое бархатное кресло, а Тай занимает позицию у меня за спиной.

Несмотря на мой возраст, у меня в руке сразу же появляется стакан виски с содовой – хотя я даже не успел подумать о том, чтобы что-то заказать.

– Привет, Окли, – произносит чей-то возбужденный голос. – Не возражаешь, если я присяду?

Я окидываю взглядом девушку в обтягивающем черном платье, в туфлях на высоких каблуках и с идеальной укладкой.

– Я кое-кого жду, – отвечаю я, стараясь сохранить дружелюбный тон, но выходит не очень.

Она вздрагивает, но делает еще одну попытку:

– Могу составить тебе компанию.

Я размышляю над тем, что ей ответить, и тут мой телефон вибрирует. Я выхватываю его в надежде, что это Вонн. Если она извинится, я с радостью приму ее извинения и пошлю за ней машину. Мы можем… А, черт, это Люк.

Эти козлы меня не пускают, дружище, нужна помощь

Наверное, Тай сказал охраннику принять усиленные меры, что он воспринял как «впускать только горячих цыпочек».

– Извини, нужно встретить приятеля, – говорю я девушке.

Она стоит, замерев, как статуя, пораженная, кажется, самим фактом того, что я с ней разговаривал.

Видишь, Вонн, другие люди очень хотели бы оказаться на твоем месте. Эта девчонка в таком шоке, что и шагу ступить не может.

– Парень со мной. – Я показываю охраннику фотографию Люка на телефоне.

– Я просто перестраховался, – говорит громила без шеи.

– Что, Ок, уже начал веселиться без меня? – врывается Люк. За ним проскакивают еще человек десять. Вышибала удивленно приподнимает брови – я не предупреждал его об этой толпе. Но я пожимаю плечами. Это же Люк. Я знал, на что иду.

– Хотя эта твоя новая девушка, похоже, оторвала тебе яйца и забрала себе на хранение, – говорит Люк, заключая меня в объятия и похлопывая по спине.

Я моментально вспыхиваю от его фамильярности в адрес Вонн, но потом вспоминаю, чем она сейчас занимается, – и, главное, с кем.

– Просто настроения не было.

У меня и сейчас его нет. Ни музыка, ни оживление вокруг, ни красотки меня совершенно не интересуют. Было ошибкой сюда приходить – я понимаю это еще до того, как Люк заказывает первую бутылку шампанского Cristal за тысячу долларов.

Сотрудники клуба деловито переставляют столы и кресла, поскольку теперь я не один. Тут есть и другие знаменитости – я замечаю одну актрису и двух довольно известных режиссеров экшен-фильмов, но все они вместе взятые гораздо менее известны, чем я. Так что сотрудники «Зе Хед» суетятся именно вокруг меня.

Я сажусь в кресло в дальнем конце стола, оставляя середину Люку. Я думал, что мне хочется общения, но только сейчас понял, что общество других людей – последнее, что сейчас нужно.

Какая-то девушка – понятия не имею, как ее зовут, потому что не слушал, когда Люк всех представлял, – трогает меня за руку раз, наверное, в сотый за последние десять минут.

– Отстань, – огрызаюсь я несколько более резко, чем стоило бы. Вижу мрачное лицо Тая и испуганное – девушки и добавляю чуть мягче: – Извини. Просто… не слишком удачный день. И потом, у меня есть девушка.

Девушка, у которой сейчас романтическое свидание с другим парнем.

Я подзываю официанта:

– Всем еще по одной. Сейчас же.

Тай еще больше мрачнеет. Черт побери, он мне не нянька! Спиртное начинает литься рекой. Я постепенно расслабляюсь.

Зачем мне вообще себя ограничивать? Здесь есть девчонки на любой вкус. Как в кондитерском магазине. Возьму рыжую, брюнетку и двух блондинок. Засуну в машину и отвезу в отель «Мармонт». Один из сьютов прекрасно подойдет, с отдельным входом, чтобы не запятнать мою репутацию.

Я горько усмехаюсь.

– Что смешного? – спрашивает голос откуда-то снизу.

Почему здесь так шумно? Люди снуют повсюду. Похоже, здесь стало больше народу, чем в основной части клуба. Все кресла заняты, и некоторые девушки сидят прямо на полу, хотя на него наверняка неоднократно плевали, блевали и даже, возможно, мочились. Но им все равно. Они готовы сидеть даже в яме со змеями, если это дает возможность побыть рядом со мной.

– Ничего.

И это истинная правда. Кто-то из парней передает мне сигарету. Я затягиваюсь, выпускаю облако дыма и жду, какой будет эффект. Потом снова затягиваюсь и продолжаю это делать, пока от сигареты ничего не остается.

– Эй, это трава, об остальных ты подумал? – возмущается кто-то.

– Ему можно, – отвечает Люк.

Мне можно? Ну да, конечно. У меня есть деньги, статус, девчонки. Но вот чего у меня нет – так это возможности завести отношения по-настоящему. Даже моей девушке на меня наплевать.

Меня вдруг охватывает отвращение ко всему происходящему. Если пробуду здесь еще одну минуту, я взорвусь.

– Я ухожу.

– Эй, но ты же говорил, что потом поедем к тебе, – возмущается Люк.

Он обнимает за плечи какую-то девчонку в топе с глубоким вырезом и джинсах с очень низкой посадкой. Я даже отсюда вижу ее стринги. И если она совершеннолетняя, я готов съесть свою бейсболку.

– В другой раз.

Но Люк продолжает возмущаться – пока, наконец, Тай не достает кошелек и не бросает на стол несколько купюр. Тогда тот затыкается. Как только я уйду, он начнет распинаться. Рассказывать, что без него я ни на что не способен и что только он удерживает нашу группу на плаву.

Тай выводит меня через черный ход, но здесь тоже дежурят несколько фотографов. Он как будто двигается чуть медленнее обычного – словно дает мне понять, что недоволен, что мы вообще сюда пришли.

Пассивная агрессия, да, Тай?

Папарацци атакуют меня вопросами:

– А где ваша девушка?

– Все кончено?

– Ты ей уже надоел?

Журналисты перекрикивают друг друга, вопросы, словно осколки, режут острыми краями, и я не успеваю остановить слова, льющиеся помимо моей воли.

Не помню, что я ответил, но, вероятно, что-то значительное, потому что все умолкают и на мгновение повисает благословенная тишина. Я запрыгиваю в машину, и Тай рвет с места.

______

Утром я просыпаюсь и обнаруживаю семь пропущенных звонков от Клаудии. Вот черт, это никогда не сулит ничего хорошего.

Сажусь в постели, но виски пронзает такая боль, что я валюсь обратно на кровать и начинаю громко стонать, но от этого становится только хуже. Господи, что произошло вообще? Вроде не так уж много я вчера и выпил, почему голова такая тяжелая?

Кажется, я что-то упускаю.

Смотрю на номер Клаудии, высветившийся на дисплее, и мой желудок предательски урчит. Видно, вчера я что-то натворил.

Но что? Сорвал с себя одежду? Набросился на какую-нибудь девчонку? Черт, неужели я изменил своей фейковой девушке? Нет, не может быть. Тай все время был со мной, он бы не позволил.

Поэтому вместо того чтобы звонить Клаудии, я открываю браузер. Интересно, что я там обнаружу? Может, меня стошнило на туфли какой-нибудь фанатки? Вряд ли это слишком разрушительно для моей репутации.

Но тут мое сердце замирает. Я вижу первый же заголовок:

ОКЛИ ФОРД ОСКОРБЛЯЕТ БЫВШЕГО СВОЕЙ ДЕВУШКИ!

Черт побери.

Я наскоро проглядываю статью, но совершенно не могу вспомнить, когда успел все это наговорить. Хотя, похоже, действительно сказал. Да, точно сказал. Здесь есть ссылка на видео. Я перехожу по ней, нажимаю «плей» и вижу себя самого, пьяного, выползающего из «Зе Хед». Сверкают вспышки, ярко освещая мои налитые кровью глаза. Папарацци громко кричат в мою сторону, но я продолжаю идти, заслоняя лицо рукой, пока один из них не выкрикивает:

– Ты ей уже надоел?

И тогда я совершаю самый идиотский поступок на планете: останавливаюсь, поворачиваюсь к микрофону и говорю:

– Надоел? Вы что, шутите? Ее бывший – пустое место. А теперь у нее есть настоящий мужчина, вряд ли такое может надоесть!

Я с досадой выключаю видео и швыряю телефон через всю комнату. Он ударяется об стену – но как раз для таких случаев и предусмотрен противоударный корпус. Это не первый случай, когда я швыряю его в стену из-за собственного же идиотского поступка, попавшего в светские новости.

Раздается стук в дверь.

– У тебя все в порядке?

Видимо, Тай слышал, как я грохнул телефон об стену.

– Все нормально, – рычу я.

Но он все равно открывает дверь. Пронырливый тип. Он окидывает комнату взглядом, замечает телефон, лежащий у стены, и констатирует:

– Видимо, Клаудиа звонила.

– Угу, – я злобно смотрю на него, – почему ты меня не остановил? Ты же знал, что я не в том состоянии, чтобы говорить с журналистами.

– Не остановил? – повторяет он. Это редкий случай, но он, похоже, всерьез на меня зол. – Братишка, ты вчера был не в себе. Орал на всех, пил какую-то дрянь. Я пытался тебя оттащить от стервятников, пересмотри внимательнее. Тогда, может, заметишь, как отпихиваешь меня в сторону, когда я пытаюсь вмешаться. Наглый кретин.

Я приподнимаю бровь:

– Наглый кретин платит тебе зарплату.

Это его задевает, и мне немедленно становится стыдно.

– Прости, – выдавливаю я. – Вырвалось. Я просто… с похмелья и очень зол. Но на тебя я не сержусь, честно. Ты сделал что мог.

Непонятно, принимает ли он извинения, потому что, коротко кивнув, он исчезает без единого слова.

Глядите-ка, я поссорился еще с одним из немногих нормальных людей в своей жизни. Замечательно.

Я наконец перезваниваю Клаудии. Сперва она орет минут пять, а потом мы обсуждаем мое грядущее публичное заявление. Я должен извиниться перед этим мерзавцем, бойфрендом Вонн. Господи, он вчера был у нее дома! Зачем она вообще продолжает с ним встречаться?

А он? Весь мир считает ее моей девушкой – как он это выносит?

Неважно, что думает весь мир, – важно, что думает Вонн и чего она хочет.

А она хочет быть с этим придурком.

Но мне все равно нужно с ней помириться. Клаудиа напоминает, что сегодня очередное благотворительное выступление, на которое я предварительно дал согласие и о котором совсем забыл. И я понимаю, что это – идеальная возможность. При посторонних, по крайней мере, Вонн не сможет мне врезать. Кроме того, это шанс для нее красиво одеться, послушать хорошую музыку и вкусно поесть. Мероприятия Фонда борьбы против рака обычно прекрасно организованы.

Клаудиа старается впихнуть в мое расписание как можно больше благотворительных выступлений – как будто деньги, которые я отдаю другим людям, каким-то образом компенсируют мое отвратительное поведение в другое время. Интересно, считает ли Вонн так же?

Но когда я спрашиваю у Клаудии, к какому часу послать за Вонн машину, та отвечает:

– Нет, сегодня ты идешь без нее.

Я недоволен.

– Почему?

– А ты как думаешь, Ок? Потому что она в бешенстве!

Сердце замирает:

– Ты с ней уже говорила?

– Нет. Она не отвечает на звонки. И Пейсли тоже, – сухо говорит Клаудиа. – Я делаю вывод, что она не слишком-то рада, что ты назвал ее бойфренда пустым местом перед журналистами.

– Ну что ж, очень жаль. Но она все еще на контракте, так что не может пропустить важное событие из-за того, что я что-то не то сказал насчет ее бойфренда.

– В другое время я бы с тобой согласилась, но реакция Вонн непредсказуема. Так что я не собираюсь посылать ее на это мероприятие. Кто знает, что она выкинет.

Клаудиа права.

– Ладно. И когда мы теперь увидимся?

– Дай ей пару дней остыть. Кроме того, за это время ты успеешь принести извинения этому УУ, должно помочь.

– Хорошо, – раздосадовано говорю я. – Пришли мне текст выступления.

– Тебе не нужно выступать, – твердо говорит Клаудиа. – Мы напишем заявление, я пришлю его тебе на подтверждение, а потом мы просто опубликуем его в прессе. После вчерашней ночи тебе не стоит разговаривать с журналистами.

Меня вполне устраивает, поскольку я и так ненавижу это дело.

ОНА

Раньше меня никогда не бросали.

Это, в целом, довольно логично, потому что УУ был моим первым «серьезным» парнем.

Но все равно я чувствую себя просто ужасно. Это мучительное, невыносимое чувство, которое способно превратить разумную хладнокровную девушку в рыдающий комок.

Прошлой ночью я, как полная неудачница, плакала, пока не уснула. А потом начались кошмары. Мне снилось, что УУ бросает мне в голову кирпичи, а Окли скачет передо мной, чтобы их отбить. В какой-то момент он вдруг начал петь, и кирпич сам собой остановился в воздухе.

Какой-нибудь психотерапевт наверняка бы этому очень обрадовался. Я же совершенно не выспалась, потому что всю ночь уворачивалась от кирпичей.

В довершение дела все утро звонила Клаудиа. Мне в конце концов даже пришлось выключить телефон, потому что я не в настроении разбираться с ней, с Окли и вообще с кем-либо. Мне хочется свернуться клубочком на качелях во дворе и сделать вид, что вчерашнего вечера просто не было.

Вдруг я слышу скрип дверных петель и подпрыгиваю от удивления. Пейсли садится рядом со мной, в руке у нее тарелка с кусочком торта, который я вчера испекла:

– Вот, держи.

– Сейчас только половина одиннадцатого, – вяло возражаю я. – Слишком рано есть торт.

В горле першит от рыданий. Я стараюсь откашляться, но это не помогает.

– Для торта никогда не рано. – Она дружелюбно улыбается. – Я знаю, ты в таких случаях предпочитаешь мороженое, но оно кончилось. Я на той неделе все съела.

– Серьезно?

Пейсли кладет в рот кусочек торта и говорит:

– Ага. По-моему, я влюбилась в телохранителя Окли. Так что съела всю упаковку, чтобы взбодриться. Но торт тоже помогает. Попробуй, сама увидишь. – Она протягивает мне вилку, но есть мне не хочется.

– Ты влюбилась в Тая? – шепотом выдыхаю я. Нет, я, конечно, подозревала, что он ей нравится… но чтобы прямо влюбиться?

– Ну, может, и не влюбилась. Но он мне очень нравится.

– Ты же всего раз его видела.

Она качает головой:

– На самом деле нет. Он довольно часто бывает в «Даймонд». Но все равно не станет со мной встречаться, потому что я работаю на брата его начальника. Для него это слишком. Поэтому я решила сосредоточиться на карьере, чтобы поменьше об этом думать.

– Ничего себе. Я даже не подозревала.

Она пожимает плечами:

– Ну, это просто увлечение. Обычно я не думаю о нем, пока где-нибудь не наткнусь. И как я уже говорила, сладкое помогает мне успокоиться.

– А мне сладкое не помогает никогда.

Я вспоминаю о том бесконечном количестве конфет, которое нам присылали после смерти мамы и папы. Но это не могло унять боль. Мне становилось легче только рядом с УУ.

– Помогает. Просто твое сладкое – это УУ. Ну, раньше был.

– Потому что он толстый и плохо на меня влияет? – бурчу я. Мы обе знаем, что он ей, на самом деле, никогда не нравился.

Пейсли съедает два больших ломтя, а потом ставит тарелку на ступеньку.

– Вонн, ты же знаешь, что я тебя люблю, да?

Я издаю неопределенный звук, соглашаясь с ней, но не хочу говорить об этом прямо сейчас. У нее никогда не было серьезных отношений, потому что она сосредоточена на карьере. А я не хочу двигаться вперед, потому что желаю, чтобы все стало как прежде: мама и папа сидели за столом, близнецы были маленькими, УУ держал бы меня за руку.

– В пятницу у близнецов в школе пикник, – продолжает Пейсли, когда понимает, что я не собираюсь ничего отвечать. – Ты же придешь?

Я мычу что-то неопределенное.

– Клаудиа хочет, чтобы вы с Окли пришли вместе.

Я закатываю глаза.

– Она, кстати, не прекратит звонить, – сообщает Пейсли. – Окли вчера совершил кое-что выдающееся.

– Что он сказал? – с тревогой спрашиваю я.

– Кое-что не слишком приятное, – признается она. – По поводу УУ.

Я резко поворачиваюсь к ней:

– Правда?

Она кивает:

– Да. Назвал его пустым местом. И намекнул, что теперь ты встречаешься с «настоящим мужчиной».

О боже. Неудивительно, что Клаудиа с ума сходит.

– Дай угадаю… Ты совершенно согласна с этими формулировками, – саркастически говорю я.

Пейсли вздыхает:

– Ну Вонн!

– Что? Мы обе знаем, что ты ненавидишь УУ.

– Ничего подобного.

– А вот и да, – раздраженно говорю я.

– Нет. Ненависть – это очень сильная эмоция. Я никого не ненавижу, – твердо говорит Пейсли. – Но ты права, мне не слишком нравится УУ. Он тебе не подходит. Ты просто была ему удобна.

– Неправда, – возмущаюсь я.

– Правда. Если он отменял встречу в последний момент, ты никогда не обижалась. Когда ты выиграла билеты на Dodgers в школьной лотерее, а он захотел пойти не с тобой, а со своими друзьями, ты и слова поперек не сказала. Или вот эти кеды – ты постоянно их носишь. – В доказательство она тычет на мои ноги. – А он свои даже не надевает, хотя у него они тоже есть!

Мне хочется куда-нибудь спрятать проклятые ноги.

– Ты упускаешь из виду все те разы, когда он поддерживал меня после смерти мамы и папы. Или когда позволял зависать у него в общежитии, пока сам был занят съемками видео. Он всегда был рядом.

– Ну да, – соглашается Пейсли. – Физически он всегда был рядом с тобой. Но эмоционально – нет. Да ты и сама это понимала. Поэтому не хотела заниматься с ним сексом.

– Я была не готова! – кричу я на нее.

Она совершенно невозмутимо откидывается на мягкую спинку качелей:

– С ним ты никогда не была бы готова.

– Потому что я слишком незрелая! – огрызаюсь я.

– Нет. Потому что ты на самом деле его не любила, хотя думала, что любишь. – Она берет меня за руку. – Я не считаю, что ты не умеешь по-настоящему любить. Просто твое чувство к УУ вовсе не такое сильное, как ты думаешь.

Я с недоверием смотрю на нее:

– Это потому, что я не в настроении есть торт?

– Потому что УУ самовлюбленный идиот и на самом деле ты страдаешь из-за того, что потеряла еще один якорь в своей жизни, а не из-за того, что рассталась с ним.

Я отворачиваюсь и обхватываю колени руками. Меня бесит ее спокойный, обыденный тон.

Но еще больше меня бесит то, что она, возможно, права.

23

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Как думаешь, она ему изменяет со своим бывшим?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 это было бы очень глупо с ее стороны

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 ну да, понятно

Благотворительный вечер проходит в «Уилшире». Сначала ужин, потом аукцион, все доходы с которого направляются на медицинские исследования, а потом выступление группы Deadhead Bloom. Я не знал, что они сегодня хэдлайнеры. Их последний альбом продюсировал Кинг, и это может означать… Черт, он действительно здесь.

Замечаю его за соседним столиком, и мне становится не по себе. Понятия не имел, что он тоже здесь будет. Я собираюсь отвести взгляд, но поздно – он меня заметил.

Кинг кивает и улыбается слегка фальшивой улыбкой, а затем отворачивается и заводит разговор со своей соседкой по столу, очень красивой женщиной в белом коктейльном платье.

Все люди, сидящие рядом со мной, имеют отношение к музыкальной индустрии, но я ни с кем близко не знаком. Тут трое участников нового популярного бойз-бэнда, несколько топ-менеджеров лейблов и какая-то брюнетка в красном шелковом платье. Она постепенно подвигается ко мне все ближе, пока не оказывается чуть ли не у меня на коленях. Я не обращаю на нее внимания и начинаю беседовать с менеджером слева от себя, но так и чувствую, как она на меня пялится. И еще она постоянно пытается влезать в разговор: «Окли, как работа над новым альбомом?», «Когда следующий тур?», «Ты все еще работаешь с прежним лейблом?».

Я каждый раз односложно отвечаю и поворачиваюсь к менеджеру, делая вид, что увлечен беседой. Парень говорит что-то про маркетинговые стратегии и использование групп в «Фейсбуке» для того, чтобы организовать онлайн-фанбазу. Хоть я и ненавижу социальные сети, но все равно знаю, что сейчас в тренде, а он явно не имеет об этом ни малейшего понятия. Я хочу ему сказать, что «Фейсбук» скоро вымрет, как динозавр, и что все сидят в «Инстаграме» и «Снэпчате», но он настолько увлечен своей речью, что я позволяю ему разглагольствовать дальше, потому что он создает хорошую подушку безопасности между мной и пылкой брюнеткой.

Аукцион быстро заканчивается. Я участвую в торгах только на один лот – поездку в Париж, потому что мне кажется, что Вонн могло бы понравиться что-то в этом духе. И хотя лот достается не мне, не расстраиваюсь – все равно она бы, скорее всего, со мной не поехала.

Затем наступает короткий перерыв, после которого группа выходит на сцену. Я быстро встаю из-за стола, но даже попытка покинуть помещение превращается в настоящее испытание. Меня постоянно останавливают, приходится кивать, улыбаться и говорить: «Да, отличная группа, но мне нужно ненадолго отлучиться».

Наконец я оказываюсь возле стеклянных дверей, которые ведут на небольшую террасу. Я даже не уверен, можно ли сюда выходить. Место для курения оборудовано во внутреннем дворе, но мне наплевать. Я, в конце концов, Окли Форд. И мне нужно побыть одному – эти люди с их бесконечной болтовней меня утомляют.

Я не курю, но прямо сейчас не отказался бы от сигареты. Правда, с учетом моего невероятного везения, на той стороне улицы непременно оказался бы кто-нибудь с фотоаппаратом и заснял бы меня за тем, как я посасываю раковую палочку на мероприятии, посвященном борьбе с раком. Тогда я бы немедленно стал лицом кампании по борьбе с курением и звездной болезнью.

Я слышу у себя за спиной шаги, сдерживаю тяжелый вздох и неохотно оборачиваюсь, ожидая увидеть брюнетку или еще какую-нибудь девушку, которая заметила, как я сбежал, но там стоит Кинг. Он делает шаг вперед, держа в руке самокрутку, – я чувствую запах табачного дыма.

– Не знал, что вы курите, – замечаю я.

– Время от времени. – Он пожимает плечами. – Чаще всего использую это как предлог, чтобы избежать разговоров с толпой незнакомцев.

Я еле заметно улыбаюсь.

– Делайте как я. – Подняв руки, показываю, что они пусты. – Не нужно никаких предлогов, просто берете и уходите.

– Да, я заметил, что ты не сковываешь себя приличиями: делаешь что хочешь, говоришь что хочешь. Не так ли?

Меня стыдно. Подозреваю, он имеет в виду тот ролик, где я оскорбляю УУ, – он разлетелся по всему интернету.

И слышу его слова в подтверждение собственных мыслей:

– Она ведь теперь и так с тобой, Окли. Зачем делать еще больнее ее бывшему?

От этих слов чувство стыда смешивается с чувством вины и сожаления. В горле першит, и следующая фраза дается мне с трудом:

– Я был неправ.

– Угу.

– Просто… поймите, я не пытаюсь оправдаться, – торопливо добавляю я. – Я не хочу сказать, что поступил правильно. Просто… у них долгая история. Два года были вместе.

– Да, у всех людей есть прошлое.

– Кроме меня. – Мой голос слегка срывается, и мне вдруг становится невероятно стыдно. Я словно превращаюсь в маленького мальчика. В присутствии этого человека я почему-то чувствую себя неуверенным и уязвимым. Кстати, в присутствии Вонн тоже.

– У меня никогда не было отношений дольше, чем на несколько недель, – почему-то признаюсь я. – Таких, когда у людей появляются понятные только им шутки, когда они заканчивают друг за друга предложения. Когда настолько хорошо вместе, что кажется, будто знаешь мысли другого… – Я запинаюсь. – А у нее все это было с ним.

Он опять кивает.

– Я… ревновал, – бормочу я. – И завидовал.

Кинг хмыкает:

– Еще как! Тебе придется серьезно повзрослеть, Ок. Все через это проходят.

Я удивленно смотрю на него.

– Да, и я тоже. Меня три года не хотели номинировать на «Грэмми». Есть музыканты, с которыми я хотел бы поработать, но они не хотят. У каждого внутри есть этот червь. Разница в том, что ты с ним делаешь. Например, можно это признать и направить в творчество. А можно стоять перед журналистами пьяным и поливать грязью человека, который ничего не может тебе возразить. Скажи мне, какой способ действия выставляет тебя пафосным кретином?

Я понимаю, что он прав. И чем дольше он говорит, тем хуже я себя чувствую. Мои шансы когда-нибудь поработать с ним стремятся к нулю.

Вдруг Кинг произносит нечто неожиданное.

– Ты был неправ. Но признал это. – Он устало смотрит на меня. – А пресса, уверен, забудет об этом инциденте, когда твоя пиар-команда опубликует твое чистосердечное извинение перед бывшим бойфрендом мисс Беннетт.

Я краснею. Он знает, что текст пишу не я, а мои пиарщики, и от этого мне становится еще хуже.

– Хочешь совет? – непринужденно говорит он.

Еще бы.

– Конечно! – Я практически умоляю.

– Эти твои негативные эмоции… ревность, ненависть, эгоизм… Не отрекайся от них. Более того, используй их в своем творчестве. Понимаешь, о чем я?

Я медленно киваю:

– Думаю, да.

Он подходит ко мне и кладет руку на плечо.

– Еще увидимся.

Я провожаю его взглядом и с первыми аккордами возвращаюсь в зал и занимаю место за столом, готовясь слушать выступление. Эта музыка не вполне в моем вкусе, но она недурна.

Отсидев три песни, я ухожу. Клаудиа сказала, что мне не обязательно оставаться до конца, да никто этого и не ждет. Кроме того, я и так уже пожертвовал им полмиллиона.

Мы с Таем выходим через главный вход. Снаружи много журналистов, но дорога к воротам специально отгорожена для звездных гостей. Нам нужно только не выходить за огорождения, а путь к машине открыт.

– Окли!

– Окли, обернись!

– Хочешь что-нибудь добавить к сказанному вчера вечером?

Я начинаю колебаться.

– Боже мой, братишка, ты что, вообще ничему не учишься? – вполголоса бормочет Тай.

Да нет, вообще-то как раз наоборот. Я не пьян, не обкурен и не схожу с ума от ревности. А после разговора с Кингом чувствую смирение.

Я медленно вынимаю руки из карманов и подхожу к орущей толпе журналистов. Изучаю наставленные на меня микрофоны и наконец нахожу одно из крупнейших СМИ. Я смотрю на Саманту Райт, Channel 9.

Светловолосая журналистка явно удивлена, ведь обычно я стараюсь незаметно исчезать с мероприятий, избегая общения с прессой. Впрочем, это не мешает им следить за мной и фотографировать то, как я творю разные глупости.

– Как прошел концерт? – спрашивает она.

– Он еще продолжается, – улыбаюсь я. – Просто чувствую себя неважно, так что ушел раньше. Надеюсь, организаторы меня простят.

– Я уверена, они оценили ваш вклад в это благое дело.

– Это поистине великое дело. Хотя похмелье не позволило мне в полной мере насладиться мероприятием. Вчера я не слишком разумно поступил, отправившись в клуб.

Журналистка практически в шоке от моей откровенности. Вряд ли она ожидала, что я буду столь прямо об этом говорить, особенно учитывая мой возраст.

– Да, вчера у вас явно была веселая ночка, – осторожно комментирует она и умолкает.

Я почти вижу, как крутятся шестеренки в ее голове, пока она обдумывает следующий вопрос. Она сомневается, стоит ли комментировать мое высказывание об УУ, но я сам широко распахнул дверь, подводя ее к этому вопросу, и она не может упустить такой шанс.

Я кладу конец ее мучениям и продолжаю:

– Это уж точно. Моя девушка чуть меня не бросила из-за этого.

Идеально подведенные брови журналистки взлетают вверх. Со всех сторон бегут остальные, наставляя на меня микрофоны. Некоторые с завистью смотрят на Саманту, которой повезло ухватить такой эксклюзив. Ее запись выйдет чистой, а на их видео будут помехи.

– Я полагаю, дело в том, что вы вчера сказали?

– Именно так. – Я смущенно улыбаюсь. – Поверьте, мне устроили серьезную головомойку, и, честно говоря, вполне заслуженно. Никто не просил меня лезть не в свое дело. Мой вчерашний поступок постыден и неприличен, я о нем искренне сожалею и не считаю, что этому есть оправдание. Я проявил неуважение к своей девушке и ее бывшему бойфренду, и те оскорбления, которые я произнес, принижают скорее меня, чем того, на кого они обращены. Мне еще придется повзрослеть. До того, чтобы считаться «настоящим мужчиной», мне далеко.

Она эмоционально кивает:

– А вы уже принесли извинения лично?

– Я извинился перед Вонн, – лукавлю я, хотя действительно собираюсь сделать это, как только попаду домой. Просто нельзя давать даже намека на то, что в наших отношениях что-то не так. – И она меня простила. Она отнеслась с пониманием к моим повадкам ревнивого неандертальца, но я твердо обещал ей, что больше не позволю себе ничего подобного. Что же касается… – Я теряюсь, потому что понятия не имею, как расшифровывается УУ.

– Мистера Уилкерсона? – вставляет журналистка.

Его зовут У. Уилкерсон? Господи боже мой…

– …бывшего парня Вонн, – продолжаю я, – я собираюсь позвонить ему и принести извинения. То, что я сказал, не соответствует действительности. Он отличный парень. – Ха-ха. – Они с Вонн по-прежнему хорошие друзья, у них есть совместная история, и, несмотря на свою ревность, я обязан это уважать. – Я широко улыбаюсь и добавляю: – Спасибо за внимание.

Я машу рукой и иду к машине, где меня ждет Тайрис.

Он улыбается:

– Клаудиа…

– Что? – сердито огрызаюсь я. – Меня убьет?

– В кои-то веки я так не думаю. – Он удивленно качает головой. – Скорее, пришлет тебе корзину с фруктами в подарок.

Я фыркаю и залезаю в машину. Честно говоря, мне совершенно все равно, что скажет об этом Клаудиа. Единственное, что имеет значение, – простит ли меня Вонн. Уверен, что простит, когда услышит мою совершенно спокойную и взвешенную взрослую речь.

Я, конечно, по-прежнему думаю, что ее парень кретин, который ее не заслуживает, ну так и что? Я не смогу завоевать эту девушку, если буду поливать его грязью.

Я должен демонстрировать свою силу.

Тай отъезжает от отеля, и я чувствую прилив сил. Постукиваю ногой и барабаню пальцами по коленке. Я полон энергии, словно внутри меня провода, по которым бежит ток.

– Не домой, – говорю я Таю.

Он оборачивается:

– А куда?

– На студию. – Я начинаю постукивать сильнее. – Кажется, у меня прилив вдохновения.

24

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Окли такой классный. Я посмотрела видео с извинениями раз сто. Он просто чудо.

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 я тоже. Он потрясающий, подтверждает, что стоит нашего восхищения

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 вот скриншот

@OakleyFord ты прощен

Oakley Ford Verified @VeryVaughn Прости меня

@OakleyFord Извинения приняты. И кстати, я думаю, что ты настоящий мужчина;)

@OakleyFord_stan№ 1 спасибо!!!!!!!!!!!!! Они такие милые. Жаль, я не могу все время следить за их перепиской!

Вонн ведет себя странно. Она молчалива и задумчива и за весь вечер отпустила только один саркастический комментарий – это дает повод думать, что публичные извинения все равно не искупили моей вины.

– Как тебе праздник? – спрашиваю я, когда мы выходим из очереди и с бумажными тарелками с хот-догами и салатом в руках идем в сторону берега, подальше от шума.

– Нормально, – произносит она не слишком убедительно. – А тебе?

– Отличный пикник! Я просто в восторге.

Это чистая правда. Я с самого утра пребывал в ужасе, когда Клаудиа позвонила и сказала, что вечером я должен пойти на пикник с Вонн и ее семьей. Во-первых, потому что мы с Вонн не разговаривали после той истории с УУ, а во-вторых, потому что сама идея благотворительного пикника с учащимися средней школы Карделл Хиллс, где учатся братья Вонн, выглядела как скука смертная.

Я думал, что меня весь вечер не оставят в покое, но, к моему удивлению, никто не обращает на меня внимания. Пикник проходит на пляже Эль-Сегундо, но школа выставила охрану, чтобы случайные прохожие не ворвались на вечеринку и не съели всю еду. Хотя вряд ли кому-то интересен школьный пикник и в списке только сами школьники, их родители и учителя. Так что возраст участников – либо моложе тринадцати, либо старше сорока.

Здесь меня никто не узнает – кажется, впервые в жизни, – и это совершенно восхитительное чувство. Было бы еще лучше, если бы моя девушка на меня не дулась, но в этом я сам виноват.

Мне надо научиться обращаться с ней как-то по-другому.

А еще перестать думать о том, что я хочу ее поцеловать.

– Дай пас! Сюда! – кричит один из близнецов товарищу по команде. Я отвлекаюсь от своих размышлений и поворачиваюсь в ту сторону, где в ста метрах от нас ребята играют в футбол. Шейн и Спенсер в одной команде, но я не могу их различить, потому что они одеты в одинаковые синие футболки и защитного цвета бриджи с карманами.

Зато Вонн явно понимает, кто из них кто, потому что громко кричит:

– Молодец, Спенс! Давай! – и начинает улюлюкать, когда один из братьев в синей футболке забивает гол.

Вслед за Пейсли, которая чуть поодаль болтает с Таем, я тоже одобрительно кричу близнецам. Сложно не заметить, как сестра Вонн увлечена моим телохранителем: она раскраснелась, а когда тот аккуратно берет ее за руку, чтобы отвести в сторону от проносящейся мимо своры подростков, она заметно волнуется.

Во взгляде Тая в этот момент я замечаю непривычную нежность. Ничего себе, похоже, он отвечает ей взаимностью!

– По-моему, твоя сестра и мой телохранитель серьезно увлечены друг другом, – говорю я Вонн, надеясь сплетнями отвлечь ее от мрачных мыслей.

Это до определенной степени работает. Она смотрит на них с грустной улыбкой и произносит:

– Возможно.

– Жаль, что у них ничего не выйдет.

– Почему?

– Тай не будет встречаться с девушкой, которая работает на Джима, – поясняю я. – Потому что будет очень неловко, если они расстанутся.

– Пейсли работает не на Джима, а на его брата.

– Это почти одно и то же.

– А может, они не расстанутся, влюбятся, поженятся, нарожают десяток детишек и счастливо состарятся вместе.

Она говорит каким-то поникшим голосом, и я с тревогой спрашиваю:

– Ты в порядке?

Она вздыхает:

– Да. У тебя хот-дог остынет.

Я откусываю кусочек, а Вонн снова погружается в игру. Я же продолжаю следить за ней. Мне не нравится, что она такая тихая. Лучше бы она иронизировала надо мной, как обычно.

– Что случилось? – снова спрашиваю я.

– Ничего.

– Это из-за того, что я сказал про УУ?

От упоминания его имени она вздрагивает.

– Нет. Я же приняла твои извинения, – резко отвечает она. – Даже написала тебе, какой ты взрослый и сознательный.

– Мы оба знаем, что ты пишешь только то, что тебе велит Клаудиа. – Я внимательно вглядываюсь в ее равнодушное лицо. – А на самом деле ты меня простила?

– Да, простила. И, бога ради, мы можем больше не обсуждать УУ?

Я недоуменно хмурюсь:

– Почему?

Но она не успевает ничего сказать, потому что к нам застенчиво подходят две девочки – одна с косичками, другая с очень милой короткой стрижкой. На вид им лет одиннадцать-двенадцать, и они прямо-таки трясутся от волнения. Одна из них достает телефон.

– Привет. Извините… Окли… а можно… можно с вами сфотографироваться? – заикаясь, бормочет та, что с косичками.

Я проглатываю смешок:

– Без проблем.

Они обе заливаются краской и молча смотрят на меня некоторое время.

Наконец Вонн прерывает неловкую паузу.

– Я сфотографирую, – говорит она, хватая телефон.

Я почти на полметра выше девчонок, так что сажусь на корточки и жду, что они сейчас на мне повиснут, но они просто испуганно стоят по бокам. Кажется, впервые в жизни я жестом приглашаю поклонниц подойти ближе:

– Идите сюда, а то мы в кадр не поместимся.

Они подходят ближе, я приобнимаю их за плечи, и у обеих такой вид, как будто они сейчас упадут в обморок.

Как только Вонн делает фотографию, девочки со всех ног убегают, словно олимпийские спринтеры. Через несколько секунд вокруг них собираются еще несколько ребятишек, все громко перешептываются и периодически взвизгивают, глядя на экран.

Но больше никто ко мне не подходит. Похоже, только у этих двоих хватило духу.

Как-то… странно.

– Они такие милые, – Вонн впервые за вечер искренне улыбается.

– Ага, – соглашаюсь я.

Она удивленно смотрит на меня:

– И ты инициировал физический контакт.

Я киваю.

– Почему?

Я на мгновение задумываюсь, потом пожимаю плечами:

– Они сами не пытались ко мне прикоснуться. Для них это было как подарок, а не как нечто само собой разумеющееся. Кроме того, иногда физический контакт – это приятно.

Я беру ее за руку, и она замирает.

Внутри меня зарождается недовольство. Я едва не говорю, что именно за это ей и платят, – но, черт побери, я не хочу, чтобы она держала меня за руку из-за денег! Мне нужно, чтобы она сделала это добровольно.

Поэтому решаю немного подождать.

И вот… она сплетает свои пальцы с моими, и что-то внутри меня оттаивает.

– Давай немного прогуляемся, – предлагаю я.

Мы бросаем тарелки в ближайшую урну и бредем по песку. Я украдкой ее разглядываю, пока мы идем. Сегодня на ней босоножки, а не потрепанные кеды. Обтягивающие синие джинсы подчеркивают фигуру. Полосатая майка сползла с одного плеча, обнажая гладкую загорелую кожу. Я понимаю, почему Джим и пиар-команда сочли Вонн идеальным воплощением «обычной» девушки. В ней есть что-то неповторимо милое и трогательное.

______

Мы идем молча, стараясь не отходить далеко от места проведения вечеринки. Я оглядываюсь и вижу, что Тай следит за нами, как орел из поднебесья, но в то же время сосредоточенно слушает Пейсли.

Мы останавливаемся у кромки воды и смотрим вдаль, где небо сливается с океаном.

– Ты очень понравилась моей матери, – почему-то вдруг говорю я.

– Она мне тоже. Потрясающая женщина.

Я удивлен услышать такое. Но потом мне становится стыдно за такое недоверие – моя мать все-таки не какая-нибудь сварливая ведьма. Почти все мои воспоминания о ней полны радости. Но несколько лет назад все закончилось. Одновременно с тем, как она перестала мне звонить.

– Она очень тобой гордится, – добавляет Вонн.

Я неловко переступаю с ноги на ногу.

– Что-то сомневаюсь.

– Нет, правда. Она только и говорила, что о твоих достижениях. И еще показала мне тонну твоих фотографий на телефоне.

Я прищуриваюсь:

– Например?

Вонн улыбается:

– Ничего особенно постыдного. Если, конечно, не считать тех, на которых ты оделся Железным человеком на Хэллоуин.

– У меня был супергеройский период, – оправдываюсь я. – И вообще на них мне восемь лет! – Тут я морщу лоб в раздумьях: – А у нее в телефоне есть эти фотографии?

– По-моему, у нее там вообще нет ничего другого. Там есть даже твои совсем младенческие снимки. Я же сказала, она тобой очень гордится и… – Вонн умолкает.

– Что? – осторожно спрашиваю я.

– По-моему, она думает, что ты ее ненавидишь.

Я не верю своим ушам.

– Да не может такого быть.

Вонн пожимает плечами:

– Мне так показалось.

Ясное дело. Моя мать – великолепная актриса. Скорее всего, она просто хотела выставить меня в плохом свете, чтобы самой выглядеть лучше.

Я грустно отвечаю:

– Она мне звонила после того, как вы встретились. А до этого от нее месяц не было ни слуху ни духу. А перед этим – полгода. Если уж тут кто-то и делает что-то не так, это точно не я.

– А ты сам часто ей звонишь?

В точку. Я отвечаю сквозь зубы:

– Я не звоню, потому что знаю, что ей плевать.

Вонн осуждающе качает головой:

– Ну конечно, Окли, утешай себя этим.

Я начинаю злиться:

– Ты недостаточно знаешь, чтобы судить: ели ты провела с ней два часа, это еще не делает тебя специалистом по чувствам Катрины Форд.

– Как скажешь. Считай, что я вообще ничего не говорила, – обиженно отвечает она.

Отлично, теперь у нас обоих плохое настроение.

Я делаю глубокий вдох и новый заход:

– Почему ты сегодня такая мрачная?

Я не ожидаю ответа, поэтому ее молчание меня не удивляет, но беспокоит и пробуждает к жизни внутреннего провокатора:

– Неужели вы поссорились? – Вонн морщится. – Я попал в точку?

Она поджимает губы.

– Наверное, знатно поругались, да? Дай угадаю, он…

– Меня бросил, – резко отвечает она.

– Что?

– Он меня бросил, – с вызовом повторяет Вонн. – Ты ведь это хотел услышать? Что мой парень больше не хочет иметь со мной дела? Ну так он это сделал, в тот вечер, когда ты приехал без предупреждения.

Очень трудно подавить радостную улыбку, которая так и стремится вырваться наружу.

– Вот дерьмо. Сочувствую.

– Не притворяйся, – произносит Вонн. – Ты с самого начала говорил о нем гадости, считая его пафосным кретином.

Ну да. Тем не менее я отвечаю:

– Ты же знаешь, я просто шучу.

– Но теперь-то ты можешь говорить о нем что хочешь. Все кончено. И давай больше не будем это обсуждать, хорошо?

Она чуть не плачет, и я чувствую себя полнейшим мерзавцем, потому что подтрунивал над ней. Нужно ее как-то развеселить, отвлечь, пока она не бросилась в океан и не утопилась или что-нибудь такое. К счастью, я знаю безотказный способ: нужно включить «обаяние Окли Форда». Это гибрид наглеца и трикстера, перед которым невозможно устоять.

– Значит ли это, что теперь ты перестанешь страдать и наконец начнешь получать удовольствие от пикника? – дружелюбно спрашиваю я.

– Я не страдаю! – возмущенно смотрит на меня Вонн.

– Страдаешь, и еще как, – ухмыляюсь я. – Честно говоря, это выглядит крайне непривлекательно.

На ее лице поневоле появляется улыбка.

– А знаешь, что еще выглядит крайне непривлекательно? Ты, когда весь вечер набиваешь брюхо хот-догами! Как ты умудряешься не разжиреть при таком аппетите?

Операция «Отвлечь Вонн», похоже, проходит успешно.

– Много занимаюсь спортом. – Я напрягаю мышцы. – А ты думала, откуда взялись эти мускулы?!

– Опять про свои мускулы? Да ты просто зациклился на себе!

– А почему бы и нет? Я красавчик!

Она фыркает.

– Вот ты смеешься, но я-то знаю, что на самом деле ты тоже так думаешь. Ну давай, скажи: «Ок, ты красавчик».

– Ни за что, – твердо возражает Вонн.

– Я думаю, тебе все-таки стоит это сделать…

– А то что? Ну что ты со мной сделаешь, Ок? Будешь дергать за косички?

– Нет, я сделаю вот так!

И не успевает она моргнуть, как я взваливаю ее себе на плечо.

Воздух оглашает громкий визг:

– Немедленно поставь меня на землю, Окли Форд!

– Может, потом. – Я фиксирую ее захватом у себя на плечах и бегу к воде. – Кажется, тебе надо слегка остыть, – продолжаю я, пока Вонн колотит меня по спине маленькими кулачками. – В общем-то, я сам виноват. Многие девушки становятся слишком разгоряченными, столкнувшись с моей непревзойденной мужественностью.

– Даже не думай! – ругается Вонн, хотя на самом деле слышно, что она смеется. Я продолжаю бежать, и она бьет меня по плечам.

– Сейчас февраль! – вопит она. – Честное слово, если ты бросишь меня в эту ледяную воду, я тебя убью!

Тут ей удается дотянуться и ударить меня четко в живот, отчего я на мгновение останавливаюсь. Этого ей достаточно, чтобы вырваться из моей хватки и встать на ноги.

Она немедленно бросается прочь, подальше от берега.

– Вернись, Вонн! – хохоча, кричу я.

– Ни за что!

Мне удается схватить ее за футболку, но не успеваю я подтянуть ее к себе, как она обо что-то спотыкается и мы оба кубарем летим на песок и с гулким стуком приземляемся: Вонн на спину, а я сверху на нее.

Мы хохочем и одновременно пытаемся отдышаться. Я приподнимаюсь на локте, внимательно смотрю на нее сверху вниз, и веселье почти сразу пропадает, уступая место чему-то более серьезному, какому-то напряжению.

Ее щеки розовеют.

Мое дыхание учащается.

Она слегка размыкает губы.

Я чуть наклоняю голову.

Мне никогда так сильно не хотелось кого-то поцеловать…

Вдруг нам в лица летит песок, и мы тут же отодвигаемся друг от друга. Я недоуменно оглядываюсь и вижу неподалеку футбольный мяч. Чертовски вовремя.

– Эй! Киньте мяч! – кричит кто-то из игроков.

Я поднимаюсь, подхожу и пинаю мяч обратно толпе игроков. А затем поворачиваюсь к Вонн и протягиваю руку.

Через секунду она дает мне свою, позволяя притянуть себя ближе.

– Пойдем назад, – не глядя на меня, говорит она.

– Ага. – Мой голос звучит чуть более хрипло, чем обычно.

Мы возвращаемся и видим, что образовался музыкальный кружок. Темноволосая женщина играет на гитаре, а вокруг нее собралась группка школьников и их родителей. Сейчас она поет песню Кэти Перри. Некоторые подпевают, но большинство просто слушает.

– Это учительница музыки Шейна и Спенсера, – шепотом говорит Вонн. – Миссис Гринспун. Она даже заставила школьный оркестр разучить эту песню!

Я пытаюсь представить себе, как можно сыграть это на флейтах и кларнетах, и подхожу чуть ближе. Миссис Гринспун неплохо играет, и хотя временами фальшивит, явно наслаждается собственным исполнением.

Мы с Вонн садимся в ближайший шезлонг и слушаем. Я в задумчивости поглаживаю ее волосы, но замечаю это, только когда она поворачивается и пристально смотрит на меня.

– Извини, – бормочу я.

– Ничего. Я не против. Это… мило, – ворчливо произносит она, но в ее голосе одновременно слышатся и растерянность, и капелька грусти.

В какой-то момент песня заканчивается. Миссис Гринспун ставит гитару на стул и начинает беседовать с кем-то из родителей. Все остальные просто разбредаются в разные стороны, и никто на меня даже не смотрит. Все видели, что я тут сижу… и никто даже не попросил меня что-нибудь сыграть.

В кои-то веки я чувствую себя обычным человеком. Так приятно находиться в окружении людей, которым от меня ничего не нужно.

– Мы можем уйти, когда игра закончится. – Вонн машет в сторону поля.

– Я не тороплюсь. – Мой взгляд падает на оставленную гитару. – Как думаешь, они не обидятся, если я немного поиграю?

Вонн смотрит на стул, а потом на опустевшую лужайку. Почти все ушли смотреть игру.

– Никто даже не заметит.

Кажется, мне впервые в жизни говорят что-то подобное.

С чувством странного возбуждения я беру гитару и сажусь обратно в шезлонг. Вонн по-турецки устраивается в другом, напротив меня. Я беру несколько случайных аккордов, она наблюдает.

– Какие-нибудь пожелания? – шутливо говорю я.

Но она вполне серьезно раздумывает.

– А ты знаешь что-нибудь из The Lumineers?

Я удивленно поднимаю брови:

– Серьезно? Ты не хочешь услышать ни одной моей песни?

Не могу поверить, что она просит меня спеть что-то чужое!

– Я думала, тебе надоели твои песни, – ухмыляется она.

– Тоже правда, – я с трудом пытаюсь вспомнить аккорды к самой известной песне этой инди-фолк группы.

Вступление у меня толком не выходит, но как только я начинаю петь, аккорды вспоминаются сами собой. Вонн в полном восторге, она не отрывает от меня взгляда. Я немного меняю мелодию припева – нужно же привнести в эту песню хоть что-то свое! – и она радостно улыбается. Моя версия песни быстрее и несколько ближе к року, чем оригинал, и это звучит просто потрясающе. Честно говоря, я и сам в восторге.

Наконец я заканчиваю, и вдруг раздается шквал аплодисментов. Я чуть не падаю с шезлонга – так увлекся, что даже не заметил, что здесь есть еще кто-то, кроме Вонн. Кто-то начинает фотографировать… чувство «нормальности» пропадает. Вот она, моя «нормальная» жизнь: не могу даже спеть песню своей девушке, чтобы кто-нибудь это не зафиксировал.

Но Вонн все еще пристально смотрит на меня, и в ее глазах снова какая-то растерянность. Я хочу спросить ее, что не так, но тут ко мне начинают подходить люди и благодарить за песню. Несколько человек просят меня выступить, но я вежливо отказываюсь, беру Вонн за руку, и мы уходим прочь от толпы.

Матч уже закончился, и к нам подбегают потные и растрепанные близнецы. Мы вместе подходим к Пейсли и Таю и принимаем единодушное решение пойти домой.

– Было очень здорово, – тихо шепчет Вонн мне на ухо, пока мы идем по песку.

– Спасибо.

Когда подходим к лестнице, которая ведет на парковку, Вонн останавливается, пропуская всех вперед.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Часто ты открываешь рот, чтобы сказать какую-нибудь гадость, и мне хочется тебе врезать, – говорит она с грустной улыбкой. – Но когда ты поешь… очень сложно плохо к тебе относиться.

Я обдумываю ее слова, пока мы идем к парковке. Близнецы садятся на заднее сиденье «ниссана» Пейсли, а сама она – за руль. Вонн собирается сесть вперед, но я ловлю ее за руку:

– Подожди минутку. Дай мне свой телефон.

Она непонимающе хмурится:

– Вот, держи. Но зачем тебе?

Я молча беру из ее руки телефон и открываю список контактов. Вбиваю туда десять цифр и возвращаю телефон ей.

– Это мой номер, – хрипло говорю я. – Звони, если захочешь поболтать, ладно?

Вонн стоит в оцепенении.

Пока она не успела ни о чем меня спросить, я наклоняюсь, целую ее в щеку и иду к машине.

Мы с Таем садимся, и он, заводя мотор, бросает на меня беглый взгляд.

– Здорово было, да? – говорит он.

– Потрясающе, – отвечаю я.

И ни капли не преувеличиваю.

______

Утром в интернете появляется короткая запись моего исполнения. Я просыпаюсь от звонка Джима, решившего разбудить меня, чтобы об этом сообщить. Но он не сердится, а, наоборот, доволен.

– У видео уже больше миллиона просмотров! – каркает он мне в ухо. – А комментарии! Иди почитай комментарии. Я только что прислал тебе ссылку.

Я сонно сажусь в кровати и включаю громкую связь, а потом открываю ссылку на видео в «Инстаграме», но не смотрю его, а сразу начинаю читать комментарии.

ОМГ! Так здорово!

Он вернулся, сучки! А я говорила, что он не исписался!

ТАК ЗДОРОВО СНОВА СЛЫШАТЬ ОКЛИ

Это там его девушка? Вонн? Ох. Вот бы на меня кто-нибудь когда-нибудь так посмотрел, как он на нее смотрит.

*мурашкиМУРАШКИ

ОМГ. У меня по спине мурашки побежали.

Я невольно улыбаюсь. «Мурашки» – самое любимое слово в музыкальном мире. Я бросаю читать, потому что там больше пяти тысяч комментариев, и если захочу прочитать их все, то буду заниматься этим до самой смерти и еще половину загробной жизни.

– Твои фанаты по тебе соскучились, – заявляет Джим. – Это очевидное подтверждение. Тебе нужен новый альбом, Ок.

– Я стараюсь.

Как обычно, хорошее настроение быстро пропадает. Вот ему обязательно постоянно напоминать мне, как все плохо?

– Старайся лучше!

Я сжимаю зубы.

– Ты сегодня едешь на студию?

– Да. Выезжаю через час. – Я обдумываю следующую фразу. – Хотел попросить Вонн тоже поехать.

– Хорошая идея. Вчера вы были вместе, и кончилось тем, что ты записал хит. Может, она твоя муза.

– Ну, я же просто спел кавер, – бурчу я.

– Это неважно, – возражает он. – Ты немного изменил песню, и теперь она частично твоя. Но главное, ты спел ее с душой. Люди всегда реагируют на всю эту фигню с эмоциями.

– Эмоции – фигня? – смеюсь я. – Сочувствую твоей жене, чувак!

Он не реагирует на насмешку.

– Езжай и запиши что-нибудь стоящее. Я тебе потом позвоню и… Стоп, у меня входящий. Повиси на линии.

– Почему? Мы же уже закончили…

– Не вешай трубку, – требовательно говорит он, и воцаряется тишина.

Я сдерживаю раздражение. Ну серьезно, мне что, заняться больше нечем, кроме как ждать, пока он болтает с каким-то другим клиентом?

– Тебе сейчас Кинг позвонит! – вдруг резко кричит мне в ухо Джим.

У меня перехватывает дыхание. Черт побери!

– Ты серьезно?

– Да. Веди себя хорошо. Не торопи его. Пусть выговорится.

Я медленно выдыхаю:

– Принято.

– Будь молодцом, – еще раз повторяет Джим.

– Я понял.

Когда телефон подает сигнал, я убираю его от уха и смотрю на экран. «Номер скрыт».

– Он звонит. Я тебе перезвоню, – говорю я и нажимаю отбой, пока Джим еще раз не повторил, что я должен быть молодцом.

Я вытираю ладони об одеяло, стараясь совладать с эмоциями.

– Привет, Кинг, – здороваюсь я.

– Хэй, Окли, – говорит он.

– Зовите меня Ок, – говорю я. – Все друзья меня так зовут.

А мы с тобой будем как братья-близнецы, когда закончим записываться.

– Ага, ладно. Я видел, что творится в «Инстаграме». И это абсолютно заслуженно.

– Спасибо.

А потом делаю ровно противоположное тому, что мне велел Джим.

– Вы же не можете не знать, что я ваш фанат. Единственная причина, по которой я вас повсюду не преследую, – это то, что Джим меня убьет.

Кинг смеется.

– И мы оба знаем, что я до смерти хочу с вами работать. И поскольку вы первый раз сами мне звоните, я подозреваю, это не только ради того, чтобы поздравить меня с виральным видео в «Инстаграме».

– Ты не ошибся. Я вижу, как ты растешь. Ту музыку, которую ты записывал раньше, мог написать кто угодно.

Он прав. Я мог бы блефовать, сказав, что работаю над новыми вещами, но он раскусит эту ложь, как только войдет в студию. Так что я выбираю предельную откровенность:

– Если не запишу что-то новое, моя карьера, скорее всего, окончена. Мы оба знаем, что музыканту нужен продюсер, – без продюсера популярность быстро идет на нет.

– Ты хочешь изменить звучание, чтобы оставаться на волне? Все, что для этого нужно, – любовь и поклонение девочек-тинейджеров, а она у тебя и так есть. Тебе не нужен я, чтобы оставаться популярным.

– Нет, я хочу изменить звучание, потому что больше не чувствую связи со своей прежней музыкой. По сути, я пытаюсь не переосмыслить свою музыку, а… – Я собираюсь шагнуть в пропасть, полностью открыться, показать свое внутреннее содержимое, чтобы убедить Кинга согласиться, – …найти себя. Я потерян. И уже довольно давно.

Выпалив все это, я наконец затыкаюсь и чуть ли не впервые в жизни молча жду.

– А-а-а, вот как, – удовлетворенно произносит Кинг. – С этим я могу работать, Ок. Как насчет того, чтобы встретиться, скажем, в четверг?

– Звучит просто супер.

Еще пару минут мы обсуждаем время и место. Когда разговор заканчивается и я вешаю трубку, руки трясутся, ладони мокрые от пота и вообще такое чувство, как будто меня сейчас стошнит.

Но я никогда не чувствовал себя лучше.

25

ОНА

@OakleyFord @OakleyFord_№ 1Stan @sabaataani

@vogue @VeryVaughn подписывайтесь на меня

@OakleyFord хочу тебя укусить

@OakleyFord пойдем со мной на свидание!

– Ну так, – говорит Окли непринужденным тоном, – это лучший День святого Валентина в твоей жизни или худший?

Эти три проклятых слова – День святого Валентина – заставляют мое сердце сжаться. Я понимаю, что Окли просто пытается разрядить обстановку, но от самого напоминания мне становится грустно. Я бы ни за что не подумала, что буду проводить День святого Валентина в этом году без своего парня.

Но у меня больше нет парня.

До сих пор не могу в это поверить, даже когда вспоминаю о разрыве. С того момента как УУ в ярости выскочил из моего дома, прошло две недели. И две недели ни звонков, ни сообщений, ни встреч, ни… слез.

Я не уронила больше ни одной слезинки, и это меня сильно грызет. Мы с УУ так долго были вместе, но после того, как прорыдала целый вечер, я больше ни разу не заплакала.

Мне, конечно, становится больно, когда мысли о нем случайно приходят мне на ум. И заставляя себя удалить с компьютера некоторые фотографии, я всхлипывала. Но в основном я просто чувствую пустоту.

И… облегчение.

Боже. Каждый раз мне так противно, когда меня охватывает это чувство облегчения. И каждый раз в этот момент я вспоминаю тот разговор с Пейсли, когда она сказала, что я на самом деле не люблю УУ.

– Сложи губы вот так, – вдруг раздается команда, которая выдергивает меня из моих мыслей. Это Белинда – полтора метра чистого ужаса с синими волосами. Она строго смотрит и жестом указывает мне на собственные губы.

Я закатываю глаза, но делаю, как велено. Клаудиа сказала, что сегодня Белинда – мой босс.

– Нет, так ты совсем как рыба, – возмущается она. – Нужно сделать губы немного пухлее, но все-таки не как у карпов в пруду.

Окли хохочет как сумасшедший, аж диванчик трясется.

– Какой бред, – бросаю я. – Отвечая на твой вопрос: не лучший и не худший, просто… странный.

– Да? Разве обычно ты выкладываешь в «Инстаграм» не постановочные фотографии?

В его голосе звучат теплота и внимание, и от этого у меня перехватывает дыхание. И это заставляет меня снова испытывать странное влечение к Окли. Последние две недели я постоянно напоминаю себе, что мы на самом деле не встречаемся, но соглашаться с этим становится все сложнее и сложнее.

Например, его сообщения, которые приходят мне с его личного номера, а не через соцсети: они подозрительно похожи на его твиты.

Я не решаюсь спросить его, неужели он сам отвечает мне в публичных аккаунтах в интернете, но команда Клаудии уж точно не стала бы писать мне что-то в духе:

Сегодня проснулся в девять утра. Не думал, что солнце встает так рано.

А потом:

Я в музыкальном магазине, смотрю гитары. Хочется купить еще одну, это как с татуировками. Вот поэтому мне нельзя рано вставать. Приходи меня развлекать.

Это было его первое спонтанное приглашение встретиться. И мне очень хотелось. Боже, еще как! Но, честно говоря, меня пугает перспектива общаться с Окли просто так, не по работе. Еще месяца не прошло, как мы расстались с УУ. Боюсь, что магнетизм Окли затянет меня в свою воронку и мне захочется как-то отыграться. Не уверена, что это именно то, что мне нужно. Поэтому я все время придумывала отговорки:

Не могу. Готовлю ужин.

Занята. Пытаюсь подобрать удачный рецепт тирамису.

Не получится. Надо забрать близнецов из школы.

С нынешним бюджетом Пейсли смогла отправить близнецов в баскетбольный лагерь – они всегда об этом мечтали, но раньше у нас никогда не было денег.

Через день после моего последнего отказа Ок прислал мне видео:

Как тебе?

На видео он подбирал новые аранжировки к своим старым песням. Тексты были прежние, но звучание точно изменилось: стало более тяжелым и серьезным, ближе к року, чем в его трех уже выпущенных альбомах.

Неплохо.

«Неплохо» – ужасное слово. Противное, как остывший кофе. Совсем не то, что кто-нибудь хочет услышать.

Я не умею петь или играть на музыкальных инструментах. Могу только сказать, нравится мне или нет. Мне нравится.

А мурашки у тебя есть?

Каждый раз, когда я получаю от него сообщение, мне хочется сразу же ему ответить. Даже когда просто жужжит телефон. Но он спрашивал про музыку, а не про себя самого, так что я написала:

Пока нет.

Хочешь заставить меня постараться?

Просто говорю честно. Мне понравилось.

Я хочу, чтобы ты была в восторге.

Ну, этого точно не было. Мне понравилась музыка. Она звучала хорошо и по-новому. Но не настолько хорошо, чтобы у меня появились мурашки, и я не собиралась ему врать.

Ну, тогда тебе действительно придется постараться.

Он несколько часов ничего не писал, и я даже начала беспокоиться, что он обиделся.

Спасибо за откровенность. Когда-нибудь я переверну твой мир с ног на голову.

Если уж сам Окли Форд собрался это сделать, похоже, спасения нет. Мне очень хотелось написать ему: «Не надо. Боюсь, я этого не переживу». Но вместо этого я написала:

Посмотрим.

Но потом поняла, что это выглядит как откровенное заигрывание. Особенно когда Окли ответил:

Вызов принят.

На следующий день было еще хуже. За весь день он написал только один раз и прислал фотографию рожка с мороженым:

Опять туда поехал. В этот раз мороженое не такое вкусное. Просто чтоб ты знала.

И мне даже захотелось написать в «Твиттер» для всех его фанаток, которые каждый день заваливают меня сообщениями, что-то вроде крика о помощи: Окли Форд слишком обаятелен, пожалуйста, спасите меня кто-нибудь!

Невероятно сложно держать эмоциональную дистанцию при общении с человеком, с которым вы как бы встречаетесь. И честно говоря, то, что я лежу рядом с ним на мягком диване, моя голова покоится на его плече, а его знаменитые зеленые глаза ласково на меня смотрят, этому вовсе не способствует.

– Тебе не нравится, что наш первый совместный День святого Валентина документируют, – он, прищурившись, смотрит на противоположный конец дивана, где сгрудилась команда фотографов, – пять человек?

– Да. Пять – это многовато.

– Я тоже так думаю.

Я вздыхаю, и на его губах появляется улыбка. Он наклоняет голову ниже и меняет положение так, чтобы заслонить меня от находящихся в комнате людей. Понимаю, что сейчас будет, и напоминаю себе, что все это показуха, но блеск в его глазах говорит о другом, и…

– Не прикасайся к ней!

Ок раздраженно прикрывает глаза и откидывается обратно на подушки. И я внезапно проникаюсь огромной любовью к Белинде. Она спасла меня от невероятного, потрясающего поцелуя, о котором я продолжала бы вспоминать еще очень долго.

Клаудиа позвонила утром и сообщила, что сегодня мы будем делать романтические фотографии для социальных сетей. Но я не знала, что это будет так… интимно. И еще она сказала, что Окли должен сделать заявление. Как будто недостаточно моей встречи с его матерью и размытых фотографий на пикнике с моей семьей.

Окли нужно сделать заявление, и поэтому мы должны сфотографироваться, сплетясь телами на диване, в опасной близости друг от друга.

– Свет слишком яркий, – недовольствует Клаудиа. – Нужно, чтобы фотографии создавали впечатление «вместе смотрим кино поздно вечером», а не «только что проснулись в одной постели».

– И что, этого можно добиться при помощи света?

Окли подпирает рукой голову и смотрит вниз:

– Знала бы ты, сколько смыслов люди могут увидеть в обычной фотографии! Вот, например, когда у меня был перерыв в туре в поддержку «Форда», я пошел в клуб со своим приятелем Тревором Дэвидом, – ну, он барабанщик из группы Twenty Four Seven, знаешь?

Я киваю. Это довольно старая рок-группа, они уже лет десять выступают, но мне никогда особо не нравились.

– Ну вот, и он тогда встречался с одной моделью Victoria’s Secret из Лондона. У нее еще такое странное имя, библейское. Эзра? Джиджи?

– Вирсавия?

– Точно. Ну вот, мы были в клубе, и тут ее кто-то толкнул. А я подхватил, потому что иначе бы она упала. И в это время какой-то придурок нас сфотографировал и продал снимки немецкому таблоиду. И эти снимки выглядят так, будто я не отлипал от нее весь вечер, и на следующее утро они вышли с заголовками, что она изменяет своему парню с его лучшим другом. Хотя на самом деле Тревор все это время стоял рядом, на одном снимке его даже видно. – Он качает головой. – Но они его просто отрезали.

– Ничего себе. Это мерзко.

– Угу.

– А что по поводу… – Я нерешительно умолкаю.

– По поводу чего?

Ну а действительно, почему бы не спросить.

– Бразильской супермодели.

Он ухмыляется:

– Какой именно?

Я приподнимаюсь и пихаю его в бок.

Он хватает меня за руку. И почему-то не отпускает. Наоборот, притягивает ближе к себе. И я не возражаю.

– Ты про Изабеллу Дуарте? Все-таки ты за мной следишь!

Я смотрю на наши сомкнутые руки и чувствую себя очень неловко.

– Давным-давно в моей жизни был период, когда меня крайне интересовала личная жизнь знаменитостей, – выкручиваюсь я. Скандалы с Изабеллой и Пятницей отбили у меня желание следить за личной жизнью Окли. А потом погибли родители, и, кажется, в тот момент я вообще разучилась испытывать эмоции.

– Вот поэтому пиарщики и организуют фейковые пары! Если бы у меня не было девушки, ты бы и вполовину так сильно этим не интересовалась. А любовные скандалы заставляют шоу-бизнес крутиться.

– Возможно. Но я-то все-таки не похожа на Пятницу.

– Нет. Ты похожа на Вонн Беннетт. И мне это очень нравится.

Мое сердце начинает биться быстрее, и чтобы как-то отвлечься, я снова завожу разговор о Пятнице:

– А тебе не бывает завидно, когда она появляется на обложках журналов?

Это происходит почти каждый месяц.

– Ну, ты же понимаешь, что в реальной жизни она выглядит совсем иначе? Эти фотографии так сильно обрабатывают, что ее на них даже родная мать не узнает.

– То есть ты все-таки завидуешь?

– Если ты спрашиваешь, не скучаю ли я по ней, то нет. Мы были просто подростками, и наши менеджеры решили, что отношения между нами привлекут внимание большого количества людей. Так и вышло. Только вот с моей стороны это всегда оставалось исключительно постановочным сюжетом. Так что, возможно, у нас с Иззи кое-что действительно было, но я не давал ей своего номера. – Он понижает голос: – Если на самом деле твой вопрос о том, изменял ли я Пятнице, то нет. Если бы у нас были настоящие отношения, я бы даже близко не подошел к другой девушке. Я не такой, Вонн.

У меня перехватывает дыхание. Этот парень даже не представляет, что со мной творится, когда он так со мной разговаривает.

– Поехали сегодня со мной в студию, – предлагает он.

Я киваю, поскольку не в силах выговорить ни слова. Он лучезарно улыбается, и мне начинает не хватать Белинды, которая приказала бы мне пошевелиться.

– Давайте поменяем позу. Пусть теперь Ок положит голову ей на колени, – говорит наконец она.

Скрывая вздох облегчения, я немедленно сажусь. Окли не сразу подчиняется команде, но потом все-таки принимает новое положение. Впрочем, от того, что его голова лежит у меня на коленях, мне не становится легче. Еле сдерживаясь, чтобы не убрать прядь волос с его лба, я слегка вздрагиваю, и он тут же это замечает.

– Замерзла? – Его глаза вспыхивают.

Услышав это, Белинда щелкает пальцами:

– Одеяло! Это просто гениально!

Кто-то идет за одеялом.

– Расслабься, – произносит Окли.

Ну да, как будто это вообще возможно в такой ситуации!

– Дарла, размажь немного подводку у Вонн, а то макияж слишком профессиональный, – говорит Белинда, и визажист наклоняется надо мной с кистью и возит у меня под глазами.

– Столько труда ради этих фотографий?

– Ради одной фотографии, – поправляет Ок.

– Ну, кстати, можно сделать коллаж, – задумчиво говорит Клаудиа. Белинда за спиной у нее кивает, и синие волосы качаются в такт. – Ок, потянись вперед и коснись шеи Вонн.

Он касается пальцами моей шеи, и движение напоминает мне о том, как он касается грифа своей гитары. Ох уж эти изящные пальцы, которые способны извлечь из шести металлических струн столько восхитительных звуков.

– Я больше никогда в жизни не поверю ничему, что увижу в интернете, – шепотом говорю я.

Он осторожно проводит большим пальцем по моей щеке:

– Но сейчас-то мы не там.

______

Когда фотографии наконец сделаны, Окли быстро сажает меня в машину, пока Белинда не успела предложить еще какую-нибудь позу. Клаудиа и ее команда все еще спорят по поводу подписи. Понятия не имею, что они в итоге решили, хотя, кажется, среди самых вероятных вариантов было эмодзи с сердечком или хештег #чувства.

Когда мы сидим в машине, Окли достает что-то из заднего кармана с очень странным выражением лица.

– С тобой все нормально? – спрашиваю я.

– Да. Э-э-э… у меня для тебя кое-что есть.

Я удивлена:

– В смысле, подарок?

Он очень трогательно пожимает плечами:

– Ну, сегодня же День святого Валентина. Я подумал, нужно тебе что-нибудь подарить. Но не в присутствии пиарщиков, потому что они бы тогда предложили это тоже заснять, а я… в общем, я этого не хотел.

Мне сложно скрыть удивление. И смущение – получается, он что-то мне купил без приказа со стороны Клаудии, а мне даже в голову подобное не пришло. У меня нет даже открытки. А надо было?..

– В общем… – Он опять пожимает плечами. – Вот, держи.

Он подает мне сложенный вчетверо квадратик бумаги. Я непонимающе смотрю на него: он что, написал мне письмо? Сердце замирает. Или, может, песню?

Я разворачиваю бумагу, вижу, что там написано, и удивляюсь еще сильнее. Это выглядит как список ингредиентов с инструкциями: «добавьте», «хорошо перемешайте», «посыпьте какао». Но через секунду я понимаю, что это рецепт тирамису.

– Ой… – Это все, что я могу сказать.

– Ты говорила, тебе нужен хороший рецепт тирамису, и я… – Окли неловко ерзает, – я позвонил Франциско Белло – ты же знаешь, кто это, верно? Он снимается в…

– Кулинарном шоу «На сковороде»!

Это один из популярнейших телевизионных кулинарных конкурсов. Меня охватывает волнение:

– Хочешь сказать, он дал тебе свой рецепт? Свой секретный рецепт?

– Ага. – Он неловко улыбается. – Все-таки полезно быть знакомой с Окли Фордом, да?

Я ушам своим не верю. Франциско Белло ревностно оберегает секреты своих блюд. На кухню в его ресторанах посторонних вообще не пускают, и даже в передаче некоторые вещи заблюривают, чтобы зрители не могли записать рецепт.

– Боже мой! Это просто… – Я пораженно качаю головой. – Это так круто! Мечтаю скорее попробовать.

Окли снова улыбается:

– Подумал, что тебе понравится.

Понравится? Да я в полном восторге! Впрочем, это как раз одна из тех вещей, из-за которых я только сильнее запутываюсь. Почему он дарит мне подарки? И почему мое сердце так сильно колотится каждый раз, когда он рядом?

Мечтаю, чтобы у меня были ответы, но, похоже, в последнее время вопросы – это все, на что я могу рассчитывать.

– Спасибо, – благодарю я.

– Пожалуйста.

Мы на мгновение встречаемся взглядами. Кажется, Окли хочет добавить что-то еще, но тут машина останавливается, и мы сразу же отводим глаза.

– Приехали, – сообщает Большой Ди.

– Ты была когда-нибудь на студии? – спрашивает Окли, пока мы ждем открытия ворот. Особенный момент уже прошел, но я чувствую тепло и нежность в груди, пряча подаренный рецепт в холщовую сумку.

– Нет, – отвечаю я.

– Ну, тут нет ничего особенного. Комнаты со звукоизоляцией, много аппаратуры. Хочешь, проведу тебе экскурсию?

Возле ворот толпятся фотографы, которые, видимо, караулят приезжающих музыкантов. Они пытаются привлечь внимание Окли, а некоторые даже выкрикивают мое имя. Но Большой Ди закрывает Окли, а тот словно бы их не замечает.

– Конечно, – говорю я.

Здание студии двухэтажное.

– Наверху офисы, на первом этаже три звуконепроницаемые студии и наверху еще одна.

– Как это вообще работает?

– Зависит от того, какие отношения в группе.

– Серьезно?

– Да. – Он распахивает одну из дверей и пропускает меня вперед. – Если все в нормальных отношениях, то записываются все вместе. В другом случае студийная группа записывает мелодию, а потом все музыканты приезжают по отдельности и записывают свои партии. Потом звукорежиссер сводит все вместе, а потом те снова приезжают и записывают вокал.

– Похоже, это довольно сложно.

– Когда группа как большая дружная семья, то попроще, конечно.

В комнате стоят угловые кожаные черные диваны, пара табуретов, подставки для гитар и синтезатор.

– А барабанов нет? – спрашиваю я.

– Нет, барабанщики – самые ужасные люди. У каждого своя техника, а самые лучшие вообще не соглашаются записываться на чужом оборудовании.

Окли позволяет мне осторожно потрогать некоторые инструменты, а потом открывает дверь в следующую комнату – там гора аппаратуры с лампочками и ползунками, три огромных экрана и еще диваны. Повсюду пивные бутылки и стоит тяжелый запах табака.

– Воняет, да? Рабочее место Рена Джейкобса. Он гениальный звукач, но дымит как паровоз. Если бы он не был таким крутым, его бы давно выперли.

– Ты здесь не записываешься?

– Не-а. К счастью, этому инструменту автотюн не нужен. – Он касается собственного горла.

– Что это такое?

– Компьютерная программа, позволяющая звукорежиссеру менять высоту звуков, чтобы все попадало в ноты. Но я просто пою, пока не получится, а потом мой звукорежиссер собирает кусочки в один трек. Так уходит больше времени, но зато я точно знаю, что звучание настоящее. Ну так вот, здесь у нас разные микшеры – аналоговый и цифровой с несколькими дорожками…

Он показывает на аппаратуру, а я смотрю на его руки: мышцы напрягаются. Наверное, если бы у меня были такие, я бы тоже ими гордилась. Они действительно впечатляют.

Окли замечает, куда направлен мой взгляд, и понимающе подмигивает:

– Вся аппаратура здесь ультрасовременная.

Неужели я так заметно пялилась? Вот черт!

– Почему ты такой…

– Красивый?

– Нет. Накачанный. Ну, зачем тебе вообще мышцы? Тебе самому это нравится, или ради имиджа, или еще по какой-то причине?

Он засовывает руки в карманы:

– Ездить в туры – тяжелая работа. Нужно быть физически крепким. И, не буду врать, это положительно сказывается на продажах. А еще нравится девушкам.

Хорошо, что в этот раз он не подмигивает, а то я бы точно ему врезала. Но он прав: на него действительно приятно смотреть.

– Почему тебе так хочется работать с Донованом Кингом? – спрашиваю я, когда мы опять выходим в коридор.

– Что-то ты сегодня так и сыплешь вопросами.

Я пожимаю плечами.

– А ты – ответами.

Он останавливается и прислоняется к стене, а я встаю напротив.

– Кинг – гений. Он может вытащить из тебя музыку, о существовании которой ты даже не подозреваешь. Я уже два года пытаюсь что-нибудь записать, сменил четырех продюсеров, работал с десятком текстовиков. Джемил с самыми разными музыкантами – поп, рок, регги, даже рэп. Даже с ансамблем а капелла. Но потом, когда я это слушал, получалось все одно и то же – как три моих предыдущих альбома. Можно было бы вообще ничего не записывать, а просто взять старое, перемешать и выпустить. – Он в волнении запускает руку в волосы. – Но я не хочу так делать. Мои поклонники тоже бы это не одобрили. И уж точно не собираюсь снова ехать в тур и петь те же самые песни. Даже от одной мысли, что придется еще раз поехать в турне с тем же самым материалом, хочется утопиться в океане. – Он еще раз потирает голову, потом слегка наклоняется и смотрит на меня.

– Когда ты выступал в клубе, всем казалось, что ты поешь именно для них. И неважно, в каком стиле, – люди все равно хотят тебя слушать.

– Очень мило с твоей стороны.

– Разве я когда-нибудь была милой? – Мы оба фыркаем. – Просто это правда. Я бы хотела хотя бы наполовину так погружаться во что-то, как ты погружен в музыку.

Он наклоняет голову набок:

– А как же рисование?

Я отмахиваюсь.

– Это просто хобби. Я не собираюсь становиться художницей. – Я делаю паузу. – Планирую получить диплом педагога.

– Но если ты этим не увлечена, тогда зачем?

– Мои родители были учителями. – Я пытаюсь объяснить ему то, что не до конца могу объяснить даже самой себе. – Папа преподавал естествознание в средней школе, а мама была классным руководителем в четвертом классе.

– Тот возраст, когда дети еще не превратились в маленьких мерзавцев.

– Ну примерно. И они… мы все были счастливы.

– Угу. – Он медленно кивает. По его лицу я вижу, что дальше можно не объяснять – он понимает, что мои планы на будущее неразрывно связаны с тем, что я потеряла в прошлом.

Но быть учительницей – это, по крайней мере, благородно. Ну, или мне раньше так казалось. Я хочу сказать, надо же выбрать хоть что-нибудь. Нельзя прожить всю жизнь без малейшего представления о том, чем заниматься. Мне нужен вектор движения, и заняться тем же, чем занимались родители, вполне логично.

Верно?

Меня угнетает собственная неопределенность, поэтому я спешно меняю тему:

– А ты тоже был маленьким мерзавцем?

– Еще каким. Только я был на домашнем обучении с тех пор, как записал первый альбом. Так что никакого веселья, – слегка уныло говорит он. – Но если ты действительно хочешь быть учительницей, это здорово. У тебя отлично получится.

– Думаешь?

– Конечно. Но…

– Что? – осторожно спрашиваю я.

Окли на мгновение задумывается:

– Ты говорила, что твой отец был импульсивным человеком, да?

– Да. – Я не вполне понимаю, куда он клонит.

– Я готов поставить всю свою музыкальную коллекцию на то, что он хотел бы, чтобы ты занималась тем, чего на самом деле хочешь.

Я сомневаюсь:

– Но я не знаю, чего хочу.

Однако Окли это совершенно не сбивает с толку:

– Значит, ты должна искать, пока не поймешь. Не принимать долгосрочных решений, пока не узнаешь этого. – Он отталкивается от стены. – У тебя получится что угодно. – И уже шагая прочь по коридору, добавляет: – Нужно делать только то, что ты любишь по-настоящему.

Ему легко говорить.

В студии уже сидят несколько музыкантов. Окли представляет меня. Здесь Люк, которого я уже знаю, барабанщик Рокко, клавишник Маллик и еще два других гитариста, лица которых кажутся смутно знакомыми. И я стараюсь не показать, как шокирована, когда оказывается, что это Кон и Далтон из Saints and Sinners – одной из популярнейших сегодня групп. Я в прошлом году смотрела их концерт по MTV.

– Вонн, моя девушка.

Я не сдерживаю улыбку:

– Приятно познакомиться.

Замечаю несколько ухмылок, но мне все равно. Почти…

– Хочешь что-нибудь выпить или перекусить?

– От колы бы не отказалась.

– Я принесу, – он подвигает к табурету мягкое кресло, – посиди пока здесь, сейчас вернусь.

Я сажусь в кресло, ощущая себя совершенно посторонней в этом окружении. Это чувство усиливается, когда ко мне наклоняется Люк.

– Значит, ты все еще здесь. – Он неприятно улыбается. – И много они тебе платят?

Я отбрасываю смущение:

– Не думаю, что кому-то нужно платить, чтобы быть с Окли.

– Да? Сомневаюсь, что кто-нибудь захотел бы в Валентинов день торчать в студии бесплатно.

– Вечером мы идем ужинать, – не теряюсь я.

– М-м-м. А куда?

– Еще не знаю. Окли сказал, это сюрприз.

Я отвечаю складно, но внутри меня кипит злость. Я даже чуть было не сообщаю ему, что Окли сделал мне подарок, так что пусть отстанет, но в последнюю секунду сдерживаюсь – это наше личное дело. Окли не хотел, чтобы об этом кто-то знал, а Люк точно постарается как-нибудь это испортить.

– А после ужина чем займетесь? – с ухмылкой говорит Люк. – Что-то я раньше не замечал, чтобы ты была с ним особенно нежна. Или что-то изменилось?

– Люк, – ворчит Рокко, – заткнись.

– Что? Просто спросил. – Он как ни в чем не бывало разводит руками. – Мне любопытно. «Любопытный Джордж» [16].

Да уж, он действительно как мартышка. Все время пытается взбаламутить воду. Я смотрю в пол.

– Я просто хочу сказать, что мы все видели фанаток. И спали с ними. И они не могут отцепиться – особенно от Окли.

– Может, поэтому он с ней, – говорит Рокко. – Ну, в смысле, с тобой. Потому что ты к нему не липнешь.

– Ну, может, – очень скептически цедит Люк, а остальные молчат.

Тут возвращается Окли, и Люк наконец окончательно затыкается. Ок протягивает мне кока-колу, но я хватаю его за запястье, притягиваю к себе и целую в щеку. Он удивленно смотрит на меня – это первый раз, когда я по собственной воле сделала что-то подобное.

Он садится в кресло, и его нога касается моей, а рука лежит на спинке кресла. Затем он наклоняется и шепотом говорит мне на ухо: «Здесь нет камер».

Со стороны это выглядит так, будто он меня целует или шепчет что-то игривое. Все, кроме Люка, делают вид, что не обращают на нас внимания.

Меня раздражает неприкрытый цинизм Люка. Я поворачиваюсь к Окли и целую его в губы. Поначалу он так шокирован, что даже не отвечает на поцелуй, но быстро приходит в себя, запускает руку мне в волосы и склоняет голову под идеально верным углом. Его язык проскальзывает сквозь мои полуоткрытые губы и касается моего, и это самая жаркая, самая влажная ласка за всю мою жизнь. Я сжимаю холодную банку колы, чтобы удержаться и не вцепиться в Окли, и напрочь забываю о свидетелях, контракте и показной природе всего происходящего. Это длится до тех пор, пока кто-то не ударяет по тарелкам, возвращая нас в реальный мир.

Когда мы отрываемся друг от друга, я вижу красные и припухшие губы Ока и его глаза, сверкающие изумрудными вспышками. Я могла бы в них утонуть.

Повисает долгая неловкая пауза, а потом Люк вдруг хмыкает:

– Ну ладно, может, вы и правда не притворяетесь.

26

ОНА

@VeryVaughn Это был лучший день за последнее время. Спасибо, что провела его со мной

@OakleyFord Было потрясающе

@VeryVaughn Здорово, что я могу устраивать День святого Валентина когда захочу

@OakleyFord J

@1doodlebug1 Ты видела сообщения в инстаграме???

@OakleyFord_stan№ 1 я так надеюсь, что у них все будет хорошо!

Торчал в студии до четырех утра. В девять поеду обратно. Можешь убить меня, но я написал эту песню, и мне нужно твое мнение.

Я смотрю на экран телефона, раздираемая страхом и любопытством. Заношу палец над видео, которое Окли мне прислал. Очень хочется его открыть, но мне в некотором смысле страшно слышать его голос. За ту неделю, которая прошла после Дня святого Валентина, он прислал мне штук шесть песен, и каждый раз, когда я их слушаю, растекаюсь в лужицу на полу.

Кажется, у меня снова проблемы с тем, что все это не по-настоящему. Мы с Оком больше не целовались после того раза, но я постоянно продолжаю об этом думать. Честно говоря, я просто одержима. Через несколько дней у нас было публичное свидание – мы ходили в океанариум, – и я постоянно таращилась на его губы и думала о том, как это – целоваться с ним без свидетелей, без фотографов, без ироничных взглядов его коллег по группе. Просто так.

А вчера я полночи вертелась в кровати и не могла заснуть, потому что он прислал мне несколько кадров из фотосессии для журнала, которая была у него в этот день, и там он такой потрясающе красивый, что у меня глаза чуть не вывалились из орбит.

Мне кажется, я влюбилась в Окли Форда… и это меня очень пугает.

Я снова слышу звук уведомления.

Что, так плохо? Или наоборот, так хорошо, что ты не можешь остановиться? Кстати, подсказка: музыканты еще очень любят слово “потрясающий”.

Я сдаюсь и включаю видео, потому что, какими бы ни были мои чувства, он не заслуживает того, чтобы болтаться между небом и землей. И вдруг пораженно выдыхаю, потому что песня Окли – в точности о том, что я чувствую. Я запуталась и растерялась и даже не понимаю, зачем этим утром надо было вставать с постели. Окли – мой внутренний голос.

Я люблю ночь,

Тени и темноту,

Укромные углы,

Где никто не знает, кто ты такой.

Где все притворяются,

И все, что мы видим, – это маски,

Только маски

До самого конца.

Я включаю песню еще раз.

Вонн, я больше не могу. Я сейчас умру, честное слово. Я истекаю кровью. Полицейские не смогут раскрыть это дело.

Звучит неплохо.

Неплохо? Это что, единственное слово, которое ты знаешь? Я ведь уже предложил тебе варианты «потрясающе» и «у меня мурашки по коже». А еще можно использовать слова: великолепно, восхитительно, невероятно, круто, безумно, захватывающе, здорово…

Какой у тебя богатый словарный запас! Ты не мог бы подарить мне словарь?

Я же пишу тексты. Слова – мое оружие. Ну пожалуйста, скажи что-нибудь.

Нет, Ок не просто пишет тексты. Его главная сила в том, что он не боится показать себя уязвимым. Когда мне было пятнадцать, его тексты заставляли меня чувствовать себя счастливой, но сейчас, кажется, он разговаривает со мной иначе, чем его музыка говорит со слушателями. Он открывается, показывает людям то, что на самом деле чувствует.

А в данный момент он просто хочет узнать, понравилась ли мне его песня. И я не могу больше отмалчиваться.

Песня просто потрясающая.

Правда?

Правда.

Мурашки?

Я улыбаюсь, глядя на экран.

Думаю, мне понадобится приватное исполнение, чтобы я могла что-то сказать с уверенностью.

Да, да, да. И… черт, Кинг пришел, мне надо бежать. Но мы сегодня встретимся, и я тебе спою.

А вот от этого по спине действительно бегут мурашки. И это не имеет ни малейшего отношения к музыке Окли, но зато имеет отношение к нему самому. Я снова включаю песню и слушаю, как он поет о том, что прожил немного, но это время кажется бесконечным, что никто не способен проникнуть сквозь маску, которую он показывает миру. И несмотря на все, что он повидал и успел сделать, он одинок и в его будущем нет ничего, кроме холодного размытого тумана.

А разве я чувствую себя как-то иначе? Потеряв родителей, я понятия не имею, что собираюсь делать в будущем.

Но, в отличие от него, я никогда настолько не раскрывалась. Не признавала своих ошибок, не просила прощения за свои заблуждения. Никогда не снимала маску, позволяя кому-то другому увидеть себя полностью беззащитной. Даже УУ.

А может, особенно УУ.

Вдруг в мою комнату врывается Пейсли. На ней офисный костюм, и я удивлена, что она еще дома. Близнецы уже ушли в школу.

– Ты видела? – Она мрачно поднимает телефон.

– Что?

Она вся пылает и, кажется, пытается скрыть свою злость.

– Посмотри.

Я ловлю телефон, который она бросает мне, гляжу на экран и холодею.

Бывший новой девушки Окли Форда: «Она пошла по рукам!»

– Боже мой. – Я чувствую, как внутри у меня все холодеет. – Это бред какой-то.

______

Не может быть. УУ ни за что бы не сказал ничего подобного, тем более журналисту. Он подписал соглашение, которое запрещает… Черт, оно запрещает только рассказывать о деталях наших отношений с Окли Фордом, но, насколько я помню, вполне позволяет высказываться о самом Окли Форде.

И этот отвратительный комментарий… он даже не об Окли. Он обо мне. Это я «пошла по рукам». Как он мог?

– Пейсли…

Она с тревогой смотрит на меня:

– Что?

– Можешь на минутку выйти? Мне нужно позвонить УУ. – Я держусь на удивление хладнокровно.

– Конечно. Если что, я внизу.

Она тихо прикрывает за собой дверь, но мне все равно. Это какая-то ошибка. Наверняка идея принадлежит какому-то блогеру, который хочет набрать побольше просмотров. Может, мы с УУ и расстались, но он не стал бы называть меня шлюхой на всю страну.

– Какая часть фразы «с меня хватит» тебе непонятна? – рычит он в трубку, даже не здороваясь.

Я удивленно вздыхаю – мне действительно не послышалось?

– Не волнуйся, – я сдерживаю ярость, – это ненадолго.

– У тебя пять секунд, потом я кладу трубку.

К горлу подступает тошнота. Как могло до такого дойти? УУ же меня любил. Как он может так злобно и жестоко со мной разговаривать? Неужели наши отношения ничего для него не значили?

– Ты правда сегодня утром говорил с журналистами? – спрашиваю я, и какая-то часть меня надеется, что он это опровергнет или хотя бы скажет, что его слова вырваны из контекста.

УУ секунду молчит, а потом разражается тирадой:

– Ну да, а что в этом такого?! Вокруг общежития уже неделю шляются журналисты, а сегодня один меня подкараулил после лекции по психологии и попросил комментарий. Мне что, надо было промолчать?

Я встаю и яростно сжимаю телефон в руке:

– Именно это ты и должен был сделать!

– Странно как-то. Значит, ему можно говорить что угодно, а мне нельзя? И это его извинение – очевидно же, просто игра на публику. Он хочет сохранить свою репутацию, ты сама говорила, что все дело в этом. А как насчет моей?

– А моей? – с трудом выдавливаю я. – Ты сказал, что я пошла по рукам! То есть заявил на всю страну, что я шлюха! Как ты мог?

Он снова молчит. Потом продолжает:

– Я так не говорил. Но… слушай, мне жаль, что так вышло, понятно? Я не хотел тебя задеть.

В горле комок от слез. Вот в этом и разница между УУ и Окли. Когда Ок извинялся за то, что оскорбил моего бывшего парня, он был честен. Он открыто признал, что был неправ, хотя это и ставило его под удар.

А УУ не может сказать мне правду даже наедине. На самом деле он хотел меня задеть. Более того, хотел задеть меня больше, чем Окли, иначе выбрал бы для комментария что-нибудь другое. Произнес бы речь о том, что музыка Окли – дерьмо и что он не понимает, зачем встречаться с закатившейся поп-звездой.

– Как хочешь, УУ, – вяло отвечаю я. – Как понимаю, два года отношений для тебя ничего не значат.

– Ты что, издеваешься? – орет он. – Это не я спустил наши отношения в унитаз, а ты. Это ты выбрала работу, которая разрушила их. Ты первая стала целоваться с этим дебилом. И ты обманула меня и не передала агентству мое видео. Это все ты!

Я вдруг чувствую неимоверную усталость. У меня нет сил все это повторять.

Но УУ еще не закончил:

– Мы больше не встречаемся. Я тебе ничего не должен и могу говорить что захочу и кому захочу! – В трубке слышно его тяжелое дыхание. – И перестань мне звонить. Я не желаю больше видеть твое имя. Кстати, я сейчас удалю твой номер.

Мои губы начинают дрожать. Ну уж нет, я не собираюсь опять из-за него плакать!

– Кстати, я видел ваши фотографии. Полное уныние и тоска, так слащаво, что просто тошнит. Да, Ви? Только еще больше обрадовался, что наконец тебя бросил. И кстати, если тебе интересно, в День святого Валентина я занимался сексом. Это было просто потрясающе.

И, видимо, чтобы сделать мне еще больнее, он бросает трубку.

27

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 ее бывший – лузер

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 да, но, похоже, она ему изменяла, тебе не кажется? он симпатичный

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 ну, кто знает. Впрочем, ради Окли Форда можно бросить кого угодно

Вонн совершенно расклеилась, и меня убивает, что она так страдает из-за козла, который никогда не любил ее хотя бы так, как собственную жирную задницу. Она появилась в студии двадцать минут назад, и нос у нее красный, а глаза опухшие. Когда я привел ее в комнату, ребята тут же разбежались, а Люк пробормотал что-то о том, что плачущие девушки – плохая примета.

– Мне просто не верится, что он наговорил мне такое. И это звучало, как будто те два года, что мы встречались, были для него какой-то пыткой! – Она смотрит на меня снизу вверх огромными грустными глазами. – А я так старалась быть идеальной девушкой. Никогда с ним не спорила. На выпускной он захотел поехать на лимузине, а я не могла себе этого позволить, но ни слова ему не сказала, когда он с друзьями час в нем катался перед церемонией, накачиваясь алкоголем. Помню, Пейсли раздобыла билеты на премьерный показ второй части «Последнего супергероя», а он не смог пойти, и я тоже не пошла. И еще Пейсли хотела всех свозить в Диснейленд, а УУ сказал, что это детский сад, и я не поехала. Я всегда выбирала его, потому что он был рядом, когда мне было нужно.

О господи. Так вот почему она столько времени с ним встречалась. Смерть родителей оставила в ее груди огромную дыру, и с его помощью она ее затыкала. А потом продолжала с ним встречаться, оправдывая свои жертвы тем, что все это из-за любви. Хотя на самом деле, скорее всего, она уже очень давно его разлюбила.

Я обнимаю ее и притягиваю к себе, не зная, что сказать. Я не слишком хорошо умею утешать. У меня не просто никогда не было настоящей девушки – я даже не помню, чтобы кто-то из друзей делился со мной своими проблемами.

Она утыкается в мою футболку, начинает снова плакать и чуть ли не заползает ко мне на колени. Я просто мечтаю взять назад слова извинения перед УУ, но куда больше мне хочется впитать в себя ее боль, как футболка впитывает слезы.

Я глажу ее руки. Целую в макушку. Думаю о том, что ей плохо, а я ужасный человек, потому что наслаждаюсь ее прикосновениями. Она впервые по доброй воле позволила себя обнять. И это не игра – здесь нет камер.

Это по-настоящему, жутко и восхитительно одновременно. Если бы она разрешила, я обнимал бы ее вечно.

Но проходит совсем немного времени, и Вонн отодвигается, садится прямо и трет руками лицо:

– Я, наверное, ужасно выгляжу.

На самом деле она всегда выглядит замечательно. Я провожу большими пальцами по ее скулам, желая осушить слезы поцелуями.

– Хочешь, я вызову своего визажиста?

– У тебя есть визажист? Я думала, это только для фотосессии.

– Ты думаешь, перед концертами я сам рисую себе стрелки на глазах?

Она неуверенно хихикает.

– Вот так-то лучше. – Я обнимаю ее за плечи.

Она прижимается ко мне, и, честное слово, мое сердце подпрыгивает, потому что я хочу, чтобы она на самом деле была со мной. По-настоящему.

– Можно я тебе спою?

– Было бы здорово.

– Есть пожелания?

Она задумывается.

– На твой выбор.

Я начинаю напевать, и она прячет голову мне под мышку, а я пою ей песню Джейсона Мраза A Beautiful Mess [17], выговаривая слова, которые, словно ножи, вонзаются в сердце.

Наконец ее неровное дыхание успокаивается, и она засыпает, измученная переживаниями. Я осторожно встаю и прикрываю ее голые ноги толстовкой.

Ребята сидят в коридоре и тихо переговариваются.

– Думаю, мы на сегодня закончили, – говорю я.

– Своди ее вечером куда-нибудь, – советует Рокко.

Даже Люк кивает:

– Хорошая идея. Пусть немного развеется.

Если бы это было предложение Люка, я бы не стал слушать, но Рокко больше десяти лет женат – в Лос-Анджелесе это почти как тридцать. Так что я соглашаюсь:

– Пожалуй, так и сделаю.

* * *

– Тебе нравится? – спрашиваю я Вонн вечером того же дня.

Она кивает и улыбается слегка вымученной улыбкой. Сегодня она один за одним опрокидывает бокалы с шампанским, будто это простая вода. Я размышляю, не пора ли ее остановить, но она уже три часа не плачет, и это рекорд, поэтому я решаю ничего не делать.

Мне пришлось долго уговаривать ее пойти со мной в клуб, но я не могу ее за это винить. Раньше наши походы в клуб не приносили ей ничего хорошего – в первый раз я весь вечер не обращал на нее внимания, а во второй насильно заставил со мной целоваться.

Но сегодня я не собираюсь делать ничего подобного. Я не оставляю ее одну ни на минуту и не собираюсь целовать, если только она сама этого не захочет.

Черт побери, я так надеюсь, что она этого захочет!

– Не обязательно пить столько шампанского, – шучу я. – Завтра оно никуда не денется.

– Если это будет зависеть от меня, то нет! – Она запрокидывает голову и залпом приканчивает еще один бокал.

Черт. Если она собирается напиться, возможно, нам стоит пойти в какое-то более укромное место. Я чувствую себя так, как будто совращаю невинность. С другой стороны… она же веселится. Такая Вонн мне нравится.

В то же время я немного скучаю по суровой Вонн, которая не пьет, даже если рядом нет взрослых.

Попробуй разберись.

– Пойдем домой? – предлагаю я. Но Вонн строит недовольную гримасу, и я торопливо добавляю: – Афтерпати! Продолжим дома, а?

– Да! Отличный план.

Я знаком показываю Таю, что мы уходим, и на его лице явно читается облегчение. Беру Вонн за руку и иду искать Люка. Если мы собираемся продолжить, без него не обойтись.

– Афтерпати у меня! – кричу я через головы сразу трех девушек, с которыми тот проводит время. У него сегодня явно удачный день.

– Вечеринка у Форда! – кричит он, и почти половина присутствующих в VIP-зале поднимает руки. Боже мой…

Вонн, смотри, на какие жертвы я иду ради тебя!

Она, кажется, слегка ошарашена:

– Ты точно хочешь звать всех этих людей к себе домой?

Вонн слегка покачивается. Бедняга! Я чувствую себя виноватым – может, стоило пойти не в клуб, а на пляж?

– Да, устроим вечеринку. Йу-ху! – Я неубедительно изображаю энтузиазм. – Только не отходи от меня далеко. На этих сборищах порой творится полное безумие.

Она слегка отстраняется и впервые за вечер смотрит на меня ясным взглядом:

– Это именно то, что нужно.

* * *

Люк, как собака, чует, что сегодня все позволено, потому что люди начинают раздеваться еще до того, как я успеваю запереть входную дверь.

– Все должны быть совершеннолетними! – напоминаю я, но он уже мчится к бассейну. Эх, нужно было включить подогрев, чтобы у него яйца сварились, когда он туда прыгнет.

– Ну, скажи Таю, пусть у всех проверяет документы. – Люк стряхивает мою руку. – Я тебе не коп.

Конечно, ты не коп. Ты обычный дебил.

Я веду Вонн в кухню и сажаю на кухонный островок, чтобы она могла прислониться к шкафчикам. Достав из холодильника бутылку минеральной воды, открываю, протягиваю ей в руки и говорю:

– Пей вот это. Я отойду на минутку поговорить с Таем, хорошо?

– Хорошо.

Она болтает ногами, и настроение у нее пока еще приподнятое. И это замечательно. Но я боюсь, что в какой-то момент все чувства, которые сейчас приглушены благодаря алкоголю, быстро вернутся. Я пробовал решать проблемы с помощью выпивки и знаю – это никогда не помогает. Ей тоже придется испытать это на собственной шкуре.

Но сейчас мне нужно проверить, как дела у Тая и не нужна ли ему помощь.

– Сейчас вернусь.

Она тычет меня в бедро носком ноги в золотистой босоножке:

– Иди. Делай свои дела. Со мной все будет нормально.

Не хочется оставлять ее одну. Я кладу руки ей на бедра и наклоняюсь к ее лицу:

– Я о тебе позабочусь.

– Сегодня? – Она смотрит на меня с любопытством.

– Для начала.

И я поддаюсь соблазну, с которым сражался весь вечер, – целую ее в макушку.

– Для начала, – повторяю я, касаясь ее влажной от пота кожи.

Тай в прихожей говорит по телефону.

– Вызываешь подкрепление?

– Ага.

– Извини.

Он удивленно смотрит на меня. Обычно я не извиняюсь, если ему приходится работать сверхурочно.

– Ничего, это же моя работа, – непринужденно отвечает он.

– Да, но все равно извини. Иногда у тебя та еще работенка.

Он смеется:

– Зато хорошо платят. Да и чувак, на которого я работаю, в целом нормальный парень.

От этих слов мне хочется запеть, но поскольку у меня все-таки еще осталось немного гордости, я просто широко улыбаюсь.

– Если понадоблюсь, я буду с Вонн.

– Позаботься о ней. С остальными я разберусь.

– Спасибо, дружище.

– Без проблем.

Вернувшись на кухню, я вижу, что Вонн весело болтает с Пакстоном Хейзом, актером из популярного сериала про вампиров. Так-так. Пакстону придется поискать добычу где-то в другом месте. Вонн занята. Не знаю, как это случилось, но в какой-то момент из девушки, с присутствием которой я был вынужден мириться, Вонн превратилась в девушку, которую я мечтаю оставить в своей жизни.

– Пакс, ты когда приехал? – Я протискиваюсь между ним и Вонн под предлогом того, чтобы пожать ему руку.

– Пришел в клуб, когда вы оттуда выходили, ну вот и решил составить компанию.

– Не вопрос! – Я радушно похлопываю его по спине. – Что тебе налить? Кажется, тебе бы это не помешало. – Я увожу его от Вонн в гостиную, к бару.

Он с любопытством смотрит на меня:

– Не отказался бы от виски с колой.

– Сейчас будет.

За баром хозяйничает кто-то незнакомый.

– Эй, дружище, тут Пакстону нужно выпить. Поможешь ему?

Тот кивает, и я возвращаюсь на кухню, но обнаруживаю, что Вонн там уже нет. Минут пятнадцать пытаюсь ее разыскать, потом, наконец, обращаюсь за помощью к Таю.

– Она пошла в туалет, – сообщает он, но потом хмурится, – хотя это было десять минут назад.

– О черт. Может, где-нибудь уснула.

Я поднимаюсь наверх, прыгая через две ступеньки, и заглядываю в гостевые комнаты. Две из них заняты, но Вонн там нет. Я не обращаю внимания на парочки на кроватях и возвращаюсь обратно в гостиную.

По дороге в свою спальню я прохожу мимо Люка – он целуется с какой-то брюнеткой в голубой майке и золотистых босоножках.

Я отхожу на два шага назад. Мне же просто показалось, правда? Потому что не может такого быть, что он целуется с…

– Вонн? – окликаю я.

28

ОН

StarStalkerz.com

Случайный кадр: Венис-Бич. Поп-музыкант Ники Новак и его девушка Элизабет Симмс прогуливаются, держась за руки. Так мило!

Случайный кадр: Лос-Анджелес. Окли Форд с компанией после вечеринки в «Зэ Хед» отправляются к нему домой на афтерпати. А ведь все знают, что творится на вечеринках у Окли Форда…

Мое сердце колотится как бешеное, и я вижу, как темноволосая девушка отрывается от Люка и, прищурившись, смотрит поверх его руки.

– Ок? – неразборчиво выговаривает она.

Я смотрю на ее опухшие губы, и мне хочется ударить кулаком в стену. Или Люку в челюсть. Или самому себе в челюсть, потому что я – жалкий идиот, который думал, что… Что? Что я ей нравлюсь? Что она когда-нибудь будет воспринимать общение со мной как-то иначе, чем просто работу за деньги?

От боли я чуть не задыхаюсь.

– Какого черта тут происходит?

Люк пьяно ухмыляется:

– Дружище, я просто шел отлить, и тут она на меня набросилась.

Вонн в растерянности переводит взгляд с Люка на меня и обратно. Затем что-то происходит, хотя я не до конца понимаю, что. Она закрывает лицо рукой, поворачивается и начинает возиться с ручкой двери в ванную. Когда ей наконец удается ее открыть, она заскакивает внутрь.

Мы с Люком смотрим друг на друга. Слышно, как в ванной ее выворачивает наизнанку.

– Она целиком твоя. – Люк машет в сторону ванной.

Мой гнев превращается в ярость, чистую и незамутненную. Я хватаю его за воротник, прижимаю к стене и рычу:

– Это моя девушка! Какого хрена ты приставал к моей девушке?!

В его глазах появляется ужас, от которого опьянение быстро проходит:

– Я… я…

– Что? – Люк издает странный звук, и я понимаю, что он не может ответить, – я слишком сильно сжал его горло, поэтому слегка ослабляю хватку.

– Я думал…

– Что ты думал?

– Что все показуха, – бормочет он. – Как с Пятницей.

– Это не так, – огрызаюсь я.

– Да ладно, Ок, мне-то ты можешь сказать. Не верю, что ты влюбился в обычную девчонку. Тебе нравятся супермодели, блондинки с большими сиськами и… – Он вскрикивает от боли, потому что я снова пережимаю его горло.

– Ты ничего обо мне не знаешь!

Я в таком бешенстве, что у меня начинают подкашиваться ноги. Но я должен позволить ярости излиться, иначе вернутся боль и ревность. Я не хочу думать о том, как она к нему прижималась. Просто не могу.

– Ну, прости, хорошо? – хрипит он. – Она сказала, что ей грустно и хочется развеселиться. Ну я и подумал…

С каждым словом я чувствую все большее отвращение. То есть он просто решил воспользоваться случаем, увидев, что Вонн пьяна и не слишком хорошо соображает? Я, конечно, всегда знал, что Люк мерзавец, но даже не подозревал, насколько.

– Ты ошибся.

– Я не знал, что у вас все по-настоящему. Но теперь знаю и это больше не повторится, честное слово.

– Ясное дело, не повторится! Только попробуй подойти к ней ближе чем на метр! Попробуй даже на нее посмотреть, и я тебя так отделаю, что…

– Ок, – раздается чей-то громоподобный голос, и мускулистые руки оттаскивают меня от Люка.

Человек, которого я однажды посчитал своим другом, сгибается пополам, держась рукой за горло, и смотрит на меня так, будто я с ума сошел. Может, так и есть. Я не могу выбросить из головы картинку, как он целует Вонн. Обнимает ее за талию. Прижимается к ней…

– Все нормально, братишка? – вполголоса спрашивает Тайрис.

Я из последних сил киваю и бросаю сквозь зубы:

– Вышвырни его из моего дома.

Дважды Тайриса просить не надо, и он уже тащит Люка по лестнице. Тот сопротивляется, кричит, будто не знал, что все по-настоящему, что ему жаль, что он искупит свою вину, но я даже не смотрю в его сторону.

С меня хватит. Завтра же утром я позвоню Джиму и скажу, что мне нужен новый басист. И плевать, как он это провернет, у него просто нет выбора.

Тут я понимаю, что в ванной все стихло, и осторожно стучу в дверь, в глубине души не желая, чтобы Вонн отзывалась и открывала мне.

– Ок, – доносится ее голос, и из-за двери показывается мертвенно-бледное лицо с красными глазами. – Мне плохо.

Страдание и неловкость в ее голосе заставляют меня смягчиться. Ей так хреново, что она еле стоит на ногах, и я немедленно бросаюсь к ней, чтобы подхватить. Черт побери, мне так хочется наорать на нее за произошедшее с Люком, спросить, о чем она вообще думала. Но я вижу, что сейчас Вонн не в том состоянии, чтобы разговаривать.

– Комната кружится, – шепотом сообщает она.

У меня замирает сердце.

– Знаю, – угрюмо говорю я. – Пойдем, я уложу тебя.

Она делает шаг и сразу же чуть не падает. Я вздыхаю, подхватываю ее на руки и несу в спальню.

Вонн утыкается лицом мне в шею и стонет:

– Ок, голова так болит…

– Знаю, солнышко. Все в порядке. Я принесу тебе таблетки.

Я аккуратно укладываю ее в кровать, а потом бегу в ванную, хватаю две таблетки обезболивающего и стакан воды и заставляю ее проглотить таблетки, и она безропотно повинуется, а потом с трудом садится на кровати и обнимает подушку.

– Все кружится, – стонет она.

– Просто закрой глаза и постарайся уснуть.

Я пытаюсь заставить ее лечь под одеяло, но ничего не выходит, так что я просто беру одеяло и накидываю на нее. И она немедленно засыпает.

Я целую минуту стою возле кровати и смотрю на нее. Она свернулась, лежа на боку, глаза закрыты. Мне хочется лечь рядом, обнять ее, прижать к себе, погладить по голове и сказать, что я не сержусь за то, что она целовалась с Люком.

Но я сержусь. Очень сержусь.

Я вздыхаю, поворачиваюсь к двери и выключаю свет. Комната погружается в темноту, а я в последний раз смотрю на девушку, спящую в моей кровати, и иду помогать своим телохранителям выгонять из дома толпу незнакомых людей.

______

Последние гости выметаются только в четыре. Я вваливаюсь в спальню и вижу, что Вонн завернулась в одеяло как буррито. Я очень устал, поэтому укрываюсь краешком одеяла, который мне удается отвоевать, и моментально проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я полностью укрытым, когда в окно льется уже вечерний свет, и вижу, что на другой половине кровати никого нет.

Тут же вскакиваю, бегу вниз и, уперев руки в бедра, внимательно изучаю идеальный порядок в гостиной. Большой Ди, наверное, вызвал уборщиков. А я все проспал – включая тот момент, когда Вонн уехала.

– Большой Ди, – зову я.

– Я на кухне.

Он сидит за кухонным столом, попивая минералку, и решает кроссворд.

– А где Вонн?

– Дома, наверное.

– Когда она ушла?

Он смотрит на часы:

– Часа четыре назад. Попросила Дэниела, который был с нами в день поедания мороженого, ее отвезти. – Он подвигает ко мне один из рабочих телефонов: – У тебя тонна сообщений от всех, начиная с Джима. Велено позвонить, как только проснешься.

Четыре часа – это довольно долго. Интересно, чем она сейчас занимается?

– Что-нибудь плохое в прессе, о чем мне нужно знать?

– Не-а. В Оквилле все спокойно. – Большой Ди улыбается собственной шутке.

– Хорошо, – ворчу я. Достаю бутылку энергетика, но снова разворачиваюсь к Большому Ди: – Кстати, доброе утро. Спасибо, что выручил.

Он откладывает в сторону свой кроссворд и одобрительно смотрит на меня:

– Тай говорил, что ты изменился. Но я бы не поверил, если бы сам не увидел.

Я сдерживаюсь, чтобы не смутиться, как пятилетка, которого поймали за кражей печенья.

– Это ты пытаешься мне намекнуть, что до сегодняшнего дня я был полным уродом?

– Не-а. Просто в твоей жизни так ярко сияло солнце, что иногда оно тебя ослепляло.

– То есть я все-таки был уродом. – Я закрываю плечом дверь холодильника.

Большой Ди смеется:

– Да все мы уроды время от времени. Позвони Джиму, пока он с ума не сошел.

Я беру энергетик, телефон и банан, сажусь со всем этим за рабочий стол и звоню Джиму.

– Как дела в студии? Когда ты мне пришлешь что-нибудь новое? – говорит он.

– Но я же вроде при… – И тут вспоминаю, что ничего ему не посылал. Первую запись я послал Вонн. Она десять минут меня мурыжила, а потом сказала, что это было неплохо. «Неплохо»! У нее слишком бедный словарный запас. Надо над ним поработать.

Она должна выучить такие слова, как «круто», «потрясающе» и «обалденно». И все они должны относиться ко мне. Начнем занятия в самое ближайшее время, но только после того, как она объяснит, какого черта целовалась с Люком. Правда, пока я всех разгонял, в голову пришла мысль, что она, возможно, приняла Люка за меня. Мы примерно одного роста. Похожий цвет волос. А она плохо соображала, вот и перепутала.

Но как только Вонн поняла, что целуется с этим уродом, ее немедленно вырвало. Ну а что, вполне здоровая реакция.

– Ты мне ничего не посылал. А если и посылал, то я не получил. Пошли еще раз.

– Нет.

– В смысле?

– Нет, я не буду тебе ничего посылать, пока мы с Кингом не закончим альбом. Или хотя бы половину.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь слушал мои новые песни. Посторонняя критика может сбить меня с толку. Единственные люди, чье мнение меня волнует, – это Кинг и Вонн. Надо позвать ее сегодня в студию, чтобы она послушала меня живьем. Думаю, вряд ли она сможет сказать мне в лицо, что моя песня – это «неплохо».

– Ты же всегда присылаешь мне новую музыку, – говорит Джим. – Я твой менеджер. Ты присылаешь мне песни, я тебе говорю, подходят ли они, а потом мы с тобой зарабатываем столько денег, что арабские шейхи берут у нас взаймы.

– Все так и будет, – говорю я, но только потому, что хочу скорее с ним закончить и позвонить Вонн. – Но попозже. Когда буду готов. Мне пора, Джим. Если что-то понадобится, пиши.

Я имею в виду, звонить не стоит, потому что я все равно не отвечу.

Потом набираю Клаудию – не хочу ни на что отвлекаться в студии. Я собираюсь записать несколько потрясающих треков, пока Кингу еще не наскучило со мной работать. И не хочу разбираться с Клаудией и ее интригами. Кроме того, мы с Вонн уже вполне самостоятельные.

– Привет, это Ок.

– Очень рада, что ты позвонил! У меня есть предложения по интервью – GQ, People, USA TODAY. Слухи о том, что ты сотрудничаешь с Кингом, одновременно со слухами об отношениях создали волну положительного интереса. Какое издание тебе больше нравится? Думаю, вам стоит пойти вместе с Вонн, ее присутствие точно заметят. Может, вас даже стоит вместе сфотографировать. Она может сидеть на стуле, а ты – на полу, обнимая ее одной рукой. Это мило, но не слишком провокационно. Только имей в виду, она не должна отвечать ни на какие вопросы.

Я дожевываю банан под трескотню Клаудии. Пока она рассуждает, что мы наденем на этот предполагаемый фотосет, иду в спальню в поисках своего личного телефона, чтобы позвонить Вонн, и обнаруживаю его на ночном столике.

Нужно сходить в душ, прежде чем ехать к Кингу в студию. Погодите, а во сколько мы вообще встречаемся? Я просматриваю сообщения – утром он написал, что свободен с двух. Посылаю ему смайлик с поднятым вверх большим пальцем и нахожу в списке контактов Вонн.

– Я сейчас не могу, Клаудиа. Работаю. Может, потом.

– А как насчет Вонн?

– Я разберусь.

И я вешаю трубку, пока она не начала мне рассказывать, как неправильно я поступаю. Как-то слышал, что звезды моего уровня окружены людьми, которые во всем с ними соглашаются. Но в таком случае что я делаю не так?

Я бросаю рабочий телефон на кровать и звоню Вонн.

– Привет, – говорит она неуверенным голосом. Ей явно стыдно за случившееся прошлой ночью – за то, как она перепутала нас с Люком, и все остальное.

– Как себя чувствуешь?

– Хочется сдохнуть.

Я подавляю смешок:

– Не надо было тебе уезжать. Большой Ди знает отличные лекарства от похмелья.

– Он говорил мне, что нужно опохмелиться, но меня затошнило при одной только мысли об этом.

– Ты еще в постели?

– Нет. Я даже смогла спуститься вниз в гостиную и теперь делаю вид, что нормально себя чувствую.

– Нормальность сильно переоценивают, солнышко. Если пришлю за тобой машину, ты приедешь в студию?

Я слышу на том конце тяжелый вздох.

– Это Клаудиа велела?

Банан, который я только что съел, беспокойно шевелится в желудке. Я думал, мы уже это преодолели. Но, похоже, Вонн все еще волнуют пожелания Клаудии и вопросы моего имиджа. Это меня задевает.

Я уже было собираюсь ей сказать, что Клаудиа ни при чем, что я сам прошу, но тут же начинаю чувствовать неуверенность. Если скажу ей правду и она откажется, я очень расстроюсь. Мне безумно хочется ее увидеть. Хочется, чтобы она послушала мою игру. Я хочу, чтобы она целовалась со мной, Окли Фордом, не на камеры, не из-за алкоголя, не почему-то еще, а просто так.

– Да. Клаудиа.

Это не совсем ложь. Вернее, совсем небольшая. Просто крошечная.

– А можно через час? Я еще не была в душе и воняю так, будто на меня вылили упаковку пива.

– Без проблем. Но машину я отправлю сейчас – по таким пробкам через час она как раз доедет.

– Ладно, тогда скоро увидимся, Ок.

Ну что ж, по крайней мере, она все еще называет меня Ок. Хоть что-то.

______

Когда ты чувствуешь вдохновение, все происходит очень быстро. В ожидании приезда Вонн я успеваю набросать несколько четверостиший, какую-то часть текста вымарываю, а оставшееся собираю в подобие песни и отдаю Кингу. Пока он читает, я пробую несколько разных мелодий на синтезаторе.

– Да, мне нравится. – Кинг напевает несколько нот. – Может, быстрее вот тут, в проигрыше? Вот так… – Он бросает блокнот на пульт и наигрывает.

Я пою первый куплет на его мелодию. Идеально. Работа с Кингом полностью соответствует моим ожиданиям. Мне с ним комфортно, даже когда он задает неожиданные вопросы вроде того, когда в последний раз меня тронула какая-нибудь песня. Он рассказывает истории из собственной жизни, о своих неудачах, и эта смелость подстегивает мою собственную. Кинг одновременно и продюсер, и психолог, и все это в одной гениальной оболочке.

Мой телефон попискивает, и я жестом прошу Кинга подождать минуту.

Я приехала.

В моей голове крутятся разные слова, и вверху списка стоят «ура», «наконец-то» и «слава богу».

– Вонн приехала, – сообщаю я Кингу. – Ничего, если мы на пять минут прервемся?

– Ничего. Выйду на задний двор и буду делать вид, что бросаю курить.

Мы даем друг другу пять, и я иду встречать Вонн.

– Ты все-таки приехала, – говорю я.

Она немного бледнее обычного, но все такая же красивая. Мне начинает нравиться, что эта девчонка не пользуется косметикой. Она вся такая естественная и искренняя, и это невероятно круто. Я тащу ее за собой внутрь, едва удерживаясь от желания сразу поцеловать.

В студии ее ждут бутылка воды и плед, который мне отдала одна из ассистенток. Здесь прохладно – это необходимо из-за инструментов и аппаратуры, – и я беспокоюсь, что Вонн, которая всегда легко одета, замерзнет.

– Снаружи не было фотографов, – говорит она.

Я открываю перед ней дверь и провожу к креслу, которое заранее для нее приготовил.

– Да, к слову. На самом деле я сказал неправду, – я показываю на кресло, и она в него тут же падает. – Клаудиа не просила, чтобы ты пришла.

Она хмурится:

– Тогда почему ты меня вызвал?

Я ставлю рядом табурет, беру свой «Гибсон Ле Поль» и кладу на колени:

– Я подумал, тебе будет интересно послушать музыку, которую мы записываем с Кингом.

– Угу.

И она снова тяжело вздыхает.

Я откладываю гитару и встаю, чувствуя, что во мне растет раздражение. Это довольно серьезный акт доверия с моей стороны, но она его совершенно не ценит и даже не понимает, насколько много это для меня значит. Я потираю лоб, размышляя, как бы ей подоходчивее объяснить и не выглядеть редкостным мерзавцем.

– Обычно, когда музыканты записываются, в студию допускаются только они сами, другие члены группы и продюсер.

Она морщится:

– То есть это важный момент?

Чтобы сохранить лицо, я лишь пожимаю плечами:

– Ну, не такой уж важный.

– Я опять все делаю неправильно, да? – Она смотрит на дверь, как будто мечтает оказаться за километры отсюда.

– Я что, тебя отвлекаю от чего-то важного? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Нет, я просто… плохо себя чувствую. – Она неуверенно и безрадостно улыбается. – Слишком много выпила вчера.

Ее явное нежелание ехать сюда и намерение поскорее уйти действуют на меня как удар под дых.

– Это все, что тебя беспокоит относительно вчерашней ночи? – резко спрашиваю я.

– Ну да. Извини, что напилась и заснула у тебя в постели. – Она старательно избегает моего взгляда.

– Тебе жаль, что ты заснула у меня на кровати, – эхом повторяю я. – Ты за это извиняешься? Что слишком много выпила и заснула на кровати? А как же Люк?

– Я что, переспала с Люком? – Она в ужасе вскакивает на ноги. – Но как…

– Нет. Но ты с ним целовалась.

Она явно сконфужена.

– А я так надеялась, что ты не станешь об этом вспоминать. – Она тяжело вздыхает. – Это было, мягко говоря, не самое лучшее решение в моей жизни.

Не самое лучшее решение? Я чуть не ору от злости. Чудовищное преуменьшение!

– Но почему ты это сделала?

– Я напилась. И чувствовала себя просто ужасно после того, что УУ мне наговорил. А Люк просто попался под руку.

Мне больно это слышать. Я успел убедить себя в том, что она нас просто перепутала, но, похоже, дело совсем не в этом. Она прекрасно понимала, что целуется с кем-то другим… и это осознание действует на меня неожиданно сильно.

Я в оцепенении смотрю на нее:

– Ты хочешь сказать, что могла бы поцеловать кого угодно, лишь бы у него был рот? Ты это имеешь в виду?

Вонн морщится.

– Нет, конечно. Я… просто напилась. – Ее голос звучит безнадежно. – И мне было грустно, я хотела к тебе, пошла тебя искать, но тебя нигде не было, и вдруг подошел Люк и стал со мной заигрывать, и я…

Она умолкает, но я обращаю внимание кое на что в ее довольно бессвязной речи:

– Ты хотела ко мне?

Она закусывает губу.

– И пошла меня искать? – Я внимательно изучаю ее лицо, на котором написано крайнее смущение. – Что это значит?

– Ничего, – бормочет она. – Ничего не значит.

– Ну мы же оба знаем, что это не так. – Я в волнении запускаю пальцы себе в волосы. – Все-таки это что-то значит. Ты была расстроена и пошла искать меня. Потому что хотела быть со мной. Просто признай это, Вонн.

– Хочешь, чтобы я это признала? Ну ладно! Я признаю! Ты мне нравишься, Ок. И я больше не могу притворяться, и все время думаю о том, что хочу тебя поцеловать, и…

Не дав ей закончить фразу, я сгребаю ее в охапку, послав к черту все рациональные доводы, и целую, как мечтал вчера весь вечер. Или с того момента на пляже, когда она смотрела на меня и в ее глазах словно мерцали звезды? Нет, даже раньше, когда растаявшее мороженое стекало у нее по пальцам и я впервые ощутил предвкушение ее сладости. А может, и еще раньше, когда она была такой колкой и острой на язык.

Я так долго мечтал об этом, что ее губы для меня – словно единственный источник влаги в бескрайней пустыне. И когда я касаюсь ее, она наконец тает, ее губы раскрываются и она целует меня в ответ.

Это именно то, о чем я мечтал. И это лучше, чем когда пятьдесят тысяч человек выкрикивают твое имя, когда арена «Мэдисон-сквер-гарден» набита битком и все зрители хором подпевают тебе. Лучше, чем самая прекрасная на свете песня. Она обвивает руками мою шею, и я приподнимаю ее, чтобы наши лица оказались рядом и я мог бы целовать ее крепче.

Кто-то из нас издает сладкий стон – кажется, я. Но вот уже мы стонем оба, потому что мои бедра прижимаются к ней, и я знаю, что ей это нравится так же, как и мне.

Я бы хотел целовать ее вечно, и чтобы мы так и остались здесь, а много поколений спустя нас нашли при раскопках – влюбленных, которые умерли, не сумев оторваться друг от друга.

Но она все-таки отстраняется – слишком быстро – и молча смотрит на меня. На ее лице написано крайнее смущение.

– Хотелось бы вам напомнить, что я все еще здесь, – из звуковой системы за миллион долларов вдруг раздается голос Кинга.

– О господи! – Вонн краснеет так сильно, что могла бы переплюнуть знаменитую красную помаду моей матери. Смущение на ее лице сменяется ужасом, она прикрывает рот ладонью и выбегает из комнаты.

А я продолжаю стоять, как дурак, прислушиваясь к собственным ощущениям и даже не могу пошевелиться. Значит, вот как нужно себя чувствовать при поцелуе? С ума сойти. Но если так, то почему она убежала?

Я бросаюсь за ней, но Вонн уже успела спрятаться в туалете и закрыть дверь.

– Вонн, солнышко. Выходи оттуда.

Я слышу, как из крана начинает литься вода.

– Уходи. Иди и пиши свою музыку, вы же ради этого тут собрались.

Я оглядываюсь вокруг в надежде, что кто-нибудь поможет мне разобраться, что вообще произошло. Но в коридоре никого, а моя девушка заперлась в туалете. Ну, может, это и к лучшему. По крайней мере, никто не видит этой унизительной сцены.

Я иду обратно в пультовую и там падаю в кресло, продолжая непонимающе качать головой. Кинг молчит, глядя на меня.

Повисает тишина, потом я наконец спрашиваю:

– Что?

– Ничего, парень, – ухмыляется Кинг. – Мне надо было прийти пораньше. Не знал, что меня ждет не только альбом, но и шоу.

Я оскаливаюсь:

– Может, мне стоит найти другого продюсера?

Его ухмылка, как это ни удивительно, становится еще шире:

– Ну уж нет, теперь ты от меня не отвяжешься. Я чувствую огонь и магию. Самая лучшая атмосфера для музыки.

Я хмыкаю и вытаскиваю из кармана ручку, чтобы набросать новый текст – о том, как запутался и готов признать небо зеленым.

Кинг заглядывает через мое плечо:

– А она тебя меняет.

Я не обращаю внимания и пишу следующую строчку – о том, что мое сердце похоже на свалку, где повсюду валяются ненужные детали.

– Лучшие из них всегда так действуют.

Он отходит в сторону, чтобы наиграть что-то на клавишах, но я все равно чувствую его взгляд.

– Что-нибудь еще? – роняю я.

– Есть девушки, которые заставляют твою душу пылать, и в этом пламени сгорает все лишнее, и ты восстаешь из пепла лучше, чем был до того. Она из таких.

– Откуда ты знаешь? – с вызовом спрашиваю я, гордо вздернув подбородок.

Кинг загадочно улыбается:

– Просто знаю, и все.

29

ОНА

5 ПРИЧИН, ПОЧЕМУ СКОРО ВЫЙДЕТ НОВЫЙ АЛЬБОМ ОКЛИ ФОРДА! Жми!

5. После выхода предыдущего альбома прошло два года. Фанаты ждут не дождутся, когда музыкант выпустит что-нибудь новенькое, а Окли Форд всегда с уважением относился к своим фанатам.

4. Окли Форд был несколько раз замечен разговаривающим с известным продюсером Кингом, а вчера фанаты видели, как они вместе заходили в прославленную студию «Холлоу Оук». Вот фотография, которую наблюдательные поклонники опубликовали в инстаграм-аккаунте @FordNews.

3. Кроме того, два года прошло с момента разрыва артиста с Пятницей Шоуэрз. Новая девушка – новая музыка, так ведь?

2. Он взрослеет. Окли скоро исполняется двадцать, и подростковые годы остаются позади. Он наверняка захочет показать нам, что его музыка взрослеет вместе с ним.

1. Выпускать альбомы сейчас модно. Бейонсе! Канье! Фрэнк Оушен! Новый альбом безо всякой медийной подготовки – это сильный ход, который вполне соответствует новому, зрелому Окли Форду.

Я веду себя как маленькая девочка. Ну кто, скажите на милость, запирается в туалете, потому что боится разговаривать с другим человеком? Я, Вонн Беннетт, вот кто. Девушка без мозгов, которая все портит и целуется с двумя разными парнями с разницей в один день.

Господи, когда это моя личная жизнь стала такой бурной?

Но… только с одним из этих парней мне было хорошо. Только один заставил мое сердце биться быстрее, а ноги – дрожать.

Окли.

Поцелуй с Люком изначально был ошибкой. На самом деле, я еще в момент знакомства поняла, что он себе на уме, но вчера забыла об этом, потому что выпила лишнего. Он начал заигрывать, говорить мне, какая я классная, и когда решил меня поцеловать, я его не остановила, потому что думала, что мне будет приятно.

Но нет. Целоваться приятно, только если тебе нравится тот, с кем ты целуешься. Когда губы Люка коснулись меня, я ничего не почувствовала. С Окли было совсем по-другому, все мое тело трепетало от возбуждения… и это меня страшно пугает.

Я закрываю лицо ладонями и в отчаянии рычу, надеясь, что льющаяся вода приглушает звуки. Никогда в жизни я не была так растеряна. Такое чувство, что я вообще не могу сосредоточиться ни на одной мысли – в голове их целая куча, и все они об Окли. О нашем потрясающем поцелуе. О том, что я специально не стала учиться, чтобы пойти работать, но в итоге нашла работу, которая оставляет мне слишком много свободного времени, и поэтому начинаю думать о вещах, о которых думать не хочу.

Такое чувство, что сейчас решения за меня принимают другие люди. УУ меня бросил. Клаудиа говорит, что я должна делать. Окли решил, что будет целоваться со мной до потери пульса – так, чтобы я испытывала разные необычные вещи.

Я поднимаю голову, и взгляд падает на кеды. При виде рисунков на них я выхожу из себя. Раньше я обожала эти кеды, но сейчас это выглядит так нелепо! Каракули глупой маленькой девочки, которая думала, что парень будет любить ее вечно.

Я медленно наклоняюсь, снимаю кеды и несу их к урне возле двери. На мгновение останавливаюсь, но затем решительно засовываю их туда.

Я думала, Окли в коридоре, но его там нет. Сквозь стеклянное окно вижу, что он вернулся в студию. Они с Кингом о чем-то оживленно спорят, и Окли то и дело подбрасывает ручку.

Подхожу к двери, краснея все сильнее и сильнее. На ногах у меня только короткие черные носки. Очень надеюсь, что Кинг не будет вспоминать о том, как мы целовались у него на глазах. И что Окли тоже не будет об этом вспоминать – по крайней мере, в присутствии Кинга.

– Привет, – говорит Окли веселым, но в то же время слегка настороженным тоном, как будто не знает, чего от меня ожидать.

– Как идут дела? – спрашиваю я, стараясь вести себя как ни в чем не бывало. Сажусь с ногами на диван у стены, обнимая колени.

– Отлично!

Мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу его непонимание, но он ни о чем не спрашивает.

Зато спрашивает Кинг:

– А где твоя обувь?

– Я ее… потеряла, – мычу я.

Они удивленно смотрят друг на друга, и Ок иронично приподнимает бровь.

– Ну ладно, – говорит Кинг. – Вы не могли бы нам помочь, мисс Беннетт? Окли хочет сделать припев медленнее, а я пытаюсь ему объяснить, что это звучит избито, но он меня не слушает. Может быть, ты меня поддержишь?

Окли закатывает глаза:

– Она не будет тебя поддерживать, потому что ты неправ. Вонн, послушай и скажи мне, что ты согласна.

Окли берет гитару, и его хриплый голос наполняет студию. Он поет, и время словно останавливается. Кажется, что погружаешься в его мир, и я чувствую, как все тревоги начинают отступать – так действует его музыка.

Слова более резкие, чем я думала, но когда начинается припев, настроение меняется и текст становится печальным. Я понимаю, почему ему хочется сделать эту часть медленнее – она вообще как будто из другой песни.

– Ну что? – нетерпеливо спрашивает Кинг, когда Окли умолкает, и оба смотрят на меня выжидающе.

Я неловко улыбаюсь.

– Э-э-э… честно говоря, я ни с кем из вас не согласна. По-моему, этот припев вообще не подходит, ни быстрый, ни медленный. Текст в этой части будто вырван из другой песни. Иногда это даже хорошо, но здесь звучит… неуместно. – Я смотрю вниз, на свои руки, чтобы не видеть ничьих яростных взглядов.

– Хм… понимаю, о чем ты, – задумчиво говорит Кинг, выхватывает у Окли ручку и начинает что-то набрасывать в блокноте. – А что, если передвинуть вот эти строчки сюда?

Окли наклоняется над ним, и они снова начинают жарко обсуждать песню. Я сворачиваюсь клубочком на диване, слушая их негромкие голоса. Судя по всему, я незаметно для себя засыпаю и открываю глаза только тогда, когда моей щеки касается теплая рука. Кинга нет, и в студии только я и Ок.

Он сидит на краешке дивана, поглаживая меня по щеке, и нежно смотрит своими восхитительными зелеными глазами.

– Ты заснула, – говорит он.

Я сажусь и зеваю:

– Ой. Прости. Это из-за похмелья, а не от твоей музыки, честное слово.

Он хохочет, но потом снова становится серьезным:

– Куда делись кеды?

– Я их выбросила, – сообщаю я.

– У тебя были на это какие-то причины?

– Они напоминают мне о прошлом.

Ок медленно кивает:

– Понятно. Можно, я куплю тебе новые?

– Нет. – Я мотаю головой. – Я сама куплю и разрисую. Будет новая история взамен той, что закончилась.

Он садится на стул и берет ручку:

– Надеюсь, там найдется местечко для парочки деревьев.

– Деревьев? – Я ничего не понимаю.

– Ну да… например, дубов [18].

На моем лице сама собой появляется улыбка:

– Ну да. Пожалуй.

______

Потом мы едем к нему. И не потому, что так захотела Клаудиа, – просто мы оба, не сговариваясь, понимаем, что именно этого нам хочется. Заказываем пиццу и едим ее, развалившись в шезлонгах перед огромным бассейном. К тому моменту, как мы заканчиваем, солнце уже уходит за горизонт, но это не останавливает Окли – он заскакивает в домик возле бассейна и переодевается в плавки.

Когда он выходит, у меня перехватывает дыхание. Я впервые вижу его без футболки. Ну, по крайней мере, в реальной жизни. Конечно, я видела его тело на фотографиях – но в реальности это выглядит намного… привлекательнее. И татуировки смотрятся просто невероятно. На одной руке крест, под которым написано имя его матери, а на другой – вереница нот и, похоже, гитарный гриф. Между лопатками тоже тату – несколько строчек с датами и названиями. Я сдалась и недавно снова погуглила информацию о нем, чтобы узнать значение татуировки на спине. Оказалось, что это даты и названия городов, где прошли его самые удачные концерты.

Иногда я забываю, что ему всего девятнадцать лет. Он такой высокий, мускулистый и уверенный, что кажется старше. Вообще-то со временем он все больше и больше напоминает своего отца, но я держу это наблюдение при себе – вряд ли Окли оно понравится. Он почти никогда не упоминает о нем, и очевидно, что они в ссоре.

– Опять пожираешь меня глазами? – смеется Окли. – Осторожнее, а то у меня разовьются комплексы!

– У тебя уже есть комплекс. Называется нарциссизм.

– Ха! – Он подходит ко мне и слегка дергает за косу. – Может, если ты перестанешь постоянно на меня таращиться, мое эго наконец станет нормального размера.

– Как будто у тебя хоть что-то может быть нормального размера, – огрызаюсь я, но тут же краснею, потому что это звучит очень двусмысленно, а я имела в виду совершенно иное.

Он игриво двигает бровями:

– Ты видела фотосессию в Vogue, да?

Я краснею еще сильнее:

– Заткнись и прыгай уже в воду.

– А ты не будешь? – расстроенно спрашивает Окли. Он сказал, что в домике есть запасные купальники, но проблема не в этом. Я просто не в настроении купаться.

– Не хочется, – извиняющимся тоном говорю я. – Серьезно. До сих пор не отошла с похмелья.

– Понял. В следующий раз, когда Вонн придет на вечеринку, шкафчики с алкоголем закрываем на ключ.

– Ой, было бы здорово! – совершенно искренне говорю я.

Окли хмыкает, бросает полотенце на шезлонг и идет на край трамплина. Даже не попробовав температуру воды, он сразу ныряет и плывет на другой конец бассейна. Затем его светлая голова показывается из-под воды, и он на спине лениво плывет обратно, а я разглядываю точеные линии его тела.

Потом откидываюсь на шезлонг и смотрю в сумеречное небо, размышляя о резких переменах в моей жизни. Два месяца назад я не могла даже мечтать о том, что буду лежать на шезлонге во дворе дома Окли Форда, а он сам, популярный музыкант, в которого когда-то я была влюблена, будет нарезать круги в бассейне.

Впрочем, не могу сказать, что жизнь Окли совершенно нормальна. Телохранители, деньги, поклонницы, этот дом на пляже, огромный бассейн с кристально чистой голубой водой, его друзья… Хотя для такого известного человека у него не так уж и много друзей. По крайней мере, настоящих.

– Ты так громко думаешь, что я прямо слышу, как у тебя в голове крутятся шестеренки. Что тебя беспокоит?

Я целую минуту просто смотрю на него. На его ресницах повисли капли воды, которые в закатном свете сверкают, как драгоценные камни.

– Не знаю. Просто… – Я теряюсь.

Он выбирается из бассейна и, весь мокрый, садится рядом со мной. Я бросаю ему полотенце, чтобы он прикрылся – его идеальная фигура слишком отвлекает.

Но он вытирает им волосы, небрежно проводит по груди и затем бросает куда-то себе за спину.

– Ну давай, – упрашивает он. – Расскажи, что тебя беспокоит.

– Ты об этом тоже напишешь песню? – спрашиваю я, начиная подозревать, что вся его музыка о нем самом, своего рода исповедь. Это невероятная, захватывающая дух смелость.

– Может быть, – он склоняет голову набок, – но в том-то и состоит риск отношений с музыкантами.

Хм. Так я об этом не думала. Но я почему-то ему доверяю. Не хочется думать, что он может написать песню, которая бы меня задела или унизила.

Я смотрю на небо.

– Летом два года назад не стало моих родителей, – тихо говорю я. – Папа повел маму в ресторан. Они возвращались из «Чизкейк Фэктори» – это было ее любимое место. Она обожала их мясной рулет. – Я качаю головой, вспомнив об этом. – Но что-то случилось, и отец потерял управление. Они врезались в бетонное ограждение и погибли на месте. – Меня снова охватывает грусть, и я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. – Я не собиралась заканчивать школу экстерном, но отец хотел, чтобы я так сделала. Он говорил, что если я закончу школу раньше, то у меня будет целый свободный год перед университетом и я могла бы путешествовать налегке по Европе, познавать жизнь.

– И что, ты поехала?

– Нет. В итоге я действительно закончила школу экстерном, но только для того, чтобы помогать Пейсли. И потом… после их смерти я уже не хотела ехать в Европу. Мне было… – Я умолкаю.

– Что?

Я вздыхаю:

– Страшно. Мне кажется, я вообще боюсь жизни. Поэтому я так долго встречалась с УУ – хотя, наверное, мы уже очень давно друг друга не любили. Поэтому согласилась на подставную историю с тобой. Я хорошо умею делать вид – а вот с реальностью у меня проблемы. Все вокруг знают, чего хотят от жизни. Керри собирается поступать в Беркли, чтобы стать юристом, как ее мама. Джастин хочет учиться в Калифорнийском университете на финансиста. Кики будет косметологом. Поэтому я всем говорю, что хочу стать учительницей, как мама и папа, а раз уж УУ поступил в университет Южной Калифорнии, я подумала, что тоже могу там учиться.

– Непохоже, чтобы что-то из этого тебя увлекало.

– Мои родители жили сегодняшним днем. Но я хотела придумать долгосрочный план на будущее. Ты говорил, что я не должна останавливаться. Что должна делать что хочу. Но я не знаю, чего хочу. Я знаю только то, чего не хочу.

– Стартовая точка ничуть не хуже других.

– Разве? – Я смотрю ему в глаза. Он протягивает руку, преодолевая расстояние между шезлонгами, и проводит большим пальцем по моей мокрой щеке.

– Конечно. – Его ладонь нежно касается моей щеки. – Конечно.

Из моих глаз выкатываются слезы. Я наблюдаю, как они падают ему в ладонь, а потом соленая влага катится по его запястью и предплечью. Но это его не пугает. Он подвигается ко мне поближе – железные ножки его шезлонга скребут по настилу.

– Когда ты решил, что хочешь стать музыкантом?

– В четыре. Или, может быть, в пять? Иногда мне кажется, что я с рождения это знал. Родители боялись, что я захочу пойти по их стопам, но я с детства любил музыку и рассказывал истории с помощью песен. Мне нравилось, как мой голос взлетает и формирует мелодию. Я всегда хотел заниматься только этим.

– В Лос-Анджелесе полно людей с призванием, – я поднимаю руку и касаюсь его ладони. – Все приезжают сюда за своими мечтами. Мне не нужны чужие мечты. Но хорошо бы иметь хоть какую-то.

– Может, она у тебя уже есть, просто ты ее боишься.

– Может быть.

Я смотрю вниз, на свои руки и размышляю о вещах, которые меня трогают: семья, кулинария, рисование. Можно ли этим зарабатывать? Может быть, в этом и есть мое будущее?

Окли протягивает руки, поднимает меня с моего шезлонга и пересаживает на свой.

– Если бы у тебя было сколько угодно денег, что бы ты делала?

– Путешествовала бы. Изучала мир, – тут же вырывается у меня.

– Значит, это тебе и нужно.

– УУ считал, что это чушь.

Окли ворчит, и я чувствую, как от этого вибрирует его грудь.

– Ты прекрасно знаешь, какого я мнения об УУ. Тебе без него гораздо лучше. Хорошо, что ты его бросила.

Окли сердится, и в его голосе звучит ревность. И это совершенно восхитительно.

– Хм, это он меня бросил вообще-то.

– Просто он предчувствовал, что будет потом.

– И что же? – Я наклоняюсь и смотрю на него, ожидая, что сейчас он может отпустить какую-нибудь дурацкую шуточку в духе «а потом буду я».

– Он знал, что ты просто тянешь время и когда-нибудь поймешь, что достойна большего. – Он пожимает плечами. – Кроме того, возможно, у него просто маленький член и он пытался это компенсировать.

Я закатываю глаза. Почему парни вечно этим меряются?

– Ну откуда мне знать?!

Окли хмурится:

– Вы что, никогда… – Он делает несколько движений кулаком.

– Что это значит? – хохочу я. – Ты про секс? Нет, мы с ним не занимались сексом.

Окли округляет глаза:

– И ты даже ни разу не трогала содержимое его штанов?

– Окли Форд, ты что, хочешь знать в подробностях, чем я занималась с УУ?

Он на полном серьезе начинает это обдумывать. Я пихаю его в плечо.

– Но подожди, если ты никогда его там не ласкала… значит ли это, что он тебя тоже? – На этот раз он, похоже, действительно шокирован.

– Слушай, давай сменим тему.

Температура воды, думаю, всего градусов пятнадцать, но с каждой секундой бассейн начинает казаться все более заманчивой перспективой. Может, если я туда прыгну, этот ужасный разговор наконец закончится?

– Нет, давай не будем. – Он садится и поднимает меня тоже. – А разве он никогда…

Я зажимаю ему рот рукой:

– Господи, ты не мог бы заткнуться? Ну пожалуйста!

Он на мгновение задумывается, затем кивает, но как только я убираю руку, продолжает:

– Ну что за самовлюбленный дурак! И при этом у него еще совести хватало тебя уговаривать.

– Мне даже не верится, что мы все еще говорим об этом. – Я закрываю лицо руками.

– А ты сама когда-нибудь ласкала себя?

Черт побери, почему землетрясение не случается, когда оно так нужно?

– Ну… предположим. Это приятно. Иногда даже очень.

– До мурашек?

Я вздыхаю. Если я не скажу ему хоть что-нибудь, он не отстанет.

– Нет, не до мурашек. Но приятно.

– Пойдем. – Он вдруг встает и протягивает мне руку.

– Куда?

– В дом. Сомневаюсь, что ты позволишь мне приставать к тебе на улице.

Я поднимаю бровьи:

– Думаешь, тебе что-нибудь светит?

– Не мне. – Его глаза темнеют. – Пойдем.

Я поднимаюсь и даю ему руку. Не вполне понимаю, чем все кончится, но раньше он никогда не заговаривал со мной о сексе и ничего от меня не требовал. Так что я иду за ним через гостиную и коридор в ту комнату, где стоит вся техника. Он приглушает свет, включает кино и усаживает меня на диван.

Затем приподнимает мой подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза:

– Ты мне доверяешь?

– Да… а что? – с тревогой говорю я.

Но он не отвечает, а кладет ладони мне на лицо, и мозоли, которые появились у него за долгие годы занятий музыкой, слегка царапают мне кожу. Он целует меня – нежно, осторожно, нетребовательно, и неловкость от разговора уходит. Затем он отстраняется:

– Ты очень красивая. Каждый новый день, который я провожу с тобой, лучше и ярче предыдущего. И если мы когда-нибудь решим заняться сексом, то только потому, что ты сама захочешь, а не потому что я так решу, и не для того, чтобы меня удержать. – Он проводит большим пальцем по моим губам, и я вздрагиваю, словно меня ударило током. – Но и помимо этого есть множество других способов доставить тебе удовольствие.

По моей коже бегут мурашки.

– А… а как же ты?

– У меня есть две руки, – он подмигивает, – и отличное воображение! Так что я, конечно, могу включить кино и притвориться, что смотрю его, но на самом деле мне просто хочется целовать тебя до потери сознания.

– Ты хочешь со мной целоваться, даже несмотря на то что я целовалась с Люком?

Я чувствую себя виноватой и опускаю глаза, но он опять гладит мою щеку.

– Ты на меня больше не злишься?

– Ты разве собираешься еще с ним целоваться?

– Господи, нет, конечно!

– Тогда не злюсь, – он лукаво ухмыляется, – и по-прежнему хочу тебя зацеловать.

– И все? – Я не против, но выражение его лица говорит о том, что хочет он не только этого.

– А я и не говорил, что буду целовать тебя только в губы, – отвечает он.

Я моментально вспыхиваю.

– И ты… не будешь ничего просить взамен?

Я всегда знала, что, если позволю УУ прикоснуться ко мне в некоторых местах, он потребует, чтобы я отплатила ему тем же, а мне… просто не хотелось даже думать об этом. Хотя я чувствовала возбуждение. Моя грудь напрягалась, одежда начинала казаться слишком тесной… Но что-то всегда останавливало.

Окли на мгновение прикрывает глаза:

– Ты ведь не позволишь мне поехать в университет Южной Калифорнии и хорошенько вмазать УУ, да?

Он, похоже, даже без слов понимает, в чем дело.

– Давай никогда больше о нем не говорить, – тихо прошу я.

– Хорошо. – Он ложится на диван и приглашающе похлопывает по своей груди: – Иди ко мне. Ты главная. Делай что хочешь.

Я наклоняюсь над ним:

– А может, я хочу, чтобы ты смотрел кино. А потом притворился, что засыпаешь, и обнял бы меня.

Он резким движением кладет меня поверх себя:

– Ой, кажется, кто-то споткнулся и упал.

– Не одно и то же, – возмущаюсь я.

– Ну почти. – И он целует меня в губы, так что я не успеваю возразить.

Его язык проскальзывает мне в рот и касается моего. Одна рука у меня в волосах, а другая забирается под футболку.

Я сижу на нем, мои бедра касаются его живота. Я чувствую его твердость и начинаю медленно двигаться, и он в ответ обнимает меня еще крепче. Мы целуемся, он стонет, и эти гортанные глубокие звуки просто сводят меня с ума.

Окли Форд хочет меня, Вонн Беннетт. Он прижимается ко мне. Стонет, когда я трусь о него бедрами. Я делаю это снова и чувствую, как он едва заметно улыбается:

– Вонн, ты меня заводишь. Страсть как заводишь.

От этих слов по телу бегут мурашки. Его пальцы, словно танцуя, опускаются ниже, к задним карманам моих джинсов. И вдруг меня охватывает любопытство. Что он может сделать и что я почувствую?

Кэрри и Кики рассказывали мне об этом. Им обеим нравится секс. И вот Окли, который готов – более чем готов! – посвятить меня во все, что я упустила. И ничего не хочет взамен.

Опускаю руку и случайно касаюсь ладонью его члена. Он слегка вздрагивает, но не двигается с места: я главная.

Я слегка отстраняюсь, но только для того, чтобы расстегнуть пуговицу на своих джинсах. Его рука мгновенно тянется к молнии.

– Можно? – хрипло произносит он.

– Да, – мой голос тоже мне не повинуется.

Он расстегивает молнию и накрывает меня ладонью, не снимая белья. Медленно описывает пальцами широкий круг, и меня захватывает волна ощущений – словно у меня между ног сотни нервных окончаний.

Я касаюсь дрожащей рукой его головы. Он целует меня в шею и касается губами моего уха. Пальцы на ногах поджимаются, и мое дыхание становится резким и прерывистым.

– Я с тобой, солнце, – шепчет Ок, касаясь губами моей шеи. – Я с тобой.

Он продолжает ласкать меня, кажется, что проходит несколько часов – и одновременно всего пара мгновений, – когда наконец у меня перед глазами начинают сверкать искры и все мое тело напрягается так, как будто я электрический провод и сквозь меня бежит ток. Я кричу и задыхаюсь, а затем падаю ему на грудь. Мое сердце дико колотится, и его сердце тоже.

– Боже, это было потрясающе, – еле выдавливаю из себя я. Его рука все еще лежит на том же месте, а я вся дрожу, словно листочек, который вот-вот распустится.

Я хочу что-нибудь сказать, но не могу подобрать слова. К счастью, Ок не требует слов. Он просто держит меня в объятиях, пока я не начинаю засыпать.

Не знаю, снится мне это или нет, но, кажется, он поет мне колыбельную.

30

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 они вроде как реально вместе

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 ага, он так в нее влюблен

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 L

Шесть недель спустя

Жизнь у меня сейчас потрясающая. И это о многом говорит, потому что я знаю, что это такое. Нежиться на частных островах. Играть концерты, на которые раскупают все билеты, в самых потрясающих городах мира. И это не говоря о том, чтобы проводить время с шикарными женщинами – моделями, актрисами, певицами.

Но ни с одной из них не было так невероятно, как с Вонн, и ни один концерт или курорт не сравнится с тем, как мы с ней веселимся. Только за одну прошлую неделю я так набрался впечатлений, что хватит, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь.

В понедельник мы весь день провалялись на пляже Эль-Сегундо. Там не было ни души – все на работе или учебе, – так что мы в буквальном смысле были одни. Дурачились в воде, а затем лежали на огромном полотенце, болтали о всякой ерунде и умяли на двоих большую тарелку начос из палатки на тротуаре.

Вечером в понедельник дурачились у нее в постели.

Во вторник она снова пришла в студию.

Тем же вечером дурачились возле моего бассейна.

В среду я выполнил обещание, данное ее братьям, и отвел их к моему другу покататься на рампе.

Вечером в среду дурачились в моей постели.

В четверг сходили в клуб Кинга, где я выступил экспромтом, и Вонн сказала, что это потрясающе. Ее лексикон явно обогатился.

В четверг вечером дурачились у меня на кухне. Тай был не в восторге, когда застал нас там, но мы были полностью одеты, так что не понимаю его брюзжания по этому поводу.

Врать не стану – каждый раз, когда мы ласкаем друг друга, мы все еще в одежде. Расстраивает ли меня это? О да. Принуждаю ли я Вонн показать мне свои прелести? Нет. Ведь я обещал ей, что подожду, и намерен сдержать слово. И плевать, насколько сильно мое тело возненавидит меня за это.

Сейчас пятница, я на заднем дворе дома Вонн – в этот чудесный мартовский день они устраивают барбекю. Близнецы пытаются построить карточный домик на столике, но шаткая конструкция постоянно разваливается. Пейсли готовит стейки на гриле, а Тай у нее за спиной объясняет, как неправильно она все делает. Большой Ди стоит немного в стороне, посмеиваясь над тем, как сестра Вонн и мой телохранитель пререкаются, словно давно женаты.

Формально Тай даже не на работе. Сегодня смена Большого Ди. Но Тай написал мне, чтобы спросить, все ли в порядке, и узнал, что я в доме Беннеттов на барбекю. Тогда он пригласил себя сам и приехал – я даже не успел спросить у них разрешения.

Он влюблен в Пейсли. Просто невероятно!

– Он от нее без ума, – тихо говорит мне Вонн. Она тоже наблюдает за этой парочкой с еле заметной улыбкой.

– Он-то думает, что никто ничего не заметил, – шепчу я в ответ. – Мужчины – дураки.

Это ее смешит, и на нежный мелодичный звук ее смеха я реагирую как обычно – сердце колотится, ладони становятся мокрыми. Не один Тай тут такой дурак.

Мне так нравится эта девушка, что уже даже не смешно. И я знаю – это взаимно. Я замечаю по тому, как она смеется над моими шутками, как переплетает наши пальцы каждый раз, когда я беру ее за руку, или подолгу смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Как кусает губу, когда наши взгляды встречаются.

– Вонн! Твой дурацкий телефон все время вибрирует, – кричит Шейн из-за столика. – Из-за него наш домик падает!

– Ха! – отвечает она ему. – Домик падает, потому что вы строить не умеете.

Она права. Я никогда не видел более жалких строителей карточных домиков. Мы с Вонн подходим к столику, и она берет телефон. Смотрит на экран, отходит на несколько шагов от меня – и начинает яростно набирать сообщение.

Я подхожу к ней:

– С кем ты переписываешься?

– Э-э-э… ни с кем, – рассеянно отвечает она и поворачивает телефон так, чтобы я не видел экрана.

– Ни с кем? – Я моментально напрягаюсь. Она что, все еще общается с УУ? А ведь только вчера сказала, что они больше не разговаривали с тех пор, как он дал тот мерзкий комментарий. Но что, если она солгала? Вдруг она до сих пор переписывается с этим мерзавцем?

Вонн поднимает голову. Заметив мое мрачное выражение лица, она сообщает:

– Это не УУ.

– Тогда кто?

– Никто, – повторяет она.

Я пытаюсь унять подступающее раздражение.

– Ты только что отправила пять сообщений. Утверждаешь, что они ни для кого и просто исчезли в какой-то неизведанной киберзоне?

Вонн прячет телефон в карман.

– Клянусь, в этом нет ничего плохого. Проехали, хорошо?

– За кого ты меня принимаешь?

Она раздраженно хмыкает:

– Ну хоть раз в жизни можно не совать нос в чужие дела?

– Я не сую нос в чужие дела.

– Тогда просто забудь, ладно?

– Нет. – Я упрямо скрещиваю руки на груди. – С кем ты переписываешься?

Она молчит.

– Ну же, скажи мне. Если в этом нет ничего плохого, почему ты так нервничаешь?

После долгой паузы она наконец тяжело вздыхает:

– Это твоя мама.

Я удивленно моргаю:

– Ты переписываешься с моей мамой?

– Да.

– Зачем? И как давно?

– Она писала мне несколько раз с тех пор, как мы пообедали, – признается Вонн. – Просто спрашивает, как дела.

Меня это немного напрягает. Наверное, я ревную, но это же бессмысленно, правда? Почему меня должно волновать, что мама переписывается с Вонн? Знаю, они понравились друг другу при встрече, так что, пожалуй, вполне логично, что они поддерживают связь.

Здорово.

Я прячу свое недовольство. Что ж, повезло Вонн. Катрине Форд она понравилась настолько, что та пишет и спрашивает, как дела. Она бы, наверное, могла и у своего единственного сына тоже о чем-то поинтересоваться – но, видимо, это уже чересчур.

– Я сказала ей про барбекю, и она, по-моему, напрашивается на приглашение.

Я застываю на месте.

– Но я не пригласила ее, разумеется, – быстро добавляет Вонн. – Сначала, как минимум, стоит спросить разрешения у тебя.

– Ты спрашиваешь моего разрешения? – говорю я подавленным голосом.

– Нет… Или да? Не знаю. Ты хочешь, чтобы она пришла? У нас гора еды.

К которой мама, скорее всего, даже не притронется. Она не ест красного мяса еще со времен моего младенчества. Зачем же ей, черт возьми, тогда приходить? Барбекю на заднем дворике – это слишком примитивно для Катрины Форд. Ей больше по душе официальные мероприятия с глянцем и толпой поклонников.

– Да мне все равно, – отвечаю я, надеясь, что голос звучит безразлично. – Просто не понимаю, почему ее вообще это интересует. Барбекю не в ее стиле.

Вонн резко дергается и достает телефон, на который пришло новое сообщение. Потом прикусывает нижнюю губу:

– Ой, Ок. Думаю, она действительно хочет прийти. Взгляни.

Она разворачивает телефон экраном ко мне:

Сто лет не ела стейк! Теперь умираю, как хочется, и все благодаря тебе. Может, стоит попросить мою помощницу сбегать за стейком?

Да, она явно напрашивается – мяса эта женщина не ест.

– Ладно, пригласи ее уже, – бурчу я.

Вонн сияет:

– Правда?

И тут же начинает набирать текст.

Я оставляю ее и иду к грилю перекинуться парой слов с Таем.

– Сюда едет моя мать.

Он поворачивает ко мне бритую голову:

– Серьезно?

Я киваю.

– Со своей свитой? Мне стоит позвонить и вызвать еще ребят?

– Не думаю. Мама умеет уходить от хвоста. Если она не захочет, чтобы сюда притащились папарацци, им ничего не светит.

– Надеюсь, на ней будет тот рыжий парик, – вставляет Большой Ди. – И макияж в стиле семидесятых. Помнишь эту чумовую комбинацию?

– И розовые кожаные штаны, – напоминает ему Тай. – Не забывай про штаны.

Я не могу удержаться от смеха, вспоминая мамину «маскировку», когда она пыталась пробраться незамеченной за кулисы на моем последнем концерте. Ее не то что не заметили – на нее пялились все. Но прикид был настолько нелепым, что никому и в голову не пришло заподозрить в ней Катрину Форд, потому что та не позволила бы себе щеголять в такой ужасной одежде. Блестящий замысел.

Сейчас, однако, ее одежда волнует меня куда меньше – больше беспокоит то, насколько неловко может все получиться.

31

ОНА

КЭТ ФОРД В ЗВЕЗДНОМ СОСТАВЕ ВАЙЗЕНБЕРГА!

Еще одна известная актриса присоединилась к составу оскароносного режиссера Мика Вайзенберга в его новом триллере, сьемки которого начнутся этим летом. Катрина Форд, звезда романтических комедий «Мистер Прямо Сейчас» и «Романтик, полный надежд», подтвердила свое участие в новом остросюжетном триллере. Для съемок этого весьма ожидаемого фильма мисс Форд, похоже, отправит в утиль свои комедийные навыки и вспомнит былой опыт королевы фильмов ужасов («Мачете 2», «Глухая ночь 1–3»).

Также в фильме, название которого пока не упоминается, сыграют Джули Дрейк, лауреат «Оскара» Фредди Херрера и многообещающая актриса Натали Гейл.

– Твоя мама носит спортивные костюмы с вышивкой? Серьезно? – спрашиваю я, глядя на Катрину Форд, которая с опаской заходит в наш дворик.

Она не одна – с ней двое мускулистых парней, предположительно телохранителей, и ассистентка, одетая во все черное, с двумя телефонами, большой сумкой под мышкой и огромной белой коробкой. На Катрине закрытый спортивный костюм малахитового оттенка, украшенный цветами, – одна из тех вещей, о которых, когда видишь в витринах магазинов, думаешь, как это вообще может хоть кому-то нравиться. Ну вот, маме Ока, похоже нравится.

– С ней никогда не угадаешь, – бормочет он.

______

Очевидно, Окли до сих пор не в восторге от того, что она здесь – как будто ее приезд означает конец веселью. Меня даже немного изумляет то, с каким непритворным удовольствием в эти несколько месяцев он проводит время, просто общаясь со мной и моей семьей.

Когда он не в студии, то всегда приходит к нам. Да и близнецы не нарадуются. Им, видимо, не хватает папы сильнее, чем я думала, и Ок для них как старший брат, о котором они всегда мечтали. Помогает и то, что они любят одни и те же вещи. Хотя, как мне кажется, мальчишки все равно ходили бы за ним, как утята, даже если бы у них не было общих увлечений.

Окли в душе еще ребенок, и я подозреваю, что у него было не так уж много времени для игр. О да, тысячи людей хотят быть с ним, но он всегда начеку. И это, наверное, очень выматывает.

– Надеюсь, Тай принесет еще еды. Того, что я купила, не хватит на всех, – ворчит Пейсли.

– Мама не ест мяса, – успокаивает ее Ок. – Сгодится все, что у вас есть.

– Ты не хочешь с ней поздороваться? – спрашиваю я.

– Ну это же ты ее пригласила.

Да, все еще обижен. Я хватаю его за руку и тащу к Катрине. Я все чаще делаю это в последнее время – беру его за руку. И это… правильно, что ли.

УУ никогда не одобрял публичного проявления симпатии. Говорил, что держаться за руки на людях – это показуха. Мол, настоящим парам не нужно хвастаться своими отношениями. Конечно же, я соглашалась, потому что не хотела с ним ссориться. Мне нужен был он, и я могла пожертвовать «держанием» за руки.

Но, боже мой, какая же приятная дрожь бежит по телу, когда ладонь Ока тут же смыкается вокруг моей. Он держит меня так крепко, словно не хочет отпускать никогда.

Он ведет себя так же, когда мы обнимаемся и когда… занимаемся другими вещами. Одна только мысль обо всех наших шалостях заставляет мои щеки пылать. Ок не давит на меня и не требует большего, но поцелуи… и эти прикосновения… это что-то невероятное.

Я прогоняю неуместные мысли и здороваюсь с мамой Ока:

– Привет, Катрина. Здорово, что вы заглянули.

– Что ты, тебе спасибо за приглашение! – Она слегка наклоняется вперед и обнимает меня. Без каблуков она всего сантиметров на десять выше, а на каблуках – почти одного роста с Оком.

– Я кое-что привезла на ужин. – Она жестом подзывает ассистентку, и та протягивает мне коробку. – Я снималась в «Маленьких чудесах», и моя героиня всегда приносила еду и цветы, когда ее приглашали в чей-то дом. Цветы были ее визитной карточкой. В конце фильма Сесси, падчерица, дарит ей цветы из сада матери – и в этом так много смысла. Очень красивая сцена. Ты видела?

Я мотаю головой и сразу жалею об этом, потому что вижу, как гаснет ее энтузиазм.

– Вонн больше любит приключенческие фильмы, – вмешивается Ок. – Давай это мне. Вонн, это Аманда, мамина ассистентка. А парни позади – Гэри и Тобиас.

Он выпускает мою руку, чтобы взять коробку и поставить на стол, где и так уже полно еды. Пейсли немного сорвалась в супермаркете, ей хотелось, чтобы Оку точно понравился ужин у нас дома. Но я не берусь ее судить, потому что вчера вечером и сама приготовила три разных десерта.

Я жму всем руки, даже Гэри и Тобиасу, который смотрит на мою ладонь так, словно это змеиная голова.

– Давайте я познакомлю вас с моей семьей. – Я веду Катрину к сестре. – Это моя сестра Пейсли. Благодаря ей мы все вместе.

– Господи, не могу поверить, что стою перед Катриной Форд и выгляжу, как повариха в школьной столовой, – сокрушается сестра, вытирая руку о фартук и протягивая для рукопожатия. Но Катрина просто заключает Пейсли в объятия, невзирая на грязный фартук.

– Ты такая красивая! Почему ты работаешь за кадром вместо того, чтобы играть перед камерой? – восклицает она, отпуская ее.

Пейсли краснеет и смущенно бормочет:

– Мне нравится работать в «Даймонд».

Внимание Катрины Форд может быть довольно навязчивым, но, к счастью, мне удается отвлечь ее от сестры и повести к близнецам, которые теперь играют в мяч с Большим Ди.

– Это мои братья Спенсер и Шейн.

– Ой, у меня аж сердце схватило. – Катрина потирает грудь рукой. – У тебя такая чудесная семья. Вот бы забрать вас всех с собой в Малибу. Навсегда.

– Вы живете на пляже? – интересуется Спенсер. – Потому что у нас-то его нет.

Шейн энергично кивает.

– Ну да! – отвечает Катрина. – Это общественный пляж, но от моего крыльца до воды совсем близко.

– Круто. – Спенсер и Шейн стукаются кулаками. – Когда переезжаем?

– Так, вы двое никуда не переезжаете, – прерываю я их. – Идите лучше внутрь и вымойте руки. У Пейсли уже почти все готово.

Близнецы начинают возмущаться, но они знают по опыту, что не доберутся до еды, если не послушаются. Катрина поворачивается ко мне:

– А где ваши родители?

Я бросаю на Ока неловкий взгляд, а он в ответ строит гримасу. Ну да, он-то со своими родителями не разговаривает, так откуда же Катрине знать о моем прошлом?

– Они погибли несколько лет назад. Автокатастрофа, – объясняю я.

Она ошеломленно смотрит на меня:

– Извини. Я не знала.

– Все в порядке.

На самом деле, конечно, все не в порядке. И никогда не будет в порядке. Но со временем становится проще рассказывать об этом как о факте из жизни. Мне семнадцать лет, я окончила школу имени Томаса Джефферсона, мои родители погибли, когда мне было пятнадцать.

– Мама, это что, кашемир? – вдруг спрашивает Ок.

Я с облегчением вздыхаю – наконец удалось сменить тему и мы перестаем говорить о грустном.

– Разве не восхитительно? Карло прислал сегодня. Это Гуччи.

– Мам, на дворе двадцать один градус.

– Вечерами холодно, – возражает она.

– Вы просто отлично выглядите, – говорю я ей и беру Ока за руку, на этот раз чтобы ущипнуть. Он затыкается, и я почти сразу об этом жалею.

К счастью, Пейсли уже зовет всех ужинать. Из кухни вынесли стол и поставили на террасе, так что всем теперь хватит места. Сестра отказывается садиться, пока не рассядутся остальные, даже телохранители и ассистентка.

Катрина устраивается между близнецами, которые по очереди смотрят на нее со смущенным обожанием, поедая кусочки стейка.

– Веди себя хорошо, – еле слышно бормочу я Оку, который садится ко мне так близко, что мы оказываемся почти что на одном стуле. Но я не стану сейчас выяснять, почему бы не сесть посвободнее, хотя вообще-то между мной и Пейсли довольно много места.

– Мама сводит меня с ума.

– Когда она умрет, тебе будет ее не хватать.

– Да, ты права, я знаю. Я постараюсь для тебя.

– Постарайся лучше для себя.

Следует отдать должное Оку, он старается. За ужином спрашивает Катрину, как продвигается ремонт, и они оба смеются над тем, сколько раз она уже все переделывала в доме, – хотя в этом разговоре отчетливо слышны нотки грусти, как будто они оба знают, что она пытается построить что-то новое заново в своей жизни, но ничего не получается.

– Может, стоит поставить там горку? Я видела, кто-то поставил у себя возле дома горку для детей, – говорит Катрина.

– Мы любим горки, – говорит Спенсер.

У нас с Пейсли отвисают челюсти, ведь до сих пор наши двенадцатилетние братья предпочли бы утонуть в кислоте, чем быть замеченными на детской площадке.

– Не любите, – возражает Пейсли.

– Нет, любим, – настаивает Спенсер. Шейн согласно кивает.

– И с каких же это пор? На прошлой неделе я предложила вам сходить в парк, а вы ответили, что это для младенцев.

– Нам нравятся горки, – упрямится Спенсер. – Мы просто не хотели идти в тот дерь… дурацкий парк на Пятой улице. Там воняет, будто на помойке.

– Но это лучший парк в Эль-Сегундо, – обижается Пейсли.

– Значит, весь Эль-Сегундо воняет, как свалка.

– Хм, что ж, наверное, горку можно не ставить, – вмешивается Катрина, переводя взгляд с братьев на Пейсли.

– Нет. Горки классные. Пейс в этом не разбирается.

– Она уже старая, – добавляет Шейн, – скоро ей нужен будет слуховой аппарат.

– Шейн Беннетт, что ты такое говоришь? Мне даже двадцати трех нет! – восклицает Пейсли. Она смотрит на меня в надежде, что я помогу, но я слишком занята тем, что хихикаю, прикрываясь салфеткой.

Ок утыкается лицом в мою шею, изо всех сил стараясь подавить смех.

– Обожаю твою семью, – давится он.

Я тоже. Я тоже.

После ужина мы убираем со стола, и Ок еле слышно бормочет что-то о том, что лет с пяти не видел свою мать убирающей тарелки не в кадре. Но Катрина старается не меньше других. Может, какая-то из ролей и помогает ей сейчас, но в любом случае получается мило и искренне.

Большой Ди находит в гараже игру в лесенки и тащит ее во двор.

– Как вы считаете очки? – спрашивает он у Пейсли, крутя в руках мячик для гольфа на веревочке.

Она пожимает плечами:

– Одно очко за нижнюю трубу, два за среднюю и три за верхнюю.

Тай хмурится:

– Нет. Надо считать, сколько бол осталось на ступеньках. За каждую – одно очко.

– Что такое бола? – нервно спрашивает Катрина, стоя рядом со мной. – Я никогда в это не играла.

– Бола – это нитка с мячиком на обоих концах, – объясняю я. – Нужно, чтобы как можно больше ниток осталось на перекладинах.

– Будь ты в своем доме, мог бы установить свои правила, но ты у меня, так что будем играть по-беннеттовски! – Пейсли задирает нос.

– Узнаю этот взгляд, – говорит Ок. – Это означает «будем делать как я скажу, и никак иначе». – Он подносит ладони ко рту и говорит Таю, как суфлер: – Брось, Тай. По опыту говорю, спорить бесполезно.

Я оборачиваюсь и бью Ока кулаком в плечо.

– Ай! – притворяется тот. – Не повреди товар!

– Это твой отец сделал? – вмешивается Большой Ди, так что мне не удается еще раз врезать Оку.

– Ага. Просто труба из полихлорвинила.

Простая конструкция высотой в полтора метра состоит из трех перекладин и стойки. Суть игры в том, чтобы твои болы, то есть мячики на веревках, обматывались вокруг перекладин.

– И куча клея! – добавляет Спенсер, и близнецы дают друг другу «пять».

Я улыбаюсь. Наконец-то они с радостью, а не с грустью вспоминают о том, как вместе с папой делали эту игру.

– Они потом целый день ходили как пьяные, – объясняю я Оку и его маме.

Тай и Пейсли все еще спорят о правилах, пока Большой Ди делит нас на команды. Мы решаем, что Беннетты будут играть против Фордов. Тай играет за нас, а Большой Ди и телохранители Катрины – за Фордов.

Аманда вызывается вести счет – по правилам Беннеттов.

К середине игры мы явно ведем. Тай бормочет, что мы жульничаем.

– Ты в нашей команде, Тай, – замечает Пейсли.

– Какая радость выиграть, если жульничаешь? – угрюмо отвечает тот.

– Давай уже, бросай этот чертов мячик, – кричит Ок. – Ты всех задерживаешь. Сейчас выпишем тебе штрафные очки.

– Мы из-за тебя проиграем, – говорит Пейсли, вырывает болу из его рук, бросает – и нитка полностью оборачивается вокруг перекладины. Идеально.

Наша бола сбивает один из мячиков Ока, и это значит, что мы снова выиграли. Близнецы пробегают и дают всем пять, а мы с Пейсли хлопаем друг друга по рукам. В детстве мы постоянно играли с родителями в эту игру, так что Фордам никогда нас не победить. И неважно, как считать очки.

* * *

– Давай, ма, у тебя получится, – говорит Ок. Катрина шагает вперед, держа в руках болу.

Он стоит у нее за спиной и не видит, как напрягается ее лицо и как она закрывает глаза от волнения. Она зажмуривается, словно пытаясь запомнить это мгновение. Момент гармонии и единения с сыном.

– Давайте, Катрина! – подбадриваю я.

– Она в другой команде! – одергивает меня Пейсли. – Вы с Таем словно нарочно стараетесь, чтобы мы проиграли.

Я только улыбаюсь. Слишком счастлива, чтобы переживать за результат игры, потому что, как бы банально это ни звучало, сам этот день – уже победа.

После победы над Фордами три раза подряд близнецы тащат телохранителей Катрины в дом – показать всякие штуки для компьютерных игр. Пейсли и Тай спорят, убирая игру. Большой Ди шагает за ними, и Аманда куда-то ушла, оставив меня, Ока и Катрину на лужайке.

Мы с Катриной садимся в садовые кресла, Ок опускается прямо на траву и прислоняется к моей ноге.

– Как вообще дела? – спрашивает Катрина. Дружеская атмосфера игры немного улетучилась, и снова видно, что глубинного напряжения между сыном и матерью не стереть одной лишь игрой в лесенки.

– Хорошо, – отвечает Ок. Он наклоняет голову ближе к моей ноге, и его мягкие волосы щекочут мне кожу. Я протягиваю руку и немного приглаживаю их, чтоб не лезли ему в глаза. – А у тебя?

Она пожимает плечами:

– Ну, ты же знаешь. Я уже старая, так что мне достаются одни объедки, но есть пара интересных проектов.

– Жаль, – говорю я.

– А что за проекты? – Оку явно интересно.

– Парочка мелких второстепенных ролей в новых фильмах. Кроме того, взяла роль в новом триллере Вайзенберга. Остальное – в основном мелодрамы, буду играть возрастных героинь. – Она смущенно разглядывает свои руки. – Я безнадежна, дорогой, ты сам знаешь.

– Они должны сказать спасибо, что ты с ними сотрудничаешь, – резко отвечает Ок. Оба смотрят вниз, боясь взглянуть друг на друга.

– О, не стоит. Но хватит обо мне. Над чем ты сам сейчас работаешь?

Ок молча рисует пальцем круги на каменной брусчатке. Заметив, что Катрина расстроена его молчанием, я выпаливаю:

– Он пишет новую музыку.

– Правда? Это так здорово!

Ок откашливается:

– Да, работаю над новым звучанием, но не знаю пока, что из этого получится. Может, будет уныло.

– Не будет. Это очень круто. У меня, например, мурашки по коже, – заявляю я.

Он поворачивает голову и смотрит на меня:

– Ты раньше так не говорила.

– Череп побольше тебе точно не нужен. Твое эго скоро захватит всю страну отсюда до южного побережья. – Я слегка сжимаю его плечо, давая понять, что это шутка, и обращаюсь к Катрине: – Музыка, которую он сейчас делает, великолепна. В ней очень много самого Окли и мало всего остального.

– Это действительно звучит прекрасно. Хотя мне просто не верится, что Ок позволяет тебе слушать то, что пишет, прямо в процессе. Он раньше никому не позволял. А что Джим думает?

– Я еще ему не показывал, – признается Ок и трется щекой о мою ладонь.

От глаз Катрины, так похожих на его собственные, не укроется ничего.

– В любом случае, думаю, получится замечательно.

– Вы с папой были против того, чтобы я подписывал контракт, – тихо говорит Ок.

– Ох, милый. Папа просто беспокоился, что тобой будут пользоваться все подряд, учитывая твой юный возраст. Ведь так много людей, которые ищут в тебе лишь выгоду.

– Ты прекрасно знаешь, что папа был против не поэтому. – В его голосе звучит горечь.

Она кусает губу:

– Мы лишь хотели сделать лучше для тебя.

– Да ну? Вы оба перестали со мной разговаривать после этого! – Теперь он поднимает взгляд на Катрину, и я вижу в нем обвинение.

– Ты решил выйти из-под опеки! – кричит она. – Что нам оставалось думать? Только то, что ты больше не считаешь нас родителями!

– Нет, я просто хотел сам принимать решения относительно своей жизни и карьеры.

Сперва Катрина открывает рот, чтобы возразить, но желание воссоединиться с сыном берет верх над попыткой доказать свою правоту, и она замолкает.

– Значит, мы все сделали неправильно. Думаю, никто из нас до конца не понимал, что случилось, когда наш маленький мальчик вдруг стал Окли Фордом – мужчиной, который в шестнадцать лет уже способен сам решать свою судьбу, несмотря на юный возраст. Мы очень любим тебя. Мне тебя не хватает, Ок. Мы не могли бы видеться чаще? Ну, хоть немного?

Ее просьба так трогательна, что у меня все внутри сжимается. Я бы все отдала за еще один день с мамой и папой. Ок поворачивается и смотрит на меня, и я знаю, что он видит мою зависть и печаль. Он протягивает руку и сжимает мою ладонь, и такое чувство, что отвечает он не Катрине:

– Хорошо. Я понимаю, что это для тебя важно.

32

ОНА

Приходи на вечеринку, родители Джастина в отъезде

Я показываю Окли телефон. Он стоит, опираясь на кухонный островок, и ест шоколадный торт, который оказался в большой белой коробке, принесенной Катриной. Она уехала примерно полчаса назад, Окли с тех пор так тут и болтается и, похоже, никуда не торопится.

– Отличная идея. Пошли?

– Даже не знаю. А тебе не надо предупреждать Тая или Большого Ди?

Он хмуро смотрит на меня, но я не сдаюсь:

– Что, если они на тебя рассердятся?

– Это те ребята, которые приходили на выступление Мейверика?

– Ну да.

– Они были ничего.

Он явно хочет пойти, так что я пишу Кики:

Я с Оком. Как думаешь, сильно у всех снесет крышу?

ОМГ. Серьезно? У меня уже снесло. Он один или с кем-то?

Со мной, дурочка.

Ха-ха

Если мы придем, все должны вести себя как обычно. Не надо просить его выступать. Или пытаться залезть к нему в штаны. И вообще разводить шум.

То есть обращаться с ним как с обычным человеком?

Именно.

Но это же Окли Форд, Ви! Ты просишь о невозможном!

Тогда мы не придем.

– Нет, давай все равно пойдем, – говорит Ок, заглядывая мне через плечо.

– Разве понятие «частная жизнь» ничего для тебя не значит?

Он моет тарелку.

– Значит. То, чем мы с тобой занимаемся, – это наше личное дело.

Я закатываю глаза:

– Я не это имела в виду.

– Знаю, – он целует меня в макушку. – Но слова «частная жизнь» значат для меня именно это. Пойдем.

– Но она не согласилась на мои условия! – возмущаюсь я.

– Да ладно, мы же просто идем на вечеринку, а не договариваемся об обмене пленными.

– Ладно.

Я кричу сестре, сидящей за столом в другом конце кухни:

– Пейсли, мы пойдем к Джастину. Его родители уехали, и они устроили вечеринку.

Тай встает, но Ок делает жест:

– Не надо, Тай. Мы просто идем в гости.

Тот все равно выглядит обеспокоенным:

– Ну не знаю, дружище. Джим бы не одобрил.

– Ничего страшного, – успокаивающе говорит Пейсли. – Друзья Вонн хорошие ребята. Выпьют, конечно, но за руль никто садиться не будет, да и народу будет немного. Человек двадцать максимум.

Удивительно, но Пейсли совершенно спокойно отнеслась к тому, что мы с Оком по-настоящему встречаемся.

Тай садится обратно в кресло. Ему явно не хочется никуда от нее уходить. Мы с Оком обмениваемся понимающими ухмылками, а потом я беру ключи от машины.

– А петь никто не будет? – спрашивает Окли, забираясь на пассажирское сиденье.

– Друг Джастина Мэтт считает себя музыкантом. Мне кажется, Кики и Кэрри придется его связать, иначе он набросится на тебя и будет показывать свои ролики на YouTube.

– Вообще-то довольно много исполнителей прославились именно таким образом. Не стоит недооценивать эту онлайн-машину по производству хитов! – Окли максимально отодвигает сиденье назад, прежде чем пристегнуться, и это напоминает мне об отце с его длинными ногами.

– А я и не про Ютуб. Я про Мэтта. Он занимается этим не потому, что увлечен музыкой. Просто считает, что от этого девушки выпрыгивают из штанов.

Ну, в случае с Окли это, пожалуй, действительно часто работает.

– А если мне захочется что-нибудь спеть?

– Да хоть обпойся, неудачник, – я закатываю глаза.

Он ухмыляется и умолкает, барабаня пальцами по коленке. Джастин живет недалеко, примерно в паре километров. Подъезжая, мы замечаем возле дома каких-то людей. Ок надевает капюшон и поглубже надвигает бейсболку, но на нас никто даже не смотрит.

Я не успеваю постучать, как дверь распахивается сама.

– О боже мой, это ты! В доме у моего парня! – вопит Кики. – Я стараюсь вести себя нормально. Максимально нормально. А можно потрогать твою татуировку?

– Нет, – резко говорю я и протискиваюсь мимо нее в дом. – Никаких «потрогать», никаких «о боже мой». И перестань пялиться.

– Я не могу перестать пялиться, он же такой красивый. – Кики тащится за нами, пока я веду Окли внутрь.

– Ок, это Кэрри, Джастин и Кики, их ты уже видел. А это Колин, Мэтт и Трейси, – представляю я остальных.

Окли перехватывает инициативу и здоровается со всеми – жмет руки или дает пять. Все некоторое время суетятся, но потом кто-то – возможно, Кэрри – включает музыку и вручает Окли стакан с пивом.

– Красные стаканы. – Окли расплывается в улыбке.

– Максимально нормально, насколько это возможно, – говорю я и беру из рук Кэрри бутылку воды. После того, что случилось в тот раз у Окли, пить спиртное я не собираюсь.

Мы стоим, прислонившись к обеденному столу, в самом конце кухни со стороны гостиной. Окли делает осторожный глоток, затем еще один. Выпив полстакана, наклоняется ко мне:

– Отвратительное пиво.

Я беру стакан у него из рук и делаю крошечный глоток разливного пива из кеги.

– Ого! И правда отвратительное!

– Отличная вечеринка.

– Окли, так ты теперь болеешь за «Рэмс»? – говорит Джастин.

– Господи, понятия не имею. Я еще ни разу не ходил на стадион. А ты?

– Мы с братом и отцом ходили на игру перед сезоном, но на стадион билеты так и не купили. Чертовски дорого.

Окли кивает, как будто понимает, каково это. Рукой он обнимает меня за талию.

– Мой отец был страшным фанатом «Рэмс», но они переехали еще до того, как я родился. И он так на них разозлился, что перестал за них болеть.

– И с моим отцом та же история, – встревает Мэтт. – Когда им разрешили вернуться в Лос-Анджелес, я думал, он обрадуется – а он сказал, что станет снова за них болеть не раньше, чем в аду похолодает.

Еще несколько человек подтягиваются и вступают в разговор о футболе. Но поскольку спорт наводит на меня тоску, я выхожу во двор и вижу на террасе Кики и Кэрри.

– Прямой вопрос: каково это – встречаться с Окли Фордом? – Кики предлагает мне свою сигарету.

Я мотаю головой и сажусь на перила.

– Поначалу было странно, но теперь… это же просто Ок.

– Просто Ок, надо же. – Кики многозначительно двигает бровями. – А ты не боишься, что когда он поедет в тур, у него не будет отбоя от фанаток?

Честно говоря, я не думала об этом, но у меня возникает ощущение, что не стоит волноваться.

– Ок не такой человек. Он не будет меня обманывать. Если ему понравится кто-то другой, он просто скажет об этом.

Окли терпеть не может, когда посторонние его трогают, и за все время, что мы вместе, я ни разу не видела рядом с ним ни одной девушки.

– Правда? Мне кажется, я бы такого не вынесла, – Кэрри тушит сигарету. – Я бы постоянно нервничала и жутко переживала.

– Вонн всегда спокойно к такому относилась, – говорит Кики.

– Дело не во мне, – смеюсь я. – Это все Ок. Просто он не такой.

Да уж, он не УУ – я никогда не видела посторонних девушек у него дома или в студии. А ведь если бы он захотел, мог бы пригласить целую сотню. И он даже не отпускает комментариев по поводу знаменитостей – какие они красотки или как бы он хотел им вставить. УУ постоянно об этом говорил.

– А как же Пятница? – возражает Кики. – Когда он с ней встречался, его постоянно заставали с другими девушками.

Я закусываю нижнюю губу. Как бы им объяснить, но при этом не сказать ничего лишнего?

– В прессе не всегда пишут правду, – говорит Окли, появляясь в дверях.

Мои подруги заливаются краской. Он подходит ко мне и снова обнимает, словно хочет лишний раз подчеркнуть, что мы вместе.

– Мы с Пятницей были друзьями. Между нами кое-что происходило, но ничего толком не вышло. А журналы и сайты часто раздувают из мухи слона ради продаж и просмотров. Да и в туре не так уж весело. Это тяжелая работа, а выходные ты чаще всего проводишь в пути из одной точки в другую. Скучаешь по семье, по друзьям, даже по своей собственной кровати!

– На самом деле, звучит очень здорово, – говорю я.

Мы смотрим друг другу в глаза.

– Возможно, в следующий раз тебе стоит поехать со мной.

– Может, и поеду, – улыбаюсь я, но тут же понимаю, что он говорит серьезно. Поехать с ним в тур? Путешествовать по всему свету? Это было бы потрясающе.

– И на этой радостной ноте я пойду внутрь, – объявляет Кэрри. – Ты тоже, кстати, Кики, – она стаскивает подругу с перил.

– Я хотела посмотреть, что будет дальше, – возмущается та.

Ок невольно улыбается.

– Это тебе не реалити-шоу, – сердится Кэрри и уводит Кики в дом.

– Конечно, они интереснее.

Не удержавшись, я начинаю смеяться, потом говорю:

– Пойдем тоже внутрь.

Окли обнимает меня крепче:

– А это обязательно?

У меня такое чувство, что моя кожа стала мне мала. Все чувства обострились. Его руки у меня на бедрах кажутся слишком тяжелыми. Прохладный воздух щекочет нервы.

– А как у вас это было? С Пятницей? – негромко спрашиваю я.

Он тут же отвечает, сразу понимая, что я имею в виду.

– На самом деле, мы не были даже друзьями, несмотря на то что я только что говорил. Мы были просто избалованными детьми, которые считали, что достойны большего, чем у них уже есть, хотя, если разобраться, мир лежал перед нами на тарелочке. Я считал, что она должна делать все, что я ей скажу, и она считала так же, только наоборот. Я не слишком хорошо с ней обходился. – Он корчит гримасу. – Ты меня за это осуждаешь?

– Нет. Просто интересно, как тебе удавалось разделять. Ты что, считал ее другом, но в определенные моменты начинал воспринимать по-другому?

Он касается большим пальцем моего подбородка и поворачивает мою голову так, чтобы я не могла смотреть больше никуда.

– Я хочу, чтобы ты меня видела, пока я буду тебе объяснять. Мы с Пятницей никогда не были вместе по-настоящему. Все, что ты могла видеть в прессе, – это не более чем актерская игра ради слухов и внимания. Клаудиа хотела, чтобы во время своего тура я каждый день появлялся на обложке какого-нибудь издания. Пятница и ее семья вообще живут только ради популярности. В финале этой истории кое-чьи чувства были задеты, но я понятия не имел, что так получится. Я думал, она просто очень хорошая актриса. Мне жаль, что я сделал ей больно. И если уж у кого-то из нас двоих проблемы, – он жестом обводит пространство между нами, – то, скорее, у меня. Думаю, ты понимаешь.

– Честно говоря, я совсем запуталась. – Я вытираю вспотевшие ладони о джинсы.

Окли проводит указательным пальцем по моей нижней губе.

– Знаю, солнышко. И тебе страшно, да? – Я киваю. – Мне тоже страшно. Предлагаю разобраться с этим вместе. Посмотреть, куда эта дорога нас приведет. Давай просто будем вместе.

Я тяжело вздыхаю и киваю головой.

______

– Так, значит, Мэтт играет на гитаре?

– Хочешь сыграть?

– Почему бы нет? – Он ухмыляется. – Я слышал, это очень нравится девушкам. – И убегает в дом раньше, чем я успеваю ткнуть его в бок. – Есть у кого-нибудь гитара? – громко спрашивает он.

Мэтт так быстро вскакивает, что чуть не опрокидывает стол. Откуда ни возьмись появляются сразу четыре гитары – и одна даже принадлежит Джастину, который, будучи в пятом классе, положил флейту на асфальт и принялся ездить по ней на велосипеде. Флейта была пластиковая, поэтому с ней ничего не случилось, а вот Джастину отец надрал зад.

– Ты ведь даже не умеешь играть на гитаре! – возмущаюсь я.

– Да, но это для Форда, – по-идиотски улыбается он. – Просто на всякий случай. Взял у дяди.

– Кстати говоря, отличный инструмент, – Окли берет пару аккордов.

– Что будешь играть? – с жаром спрашивает Мэтт. – Я знаю все твои песни. Даже новые.

Мы с девчонками прыскаем со смеху.

– Нет, свое я играть точно не буду. Знаешь что-нибудь из The Smashing Pumpkins?

– Да, я знаю «Нескончаемый взгляд» и «Сегодня», – кивает Мэтт.

– Тогда «Сегодня». А где будем играть?

Мэтт ведет его в гостиную.

– Вот тут. – Он показывает на диван. Окли садится посредине, а Мэтт пристраивается на скамейке прямо напротив него.

– По-моему, Мэтт собирается отбить у тебя парня, – бормочет Кики мне в ухо.

– Да уж, он действительно похож на влюбленного.

– Похож! – фыркает Кэрри с другой стороны. – Да если бы Окли похлопал ресницами, Мэтт бы рухнул к его ногам, и весь дом бы вздрогнул.

– М-м-м, какая соблазнительная картина.

– Иди сюда, солнышко. – Окли похлопывает рукой по подушке рядом с собой.

Кэрри и Кики ошеломленно смотрят на меня. «Солнышко?» – беззвучно произносят они.

Но я делаю вид, что ничего не заметила, и стараюсь не покраснеть как рак, перешагивая человек через десять, чтобы добраться до Окли. Он слегка изгибается, прижимаясь ко мне спиной, а гитарный гриф направляет в противоположную сторону. Мы сидим так близко, что я чувствую движение его руки, когда она скользит по струнам.

Они поют одну песню The Smashing Pumpkins, но довольно быстро переходят к One Direction. Окли даже исполняет, несколько более низко, чем в оригинале, песню Тейлор Свифт «Я знаю, что от тебя одни проблемы», время от времени поглядывая на меня. И все присутствующие, конечно же, это замечают.

Когда Окли поет для меня при всех, это совсем не так, как в студии. Там он просто работает, часто бросает песню на середине, и они с Кингом начинают все переделывать. Услышать композицию от начала до конца почти невозможно.

Но сейчас каждое слово, которое он произносит, – для меня. Он поет о том, как я ему нравлюсь, что я – лучшее, что с ним произошло, и в некотором смысле его спасение.

То, что я сижу рядом с ним и он постоянно на меня смотрит, – публичная демонстрация его чувств. УУ почти никогда так не делал. Он даже не носил те кеды, которые мы вместе разрисовали. Говорил, что бережет их, но на самом деле я даже тогда понимала, что ему просто стыдно.

А Окли совершенно спокойно поет в присутствии целой толпы народа о том, как он в меня влюблен и как ему со мной хорошо.

– Сыграй что-нибудь новое, – прошу я. Он очень бережно относится к своей музыке, но, по-моему, не осознает, как она на самом деле прекрасна. И такая доброжелательная аудитория, как здесь, – отличная возможность показать песню-другую.

Ок, видимо, тоже так думает и начинает наигрывать тот припев, из-за которого они тогда спорили с Кингом.

– Сыграть? – говорит он.

Все в комнате громко его подбадривают. В итоге он исполняет чуть ли не половину нового альбома, но потом, наконец, перестает играть и просит пить. Сразу несколько гостей наперегонки бросаются на кухню, чтобы принести ему воды.

Окли вспотел. Играть на гитаре на самом деле довольно тяжело. Я провожу пальцем вдоль его шеи, и он вздрагивает, а затем откидывается назад и прижимается ко мне.

– Каково это на самом деле – быть тобой? – спрашивает Джастин. Музыка разрушает барьеры, и правила, которые установили Кики и Кэрри, больше не работают.

Ок берет мою руку и перекидывает ее себе через плечо. Сплетает свои пальцы с моими и прижимает мою ладонь к своей груди:

– Не могу пожаловаться.

Это значит, что он просто не хочет. Со стороны кажется, что у него не жизнь, а малина, поэтому было бы лицемерием жаловаться на то, как все плохо, хотя на самом деле временами все действительно так.

– Что самое лучшее? – не отстает Джастин.

– Девушки, наверное? Девушки – это круто! – говорит Мэтт, и в его голову тут же летит несколько пластиковых стаканов. – Ну что? – возмущается он. – Это же так и есть!

Окли слегка улыбается:

– Даже если это так – чего я вовсе не утверждаю, – было бы неуважением к Вонн говорить о других девушках в ее присутствии. Теперь мы вместе, и я не вижу смысла вспоминать о ком-то еще.

Он говорит так просто и искренне, что у каждой девушки в комнате, включая и меня, замирает сердце. Я крепче сжимаю его ладонь. Он думает, что это у него проблемы? Ничего подобного. Это я влюбилась по уши.

Он слегка барабанит пальцами по деке, а потом говорит:

– Лучше всего – это когда выходишь на сцену, а тысячи людей в один голос поют твои песни. Ты можешь в любой момент остановиться, а они продолжат. Это невероятно. Даже не знаю, какими словами это описать. В эти моменты чувствуешь себя неуязвимым. Как будто можешь летать на крыльях их голосов.

Мэтт, похоже, недоволен ответом – но он один такой.

– А что самое сложное? – спрашивает Кэрри, подавая Оку стакан воды, и я благодарю ее взглядом.

– Спасибо. – Он берет его свободной рукой. – Вот такого рода вещи редко со мной случаются. – Он жестом обводит комнату. – Например, если я захочу пойти с Вонн посмотреть, как играют «Рэмс», мы не сможем просто прийти на стадион. Мои менеджеры свяжутся с менеджерами «Рэмс», нам понадобятся пропуска на поле для меня и примерно четырех телохранителей, на скамейке запасных будут репортеры и прочие люди, и даже если в начале матча никто не будет обращать на меня внимания, то к середине окажется, что у кого-то есть приятель, чей дальний родственник хочет пробиться в музыкальную индустрию, поэтому не соглашусь ли я послушать демо. А те, кто не спрашивает про музыку, фотографируют меня или делают селфи на моем фоне, чтобы скорее сообщить всему миру, что видели Окли Форда. Конечно, я понимаю, что, говоря нечто подобное, выгляжу как полный кретин. «О, бедненький Окли, у него такие серьезные проблемы». Но знаете, вот сегодня мы просто играли во фрисби и пели песни, и это круто. Никто не обращает на меня внимания, все просто веселятся.

Мэтт слегка виновато бросает взгляд на гитары.

– Да нет, я не против поиграть немного. Мне нравится. Но большую часть времени, даже когда ты просто выходишь из дома, то должен быть начеку, и это угнетает. С другой стороны, фанаты приносят деньги и именно благодаря фанатам я вообще стал тем, кто я есть. Так что я стараюсь быть благодарным и не жаловаться, – он хлопает ладонью по гитаре. – Ну а теперь, когда я вас всех удивил, давайте еще пару песен, и я поведу свою девушку домой.

Мэтт с готовностью берется за гитару, Окли с неохотой отпускает мою руку и садится.

Он делает это, потому что ему нравится играть. Но знаете что? Пока мы будем вместе, я о нем позабочусь. Я постараюсь, чтобы у него были те вещи, которых он лишен просто потому, что он Окли Форд, что бы это ни было – возможность просто общаться с ровесниками или примирение с мамой. О чем бы он ни мечтал, у него это будет.

33

ОН

lilbabyblue @Gracie33Dawson ОКЛИ ФОРД БЫЛ НА ДОМАШНЕЙ ВЕЧЕРИНКЕ В ЭЛЬ-СЕГУНДО!

Gracie33Dawson @lilbabyblue ДА ЛАДНО?! Откуда ты знаешь?

lilbabyblue @Gracie33Dawson моя двоюродная сестра тоже там была. Она с ним познакомилась!!!

Gracie33Dawson @lilbabyblue омг. *умирает от зависти

Я сбрасываю обувь и прямо в одежде падаю на кровать Вонн. Она стоит в дверях и смеется, но потом ее лицо становится серьезным.

– Что такое? – Я устраиваюсь поудобнее.

– Ты остаешься на ночь?

Она покраснела, и это так мило, что хочется вскочить с кровати и поцеловать ее. Но я закидываю руки за голову:

– А ты возражаешь? Уже три часа, и я чертовски устал.

– А Тай?

– Он не против поспать на диване.

Когда мы вернулись и обнаружили Тая здесь, Вонн удивилась, а я нет, потому что на самом деле он поехал вслед за нами на вечеринку и все это время сидел в машине неподалеку. Просто я не говорил об этом Вонн – тогда бы она его пригласила внутрь, и это разрушило бы всю атмосферу.

Вонн закусывает губу:

– Диван маленький. Таю будет неудобно.

Мне так нравится, что она о нем беспокоится. Девушки, с которыми я встречался раньше, плевать хотели на жизнь «обслуги».

– Все нормально, – говорю я. – Поверь мне, бывало намного хуже.

– Все равно. Принесу ему хотя бы одеяло, – она выбегает из комнаты.

Я слышу ее шаги по ступенькам и скрип открывающейся двери. Мне слишком лень идти ей помогать, так что я просто лежу и вспоминаю сегодняшний день. Барбекю. Встреча с мамой. И даже не просто встреча – мы в кои-то веки нормально пообщались, и это было на удивление приятно. А вечеринка вообще просто супер. Я бывал на сотнях вечеринок, но эта точно самая лучшая. Друзья Вонн вели себя как ни в чем не бывало, а этот спонтанный джем вообще отлично удался. Я переполнен вдохновением и даже немного жалею, что не могу сейчас поехать в студию.

Но увы, невозможно одновременно быть и в студии, и в комнате Вонн. Лежать на ее кровати, вдыхать запах ее шампуня от подушки, касаться пальцами мягкого одеяла, под которым она спит каждую ночь.

Через несколько минут она возвращается, ворча:

– Он всегда такой?

Я ухмыляюсь:

– Тай? Ну да. А что? Что он сказал?

– Он сказал, подушка ему не нужна. Ну да, конечно, кто вообще спит на подушке! – с возмущением говорит она. – Но я все равно дала ему подушку с одеялом и застелила диван, так что надеюсь, ему будет удобно. Я предложила оставить ночник на случай, если ему что-то понадобится, и он хохотал целую минуту!

Я тоже начинаю хохотать. Подумать только, Таю понадобится ночник!

Вонн замирает у другого конца кровати. Взгляд ее золотисто-карих глаз падает на меня, и она с трудом говорит:

– Э-э-э… мне нужно переодеться.

– И что тебе мешает? – лениво тяну я.

– Я не собираюсь при тебе переодеваться. Кто я вообще, по-твоему?

«Моя девушка», – чуть было не говорю я. Но мне не хочется, чтобы она еще сильнее нервничала. Она и так, судя по всему, думает, что я остался, чтобы мы… ну, вы понимаете. Но это вовсе не так, и я ей тут же об этом сообщаю:

– Если хочешь, я могу спать на полу.

– Что? Ну нет, это глупо! Тебе будет неудобно!

– По-моему, ты слишком зациклена на удобстве других людей, – сообщаю я, скрывая улыбку.

– Боже мой, Ок, ну извини, пожалуйста, за неравнодушие! Спи на полу, как собака, если тебе так хочется.

– Нет, этого мне не хочется. Мне хочется обнимать тебя. Но если ты будешь считать, что я собака, то я вовсе не против. Главное, не забывай меня гладить и чесать животик.

Она снова краснеет, потом подходит к стулу возле рабочего стола и берет со спинки одежду.

– Я пойду чистить зубы и переодеваться. Если тоже захочешь умыться, в ванной есть запасные зубные щетки, но я пойду первая, так что подожди своей очереди. – И она выскакивает за дверь.

Сажусь, стягиваю футболку и бросаю на пол. Потом снимаю джинсы и остаюсь только в черных боксерах. Я вдруг понимаю, что сегодня первый раз, когда я буду спать вместе с девушкой. Раньше я никому не позволял оставаться на ночь у себя дома или в отеле. И вдруг я задумываюсь о том, спал ли УУ в этой кровати. От одной только мысли, что этот мерзавец спал с Вонн, пусть даже и не в том смысле, я сжимаю кулаки…

– Ой, – сдавленно произносит она, стоя в дверях. Смотрит мне в лицо, потом опускает взгляд ниже и опять поднимает.

– Я устроился поудобнее, – говорю я, надеясь, что это магическое слово хорошо на нее повлияет и она перестанет так нервничать.

Это помогает – до определенной степени. Щеки у нее все еще пылают, но она забирается в постель и даже не просит меня одеться. Впрочем, одета она за двоих: фланелевые пижамные штаны и огромная футболка, на которой написано… Я прищуриваюсь:

– Извини, на твоей футболке правда написано «Веселый уик-энд семьи Беннетт»?

Она вздыхает:

– Не суди строго. Не моя вина, что родители были такие странные.

– Не-а, солнышко. Это же ты решила надеть на себя этот ужас. Так что тебе придется нести ответственность.

– Просто она очень удобная! – возражает Вонн. – И приятно прилегает к коже.

– Это ты приятно прилегаешь к коже! – я прижимаю ее к себе, кладу свою голую ногу между ее ногами во фланелевых штанах и щекочу шею.

Она вздыхает:

– Что ты делаешь?

– Обнимаю тебя. Ты против?

– Я думала, ты устал…

– К этому я всегда готов.

Она смеется, и воздух между нами вибрирует. Обожаю, когда она смеется. Обожаю, что именно я тот человек, который заставляет ее смеяться.

Она садится, и я недовольно ворчу. Но оказывается, что она просто хочет выключить свет. Комната погружается в темноту, но шторы не очень плотные, так что сквозь них проникает достаточно лунного света, который падает на лицо Вонн.

– Пойдем под одеяло? – шепотом говорит она.

Во рту у меня тут же пересыхает. Я, конечно, понимаю, что это не приглашение… в этом смысле, но мое тело ведет себя по-своему. Я слегка разворачиваюсь в другую сторону, чтобы Вонн ничего не заметила. А то она, наверное, еще сильнее перепугается, если поймет, что со мной творится.

Одеяло шуршит, когда Вонн забирается под него. На этот раз не приходится тянуть ее к себе – она сама ко мне прижимается и кладет ладонь мне на грудь.

– У тебя сердце так колотится.

Черт. Я надеялся, она не заметит. Но она так близко, и этот ее запах… она такая теплая и мягкая, что я совершенно ничего не могу с собой поделать. Мои губы пересыхают. Кажется, даже начинают зудеть.

– С тобой все хорошо? – спрашивает она.

Я провожу пальцами по ее волосам:

– Да. Со мной все замечательно.

Она молчит.

– Это уж точно. Все замечательно, – ее дыхание щекочет мое плечо. – А ты слишком сильно устал, чтобы меня поцеловать?

Я фыркаю:

– Я просто пытался быть джентльменом.

– Не надо, – шепчет она, и мое сердце просто взлетает.

Я переворачиваюсь, и теперь мы оба лежим на боку. Ее глаза в темноте сверкают, и она облизывает губы. Меня это так возбуждает, что я вздрагиваю. Сердце колотится так громко и сильно, что она наверняка это слышит. Но даже если и так, ничего не говорит, а просто придвигается ко мне, пока наши губы не оказываются в паре сантиметров друг от друга.

Я прикасаюсь к ее щеке, а затем одним махом сокращаю дистанцию и целую ее. О господи. Каждый раз, когда мы целуемся, когда ее губы растворяются в моих, меня охватывает это непередаваемое ощущение, яркая вспышка удовольствия. Я чувствую вкус зубной пасты и еще чего-то сладкого, свойственного только Вонн. Наконец мы, задыхаясь, отрываемся друг от друга, но ненадолго. Я не успеваю произнести ни звука, как она снова меня целует, и эти потрясающие ощущения возвращаются.

– Ок… – шепчет она.

– М-м-м? – Я пару раз провожу ладонью по ее бедру.

– Мне нравится.

Я хрипло смеюсь:

– Мне тоже.

Мы снова целуемся, нежно и страстно лаская друг друга языками.

– Я…

Мне кажется, я люблю тебя.

Но я успеваю остановиться. Это ее только испугает, а я не хочу испортить этот восхитительный момент.

Я кладу ладонь на ее грудь, и Вонн тихо вздыхает.

______

Я от нее без ума. Просто. Без. Ума. Не знаю, как так получается, но я оказываюсь на ней сверху и мое тело начинает медленно двигаться. Я совершенно ничего не соображаю, потому что безумно хочу ее. Она обхватывает меня руками за шею и жадно целует.

Я собираю в кулак всю свою силу воли, чтобы от нее оторваться.

– Мы не… – я жадно вдыхаю воздух, – слишком торопимся?

Она на мгновение замирает, я все понимаю и перекатываюсь на спину и лежу, вдыхая воздух, которого мне так не хватает.

– Слишком, – подытоживаю я.

Вонн садится. Ее волосы в полном беспорядке, и я даже в темноте вижу, как она в задумчивости кусает нижнюю губу, опухшую от поцелуев.

– Знаешь, на самом деле, я думаю… – она опять закусывает губу, – что… готова к большему.

Я сдерживаю желание наброситься на нее.

– Ты уверена? Ты сегодня выпила пива.

– Всего глоточек. А все остальное время только воду, – она медленно вздыхает. – Я главная, да?

– Конечно, – я раскидываю руки в сторону. – Вот он я. Делай что захочешь.

Она облизывает губы, и у меня такое чувство, что я сейчас умру. Я вцепляюсь руками в одеяло, чтобы на нее не наброситься, потому что мне очень хочется. Вонн осторожно перекидывает через меня ноги и садится сверху. Это прямо-таки изощренная пытка.

Затем проводит пальцем по моей татуировке на плече – я сделал ее, когда мой альбом впервые стал золотым.

– Эта татуировка очень сексуальная. Наверное, я не должна так говорить, да? Раз на ней имя твоей мамы?

– Я тебя умоляю, давай только не будем сейчас о маме!

Вонн серьезно кивает:

– Пожалуй, это разумно.

Она ведет пальцами вниз по моей руке и сдавливает бицепс:

– У тебя действительно отличные мускулы.

Она словно собирается потратить на изучение моего тела несколько месяцев. Между ног у меня все пульсирует.

– Почему ты так тяжело дышишь? Тебе больно?

Да. Очень.

– Нет, – говорю я. – Все хорошо.

Лучше уж пусть она меня касается, чем не делает ничего. Даже несмотря на то, что каждое ее легкое прикосновение раздувает мое желание так же, как легкий ветерок раздувает угли во время лесного пожара.

– Что я должна делать?

Она снова положила руки мне на грудь – я даже не знал, что у меня так много чувствительных областей на теле. Обычно я хотел, чтобы девушка запустила руки мне между ног. Или сделала что-нибудь ртом. Но меня настолько возбуждает просто быть рядом с Вонн, что даже ее еле заметные прикосновения заставляют дрожать.

– Все что хочешь, – хрипло говорю я.

– Но я не знаю, чего я хочу, – она закусывает губу. – Давай теперь ты будешь главным?

Мне кажется, ни один человек на Земле не двигался с такой скоростью. Я в мгновение ока вскакиваю и кладу ее на спину, а сам оказываюсь сверху.

– Чего ты хочешь?

Ее глаза блестят в темноте:

– Всего.

– Ты уверена?

– На сто процентов.

– Мы можем подождать еще.

Сейчас, когда я накрываю ее своим телом, я особенно ясно помню о своем обещании не торопиться.

– Мне надоело ждать.

Слава богу. Я наклоняюсь и целую ее, внимательно наблюдая за реакцией. Как именно ей нравится целоваться? Легкое покусывание за шею заставляет ее вздыхать. А если дышать ей в ухо, то у нее по позвоночнику бегут мурашки.

Я целую ее повсюду. Вдоль ключицы, в ложбинку живота. И еще ниже.

– Я думала, мы собираемся заняться сексом, – задыхаясь, произносит она. Ее руки замерли в моих в волосах, словно она не уверена, то ли притянуть меня к себе, то ли оттолкнуть.

– Да. Но сначала это.

– Ты уверен?

– Умираю, как мне хочется.

Она отпускает меня, и я погружаюсь в нее, не прекращая ласкать, сперва мягко, но потом все сильнее и сильнее, пока она не начинает извиваться, дрожа и задыхаясь. Теперь уже ей приходится хвататься за одеяло.

Наконец я больше не могу терпеть. Хватаю сброшенные джинсы, достаю из кармана презерватив и надеваю.

– Может быть больно, – говорю я.

Она кивает, подбадривая меня. Я двигаюсь вперед, и из ее горла непроизвольно вырывается вскрик. Я останавливаюсь и жду, пока ее тело привыкнет ко мне, – и когда ее ноги расходятся чуть шире, начинаю двигаться.

Мы движемся вместе, медленно, осторожно, пока, наконец, меня не ослепляет вспышка. Держим друг друга в объятиях, и нас обоих захватывает волна эмоций. Потом я обнимаю ее, и она утыкается лицом мне в шею. Наши сердца стучат в унисон, мое сердце подхватывает ее ритм и наоборот – идеальное соответствие. Как же я люблю эту девушку!

– Вонн? – бормочу я, уже почти засыпая.

– М-м-м? – сонно отвечает она.

– Сегодня был лучший день в моей жизни.

Когда я говорю это, меня вдруг охватывает стыд – неужели это говорю я? И, замирая, жду ее ответа.

– Хорошо, – говорит Вонн. – Я рада.

Ее губы нежно касаются моей груди, и мы засыпаем.

34

ОНА

@OakleyFord привет

@OakleyFord Мы любим тебя. Мы любим тебя. Мы любим тебя.

@OakleyFord подпишись на меня

@OakleyFord Это я тебе нарисовала

@OakleyFord Только что купила билеты на первый концерт тура! Пожалуйста, мы можем встретиться?

@OakleyFord Когда ты еще приедешь в Даллас?

@OakleyFord Сегодня мой день рождения! Напиши мне сообщение. Плз! Это все, о чем я прошу.

@OakleyFord Я люблю тебя

@OakleyFord привет

@OakleyFord Не могу дождаться тура! 364

@OakleyFord как получить VIP-пропуск на твой концерт?

@OakleyFord :) :) :)

@OakleyFord кидай ту девушку она недостаточно хороша для тебя

@OakleyFord @mrsoakleyford просто вымогательница

@OakleyFord @weirdmagicalone она кинула своего парня чтобы получить Ока #ошлюхомляюще #шлюхаубирайся

Я закрываю «Твиттер» и думаю, разрешат ли мне просто удалить аккаунт. В последнее время там все равно нет ничего позитивного. Я уже приучила себя не читать «Твиттер», но совершила ошибку, проверив сообщения, зачем-то открыла приложение и посмотрела не только свою ленту, но и ленту Окли.

– Ты что-то задумала, – говорит он.

Я отгоняю мысли о сообщениях в «Твиттере» и улыбаюсь.

– Что-то классное.

Он неделями не давал мне покоя, пытаясь выяснить, что означает моя постоянная переписка с его мамой. И мне остается только обещать ему, что скоро он сам все увидит.

Иногда он все-таки ведет себя как избалованный юнец. Он не любит делиться и очень нетерпелив. Привык получать все сразу, как только ему захочется.

Хотя в случае с сексом было не так. Он ждал, пока я буду готова, – и поэтому я была рада, когда это наконец случилось. Словами это не описать. Сколько бы новых прилагательных я ни узнала от Окли, ни одно из них не сможет передать то, что я почувствовала благодаря ему.

Сначала было больно, но он был терпелив, не торопился и постоянно нашептывал мне, какая я восхитительная и как ему со мной хорошо. Мне тоже было хорошо. Я дрожу, вспоминая об этом. Боже, как я в него влюблена! И знаю, что УУ я никогда не любила, – мое чувство к нему было словно крошечный огонек свечи в сравнении с тем пожаром, который пробуждает во мне Ок.

Но это единственный случай, когда он проявил терпение, – все остальное в жизни он жаждет получить немедленно.

О, лимитированная серия из десяти пар кроссовок? Без проблем, Ок, мы доставим тебе пару. Прислать кого-нибудь, чтобы снять мерки для стелек ручной работы?

Мне приходится быть очень осторожной, проявляя к чему бы то ни было хоть какой-то интерес. Однажды я листала «Инстаграм» и наткнулась на аккаунт тревел-фотографа. Я рассматривала фотографии, наверное, часа два. На следующий день услышала стук в дверь – там стоял курьер с фотоаппаратом и запиской: «Вонн, твой друг Окли спросил меня, на какую камеру я снимаю. Я сказал, что ты как новичок можешь начать вот с этой. Это отличный экземпляр».

Я возмутилась, а Окли сказал:

– Ну, тебе же нужно будет чем-то заниматься в туре.

Спорить с ним бесполезно. Иногда он просто не слушает, как в случае с этим фотоаппаратом. Или с парой идеально белых кедов «Ванс», или с сумкой, про которую я один раз случайно заикнулась, или с золотистыми босоножками, которыми любовалась в витрине магазина.

И он не только мне дарит подарки. Шейн и Спенсер получили по паре новых кроссовок и абонементы в эксклюзивный скейт-парк. А еще Окли оплатил им индивидуальные занятия с каким-то парнем – понятия не имею, кто это такой, но близнецы явно в курсе, потому что когда они его впервые увидели, даже у Спенсера пропал дар речи. А Пейсли досталась отличная красная сумка PRADA.

Я была против, но она сказала, что Окли легко может себе все это позволить, если учитывать, как он сорит деньгами. Думаю, это правда. И все же теперь я осторожна, хватит с меня неожиданных подарков. Надеюсь, когда начнется тур, он будет слишком занят саундчеком и репетициями, чтобы покупать мне вещи.

До сих пор не верится, что он хочет взять меня с собой. Сначала я сильно возмущалась, но потом убедилась, что спорить с Окли Фордом бесполезно. Завтра утром он вылетает в Нью-Йорк, первый город мирового турне. А я вылетаю через несколько дней и встречусь с ним там, потому что Пейсли работает и кто-то должен побыть дома с близнецами.

Честно говоря, я немного нервничаю, потому что никогда еще не путешествовала одна, без семьи, и не представляю, чем вообще мне заниматься в этом турне. Я ничего не умею делать и никак не связана с музыкальной индустрией. Единственное, что я могу, – это снимать Ока своим новым фотоаппаратом. Ну а потом – кто знает?

Поскольку ему исполнится двадцать уже после начала тура, мы устраиваем для него вечеринку по случаю дня рождения заранее, а именно сегодня, и это тот самый секрет, который я скрываю от него последние несколько недель.

– Я не люблю сюрпризы, – он натягивает черную маску, которую я одолжила у Пейсли.

– Те, что были у тебя в прошлом. Но этот тебе понравится.

– Откуда ты знаешь?

Я слегка наклоняюсь и целую его в щеку.

– Потому что он от меня.

– Тай, выручай братишку. Что происходит?

Тай фыркает со своего водительского места:

– Да ты издеваешься. Я не самоубийца, чтобы переходить дорогу сестрам Беннетт.

Он сворачивает на парковку у ресторана, где мы забронировали зал для нашей затеи. Катрина оплачивает почти все расходы, но украшение зала мы с Пейсли взяли на себя. Даже близнецы помогали собирать коробки с кассетами и магнитофонами, которые мы с Пейсли искали на гаражных распродажах и в недорогих магазинах. Я реализовываю свою угрозу устроить ему вечеринку как в детстве – то есть нормальную, потому что обычно вечеринки в семье Фордов включали разные штуки вроде ледовых скульптур и выступления известных музыкантов.

Мы с Таем ведем Ока к черному ходу.

– Пять ступенек, – командует Тай.

– Что-то мне все это не нравится, – говорит Ок. – У меня предчувствие, что надо бежать со всех ног.

– Может, оно просто сообщает тебе о том, что ты от меня хорошенько получишь, если не заткнешься? – ворчу я.

Он нащупывает мою руку и притягивает меня ближе.

– В качестве наказания я куплю тебе что-нибудь возмутительно дорогое.

Я легонько щелкаю его по уху:

– Может, это и есть мой план. Чтобы ты забросал меня подарками и всякими приятными вещами.

– Нет, тебе нужно мое тело. Что, между прочим, довольно низменно, не ожидал от тебя такого. Но я уже привык.

– Попробуй-ка справиться вот с этим. – Я срываю с него маску. – Сюрприз!

– Сюрприз! – кричат еще около сорока людей в зале. Здесь мои друзья, его коллеги и несколько приятелей из тех, с кем он более-менее близок.

Ок подбегает к Кинни Бэнксу, певцу, у которого когда-то играл на разогреве:

– Чувак, откуда ты здесь взялся?

Они приветственно похлопывают друг друга по спинам.

– Приехал вчера вечером. Твоя девушка связалась со мной, и я решил, что не могу пропустить двадцатилетие Ока, – Кинни показывает ему гвоздь с ослиным хвостом. – Потому что где еще я смогу поиграть в игру «приколи ослиный хвост»?

Ок поворачивается ко мне, широко улыбаясь:

– Ладно, предчувствие меня обмануло.

Он поднимает меня в воздух и кружит:

– Детка, ты – лучшая.

– Я знаю.

Он ставит меня на землю, но не отпускает. Мы вместе идем по залу и со всеми здороваемся. Здесь Кинг и его невероятная жена и все члены группы – кроме Люка, который исчез после той истории с поцелуем и больше никогда не появлялся. Ок сказал, что всякому, кто способен воспользоваться ситуацией, когда девушка выпила и плохо соображает, не место в его группе. Я возражала, но он остался непреклонен. А Тай поддержал его, сказав, что это и его ответственность тоже, потому что вокруг Ока очень много молодых фанаток.

Мы подходим к Катрине, которая обнимает его и долго не выпускает из объятий, и это очень трогательный момент. Прежде чем он высвобождается, она сжимает его плечи:

– Только посмотрите на него. Уже двадцать! Не верится.

– Выглядишь потрясающе, мам.

Она довольно краснеет от его похвалы.

– Керри, Кики, спасибо, что пришли, – он целует каждую из них в щеку.

– Мы не могли бы такое пропустить, – отвечает Керри и сует ему в руки маленькую коробочку в обертке. – Мы не знали, что подарить, а от Вонн толку мало, – она бросает на меня мрачный взгляд.

Я лишь пожимаю плечами. Такому человеку, как Ок, непросто подобрать подарок.

– Уверен, мне понравится. – Он разрывает бумагу и достает из коробки ключ. – Что это?

– Мы устраиваем вечеринку в честь выпускного. Та же компания, что и в прошлый раз, и мы хотим тебя пригласить, – объясняет Кики. – Есть правила входа. Никаких фотографий. Никаких восторженных фанатов. Просто компания друзей.

Ок прячет ключ в задний карман:

– Я в деле. Сообщите только место и время.

– Вонн тебе расскажет.

Я сжимаю его руку, пока мы идем к столу с едой.

– Ну как, тебе все еще не нравится сюрприз?

– Нет, у тебя все здорово получилось, – он наклоняется и целует меня. – Честное слово.

– Где же наш именинник? – вдруг раздается громкий голос от дверей.

Ок вскидывает голову, и радость с теплом мгновенно испаряются:

– Ты что, пригласила моего отца?

– Да, всю твою семью. – Мне неловко от выражения на его лице. Когда я озвучила идею пригласить отца Окли на вечеринку, Катрина сперва сомневалась, но в конце концов сама связалась с Дастином. Сомнения улетучились, как только он почти сразу ответил, что приедет.

Я по ошибке предположила, что натянутые отношения Ока с родителями связаны просто с какими-то недоразумениями в прошлом – но теперь мне начинает казаться, что дело не только в этом.

– Ох, детка. Знал же я, что предчувствие не врет. – Он отпускает мою руку и шагает к двери.

Помедлив, я бегу за ним. Черт! Дастин Форд привел с собой свиту с большой буквы – вслед за ним в зал входит человек пятнадцать.

Я подбегаю к Пейсли:

– Мы можем заказать еще еды?

Она с беспокойством разглядывает новоприбывших:

– Нет. На кухне сказали, что они не смогут приготовить больше, чем мы уже заказали. Я сказала, что будет около пятидесяти человек и, честно говоря, думала, что придут не все. Разве такое хоть когда-то бывало?

Но мы никогда не устраивали вечеринок для знаменитостей. Пришли все. Кинг, Пакстон Хейз. Даже Кинни Бэнкс, который ради этого специально прилетел из Чикаго в Лос-Анджелес на частном самолете.

Мистер Форд останавливается у стола и разглядывает гостей. Я замечаю, что Керри, Кики и другие мои друзья, стоящие у стены, смотрят на него с восхищением. Думаю, не стоит винить их за то, что их ослепило его сияние. Дастин Форд мегазнаменит. Журнал People три года подряд называет его самым сексуальным из ныне живущих мужчин. У него есть «Оскар». И два частных самолета.

А еще он до неприличия привлекателен. Признавать это немного дико, учитывая, что он отец моего парня, но это правда. У него изысканные черты лица, он шикарно одет – хоть сейчас на обложку.

– Не верится, что моему мальчику уже двадцать! – восклицает Дастин, когда подходит Ок. Он крепко его обнимает и хлопает по плечу. – Куда же убежало время?

– Привет, папа, – подозрительность в голосе Ока слышно издалека. – Рад, что ты пришел.

– Разве я мог иначе? – Дастин одаряет его улыбкой на миллион долларов, но я замечаю, что улыбка эта скорее для публики, чем для сына. – Отличная вечеринка. Небольшая, но душевная. А мама где?

– На кухне, – отвечает Ок. – Пошла поговорить с шеф-поваром.

Я осторожно подхожу к ним.

– Здравствуйте, – смущенно говорю я.

– Папа, это Вонн, – Ок берет меня за руку и тянет поближе.

Дастин кивает:

– А, та самая девушка, о которой все говорят. – Он выразительно смотрит на Ока. – Все хотел узнать, когда же ты нас наконец познакомишь.

Один из ассистентов мистера Форда подходит к нему и шепчет что-то на ухо. Я слышу слова «фотоаппараты», «снаружи» и «фото для прессы».

Очевидно, Ок слышит то же, что и я.

– Там снаружи что, папарацци? – резко спрашивает он.

Я пытаюсь подавить стон разочарования. Черт. Мы с Катриной специально все организовали под псевдонимами, чтобы пресса ни о чем не узнала. Мы, конечно, предполагали, что в какой-то момент это все равно просочится, но ведь не с самого же начала.

Дастин разводит руками – что тут поделать?

– Боюсь, что да. Мы старались запутать следы, но они сели нам на хвост у самого особняка. – Он обращается ко мне: – Окли ведь рассказывал об особняке Брентвуд? Я бы хотел как-нибудь показать тебе его. Там три теннисных корта, бассейны снаружи и внутри и дорожки для боулинга в подвале.

– Вот как, – только и могу произнести я, совершенно потрясенная. Дорожки для боулинга? У него дома? Это звучит… круто, что ли.

К счастью, нас отвлекают раньше, чем он успевает назначить точное время, когда мне следует посетить его особняк с боулингом.

– Мистер Форд, – шепчет кто-то нерешительно.

Я с удивлением обнаруживаю, что голос принадлежит моей подруге Трейси. С каких это пор она стала шептать? Она же постоянно визжит и пищит, как настоящая фанатка!

– А нельзя ли… можно ли… можно сфотографироваться с вами? – наконец выговаривает она, доставая телефон.

Он дарит ей свою фирменную идеальную улыбку, которая просто сияет в свете всех этих люстр.

– Конечно, милая! – И хохочет, отчего Трейси чуть ли не падает в обморок. – Сделаем селфи?

Смелость Трейси воодушевляет еще нескольких моих друзей, и вскоре отец Ока уже окружен обожателями, которым не терпится рассказать, что они без ума от его фильмов, и что он лучший на свете актер, и можно, пожалуйста, с вами тоже сфотографироваться?

Ок без единого слова ускользает прочь, но прежде чем я успеваю побежать за ним, ко мне бочком подходит Джим Толсон.

– Подозреваю, это была твоя идея – пригласить Дастина? – бросает он.

Я киваю.

– Что ж, надеюсь, у тебя есть план, как вынуть Окли из петли. Они с Дастином ненавидят друг друга. Сегодняшний вечер вряд ли хорошо закончится.

И уходит, оставив меня, как идиотку, одну посреди всего этого.

______

Вечер действительно не становится лучше. Хотя это праздник Окли, Дастин Форд перетягивает на себя все внимание. Он развлекает гостей, рассказывая о забавных случаях на съемках. Говорит о своих чувствах, когда получил «Оскар». Даже сливает трейлер своего нового фильма, показывая его на телефоне.

И не говорит ни слова о достижениях Окли. Даже не поздравляет сына с записью нового альбома. Со стороны кажется, что это вечеринка Дастина Форда. Окли практически растворился в пространстве, и я страдаю каждый раз, когда на него смотрю. Он пытается скрыть свои чувства, но его лицо время от времени искажается, словно от боли. И это просто невыносимо.

Никто не играет в глупые детские игры, как я планировала. На фоне царственного присутствия Дастина Форда все это кажется слишком нелепым. Окли почти ни с кем не разговаривает, и когда через три часа вечеринка заканчивается, я испытываю облегчение.

– Езжай с ним домой, – говорит Пейсли. – Я сама тут все уберу.

– Не думаю, что он захочет со мной разговаривать.

С того самого момента, как здесь появился его отец, Ок все время поглядывал на дверь.

– Дастин Форд просто эгоист, – вздыхает сестра. – Окли наверняка за него стыдно, и ты должна быть рядом и поддержать его. Скажи ему, что все в порядке и ты его любишь, несмотря на это.

Скрепя сердце я заставляю себя подойти к столу, где сидит Ок.

– Поехали домой?

– Конечно, – уныло отвечает он.

Я подаю знак Таю, который коротко кивает и выходит за машиной. Беру Ока за руку и веду его к двери, где немного медлю.

– Прости, – тихо говорю я.

– Угу, – угрюмо отвечает он.

Ясно, что он не собирается говорить – или слушать, – так что я просто крепче сжимаю его ладонь и толкаю дверь.

В ту ж секунду на нас обрушиваются ослепительные вспышки света и громкие голоса стервятников, которые все время вьются вокруг Окли.

– Окли! Вы с отцом снова разговариваете?

– Как прошло воссоединение семьи?

– Какого мнения Дасти о твоей девушке?

– Я от нее в восторге, – раздается глубокий мужской голос, и Дастин собственной персоной появляется за нашими спинами.

Я чуть ли не на полметра подпрыгиваю, когда его мускулистая рука ложится мне на плечо. Отец Ока крепко обнимает меня, а затем громко целует в щеку. Еще больше вспышек. Журналисты просто беснуются.

– Дасти! Как прошла вечеринка?

– Вы даете Вонн и Окли свое благословение?

– Вы придете на концерт своего сына в туре?

Это просто хаос. Вопросы сыплются и сыплются, а лицо Окли становится все мрачнее. Дастин, однако, чувствует себя как рыба в воде. Он питается вниманием, улыбается в камеры и отвечает на вопросы, все это время обнимая меня, словно мы любящие отец и дочь и он никак не нарадуется, что я встречаюсь с его сыном.

– Вонн! Ты только сегодня познакомилась с Дасти?

– Вонн, как оно – быть частью такой именитой семьи?

– Сучка! Руки прочь от моего мужчины!

Последний возглас застает врасплох не только меня – внезапно замолкают все папарацци. Не знаю, кто это произнес, но ей этого явно недостаточно. Я не успеваю и моргнуть, как что-то ударяется о мою голову. Жидкость течет по лбу и попадает в рот. Это мерзко и отвратительно – кто-то бросил в меня яйцо!

______

Я настолько ошеломлена, что не могу пошевелиться. К счастью, Ок берет все под контроль. Он тащит меня прочь от черного хода, расталкивая толпу локтями, и наконец мы вырываемся.

Тай ждет возле машины на тротуаре, и мы падаем на задние сиденья. Ок захлопывает дверь, и внедорожник срывается с места, а я сижу в ужасе, и яичный желток течет по шее и попадает за шиворот.

– Ты в порядке? – наконец спрашивает Ок. Голос звучит сухо.

Я слабо киваю:

– Да… кажется.

Он откуда-то достает упаковку салфеток. Мы молчим, пока он аккуратно вытирает эту гадость с моего лица. Или, по крайней мере, пытается – у него не очень выходит. Кожа остается липкой, и желток продолжает течь по груди.

Понятия не имею, зачем кому-то было бросать в меня яйцо.

– А с Пятницей когда-нибудь бывало подобное?

– Яиц не припомню, – мягко отвечает он.

– Значит, я особенная, да? – мне не удается избавиться от язвительности в голосе. Вечер был просто ужасный. Полная катастрофа. Мне отчаянно хотелось устроить для Ока что-нибудь хорошее, а вышло так, как я не могла и предположить.

– Прости меня, пожалуйста, – шепчу я.

– За что? За то, что получила яйцом по голове? – натянуто отвечает он. – Ты не виновата. Некоторые фанатки просто сумасшедшие. Не принимай на свой счет.

– Нет. – Я делаю глубокий вдох. – Мне жаль, что я пригласила твоего отца. Я… думала, что будет здорово, если на вечеринке соберется вся твоя семья.

Ок бросает мокрые салфетки на пол:

– Чтобы все могли полюбоваться, каким дерьмовым было мое детство?

– Нет. Чтобы ты мог помириться с ними. – Я изо всех сил пытаюсь ему объяснить. – Я сделала это ради тебя.

Он отворачивается к окну, чтобы на меня не смотреть, и его голос звучит жестоко и зло:

– Нет. Ты сделала это только ради себя. Думала только о том, как тебе хочется вернуть собственных родителей. Но мои-то родители другие, Вонн. Мой отец просто самовлюбленный болван. А с мамой было нормально лишь примерно половину времени, но по большей части я рос под присмотром прислуги.

– Твоя мама подумала…

– О, моя мама? Ну да. Наверное, просто хочет, чтобы старина Дасти снова ее трахнул. Она чувствует, что стареет, потому что я становлюсь старше, так что ей нужно убеждать себя, что она все еще молода и красива.

– Прости меня, – снова шепчу я. – Твоя мама ему позвонила, и он сразу же согласился приехать. Он казался таким довольным, и я думала… – я прикусываю губу. Неважно, что я думала, в любом случае я ошиблась.

Дастину Форду, разумеется, плевать на своего сына. Он появился на вечеринке, как гром среди ясного неба, затянул небо облаками, устроил ливень и ушел.

– Мой отец явился, потому что это в его интересах. Так всегда было. Как и у каждого в моей жизни, – на красивом лице Окли глубокая печаль, – ему нет до меня никакого дела. Он не мог вынести, когда мой первый альбом стал платиновым. Когда я заработал первый миллион. Когда получил «Грэмми». А затем лейбл предложил мне контракт, о котором мечтает каждый музыкант, но старик запретил мне подписывать его. Сказал, что в этом нет смысла и я буду до смерти расплачиваться с ними. Но Джим проверил контракт – тщательнее некуда. В случае чего я остался бы в выигрыше. И контракт был действительно стоящим. А отец не хотел, чтобы я его подписывал. Не потому, что беспокоился, а потому, что завидовал.

Я прикусываю щеку. Господи, это просто ужасно. Даже не знаю, что ответить.

Тяжело вздыхаю, вспоминая лицо Катрины, когда я предложила позвать Дасти. Но я проигнорировала все знаки. Ок и его мать отдалились друг от друга из-за дурацкого недопонимания, и мне хотелось надеяться, что с отцом у него та же ситуация.

– Я не думала, что между вами все так плохо, – шепчу я.

– Я говорил тебе, что не лажу с ним. Ты думала, это просто так? Потому что я испорченный и упрямый козел?

Я разглядываю свои руки. Ненавижу, когда на меня сердятся.

– Господи, – Ок расчесывает пальцами волосы, – меня уже тошнит от чужих интересов. И я до смерти устал от того, что каждый стремится урвать кусочек меня. Знаешь, если бы я умирал посреди пустыни и меня нашла толпа фанатов, не думаю, что они меня бы спасли. Они бы дрались, чтобы оторвать клочок моей одежды, волос, чего-нибудь, что можно показывать своим друзьям – посмотрите, у меня есть рубашка Окли Форда, в которой он умирал!

Мой обеспокоенный взгляд встречается со взглядом Тая в зеркале заднего вида. Глубокая морщина на переносице говорит о том, что он тоже переживает, но не говорит ни слова. Я тоже молчу. Просто беру руку Ока и сжимаю ее крепче.

– Всех интересует только то, что я могу им дать, – бормочет он. – Шанс заключить контракт, шанс попасть в прессу, деньги. Каждый из тех, кто вокруг меня, – фальшивка. Это пластмассовый мир людей, которым нужно только одно…

Он продолжает говорить, но мое сознание цепляется за слова «деньги» и «фальшивка», и я внезапно так остро чувствую свою вину, что становится трудно дышать. Разве не поэтому я во все это ввязалась? Не ради денег, которые он мне платил? У меня сотня тысяч долларов в банке благодаря ему, и от мыслей об этом просто тошнит. И то же самое я почувствовала, когда Пейсли показала мне последний чек.

Неправильно получать деньги за то, что я встречаюсь с Окли, если я действительно хочу встречаться с ним. Это несправедливо по отношению к нему. Я хочу, чтобы он знал, что сейчас я здесь, в этой машине, ради него, потому что действительно этого хочу, а не потому, что мне за это платят.

И внезапно высохшее яйцо становится самой незначительной проблемой в моей жизни. Ок замолкает, смотря в окно своими грустными зелеными глазами, и мне интересно, думает ли он о том же, о чем и я, – что его девушка, как и все, тоже от него чего-то хочет.

Я больше так не могу. Не могу брать деньги за поддельные свидания с Оком, потому что в них нет ничего поддельного. Они настоящие. Но пока я обналичиваю чеки, Ок будет сомневаться в нас. Часть его всегда будет спрашивать, потому ли я с ним, что хочу, или потому, что должна. Я почти жалею о сексе, потому что это случилось раньше, чем я сказала, что люблю его. Надеюсь, он не думает, что я заставила себя заняться с ним сексом. Это было бы ужасно. Нет, это была бы катастрофа.

К тому времени, когда мы добираемся домой, я полностью разбита. Тай останавливает машину. Мы с Оком выходим, но на полпути к дому я замечаю, что он не идет за мной.

– Вонн, – тихо зовет он меня.

Я возвращаюсь к нему:

– Что такое?

– Я… – он смотрит мне в глаза, – я не думаю, что тебе стоит ехать в тур.

Сердце останавливается.

– Что?

Он сперва сжимает руки, а затем засовывает их в карманы.

– Эта девушка, которая бросила яйцо… – Он качает головой. – Там ты будешь каждый день сталкиваться с таким дерьмом. Мои фанаты живьем тебя съедят.

Я не могу сдержаться и хмурюсь:

– Когда ты попросил меня с тобой встречаться, тебя это вроде не особенно волновало.

– Потому что я не подумал об этом, – отвечает он. – И позволил себе забыть о том, кто я такой. О своей чертовой жизни, Вонн, в которой я даже не могу просто повеселиться на вечеринке, не превратив ее в новостной повод. О жизни, в которой родной отец думает о своем имидже больше, чем о сыне. О жизни, в которой мою девушку обзывает сучкой и атакует какая-то сумасшедшая незнакомка, потому что сама хотела бы быть на ее месте.

– Не с ней? – непонимающе говорю я.

– Не с ней, не с ним – и это весь мир, – нетерпеливо объясняет он. – Они считают, что я принадлежу им.

Это не так. Ты принадлежишь мне.

Но я не произношу этого. Его лицо бесстрастно, а в голосе нет никаких эмоций.

– Лучше тебе остаться, – бросает он. – Ты не должна терпеть все то дерьмо, что есть в моей жизни. Ты не заслуживаешь такого. Не нужно ездить со мной.

______

Я хочу возразить, но выражение его лица говорит мне, что сейчас не время. Пусть сперва остынет. Все равно он летит в Нью-Йорк только завтра утром, и к тому времени, надеюсь, забудет сегодняшний провальный вечер, сможет взять себя в руки и поймет, что мы должны лететь вместе.

Ок думает, что я не смогу выдержать его жизнь, но он неправ. Мне плевать, даже если в меня бросят сотню яиц. Я справлюсь. Потому что нужна ему. Он не должен терпеть все это один, а пока мы вместе, ему и не придется.

– Давай завтра поговорим, – наконец говорю я. – Хорошо?

Он кивает:

– Хорошо. Но… вряд ли я передумаю.

– Давай поговорим завтра, – повторяю я, в этот раз настойчивее.

На его лице мелькает тень улыбки. Затем он наклоняется ближе и целует меня, но в этом поцелуе нет прежней теплоты.

– Спокойной ночи, Вонн.

– Спокойной ночи, Ок.

Совершенно разбитая, я смотрю, как он уходит.

35

ОНА

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Она что, ему изменила?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Какая отвратительная. Ей самое место на помойке

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Бедняга Окли, так ему сочувствую! Вот так начнешь встречаться с обычной девушкой, а она берет и изменяет тебе с коллегой по группе.

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Слышала, что Люка в тур не взяли. Должно быть, поэтому. Значит, это правда

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Она позор для нашего пола. Эй, @VeryVaughn, ты дура, чтоб ты провалилась

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 Он заслуживает кого-нибудь получше. Он никогда больше не будет встречаться с фанаткой. @VeryVaughn подложила всем свинью, поздравляю

Телефон звонит в шесть утра. Я, ворча, перекатываюсь, чтобы его взять. Звонит Клаудиа, но, ей-богу, у меня нет никаких сил слушать лекцию про ужасный день рождения на голодный желудок и без кофе. Так что я решаю, что она сможет наорать на меня позже, и переадресую ее звонок на автоответчик. Однако телефон тут же звонит снова.

Я сдаюсь, со вздохом отбрасываю одеяло и беру трубку.

– Клаудиа, сейчас шесть утра. В Калифорнии никто, кроме серферов и рыбаков, не просыпается в такую рань.

– И пиарщиков, которым предстоит чистить авгиевы конюшни после клиентов, – ледяным тоном говорит она.

Я хватаю ноутбук. Окли что-то натворил? Он, конечно, был расстроен, но я подумала, что ему просто нужно время остыть.

– Что случилось? Не понимаю.

– Это я у тебя должна спросить, – резко отвечает Клаудиа. – Если тебе надоело «встречаться» с Окли, могла бы просто сказать мне или Джиму. Мы бы придумали какой-нибудь способ это завершить, не подвергая Окли унижению.

– В смысле? О чем вы говорите?

Мой компьютер все никак не загружается.

– Я говорю о том, что ты почему-то решила публично изменить Окли. И ты не просто разрушила весь сюжет, но вдобавок еще и выставила Окли в дурном свете.

– Что? Я никогда…

Ой, черт. Разве что эта история в тот вечер, когда УУ меня бросил и накричал на меня по телефону. Не может же она говорить об этом?

– Это что, про Люка? Но мы с Окли это обсуждали…

– Меня не интересуют твои отговорки. Сегодня курьер привезет тебе расчет. И можешь сменить пароли от социальных сетей – теперь они полностью в твоем распоряжении.

– Но, Клаудиа…

– Ты уволена, – говорит она и вешает трубку.

ФОРД ПЕРЕЖИВАЕТ ИЗМЕНУ ТУДА С ФОРДОМ, А ОТТУДА С ДРУГИМ

Чувствуя, как подкатывает тошнота, я нажимаю на первую же ссылку.

Окли Форд нашел свою любовь в объятиях своего лучшего друга. Люк Селлин пять лет был басистом в группе, но такое положение дел его не устраивает – он планирует собрать собственный коллектив. Вчера ночью в баре «Суитхарт Лаундж» он сознался в интрижке с Вонн Беннетт, новой девушкой Окли Форда. Окли отказался от комментариев, чего, однако, не скажешь о бывшем бойфренде Беннетт. Как вы помните, когда девушка познакомилась с Фордом, она состояла в отношениях со студентом университета Южной Калифорнии. Уильям Уилкерсон сообщил журналистам, что девушка, однажды уже совершившая измену, не стоит доверия.

Окли Форд, ты достоин большего! Позвони нам.

Я даже не собираюсь читать комментарии – и так понятно, что там будет. Набираю номер Ока, но раздается всего один гудок, и я попадаю на автоответчик. Тогда я оставляю сообщение: «Привет, это я. Прочла свежую прессу. Как мне реагировать? Это навредит твоему туру? Позвони мне!».

Потом пишу ему сообщение с тем же текстом.

Он не отвечает, но я убеждаю себя, что еще просто слишком рано. Окли ненавидит просыпаться рано утром, а шесть утра, по его меркам, безбожная рань.

Я пытаюсь снова заснуть, но голова пухнет от мыслей, и в итоге я встаю и начинаю печь овсяное печенье. А потом печенье с корицей. А потом лимонное печенье.

Когда Пейсли просыпается и приходит в кухню, на каждой горизонтальной поверхности лежит какое-нибудь печенье.

– Я так понимаю, Клаудиа тебе уже звонила, – говорит она.

– Зато Окли не звонил. Но я думаю, сейчас он уже проснулся. Наверное, поеду к нему. Можно взять машину или она тебе нужна?

Пейсли с сочувствием на меня смотрит, а потом обнимает за плечи:

– Солнышко, Окли час назад улетел в Нью-Йорк.

Мое сердце падает:

– Что?

Она закусывает губу:

– Мне Тай написал, когда они были в аэропорту.

– Но… – Я кручу в руках телефон, с которым не расставалась все это время. – Он же ничего не ответил! Я ему писала. И звонила…

Я внимательно вглядываюсь в лицо Пейсли, пытаясь понять, что происходит.

– Клаудиа сказала, что он тебя заблокировал, – неохотно признается Пейсли. – Все твои звонки попадают на автоответчик, а сообщения не приходят вообще. – Она не смотрит мне в глаза. – Похоже, он не хочет с тобой разговаривать.

Мне становится настолько плохо, что вот-вот стошнит. Я высвобождаюсь из объятий Пейсли и бессильно прислоняюсь к кухонному островку.

– Но почему? – выдыхаю я. – Это же было сто лет назад. Когда все было не по-настоящему. Когда УУ меня бросил, а потом я слишком много выпила и целовалась с Люком. Но больше ничего не было. Мы с ним с тех пор даже парой слов не перекинулись! – Я хватаю ее за плечо: – Позвони им и все объясни!

Она грустно на меня смотрит:

– Я не могу. Все кончено.

Я лихорадочно размышляю, что же я могла сделать такого, чтобы Окли на меня так рассердился. Дело точно не в Люке, потому что это мы давно обсудили. Тогда, может, день рождения? Он обиделся, что я пригласила его отца?

«Ты сделала это только ради себя. Думала только о том, как тебе хочется вернуть собственных родителей. Но мои-то родители другие, Вонн».

Слова Окли звучат у меня в ушах, и я чувствую головокружение. В этом дело, что ли? Неужели он думает, что я поступила эгоистично, когда хотела помочь ему помириться с отцом?

Или он специально меня отталкивает? После того случая с фанаткой? Думает, что единственный способ удержать меня от поездки с ним в тур – это вообще со мной расстаться?

Все эти предположения кажутся мне нелепыми. Если честно, сейчас вообще все кажется нелепым.

Но я не успеваю ей возразить – в дверь звонят. Проскочив мимо Пейсли, я со всех ног бегу в прихожую. Сестра ошибалась, и это Окли. Он передумал и приехал за мной, чтобы мы вместе полетели в Нью-Йорк. Я совершенно уверена.

Я распахиваю дверь, ожидая увидеть красивое лицо Окли, но там стоит незнакомый мужчина с огромной челюстью, одетый в коричневое.

– Это вы Вонн Беннетт?

В его голосе отчетливо слышится отвращение. Что, теперь весь Лос-Анджелес меня ненавидит? Если в меня кидали яйца даже тогда, когда Окли меня любил, то что же будет теперь? Я вздрагиваю. Курьер, видимо, принимает это за выражение согласия, потому что сует мне в руки планшет для электронной подписи.

– Распишитесь.

Дрожащей рукой я ставлю подпись, и он сует мне в руки конверт.

– Не надо было так с ним поступать, – бросает он, отчего мне вовсе не становится легче.

Да, это точно было отвращение. Ну и пошел он! Я хлопаю дверью, не прощаясь.

В прихожей вскрываю конверт, и оттуда выпадает ворох бумаг. Я пугаюсь еще сильнее, когда вижу, что это контракт, который я подписывала, и на его первой странице стоит огромный красный штамп: «АННУЛИРОВАНО». Также там лежит письмо, в котором меня благодарят за оказанные услуги, рекомендуют придерживаться терминов соглашения о неразглашении, иначе вся моя жизнь будет уничтожена, а еще призывают воздержаться от каких бы то ни было контактов с «известным лицом», угрожая иначе взыскать выплаченные средства через суд. Из конверта выпадает чек и медленно опускается на пол.

Мой телефон жужжит. Теперь я уже не спешу его доставать. Я словно оцепенела, и мне так хочется плакать, что глаза чешутся.

Я несколько раз моргаю и читаю сообщение от Кэрри.

Видела «Инстаграм». Очень сочувствую. УУ скотина. Окли тоже.

Изо всех сил стараясь не расплакаться, я открываю «Инстаграм», захожу в аккаунт Ока и почти сразу вижу то, о чем она говорит. Он стоит на сцене «Мэдисон-сквер-гарден» спиной к фотографу, но видно, что на шее у него висит гитара. Арена пуста.

______

«Снова один и снова счастлив. Нью-Йорк, сегодня увидимся», – гласит подпись.

Я сжимаю бумаги в кулаке и ухожу к себе, оставляя чек на пятизначную сумму валяться в прихожей.

36

ОНА

– Как ты считаешь, если я забросаю дом Окли тухлыми яйцами, тебя уволят? – спрашиваю я Пейсли спустя три дня, пролив целое море слез. Мы стоим рядом у раковины и моем посуду после ужина.

– Думаю, да, но только если нас поймают. – Она шаловливо улыбается. – Я в деле.

– Да ладно, брось. Он не стоит такого риска. – Я подаю ей мокрую тарелку. – Честно говоря, по-моему, это самое ужасное время в моей жизни. Сначала безумная фанатка кинула в меня яйцом. Потом мой подставной бойфренд меня бросил и сообщил об этом через свою пиарщицу. И я все еще не знаю, что мне делать со своей жизнью.

– Зато это совсем как в кино, – отмечает Пейсли.

– Но тогда скоро все эти страдания должны с лихвой окупиться, – говорю я. – Когда начнется эта часть? Или сначала все должно стать еще хуже?

Пейсли ставит вытертую насухо тарелку в шкаф, а потом говорит:

– Ты так больше с ним и не разговаривала?

– Нет, конечно, – я бросаю на нее мрачный взгляд. – Ты же сказала, что он меня заблокировал.

Пейсли сомневается, а потом говорит:

– Тай сказал, он страдает.

Я хмурюсь:

– Тай страдает? Почему?

Пейсли вытирает руки полотенцем и передает его мне.

– Да нет. Окли страдает.

– Так ему и надо! – сердито отвечаю я, ударяя полотенцем по столу.

– Если вы оба страдаете, с этим нужно что-то делать.

– Что, например? Умолять его ко мне вернуться? Нет уж, спасибо. – Я бросаю полотенце на стол. – Знаешь, на самом деле это с самого начала была плохая идея. Надо было начинать учиться. Вообще неплохо бы записаться на летние курсы, чтобы подготовиться.

Пейсли слегка наклоняет голову:

– И что ты будешь изучать?

– Не знаю. В процессе разберусь.

Пейсли ничего не говорит, но многозначительно смотрит на меня с таким лицом, будто она самая мудрая и всезнающая.

– Что? – раздраженно бросаю я. – Ты возражаешь?

– Нет, – говорит она непринужденным тоном, но выражение ее лица серьезно. – Вонн, послушай. Это совершенно нормально, что ты не хочешь поступать в университет и не знаешь, чем заниматься в жизни. Не надо становиться учительницей только из-за мамы и папы – они всегда будут в твоем сердце, чем бы ты сама ни занималась. И несмотря на то, что сейчас тебе очень больно, ты все равно приобрела кое-что ценное, и это навсегда останется с тобой.

– Деньги, что ли?

Не понимаю, о чем она говорит. Кажется, в последнее время проблем с деньгами у нас не возникает.

– Нет. Теперь ты знаешь, как живет человек, который занимается тем, что любит. У тебя этого нет. Но тебе бы это не помешало.

– Но я не знаю, что я люблю. – Я поднимаю руки. – Все вокруг знают, чего хотят от жизни. Ты обожаешь свою работу, Окли – музыку. Кики хочет быть парикмахером с четвертого класса. Когда Кэрри в первый раз выступила в роли юриста на школьном суде, с ней все сразу стало понятно. Я же только и делала, что училась рисованию, но заниматься этим не хочу, а чем хочу – не знаю.

– Ну и ладно.

– Что «ну и ладно»? – возмущенно спрашиваю я.

– Начинай с этого места.

Вот прямо как Окли. Я опускаю руки и чувствую полное бессилие.

– Окли мне говорил то же самое, – наконец признаюсь я.

Она удивленно поднимает брови:

– Ну надо же. Ты всегда делаешь вид, что всем довольна и счастлива, а тут призналась этому красавчику, что тебя на самом деле гложет? Похоже, ты действительно была в него влюблена.

Я киваю, делая усилие, чтобы не расплакаться, хотя у меня в горле стоит огромный ком.

– Ну да. И я все еще в него влюблена! Пейсли, ну почему он со мной не разговаривает?

– Не знаю, – говорит она и берет меня за руку. – Но знаю способ узнать это.

– Какой?

– Поезжай на его следующий концерт. По-моему, следующий в Майами.

– Он не хотел, чтобы я ехала, – шепотом говорю я.

– Тем хуже для него! По крайней мере, ты сможешь с ним нормально поговорить, – Пейсли пожимает плечами. – Я всегда считала, что расставаться надо лично. А Окли просто трусливо сбежал, и это явно плохо на тебе сказалось. Ты должна понять, почему он так поступил, – иначе никогда по-настоящему не сможешь его отпустить. – Она опять пожимает плечами. – Может, если ты увидишь его и выслушаешь, вы сможете как-то это преодолеть. Но в любом случае есть только один способ это проверить.

– А что, если он прикажет меня вышвырнуть? Нет уж, спасибо.

– Ну, ты, разумеется, можешь остаться здесь и продолжать делать вид, что тебе все нипочем. Или единственный раз в жизни рискнуть быть честной.

– Ты, конечно, именно так и делаешь с Таем, – саркастически замечаю я.

– Совершенно верно. – Она достает телефон и показывает мне последнее сообщение.

Если моя работа мешает нам быть вместе, я найду другую.

Вот это да! Оказывается, я была настолько захвачена собственными переживаниями, что даже не знаю, насколько все серьезно у Пейсли с Таем.

– Вау.

– Вот именно. Ради правильного человека иногда стоит пойти на риск. Ты бы променяла все счастливые годы с родителями на то, чтобы никогда не испытывать боли от их смерти?

Мне хочется закричать: конечно же нет, но слезы подступают к горлу и я не могу выговорить ни слова, так что просто киваю.

– Перестань бояться жизни. Доверься своим чувствам. Что лучше – поехать в Майами и опозориться или не поехать и всю жизнь думать, а что было бы, если…

– Поехать в Майами, – выдавливаю я из последних сил.

– Отлично, – она тянется куда-то за меня и вручает мне распечатку. – Мы с Таем добыли тебе место на частном самолете, который через три часа вылетает в Майами. Ты, может, и не знаешь, что хочешь делать в жизни, зато я точно знаю, с кем. Иди собирайся!

37

ОН

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 концерт просто потрясный

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 я сейчас умру

@OakleyFord люблю тебя

@OakleyFord ты такой красивый

@OakleyFord пожалуйста, лайкни меня! У меня день рожденья! Ну пожалуйста!!!!!!!

@OakleyFord ты лучший

Пятьдесят тысяч фанатов вопят и ждут моего появления, но меньше всего на свете я хочу к ним выходить. Лучше запереться в гримерке навечно. Или, может, взять пару уроков у своей мамы – нацепить парик и солнечные очки и сбежать?

И куда я пойду?

При мысли об этом я морщусь. И правда, куда мне идти? Вернуться в Лос-Анджелес, к девушке, которая больше не хочет со мной быть?

Нет уж, лучше остаться в Нью-Йорке. По крайней мере, здесь мои фанаты, и уж они-то точно хотят быть со мной. Да они готовы продать своих детей и отрезать себе руку, а может, даже обе, лишь бы просто дышать со мной одним воздухом.

Довольно смешно, но я готов на все то же самое, лишь бы дышать одним воздухом с Вонн.

Я по ней ужасно скучаю. По ее ехидным комментариям, мешковатой одежде, тем редким моментам, когда она заразительно смеется. Каждый раз, когда я о ней думаю, возникает такое чувство, что меня ударили под дых. Впрочем, всего четыре дня прошло. Может, через неделю-другую полегчает, рана начнет затягиваться и я смогу о ней думать, не сходя с ума?

Просто где-то в глубине души я до сих пор не верю, что все закончилось. И особенно в то, что она передала мне это через Джима.

Когда в аэропорту он сунул мне в руки разорванный контракт, я сперва даже не понял, в чем дело, и подумал, что это шутка. Я как раз собирался ей позвонить, извиниться, что обидел ее, и заодно предупредить о скандале в прессе. Клаудиа показывала мне ссылки, но я только посмеялся. В этой истории не было ничего нового, и мне плевать, если Люк хочет продолжать трепаться. Думал, Вонн тоже все равно.

Но я ошибался. Джим сказал, что она позвонила утром и сказала, что больше не может. Что все это слишком для нее. Моя жизнь – это слишком.

Я тут же ей написал, но она не ответила. Позвонил – она не взяла трубку. Только через несколько часов радиомолчания – и нескольких сотен моих сообщений – она наконец все объяснила. Я помню каждое слово. «Прости, Ок, я ухожу. Больше не могу».

Когда мы только познакомились, я говорил ей, что не так уж много людей могут это выдержать. И то же самое сказал, когда после дня рождения нас подкараулили папарацци. Именно поэтому я не хотел, чтобы она ехала в тур, зная, что здесь будет так же. Безумные фанатки, которые хотят выцарапать ей глаза. Бесконечные вопросы журналистов. Ложные слухи в прессе. Я не хотел, чтобы ей пришлось все это переживать.

Похоже, она тоже так решила.

В конце концов, в нее бросили яйцо за то, что она посмела расплакаться на публике. Не мне осуждать ее за то, что она не выдержала.

И все-таки я осуждаю.

Тай спрашивает, что случилось, а я говорю ему, чтобы не лез не в свое дело. А потом мне стыдно, и я стараюсь не попадаться ему на глаза. Да я стараюсь вообще никому не попадаться на глаза.

Единственный человек, кого я хотел бы сейчас увидеть, – это Вонн.

______

Впрочем, у моего отвратительного эмоционального состояния есть и обратная сторона – отличная музыка. Я уже написал одну классную песню и всю неделю играю ее в своем номере. Я и сейчас ее играю – и тут слышится стук в дверь, а затем, не дожидаясь ответа, входит Кинг.

Он не смог прийти на открывающий тур концерт в Нью-Йорке, но, к счастью, ему удалось вырваться сюда, в Майами. Тур начался просто замечательно. Вдобавок мой альбом держится на верхушках чартов с самого релиза. Фанаты без ума от нового звучания. Я получил кучу твитов и электронных писем про то, что ожидание на сто процентов того стоило. Некоторые из них я даже переслал Джиму в качестве ответа на весь его нудеж по поводу того, что люди меня забудут. Новый альбом уже популярнее «Форда» – лучшего в моей истории.

– Чертовски жаль, что ты написал это уже после релиза, – говорит Кинг, когда понимает, что именно я играю.

Вчера после концерта он повел меня выпить, потому что мне не хотелось идти ни на какие вечеринки. А потом мы сидели у него в номере, и я сыграл новую песню, которая ему очень понравилась.

И, судя по всему, все еще нравится, потому что он ее насвистывает.

– Мне кажется, это пока лучшее из того, что ты написал.

– Можно включить ее в следующий альбом, – я бросаю на него взгляд. – Он ведь будет? Или ты решил двигаться дальше?

Честно говоря, я затаил дыхание, ожидая ответа. Никто не задерживается в моей жизни надолго. Взять хотя бы Вонн…

– Ну уж нет, ты так просто от меня не избавишься. Придется подождать – у меня уже трое в очереди.

– Но для меня-то ты найдешь время, верно?

– Еще как верно. – Он улыбается.

Я тоже улыбаюсь ему в ответ, хотя мне и приходится ради этого немного постараться. Но он много для меня сделал, и я ему благодарен, о чем немедленно и сообщаю.

– Спасибо за твое терпение, – неловко говорю я. – И за то, что поверил в меня и в то, что я способен… повзрослеть.

– Всегда пожалуйста, – он глядит на меня, приподняв бровь, – но ты, похоже, опять впал в детство. Сидишь тут и страдаешь, а тысячи фанатов там по тебе с ума сходят и ждут, пока ты покажешься.

Он прав. Я откладываю гитару и встаю. На мне уже концертная «униформа» – рваные джинсы, обтягивающая футболка, волосы уложены гелем, глаза подведены – девушкам это нравится. Кстати, о девушках. У моей двери дежурят штук пятьдесят, все с пропусками – одна из них пыталась даже зайти в гримерку, но Тай ее не пустил.

И вчера за сценой была такая же толпа горячих красоток. К моему удивлению, среди них оказалась и Пятница – но, слава богу, в этот раз она охотилась не за мной. Оказалось, она недавно начала встречаться с лидером группы, которая играет у меня на разогреве. Это новая группа из Калифорнии, их музыка – помесь серфа, попа, панка и эмо… На самом деле, я даже не знаю, как толком описать то, что они играют, но звучит интересно.

Не знаю, правда ли они встречаются или это очередная договоренность, но даже если так, то они отличные актеры, потому что вчера весь вечер просто не отлипали друг от друга.

На самом деле, это даже мило – видеть, как она счастлива. Должен признаться, со мной она очень страдала, хотя я и не готов брать на себя всю ответственность. Она знала условия. Просто не надо было в меня влюбляться.

А мне не надо было влюбляться в Вонн.

Это смешно, но в данной ситуации я оказался на месте Пятницы – с самого начала знал, что Вонн согласилась на это из-за денег, и все равно позволил себе быть обманутым.

Но… все-таки что-то ведь было по-настоящему. То, как она на меня смотрела. Как меня целовала. Мне ведь не показалось?

Позвони ей и сам спроси.

Я приказываю своему внутреннему голосу заткнуться. Нет уж, я не настолько жалок, чтобы гоняться за девушкой, которая меня бросила.

– Тебе пора выходить. Агент просто места себе не находит, – хитро улыбается Кинг. – А организатор концерта и вовсе сходит с ума.

Киваю и вслед за ним иду к двери, за которой слышны громкие крики, хотя все, чего я хочу, – это полная изоляция. Но я не могу. Это моя жизнь. То, чем я всегда мечтал заниматься. Так что не пристало ныть и жаловаться. Я должен выйти на сцену и открыть перед ними свое сердце. Ну, или притвориться, что открываю перед ними свое сердце.

Потому что мое сердце – в Калифорнии, там, где Вонн Беннетт.

ОНА

Я торопливо прохожу контроль, и мое сердце бешено стучит. Самолет задержался на полчаса из-за каких-то технических проблем, о которых я побоялась спрашивать. Не самая лучшая идея – интересоваться, что именно сломалось в самолете, на котором ты собираешься лететь. Но пилот совсем не выглядел обеспокоенным, так что мы все-таки взлетели.

Должна признать, что лететь на частном самолете довольно круто. Тут был еще один клиент агентства «Даймонд» – автор песен, и все пять часов полета он восхищался новым альбомом Окли. А мне становилось все грустнее, пока он нахваливал «чистоту и ясность» текстов. Я вспоминала все те разы, когда приходила в студию и смотрела, как Окли и Кинг работают. Как он пишет и потом переделывает эти самые тексты, работая над каждым словом. Это так… красиво. Несмотря на то что я все еще не представляю, чем хочу заниматься, знаю точно: мое дело должно поглощать меня целиком. Чтобы я обо всем забывала. Окли так повезло, что он нашел свое призвание. Интересно, понимает ли он, насколько счастлив?

Самолет задержался на полчаса, и к моему приезду концерт уже начался. Тай договорился с какой-то ассистенткой, что она проведет меня в гримерку, но Окли уже на сцене, и мне придется смириться с тем, что поговорить с ним удастся только после выступления.

Я иду по битком набитому коридору и вдруг вижу Тая. Сперва он кажется удивленным, но тут же расплывается в широкой ухмылке:

– Вонн! Пейсли говорила, что ты прилетишь, но я не верил до самого последнего момента!

Он вдруг хватает меня в объятия и кружит. Я замечаю удивленные взгляды – в основном ими меня награждают полураздетые девушки с VIP-пропусками. На мгновение с ужасом задумываюсь, был ли кто-нибудь из них у Окли в гримерке. Или, может, вчера они ходили к нему на афтерпати? Оглядываюсь в поисках Пятницы, но ее нигде не видно.

Мне вдруг становится страшно. Может, Пейсли ошибалась? Может, Окли меня увидит и сразу же велит охране вывести вон?

– Хочешь на танцпол? – спрашивает Тай. – Я могу провести тебя в первый ряд или в VIP-зону прямо перед сценой.

Я качаю головой. Нет, мне совсем не хочется оказаться среди фанаток Окли. Это будет лишь еще одним напоминанием, что не я одна в него влюблена. И все они считают, что Окли принадлежит им.

Но концерт пропускать тоже не хочется.

– А за кулисами можно постоять? Так вы называете это место – кулисы?

Тай хмыкает:

– Ты овладеваешь профессиональным жаргоном. Пойдем.

Он берет меня за руку и ведет по коридору. Здесь ужасно жарко – я сразу потею, даже несмотря на то, что в майке. И повсюду люди. Носят аппаратуру, что-то пишут на планшетах, выкрикивают указания, разговаривают по рациям и мобильникам. Сумасшедший дом.

– А Джим здесь? – с испугом спрашиваю я.

Я с ним не разговаривала с того дня, когда мне на дом прислали контракт.

– Нет, он еще в Лос-Анджелесе. Прилетит на остальные концерты на Восточном побережье. Вероятно, мы его увидим в Чикаго.

Мы… Не уверена, что стоит его поправлять. Тай предполагает, что я тоже поеду с ними в Чикаго – но это зависит от того, что сделает Окли, когда меня увидит. Или что сделаю я. Мне хочется, чтобы он бросился к моим ногам, попросил прощения за то, что меня бросил, умолял к нему вернуться. Но я не уверена, что это хоть сколько-нибудь реально. В конце концов, он расстался со мной при помощи менеджеров и контрактов! Разве такое можно простить?

Мы приближаемся к концу коридора, и я уже слышу музыку. Сразу узнаю «фирменный» хриплый голос Окли Форда. Он исполняет одну из тех быстрых песен, которые они оба с Кингом очень полюбили, когда записывались. Мне она не так уж нравится, но лейбл решил поставить ее в альбоме первой. И зрители ее отлично принимают.

Тай открывает какую-то дверь, и меня чуть не сбивает с ног звуковая волна. Мы поднимаемся по металлическим ступенькам. Тут темно, и я понятия не имею, куда мы идем, но, вероятно, сцена совсем близко, потому что музыка становится все громче и громче. Я уже слышу группу. Барабаны. Ритм-гитара. Голос Окли. Как я люблю его голос!

Мы делаем еще несколько шагов, и я внезапно вижу сцену. По бокам есть две огромные лестницы, ведущие на балкон. Ограждением его служат прожекторы, которые вспыхивают в такт музыке. А за этим балконом расположен экран, такой огромный, что, мне кажется, его видно из космоса.

И тут я замечаю его – на самом краю длинной сцены, которая разделяет стадион пополам.

Мое сердце словно застревает в горле. Он такой красивый, что на него больно смотреть. На лбу у него капли пота от жары и напряжения. Публику я не вижу – но я ее слышу. Бесконечная волна звука. И не просто звука – обожания. Любовь, которую испытывают к нему все эти по большей части незнакомые люди, затапливает его, когда он поет.

– Вонн? – вдруг пискляво произносит кто-то.

Я знаю этот голос. Клаудиа. Она стоит в паре метров от меня, и с ней рядом – какой-то мужчина с планшетом.

Я поворачиваюсь к ней и замечаю, что ее лицо при виде меня почему-то бледнеет.

– Что ты тут делаешь? – произносит она. Тембр ее голоса такой высокий, что перекрикивает даже музыку.

– Привет, Клаудиа, – немного натянуто отвечаю я.

Ее глаза в ужасе смотрят на сцену, а потом опять на меня.

Она подходит ближе:

– Ты не должна здесь находиться.

– Почему это? – Я пожимаю плечами. – Потому что Окли не хочет меня видеть? Ну и что. Я кое-что должна ему сказать.

– Но…

Я прохожу мимо нее и делаю еще один шаг к сцене. Мне безразлично, что Клаудиа на меня злится. Пейсли права. Я должна поговорить с Окли. Пусть он посмотрит мне в глаза и объяснит, что случилось.

Я выглядываю как раз в момент, когда он берет последний аккорд песни. Потом ухмыляется:

– Вам понравилось, я смотрю?

Стадион ревет.

Он немного поворачивается, и я разочарованно ворчу, потому что теперь мне ничего не видно, кроме его затылка. Так что я подкрадываюсь еще немного вперед и радостно вздыхаю: мне снова виден его профиль. Он общается с публикой – рассказывает о том, как записывался альбом.

– Мой продюсер Донован Кинг – вы его знаете, да? – бросил мне в голову карандаш во время той джем-сессии, когда мы это написали. Чуть не выколол мне глаз!

Стадион оглашается хохотом. Пол вибрирует у меня под ногами.

Вдруг что-то касается моей руки. Нет, не что-то, а кто-то! Клаудиа тянет меня прочь, пытаясь утащить от сцены. Я с презрением смотрю на нее, и она моментально отпускает мою руку, отходит в сторону и принимается что-то яростно печатать на телефоне.

– Но оно того стоило, потому что в итоге мы написали кое-что изумительное. Это менее известная песня, но прошу вас дать ей шанс – в конце концов, я из-за нее чуть не лишился глаза!

Окли, продолжая ухмыляться, ставит гитару и поворачивается к технику, у которого уже наготове другая.

И в этот момент замечает меня.

У него в буквальном смысле отвисает челюсть, несколько секунд он стоит, словно врос в сцену.

И смотрит на меня.

Я тоже на него смотрю.

Надо бы что-то сделать – улыбнуться, или помахать, или еще что-нибудь, – но какой смысл? У него концерт. Не может же он… О господи, он что, серьезно идет сюда?

Я ошеломленно гляжу на него, и тут он бросает в микрофон:

– Подождите минутку, ребята.

И потом Окли Форд прямо посреди собственного концерта через всю сцену бежит в мою сторону.

– Что ты тут делаешь? – требовательно спрашивает он. Пот стекает у него по шее и по лбу. Сейчас его окружает особая сценическая аура – он кажется выше, красивее, увереннее. Таким я его еще никогда не видела.

– Не знаю, – запинаясь, бормочу я. Господи, что вообще заставило меня подумать, что этот человек, у которого не просто есть дело жизни, но который еще и вдохновляет им других, захочет быть со мной? Он – Окли Форд. А я – Вонн Беннетт. Ну конечно, он меня бросил.

– Дай угадаю. Нравится, когда поигрывают мускулами? – говорит он немного зло, словно обвиняя.

Я облизываю губы, не зная, что ему ответить.

– Или ты все-таки решила сообщить мне о разрыве лично? – горько добавляет он. – Могла бы не трудиться. Я и так все понял. Было довольно доходчиво.

Тут я окончательно перестаю что-либо понимать, и у меня вырывается:

– Ты о чем вообще?

Он хмурится:

– Издеваешься?

Я начинаю злиться.

– Вообще-то это ты мог бы сообщить мне о разрыве лично. Хотя я и так все поняла. Было довольно доходчиво! – издевательски повторяю я за ним.

Ок растерянно моргает:

– Что вообще творится?

– Не знаю! – ору на него я.

Мы стоим и смотрим друг на друга, и я вижу на его лице то же самое непонимание, которое чувствую сама. Мысли скачут в голове, и невозможно сосредоточиться, но я делаю вдох, заставляя себя немного успокоиться.

– Ты заблокировал мой номер, – наконец говорю я.

Он ошарашенно говорит:

– Ничего подобного.

Мы снова смотрим друг на друга.

– А ты написала мне сообщение, что мы расстаемся.

– Ничего подобного!

А потом до нас обоих вдруг доходит, и мы одновременно поворачиваемся к Клаудии.

– Что ты сделала? – рычит на нее Окли.

Ее красные щеки и виноватый вид сразу сообщают нам: догадка верная.

– Черт побери! – орет Окли. Затем делает глубокий вдох, явно пытаясь прийти в себя, и когда снова обращается к Клаудии, его тон холоден как лед:

– То сообщение… Как ты это сделала?

Клаудиа уставилась вниз, на свои дорогущие туфли:

– Мы подменили номер у тебя в телефоне. На самом деле сообщение отправила Эми.

Я смотрю на нее, открыв рот.

– Но почему? – не сдержавшись, выдыхаю я. – Зачем вы заставили нас расстаться?

– А ты как думаешь?! – кричит она своим неестественно высоким голосом. – Ты подрывала его имидж, Вонн! Вся та картинка, которую мы старательно создавали про ваши цельные и здоровые отношения, – все это коту под хвост, потому что кое-кому не хватило ума! Вот зачем было изменять Окли с басистом? – она тяжело дышит. – Мы с Джимом просто пытались разгрести последствия!

– С Джимом? – встревает Окли, и его глаза пылают яростью. – Он тоже в этом участвовал?

Клаудиа фыркает:

– Мы пытались тебя защитить, Ок. Тебе нужно сосредоточиться на туре, а не на любовном скандале. Мы приняли пиар-решение.

– К черту твой пиар! – Окли с ненавистью сверлит ее глазами. – Вы перешли границу. Вы оба. И скажи спасибо, что я не увольняю тебя прямо здесь.

Честно говоря, я не знаю, почему бы и нет. Не могу поверить, что Джим и Клаудиа все это подстроили у нас за спиной! И пока я целых четыре дня проклинала Ока и мечтала воткнуть ему в лицо булавки, он все время думал, что это я его бросила!

– Иди отсюда, – рычит Ок. – Не хочу тебя видеть.

Ее словно ударили.

– Окли, – тихо произносит она.

– Я серьезно. Поговорим об этом потом. Лучше позвони Джиму, пусть готовится, – он запускает обе руки в уложенные гелем волосы, немного испортив укладку. – Вы перешли границу.

Повисает неловкая тишина, но наконец Клаудиа поворачивается на высоченных каблуках и убегает вниз по лестнице.

Окли снова делает вдох и поворачивается ко мне.

– Значит, ты меня не бросила, – пораженно произносит он.

– И ты меня тоже. – Я шокирована не меньше, чем он.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я прекрасно помню о зрителях, которые беснуются на стадионе – судя по всему, они начинают терять терпение, но Окли не двигается с места.

– Прости за то, как вел себя после дня рождения, – тихо говорит он. – Я знаю, ты просто хотела сделать для меня доброе дело.

– Прости, что я пригласила твоего отца. Не могла и представить, что он так себя поведет!

– Знаю. – Он умолкает и опять смотрит на меня, а потом его лицо меняется от нахлынувших эмоций. – Я так по тебе скучал!

И я вдруг понимаю: я правильно сделала, что приехала. Мне совершенно все равно, что таблоиды напишут завтра. Все эти сообщения в «Твиттере» о том, какая я глупая, некрасивая и недостойная самого Окли Форда, ничтожны – его улыбка, счастливое выражение его лица отменяют все.

Может, я и не умею играть на гитаре и не способна взять ни одной ноты, мое будущее туманно и я понятия не имею, что ждет меня впереди. Но я точно знаю, что хочу войти в будущее рука об руку с ним, Окли Фордом.

Мои пальцы скользят вниз, и я беру его за руку, а потом в присутствии нескольких посторонних людей, один из которых, скорее всего, журналист, если учитывать, с какой скоростью он набирает текст на своем телефоне, говорю ему то, что так боялась сказать.

– Я тоже по тебе скучала. И мне было без тебя так плохо. И… – Я вздыхаю. – И…

Черт, почему у меня не получается это произнести?

– Что? – поддразнивает он.

Похоже, он не собирается упрощать мне жизнь. Но ведь все самое ценное всегда требует жертв, разве не так? Он точно этого стоит, даже если сам об этом не подозревает.

– Это хорошо, – я понижаю голос, потому что вокруг люди, – что мы разорвали контракт. Ты говорил, в твоей жизни все подставное? Нет. Наши отношения – это по-настоящему.

На его губах появляется улыбка.

Толпа у него за спиной беснуется. Я слышу, как зрители в разном ритме скандируют его имя – судя по всему, они не понимают, что произошло, и беспокоятся. И это очень похоже на то, что творится со мной, – я никак не могу подобрать нужные слова, чтобы описать свои чувства.

– Не знаю, когда это случилось, но я уже давно не притворяюсь, – наконец отчаянно говорю я. – Потому что не хочу притворяться, что тебя не люблю. И что в твоем присутствии мое сердце не поет. Или что я не просыпаюсь каждое утро, чтобы скорее с тобой увидеться, прочитать твои сообщения или услышать, как ты называешь меня «солнышко».

Он ухмыляется, и я чувствую, как мои губы сами собой расплываются в улыбке. Значит, быть искренней не так уж и сложно.

– Я знаю, что могу существовать без тебя. Могу прожить прекрасную правильную жизнь. Но я не хочу правильной жизни! Я хочу, чтобы моя жизнь была беспорядочной, счастливой, несчастной, восхитительной, наполненной эмоциями, громкой – рядом с тобой!

Фанаты начинают кричать в унисон, как единый организм, и кажется, что это слышит вся планета – кроме него. В почти полной темноте у края сцены он всматривается в мои глаза:

– Значит, именно такая жизнь у тебя и будет.

К нему приближается какая-то смелая женщина:

– Ок, твои фанаты… Тебе неплохо бы вернуться на сцену.

– Иди, – говорю я. – Спой для меня.

Он сомневается, словно боится, что я пропаду.

– Я буду здесь, – говорю я.

– Обещаешь?

– Навсегда.

С сияющей улыбкой он бежит обратно на сцену, по дороге выхватывая гитару из рук техника.

Сзади подходит Тай и кладет руку мне на плечо:

– Ну ничего себе. Ты меня вдохновляешь.

– Надеюсь, что так, – говорю я, не отрывая глаз от Ока. – Потому что если ты не такой смелый, как моя сестра, ты ее не стоишь.

– Понимаю. Но это значит, что я больше не смогу работать у Ока, – говорит он. – Конфликт интересов.

– Но вы ведь друзья, верно? А это единственное, что для него важно, – я смотрю, как Ок садится на табурет и поправляет микрофон.

Тай крепко сжимает мое плечо:

– Я всегда буду его другом.

– Зато теперь вы сможете играть в команде победителей – как члены семьи Беннетт.

– А ты думаешь, почему я сдался? Ненавижу проигрывать!

Я смеюсь, но тут же умолкаю, потому что Окли начинает говорить, пощипывая струны.

– Как вы все знаете, я очень давно ничего не выпускал – но не потому, что не писал ничего нового. Я пытался заново найти свой голос. Наш мир строится из фильтров, фотошопа и… – он пожимает плечами и берет пару аккордов, – подделок. И все это из-за того, что мы пытаемся казаться идеальными. Но на самом деле никто не идеален, а стремление казаться такими нас уничтожает. По крайней мере, меня это уничтожило. И только перестав бояться своих изъянов, я смог, наконец, писать музыку, которая все это время жила внутри меня. Такую, какую всегда хотел писать. И единственная причина, по которой я сегодня здесь перед вами, – это встреча с человеком, который дал мне смелость открыть эту клетку и просто быть собой.

Случайные аккорды складываются в мелодию, и он начинает петь. Этой песни я раньше не слышала ни в студии, ни во время импровизаций с моими друзьями, но слова ее мне знакомы.

Это та самая песня, от которой у меня впервые появились мурашки. Она о том, как он прятался в темноте, пока наконец не нашел человека, сделавшего все маски бессмысленными. Того, кто превратил фальшивое в настоящее.

Он поет о том, что у него на душе.

И у меня тоже.

38

ОН

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 Ох, эта песня. Честное слово, я наплакала целое море слез

1doodlebug1 @OakleyFord_stan№ 1 я тоже. как думаешь, он это для нее пел?

OakleyFord_stan№ 1 @1doodlebug1 для всех нас

Той части концерта, которая была после «Это по-настоящему», я почти не помню. Но помню, как зрители светили телефонами. По бесконечному шквалу аплодисментов, которые все не заканчиваются, я понимаю, что концерт им понравился.

Обычно эта волна обожания подхватывает и уносит за собой, но сейчас она просто омывает меня, потому что Вонн – единственный человек, чье мнение для меня важно, – стоит за сценой.

Ларсон, один из администраторов, который был со мной в туре по «Форду», вручает мне полотенце. Я через голову снимаю мокрую насквозь футболку и начинаю вытираться. Взгляд Вонн следит за моей рукой. Мне, конечно, очень нравится, что моя внешность на нее так действует, но все-таки я хотел бы знать, что она думает о концерте.

– Ну? – спрашиваю я.

– Это было невероятно. – Она смотрит на меня вдохновенно и словно освещает собой все пространство за сценой. – Но теперь я подсела. И собираюсь стоять за сценой на всех остальных концертах тоже.

– Нет, ты должна увидеть шоу из зала. Энергетика там просто потрясающая. Спасибо, Ларс, – я бросаю ему полотенце, а он подает мне свежую футболку. Мне не слишком хочется ее надевать, потому что здесь, по ощущениям, градусов пятьдесят даже без прожекторов. Но по дороге в гримерку мне придется пройти мимо сотен фанатов.

– Отличный концерт, Ок, – говорит Дарш Сети, один из менеджеров, когда мы проходим мимо, и похлопывает меня по руке. И я даже не вздрагиваю от его прикосновения – но только потому, что полностью сосредоточен на Вонн. Она прижимается ко мне, держась за петлю для ремня на моих джинсах. Поверить не могу, что она рядом! Я чувствую себя абсолютно счастливым, но одновременно очень зол – не на Вонн, конечно, а на Джима и Клаудию, людей, которые должны были прикрывать мою спину! Мой гнев обрушится на них за то, что они сделали. Это совершенно неприемлемо – пытаться перекроить мою жизнь, не говоря уж о жизни Вонн.

Меня останавливают еще человек десять – все хотят поздравить, пожать руку, похлопать по плечу. Со мной здороваются владельцы VIP-билетов, которые заплатили кучу денег за то, чтобы их дочери смогли потом со мной сфотографироваться.

И все это время Вонн не отходит от меня ни на шаг. Интересно, понимает ли она, что только благодаря ей я все еще держусь на ногах? Скорее всего, нет, но я потом ей скажу об этом.

У меня уходит почти час на то, чтобы преодолеть пятнадцать метров от сцены до гримерки.

– Что дальше? – спрашивает Вонн.

Я подхватываю ее на руки и вместе с ней падаю на диван. Менеджер приносит мне воды и спрашивает Вонн, хочет ли она чего-нибудь. Она просит колу – без виски, конечно.

Одним махом выпив полбутылки, я говорю:

– Сначала я тебя поцелую, потом пойду в душ, а после душа снова поцелую. Когда я немного отдохну, придется пойти на встречу с фанатами. А потом поедем в гостиницу и там будем опять целоваться.

Она краснеет, потом смеется, потом опять краснеет. Она такая красивая, что у меня больше нет сил сдерживаться, – я наклоняюсь и немедленно ее целую. Она отвечает мне и обнимает за плечи. Я бы хотел, чтобы это мгновение остановилось и весь остаток вечера прошел именно так.

И я готов уволить того, кто нас прерывает, но это Тай.

– Извини, что вынужден помешать, дружище, но если ты хочешь выйти отсюда до заката, тебе надо пошевеливаться.

Я еще сильнее прижимаюсь к Вонн, но она отстраняется.

– Я остаюсь. – Она отбрасывает мои потные волосы со лба. – Так что у нас будет много времени на все… – она краснеет, – позже. В конце концов, у нас еще два месяца в туре. И я все-таки отправляюсь в путешествие, как и хотела.

– Почти три месяца, и на самом деле времени очень мало. В некоторые страны мы вообще не поедем.

– Значит, когда мы вернемся в Лос-Анджелес, ты сможешь провожать меня в университет, – она поджимает губы. – Если я вообще захочу туда пойти, конечно.

– Ладно. – Я встаю. – Тай, как хорошо, что мы с тобой друзья, а не то я бы тебя уволил.

Он смеется и хлопает меня по плечу:

– Поздно. После тура я сам ухожу.

– Что? Я же пошутил.

– А я нет. Мы с Пейсли хотим быть вместе по-настоящему, – он многозначительно двигает бровями, – так что я не смогу больше тебя охранять. Конфликт интересов и все такое. Но мы будем часто видеться. Вонн говорила, что нас с тобой возьмут в команду Беннеттов.

– Мы всегда выигрываем, – весело говорит Вонн. – А ты же любишь выигрывать?

Я ухмыляюсь:

– Ну да. Думаешь, почему я так хотел тебя сохранить?

– Потому что ты меня любишь, – не задумываясь, говорит она.

У меня перехватывает дыхание:

– Это правда, ты же знаешь.

– Знаю, иначе я бы так не сказала.

Я фыркаю:

– Погоди, а разве это не я должен быть испорченной половиной в наших отношениях?

– Я вовсе не испорченная, – возражает она. – Просто уверена, что ты меня любишь. И, кстати, я до сих пор страшно зла на Джима и Клаудию за то, что они меня обманули!

– Я тоже, – рычу я. – Но не переживай, им еще предстоит получить за это сполна.

– Хорошо. – Она поднимает бровь. – Но я хотела бы услышать, какие именно слова ты собираешься для этого использовать.

– Значит, слова?

Я снова подхожу к дивану, наклоняюсь и прижимаю свои губы к ее. Все присутствующие, скорее всего, думают, что мы целуемся, – но на самом деле происходит нечто гораздо более важное.

– Ты – единственный человек в моей жизни, который не хочет от меня ничего, кроме того, чтобы просто быть рядом. Это одновременно очень страшно и восхитительно. Не оставляй меня никогда. Я люблю тебя больше жизни.

Дыхание Вонн замирает.

– Надо же. Это были потрясающие слова. – Она мягко меня целует. – Ты мой навсегда, Окли Форд.

– Да, я твой. – Я улыбаюсь, не отрывая от нее губ. – А ты, Вонн Беннетт, – моя.

Эпилог

Starstalkerz.com.

НИЧЕГО СЕБЕ! НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ЗВЕЗДОПАД ОКЛИ ФОРДА

Фотографии внизу страницы

Подпись к фото: Катрина Форд берет отпуск со съемок нового триллера Вайзенберга, чтобы поддержать сына в Чикаго. Гордая мать была замечена в первом ряду рядом с девушкой своего сына, и они обе явно кричали изо всех сил!

Подпись к фото: Окли и его девушка вместе с ее младшими братьями возле фургончика с мороженым в Окленде. Ну разве не милашки?

Подпись к фото: Дастин Форд на премьере своего нового фильма «Герой войны» хвалит новый альбом своего сына. «Потрясающе!» – сказал он.

Подпись к фото: Бостон, чуваки. Дружная компания поедает пиццу: Окли, Вонн, Пейсли Беннетт – и кто это там? Да это же бывший телохранитель Форда держится за руки со старшей Беннетт! Что там было про двойные свидания?

Примечания

1

Американское телешоу, в котором знаменитостям задают вопросы, а участники игры должны оценивать честность ответов.

2

Best Friends Forever – «лучшие друзья навсегда».

3

Подростковый комедийный сериал на канале Disney.

4

Международная сеть престижных отелей.

5

Sweet Sixteen And Never Been Kissed группы The Blue Mountaineers.

6

Соглашение о неразглашении.

7

В американском футболе есть традиция выполнять всякие нелепые трюки после того, как входишь с мячом в зачетную зону соперника и делаешь тачдаун.

8

«Собаки, играющие в покер» – серия популярных картин Кассиуса Кулиджа.

9

«Держись».

10

Macy’s (англ.) – одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США. Основана в 1858 году.

11

«Сделай ей приятно».

12

Марка односолодового шотландского виски.

13

Кале – листовая капуста.

14

Зерновая культура, которую употребляли в пищу американские индейцы.

15

Апельсиновый сок с шампанским.

16

Детская книга и мультфильм про любопытную обезьянку.

17

A Beautiful Mess (англ.) – название примерно переводится как «Прекрасное безумие»; в песне говорится про девушку, сотканную из противоречий, и о нежных чувствах к ней автора песни.

18

Сокращенно имя Окли выглядит как Oak – по-английски это слово также значит «дуб».

Content

Эрин Уатт
Это по-настоящему

Примечания