АЛЬФА ЭРИДАНА

Сборник научно-фантастических рассказов

От составителя

Ещё каких-нибудь десять лет назад полёт на Луну или на другие планеты относился к области фантастики. Сегодня это одна из реальностей нашего времени. Советские спутники открыли новую эру, советские лунники проложили путь между двумя небесными телами, советский вымпел — на Луне.

Но ведь всё это — только начало! Советским людям ныне по плечу ещё более дерзновенные замыслы — недалёк тот день, когда и человек отправится в межпланетное плавание.

Да! Придёт такой день и такой час, когда оторвётся от нашей планеты, преодолевая барьер всемирного тяготения и наращивая скорость, межпланетный корабль, ведомый человеком. Человечество ныне выходит из своей колыбели — Земли — на широкий простор вселенной. И мы гордимся тем, что недавняя фантастика сейчас благодаря трудовым подвигам советских людей превращается в явь, что именно Советский Союз первый прокладывает путь к звёздам.

Заселит ли человечество небесные светила? Как оно использует их? Как выход в космос изменит судьбу человечества? Кто может это предсказать точно! На Земле у нас пока что дел хватает. Но разведка Малого Космоса нашей планетной системы уже началась, а за ним придёт черёд и Большого Космоса.

Если современная наука, современная техника вплотную подошли к осуществлению космических полётов, то что же удивительного, что эта грандиозная проблема ныне всё более привлекает внимание писателей-фантастов.

«Альфа Эридана» — так называется предлагаемый вниманию читателей сборник современных советских научно-фантастических рассказов.

Все они посвящены волнующей наши умы и будоражащей воображение теме: тайнам космоса, полётам в пространство, победному проникновению исследователей во вселенную.

Почти все авторы рассказов — молодые учёные, инженеры, изобретатели. В литературу они пришли недавно, и поэтому с полным правом этот сборник можно считать сборником рассказов младшего поколения советских фантастов.

Удался ли он, пусть судит читатель,

А. Варшавский

В. Савченко

Вторая экспедиция на странную планету

I

Косматый пылающий диск Ближайшей стремительно погружался в жёлто-красные зазубрины горизонта. Вместе с ней ныряли за скалы яркие точки звёзд. Процедура заката заняла не больше полминуты. Некоторое время ещё отражал свет неподвижно висевший в высоте корпус звездолёта. Но вот и он растворился в чёрной пустоте.

— Смотри-ка, Сандри, — не оглядываясь, кивнул Новак, — а вон Солнце. Чуть ниже «Фотона-2», видишь?

— Вижу…

Некоторое время они следили за неяркой желтоватой звёздочкой, быстро плывшей через иллюминатор. В кабине разведочной ракеты было темно, и хотелось молчать.

Щёлкнул короткий звук, осветился экран. На нём возникло возбуждённое лицо Патрика Лоу, дежурившего в звездолёте.

— Капитан! Они снова что-то передавали о нас… Удалось записать. Передаю вам через замедлитель.

…Экран несколько раз мигнул. Появились расплывчатые дрожащие линии, затем стали возникать и исчезать быстрые, как вспышки, изображения. Антон Новак и Сандро Рид затаили дыхание, всматриваясь.

Вот их разведочная ракета, медленно падающая в магнитном поле на поверхность Странной планеты…

Вот два человека, приникшие к скалам в нелепо напряжённых позах… Мелькнули какие-то упрощённые и непонятные, вероятно символические, изображения.

Затем (Новак вздрогнул от неожиданности) из экрана к нему приблизилось его же продолговатое лицо, перекошенное гримасой. Лицо смешно вытянулось, потом сократилось, как мяч, на который наступили ногой. Сандро фыркнул.

— Это вчера, когда их «ракета» пикировала прямо на меня, — пробормотал Новак. — Я поднял голову… Ага, вот и ты!

Да, это была голова Сандро Рида, накрытая прозрачным колпаком скафандра. Черты лица были карикатурно искажены… Затем появилась целая группа: Максим Лихо, Патрик Лоу и Юлий Торрена, — они, сильно наклонившись вперёд и вбок, передвигались по поверхности планеты… Снова замелькали символы. За ними из экрана вылетела «ракетка» — были отчётливо видны четыре острых выступа на носу, частые ребристые полосы вдоль сигарообразного фюзеляжа, заканчивавшегося тремя плоскими отростками, похожими на стабилизатор бомбы крупного калибра… «Ракетка» исчезла. Вместо неё на экране появилось сосредоточенное лицо Ло Вея с внимательно суженными глазами и растрепавшимися над лбом прямыми жёсткими прядями.

Затем экран погас.

— Ло Вей ведь не опускался на планету! — воскликнул Сандро. — Как же?..

— Значит, они наблюдают и за звездолётом. Ло не раз выходил наружу, проверял рефлекторы.

— Наблюдают… — хмуро проворчал Сандро. — Что же они сами не покажутся? Боятся нас, что ли? Где они? Какие они? Почему в этих видеосообщениях они никогда не показывают себя? Только «ракетки»… Скажи, Анти, вы и в первую экспедицию не видели их?

— Нет. Были только «ракетки». Впрочем, тогда эти летательные аппараты больше походили на скоростные самолёты, чем на ракеты. У них были крылья, и летали они, опираясь на атмосферу… Д-да, тогда была атмосфера преимущественно из инертных газов. Были красивые переливчатые красно-зелёные закаты и восходы Ближайшей. Куда могла деться атмосфера за какие-то 20 лет, ума не приложу!

— Инертные газы? Гм, они не могли соединиться с почвой… Скажи, а тот раз вы не пробовали посадить или сбить эти «ракетки», а?

Новак помолчал, сказал глухо:

— Пробовали… Из-за этой затеи погибли Пётр Славский и Анна. Они поднялись на вертолёте, чтобы развесить металлическую сеть. «Ракетки» разбили винт вертолёта…

— Антон… — Сандро помедлил, — скажи: ты очень любил её? Анну? — Новак пошевелился в темноте, но ничего не ответил. Сандро смутился: — Извини, Анти, я глупо спросил… Я ведь ещё никого не любил, понимаешь?

В этот момент полуторачасовая ночь кончилась.

Ближайшая выскочила из-за горизонта. Через иллюминатор на противоположной стенке в кабину хлынул прожекторный сноп света. Он резкими без полутонов контурами изваял из темноты две сидящие в креслах фигуры. Одна — массивная, с крепко посаженной, задумчиво наклонённой головой; седые волосы сверкали крупными мраморными завитками; глаза запали в чёрные тени от надбровий. Вторая — по-юношески стройная — откинулась в кресле; линии света ясно очертили профиль: крутой лоб, тонкий нос со слабой горбинкой, мягкие черты губ и подбородка. Резкие лучи высекли из тьмы часть пульта с приборами, стойку с полупрозрачными нескладными фигурами, низ обшитой кожей стены.

Скалы снаружи загорелись разноцветным сверканием. Новак тряхнул головой, встал:

— Пора, Малыш! Собирайся, пойдём собирать минералы. — Он легко разворошил чёрные кудри на голове Сандро, — Эх, ты! Разве можно любить «не очень»?

II

Планета вращалась вокруг своей оси так стремительно, что у экватора центробежная сила почти уравновешивала тяготение. В средних широтах, где совершила посадку разведочная ракета, это вызывало своеобразный гравитационный эффект: стоять на поверхности планеты можно было, только наклонясь градусов под пятьдесят в сторону полюса… Новак и Рид карабкались по скалистой равнине, вздыбившейся до горизонта сплошной каменной стеной. При неловких прыжках с камня на камень в сумках перекатывались отбитые образцы пород.

В колпаке Новака мигнул вызов звездолёта.

— Капитан! — послышался певучий голос Ло Вея. — Вы слышите меня? У нас возникла идея… Вы слышите?

— Слышу. Так что же?

— На волнах, на которых мы принимали передачи этих существ, отправить свою видеоинформацию. Возможно, это поможет наладить контакт с ними.

— Дельно. Что вы намереваетесь передать?

— О солнечной системе, о её месте во вселенной, о Земле, о людях Земли, о наших сооружениях, о научных исследованиях… Торрена предлагает показать им наше искусство. Конечно, придётся передавать всё в сильно ускоренном ритме, иначе они не воспримут.

— Так… — Новак в раздумье остановился, ухватившись за край скалы. — Информацию о солнечной системе и о её координатах передавать не следует. Остальное попробуйте.

— Почему, Антон? — вмешался в разговор Сандро. — Нужно же сообщить им, откуда мы взялись!

— Нет, не нужно, — отрезал Новак. — Мы ещё не знаем, кто они такие… Ло Вей, об искусстве тоже, пожалуй, не стоит передавать. Не поймут…

— Хорошо, капитан. У меня всё. Буду монтировать кинограмму.

Ло Вей отключился. Некоторое время они молча пробирались по наклонной скалистой пустыне. Звёзды были и вверху и под ногами — бесконечная звёздная пропасть, за каменистую стену которой они цеплялись.

Звёзды перемещались так ощутимо быстро, что это вызывало головокружение. Длинный сверкающий корпус «Фотона-2», неподвижно висевший в вышине на незримой привязи тяготения, казался единственной надёжной точкой в пространстве.

Новак оглянулся на Сандро, увидел капельки пота на его лице.

— Отдохнём, Малыш. — Он попрочнее упёрся в обломок скалы, сел, откинулся.

— Уф-ф! Воистину Странная планета. Где «верх», где «низ»? Не разберёшь… — Сандро засмеялся, опустился рядом, начал устраиваться поудобнее, но замер.

— Антон, смотри, «ракетки»! На северо-западе…

Новак поднял голову.

— Вижу.

Высоко в звёздной пустоте появились три маленькие серебристо сверкающие капли. Их движение было похоже на огромные плавные прыжки: они то падали к поверхности планеты, то, не долетев, снова резко взмывали вверх и вперёд. «Ракетки» описывали круг.

— И всё-таки в «ракетках» нет живых существ, — как бы продолжая давний спор, сказал Сандро. — Никакое живое существо, кроме разве бактерий, не в состоянии перенести такие ускорения. Смотри, что делает!

Одна «ракетка» отделилась от остальных, улетавших за горизонт, и мчалась теперь над ними бесшумной серебристой тенью. Вот она внезапно, будто ударившись о невидимую преграду, остановилась и повисла в пространстве; начала падать со всё возрастающей скоростью на острые зубья скал… Потом произошло нечто похожее на бесшумный выстрел: «ракетка» мгновенно взмыла в высоту, описала там петлю и снова начала падать.

— Похоже, что она ищет нас…

— Да, похоже. — Новак движением головы нажал кнопку вызова звездолёта. — «Фотон-2»! «Фотон-2»!

— Зачем?! — схватился Сандро. — Она нас запеленгует!

— Ничего. Мы сейчас проделаем с ней небольшой опыт… «Фотон-2»!

— Слышу вас, капитан!

— Патрик? Включите систему радиопомех, держите нас под её прицелом. По моему сигналу пошлёте луч на нас.

— Хорошо.

…«Ракетка» пикировала прямо на них — беззвучно и ослепительно, как молния перед ударом грома.

Сердца Сандро и Антона сжались в тоске. Серебристая капля вырастала так стремительно, что глаза не успевали улавливать подробности. Но вот в неуловимое мгновенье, оставшееся ей, чтобы не врезаться в камни, она затормозила и повисла в пустоте. От огромного удара магнитного поля искривились горизонт и силуэты скал, раскалились добела и тотчас остыли какие-то металлические осколки. «Ракетка» кувыркнулась и взмыла вверх. Сандро и Антон одновременно выдохнули воздух из лёгких.

— Патрик! — снова радировал Новак. — Переключите систему помех на автоматическое управление от моих биотоков. Иначе ничего не выйдет… И включите максимальную энергию луча.

— Готово! — тотчас доложили из звездолёта.

…Тёмно-серые с отливом синевы стены дождя над степью кто-то раскалывал ослепительно белыми извилистыми трещинами молний. Пятилетний мальчуган бежал босиком по скользкой траве, по жидкой грязи, по лужам, кричал и не слышал собственного голоса среди непрерывного грохота бури. Но вот совсем рядом дождь, стегавший косыми струями по лицу и плечам, проколола слепящая сине-белая точка — молния, направленная прямо в него! В нестерпимом ужасе мальчик шлёпнулся в грязь и зажмурился…

Это воспоминание из далёкого детства прошло перед глазами Новака, когда «ракетка» пикировала на них второй раз. Ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы сосредоточиться. «Не пропустить нужного мгновенья… не заспешить». Теперь он уже не думал, а рассчитывал — хладнокровно и непреложно, как автомат. «Ракетка» была уже в нескольких десятках метров над скалами, сейчас она должна начать магнитное торможение… Сознание Новака материализова-лось в одной непроизнесенной команде мозга: «Луч!» …Система помех ответила сразу. Навстречу «ракетке» метнулся мощный хаос радиоволн. На ничтожную долю секунды она потеряла управление — и с огромной скоростью врезалась в камни. Без звука содрогнулась почва. Сверкнув в пологих лучах заходящей Ближайшей, метнулись во все стороны осколки «ракетки» и, смешиваясь с лавиной камней, устремились «вниз», в сторону экватора.

Новак вскочил так стремительно, что едва не потерял равновесия.

— Скорее! — бросил он Сандро. — До темноты нужно успеть найти хоть несколько кусков!

Эту скоротечную ночь Новак и Рид провели в экспресс-лаборатории разведочной ракеты. Новак рассматривал поверхность подобранных осколков «ракетки» в микроскоп, водил по ним остриём электрического щупа, записывал показания осциллографов. Сандро сперва помогал ему-сделал пробный химический анализ вещества «ракетки»; но потом, сморенный усталостью, задремал в мягком кресле.

Антон снова и снова глядел в микроскоп на неровные блестящие сколы, веря и пугаясь оформлявшейся в мозгу догадки. Коричневые шестигранные ячейки, сплетённые в причудливую мозаику; сверкающие прослойки белого металла, оборванные извилистые жилки-проволочки, жёлтые прозрачные кристаллики… Когда ослепительная Ближайшая снова взлетела в чёрное небо, Новак поднял воспалённые, покрасневшие от напряжённого всматривания глаза на дремавшего Рида, осторожно тронул его за плечо:

— Знаешь, Сандри, мы с тобой убили живое существо. Причём гораздо более высокоорганизованное, чем мы, люди.

— Как? — Сандро широко раскрыл глаза. — Неужели в «ракетке»?..

— Нет, не в «ракетке», — перебил вопрос Новак. — Не в «ракетке», а, гм, нам следовало догадаться об этом раньше, — а сами «ракетки» — живые существа. И никаких иных на этой планете, вероятно, нет…

По стеклу иллюминатора быстро, как светлячки, ползли звёзды. Сверкали, нагромождаясь к полюсу в гористую стену, скалы. Невысоко над ними вылетела из-за горизонта «ракетка» и помчалась «вниз» пологими многокилометровыми прыжками.

— Почему «мы с тобой убили»?.. — тихо и неуверенно пробормотал, глядя в сторону, Сандро. — Ведь я же и не знал, что ты сделаешь это…

Новак удивлённо посмотрел на него, но промолчал.

III

…Земля была такой, какой её видят возвращающиеся из экспедиций астронавты: большой шар, окутанный голубой дымкой атмосферы, сквозь которую смутно обозначаются зелёные и пёстрые пятна континентов и островов среди сине-серой глади океана; белые шапки льдов на полюсах и, будто продолжение их, белые пятнышки туч. Контуры материков расширялись, разбивались на множество линий и становились осязаемо чёткими. Вот уже горизонт опрокинулся чашей с зыбкими туманными краями. Внизу стремительно проносятся массивы лесов, расчерченные голубыми полосами каналов и тонкими серыми линиями дорог; скопления игрушечно маленьких зданий, большие жёлтые квадраты пшеничных полей, обрывающийся скалами берег и — море, море без конца и края, играющее сине-зелёными валами сверкающей под солнцем воды.

…Теперь Ло Вей и Патрик Лоу мчались по улицам Астрограда — мимо куполов и стометровых мачт Радионавигационной станции, мимо сияющих пластмассовой отделкой и стеклом жилых домов, мимо гигантских ангаров, где собирали новые ракеты. Всюду было много людей. Они работали в ангарах, шли по улицам, играли в мяч на площадках парка, купались в больших бассейнах. Рослые, великолепно сложённые, в простых одеждах, с весёлыми или сосредоточенными лицами, они были красивы. Эта красота лиц, тел и движений не была нечаянным даром природы, щедрой к одним и немилостивой к другим, — она пришла к людям как результат сытой, чистой, одухотворённой трудом и творчеством жизни многих поколений… Шли, обнявшись, девушки по краю улицы и пели. Под развесистым темнолистым дубом сосредоточенно возились в песке дети.

…Город кончился, стали видны заслонённые домами скалы. Ло и Патрик мчались к космодрому, к жерлу 500-километровой электромагнитной пушки, нацеленной в космос. Они поднялись на высоту и сейчас видели целиком блестящую металлическую нить, ровно протянувшуюся от Астрограда к высочайшей вершине Гималаев — Джомолунгма. Вот из жерла пушки в разреженное тёмно-синее пространство серебристой стрелой вылетела сцепленная вереница грузовых ракет…

Экран погас — кинограмма кончилась. Ло Вей и Патрик Лоу молча сидели в затемнённой кабине звездолёта, боясь словом спугнуть ощущение Земли.

В напряжённой работе, под непрерывным потоком необычных впечатлений астронавты мало думали о Земле. Они сознательно отвыкали от неё. Но сейчас она позвала их — и они почувствовали тоску… Нет, никаким кондиционированием воздуха не заменить терпкий запах смолистой хвои и нагретых солнцем трав; никакие миллиарды космических километров, пройденных с околосветовой скоростью, не заменят улицу, по которой можно идти и просто так улыбаться встречным; никогда мудро рассчитанная красота приборов и машин не вытеснит из сердца человека расточительной, буйной и нежной, яркой, тонкой и грозной красы земной природы…

— Как там мой сынишка? — тихо сказал Патрик. — Когда я вернусь, он будет совсем взрослым.

— Оставь об этом, — сказал Ло, сердясь и на себя и на товарища. — Как ты думаешь, хватит для них?

— Да, пожалуй… — Патрик вздохнул напоследок и встал. — Интересно, почему капитан не разрешил показать звёздные координаты Солнечной? Всё в порядке, Ло, можешь передавать.

То, что при просмотре продолжалось полчаса, в ускоренной телепередаче заняло две с небольшим минуты. Многосторонние дипольные антенны «Фотона-2» распространили электромагнитные лучи во все стороны планеты. Ло Вей по многим наблюдениям знал, насколько быстрее счёт времени у существ Странной планеты: чтобы улавливать их видеоинформацию, приходилось применять экраны с послесвечением, затягивавшие вспышки изображений на доли секунды. Он несколько раз повторил передачуинограммы, потом переключил все видеофоны на приём и стал ждать.

В радиокабине было тихо и сумеречно. Восемь телеэкранов слабо мерцали от помех. На стене светились два циферблата: земные часы, отсчитывавшие с учётом релятивистских поправок время Земли, и часы звездолёта. Сейчас они шли вровень… Прошло Десять минут, а на экранах не появлялось никаких изображений. Пол кабины вдруг мягко дрогнул, будто уходя из-под ног. Ло Вей взглянул на часы: ну да, это электромагнитная катапульта «Фотона-2» приняла разведочную ракету с Новаком и Ридом.

…На крайнем левом экране вспыхнуло и пропало смутное изображение. Ло Вей насторожился, включил запись. Изображение мелькнуло снова, на этот раз яснее: два человека в скафандрах, прижавшиеся к скалам, повисшая над ними «ракетка», потом символы. «Ага, это они сообщают о „ракетке“, которая разбилась!» Экран потемнел. Немного подождав, Ло Вей выключил запись.

Всё последующее произошло ровно за те доли секунды, которые потребовались пальцам Ло Вея, чтобы перебросить рычажок записи на «выключено» и тотчас же снова на «включено». Естественно, что на ленте записи ничего не зафиксировалось, и в последовавших некоторое время спустя событиях действия Ло Вея определялись лишь тем, что он смог увидеть глазами… Одновременно засветились два средних экрана.

Изображения чередовались: было похоже, что двое существ переговариваются между собой. На левом вспыхнул упрощённый, без деталей, почти символический силует звездолёта. На правом в ответ замелькали отрывочные кадры кинограммы: застывшие волны моря, улица Астрограда, лица людей, горы, ракеты, вылетающие из жерла электромагнитной пушки. Изза послесвечения экрана изображения накладывались друг на друга, сливались в причудливые переплетения светящихся контуров; Ло Вей различал их только потому, что знал, что это такое… Второй экран ответил несколькими непонятными символами. Первый показал звездолёт (на этот раз детально): из кормовых дюз вылетели столбы пламени. На втором появилось чёткое изображение улицы Астрограда возле Радионавигационной Станции; вспыхнув, оно сразу же начало блекнуть: потемнело голубое небо, растворились мачты и купола Станции, дома и деревья. Но прежде чем полностью исчезли земные очертания, через экран промчалась стайка «ракеток»…

Оба экрана погасли — «разговор» двух существ закончился раньше, чем Ло включил запись. Он недоуменно размышлял над последними вспышками изображений. Что это было? Наложение изображений? Мне показалось, что одна из «ракеток» в своём полёте обогнула контуры купола Радионавигационной Станции… Показалось? Или… И потом: кажется, предметы исчезали не так, как это бывает при угасании экрана.

Сперва — яркое небо, потом — более тёмные деревья и здания. Должно быть, наоборот… Померещилось? Или — что они имели в виду? Ло Вей прождал ещё несколько часов, но ничего больше не увидел.

IV

— …Да, мы столкнулись здесь с кристаллической жизнью. Именно столкнулись, потому что не были подготовлены к этой встрече. Слишком долго на Земле господствовало мнение, что возможна лишь органическая жизнь, что высшим проявлением жизни является человек; что, когда нам доведётся встретиться с разумными существами в других мирах, то они будут отличаться от нас весьма незначительно, скажем, формой ушей или размерами черепа! Наиболее радикальные умы допускали, что возможна высокоорганизованная жизнь на основе других химических элементов: германия или кремния вместо углерода, фтора или хлора вместо кислорода. Все предшествующие экспедиции не могли ни подкрепить, ни опровергнуть это мнение, так как человеку не удалось обнаружить достаточно сложную жизнь ни на планетах солнечной системы, ни в иных мирах… И когда мы второй раз отправлялись сюда, на Странную планету, чтобы установить связь с какими-то «невидимыми», но, несомненно, разумными существами, то мы представляли их себе подобными…

Перед отлётом экипаж «Фотона-2» собрался в общем зале, чтобы обсудить результаты экспедиции.

О сделанном докладывали кратко, не вдаваясь в глубокий анализ: впереди было четыре года пути, по необходимости отведённые для тщательной обработки всех данных, собранных за два месяца работы на Странной планете, для расчётов, споров и размышлений, в результате которых на Землю будут принесены ясные и точные знания.

Сандро Рид — самый молодой из всех — перечислил геологические находки и наблюдения, собранные на планете. Максим Лихо — немолодой, рыжеволосый гигант с простодушными синими глазами, товарищ Новака по первой экспедиции, — сообщил об открытии неизвестных ранее частиц материи в излучении Ближайшей. Ло Вей скупо рассказал о записях видеоизлучения «ракеток» и о наблюдениях за способом их движения в пустоте, которые они проводили вдвоём с Патриком Лоу. Худощавый смуглый брюнет с горячими глазами Юлий Торрена увлёкся было, рассказывая о наблюдении новых гравитационных и магнитных эффектов, связанных с быстрым вращением Странной планеты, но его деликатно остановили.

Новак докладывал последним: — Нам пришлось долго наблюдать, чтобы увидеть очевидное: эти «летательные аппараты», эти «ракетки» есть живые существа, населяющие Странную планету… Странная планета — странная жизнь. Повидимому, она сродни не нам, а скорее тому, что создано руками и умом человека: электрическим двигателям, фотоэлементам, ракетам, электронным математическим машинам, собранным на кристаллических приборах, и так далее.

Новак в раздумье помолчал, потом продолжал:

— Очень приблизительно я объясняю себе различие между нами и ними так: мы — растворы, они — кристаллы. Мы «собраны» природой из клеток, которые являются не чем иным, как весьма сложным раствором различных веществ и соединений в воде. Наша жизнь основана на воде, наши ткани на две трети состоят из неё. Они, «ракетки», состоят из различных сложных и простых кристаллов — металлических, полупроводниковых и диэлектрических.

— И в этом всё дело. Как вы знаете, в растворах элементарным носителем энергии является ион. В кристаллах носители энергии — электроны. И всё непреодолимое различие между нашей, органической, и их, кристаллической, жизнью определяется простым физическим фактом: при равных электрических зарядах ионы обладают в тысячи, в десятки и даже в сотни тысяч раз большей массой, чем электроны… В нас все жизненные процессы — и нервные и мышечные — происходят благодаря перемещению и изменению энергии ионов и нейтральных молекул, благодаря обмену веществ. В них нет обмена веществ — только обмен электронной энергии. Мы усваиваем энергию весьма окольным химическим путём: разлагая и окисляя пищу. «Ракетки» могут питаться непосредственно светом и теплом, как кристаллические термо— и фотоэлементы. Так они могут сосредоточивать в себе огромную энергию, и развивать поистине космические скорости движения…

— Но главное различие не в скоростях движения, а в скоростях внутренних процессов. В нашем теле любой элементарный процесс связан с перемещением тяжеловесных ионов и молекул, попросту говоря — с переносом вещества. Поэтому ничто в нас не может проистекать со скоростью, большей скорости распространения звука в воде. Скорость электронных процессов в «ракетках» ограничена лишь скоростью света. У них и счёт времени иной и представление о мире иное.

— Всё то, чего человек достиг после тысячелетий труда и поисков, естественным образом вошло в организмы «ракеток». Электромагнитное движение, телевидение, космические скорости, радиолокация, представления об относительности пространства и времени… Только что Ло Вей сообщил, что они с Патриком установили невероятный факт: «ракетки» в своём движении учитывают поправки теории относительности. А ведь это объясняется просто. Кристаллические существа движутся со скоростью до 20 км/сек., отсчёт времени у них также в десятки тысяч раз более точный, чем у человека. Поэтому в своём обычном движении они «чувствуют» то, что мы, люди, едва можем себе представить, — изменение ритма времени, искривление пространства, возрастание массы. Вероятно, вот так же они «чувствуют» волновые свойства частиц микромира. Так же они «чувствуют» и многое, от чего нас, людей, отделяют десятилетия научных исследований…

Новак замолк и сел. Тотчас вскочил Торрена, рукой откинул волосы:

— Антон, какая же это «жизнь» без обмена веществ? Можно ли это считать жизнью?

— Почему же нет? — пожал плечами Новак. — Они движутся, развиваются, обмениваются информацией.

— Но как развиваются? Как образовалась кристаллическая жизнь? Как размножаются эти «ракетки»?

Новак улыбнулся:

— Ты бы ещё спросил: есть ли у них семья и любовь! Не знаю. Мы слишком мало знаем о них.

— Кристаллические существа… — в раздумье повторил Сандро и оглядел окружающих. Глаза и щёки его горели. — Подумать только — за минуту они могут придумать больше, чем я за месяц! Целый водопад мыслей, и каких мыслей… Хотел бы я побыть «ракеткой» хоть несколько часов.

— Подождите, Антон, — сказал Патрик Лоу. — Если это жизнь и, как вы утверждаете, разумная жизнь, то она должна быть созидательной. Где же то, что они создали? Ведь планета имеет дикий вид.

— Я думал об этом, — кивнул капитан. — Всё объясняется чрезвычайно просто: им — кристаллическим существам — не нужно это. Им не нужны здания и дороги, машины и приборы, потому что они сами мощнее и быстрее самых сильных машин: совершеннее и чувствительнее самых сложных приборов. Они не проходили стадию машинной цивилизации и не будут её проходить. Вместо того чтобы: создавать и совершенствовать машины и приборы, они развиваются сами… В прошлую экспедицию мы видели не «ракетки», а «самолётики» — так они изменились за двадцать лет.

— Но можно ли считать их разумными существами, если нет никаких следов их коллективной работы? — возразил Лоу. — Может быть, это ещё кристаллические «звери», а?

— Есть! — Новак хлопнул по поручню кресла. — Есть следы! Правда, вряд ли это можно назвать созиданием… Я имею в виду исчезновение атмосферы Странной планеты. По-видимому, атмосфера мешала им летать, мешала увеличивать скорости. «Ракетки» уничтожили её — вот и всё…

Лоу не хотел сдаваться:

— Если они разумные существа, то почему они не общаются с нами? Почему «ракетки» ничего не ответили на кинограмму?

— Видите ли, Патрик… — Новак несколько секунд помолчал, обдумывая ответ. — Боюсь, что им понять нас ещё несравненно труднее, чем нам их. Стремительность мышления и движения «ракеток» так огромна, что наблюдать за нами им было труднее, чем нам увидеть рост дерева. Помните, чтобы внимательно рассмотреть нас, «ракетки» пикировали?.. Кто знает, не принимают ли они за живые существа наш звездолёт и разведочную ракетку, а не нас самих?

V

Максим Лихо сквозь прозрачную часть пола смотрел на Странную планету. То место её, над которым висел звездолёт, уходило в ночь. Извилистая, размытая рельефом граница света и тени захватывала всё большую и большую часть планеты, и она без остатка исчезала в чёрном пространстве. Только последние искорки — отражения от вершин самых высоких скал — ещё теплились некоторое время. Дневная часть, играя резкими переливами света, уплывала назад.

Максим поднял голову:

— Послушай, Антон. Если ты догадывался, что «ракетки» — разумные существа, то зачем же ты… не знаю, как и сказать: разрушил, что ли, — словом, сбил эту «ракетку»? Не нужно было этого делать.

Новак недоуменно поднял брови:

— Но… догадку следовало проверить. Иначе мы улетели бы, так ничего и не поняв. И потом ты помнишь первую экспедицию? Они с нами тоже не церемонились.

— Да ведь тогда были совсем не те «ракетки», что сейчас. Если следовать твоей гипотезе, то они так же отличались от нынешних, как мы отличаемся от питекантропов. Они развиваются с неслыханной стремительностью! Убить существо мыслящее, возможно обладающее большим разумом, чем наш… нет, этого нельзя было делать. Что они подумают о нас, людях Земли? — Максим Лихо покачал головой и упрямо повторил: — Этого не следовало делать.

Остальные молчали. Новак поднялся с кресла:

— Понятное дело: трудно сразу осмыслить всё это. Ну что ж, впереди у нас немало времени… Совещание закончено. Сейчас, — голос его приобрёл металлический оттенок, — всем готовиться к старту!

Новак ошибся: времени для размышлений оказалось немного.

…Первым заметил корабль «ракеток» Сандро Рид. «Фотон-2», набирая скорость, уже десятые сутки огибал Ближайшую и выходил на расчётную инерционную траекторию. Члены экипажа, прикованные к сиденьям 4-кратной перегрузкой, тяготились о г вынужденного безделья и неподвижности. Сандро выбрал себе хорошее место — обсерваторию — и наблюдал за созвездиями. Он и заметил какое-то тело, частично затемнявшее собою уменьшающийся диск Ближайшей. «Фотон-2» набрал уже более 40 000 км/сек., но тело не отставало, а, наоборот, приближалось. Слепящие вспышки антигелия, сгоревшего в дюзах, мешали как следует рассмотреть форму тела.

Сандро вызвал рубку управления:

— Антон! Нужно остановить двигатели.

— В чём дело? — на экране было видно, как Новак от изумления даже попытался подняться в кресле.

— За нами летит какое-то тело…

При выключении двигателей автоматически заработали два центробежных маховика — на носу и в корме звездолёта. Они создавали противовращение огромной массы «Фотона-2» со скоростью десять оборотов в минуту: этого было достаточно, чтобы создать в жилой и рабочей частях звездолёта нормальное центростремительное тяготение.

Небо за кормой казалось конусом из тонких светящихся окружностей, стремительно прочерчиваемых звёздами. Диск Ближайшей описывал яркое огненное колесо. В этой головокружительно вращающейся вселенной трудно было что-либо разобрать. Новаку пришлось переключить маховики на обратный ход, чтобы остановить вращение звездолёта. Через полчаса небо приняло нормальный вид.

Пожалуй, это нельзя было назвать «кораблём».

Скорее, это был плотный рой из нескольких тысяч «ракеток». Сходство дополнялось ещё и тем, что «ракетки» двигались внутри роя, принимавшего то форму шара, то вытягивавшегося в эллипсоид. Изнутри роя исходило яркое переменное свечение. Была ритмическая связь между изменениями яркости свечения, колебаниями форм роя и его движением. Похоже было, что какое-то центральное ядро вспышками-импульсами толкало рой вперёд, растягивая его в эллипсоид. Потом «ракетки» снова стягивались в шар, Все собрались в обсерватории и молча наблюдали за приближением роя «ракеток». С каждым импульсом он вырастал в размерах.

— Интересно, как они движутся? — задумчиво проговорил Максим Лихо.

— Капитан, они догоняют нас! — всегда невозмутимый и сдержанный Ло Вей казался встревоженным. — Осталось десять-двенадцать тысяч километров… Не пора ли включить двигатели?

— Подождём ещё, — не отрывая глаз от окуляра, ответил Новак.

…Когда между «Фотоном-2» и роем осталось не более тысячи километров, свечение в рое вдруг прекратилось, и он стал невидим в чёрной пустоте космоса. Сандро включил радиотелескоп: на экране возник висящий в пространстве шар «ракеток».

— Кажется, они не собираются на нас нападать, — облегчённо вздохнул Торрена.

— Разумеется! Они прекрасно могли это сделать на Странной планете… «Ракетки» собираются лететь за нами в солнечную систему, вот что! — Новак требовательно оглядел собравшихся. — Что вы думаете по этому поводу?

— Вот здорово! — Сандро был в восторге. — Познакомить людей с этими кристаллическими существами… Установить с ними взаимопонимание, творческое сотрудничество. Какие колоссальные сдвиги в сознании людей, какие изменения в их истории, а?

— В распоряжение «ракеток» можно было бы предоставить Меркурий, — деловито добавил Максим Лихо. — Там условия сходны со Странной планетой. Пусть обоснуют там колонию… Я знаю, что тебя беспокоит, Антон. — Максим прямо посмотрел на капитана, качнул головой: — Напрасно. Человечество достаточно сильно, чтобы справиться с ними в случае чего. Но я не верю, что дело дойдёт до конфликта. Мыслящие существа всегда найдут способ понять друг друга…

Антон Новак стиснул челюсти, но, ничего не ответив ему, повернулся к Торрене: — Ты, Юлий?

— Нужно тщательно изучить, как движется рой. — В чёрных глазах Торрены светилось любопытство учёного. — Нет замкнутой конструкции, судя по всему нет антивещества, а они уже достигли скорости 40 000 км/сек. Интересно, смогут ли они достичь околосветовых скоростей?

— Ло Вей?

Этот ответил не сразу:

— Они не хотели с нами общаться, не попытались хоть как-то сообщить нам, что будут лететь за нами… Меня настораживает это. Я не верю, что они не смогли передать информацию.

— Вы что думаете, Патрик?

— Откровенно говоря, мне нравится идея: привести их на Землю. Вот и всё… А ваше мнение, капитан?

— Моё мнение… — Новак оглядел всех и сказал, чеканя каждое слово: — Нам следует любыми путями отделаться от них.

VI

Новак и Ло Вей, выбиваясь из сил, тащили по коридору к входной камере электромагнитной катапульты контейнер со сжатым антигелием. Огромная масса этого небольшого цилиндрика из ядерного материала при каждом толчке вырывалась из рук, при неверном шаге заносила в сторону, стремилась раздавить хрупкое человеческое тело о стену. «Фотон-2» летел с околосветовой-скоростью — сказывался эффект возрастания масс. От непосильного напряжения бешено колотилось сердце, дрожали руки.

Из-за наглухо запертой двери общего зала в коридор нёсся грохот кулаков и гневные крики: там были Сандро Рид, Максим Лихо, Торрена и Лоу. Люк входной камеры был уже близко, когда Новак опустил контейнер на пол, почувствовав, что иначе пальцы разожмутся сами. Он распрямился и глубоко вдохнул воздух. В этот момент крики и грохот в общем зале прекратились.

— Они что-то задумали, — прислушавшись, сказал Ло Вей. — Совещаются…

Антон нагнулся и ухватил край холодного цилиндра:

— Взяли! — и они, шатаясь из стороны в сторону, снова потащили его вперёд.

…Сказанное тогда Новаком вызвало горячие возражения. Его поддержал только Ло Вей:

— Да, я тоже считаю, что мы ведём на Землю неизвестную опасность! — он попытался пересказать то, что увидел на экранах. Но (видно, Ло Вей и сам не был уверен в своём впечатлении) рассказ вышел сбивчивый и никого не убедил. Однако время не терпело — решили продолжить дискуссию из кабин. Все разошлись по своим местам. Новак вернулся в рубку управления и включил двигатели; тогда он ещё надеялся, что рой «ракеток» не выдержит соревнования в скорости…

Шли сороковые сутки разгона. «Фотон-2» близился к полусветовой скорости, однако рой не отставал. Гигантскими прыжками-вспышками он настигал звездолёт, как только тот удалялся от него на несколько тысяч километров. Юлий Торрена внимательно исследовал спектры вспышек, однако мог только сказать, что это не антивещество, «Ракетки» знали 24 какой-то иной принцип движения, не менее эффективный.

Дискуссия о том, как быть с «ракетками», не затихла, а, наоборот, всё более и более разгоралась.

Астронавты переговаривались с помощью видеофонов из своих кабин; когда же капитан на несколько часов выключал двигатели, чтобы люди могли отдохнуть от связывающей тяжести инерции, все собирались в общий зал и споры продолжались.

— Не только вести их за собой, но и даже указать направление на солнечную систему — значит поставить человечество под удар, — доказывал Новак. — Смешно думать, что они ограничатся Меркурием. Они захватят всю систему…

— Почему ты считаешь их завоевателями, Антон? — восклицал Сандро. — Разве нас, людей, влечёт в другие миры стремление покорить кого-то? И их тянет за нами жажда знаний.

— Знания нужны не просто так, а для дальнейшего развития жизни, Малыш. «Ракеткам» же для этого нужны ещё и новые земли. Вокруг Ближайшей вращается только одна планета. Им на ней уже тесно. Когда людям двести лет назад стало тесно на Земле, они начали заселять Марс и Венеру, они создали атмосферу на Луне. А им деваться некуда.

— В Солнечной хватит места и для нас и для них. Зачем подозревать, что «ракетки» будут стремиться уничтожить людей? — вмешивался Патрик Лоу.

— Да потому, что между людьми и этими кристаллическими тварями не может быть ничего общего, — включался в спор Ло Вей. — Бред испортившейся электронной машины имеет больше общего с нашим мышлением, потому что всё-таки мы программируем наши машины. А они… они не знают наших чувств, наших восприятий — и не проймут наших мыслей. Мы принципиально различны с ними. Нам нужен воздух — «ракеткам» он мешает летать. Нам нужна вода — для них она мало существенна. Нам нужна органическая пища — они потребляют лучистую энергию.

— Пустое! — раздавался уверенный бас Максима Лихо. — Между мыслящими существами не может быть пропасти. Они поймут нас.

— Нам будет от этого не легче! — тонкий голос Ло Вея после Максимовского баса сам по себе звучал неубедительно. — Они поймут, что мы — это комочки студенистой материи с ничтожно малым запасом внутренней энергии, с черепашьим темпом мыслей и движений. Они поймут, что мы, люди, — очень несовершенное, из рук вон неудачное творение природы, и не почувствуют к нам ни симпатий, ни жалости, ни сочувствия…

Когда после отдыха расходились по своим кабинам, Новак с отчаянием в душе понял, что им, видно, так и не удастся прийти к общему взгляду.

…Был один момент, который решил дальнейшее.

Именно о нём вспоминал сейчас Новак, когда, вися в пустоте жерла электромагнитной катапульты, укреплял контейнер на носу разведочной ракеты.

Это было на шестьдесят восьмые сутки разгона.

«Фотон-2» должен был теперь совершить последний поворот для выхода на инерционную траекторию. Новак в оцепенении сидел перед приборами в рубке: вся борьба, разгоревшаяся в звездолёте, сосредоточилась сейчас в нём, в одном лёгком движении пальцев правой руки. Небольшой поворот рукоятки регулятора, незначительное усилие большого, указательного и среднего пальцев-и в правые кормовые дюзы «Фотона-2» начнёт поступать чуть больше ядерного горючего; ровно настолько больше, чтобы космический корабль смог с безопасным для его экипажа ускорением отклоняться всё левее и левее, по направлению к солнечной системе.

Движение рукоятки… Оно укажет «ракеткам» направление к Солнцу. Дальше они, вероятно, не станут следовать за «Фотоном-2», а обгонят его. «Мы не сумеем даже предупредить Землю. А когда они появятся в Солнечной, события будут развиваться очень быстро. Того времени, за которое люди лишь успеют их заметить, „ракеткам“ будет достаточно, чтобы принять решение и начать действовать. Их „дни“ сосредоточены в секундах… Какое решение они примут? И какие действия последуют за ним?..»

На движущейся ленте звёздной карты, на которой самописец вычерчивал курс звездолёта, красная линия начала заметно уходить вправо от расчётной синей. Новак, как загипнотизированный, смотрел на перо самописца: оно с заметной глазу скоростью ползло по масштабным клеточкам, отсчитывая миллионы километров… «Ну, прав ты или не прав, Антон Новак? Сможешь ты взять на себя эту огромную ответственность, или ты предоставишь событиям развиваться, как им заблагорассудится?» Он мысленно ещё раз прошёл весь путь наблюдений и догадок, пережил те минуты, когда с микроскопом и электрическим щупом исследовал осколки тела «ракетки», снова взвесил все доводы и возражения Максима, Сандро, Патрика Лоу и Торрены…

Рукоятка регулятора осталась в прежнем положении. Теперь звездолёт с каждой секундой удалялся на сотни тысяч километров от инерционной кривой. На душе у Антона Новака стало спокойно и холодно: теперь проблема о том, как быть с роем кристаллических существ, становилась строгой физической задачей. Эту задачу следовало поскорее рассчитать.

«Итак, дано: два тела, разделённые расстоянием в тысячу километров, летят в пустоте со скоростью, близкой к световой… От тела, летящего впереди, отделяется некий предмет, и, ускоряясь, летит навстречу газовое облако и обволакивает тело. В какой момент? И сколько нужно газа? И получится ли это при той скорости, с которой мчатся сейчас звездолёт и рой?..» Новак нерешительно посмотрел на стоявший рядом пластмассовый куб робота-оператора, но покачал головой: такая задача не предусмотрена в программах робота. А программировать заново?.. Пожалуй, проще решить самому. Он придвинул к себе лист бумаги и углубился в расчёты. Через несколько часов он знал: надёжно решить эту задачу возможно лишь на скорости 0,9 от световой… Ещё около четырёх суток (по внутреннему счёту времени) для работы двигателей.

…Первым заметил отклонение тот же Сандро: из обсерватории провода связи передали в рубку его тревожный голос:

— Антон! Что случилось? Мы сбились с курса!

Новак взглянул на показатель скорости: 0,86 световой. «Рано заметил… — с досадой подумал он. — Нужно ещё около тридцати часов ускорения. Ну, начинается…»

— Сейчас объясню, Сандри, — он включил вес кабины: «Внимание всем! Внимание всем! Звездолёт идёт под углом 42 градуса к расчётному курсу в направлении Бета Большой Медведицы. Внешняя скорость — 260 000 км/сек… Субъективная скорость — 585 000 км/сек…»

— Это удар в спину! — раздался яростный крик Патрика Лоу. — Ты хочешь, чтобы мы не вернулись на Землю?!

— Нам не удалось уйти от роя «ракеток», — продолжал Новак. — Через тридцать часов будет предпринята попытка уничтожить рой…

— Ты не сделаешь этого! — громыхнул в динамике голос Максима. — Ты сошёл с ума! — на экране было видно, как Максим попытался подняться, но, сломленный перегрузкой, рухнул обратно в кресло.

«Итак, двое… Пока работают двигатели, никто не сможет ничего сделать».

— Это позор! Неслыханное предательство!

«Трое… И Торрена с ними. Жаль, его наблюдения за движением роя сейчас очень нужны».

— Это месть! — голос Сандро дрожал от возмущения. — Я знаю, он мстит «ракеткам» за первую экспедицию, за то, что тогда на Странной планете погибла Анна Новак.

«Четверо… И Малыш с ними. Плохо… — Новака на секунду охватил страх. — Неужели я останусь один? Я ничего не смогу сделать… Тогда только одно: звездолёт не свернёт с этого пути. Мы не вернёмся на Землю…» Он продолжал говорить:

— В нашем распоряжении около пятидесяти часов по субъективному времени. Если за этот срок мы уничтожим рой, запасов антигелия хватит для возвращения на инерционную траекторию. В противном случае «Фотон-2» не сможет выйти в район солнечной системы.

— Неправда, Новак! — крикнул Торрена. — У нас гораздо больший запас антигелия. Его хватит на месяц отклонения.

— Следует учитывать, — возразил Новак, — что часть антигелия придётся истратить на истребление «ракеток»… — он помолчал. — Предлагаю членам экипажа прекратить бесплодную дискуссию… После остановки двигателей всем следует собраться в общем зале для разработки плана действий.

— Я с вами, Новак! Слышите? — это сказал Ло Вей. В его тонком голосе звучала твёрдая решимость. — Вы правы — и я с вами.

И тотчас же из другого динамика крикнул Максим Лихо:

— Вас двое, нас четверо. Мы не дадим вам совершить преступление! Слышите, не дадим!

…Конечно, идти в общий зал не было никакого смысла. И Новак совершил ещё одно преступление, обдуманной гнусности которого ему не забыть до конца своих дней. Он предупредил по проводной связи Ло Вея, чтобы тот опоздал к началу сбора в общем зале. Они встретились у его дверей. Ло был бледен, но решителен:

— Что вы думаете сделать?

— Прежде всего запереть их здесь. — Антон мотнул головой в сторону общего зала. — Иначе они помешают…

— Что вы, Новак… — Ло Вей нахмурился и опустил голову. — Это же… — он с трудом нашёл почти забытое слово, — обман. Нам ещё четыре года лететь вместе. Как мы сможем смотреть им в глаза?

— Иначе нельзя. Мы ничего не сможем сделать… — глухо ответил капитан. — Может быть, потом они поймут, что мы сделали это в интересах человечества… Ну, действовать!

Вверху в стене была утоплена герметическая «дверь безопасности», которой ещё ни разу не пользовались: она была предусмотрена во всех кабинах звездолёта на тот случай, если метеорит пробьёт оболочку корабля и воздух начнёт из коридора вытекать в пространство. Новак сломал стекло автомата, приводящего дверь в действие, подвинтил нужные рычажки — сплошная полоса блестящей брони мягко опустилась по направляющим до пола. Ло Вей накрепко завинтил два затвора — вверху и внизу двери…

Всё это было проделано быстрее, чем в зале успели что-либо понять. Но как только Новак отнял руку от автомата — на него навалилось никогда ещё не пережитое ощущение совершённой подлости; что-то непередаваемо грязное и мутное вторглось в ясный мир его мыслей и поступков. Там, за дверью, были товарищи, с которыми он жил, работал, делил и мысли, и опасности, и радости удач. Горячий, вечно увлечённый новыми идеями Торрена; хладнокровный и умный экспериментатор Патрик Лоу; Максим, с которым они пережили неудачу и горе первой экспедиции на Странную планету; Сандро Малыш… Антон взглянул на Ло Вея и увидел в его глазах то же: омерзение, отвращение к нему и к себе.

Реакция была настолько сильной, что они едва не бросились вместе отвинчивать затворы. Потом они овладели собой.

VII

— Антон, зачем вы разогнали звездолёт до такой скорости? Трудно будет возвращаться на расчётную траекторию.

— Чтобы уничтожить рой наверняка… так получилось по расчётам… — голос капитана звучал прерывисто. Он только что закончил установку контейнера с алтигелием на носу ракеты и сейчас, прислонясь к стенке кабины, расшивал скафандр. — Видите ли, наша разведочная ракета не может развить ускорение, больше одного километра в секунду за секунду… При малых скоростях «Фотона-2» и роя она покроет расстояние между ними за 45-50 секунд. Это огромное время в восприятии «ракеток» — они успеют заметить её и обогнуть. Или просто разлететься во все стороны, кто знает? Пришлось бы выпустить огромный заряд антигелия — почти половину нашего запаса. Это было бы опасно для звездолёта, взрыв мог бы повредить его, понимаете?..

— И вы решили использовать релятивистские эффекты? — кивнул Ло Вей, не отрывая взгляда от пульта управления ракеты: он настраивал его приборы на автоматическую работу. — Замедление темпа времени, увеличение инерционной массы «ракеток»?

— Да. И возрастание встречной скорости… Мы выигрываем во времени в шесть раз. Теперь «ракетки» если и успеют заметить встречное тело, не смогут уклониться… Всё готово?

— Готово. — Ло Вей встал, окинул напоследок взглядом приборы, задумчиво повторил: — Всё готово.

Через соединительную камеру они вышли из ракеты в коридор звездолёта. Новак выключил ток электромагнитных держателей: теперь разведочная ракета висела в жерле электромагнитной катапульты, связанная с «Фотоном-2» лишь силами тяготения.

Антон и Ло направились в носовую часть звездолёта, к пульту управления катапультой. Гулкая тишина коридора насторожённо вслушивалась в дробные звуки шагов. Ло Вей остановился у дверей общего зала:

— Смотрите, Антон!

В бронированном щите зияла овальная дыра с неровными оплавленными краями. Ло Вей просунул в неё голову, посмотрел в зал — там было пусто.

— Вырезали током… — Новак потрогал край дыры пальцами. — Теперь они ищут нас. Идём скорее!

Небо позади звездолёта состояло из концентрических светящихся кругов, описываемых звёздами. Ближайшая уже затерялась во вращающемся пространстве. В том месте, куда сходились звёздные круги, в темноте летел рой «ракеток». Ло Вей направил на него параболические антенны радиотелескопов. На экране появился шар из множества точек. Было заметно, как «ракетки» медленно сновали в рое.

…Прошло немногим более четырёх внутренних часов с момента остановки двигателей, но Новака не покидало нетерпеливое желание: скорее, скорее покончить с этим! Он уже устал от нервного напряжения… Ло сосредоточенно промерял точное расстояние между звездолётом и роем, чтобы передать последние поправки для автоматов ракеты.

— Ну? — спросил Новак.

— Сейчас… — Ло Вей повернул несколько рукояток на пульте, потом, что-то вспомнив, поднял голову: — Антон, следует предупредить их, что сейчас будет толчок.

— Верно! Ещё покалечатся, — капитан кивнул, включил микрофон: — Внимание! Максим, Сандро, Лоу, Торрена, слушайте! Через несколько секунд звездолёт испытает толчок силой примерно в три ускорения земного тяготения… Внимание! Где бы вы ни находились, закрепитесь в креслах или возьмитесь за поручни…

В этот момент под ударами загремела дверь рубки. Новак растерянно посмотрел на Ло Вея:

— Они не слышали. В этой части коридора нет динамиков… Что делать? — секунду поколебавшись, он подошёл к двери, рывком открыл её, и, не дав никому опомниться, оглушительно заорал:

— Отойдите от двери! Возьмитесь за поручни! Сейчас будет сильный толчок!!!

Здесь были все четверо: Максим, Патрик, Сандро и Торрена, — тяжело дышащие, с яростными лицами. На мгновенье они опешили, но тут же молча все вместе рванулись в рубку.

— Ло, включай! — последним усилием сдерживая натиск, крикнул Новак.

…Пол коридора, на котором они стояли, вдруг превратился в вертикальную стенку, и все пятеро стремглав полетели «вниз». Новак на лету попытался ухватиться за поручни в стене, но, не рассчитав, ударился о них локтем и от пронзившей руку острой боли едва не потерял сознание… Через мгновенье электромагнитная катапульта вышвырнула разведочную ракету в пространство, ускорение прекратилось, пол снова стал полом. Перекувыркнувшись несколько раз, Антон растянулся на нём. Рядом грузно грохнулось тело Максима.

Тотчас забыв о боли, они вскочили, бросились в рубку и молча приникли к стеклу иллюминатора…

Среди звёздных кругов пространства разведочная ракета, была видна по пламени из дюз, как яркая удаляющаяся звёздочка. На экране радиотелескопа было видно, что в рое началось какое-то движение.

Точки «ракеток» забегали по спирали, в центре роя обозначился просвет: видно, кристаллические существа заметили мчащееся навстречу тело и решили его пропустить. Но автомат времени на контейнере уже сработал: сжатый до тысячи атмосфер антигелий вырвался из цилиндра. Теперь навстречу «ракеткам» мчалось всеуничтожающее облако антивещества.

Все оцепенели на миг, ждали толчка отдачи, который должен был сообщить о том, что заряженный антигелием ионолет выброшен катапультой в пространство. Вдруг прозвучал растерянный и радостный возглас Ло Вея:

— Ой! Смотрите! Смотрите, что они делают!

Сейчас это можно было видеть не только на экране радиотелескопа, но и в иллюминаторы: рой «ракеток» ожил и светился! Он начал как бы выворачиваться наизнанку — «ракетки» расходились во все стороны от центра. Рой распустился празднично сверкающим бутоном, который тотчас превратился в большое кольцо…

— Они поняли опасность! Готовятся…

Но вот «ракетки» снова сошлись в плотный шар; внутри его замигали вспышки. В первый момент астронавты не поняли, почему каждая следующая вспышка оказывалась тусклее предыдущей.

— Уходят! — шумно выдохнул Максим.

…Вскоре ритмически вспыхивающую точку стало трудно различить среди быстро вертевшихся звёзд. Вот и на экране радиотелескопа изображение роя, поблекнув, сошло на нет. Астронавты молча смотрели друг на друга; случившееся заставило их забыть о недавней распре.

— Испугались они, что ли? — недоуменно пожал плечамилоу.

— Нет. Они поняли… — в раздумье заговорил Максим Лихо. — Испугались! Несколько «ракеток» из этого роя шутя могли бы разбить наш звездолёт. Они поняли нас, вот что. Даже не то слово «поняли»… «Ракетки», видимо, уже давно поняли, что мы такое. Может быть? ещё на Странной планете. Судя по тому, что они с расстояния в тысячу километров сумели разобраться в том, что творилось в звездолёте, для них это не представляло проблемы… Но сейчас они впервые приняли нас всерьёз. Да-да! — он упрямо тряхнул головой. — Они поняли, что мы не только — «что-то такое»: еле-еле живая белковая материя, — но и что мы «кто-то». Антон был прав: для «ракеток» это была несравненно более трудная задача, чем для нас… Словом, они поняли, что встретились с иной высокоорганизованной и мыслящей жизнью, которая развивается по своим законам, стремится к своим целям. Поняли, что нельзя ни пренебречь этой жизнью, ни бесцеремонно вмешаться в неё. Трудно сказать, что им внушило такое уважение: нацеленный на рой ионолет с антигелием или наши схватки? Как ты считаешь, Антон?

Новак поднял глаза на товарищей:

— Я считаю… мне нельзя быть вашим капитаном. Выбирайте другого.

— Э, зачем так, Антон! — Патрик Лоу досадливо сморщился. — В конце концов каждый из нас отстаивал своё, как мог.

— И пока ещё никто не прав, — добавил Торрена.

— Анти смущает то, о чём мы все уже забыли… — исцарапанные щёки Сандро растянулись в лукавой улыбке. — Ведь никто уже не помнит, как мы… как нас… ой! — ну, словом… — общий смех помог ему запутаться ещё больше. — Не думай об этом, Антон, вот и всё.

— Конечно! — Максим мягко положил руку на плечо Новака. — Ведь всё произошло ни по-твоему, ни по-нашему… Эти «ракетки» умницы, что ни говори! Мы ещё полетим на Странную и договоримся с ними, вот увидишь.

Даже если бы у Новака внезапно не перехватило горло, он всё равно не смог бы сказать своим товарищам то, что хотел. Потому что это были не мысли, а чувства — а излагать чувства он не умел и стеснялся. Он просто повернул голову к висевшей на стене звёздной карте и изучал её чуть дольше, чем следовало. Потом повернулся к команде:

— Будем сворачивать на инерционную траекторию. Всем — на свои места.

А. Колпаков

Пришелец

…Ионная грузовая ракета «Байкал» совершала последний в текущем году перелёт по линии Луна — Церера. Она держала курс на Иридиевые рудники Цереры, где должна была погрузить сто тонн металла и точно по графику стартовать в обратный путь.

Главный механик Ли Фу-чен перевёл двигатель на автоматическое управление, и космонавты уже собирались залечь в контуры, чтобы «вздремнуть под мерный рокот ионизированных молекул», по выражению Ли Фу-чена, как вдруг прозвучал изумлённый возглас инженера-программиста Маши:

— На правом экране — странный силуэт!

В астротелевизор, ярко выделяясь на фоне чёрного пространства с немерцающими точками 36 звёзд, возник причудливый силуэт космического корабля. Он увеличивался с катастрофической быстротой, постепенно заполняя собой весь экран. Пилот Семён Назаров бросился к пульту управления, но его опередил сторожевой робот. Пронзительно загудела сирена — сигнал автоматического включения боковых дюз, — и пилот, не удержавшись, кубарем покатился под «ноги» робота: так резок был толчок ускорения, отвернувший ракету на несколько градусов в сторону. Пулемётной дробью отозвались счётчики Гейгера, установленные по левому борту «Байкала», когда мимо них, чуть ли не вплотную к кораблю, беззвучно проскользнул неведомый звездолёт.

— Что за дьявол?! — выдохнул астроном Балаез, отирая со лба пот и вопросительно глядя на поднимавшегося с пола Назарова. — Без позывных, без световых сигналов… Прямо «Летучий Голландец»!..

Назаров, не отвечая ему, торопливо настраивал искатель. Электромагнитные щупальца радара шарили в черноте астральной ночи, разыскивая «дьявола».

— Есть!.. — сказал Ли Фу-чен, глядя из-за плеча Семёна на экран.

Там появился «дьявол», выглядевший теперь безобидным «червяком». Он быстро уползал в правый верхний сектор обзора.

— Надо его догнать! — воскликнул Балаев, приподнимаясь в контуре. — Может быть, корабль потерпел аварию?.. Или нуждается в помощи?..

— Попробуй, догони, — без энтузиазма откликнулся Назаров, кивнув на уползающего «червяка». — Полюбуйся! Мчится, как зебра! Не менее двухсот километров в секунду!..

— Это дела не меняет! — горячо поддержал астронома Ли Фу-чен. — Догнать можно! Если переключить реактор на форсированный режим ионизации…

— А расход топлива? — хмуро взглянул на него Семён. — Ты ручаешься, что энергии хватит до Главного Космодрома?

— Не беспокойся, — сказал Ли Фу-чен. — У меня всё подсчитано.

Некоторое время Назаров раздумывал. Потом решительно махнул рукой и крикнул Маше:

— Машенька, приготовься! Координаты — склонение восемь градусов десять минут, прямое восхождение двадцать пять градусов! Скорость около ста пятидесяти километров в секунду. Рассчитай программу преследования и режим ускорений.

Маша быстро взглянула на Семёна и ещё ниже склонила голову. Дробно застучал интегратор. Вскоре она подала Семёну перфоленту с пробитой отверстиями программой, он быстро заложил программу в электронный мозг «Байкала».

Теперь они мчались чуть выше плоскости кольца астероидов. Но и здесь плотность метеоров была столь велика, что «Байкал» казался охваченным сплошным морем алия: встречаясь на огромной скорости с ленинитной бронёй корпуса, микрометеоры загорались голубым пламенем. Иногда из общей массы голубых вспышек взлетали фиолетовые протуберанцы — в корабль ударял метеор покрупнее, весом в пять-десять граммов. Расстояние между кораблями сохранялось неизменным ещё несколько часов. Ли Фу-чен всё увеличивал подачу тяжёлых молекул в реактор ионизации.

Ускорение вдавило космонавтов в контуры. Тревожно перемигивались индикаторы на «груди» роботов, искатель непрерывно менял тон своего звучания — это означало, что преследуемый ими «дьявол» совершал сложные эволюции, а «Байкал» послушно повторял их.

— «Дьявол» превращается в слона с зонтиком! — вдруг закричал Ли Фу-чен.

Но космонавты и без него видели это. На пределе мощности двигателя «Байкал» превзошёл самого себя: счётчик скоростей показывал двести два километра в секунду! Силуэт сначала перестал уползать в угол экрана, а затем начал увеличиваться, расти, превращаясь в причудливое гиперболическое тело с громадным параболоидом на корме, действительно напоминавшим зонтик.

Вот силуэт уже заполнил собой весь экран, не умещаясь в секторе обзора. «Байкал» догонял незнакомца.

— Перехожу на торможение, — предупредил товарищей Назаров, и, включив робот-пилот, погрузился в контур.

Из носовой дюзы вырвался ослепительный сноп раскалённого водорода, заработал тормозной двигатель. Стрелка акцелерографа стремительно побежала влево, показывая отрицательное ускорение.

«Байкал» поравнялся с незнакомцем. Меняя фокусировку астротелевизора. Балаев всё пытался охватить корабль одним взглядом, но безуспешно.

— Вот это громадина! — изумлённо пробормотал он.

У пульта деловито работали Семён с Ли Фученом. Искусно маневрируя, они подвели «Байкал» вплотную к незнакомцу, уравняли скорости обоих тел и выпустили соединительные автоматические фермы с магнитными «присосками».

— Что за корабль?.. — гадал Балаев. — Почему он не подаёт признаков жизни?.. Неужели, там никого нет, или они все умерли? Скорей наверх! — воскликнул он. — Я побежал за скафандрами!..

Он бросился на склад.

Когда Маша хотела взять один из костюмов, Семён мягко отстранил её руки. Она удивлённо взглянула на него.

— Ты останешься здесь, Маша, — сказал Назаров.

— Но почему именно я?! — Маша спокойно высвободила свои руки и опять взялась за скафандр.

— Товарищ Филатова! — Назаров чуть-чуть повысил голос. — Вы остаётесь в ракете!

Маша возмущённо выпрямилась и уничтожающе посмотрела на Семёна. Потом она бросила скафандр и отошла к электронной машине.

— Маша… — уже другим тоном произнёс Назаров. — Пойми, нельзя…

Всем своим видом она показывала, что не слушает его. Семён, заметив это, умолк; потом махнул рукой, как бы говоря: «Эх ты, девчонка…» — и стал решительно надевать скафандр.

…Назаров напряжённо вглядывался в темноту, пытаясь рассмотреть неведомый корабль. Он возвышался перед ним неясной крутой громадой. Параболоид диаметром не менее километра заслонял от них солнце: «Байкал» находился в такой густой тени, что они не видели даже лица друг друга. Контуры «Летучего Голландца», сверкая в лучах солнца, дали им представление об истинных размерах корабля.

— Вот это «червячище»! — восхищённо воскликнул Балаев. — Целая планета!.. Но откуда же он прилетел? И кто его построил? Почему нас никто не встречает?.. — забрасывал он Семёна вопросами.

— Не знаю… Идём туда, там всё выясним.

Космонавты включили магнитные ботинки и пошли по соединительной ферме.

Вещество корпуса чужого корабля было гладким как стекло, вернее, как хорошо отполированное зеркало. В лучах нашлемного фонаря оно вспыхнуло оранжевым светом. Космонавты шли по телу корабля прямо вверх, словно лезли на высокую гору.

— Чёрт!.. — в сердцах выругался Семён. — Не то что люка, щели нигде не видно.

Они долго бродили в тени параболоида, пытаясь найти входные люки. Внезапно они наткнулись на небольшую площадку-выступ. Площадка была невелика: космонавты едка разместились на ней втроём.

В одном из углов квадрата, образуемого рёбрами площадки, виднелось небольшое овальное возвышение.

— Посидеть, что ли, собраться с мыслями, — проговорил Балаев, со вздохом облегчения опускаясь на возвышение.

И тотчас вскочил, словно ужаленный. В двух метрах от площадки, справа от неё брызнул ослепительный жёлтый свет.

Они увидели, как уходит в пазы корпуса массивная дверь люка. Свет погас, но зато загорелись разноцветные огоньки над входом, словно приглашая космонавтов войти внутрь. Поражённые, они некоторое, время молча всматривались в слабо мерцавшие огоньки.

— Нас как будто просят войти, — медленно, словно раздумывая, произнёс Назаров.

Он осторожно приблизился к люку и заглянул внутрь.

— Там… пусто, — сказал он, обернувшись к товарищам. — Виден тамбур, а дальше — закрытая дверь… Войдём?..

— Да! — ответил Ли Фу-чен.

Балаев, опередив Назарова, полез в люк.

Они не успели даже по-настоящему испугаться, как за ними сомкнулись створки входной двери и погас свет. Они очутились в непроницаемой темноте.

Где-то за стеной глухо гудели неведомые машины.

Тамбур был так тесен, что Ли Фу-чен оказался зажатым между Назаровым и Балаевым. Темнота сменилась пурпуровыми сумерками — их создавали десятки чашеобразных излучателей, вмонтированных в стены тамбура. Вслед за тем на космонавтов обрушились потоки голубоватой жидкости.

— Ух, ты… — от неожиданности Назаров даже присел.

Ли Фу-чен молча отфыркивался, не замечая, что находится в скафандре, защищающем от любых жидкостей. Балаев нелепо размахивал руками.

Распахнулась вторая дверь. Они как заворожённые машинально ступили в следующий освещённый тамбур. Снова потоки жидкости, пурпуровый свет, звон закрывающейся за их спиной двери, мгновенная темнота и опять — кубический тамбур, где их обсушили тёмно-рубиновые волны какого-то излучения.

Наконец сдвинулась массивная строённая дверь, и они очутились в обширном салоне, стены которого слабо фосфоресцировали. Внезапно загорелся необычный оранжево-сиреневый свет. Они перевели дух и стали осматриваться. Стояла напряжённая тишина.

Куда они попали? Чей это корабль?.. Всё яснее их сознанием овладевала мысль, что корабль не земного происхождения, что волей случая они первыми из людей Земли встретились с собратьями по разуму, прилетевшими в солнечную систему из таинственных глубин вселенной. Смешанное чувство страха, любопытства и томительного ожидания овладело космонавтами. Они насторожённо осматривались. Где они, эти собратья по разуму?..

Друзья находились в сферическом зале, похожем на пассажирский салон рейсовых ракет «Земля — Марс». По всему залу стояли какие-то причудливые аппараты, отдалённо напоминавшие земных роботов.

Балаев медленно поднялся на ноги.

— Где же хозяева? — пробормотал он.

— Надо предупредить Машу, — озабоченно сказал Назаров и стал вызывать «Байкал». Спустя минуту на экране его радиотелепередатчика появилось лицо Маши.

— Наконец-то… — радостно выдохнула она.

Семён коротко рассказал о случившемся. На лице Маши отразился ужас, в широко раскрытых глазах было смятение.

— Но кто же захватил вас в плен?! — воскликнула она. — Неужели вы ещё никого там не встретили?..

— Никого нет… — пожал плечами Назаров. — Мы только начинаем осваиваться.

— Скорей возвращайтесь назад!

— Хорошо… — сказал Назаров и выключил аппарат.

— Как мы выберемся отсюда?

Ли Фу-чен и Балаев молча смотрели на Семёна.

Семён нахмурился.

— Во всяком случае, мы должны действовать, — сказал он.

Ли Фу-чен стал ощупывать стену, в которой только что был люк, пропустивший их в салол. Но стена была абсолютно гладкой, без каких бы то ни было пазов или выступов. Назаров с Бадаевым начали стучать в стены, прикладывая нашлемные чашечки звуковых приёмников и напряжённо вслушиваясь.

Увы!.. Им отвечал лишь чистый, нежный звон неизвестного металла.

Тогда они стали изучать аппараты. Балаев направился к панели со множеством выключателей, по всей видимости пульту управления корабля. Когда до пульта оставалось всего два-три метра, на улиткообразном аппарате, стоявшем в центре салона, внезапно загорелся жёлтый глаз.

— Берегись!.. — успел крикнуть Назаров.

Перед пультом бешено заплясала голубая завеса, астронавтов швырнуло друг на друга.

— Электромагнитная защита… — пробурчал Назаров, с трудом высвобождая свои ноги из-под Балаева. — Здесь надо глядеть в оба…

Он стал внимательно изучать «улитку», внутри которой то и дело возникали мелодичные переливы звуков.

— Кажется, я понял, в чём дело, — оживлённо заговорил Назаров. — Эта «улитка» — один из управляющих роботов звездолёта. Здесь нет никаких иных хозяев, кроме автоматов и кибернетических машин! — Он показал на причудливые аппараты. — Мы попали в самоуправляющийся и, вероятно, самопрограммирующийся межзвёздный корабль из другой планетной системы!..

— Межзвёздный?!! — в один голос воскликнули Ли Фу-чен и Балаев. — Не может быть! Откуда это тебе известно?..

— А огромный параболоид на корме! — воскликнул Семён. — Разве это не доказательство? Или вы забыли о фотонных ракетах? Их проекты давно уже обсуждаются в нашей печати. Только ракета, которая целиком превращает вещество в излучение и сверхмощным потоком отражает это излучение — фотоны, мезоны, радиокванты или то и другое вместе — в пространство, может достичь других солнц вселенной. Отбрасывание квантов осуществляет параболоидный «прожектор». Параболоид — самая характерная деталь межзвёздной субсветовой ракеты!

— Да… пожалуй, так и есть, — согласился Балаев.

— Но нам не легче от твоих рассуждений, — отозвался Ли Фу-чен. — Ведь если корабль не населён разумными существами, как же нам договориться с электродными машинами и роботами?..

— С роботами иногда можно договориться, — улыбнулся Семён. — До того как стать астронавтом, я долгое время работал в Кибернетическом Центре Академии наук. Там мы исследовали очень интересную проблему — как разгадывать структуру совершенно незнакомых кибернетических систем и принципы воздействия на них, хотя бы вот на такие, как эта. — Он ткнул пальцем в «улитку». — И добились кое-каких успехов.

— Да возможно ли это? — недоверчиво спросил Ли Фу-чен.

— Не думай, что это совсем безнадёжное дело, — заверил его Назаров. — Вспомни, что законы природы и закономерности превращений и изменений материи едины во всей Вселенной. Какими бы уравнениями или языком их не выражали, некоторые основные принципы и методы воздействия на кибернетические системы должны быть общими, сходными для разных цивилизаций. Перед нами система «умных» кибернетических машин, созданных неведомыми разумными существами, вероятно гораздо более высокоразвитыми, чем мы. Попытаемся вмешаться в функции этих «улиток» и «чемоданов»!

Назаров и Ли Фу-чен принялись обследовать «улитку». Балаев осматривал другие аппараты, находившиеся в салоне. Вскоре Ли Фу-чен обнаружил зигзагообразный шов, идущий по нижней плоскости «улитки». Он попытался осторожно раздвинуть шов.

— Погоди, — остановил его Назаров. — Вероятно, запирающее устройство находится где-нибудь на пульте…

— Но к пульту нам не подойти, — возразил Ли фу-чен.

— Погоди, — повторил Назаров. — Попробуем воздействовать на неё электромагнитными импульсами разной частоты.

И он принялся по какой-то непонятной системе излучать на «улитку» направленные импульсы. Однако это не принесло успеха. Тогда Назаров извлёк из набора ультразвуковой генератор и включил его.

При частоте ультразвука, равной полумиллиону герц, «улитка» вдруг отозвалась характерным звуком, но не открылась. Не выключая ультразвук, Назаров достал мезонный генератор и также направил его излучение на робота. От соединённого действия ультразвука и мезонного излучения «улитка» запела на разные голоса. Прошло несколько часов… Чужой робот не поддавался разгадке, если не считать того, что однажды вспыхнул экран над «улиткой», и космонавты увидели на нём силуэт звездолёта, медленно ползущий по очень вытянутой орбите вокруг Солнца.

Балаев обратил внимание на небольшую нишу в шаровидном выступе одного из «чемоданов» и, подойдя ближе, вдруг увидел в нише ряд розовых клавишей.

— Здесь какие-то клавиши! — воскликнул астроном. — Нажать, что ли?..

— Стой, стой! — испугался Ли Фу-чен. — Лучше повременим.

— Как ты считаешь, Семён?

— Мы должны рискнуть… Осторожно нажми один из клавишей. Думаю, ничего страшного не произойдёт…

С напряжённым лицом Балаев надавил на клавиш. Но ничего не случилось.

— Я ожидал, что сейчас появятся хозяева и подадут нам мягкие кресла, — с невесёлой усмешкой проговорил Балаев. — А то здесь и присесть-то не на что.

— Да… обслуживание так себе, — рассмеялся Ли Фу-чен.

Осмелев, Балаев нажал другой клавиш. И вдруг со звоном раскрылась «улитка», обнажив блестящее «нутро», подобное сотам с тысячами ячеек, От неожиданности астроном отдёрнул пальцы. «Улитка» закрылась.

— Ага! — вскричал Назаров. — А ларчик просто открывался. Ну-ка, нажми ещё раз!

— Если бы я приметил, какой клавиш нажал… — проворчал Балаев. Он неуверенно коснулся как будто того же клавиша, но сразу понял, что ошибся, так как раскрылся «чемодан» в дальнем углу салона.

— Вспомнил!.. Третий слева.

Он снова раскрыл «улитку». Космонавты склонились над роботом, с интересом разглядывая сложное переплетение деталей, отдалённо напоминавших земные сопротивления; транзисторы, ферритовые элементы. Довольно быстро Назаров нашёл входной блок «улитки». Там в специальном устройстве виднелась узкая белая лента из материала, похожего на полиэтилен.

— Это, наверное, программы-команды, которым подчиняется робот! — Назаров с торжествующим видом извлёк ленту и показал товарищам мозаику непонятных значков, пробитых на ленте. — Даю голову на отсечение, эти значки не что иное, как комбинации двоичных чисел!

— С этим можно согласиться, — медленно проговорил Ли Фу-чен. — Схема двоичного исчисления наиболее приемлема для кибернетических систем.

— Бесспорно, корабль управляется Электронным Мозгом, — вслух размышлял Назаров. — Но в «улитке» заложена, вероятно, какая-то частная программа. Возможно, «улитка» командует аппаратами, расположенными в салоне управления… Давайте проверим это.

— Каким образом? — недоверчиво спросил Балаев.

— Прокручивая диски, на которых намотана лента. Впрочем… я не ручаюсь за точность своих прогнозов…

Они долго колебались, страшась ввести «улитку» в действие. Кто злает, какие сюрпризы она преподнесёт им?..

В конце концов Назаров решился и с помощью Ли Фу-чена стал осторожно вращать диски входного блока. С лёгким скрипом лента поползла в считывающее устройство робота. И тут… Они ожидали всего, но только не этого. С гулом отъехала целая половина сферической стены салона, открыв бесконечно длинный широкий коридор, который уходил куда-то в недра звездолёта. Послышался странный вибрирующий шум, в дальнем конце коридора показалась серокоричневая громада… Она приближалась к ним с большой скоростью.

— Святые кувыркатели! — ахнул Балаев. — Это… это слон!.. Нет… не слон… Какое-то непонятное чудище!..

Ошеломлённые космонавты словно окаменели, когда в салон почти бесшумно въехала огромная платформа, на которой тяжело ворочался никогда не виданный ими зверь. Больше всего он напоминал доисторических земных хищников. Вокруг чудовища колебалась мерцающая завеса, — вероятно, гравитационная защита, потому что «ящер» то и дело натыкался мордой на невидимую преграду. Внезапно он раскрыл необъятную пасть, и друзья едва не оглохли от потрясающего рёва хищника. В следующее мгновение они бросились кто куда. Балаев упал за «чемодан» в дальнем углу салона, Назаров присел за «улиткой». За его спиной ничком лежал Ли Фу-чен и свистящим шёпотом молил: «Крути ленту дальше… Убирай скорей ящера, иначе он сожрёт нас!» Не сводя глаз с «ящера», Назаров ощупью нашёл диск, но медлил поворачивать его. Он понял, что «ящер» им не страшен: «гравитационный мешок» надёжно удерживал хищника на платформе. Яркий свет и непонятные существа с блестящими головами, видимо, раздражали «ящера». Он нелепо метался по платформе и дико ревел.

— Да убирай его! — закричал Ли Фу-чен, выглядывая из-за спины Назарова. Смеясь, пилот успокоил его. Из-за «чемодана» появился смущённый Балаев и с любопытством стал рассматривать «ящера».

— Зафиксируй его на плёнку, — посоветовал Ли Фу-чен Балаеву, у которого был телефотоаппарат. — Палеонтологи поставят нам за эти снимки мраморный монумент.

Наконец Назаров повернул диски, и платформа с ревущим «ящером» уехала. Стена салона снова ткнулась.

Космонавты стали совещаться: как быть дальше?

Продолжать ли вводить ленту в «улитку»? Не постигнет ли их в результате этого судьба «ящера»?

— Собственно говоря, как попало в корабль это чудовище? — удивлялся Ли Фу-чен. — Неужели в мире, откуда прибыл корабль, водятся такие звери?..

— Может быть, корабль захватил этот «экспонат» с Венеры? — гадал Балаев. — Или, совершая заданный хозяевами облёт ряда звёздных систем, подобрал «ящера» в качестве вещественного доказательства на какой-нибудь планете Альфы Эридана или Шестьдесят первой звезде Лебедя?..

…По мере того как Назаров с опаской вращал диски, возникали всё новые картины. Открылся проход в обширный зал, который по обилию находившихся в нём различных приборов и автоматов напоминал заводской цех. На миг фосфоресцирующие стены вспыхнули желтоватым сиянием, по ним поплыли изумительные, необычайные по подбору красок картины незнакомой жизни. Потом загорелся грушевидный экран над. «улиткой», и космонавты… оцепенели: с экрана на них смотрело неведомое разумное существо. Темнокожее, с иссиня-чёрными волосами, оно обладало почти человеческим лицом. Это было мгновенное видение, оно давно уже погасло, а Ли Фу-чен с Балаевым всё ещё смотрели на экран.

Назаров как ни в чём не бывало помечал значки и кибернетические символы на ленте программы.

Автоматический карандаш, вделанный в «пальцы» его скафандра, тоненько поскрипывал.

— Нет, ты… видел? — с трудом произнёс Бадаев.

— Человек на экране! Как вы думаете?..

Космонавты вздрогнули. В «улитке» что-то зашипело, зазвенело. Они услышали резкий нечеловеческий «голос»:

— Аро-убр! — проговорила «улитка». — Перианр гра-умр!

— Что она сказала? — машинально переспросил Балаев.

— Она сказала: «Привет, ребята! — съязвил Ли Фу-чен. — Заходите на чашку чая».

Балаев нетерпеливо махнул рукой, как бы говоря: «Сейчас не до шуток…»

— Уади би-родр! — настойчиво продолжала «улитка». — Уо-рабр.

Назаров покачал головой:

— Такую тарабарщину нам не осилить… — проговорил он. — Ясно лишь, что робот сообщает какие-то сведения. Лучше «он» познакомил бы нас со своей азбукой.

Но «улитка» замолчала и больше не отзывалась.

Назаров продолжал терпеливо вводить в автомат ленту. Снова засветился грушевидный экран, и опять появился тот же «человек». Прошла минута, другая, третья… «Человек» не исчезал, как в прошлый раз.

Только теперь космонавты рассмотрели, что «он» был какой-то безжизненный.

— Это же просто цветное изображение, развёрнутое проектором с магнитной ленты, — сказал Семён. — Видимо, «его» сейчас оживят.

Внутри «улитки» что-то тоненько запищало, и… «человек» задвигался, заговорил певучим голосом.

Точно заворожённые космонавты смотрели на «человека». Он отошёл к краю экрана, и вдруг по экрану завихрилась звёздная пыль, потом чётко выплыла карта звёздного неба. Астронавты узнали созвездие Кита. Возникло жёлто-оранжевое солнце, а вокруг него — четыре планеты.

— Это же Тау Кита! — воскликнул Балаев в сильном волнении. — Вот откуда прилетели роботы.

Крупным планом появилось изображение планеты; оно стремительно увеличилось, и вдруг космонавты увидели величественный город. Ансамбли лёгких серебристых зданий, казалось, парили в воздухе; их соединяли ажурные мосты, виадуки, арки. Шелестели голубоватой листвой причудливые деревья; в необычном свете чужого солнца, сияющего на фиолетовом небе, ярко рдели куртины; по проспектам, площадям и паркам города лился шумный «людской» поток.

…«Человек» стал «рассказывать» историю «Летучего Голландца». Космонавты увидели гигантское поле, застроенное непонятными сооружениями, эстакадами, уставленное аппаратами, отдалённо напоминающими земные ракеты непрерывной чередой аппараты взлетали вверх и, выйдя на орбиту, пристраивались друг к другу; из них выгружали детали, конструкции, материалы. Космонавты поняли: это шла подготовка к постройке «Летучего Голландца». Они видели, как монтировались роботы, как составлялись и закладывались программы Электронному Мозгу корабля. «Человек» показал космонавтам, что Мозг находится в центральной части звездолёта: это был большой полупрозрачный купол зеленоватого цвета.

— Творцы этого корабля предвидели, что в другой планетной системе могут понадобиться их объяснения, — вымолвил, наконец, Балаев.

Словно в подтверждение этому на экране появились упорядоченные ряды значков-символов.

— Азбука! — догадался Ли Фу-чен.

Назаров записал эти знаки.

Наконец в один из моментов раздался долгожданный звук.

— Люк открылся! — торжествующе закричал Балаев. — Свобода!

Семён тотчас же отметил на ленте комбинацию значков, при «считывании» которой «улитка» открыла входной люк. Потом он устало потянулся и уже готов был предложить своим товарищам вернуться на «Байкал» — голод и жажда давно мучили их, — как вдруг услышал металлический голос. Но на этот раз «заговорил» чёрный диск в центре главного пульта управления.

— Люди планеты Земля! — с возраставшим изумлением слушали они слова… родного русского языка. — Этот звездолёт послан разумными существами с планеты Фера, расположенной около раскалённого сгустка материи, который вы называете Тау Кита, а мы — Перианр… — речь на мгновение прервалась.

— Откуда он знает русский язык?! — воскликнул Балаев.

— Да это Сеня над нами подшутил!.. — Ли Фу-чен подозрительно смотрел на Назарова.

— Но как же… — снова начал астроном.

— Подождите вы! — с досадой сказал Семён, ибо диск снова «заговорил»: — …Электронный Мозг корабля работает по принципу самопрограммирования. Он имеет задачу изучить вашу солнечную систему и выяснить, есть ли там разумные существа. Я установил, что разумные существа уже в корабле, так как сам впустил их внутрь корабля. В данный момент мой звездолёт летит по орбите вокруг вашего сгустка материи, именуемого Солнцем. Я заканчиваю накопление лучистой энергии с целью преобразования её в энергию Всеобщего Мезополя, на которой работает двигатель. Программа моих исследований почти завершена…

Диск замолчал.

Ошеломлённые друзья принялись горячо обсуждать необычайное сообщение. То, что Электронный Мозг (вернее, его исполнитель — диск) говорил на чистом русском языке, казалось им чудом. Они продолжали недоверчиво коситься на Семёна.

— Здесь нет ничего удивительного, — пояснил Назаров. — Математический анализ и законы кибернетики — только и всего. Пока мы оживлённо переговаривались здесь, разгадывая функции роботов. Электронный Мозг успел подвергнуть анализу нашу речь, разложил её на электромагнитные импульсы и снова синтезировал в сочетании со своими понятиями. Кроме того, он, возможно, накопил огромный запас слов, подслушивая земные радиопередачи. Впрочем, подробнее об этом мы потолкуем на «Байкале».

Наконец они могли выйти из «Летучего Голландца». С облегчением увидели они родные стены «Байкала». Радости Маши не было предела. Она поочерёдно бросалась то к одному, то к другому, целовала, обеспокоенно заглядывала в лица.

— Мы должны продолжить изучение звездолёта… — сказал ей Назаров. — Теперь и ты можешь пойти с нами!

Космонавты быстро перекусили и отдохнули несколько часов. Проснувшись, они захватили с собой необходимые приборы и вернулись в звездолёт.

…Вооружённые более мощными средствами и уже приобретённым опытом, байкальцы в течение трёх последующих суток шаг за шагом овладевали основными цепями управления. Наконец Назаров нащупал робота, открывающего доступ в зал Электронного Мозга. Он оказался таким, каким его показывал на экране «человек» — только величиной он был с купол Исаакиевского собора!

Семён вскрыл центральную часть Электронного Мозга и показал товарищам слои кристаллов, утопающие в переплетении ячеистых структур.

— Вот жизненный центр Электронного Мозга, — промолвил он. — Достаточно его повредить, и корабль превратится в простое скопление металла и приборов.

— И ты решился бы уничтожить это чудесное произведение разума? — спросил Назарова Балаев.

— Никогда! Даже если бы нам угрожала опасность!..

Когда они вернулись в салон, Ли Фу-чен продолжил разговор.

— Я вспоминаю случай с четырьмя англичанами, описанный в одном научном журнале. Высланный Фобосом на Землю космический корабль, повинуясь заданной ему программе, захватил своими щупальцами англичан прямо на пляже, втянул их в свой внутренний отсек и доставил на Фобос. Некоторое время англичане были пленниками Фобоса, как оказалось огромного Электронного Мозга, созданного тысячелетия назад марсианами. Узнав, что Фобос не имеет представления о таких человеческих качествах, как хитрость и коварство, пленники обманули его, заставили его отправить их на Землю. Но перед отлётом они разрушили чудесный механизм!

— Варвары! — возмутился Назаров. — Погубить такое чудо марсианской техники!

— Но они не видели другого выхода, — вступился за англичан Балаев (он тоже читал это сообщение).

— Это не оправдание! Они просто обокрали человечество, лишив его возможности познать Фобос.

Внезапно раздался грохот. Космонавты почувствовали, как их прижимает к стенам салона.

— Что… происходит?! — воскликнул Балаев, падая на Ли Фу-чена, который, в свою очередь, не удержался на ногах. Маша судорожно уцепилась за Назарова, обхватившего «улитку».

— Тревога! — закричал Семён. — Звездолёт закончил накопление энергии! Электронный Мозг, выполняя программу, включил параболоид! Корабль возвращается домой!..

— Что же делать?! — воскликнула Маша.

Гул перешёл в рёв. Замерцали лампы, мелодично запела «улитка». Вспыхнул грушевидный экран, на нём синеватыми линиями обозначился план нашей солнечной системы и силуэт «Летучего Голландца».

Звездолёт разворачивался перпендикулярно плоскости эклиптики!

— Звездолёт уходит к Тау Кита! — воскликнул Балаев, силясь подняться с пола. — Останови его!..

— Назад, в «Байкал»! — скомандовал Назаров и, увлекая за собой Машу, бросился к выходному люку.

Космонавты последовали за ним. Они бегом миновали три тамбура и вышли из звездолёта.

Их встретило безмолвие космоса, но они едва не ослепли: вдали, за параболоидом, бушевало море сиреневого света немыслимой яркости. Солнце в этом свете померкло, стало просто серым пятном! Звездолёт извергал фотонно-мезонный поток, порождающий субсветовую реактивную тягу. Зажмурившись, они ощупью переползли по соединительным фермам в «Байкал».

…В рубке «Байкала» тревожно пели астронавигационные приборы. Акцелерограф показывал ускорение, равное двум «g». Скорость корабля неумолимо нарастала.

— Что будем делать?! — крикнул Ли Фу-чен. — Отцепляться?

— Ты с ума сошёл! — Назаров удержал его руку, готовую включить автомат, убирающий соединительные фермы. — Нас сразу: отбросит в фокус параболоида, и мы сгорим в миллионноградусной жаре!

— Тогда останови звездолёт! — потребовал Бадаев.

— Я этого ещё не умею, — возразил Семён. — Нужно долго изучать процессы, происходящие в Электронном Мозгу звездолёта, чтобы решиться произвольно менять его программу. Я надеюсь научиться этому в пути… Машина заработала, теперь её не остановишь! Разве… только… разрушить Электронный Мозг?..

— Нет! Этого делать нельзя! — сказал Балаев.

— Тем более, что неизвестно, к чему бы это привело, — добавил Назаров.

— Что же тогда делать?.. — Маша умоляюще смотрела на Семёна.

— Лететь к собратьям по разуму! — чуть торжественно ответил Назаров. — Мы донесём нашим далёким собратьям весть о мире без оружия, о Стране Строящегося Коммунизма!.. Нам первым из людей выпало счастье увидеть мир других разумных существ. Мы познаем цивилизацию Феры и привезём на Землю неоценимые знания!..

— Да, но… — Балаев невольно почесал «затылок» шлема. — До Тау Кита одиннадцать световых лет. Сколько времени займёт наш полёт?..

— Не так много, как ты думаешь, — ответил Семён. — Изучая «улитку», я установил, что «Летучий Голландец» развивает скорость, только на одну сотую процента меньшую скорости света! По законам теории относительности, мы долетим до Феры за три-четыре месяца — конечно, в собственном времени звездолёта.

— А на Земле за этот же промежуток времени пройдёт 20-25 лет! — подхватил Ли Фу-чен. — Мы возвратимся в Эпоху Завершённого Коммунизма.

— Что мы будем есть в дороге? — спросила Маша.

— Как что?.. Запаса продовольствия и воды у нас хватит на год, не то, что на три месяца. Так летим, друзья? — Назаров крепко взял Машу за руки.

— Летим! — воскликнули Ли Фу-чен, Балаев и Маша.

…Поглядывая на экран астротелевизора, в котором полыхали сиреневые протуберанцы, Семён Назаров сосредоточенно передавал на Землю радиограмму.

Альфа Эридана

Время — это лишь волны света,

бегущие к нам из неизмеримых далей.

Н. Рынин

Руссов посмотрел на созвездия, машинально, отметив близость рассвета, и приподнялся, протирая глаза. Он покинул гамак, в котором ему так и не удалось заснуть, вышел на лужайку перед Дворцом Отдыха, сел в одноместный каплевидный гравиплан и плавно поднялся к вершине зелёной горы, которая смутно рисовалась на фоне ночного неба. Деревья и здесь неумолчно шептались, и в их шёпоте ему чудились голоса друзей, которых он оставил по ту сторону времён. Он приблизился к краю обрыва, лёг на землю и глубоко задумался. Да, жить в будущем оказалось не так просто, как он представлял себе это раньше, в мечтах, Далеко внизу, в широкой долине раскинулся Город Вечности, своеобразное явление нового мира… Город релятивистов, скитальцев космоса, протянувших живую эстафету к настоящему из безмерных глубин прошлого.

Город Вечности вырастал постепенно. В начале XXI века на его месте функционировал Гималайский Космоцентр, одна из трёх баз, откуда человечество устремлялось к звёздам. Хотя к концу XXI века звездолёты подняли потолок своих скоростей до 0,9 скорости света, это ещё не вызвало большого относительного замедления времени. С конца XX века и до начала XXII века из космоса вернулось на Землю пять межзвёздных экспедиций. При скорости в «одну девятку после нуля» участники этих экспедиций не намного «отставали» от земного времени — не более чем на несколько десятков лет. Однако положение резко изменилось во втором десятилетии XXII века, когда были созданы аннигиляционные ракеты, развивавшие скорость до 299 тысяч километров в секунду. Время в них замедлялось уже в сорок раз по сравнению с земным. Первые же аннигиляционные ракеты, отправившиеся в 2120-2145 годах исследовать дальние окрестности Солнца, возвратились на Землю спустя 240-300 лет, причём члены их экипажей «постарели» едва ли на шесть-десять лет. Тогда-то, в пятидесятых годах XXV века, впервые было произнесено слово «релятивист», как синоним слова «выходец из прошлых времён».

Первые релятивисты, по предложению Совета Тружеников Земли, поселялись в Гималайском Космоцентре, который становился ведущим центром освоения космоса. Несмотря на некоторую «отсталость» своих научных и социальных представлений, стремительный темп развития культуры, науки, техники человеческого общества, релятивисты отнюдь не превратились в каких-то «отшельников», они составили ядро армии наиболее опытных исследователей космоса.

Многие экипажи релятивистов в полном составе поступали в специальный Институт Усовершенствования и после небольшого отдыха на Земле снова устремлялись во вселенную, чтобы через несколько сот лет возвратиться на родную планету.

Релятивисты — учёные разных специальностей — нередко навсегда оседали в Гималайском Космоцентре, посвящая остаток своей жизни обработке научных результатов своих экспедиций и переводу их на язык понятий данной эпохи. В многочисленных службах Космоцентра некоторые релятивисты становились диспетчерами, операторами, радистами, ассистентами учёных и инженеров Новой Эпохи. Были среди них люди, которым наскучила астронавигация. Они выбирали по желанию любую Ассоциацию Трудящихся, с головой погружались в шумную, полную труда, радости и вдохновения жизнь людей Нового Мира.

Начиная с XXVII века население Гималайского Космоцентра непрерывно росло. В начале 4-го тысячелетия Гималайский Космоцентр насчитывал уже 100 тысяч жителей, в том числе 10 тысяч релятивистов, и по решению Совета Труда Земли был торжественно переименован в Город Вечности. Это название подчёркивало огромное значение великого дела освоения вселенной, преемственность традиций астронавтики, говорило о бессмертии деяний человеческого разума…

Теперь, в конце восьмого тысячелетия, это был город с миллионным населением, около трети которого составляли релятивисты. Скопление в бывшем Гималайском Космоцентре такого большого количества опытнейших космонавтов, естественно, превратило Город Вечности в центр межзвёздных экспедиций всей планеты, в своеобразную сокровищницу астронавтики, в которой заключены знания всех прошлых эпох и современной науки.

…Руссов поднял голову: призрачная пелена облаков, точно большая река, нависла над городом. На миг ему показалось, что это и есть таинственная Река Времени, по которой непрерывно приплывают сюда релятивисты. Внизу ещё лежало покрывало сизого мрака, в котором скрывались какие-то громады, подобные волнам окаменелого серебристого океана. Но вот из-за гор поднялась полоса света. Многочисленные каналы прочертили белыми извилинами субтропическую зелень, в которой утопал Город Вечности. В свете бледной зари постепенно вырисовывались поляроидные крыши Дворцов Отдыха, многокилометровые эскалаторы, всползающие на холмы, лестницы и террасы, чаши радиотелескопов; вокруг колоссального памятника Скитальцу Космоса дрожал пояс белой пены, а искусственное озеро будто застыло в утренней прохладе. По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться здания на склонах, точно стада неведомых зверей, спускающихся с гор. Прямые проспекты, пустынные в этот ранний час, уходили вдаль, и ливанские кедры вдоль них стояли недвижно, как часовые в заколдованном сне. Полные доверху бассейны казались серебряными щитами, брошенными здесь древними завоевателями. Маяк Космоцентра стал бледнеть. Явственно выступила из мрака циклопическая эстакада, выгнутой параболой перекинувшаяся через южную часть небосвода; точно стоногий великан, она шагала своими километровыми опорами по долинам и перевалам, всё выше и выше поднимаясь к звёздам, пока её выходная арка не достигала вершины Джомолунгмы.

Снопы света брызнули вдруг из-за восточных хребтов. Засверкали мачты радиотелеуправления, казалось, пламя охватило купол обсерватории Совета, засветились конструкции эстакады. Ленты эскалаторов пришли в движение. По пластмассовым плитам проспектов промчались первые вечемобили, казавшиеся отсюда игрушечными. С юга появилась стая грузовых гравипланов. В Космоцентре мелодично загудела сирена. Глухо заурчали моторы, приводя в движение гигантские чаши радиотелескопов сопровождения.

«Готовятся к запуску корабля», — подумал Руссов и не ошибся. С интервалами в пять минут ещё два раза запела сирена, и вдруг все звуки просыпающегося города покрыл гул стартовых двигателей. Зеленоватое тело корабля показалось в просветах конструкций, образующих решётчатый тоннель эстакады. Звездолёт стремительно набирал скорость. Световой поток из дюз стартовых тележек, прерываясь непрозрачными деталями тоннеля, разбивался на отдельные ослепительные вспышки. Наконец корабль вырвался из последнего звена эстакады и мгновенно потонул в сиянии солнечных лучей.

Когда-то они вернутся назад? Опытным взглядом Руссов определил, что звездолёт относится к классу «Г3; — шесть девяток после нуля». Время для них будет замедляться почти в тысячу раз… Какое же столетие застанут эти люди по возвращении в Город Вечности?

Вид уходящей во вселенную ракеты пробудил думы о прошлом. Подняться бы вверх по Реке Времени, возвратиться в родную эпоху и рассказать друзьям о том, что они недаром боролись за счастье жить на земле.

Подавив вздох сожаления, Руссов встал. Увы, это невозможно… В беспощадном потоке времени можно плыть только в туманную даль Будущего. Вокруг него застыли в вечном молчании увенчанные снеговыми шапками громады Гималаев.

Косная материя гор дремала в бесконечном сне и в тот день, когда Геовосточное Трудовое Братство провожало в полёт первый в истории Земли межзвёздный корабль — мезонную ракету «Циолковский».

Корабль уходил во вселенную на пороге Эры Всемирного Братства. Кто бы мог подумать тогда, что этот полёт, ставивший скромные цели исследования системы Альфы Центавра, выльется в длительное путешествие по океану пространства-времени.

Они посетили планету, обращавшуюся вокруг Проксимы — мир льдов и безмолвия. Обследовали планеты Альфы Центавра с угасающей органической жизнью, которая так и не смогла развиться из-за причудливой орбиты движения планет в поле тяготения двойной звезды. От Альфы Центавра «Циолковский» должен был повернуть к Земле… Руссов, поддержанный большинством экипажа, повёл корабль к Шестьдесят первой звезде Лебедя в надежде найти там собратьев по разуму. И там они встретили громадные безжизненные планеты… Незавидная награда за долгие, отчаянно долгие годы терпения и ожиданий! Потом как будто улыбнулось счастье: на самой внешней планете системы они неожиданно обнаружили четырёхугольный обелиск с координатами неведомой планеты.

Наконец они совершили полёт по ту сторону поглощающей пылевой материи в незабываемый мир Элоры, удалённый от Земли на 2800 световых лет…

Только двадцать лет прошло в «собственном времени» корабля, а на Земле — пять тысячелетий!

Когда «Циолковский» выплыл из Реки Времени на берег восьмого тысячелетия, их оставалось лишь двое — он и постаревший в Антимире Чандрагупта…

Остальных циолковцев поглотил космос.

Пьяные от земного душистого воздуха, они вышли из корабля. Их поразила красота Нового Мира, оглушила его кипучая, радостная жизнь. Весёлые, приветливые люди, восьмого тысячелетия, их потомки в сотом поколении, встречали Руссова и Чандрагупту как древних героев. Море цветов, музыка, приветствия на незнакомом языке… Грандиозное празднество-карнавал, устроенное в честь Скитальцев Космоса, длилось много дней подряд.

А потом несколько лет чудесных странствий по благоухающему саду, которым стала родная планета.

Они наполнили Руссова новыми силами и почти потушили сожаление о Прошлом. Но он тосковал без Чандрагупты, который был так стар, что не мог сопровождать его и тихо угасал в Городе Вечности.

Люди восьмого тысячелетия были бесконечно внимательны и добры к Руссову. Они помогли ему подготовиться к равноправному участию в кипучей жизни Нового Мира. Руссов занялся любимым предметом — ядерной физикой. Она оказалась теперь настолько сложной, что он вначале ровно ничего не понял даже в элементарных определениях. С экранов развёртки микрофильмов на него смотрели пугающие уравнения, похожие на ветвистые деревья, увешанные знаками интегралов, сокращёнными обозначениями неведомых функций, индексами тензорных степеней; его привели в волнение невыразимо сложные структуры основных элементов праматерии, о свойствах которой в его время высказывались лишь робкие предположения.

Неузнаваемо изменился сам подход к явлениям мира и метод познания истины. Электронные лингвистические машины позволили учёным восьмого тысячелетия понять его затруднения, и дело «обучения новичка» пошло успешнее. Он отметил, что мышление учёных настолько усложнилось и вместе с тем как бы «уплотнилось», что одно их понятие или термин заключали в себе содержание целого раздела науки третьего тысячелетия…

Два года назад умер Чандрагупта. Оборвалась последняя нить, связывавшая Руссова с родной эпохой, с ушедшими в небытие товарищами…

Руссов ещё долго смотрел в пространство невидящими глазами, потом быстро поднялся с земли и пошёл к гравиплану: предавшись воспоминаниям, он чуть было не забыл, что сегодня, в День Памяти Погибших Астронавтов, состоится очередная Всепланетная Конференция Космонавтов.

***

Вестибюль Высшего Совета по освоению космоса встретил его сдержанным гулом тысяч голосов. Руссов поднялся на третий ярус. Здесь собрались космонавты третьего и четвёртого тысячелетий, люди, чьи мысли и представления были ему наиболее понятны.

— Сегодня будут искать матроса для плавания по Реке Времени, — сказал ему молодой программист с квантовой ракеты 2160 года, оглядываясь на карту Галактики, занимавшую всю стену позади трибун для членов Совета.

Руссов ничего не ответил, машинально посмотрел в сторону шестой ложи, где сидел Старик, релятивист четвёртого тысячелетия, один из уцелевших участников полёта к Крабовидной туманности. Ему недавно исполнилось 206 лет. Старик беседовал с группой юношей. Они родились в Городе Вечности, никогда ещё не плавали по Реке Времени, но готовы были лететь хоть вокруг вселенной. Они слушали рассказы Старика; их глаза горели восторгом, хотя порою их лица выражали неподдельную скорбь по поводу того, что они родились, по их мнению, слишком поздно.

Пожилой физик шестого тысячелетия, — он лучше, чем кто-нибудь другой, мог схватить изменчивую сущность превращений праматерии, в двух-трёх словах выразить основную проблему антигравитации или нарисовать квантовую картину мира, — разговаривал с поэтом. Оба, стараясь не перебивать друг друга, говорили каждый о своём, то и дело обращаясь к помощи соседей..

Знаменитый химик, который до конца разгадал структуру нуклеиновой кислоты, насмешливо утешал юношу в синем костюме, по всей вероятности наладчика электронных машин. Юноша посвящал свой досуг биологии. Из отрывочных фраз, долетавших до него, Руссов понял, что молодой человек недавно низвергся с Олимпа своих грёз, получив вместо живого белка… нечто вроде канцелярского клея, которым пользовались его предки на заре времён. Здесь были, наконец, два-три математика, одержимых вечно юной мечтой учёных — сформулировать на языке цифр и уравнений физико-биологические законы перехода индивидуума в другие измерения вселенной. Разноязыкий говор мерно перекатывался по вестибюлю, подобный шуму поднимаемой прибоем гальки.

Руссов часто обращал нетерпеливый взгляд к входным дверям: он ждал прихода членов Совета, чтобы говорить с ними о своём намерении снова уйти в космос.

Вскоре появился невысокий крепкий человек, просто и скромно одетый. Он шёл, улыбаясь, здороваясь с космонавтами. За ним нестройными группами, приветствуя релятивистов и космонавтов дружескими знаками и улыбками, шли так же просто одетые люди.

Их встретил дружелюбный гул голосов: то были председатель и члены Высшего Совета по освоению космоса. На этой конференции они должны были выбрать пилота-релятивиста для очередного звездолёта, экипаж которого составляли люди восьмого тысячелетия.

Ничто — ни высочайшая техника Нового Мира, ни самые совершенные электронные автоматы, ни достижения астронавигации, обобщившей опыт межзвёздных путешествий за истёкшие шесть тысячелетий, — ничто не могло заменить драгоценного живого опыта релятивиста, опыта, доставшегося ему столь дорогой ценой.

…На трибуне появился председатель Совета и поднял руки, призывая к молчанию. Когда установилась тишина, он сделал знак, и на восточной стене зала мягко замерцал синеватым светом вогнутый экран телевизора Всепланетной сети. Одновременно тонко загудела универсальная лингвистическая машина, переводившая слова председателя для тех релятивистов, которые совсем недавно появились в Городе Вечности и ещё не знали языка эпохи.

— Друзья и братья! — произнёс он звучным чистым голосом. — В начале августа мы отправляем во вселенную «Палладу», новейший звездолёт класса «К3-7-9 ПН»[1]. Цель полёта — исследовать звёздную систему Альфы Эридана, Ни один астролёт предыдущих тысячелетий не был около этого солнца. Косвенные данные астрономии говорят о наличии там богатой зоны жизни. Не ради того, чтобы поставить на карте Галактики новый флажок «Звезда исследована», и тем более не для удовлетворения желаний любителей подвигов и острых ощущений уходит в космос «Паллада». Вы знаете это лучше меня, ибо самые крепкие, самые дорогие камни в гигантскую пирамиду современного человеческого знания заложены Скитальцами Космоса. Ценой вашего ухода из жизни своего поколения, ценой жизни тысяч Погибших Астронавтов, избороздивших весь необозримый океан солнц в плоскости третьей спирали Галактики получило человечество неоценимые знания о свойствах материи, о превращениях единого поля, о балансе и способах генерации энергии. Научный результат каждой межзвёздной экспедиции, привёзшей на Землю информацию о других путях развития познания в иных обществах разумных существ, стоит тысячелетий земных научных поисков!..

Председатель помолчал и более спокойным голосом продолжал: — Люди восьмого тысячелетия просят Скитальцев Космоса принять участие в экспедиции. Кто хочет быть вторым пилотом?

Воцарилось молчание. Релятивисты задумались.

— Пуститься вновь по Реке Времени, чтобы причалить к берегу ещё более далёкой эпохи будущего? Потерять только что приобретённых друзей?.. Я уже не смог бы… Буду доживать свои дни в Городе Вечности, — поймав взгляд Руссова, сказал Ибаньес, штурман звездолёта 2160 года. — Вы согласны со мной?

Руссов посмотрел на него отсутствующим взглядом и встал.

Старые релятивисты продолжали тихо переговариваться. Люди восьмого тысячелетия смотрели на них с понимающей, доброй улыбкой. Собственно говоря, Совет никогда и не настаивал на их участии в очередных экспедициях, считая, что релятивисты выполнили свой долг перед человечеством. В конце концов, у Совета не было недостатка в энтузиастах, постоянно осаждавших Сектор Межзвёздных Проблем.

Руссов уже протискивался к трибуне-председателя.

— Я готов занять свободное место на «Палладе», — глухо проговорил он.

— Мне кажется, что с тебя довольно, — мягко заметил Председатель Совета, угадав в этом сильном пятидесятилетнем человеке старейшего ветерана освоения космоса. — Оставайся с нами, Иван Руссов… Человечество помнит твои скитания… Ведь это «Циолковский»? Геовосточный Трудовой Союз?..

Руссов утвердительно кивнул головой и настойчиво повторил: — Я готов лететь на «Палладе»…

— Хорошо, — ответил после недолгого молчания Председатель. — Завтра ты познакомишься с экипажем «Паллады». Астронавты сейчас проходят предстартовую подготовку на суточном спутнике[2], и ты присоединишься к ним.

***

«Паллада» стремительно ускоряла свой полёт, каждую минуту «проглатывая» кусочек бесконечности длиной в 18 миллионов километров. Это был первый корабль, который двигался за счёт реактивной тяги, возникающей при отбрасывании невидимых радиоквантов высокой частоты. Правда, квантовый звездолёт разгонялся в несколько раз медленнее фотонномезонных ракет, так как радиокванты были гораздо легче фотонов и мезонов, но зато они не грозили испепелить отражательный параболоид. До сих пор самой сложной проблемой в фотонных ракетах оставалось усмирение чудовищно раскалённого светового луча, падающего на поверхность параболоида. Непроизводительно расходуемые для питания охлаждающих систем десятки миллионов киловатт, сверхмощные магнитные экраны — а значит, новые миллионы киловатт энергии, — сдерживающие убийственную мощь излучений, нейтронные завесы, точнейшие по еврей синхронности операции обновления атомной структуры параболоидов — всё это было теперь преодолено.

«Паллада» мчалась через космос, развивая скорость в «семь девяток после нуля».

Руссов был счастлив. Он снова плыл по безбрежному океану пространства-времени. Голубоватые огоньки уходящих назад звёзд приятельски подмигивали с боковых экранов, в то время как гигантский вогнутый экран радара грозил ему чёрным мраком бесконечности, а успокоительная мелодия, лившаяся из приборов охраны электронных связей, казалось, говорила: «Мы на страже, сын Разума… бесконечность склоняется у твоих ног». Еле уловимый бас квантовых генераторов напоминал о десяти миллиардах киловатт энергии внутринуклонного распада, ежеминутно преобразуемых в бешено рвущийся реактивный луч радиоквантов. Звуковой генератор гравиметра самозабвенно тянул бархатистое «ре», сообщая об отсутствии тяготеющих масс на расстоянии по крайней мере десятка световых лет.

На экране главного обзора еле угадывались тускло-багровые пятна: то светили из неизмеримых далей инфракрасные звёзды, ставшие видимыми благодаря допплеровскому смещению спектральных линий. Релятивистские часы, соединённые со счётчиком звёздных скоростей, каждый час издавали тонкий звук, словно удивляясь тому, что на Земле за эти же шестьдесят минут истекло 20 суток!

…Звездолёт заканчивал этап торможения, оставив позади себя почти двадцать два парсека. Пространство вокруг «Паллады» как бы «прогибалось», изнемогая под действием чудовищной эквивалентной массы[3], порождающей мгновенное поле тяготения, в сотни раз более напряжённое, чем сила тяжести у поверхности Земли.

Жизнь экипажа текла с размеренностью хорошо отрегулированного механизма. Совершенная система электронных автоматов с безупречной точностью вела корабль по курсу, и спутники Руссова спокойно, точно они не покидали Землю, делили своё время между трудом, отдыхом и сном. Ровно в шесть часов «утра» мелодично звучал гонг — обитатели звездолёта собирались в павильоне гигиены. Гимнастика, осве жающие ванны и излучения, простая сытная пища прекрасно настраивали людей к началу трудового дня.

Штурманы и механики, инженеры и пилоты осматривали приборы и механизмы. Астроном терпеливо проверял координаты Альфы Эридана, зелёный диск которой всё ярче разгорался на экранах. Математик и два его помощника-программиста в сотый, наверное, раз уточняли программу маршрута и команды аварийным роботам на случай непредвиденных осложнений. Главный пилот Варен, белокурый бронзовый атлет, мурлыкая песенку, сосредоточенно чергил кривые вероятностных погрешностей, чтобы внести поправки в дневниковые записи автомата.

Учёные работали в салоне-информарии, готовясь к исследованию другого мира.

Руссов ещё в Городе Вечности изучил сложную астронавигационную технику восьмого тысячелетия.

К концу перелёта Руссов в совершенстве владел астронавигационными приборами и механизмами «Паллады». И когда на Земле истекало седьмое десятилетие, что соответствовало пятьдесят четвёртым суткам в собственном времени корабля, а на главном экране уже ярко пылал зелёный диск Альфы Эридана, он уверенно встал у пульта рядом с Варёном, чтобы вывести «Палладу» на стационарную орбиту одной из шести планет, действительно обнаруженных здесь, как и предсказывали астрономы Земли…

«Вечерами», после обеда и отдыха, астронавты собирались в большом круглом зале, где были бассейн с голубоватой водой, пахнущей свежестью морских просторов; небольшой сад, кусочек земных субтропиков; спортивная площадка, музыкальные инструменты, настольные игры. Почти ежедневно космонавты устраивали концерты, декламировали древних и современных поэтов, читали отрывки из любимых произведений, музицировали, разыгрывали весёлые сценки.

Однажды вечером особенно шумный успех выпал на долю электронного инженера Жонта и телефотографа Светланы Сергеевой. Когда Жонт взял первые аккорды, раздалась музыка, звучная и сильная, как гармония небесных сфер. Грудной голос Светланы влился в музыку аккомпанемента так незаметно, что Руссов не мог определить, в какой момент это произошло. Он просто упивался светлыми, чистыми звуками. Мелодия то стихала, то усиливалась, как шум крыльев раненой птицы. Импровизация закончилась ярким каскадом музыкальных аккордов.

Дружный всплеск аплодисментов вызвал на раскрасневшемся лице Светланы радостную улыбку, С неожиданным изумлением Руссов понял, что люди восьмого тысячелетия при всём своём совершенстве просты и незатейливы, как ветерок в степях его родины.

Он стал внимательно присматриваться к Светлане.

Весело напевая, девушка быстро и ловко настраивала свой телефотоаппарат, похожий на древнюю пушку. Работа так и кипела в её ловких руках. Изредка он встречал весёлый взгляд её живых серых глаз.

Несколько дней он порывался подойти к ней, но каждый раз останавливался в нерешительности. Он никак не мог освоиться с тем, что она «младше, но умнее» его на целых шесть тысячелетий. Но однажды Руссов подошёл к девушке. Открытый внимательный взгляд и дружеская улыбка встретили его.

— Вы первый раз в межзвёздной?.. — с усилием произнёс он.

— Да, в первый раз, — улыбнулась Светлана. — Зови меня на «ты», как принято в нашем мире.

— Тебя не волнует перспектива возвращения на Землю… в другую эпоху, потеря родных и близких?.. Ведь мы вернёмся в Город Вечности через полтора века?..

Светлана на миг задумалась.

— Я ещё застану в живых младшую сестру. В момент старта ей было всего шесть лет.

— И ты не боишься… одиночества в этом будущем? — настойчиво допытывался он.

Светлана ответила с лёгким удивлением:

— Я не страшусь будущей эпохи… В Новом Мире одиночество невозможно!..

— Это потому, что за полтора столетия люди почти не изменят свой язык, нравы, строй жизни?

— Отчасти и поэтому. Ведь это не шесть тысячелетий, как в твоём случае… — подтвердила девушка и, в свою очередь, неожиданно спросила: — Почему ты был мрачен в начале пути? Жаль было покидать Землю?

— Нет, не то. Я грустил о своих товарищах, которые погибли в космосе, так и не увидев Новый Светлый Мир…

Он запнулся и умолк: в его памяти возник туманный образ другой Светланы, его подруги по космической одиссее. Она отдала свою жизнь во имя познания космоса…

Девушка Нового Мира смотрела на него спокойно, дружелюбно, без тени смущения. Варен, проходя мимо, радостно заулыбался, увидев оживлённое лицо Руссова, которого успел полюбить.

— Что я вижу?! — воскликнул Варен, обращаясь к Светлане. — Сумрачный Астронавт, самый древний Скиталец Космоса, наконец, улыбается!..

Руссов, продолжая улыбаться, прислушивался к певучим звукам ещё не совсем понятного ему языка.

После этого разговора как будто что-то стронулось в его душе. Впервые за долгие годы его сердце раскрылось навстречу свету жизни, который, казалось, излучала эта девушка. Ему, казалось, во всём величии открылась простая истина: как бы ни бесновалось Время, пожирая всё на своём пути, вечно будет жить Непреходящее — человеческие чувства, любовь, дружба…

В один из последних «дней» торможения «Паллады» Светлана неожиданно подошла к Руссову и, глядя на него своими ясными серыми глазами, сказала:

— Хочешь быть моим другом, Сумрачный Астронавт… там… на Земле, когда мы вернёмся в Город Вечности?.. — и запнулась, невольно краснея. Руссов не сводил с неё глаз, в которых отражались неудержимая радость, удивление, любовь, благодарность за доверие, сомнение в возможности столь быстрого исполнения его страстной мечты.

Вместо ответа он молча прижался губами к её руке.

…Зелёный свет струился отовсюду. С главного экрана Руссову улыбался диск Альфы Эридана, разбрасывающий в пространство дрожащие, переливающиеся голубоватыми тонами зелёные стрелы. Синеватый ореол короны нового солнца и искры, вспыхивающие на шкалах приборов, заставляли жмурить глаза. Он стоял у пульта рядом с Варёном, изредка касаясь его руки, и уверенно вёл «Палладу» к средней планете системы — планете, окутанной зелёно-голубым одеялом атмосферы. Мощно пели ядерные тормозные двигатели. Корабль, повинуясь командам, плавно вошёл в верхнюю атмосферу неведомой планеты…

— Как красиво! — воскликнула Светлана, указывая на боковой экран, где в лучах зелёного солнца предстала их глазам волшебная страна.

— Приготовилась по астролёту команда, повторенная автоматами во всех отсеках.

Люди привычно техникой космической безопасности, облачились в скафандры биологической защиты и, сгибаясь в ураганном потоке рвущегося из выходного тамбура «Паллады» воздуха, ступили на почву планеты.

Лучи солнца пробивались сквозь просветы близкой рощи; длинные тени пестрили широкую, заросшую пышной травой равнину; с трёх сторон стоял гигантский лес, поражая взгляд удивительно яркой жёлтой и оранжевой листвой; деревья, напоминающие хвощи и папоротники прошлых геологических эпох Земли, утопали в лёгкой утренней дымке: первозданная тишина этого мира была так отчётлива, что невольно навевала страх. Непривычное иссиня-фиолетовое небо, по которому катились волны нежнейшего жёлтого света, казалось, опрокидывалось в изумрудно-фиолетовый океан, расстилавшийся далеко у горизонта.

Громкий голос Варена, раздавшийся в шлемофонах астронавтов, вывел их из созерцательного оцепенения.

— Не будем медлить, — промолвил он. — Готовьтесь в первую разведывательную экспедицию…

Когда улеглось волнение дорожных приготовлений, а Жонт уже включил двигатель гусеничного атомохода, Варен обратился к астронавтам: — Друзья! А кто же останется охранять корабль?..

Воцарилось напряжённое молчание. Никому, вероятно, не улыбалось сидеть в порядком надоевших за время полёта стенах «Паллады», в то время как волшебная страна манила своими неразгаданными тайнами.

Варен некоторое время понимающе смотрел на товарищей.

— Придётся бросать жребий? Я не хочу никого принуждать.

Все согласились.

Жребий скучать в корабле выпал на долю Руссова.

Заняв места в атомоходе, астронавты нетерпеливо поглядывали на Варена, который говорил Руссову:

— Закройся в звездолёте и не выходи наружу, пока мы не вернёмся. Следи за нами в телевизор АРАТа[4].

…Гудя точно рассерженный шмель, атомоход медленно спустился к лесу. Руссов провожал его глазами да тех пор, пока он не скрылся в высокой траве.

Руссов глубоко вздохнул и, полюбовавшись световой феерией, разыгрываемой в атмосфере лучами восходящей Альфы, возвратился в астролёт, чтобы включить механизм, приводящий в действие телепередатчик. В корпусе «Паллады», у основания гребня приёмника равновесия, с мягким шорохом откинулась часть обшивки, из люка вылетела серебристая, почти игрушечная ракета. Еле слышно жужжа, она описала над «Палладой» два круга и, подчиняясь радиокомандам из корабля, поплыла на юго-восток, догоняя ушедшую экспедицию. Через несколько секунд путешественники, уже углубившиеся в первобытный жёлто-оранжевый лес, заметили у себя над головой послушно следующую за ними ракету-телепередатчик.

Руссов смотрел на экран телевизора, с глубоким интересом наблюдая за продвижением атомохода.

Машина пробивалась сквозь дремучие заросли диковинных растений. Руссов слышал приглушённый звуковым преобразователем надрывный гул двигателя.

Атомоход с треском валил деревья. Неожиданно лес кончился, перед исследователями открылся широкий морской простор. Солнечный шар неистово плавился над первобытным океаном, рассыпая по гребням невысоких длинных волн лёгкие искрящиеся блёстки.

Далёкий горизонт тонул в золотом сиянии. Прибрежная галька, отполированная прибоем, казалась перламутровой. Фиолетовые тени, отбрасываемые странными растениями, подчёркивали необычность утренних красок.

Руссов видел, как товарищи разбрелись по берегу. Каждый нашёл себе дело. Светлана воинственно нацеливалась портативным телефотоаппаратом то на фиолетовую даль моря, то на сплошную стену прибрежного леса, то на странных рыб, высовывавших из воды свои морды с выпученными глазами. Неуклюже подпрыгивая, биолог тщетно пытался настичь небольшое ящероподобное создание. Оно быстро убегало от него вдоль кромки берега. Два геолога деловито орудовали инструментами у желтоватых скал, венчавших мыс в двухстах метрах от атомохода. Химик брал пробы воды и грунта, а ботаник, казалось, готов был завалить кузов машины охапками растений и цветов. Варен вместе с физиком и астрономом занялся проверкой аппаратуры для определения состава излучений зелёного солнца.

— Посмотрите на это чудо-юдо! — воскликнул вдруг химик, указывая на море.

С громким всплеском расступились волны, и земляне увидели нечто громадное, чудовищное, поражающее воображение. Сначала показалась титаническая змееподобная голова, усеянная странными кроваво-красными наростами, затем появилось неимоверно толстое, гибкое, скользкое, извивающееся тело; оно поминутно меняло свою окраску от слабо-голубой до ослепительно-синей. Светлана подбежала к самой воде, спеша запечатлеть на плёнку чудовищного Протея местных вод. Но морское чудище, злобно сверкнув на неё своим единственным глазом, равнодушно повернулось боком и замерло, «ёжась», а солнце.

— Какая жалость! — сокрушалась Светлана. — Мне не удалось сфотографировать его анфас. Неужели не повернётся?..

Исследователи, побросав свои занятия, сбегались к берегу, чтобы получше рассмотреть рыбоящера.

— Сейчас мы заставим его обратить на зрителей внимание!.. — проворчал физик и, прежде чем Варен успел остановить его, выстрелил в зверя. Ослепительный тонкий шнур, исторгнутый из раструба атомного излучателя, вонзился в тело чудовища.

Все последующие события произошли, как показалось Руссову, в течение едва ли тысячной доли секунды. Рыбоящер страшно взревел, мгновенно сбросил ярко-синюю окраску, став почти прозрачным, судорожно сократился — и вдруг на берег пала голубая молния, вернее, пульсирующее переливающееся цветами моря длинное облако. По скафандрам астронавтов зазмеились искрящиеся звёздочки.

Светлана бессильно поникла на оранжевый песок.

Стоявшие поблизости от неё астронавты тоже упали как подкошенные и больше не встали. Варен, два геолога, математик и программисты, находившиеся дальше всех от берега, пострадали, вероятно, меньше других, так как судорожными рывками ползли к атомоходу. Ещё и ещё раз вдогонку им, на лежащих, на атомоход падало иссиня-голубое облако. Варен успел добраться до машины, но так и застыл, перебросив половину туловища через борт…

Руссов вскочил на ноги, бессмысленно наблюдая за рыбоящером, который как ни в чём не бывало резвился в воде. Потом он скрылся в волнах и больше не показывался. Коротко, невнятно вскрикнув, Руссов бросился надевать скафандр. Спустя две минуты он уже бежал по тропе, впервые от начала времён проложенной атомоходом на этой земле. Он бежал, не чувствуя ни, усталости, ни бодрости, как бегут поражённые ужасом люди, машинально отводя в сторону толстые стебли трав и пышные шапки невиданных цветов. Иногда он падал, зацепившись ногой за корягу или Ствол поверженного атомоходом дерева, и недвижно лежал, не имея сил подняться.

В этом лесу было невероятно жарко: наручный электронный термометр, вмонтированный в обшлаг скафандра, показывал 60 градусов выше нуля. И это «в тени» тропического леса! Пот лил с Руссова градом, слепя глаза; он вынужден был остановиться, чтобы до отказа включить регулятор охлаждения и кондиционирования воздуха в скафандре.

Двенадцать километров, отделяющих место катастрофы от «Паллады», задыхаясь и падая от усталости, он с трудом преодолел за полтора часа.

Астронавты, поражённые разрядом неведомой энергии, лежали в самых разнообразных позах. Ближе всех к воде лежала Светлана; она свернулась калачиком, как будто намереваясь поспать на этом перламутровом галечном берегу под убаюкивающий рокот прибоя. Руссов увидел её лицо, тронутое мгновенным страданием, плотно сжатый рот, длинные стрелы ресниц на бледной щеке. Острая боль пронзила его сердце. Он лихорадочно осмотрел всех товарищей, ещё надеясь на чудо… Мысль об одиночестве ужаснула его. Когда он, двигаясь от берега и поочерёдно осматривая астронавтов, достиг атомохода, последняя надежда покинула его: все были мертвы!

Тихий звук над головой заставил его испуганно вздрогнуть и посмотреть вверх: антигравитационный телепередатчик продолжал безучастно кружить над местом трагедии, с бесстрастной точностью автомата посылая на экран «Паллады» цветные изображения.

Он вспомнил, что не возвратил передатчик на корабль. Этот звук напоминал ему теперь похоронный звон.

«Что же это?.. Как же это?..» — беззвучно шептал Руссов, опускаясь на землю. «Один… совсем один… и до Земли двадцать три парсека». Он встал, подошёл к физику, сражённому, как Светлана, у самой кромки берега. «Какой вид излучений мог убить их?.. Может быть, это не смертельно?.. Обыкновенный паралич?..» Он впился взглядом в шкалы приборов, укреплённых на груди физика. Цветной шарик индикатора тихо покачивался над синей буквой «э». «Электроны!.. — с облегчением подумал Руссов. — Поток электронов! Чудовище выбрасывает электрические разряды». Он снова посмотрел на стрелки приборов.

Сумматор показывал 1825 киловатт. Такова была мощность разряда, настигшего его товарищей! Только высокотемпературное зелёное светило могло породить на этой планете формы жизни, способные аккумулировать и излучать электрическую энергию столь мощными порциями. Потом он мысленно оценил защитные свойства скафандров, и искра надежды: забрезжила в его сознании. «Возможно, просто тяжёлый электрический шок?» Перед его глазами встало сферическое здание Института космических травм, расположенное на северо-восточной окраине Города Вечности. Там излечивали и не такое… Да, но ведь он совершенно один! И до Города Вечности семьдесят световых лет. Анабиоз! Гипотермия! Вот что; спасёт товарищей от необратимых изменений в их организмах на долгом пути к солнечной системе.

Его лицо стало сосредоточенным, суровым. Он знал теперь, что должен делать. Прежде всего защитить товарищей от действия могучего зелёного солнца, от его пламенных лучей. Наручный термометр показывал 70 градусов жары! Поминутно оступаясь на шуршащей гальке, он торопливо перебегал от одного к другому, выводя регуляторы охлаждения на каждом костюме влево до упора. Это должно было обеспечить нулевую температуру внутри скафандров. Затем он стал переносить товарищей к атомоходу.

***

Альфа Эридана прошла зенит и стала медленно клониться к западу, когда он, еле двигая ногами от усталости, наконец, сел за руль и включил двигатель; но вместо знакомого пения атомного реактора ощутил пугающую звонкую тишину. Он снова включил двигатель — и снова тишина. Недоумевая, Руссов поднял капот. В глаза ему сразу бросился светящийся диск счётчика излучений. «Ионизация нарастает! — кричал его красный зрачок. — Уходи». Вероятно, одним из разрядов ударило по двигателю атомохода. Многочисленные короткие замыкания, о которых свидетельствовали оплавленные, сгоревшие концы проводов, контакты и сердечники реле, нарушили взаимодействие всех частей автоматической схемы, вывели из строя защитные экраны и каскады реактора, и теперь его излучение просачивалось наружу, с каждой минутой усиливаясь. Он ещё раз взглянул на счётчик — пять тысяч рентген в час… Это предел, выше которого скафандры уже не защищают!..

Нельзя было оставаться в атомоходе ни минуты больше. Он бросился выносить тела товарищей из опасной зоны.

Мерно рокотал фиолетовый прибой, ему вторил глухой шум деревьев на опушке леса, а Руссов, задыхаясь и тяжело переставляя непослушные, будто свинцовые ноги, всё отмеривал мучительно-длинные метры: восемьдесят шагов с тяжёлой ношей до опушки леса, восемьдесят шагов обратно. И так ровно одиннадцать раз. Когда он бережно опустил на землю последнего астронавта, ему сделалось плохо. Он с полчаса отдыхал в каком-то странном полусне. Когда он с трудом поднял голову, ярко-жёлтое веко заходящей Альфы Эридана скрывалось за красноватым горбом лесистого мыса справа от него. Усталость, тяжесть в голове и грозное настоящее вернули его в состояние угрюмой напряжённости. «Что же делать?.. Атомоход неисправен… До „Паллады“ двенадцать километров… Почему в корабле нет запасного атомохода? Постой, постой!.. А гравиплан! Ура! Гравиплан!..» Он закричал от радости. Ведь в «Палладе» есть гравиплан, большая вместительная машина! Ему надо лишь добраться до корабля… Вдруг он замер. Он вспомнил, что гравиплан разобран, что механик и электронный инженер перед посадкой обсуждали схему сборки машины; гравиплан существовал лишь в виде более или менее крупных узлов и деталей, укрытых в грузовом отсеке. Руссов бессильно опустился на землю. Одному ему не собрать гравиплана — по крайней мере до тех пор, пока он не будет знать его устройства и взаимодействия частей так же хорошо, как знали это Жонт и электрографик Фёдоров. Как же быть? Идти налегке в звездолёт, бросив здесь товарищей, и приниматься за изучение схемы гравиплана? На это уйдёт, наверное, несколько месяцев. Да, но товарищи не могут здесь находиться больше двух-трёх дней.

Они должны быть как можно быстрее погружены в спасительный холод гипотермии… Как же доставить их в корабль?.. Он в отчаянии повёл головой и с трудом встал на ноги. На фиолетовом небосводе зловеще догорала жёлтая заря. «Не уйдёшь отсюда! — крикнула ему заря. Да, да, не уйдёшь…», «Мы тебя не выпустим!..» — кивали ему ещё алевшие в лучах солнца верхушки гигантских «папоротников», и даже равнодушные ко всему звёзды, рассыпавшиеся в небе узорами незнакомых созвездий, неодобрительно щурились и злорадно подмигивали ему.

Руссов всё-таки пошёл опять к атомоходу, мучительно размышляя о том, как найти выход из этого отчаянного положения. Носить по одному человеку к звездолёту? Одиннадцать раз туда, одиннадцать раз обратно… двенадцать километров и ещё двенадцать километров… почти триста тысяч шагов, причём половину пути с тяжёлым грузом… Он понял, что это ему не под силу…

Так же как и в земных тропиках, ночь здесь наступила внезапно. Он ощупью нашёл защёлки и в раздумье откинул пластмассовые борта атомохода.

«Тупица! Вот платформа для перевозки! Борт!» Догадка окрылила Руссова. Он быстро нашёл необходимые инструменты и, включив нашлемный прожектор, снял боковые борта атомохода. Яростно орудуя инструментами, он пробил на передней кромке каждого из бортов по два отверстия, продел в них гибкий канат, благодаря судьбу за то, что он оказался в ящике запасных деталей, и, впрягшись в лямки, почти бегом потащил обе «платформы» к чернеющим вдали телам товарищей.

Руссов бережно разместил тела товарищей на обоих бортах и со вздохом подумал о том, что, пожалуй, оба «поезда» сразу ему не свезти. На каждом листе — шесть человек, полтонны драгоценного груза. Он напрягся и потянул одну из платформ.

Она тяжело сдвинулась с места. «Это нелегко… но нужно довезти… надо». Он решительно впрягся в первый «поезд».

Стало совсем темно. Нашлемный фонарь бросал вперёд дрожащий, неверный луч света. Первобытный лес встретил его мраком, зловещим, насторожённым молчанием, изредка нарушаемым сонным хлопаньем крыльев уснувшей птицы да какими-то неясными шорохами. Он внутренне содрогнулся, но вскоре успокоился, вспомнив, что у него есть мощный атомный излучатель. Он остановился, взял излучатель и передвинул рычажок генерации излучений на красное деление. Теперь излучатель мог своим лучом расплавить самые твёрдые породы.

Руссов останавливался через каждые сто метров.

Его сердце отчаянно колотилось, не хватало дыхания, каждый новый шаг вперёд был мучительной пыткой. Нечеловеческие усилия, которые он был вынужден прилагать, чтобы тянуть вперёд тяжёлый «поезд» с астронавтами, вскоре окончательно истощили его. Мускулы ног и рук отказывались повиноваться. Лямка невыносимо резала плечи, плотно вдавившись в упругую ткань скафандра. Но он шёл, тяжело переставляя ноги, делая в час не более километра. Лесу, казалось, не будет конца. Он потерял представление о времени и месте, но всё шёл и шёл, спотыкаясь, падая, вставая, чтобы сделать два-три судорожных рывка вперёд, и снова падал. Наконец он упал, попробовал подняться и не смог. Тяжёлый сон сковал его усталое тело.

…Проснувшись, Руссов не сразу вспомнил, как попал в эти места. Уже брезжил рассвет. Верхние листья растений затлелись золотыми искрами, впереди в просветах деревьев зеленело небо. Он тупо посмотрел на одеревеневшие руки: пальцы распухли, а ладони болезненно горели. Удивлённо вглядывался он в просыпающуюся красоту чужого утра. Оказывается, он уже почти достиг границы леса. Почувствовав прилив энергии, он встал, смахнул капли росы, растёкшиеся по стеклу шлема, и снова двинулся вперёд. Вдали у горизонта уже сверкал корпус «Паллады». Он достиг звездолёта за каких-нибудь пять часов, но у входного люка силы оставили его.

Он снова упал и, обессиленный, целый час оставался недвижим.

В конструкции входных и выходных люков было предусмотрено всё: едва он осторожно нажал диск, скрытый в углублении корпуса, как со звоном отскочила крышка люка и сразу же мощно загудел воздушный поток биологической экранировки. Автоматический подъёмник доставил его и платформу с товарищами в первый тамбур. Люк мгновенно захлопнулся. Во втором и третьем тамбурах биологическая обработка, автоматически производимая особыми аппаратами, уничтожила всё живое, что могли они занести с собой на поверхности скафандров.

Так как его страшно мучила жажда, он поспешил снять шлем и жадно выпил целый термос «звёздного нектара». Потом бросился освобождать товарищей из скафандров. Перенося в анабиозную ванну Светлану, он с болью в душе чувствовал, как холодны её руки, и, прежде чем закрыть прозрачную крышку гипотермического резервуара, поцеловал в ледяной лоб.

— Ты будешь жить… — прошептал он. — Мы должны победить смерть и космос…

Пока он торопливо утолял голод, глаза его не отрывались от экрана. Со слепой точностью телепередатчик продолжал описывать свои круги над атомоходом, неизменно посылая в звездолёт изображения. Атомоход со снятыми бортами напоминал раненого зверя. Второй «поезд» с астронавтами по-прежнему темнел у опушки леса. Это успокаивало Руссова: звери чужого мира не тронули людей за время его отсутствия. По океану шли гигантские валы, свежий ветер срывал гребешки пенных волн.

Несколько раз по экрану мелькнули головы вчерашних рыбоящеров и скрылись среди пляшущих водяных гор. Он встал и выключил экран, одновременно дав автомату команду возвратить телепередатчик в корабль.

Через несколько минут он уже был в пути. «Надо успеть до ночи вернуться в звездолёт», — думал он, подгоняя себя, но войдя через два часа в лес, понял, что ему не успеть: день здесь был гораздо короче, чем на Земле. Однако его чувства настолько притупились, что он не испытывал никакого страха перед неприятной перспективой вторичного ночного путешествия через лес. Он посмотрел вверх, на глухо шумящие кроны деревьев. В просветах листьев не было видно звёзд, как в прошлую ночь. Вероятно, небо заволокло тучами. Было темно, как в угольном мешке. Внезапно хлынул такой ливень, какого он не видел даже в тропиках Элоры пять тысячелетий назад. С неба падала сплошная водяная стена. Почва мгновенно размокла, его ноги скользили и вязли в грязи. К счастью, ливень кончился скоро — так же внезапно, как и начался.

Идти стало несравненно труднее.

К побережью он вышел в три часа ночи по своим часам. Так ли это было на самом деле, он не знал.

Во всяком случае, была глухая ночь. Побережье стонало под чудовищными ударами, ветра и прибоя. Казалось, что в такую бурю всё живое в море должно было спрятаться в тихие придонные заводи. Однако из темноты неслись леденящие душу хрипы, рёв и скрежет. Внезапно чёрный мрак пронизали знакомые ему голубые мечи разрядов, перекрещиваясь и накладываясь друг на друга. Вероятно, там происходила яростная схватка двух электрических чудищ, не обращавших никакого внимания на разыгравшийся шторм…

Цепляясь руками за всё, что попало, Руссов с величайшим трудом тянул «поезд» по пологому подъёму. Журчали сотни ручейков, бегущих из леса к морю. Их породил этот короткий ливень. «Поезд» свободно скользил по раскисшей почве, но зато Руссов не мог найти надёжной опоры для ног, часто падал в грязь. В результате за час он прошёл едва ли больше километра. Тогда, опираясь на колени и руки, он пополз на четвереньках. Движение замедлилось ещё больше, носил он теперь тратил гораздо меньше. Луч нашлемного прожектора в такт движению зигзагами метался по стволам деревьев, выхватывая из мрака то пышный цветущий куст, усыпанный, точно бриллиантами, крупными каплями воды, то морщинистый ствол дерева-гиганта, то нагромождение бурелома. Ему казалось, что он ползёт уже тысячу лет, а лесу ни конца ни края не видно. Вдруг впереди себя он услышал могучее дыхание и, выключив фонарь, в страхе остановился. Всеми клетками своего тела он ощущал, что там, в непроницаемой Темноте, притаилось что-то огромное и страшное. Руссов пролежал, вероятно, долго, не зная, что предпринять, и боясь пустить в ход атомный излучатель, так как не был уверен, что сразу поразит хищника. Не собирался уходить и зверь. Наконец Руссов решился и, нащупав в темноте излучатель, послал в чащу пронзительно-белый луч. Впереди что-то подпрыгнуло, затрещали кусты, раздался злобный рёв. Вслед за тем Руссов почувствовал, как над ним пролетело в воздухе что-то огромное, гибкое и тяжело обрушилось на кусты в десяти шагах позади него. Страшно хрипя, это «что-то» поползло к нему. Тогда Руссов, не помня себя от страха, до тех пор хлестал излучениями по приближавшемуся чудовищу, пока оно не затихло.

Незаметно посветлело, так как начинался рассвет; он смутно различил оскаленную морду какого-то апокалипсического чудовища, длинные мощные лапы-крючки и гигантское туловище, исполосованное причудливыми узорами неопределимого во мраке цвета.

Потом он опять двигался на четвереньках, всхлипывая от напряжения, поминутно засыпая и просыпаясь. Позднее утро застало его на равнине. Сильный ровный ветер быстро сушил мокрую почву. В воздухе дрожали дымные испарения…

К астролёту он подошёл уже к вечеру не на «втором», а, наверное, на «четвёртом дыхании» и упал в последний раз. Засыпая тут же, у входного люка, он слабо улыбнулся, радуясь, что кончился этот невыносимый поход.

***

Двое суток он отсыпался в салоне, не вставая даже для того, чтобы поесть. Теперь ему были не страшны никакие стихии этой планеты. Несокрушимые стены «Паллады» защищали его. Товарищи покоились в анабиозе.

На третьи сутки Руссов проснулся, чувствуя себя вполне отдохнувшим, если не считать тупой, ноющей боли во всём теле. Два сеанса в кабине освежающих излучений, выеокотонизироваиная пища и «звёздный нектар» окончательно вернули ему силы и бодрость. Пора было думать об отлёте.

Он вошёл в Централь Управления и с некоторым смущением обвёл глазами сложное нагромождение приборов, кнопок, циферблатов, ряды роботов. «Не бойся, — сказали они, — ты ведь с нами знаком».

Он вздохнул, потому что не мог вот так, сразу, включить двигатели и устремиться к родной Земле. Программа… Сумеет ли он составить её без помощи математика, астронома, программистов?.. Где-то в невообразимой дали пространства, за квадрильоны километров отсюда, плывёт в космосе родное Солнце, увлекает за собой планеты и Землю, пробегая каждую секунду 250 километров; с неменьшей скоростью мчится в пространстве и Альфа Эридана со своими планетами; трудно, очень трудно попасть кораблю «в цель»! На протяжении двух десятков парсеков пути его подстерегают гравитационные возмущения, искривляющие курс, межзвёздные магнитные поля, искажающие показания приборов, сотни неучтённых случайностей… А ведь траекторию полёта нужно проложить строго по прямой, ибо только по прямой может двигаться звездолёт с субсветовой скоростью. На Земле перечень команд роботам, выдерживающим лучеподобную траекторию, готовит огромный Вычислительный Центр Города Вечности.

Руссов знал, что набросок команд для обратного пути вчерне подготовил тот же Центр. Но вот уточнение программы необходимо проводить только здесь, на месте, когда известны последние данные, относящиеся к местоположению корабля. Уточнение производил бы весь экипаж «Паллады» в течение, может быть, нескольких недель. А теперь он один…

В сейфе Варена он быстро разыскал черновую схему программы, заготовленную ещё на Земле, и прошёл с нею в информарий-библиотеку. Он должен теперь напрячь все свои способности, мобилизовать всю волю, чтобы в ходе анализа и расчётов заполнить вот эти пустующие клетки перфолент двоичными числами, этими до смешного простыми сочетаниями отверстий на ленте, за которыми, однако, скрываются целые Гималаи знаний, труда и расчётов.

Вскоре Руссов напоминал студента древних веков, который начал готовиться к экзамену в то время, когда до сессии остаётся немногим меньше суток.

Он работал яростно, потеряв счёт часам и дням, делая лишь короткие перерывы для сна. Электронные счётные машины — его верные помощники — работали без устали. Волны Времени беззвучно проносились над ним, а он, ничего не видя и не слыша, плыл в его потоке. Дни нанизывались на дни, складываясь в недели и месяцы. Его мозг изнемогал в дебрях тензорного и вариационного исчислений, как изнемогало недавно тело в чаще первобытного леса…

…И вот как будто всё. Пустующие клетки перфолент были, наконец, заполнены. Сознание медленно освобождалось от дурмана цифр, уравнений, алгоритмов. Он долго смотрел на циферблат релятивистского Счётчика Времени, пока не осознал, что прошло не менее года с тех пор, как он сел за вычисления.

Он не поверил этому и ещё раз вгляделся в Счётчик.

Всё было правильно…

Чуть слышно шурша, перфолента уползла в окошечко входного устройства Электронного Мозга. Теперь уже от воли Руссова не зависела работа сложнейших электронных систем «Паллады». На его долю оставались функции наблюдения, контроля и аварийного вмешательства. Он ещё раз мысленно проанализировал исходные предпосылки своих расчётов. Как будто всё правильно. Но где-то в глубине сознания таилось какое-то неясное чувство сомнения и неуверенности. Всё ли он учёл при составлении программы? А вдруг в каком-то пункте расчётов он допустил ошибку, просчёт, неточность?.. Усилием воли он отбросил эту мысль, объясняя её переутомлением, и решил хорошенько отдохнуть перед ответственным этапом взлёта с планеты и вывода «Паллады» на прямолинейный участок маршрута.

…Настал час отлёта. С бьющимся сердцем Руссов включил астротелевизор, прощальным взглядом окинул жёлто-оранжевые леса, пышные равнины, заросшие высокой, в рост человека, травой, фиолетовое небо. «Вперёд!» — громко произнёс он, подбадривая себя, так как его угнетали тишина и безмолвие, царившие в корабле, в котором он был единственным членом экипажа, и решительно нажал кнопку Предстартовых Операций. Тонко запели роботы, управляющие шасси. Он не видел, как сложная система «умных» механизмов плавно втянула в корпус звездолёта гигантские посадочные клешни, но услышал глухой рёв двигателей вертикальной подвески корабля, медленно поднимавших астролёт носом в зенит.

В тот момент, когда «Паллада» встала во весь свой тысячеметровый рост, автоматически включилось ожерелье ядерно-водородных стартовых двигателей.

Корпус звездолёта отозвался на это крупной вибрацией. Точно штанги титанического домкрата, огненные столбы раскалённых газов сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее поднимали ракету над сожжённой почвой. Толстые стебли трав, шипя и лопаясь, свёртывались в жгуты, протягивая к небу опалённые скрюченные отростки, как будто грозя уходящему в космос пришельцу.

Руссов включил вихревую защиту жилых помещений корабля. Он мысленно представил себе, как в сверхпроводящем кольцевом пространстве, охватывающем салон, анабиозные ванны и Централь Управления, заструились мощные вихревые токи, создавая поле антигравитации, нейтрализующее любые перегрузки. На бесчисленных шкалах прыгали огоньки, мерно отстукивал секунды автомат-метроном. Через шесть минут корабль вышел на стационарную орбиту и, подчиняясь командам роботов, проделал ряд эволюции. В верхней точке полуэллиптической орбиты автоматически включилась главная двигательная система: коротко перемигнулись синие лампочки, поднялись и опустились белые клавиши контактов, на овальном экране в центре пульта красные линии обрисовали схему процесса, разрастающегося в недрах радиоквантовых генераторов. Руссов как бы просматривал замедленную в миллиарды раз киносъёмку. Вот в нижней полусфере возбудителя беззвучно распустился пышный букет, вокруг которого бешено извивались фиолетовые змеи, — это заработала термоядерная «запальная» свеча, мгновенно зажёгшая «костёр» внутринуклонного распада. Энергия этого распада, в миллион раз более концентрированная, чем энергия деления ядер, неиссякаемой рекой лилась в гигантские цилиндры квантовых преобразователей, откуда после сложных модуляций в магнитных полях в виде радиоквантов падала на пятисотметровый параболоид, параллельным пучком извергавший их в пространство. Альфа Эридана на глазах превращалась в обыкновенную зелёную звезду, одну из многих других…

Роботы и автоматы трудились безупречно, о чём свидетельствовала изумительно стройная симфония, в которую сливались «голоса» приборов. Стрелка асцелерографа прочно стояла на отметке 10g. Пошли восьмые сутки разгона. Всё было как будто в порядке, но Руссова продолжали одолевать сомнения, потому что некому было их рассеять. Потом навалилась тоска одиночества, по сравнению с которой грусть о прошлом показалась ему капризом избалованного ребёнка. Во сне его мучили кошмары, в которых причудливо нагромождались события и впечатления настоящего и прошлого: то он яростно боролся с электрическим рыбоящером в бешеном кружении волн и, проглоченный им, просыпался, изнемогая от ужаса; то вновь переживал гибель товарищей и, задыхаясь от непомерной тяжести, полз по первобытному лесу; то блуждал, подобно астральной субстанции, в призрачных, полных опасностей джунглях Элоры; или видел себя в кругу старых друзей-циолковцев, соратников по космической одиссее третьего тысячелетия, из которой никто из них не вернулся на Землю; то вновь, как в юности, вёл «битву за антивещество» под руководством великого преемника Эйнштейна — Ганеты — и затаив дыхание с восторгом наблюдал чудо — управляемый реактор аннигиляции, открывший человечеству путь к другим солнцам вселенной; то оплакивал смерть Чандрагупты, вместе с которым они так отчаянно боролись с непонятными силами Антимира…

…В то «утро» он проснулся совершенно разбитый, с какой-то необъяснимой тяжестью на сердце.

Всё у него валилось из рук. Пытался заняться чтением — и не смог; попробовал есть — пища показалась ему пресной и безвкусной. Некоторое время он машинально слушал, как Счётчик Расстояний каждые две минуты звонко отсчитывает микропарсеки, остающиеся за кормой «Паллады»; бесцельно потрогал рукоятки аварийного управления, посмотрел на главный экран, где переливались фиолетовые точки звёзд. «Паллада» беззвучно неслась в пространстве со скоростью в «шесть девяток после нуля». «Пройдена почти половина пути, — подумал Руссов. — Хорошо бы лечь в анабиоз и сразу провалиться в блаженное небытие…» Это была чрезвычайно заманчивая мысль. Он долго колебался, борясь с соблазном, и, наконец, решился. Однако не успел он ещё закрыть за собой дверь анабиозной каюты, как остановился точно вкопанный. В убаюкивающей песне гравиметра вдруг возникла какая-то новая мелодия. «Неисправность!» — молнией пронеслось у него в голове, но гравиметр опять запел густо и ровно, и он успокоился. В следующее мгновение «голос» прибора резко изменил свою тональность, звук стал нарастать и повышаться. Он бросился к пульту и положил руки на рукоятки аварийных рычагов, не сводя глаз с указателя. Стрелка гравиметра медленно, но неумолимо ползла к красной черте, отмечая предельно допустимый при данной скорости звездолёта потенциал тяготения. Вместе с движением стрелки всё тревожнее кричал звуковой анализатор: «Опасность!» Руссов вздрогнул от резкого воя сирены, который прозвучал в тот момент, когда стрелка достигла красной черты. Его ослепила красная вспышка индикатора на груди сторожевого робота — сигнала отключения главного двигателя. Руссов на миг растерялся. «Впереди — тяготеющая масса!..» — ужаснулся он. Вслед за тем загрохотали тормозные двигатели. Подвижная шкала акцелерографа стремительно побежала влево, показывая чудовищное замедление: «сто „g“… восемьсот десять тысяч».

Замедление было так велико, что на мгновение перегрузка превысила потенциал антитяготения. Его швырнуло в кресло пилота, вдавливая в губчатую обивку. Раздался пронзительный звон — это автоматически включилась система, усиливающая поле антитяготения, — и перегрузка исчезла. Гравиметр уже не пел, а пронзительно выл жутким, хватающим за душу «голосом», несмотря на то, что скорость корабля стремительно уменьшалась. «Тяготеющая масса или край слабого поля гравитации?» — лихорадочно гадал Руссов, жмурясь от тревожного мигания аварийных огней. «Тормозить или наращивать скорость?.. Судя по карте Вычислительного Центра, на этом пути не должно быть тяготеющих масс… неужели навигационная ошибка?..» Он был достаточно опытен, чтобы сразу понять, что впереди — невероятно сильное поле тяготения, и почти инстинктивно выключил тормозные двигатели. В наступившей тишине его руки лихорадочно шарили в сейфе Варена, перебирая записи, ленты и таблицы.

Время от времени глаза его впивались в чёрный провал экрана астротелевизора. Если бы это была звезда, то он давно бы увидел её… Может быть, «инфра»?

Об этом сказал бы инфракрасный локатор… Пылевое облако?.. Его присутствие здесь, на изученном участке вселенной, совершенно невероятно. Что же может быть?..

Он терялся в догадках.

Потенциал тяготения на шкале гравиметра уже превышал все известные ему величины: силу притяжения Солнца, Альфы Эридана, рядовых инфракрасных звёзд, пылевых сгущений. Руссов продолжал перебирать записи Варена, хотя внимательно изучил их при составлении программы; подсознательное чувство заставляло его что-то искать. Внезапно — это было словно наитие — он вспомнил Слова, которые Варен ещё в пути к Альфе Эридана сказал в ответ на замечание или вопрос второго штурмана Марио: «Да, да… на одиннадцатом парсеке обратного маршрута… если сделать поворот на 32 градуса по направлению к южному галактическому полюсу… через три парсека встретится потухший белый карлик Цвикки…» Капли холодного пота выступили у него на лбу. «Что это ещё за белый карлик Цвикки?..» Он никогда не слышал о такой звезде. На курсовой диаграмме её не было. Тогда он включил памятную электронную машину и стал просматривать астрономические каталоги, но и здесь не нашёл упоминания о загадочной звезде. Страх и неизвестность заставили его снова включить тормозные двигатели. Под их громовый гул он опять начал утомительные поиски, чувствуя, что, если не найдёт разгадки странного поведения «Паллады», — гибель неизбежна.

Удар гонга пронизал его, точно электрический ток. Он нервно обернулся к пульту: это ещё раз автоматически включился робот, повышающий напряжение антитяготения. На экране памятной машины плыли уже последние записи научных сообщений и заметок, сделанных Варёном перед самым стартом «Паллады», как об этом говорили значки на полях. Вот он наткнулся на информацию Высшего Совета по освоению космоса. Сухие строчки записи сразу разрубили весь узел загадок и неясностей.

«Звезда Цвикки, — писал Варен, — это закончивший свой жизненный путь сверхкарлик, невидимый в пространстве… сила тяготения немногим меньше, чем у звёзд, останавливающих лучеиспускание. Сообщение о потухшем сверхкарлике получено из Совета за два часа до отлёта… Однако нас эта звезда не интересует, так как лежит в стороне, в четырёх парсеках по Направлению к южному полюсу Галактики. Её координаты…» Сверившись по звёздной карте курсографа и отметив кружочком местоположение страшного потухшего светила, Руссов упал в кресло. Глаза его расширились от ужаса и отчаяния… Он понял, что неточно проложил маршрут, нацелив корабль не на Солнце, а чуть в сторону. Он мучительно вспоминал, где, на каком этапе программирования мог допустить ошибку, но вскоре отказался от этой затеи, сознавая, что для обнаружения ошибки необходимо заново проверять все расчёты и вычисления. На это уйдёт целый год. Теперь собственное положение открылось ему во всей своей пугающей простоте: не к Солнцу мчится «Паллада», а прямо, в инертный океан гравитации, выплыть из которого никому ещё не удавалось…

Однако его отчаяние длилось не больше минуты, ибо надо было действовать. И он знал теперь, что делать. Бороться до последнего эрга энергии, до последнего грамма топливу в корабле! И странное дело: когда он принял решение, он почувствовал облегчение. Не было ни страха, ни растерянности.

Только холодное мужество борца, идущего на гибель. Твёрдой рукой он взялся за аварийные рычаги.

Скорость «Паллады» между тем упала настолько, что можно было сделать поворот на несколько румбов, не рискуя разрушить корабль. Он посмотрел на шкалы указателей расхода энергии и включил радиоквантовые генераторы на восемь десятых полного режима генерации. Одновременно с этим тангенциальные двигатели, работая на пределе, повернули корабль на тридцать градусов к востоку. Содрогаясь и вибрируя, «Паллада» начала титаническую борьбу с косной силой тяготения…

Двести сорок два часа, ни на секунду не утихая, двигатели извергали в пространство биллионы киловатт энергии, но скорость корабля продолжала медленно падать. Это могло означать лишь одно: сверхкарлик Цвикки прочно держал жертву в своих объятиях. Словно миллиарды чудовищных по силе рук медленно, но уверенно увлекали корабль в пучины безмолвия и мрака — туда, где материя, побеждённая энтропией, обрекла себя на бездействие в течение длинного ряда галактических веков. Гравиметр давно умолк в тщетной попытке зарегистрировать силу тяготения, которая в десятки раз превосходила всё, что предусматривали конструкторы.

Руссов не отходил от пульта; он оглох от воя приборов, ослеп от непрерывного мигания лампочек и индикаторов; он метался у пульта, то и дело отключая роботы и автоматы, по сигналам неведомых приборов приводящие в действие те или иные системы корабля. Сейчас требовалось только одно: ни на секунду не ослаблять энергетический вихрь, удерживающий «Палладу» на краю гравитационной бездны.

Лишённый отдыха, Руссов почернел и осунулся, ему некогда было как следует поесть; он торопливо проглатывал то, что удавалось найти в ящичке пилота; он боялся заснуть более чем на два-три часа.

К исходу двенадцатых суток он настолько ослабел, что почти равнодушно воспринял сообщение расходомера топлива о том, что в корабле осталось всего сорок процентов первоначального запаса энергии.

«Когда стрелка покажет ноль процентов, я, наконец, отдохну…» — вяло подумал Руссов. Его охватило тупое безразличие отчаяния, он страшно устал и почти с радостью прислушивался к коварному голосу энтропии: она звала его в мрачные океаны вечного небытия. Он закрыл глаза и бессильно сидел в кресле пилота, опустив руки. В таком положении он оставался долгие минуты, пока корабль изнемогал в борьбе с притяжением сверхкарлика.

Но вот где-то в глубине памяти возникло видение: «спящие» в анабиозе товарищи, которые ждут от него помощи; яркие картины родной Земли, деятельной и счастливой жизни людей, тружеников и его братьев. Они продолжают бесконечно совершенствовать Царство Свободы, скачок в которое начали совершать ещё в дни его далёкой юности, в дни, когда «Циолковский» уходил к Альфе Центавра. Он почти наяву увидел Светлану, услышал её грудной голос.

Руссов с усилием поднял отяжелевшую голову.

«Надо бороться до конца… до последнего эрга», — прошептал он, включая главный двигатель на полную мощность и стараясь не смотреть на шкалы расходомеров топлива.

Счётчик Времени равнодушно отбил ещё двадцать восемь часов собственного времени ракеты.

Оставалось тридцать пять процентов энергии… двадцать шесть… «Паллада», содрогаясь, раскачивалась в чёрном пространстве. На экранах обзора бесстрастно полыхали какие-то причудливые сияния. Он понял, что это означает: пространство, смятое чудовищным тяготением сверхкарлика, почти замыкалось само в себе, неузнаваемо искажая ход лучей света от далёких светил: звёзды с холодным равнодушием взирали на песчинку, барахтавшуюся в могучих объятиях космоса. Одиннадцать процентов от исходного запаса топлива!.. Внезапно он заметил, что стрелка указателя скорости корабля стоит на месте! Это могло означать только одно: реактивная тяга «Паллады», в течение четырнадцати суток израсходовавшей три четверти своих гигантских энергетических запасов, уравновесила, наконец, невообразимое тяготение звезды Цвикки, которая так и не показала свой страшный лик на экранах обзора.

Корабль мучительно вибрировал в гибельном равновесии. Его двигатели не могли ни на грамм увеличить силу своей тяги — они давно уже работали на опасном пределе, а сверхкарлик уже не мог ничего прибавить к силе порождённого им колосса гравитации. Руссов в отчаянии посмотрел на белый диск регулятора мощности радиоквантовой генерации: он был выведен до отказа. Сознание неотвратимости скорой гибели астролёта исторгло у Руссова крик ярости и бессилия. Он уже ни на что не надеялся, даже на чудо. И вдруг пришла робкая мысль: «Стартовые двигатели!.. Два миллиона тонн дополнительной тяги!» Руссов рванул диски включения стартовых двигателей, ясно сознавая, что, расходуя стартовое, а, следовательно, и посадочное топливо, лишается возможности посадить впоследствии корабль на Землю или другую планету солнечной системы…

Короткий гром стартовых двигателей прозвучал, как песня побеждающего разума. Стрелка указателя скорости сразу ожила, затрепетала и лениво поползла вправо. Три часа гремела эта песня и умолкла: кончилось ядерно-водородное топливо. По лицу Руссова текли слёзы радости: он знал, что победа осталась за ним, — сверхкарлик разжал, наконец, свои объятия. Пронзительный вой проснувшегося гравиметра показался ему небесной музыкой.

По мере того как «Паллада» всё дальше уходила от сверхкарлика, этот вой постепенно сменялся басистым урчанием; потом звук стал повышаться, в нём появились музыкальные тона — и вот уже снова полилась убаюкивающая песня — сказка свободного пространства!..

Руссов выключил главные двигатели, переводя корабль на инерциальный полёт. У него ещё хватило сил подняться и дойти до дверей анабиозной каюты.

Он хотел сказать «спящим» товарищам, что они спасены во второй раз, но упал на пороге, погрузившись в непробудный сон смертельно уставшего человека… Однако, проснувшись много часов спустя, он всё-таки вошёл. Подобные гигантским вытянутым грушам, голубые корпуса ванн встретили его мягким сиянием прозрачных стен, торжественной тишиной сладкого забытья. Он долго всматривался в лцца друзей и беззвучно плакал. В этих слезах было всё: и радость спасения, и надежда ещё увидеть товарищей живыми, и сознание непреходящей радости бытия, когда сердце бьётся в унисон с сердцами всех людей. Ему показалось, что лицо Светланы, которое туманно рисовалось в недрах мерцающей жидкости, вдруг ожило в улыбке, а губы невнятно произнесли слова одобрения и привета…

Координаты звезды Цвикки, которые он узнал столь дорогой ценой, помогли ему с абсолютной точностью нацелить «Палладу» на солнечную систему.

Это было теперь так просто: перо автомата вычертило на курсовой карте уже две стороны треугольника, в вершинах которого лежали Солнце, Альфа Эридана и звезда Цвикки. Ему осталось лишь соединить прямой линией точку на карте, обозначавшую местоположение сверхкарлика, с условным знаком Земли, — он замкнул, таким образом, геодезическую мировую линию движения «Паллады» в пространстве. Уточнение и исправление программы заняло не более пяти дней.

…Израсходовав ровно половину оставшегося одиннадцатипроцентното запаса внутринуклонной энергии, Руссов разогнал «Палладу» до скорости равной — увы! — лишь восьми тысячам километров в секунду: больше тратить топливо было нельзя, ибо нечем было бы погасить достигнутую скорость при подходе к солнечной системе. Огромное нервное и физическое напряжение последних недель не прошло для него даром: он был близок к полной прострации и желал только одного — покоя. Покоя и отдыха, небытия и забвения! Поэтому Руссов почти равнодушно воспринял эти две цифры — «девять» и «восемь тысяч». Девять парсеков, которые нужно было пройти до Солнца, и 8 тысяч километров в секунду — скорость, с которой вынуждена теперь ползти «Паллада», не имея топлива для дальнейшего разгона… Не страшило его и то, что в результате столь малой скорости между кораблём и Солнцем пролегло теперь шестьсот лет пути. «Анабиоз… отдых… забвение», — шептал он, как в бреду, настраивая реле времени одной из пустующих анабиозных ванн. Но всё же, прежде чем погрузиться в анабиоз, он гигантским усилием воли заставил себя тщательно проверить показания всех приборов управления, прослушать стройную симфонию, которую они разыгрывали в честь победы над космосом, и заложить в управляющее устройство сверхмощного радиопередатчика короткую программу, которая спустя шестьсот лет оживёт в его сигналах: радиопередатчик будет монотонно слать в эфир позывные «Паллады» и слова, исполненные великой простоты: «Я — „Паллада“… Шестьсот лет иду по инерции… Могу затормозиться только до планетарной скорости… Для посадки нет топлива… на борту — мёртвый экипаж».

***

«Паллада» достигла солнечной системы через 594 года после того, как Руссов лёг в анабиоз. Он не слышал и не мог слышать, как роботы, повинуясь заложенной им программе, в последний раз включили квантовые генераторы, как мощно запели магнитные поля, направляя поток радиоквантов, как затем умолкли двигатели, израсходовав последний киловатт энергии, но, погасив скорость корабля до пятидесяти километров в секунду, «Паллада» вторглась в окрестности Плутона, посылая в пространство крик отчаяния: «Я — „Паллада“… Спасите нас, люди Земли!..» Руссов ошибся ровно на пять лет при настройке реле времени, которое должно было «разбудить» его при подлёте к солнечной системе. Поэтому он не мог видеть картину собственного спасения. Радиоголос «Паллады» был услышан и расшифрован станцией межзвёздных кораблей на Титане [5]… Два гигантских спасательных звездолёта настигли мёртвую «Палладу» в тот момент, когда она, пройдя по инерции всю солнечную систему, готовилась опятьтеперь уже навсегда — кануть в космос. Уравняв свои скорости с её скоростью, корабли заключили её в могучие объятия соединительных ферм, а затем бережно понесли на Титан.

…Когда Руссов очнулся, он долго не мог понять, где находится. Он лежал в комнате с прозрачными стенами, сквозь которые чётко рисовался огромный диск Сатурна, висевший в густой синеве неба Титана. Участливые лица склонившихся над ним людей вызвали на его лице слабую улыбку и слёзы радости. Внезапно он приподнялся и с надеждой в голосе спросил:

— Они… уже живы?..

Врач в белоснежной одежде наклонил голову:

— Они будут жить… Ты скоро увидишь своих товарищей. Не волнуйся, отдыхай… ты очень слаб.

Тогда Руссов облегчённо вздохнул. На его бледном, изнурённом лице заиграла счастливая улыбка.

Г. Анфилов

В Конце пути

Катастрофа

Около трёх часов ночи двадцатого дня тридцать пятого месяца полёта «Диана» неожиданно вошла в облако антигаза. Раздался сухой дробный треск аннигиляции, который мгновенно усилился до верхней критической величины. Резкие сотрясения и вибрации оглушили и контузили Алексея. Непослушными, деревянными руками он успел лишь включить программу тридцатикратного ускорения и грохнулся ничком на амортизатор. Как взревели фотонные дюзы, он не слышал. А потом, когда антигаз остался позади, когда завизжал автомат исправления курса и вернулось сознание, он бросился к иллюминатору, ведущему в астрономический отсек, и понял, что произошло страшное и непоправимое. Погибла Вера.

Астрономический отсек взрывом пробило насквозь — все три слоя обшивки. Вдребезги разбился купол микроклимата над постелью Веры. При тусклом свете уцелевшего электрического плафона была видна белёсая пелена инея, покрывшего стены и пол.

Сквозь зияющую дыру в отсек вошёл холод внешней бездны. Холод абсолютного нуля.

Алексею был доступен единственный способ спасения от космического антигаза. Способ простой и древний — бегство. Он знал одно — как можно скорее вырваться из предательской чуждой стихии антиатомов. Чем быстрее, тем надёжнее! И вот теперь, после катастрофы, пришла ужасная в своей неисполнимости мысль: если бы он включил не тридцатикратное, а двухсоткратное ускорение, может быть, всё обошлось бы. Он гнал от себя эту нелепую и к тому же запоздалую навязчивую идею. Ведь и он и Вера погибли бы: нет человека, способного выдержать такое ускорение вне антигравитационной камеры.

Веры нет! Он ещё не уяснил до конца эту чудовищную действительность. Всё вокруг было освещено вчерашним, ещё тёплым присутствием жены. Вот стульчик, который она выкрутила повыше, чтобы исправить закапризничавшее телеуправление, вот абажур, сделанный её руками, — домашний и милый…

Уже трижды «Диана» попадала в сгущения антигаза. Первый раз это произошло около двух лет назад, когда их корабль ещё шёл в эскадрилье. Событие вызвало у Алексея и Веры больше удивления, чем страха. Неожиданный грохот и мелкая дрожь корабля казались совершенно непонятными. Небо было абсолютно прозрачно, двигатели не работали, никакой вибрации они вызвать не могли. Лишь по поведению внешних гамма-счётчиков, которые буквально захлебнулись от аннигиляционных фотонов, стала ясна природа явления.

Атака антиатомов тогда окончилась благополучно. Разрушений не было ни на «Диане», ни на других кораблях эскадрильи. Об этом они узнали по радио.

Вторая и третья встречи с космическим антивеществом длились едва заметные мгновения и тоже не принесли никаких бед.

И настала вот эта, четвёртая встреча… Она обрушилась на «Диану», ставшую уже одинокой. Уйдя в восточный разведочный рейс, «Диана» отделилась от эскадрильи и теперь самостоятельно возвращалась на Землю.

На столике пульта управления — ленточка гамма-самописца. Немой, беспристрастный свидетель катастрофы рассказал всплесками своей кривой, что движение сквозь антигаз длилось очень долго — больше секунды. Значительной оказалась и плотность антивещества, зафиксированная амплитудой всплеска. Обстоятельства катастрофы выглядели странно, несовместимо с предсказаниями астрофизики. Столь громадные скопления антигаза считались невозможными в Галактике Млечного Пути.

Продиктовав всё это в диктофон путевого журнала, Алексей поднялся, медленно надел космический костюм. Пристегнул ручной пистолет-двигатель и баллоны с дыхательной смесью. Взял из стенного шкафа небольшой электросварочный агрегат. Вошёл в выходной тамбур.

Загудел насос откачки воздуха. Поползла вверх наружная дверь. Алексей включил внутреннее давление костюма и шагнул в звёздную пустоту.

Прежде во время выходов в космос он испытывал чувство яркой, всепобеждающей радости. Ни он, ни Вера не знали космической близорукости, этой гипнотизирующей звёздной светобоязни, на которую жаловались обычно многие астронавты. Наоборот, простор мира, усыпанного иглами звёзд, торжественная монументальная неподвижность, кажущаяся незыблемой и вековечной, вселяли в душу чувство счастья, освобождения, сознания собственной силы.

Так было.

Сегодня он не ощутил ничего подобного.

Вселенная стала чужой и враждебной. Вспомнились Верины слова: «купаться в звёздах». Нет, не добр, не мирен космос. Там, позади, осталась прозрачная грохочущая гибель. А впереди? Вправо, влево? Где-то в этой чёрной и так таинственно близкой пучине притаились ещё и ещё полчища крохотных убийц, невидимая смертоносная взрывчатка.

Отдачей искристой струйки пистолета-двигателя Алексей подтолкнул себя к тёмной громаде «Дианы».

Зажёг фонарик.

Обшивку корабля словно изглодала оспа. Мелкие и крупные щербины и щели — следы аннигиляции антигаза — покрывали всю поверхность звездолёта. Местами зияли большие рваные ямы. Наиболее опасные из них Алексей принялся методически зализывать расплавленным металлом. Сверкала дуга электросварочного агрегата, пузырился невесомый металл. Взгляд отдыхал на нём от мёртвой неподвижности, стоявшей кругом. Алексей двигал электродами, давя и размазывая светящиеся пузыри и повторяя про себя фразу Веры: «думай в одну точку», «думай в одну точку», «думай в одну точку».

На работу ушло около трёх часов. Искалеченная обшивка звездолёта постепенно залечивалась.

Не тронул Алексей лишь самую крупную и единственную сквозную пробоину — в стене астрономического отсека. Она достигала метра в поперечнике.

Алексей протиснулся сквозь неё в отсек.

Его встретили обломки того, что совсем недавно было привычным и необходимым. Обломки парили в пустоте, бессмысленно сталкиваясь, разлетаясь, ударяясь о стены. Искусственная электромагнитная тяжесть не действовала.

Как раз под пробоиной стояла привинченная к полу кровать. Вокруг неё торчали прозрачные куски разрушенного купола. Лёгкое покрывало, пристёгнутое к краям губчатого матраца, было цело.

Алексей осторожно вытащил застрявшие осколки купола и опустился на колени перед окаменевшей, заиндевелой головой жены. Лица не было видно. Оно зарылось в подушку. Алексей прижался грудью к изголовью, замер.

Здесь, в астрономическом отсеке, Вера была полновластной хозяйкой. Астроном, связист и по совместительству повар, она называла себя «астрококом».

Ещё вчера она сидела за пультом радиотелескопа и, тихонько напевая, возилась с записями излучений.

Вечером у них был концерт электронной музыки, а после него — придуманный Верой танцевальный час. Теснота отсека не мешала. «Танцевать, — говорила Вера, — можно и на подоконнике…» Алексей встал, снова окинул взглядом отсек.

Увидел, что во время взрывов погибла вся астрономическая аппаратура. Разрушены системы не только тяжести, но и отопления и кондиционирования воздуха. Безнадёжно испорчены телемеханические устройства, повреждена внутренняя дверь тамбура, ведущего в отсек управления. Клочьями торчат порванные провода линий связи.

Правда, многие разрушения поправимы, носят поверхностный характер. Видимо, основная масса антигаза аннигилировала при прорыве обшивки. Может быть, поэтому осталось целым и замёрзшее тело Веры.

Алексей начал вылавливать и выбрасывать в пробоину блуждавшие по отсеку обломки. В пустоту мира полетели лоскутья пластмассы, куски металла, измятые, рваные детали аппаратуры.

…Вот в спину ткнулось что-то твёрдое и сравнительно небольшое. Обернулся и увидел заледенелый труп кошки.

Это их Дездемона, как звала её Вера. Пушистая красавица! Та самая, с которой Вера, хохоча, выделывала всякие акробатические фокусы. Та самая, что однажды в поисках тепла потихоньку влезла внутрь приёмника радиотелескопа и с рёвом вырвалась оттуда, ужаленная током высокого напряжения.

Взял хрупкое ледяное тельце, раздумывая, выбрасывать ли его. Потом открыл ящик стола и спрятал туда.

Распахнул настежь обе двери выходного тамбура — внутреннюю, изломанную взрывами, и наружную, оказавшуюся совершенно исправной. Теперь застывшие узоры звёзд смотрели в отсек из двух больших отверстий — пробоины и открытого выхода.

Пробоину надо было сразу же заделать.

Выбрал в шкафу аварийного запаса стройматериалов несколько толстых металлических листов.

Разметил их по форме пробоины, разрезал огнём электрической дуги. Осторожно вывел наружу и привязал к поручням на обшивке звездолёта.

Снова сверкающий пенящийся металл, искры.

Работать, работать, работать…

Через полтора часа ремонт обшивки был завершён.

Предстояло решить, что же делать дальше.

По неписаным законам астронавтов похороны умерших астронавигаторов совершаются прямо в космосе. Зашитое в брезент тело выносится наружу, в мировое пространство. Это должно происходить в присутствии всех членов экипажа корабля и сопровождаться траурным маршем.

Но Алексей не мог и думать о том, что он один выполнит трагический ритуал похорон. Он не был способен своими руками послать куда-то в пропасть, прочь от себя останки Веры. Он не мог допустить, чтобы Верино тело утонуло в космосе. Ни в коем случае! Почему? Он не знал. Он не отдавал себе отчёта в этом, не хотел даже думать о причинах, чтобы не уличить себя в нелепом и опасном капризе. Но решение было непреклонно. Примет останки Веры только Земля.

Между тем надо было восстановить астрономический отсек. Отремонтировать отопление, закрыть выход, впустить тепло и воздух, исправить дверь внутреннего тамбура. Благоразумие и непререкаемые правила требовали немедленно сделать отсек пригодным для жизни. Но тогда нельзя будет сохранить нетленным тело Веры.

Отсек остался открытым. Через распахнутый выход им продолжали владеть холод, пустота, недвижимые отблески звёздного сияния.

Звонки и гонги

Над пультом — двое часов. Левые — маленькие и по виду совсем обычные. Они отсчитывают зависимое время — естественное время этого мирка, который называется «Дианой». Правые часы сложные и громоздкие. Встроенные в кибернетическую машину, они вычисляют и переводят в неравномерное движение стрелок независимое время — то, что должно течь на далёкой Земле.

На левых часах — 18.40. Дрожащими скачками бежит секундная стрелка. Внизу: 1070-й день полёта.

Циферблат правых часов разграфлён не на двенадцать, а на тридцать делений. Каждое из них — земные сутки. Стрелка ползёт возле цифры 19. Посередине циферблата — окошки с числом земного года и названием месяца. Год — 2080, месяц — январь.

В начале путешествия «Дианы», когда стрелки левых часов сомкнулись в верху циферблата, а в окошечке «дни полёта» стояли нули, правые часы показывали: год 1989, июнь, 20.

Алексей вспомнил тот день.

В пять утра, за шесть часов до старта, они вышли из дому. Вера была очень возбуждена, даже, пожалуй, больше, чем следовало. Спрыгнув с крыльца, она побежала вперёд с криком: «Лешка! Завоюем качели!» Алексей старался её успокоить, советовал поберечь силы. Куда там! Вера растормошила, раззадорила его. Минут пятнадцать они качались, как дети, с выкриками, с шутками…

А потом? В памяти осталось солнце, счастье ожидания очень большого события и затаённая трагедия расставания.

После заключительного медосмотра астронавты шли к стартовой зоне между двумя рядами людей, которые забросали путь цветами. Вера стала тогда серьёзной и тихой. «Алёша, подумай, — шепнула она, — никого из них мы никогда не увидим больше. Никогда!..» Началось невесёлое прощание с друзьями и близкими, которым разрешили подойти к самой черте стартовой зоны. Мать Веры — сухонькая пожилая работница цветочной оранжереи — не сводила с дочери воспалённых, заплаканных глаз. Она молчала.

Всё уже было сказано. Отец Алексея, семидесятилетний седой старик, хоть был бледен и еле держался на ногах, старался казаться спокойным и бодрым. Он много всего видел в жизни, но до конца остался смешливым, добродушным человеком и немного чудаком. Перед последним рукопожатием он неестественно улыбнулся, проговорив: «Передавай поклон потомкам, Алексей!» Потом заплакал, замахал руками. «Ничего, ничего, держись, сынок!» Это были его последние слова.

…На пульте управления задребезжал звонок — сигнал о том, что пора выверять курс звездолёта и наносить на карту новую точку пути. Алексей раздвинул створки окон наблюдения. Настроил угломерные инструменты. Принялся за тонкое и кропотливое занятие — измерение галактических координат «Дианы». Опять старался думать только о деле — о градусах, созвездиях, пунктах отсчёта. Шла ответственнейшая работа, от которой зависело главное — правильность движения корабля. В такие минуты Вера всегда выключала магнитофон или магнитопроектор. Сейчас этого не требовалось. Музыки не было. Гробовая тишина.

Один…

…Перед стартом с маленькой речью выступил начальник космодрома. Не торопясь, негромко, лаконично он говорил о том, что экспедиция осуществляется согласно программе «последовательных скачков», что задача её «кажется простой» — исследовать примерно половину будущей трассы Земля-Бета Кассиопеи, где предполагалось наличие населённых миров, и вернуться на Землю. Для многих кораблей эскадрильи экспедиция продлится три года, для Земли 90—100 лет. Начальник, улыбаясь, добавил: «Экспедиция примечательна ещё и тем, что экипаж одного из кораблей — „Дианы“ — впервые составляет супружеская чета. Мы думаем, это неплохо, — сказал он. — Удачи вам, товарищи…» …Негромко ударил гонг. Такие сигналы повторялись через каждые сорок-пятьдесят минут. И каждый из них означал, что далёкая Земля прожила ещё сутки.

…Далёкая, неповторимая Земля. Эта лучезарная цель, о которой они избегали говорить в начале полёта и которая всё чаще грезилась им в последнее время. Ведь так мало осталось до финиша — по зависимому, ракетному времени всего месяц. Ласковая, широкая Земля с её голубым небом, простором света, смолистым запахом лесов, шорохом жёлтых листьев, покоем холодных рек… Они привыкли думать об осенней родине, ибо «Диана» должна была вернуться именно в эти месяцы.

Позавчера Вера сказала: «Вернёмся, я испеку пирог с обыкновенной свежей капустой, да? Довольно концентратов! Они слишком питательны. А потом пойдём в театр с живыми, взаправдашними актёрами. Хватит теней, да?» Пирог с капустой!

…Снова звуковой сигнал. На этот раз мягкий, но настойчивый электрический аккорд. Надо готовить очередное сообщение на Землю — делать то, что всегда делала Вера.

Алексей подошёл к кодирующему аппарату, набрал скупые телеграфные слова: «куб 1136 НВС плотный антигаз погибла Вера корабль цел продолжаю движение 1071 день полёта 16.40 Аверин».

Это главное сообщение. Алексей знал, что оно наверняка достигнет Земли и наверняка будет расшифровано. Он подготовил и другую, гораздо более развёрнутую информацию, где подробно рассказал о случившемся вплоть до отказа от похорон Веры и твёрдом намерении доставить её тело на Землю в открытом холодном свете. Ради экономии энергии дополнительное сообщение пришлось закодировать на менее мощную передачу, чем первое. Приём его на Земле и расшифровка были поэтому отнюдь не гарантированы.

Передвинул рычаг связи. Включил пусковое реле времени. В это время в носовой части «Дианы», нацеленной на Солнце, раздвинулись изрешечённые антигазом створки излучателя. Выдвинулось жерло высокочастотной электромагнитной пушки.

В назначенный момент кодированные импульсы, сжатые в тысячные доли секунды, ринулись вдаль.

Корпус звездолёта содрогался, испытывая отдачу мощных вспышек света, инфракрасных лучей и радиоволн. По заданным программам они объединялись в многократно повторяющиеся серии.

Мощное начало каждой несло в себе основное сообщение, а сравнительно слабое продолжение — дополнительное. Группы серий повторялись через каждые две минуты в течение получаса.

Когда земные астросвязисты примут сигналы своими гигантскими электронными телескопами, многократность повторов поможет им путём последовательного статистического анализа отсеять помехи и восполнить провалы — разгадать послание человека, затерявшегося где-то в немыслимой дали Мироздания.

Эта система связи с Землёй, ставшая довольно распространённой, впервые была разработана Верой, в ту пору ещё студенткой Ярославского Университета Космоса. Тогда-то Алексей и познакомился со своей будущей женой.

Собственно, у них было два знакомства. И такие разные!

…Большой водный стадион на Волге. Ликующий шум молодости, веселья, здоровья. Алексей, только что вернувшийся из своего первого звёздного полёта, пришёл сюда вместе с отцом. Отец, радостный, гордый, как-то смешно и трогательно важничающий, сидел рядом с ним и критиковал работу прыгунов.

Все прыжки были хороши, но отец в каждом ухитрялся находить дефект и горячо объяснял, как он должен был выглядеть в идеальном исполнении.

Алексей рассеянно слушал и улыбался. Он вдыхал аромат Земли, впитывал, как бальзам, влажный и пахучий волжский ветерок, вбирал в себя многоголосый говор и ни о чём не думал. Из рупоров лилась простенькая и бодрая музыка.

Но вдруг покой нарушился. Вверх по проходу поднималась стайка девушек в купальниках, и одна из них — невысокая, темноволосая, загорелая — заглянула в лицо Алексею.

Она остановилась, ещё раз посмотрела на него и порывисто спросила: «Вы Аверин, да?» Алексей, ещё не привыкший, чтобы его узнавали по двум-трём газетным портретам, смутился и пролепетал: «Да, что поделаешь, это я». Он тут же мысленно обругал себя — не смог придумать что-нибудь поумнее. Получилось как будто кичливо.

А девушка ничуть не смутилась. «Лада, Галя, — закричала она своим подругам, — скорее сюда! Здесь великий Аверин! Слышите, здесь живой Аверин!» Она восторженно, совсем по-детски вновь взглянула на Алексея: «Товарищ Аверин, вы нам чуть-чуть расскажете, да?» Прибежали подруги.

«Знакомьтесь, — поспешно, словно боясь потерять инициативу, продолжала темноволосая и сама первая протянула руку, — Вера…» А второе знакомство состоялось неделю спустя на заседании Совета звездоплавания. Алексей был приглашён туда для обсуждения технических новинок.

Сменялись докладчики. Алексей слушал о новых магнитных двигателях, автомагах внутреннего ракетовождения, устройствах космической защиты.

И вот он увидел на кафедре Веру. Это было полной неожиданностью. Она тотчас узнала его, сидящего во втором ряду, покраснела, но сразу взяла себя в руки и принялась спокойно излагать суть своего предложения.

Ей было задано много вопросов, в том числе и трудных, каверзных. Какой-то молодой человек со слишком громким, как показалось Алексею, голосом требовал «дополнительных обоснований». Он говорил внятно и назойливо: «Я как эсвечист сомневаюсь в интегральной тождественности последовательных посылок…» Алексей поймал себя на явной антипатии к эсвечисту, хоть и не было к тому твёрдых оснований.

Вера же отвечала на возражения вразумительно, обстоятельно и, главное, дружелюбно. «Какая умница», — подумал восхищённо Алексей. И это восхищение так и осталось в нём до конца.

Он проводил её домой. Она шла — утомлённая, немного ушедшая в себя, иногда чуть спотыкаясь на своих высоких каблучках, — и опиралась на его руку.

Алексей чувствовал себя счастливым и неловким.

Разговор не клеился, и он винил в этом себя. На его банальное предложение «увидеться ещё» она как-то удивительно славно Кивнула головой — не сверху вниз, а снизу вверх.

…Гонг счёта земных суток вывел Алексея из оцепенения и вернул в действительность.

Человек — это цель Он лежит на спине. Перед ним матовая ворсистая поверхность стены. Розоватый свет индикаторов пульта управления ложится отблесками на витки катушки электромагнитной тяжести.

Если опустить взгляд, видны узорные секции теллуровой батареи. А ещё ниже глаза натыкаются на чёрный круг. Этот круг — иллюминатор астрономического отсека.

Хочется встать и подойти к иллюминатору. За ним — могильная темнота. Но если смотреть долго, то появляется еле различимый силуэт…

Всё чаще наступали моменты, когда Алексея неодолимо влекло ещё и ещё раз заглянуть в иллюминатор астрономического отсека. Ни о чём другом не хотелось думать. Мысли застыли, они остановились на том дне, когда произошла встреча с антигазом.

Изменилось даже представление о времени.

Раньше они с Верой считали дни с момента поворота, когда «Диана» дошла до вершины своего прыжка в разведывательном рейсе и повернулась лицом к Земле. Теперь началом времени стала катастрофа.

На пятый день этого нового календаря в голову пришла настойчивая мысль: крепче привязать Вернно тело. Было страшно, что покрывало и его застёжки не выдержат толчков при включении двигателей.

Алексей проделал эту мучительную операцию.

В астрономический отсек он прошёл, как и в день катастрофы, через космос, ибо прямой тамбурный проход так и остался неисправленным. На обратном пути почувствовал себя плохо. Странно ударила в глаза колющая звёздная пустота… Началась тошнота и рвота. Раньше этого не было.

Он вернулся в свой отсек потерянным и разбитым. Не мог забыть ощущения холодной стеклянной твёрдости тела жены, которого ему пришлось касаться руками.

…В движении стрелок часов сменялись бесцветные, однообразные сутки. Подчиняясь напоминающим звуковым сигналам, Алексей продолжал машинально выполнять очередные обязанности.

В промежутках между работой и бессистемным, случайным сном подолгу стоял у окна в астрономический отсек. До боли сдавливал пальцами виски.

Отходя от окна, включал на полную мощность динамиков какую-нибудь музыку и как пьяный ничком лежал на широком гамаке амортизатора.

Резь в затылке и позвоночнике началась после одного из таких приступов.

Это была очень сильная боль — внезапная, будто удар ножом. Она длилась несколько секунд, а потом угасла. Но не полностью.

Примерно два часа спустя резь повторилась. Во время подготовки последнего кодированного сообщения на Землю произошёл второй приступ. Он был не столь болезнен, как первый, но след оставил более тяжёлый.

После этого приступы стали повторяться часто.

Алексей, как и всякий астронавигатор, был немного врачом. Во всяком случае, основы общей и космической медицины он знал. Но симптомы недуга выглядели необычно. Не сумев поставить себе диагноза, он перепробовал наугад несколько средств из бортовой аптеки — против нервного истощения, против лучевого поражения, даже против желудочных нарушений.

Облегчения не приходило. Но, самое страшное, это его не удручало.

Апатия плотнее и плотнее обволакивала сознание.

Был случай, когда, передвигая рычаг энергоснабжения, он разбил на пульте глазок индикатора.

Однако ему и в голову не пришло заменить глазок.

К чему? Ведь это ничего не изменит.

В душу вползала покорность.

Не хотелось есть, не хотелось и заставлять себя есть. Часто охватывала сонливость.

В тягучем бессилии прошло двое или трое суток.

На двенадцатый после катастрофы день резь в спине усилилась. Алексей прилёг на амортизатор и вскоре впал в забытьё.

Сон был неспокойным. Опять приснилась Вера.

Сосредоточенная и серьёзная, она сидела за аппаратом для чтения микрофильмов. Вдруг она посмотрела в упор на Алексея. Страх застыл в ег глазах, которые вдруг начали мертветь, делаться пустыми и расплывчатыми. Сверху поползли языки липкой мглы. Алексей почувствовал, что проваливается куда-то, что ему надо сейчас же, немедленно проснуться. Усилием воли он выбрался из цепких объятий сонного дурмана.

Проснулся с неописуемой резью в позвоночнике.

Всего его крутило и крючило. Это был новый, неведомый приступ, куда более тяжёлый, чем прежние. Он бушевал полчаса, оставив в верхней части спины острую пульсирующую боль.

Настал критический момент.

Гибель жены, физическая мука, невыразимая безысходность космического одиночества смешались воедино, превратились в общее нестерпимое страдание. Алексей отчётливо ощутил, как близок он к полному отупению, сумасшествию и гибели. Мотая головой, стряхивая с себя безумие и смерть, он издал вопль: «Не потерять себя! Не потерять себя! А-а-а…» Снова и снова метался в металлической скорлупке корабля исступлённый крик человека.

Исстрадавшийся организм входил в новое состояние. Отупение и отчаяние уступали место какомуто подобию спокойствия. Возвращавшаяся воля рождала решимость.

Алексей быстрыми шагами мерял тесное пространство. Два шага к пульту, два шага к амортизатору. Ещё раз, ещё раз. Шаги твердели.

Вслух громко начал говорить сам с собой: «Не смей терять себя, не смей терять цель. Человек — это цель…» Говорить не переставая! Заполнить собственным голосом эту сводящую с ума тишину…

«…Человек — это цель. Не следствие, а причина, Не почему, а для чего. Жить надо не почему-то, а для чего-то. Ты заболел, но ты обязан выдержать остаток пути… Надо работать. Без конца работать. Восстановить жизненный ритм и режим… Сейчас ты будешь есть…» Он обращался к себе тоном приказания. Его «я» разделилось на две части — приказывающую и выполняющую.

Открыл кухонную нишу. Включил плиту. Дрожащими руками приготовил чашку бульона, разломал на куски хлебец. Давясь, преодолевая тошноту, съел всё это.

«Сейчас ты проверишь магнитный тормоз. Его пора включать».

В тесноте узкого кольцеобразного коридорчика машинного отделения трудно было повернуться. Снова заболела спина. Алексей чуть не потерял сознание и присел на корточки. Стиснув зубы, он довёл до конца регулировку тормозной автоматики.

Выбрался наверх, в отсек. Отказал себе в передышке и сразу сел на выверку курса. Точно установив координаты «Дианы», включил тормоза.

Боль чуть ослабла.

Алексей снова начал говорить — громко, быстро, не слишком вдаваясь в смысл слов.

Мысли, которые он высказывал вслух, сводились к тому, что близок Малый Космос — солнечная система, что «Диана» начала снижать свою сказочную субсветовую скорость, что Солнце светит уже как звезда первой величины, «Надо менять календарь, — продолжал Алексей. — До финиша около десяти дней. Будешь считать с конца — десятый, девятый, восьмой… Всё время будешь работать…» Чтобы плотнее занять время, Алексей выдумал дополнительные дела: профилактический ремонт двигателей, двойной контроль курса. Подготовил аппаратуру для двусторонней связи с Землёй.

Включил радиопеленг и приёмник. Пока динамики молчали, но не сегодня-завтра до «Дианы» мог уже дойти голос приближающейся родины.

В последнем кодированном сообщении на Землю Алексей особенно точно обрисовал картину движения звездолёта. Если на Земле не забыли о «Диане», если там принято последнее сообщение, то скоро, очень скоро земными радиопеленгаторами будет засечён его пеленговый сигнал. А затем к звездолёту будет послана первая направленная передача.

Тогда можно будет говорить с кем-то, с каким-то потомком, с гражданином родины, прожившей после него целое столетие. А пока надо было продолжать разговаривать с самим собой.

Тема

Нет, далеко не все свои мысли Алексей выговаривал вслух. Память о Вере была молчаливой и затаённой, так же как неутихающая боль в верху спины. Ничего не прошло. Изменилось лишь отношение к себе.

Алексей всё время помнил, что астрономический отсек открыт, что перед входом в солнечную систему его необходимо закрыть. Иначе в отсек попадёт пыль, а при влёте в земную атмосферу — горячий воздух.

Закрывать отсек придётся снаружи, и для этого нужно снова выбраться в космос. Сделать это надо незамедлительно. В последующие дни будет много дел, связанных с посадкой. Кроме того, Алексей знал, что он очень возбуждён, и хотел воспользоваться этим преимуществом, которое могло оказаться временным. Он чувствовал, как в глубине организма, где-то под бронёй наигранной бодрости, копится его непонятная болезнь.

Казалось бы, выход в космос не выглядел чрезмерно трудной задачей. Алексей это делал много раз. Тревога его была вызвана не логически осознанной опасностью, а, скорее, обострённым подсознательным инстинктом самосохранения, тёмным предчувствием чего-то недоброго, ждущего его за бортом звездолёта.

Он тщательно подготовился к выходу. Выключил торможение, ибо с корабля, резко замедляющего полёт, выход в космос невозможен. Зажёг прожекторы наружного освещения «Дианы».

Облачение в космический костюм оказалось болезненным, как никогда. Особенно трудно было продевать руки в плотно облегающие рукава.

«Что ж, — громко сказал Алексей, — костюм предназначен для здоровых людей».

Зарядил свежий патрон в пистолет-двигатель.

Обмотал вокруг пояса «вожжи» — пару длинных пластмассовых шнуров, предназначенных для привязывания человека к звездолёту. Во время экспедиции Алексей ни разу не пользовался вожжами. И он и Вера целиком полагались на пистолеты-двигатели.

В тамбуре Алексей сначала немного успокоился.

Там привычно гудел насос откачки воздуха. Потом с шипением ворвалась в скафандр дыхательная смесь. Но вот машинный шум утонул в образовавшемся вакууме. Отодвинулась выходная заслонка. За ней во всей своей грозной наготе встала чёрная сверкающая бездна.

И тогда начало сбываться то, чего он инстинктивно страшился…

Иглы звёзд сразу обожгли глаза. Казалось, к роговице прилипли раскалённые искры, жгучие и ядовитые песчинки. Навернулись слёзы. Невесомые, они не стекали вниз, а от моргания обволакивали ресницы и веки. Светящаяся вселенная будто сжалась в кулак, потеряла расстояние, глубину, ширину.

Алексей зажмурился, но тут же заставил себя вновь взглянуть на небо. Свет мира потерял дискретность, сделался сплошным, неразборчивым, мутным.

Подобное случалось с ним только раз — во время предыдущего выхода в космос, — но в гораздо меньшей степени. И это была, видимо, неведомая ему прежде космическая близорукость.

Повернулся к корпусу корабля. Прищурился.

Постарался хоть в грубых очертаниях увидеть эту титановую махину, которой он сейчас касался руками, привязывая вожжи к одному из поручней.

Ведь «Диана» ярко освещена наружными прожекторами. Он помнит, как включал их. Нет. Ничего нет. Ничего не видно. Одни расплывчатые разноцветные пятна.

Близорукость ли это? Только ли она? Его охватил ужас. Несколько минут он беспомощно качался в пустоте, притянув к животу колени и запрокинув голову. Когда приступ отошёл, не было уже никаких огней. Свет погас. Кругом стояла кромешная тьма.

Слепой!..

Он тряс головой, вертел глазами, смыкал и размыкал веки…

«Слепой», — он повторил это слово вслух.

Скафандр не резонировал. Ощущение было такое, как если бы уши и нос кто-то заткнул ватой.

«Слепой, — ещё раз повторил Алексей. И тут же заорал в глухую полость скафандра: — Никакого отчаяния! Не смей! Очень хорошо, что ты привязан на вожжах…» На ощупь разыскал витающие петлёй вожжи, притянулся к кораблю. Потрогал невидимыми руками его неровную невидимую твердь. Снова заговорил: «Это же чудесно, что ты успел привязаться и висишь на вожжах. Каково было бы тебе без них, а?!» Он ухватился за эту возможность разжечь собственный оптимизм. Да и верно, без вожжей, не видя «Диану», он потерял бы её. Почти наверняка.

«Очень удачно, что ты не заблудился в космосе. Тебе сказочно повезло. И как это ты догадался обмотаться вожжами? Отличное предзнаменование!» Он не жалел слов. Так говорить легко и полезно.

Удобнее гнать страшную мысль о том, что слепому будет просто невозможно выверять курс корабля, вести его на посадку.

«Долой дальние цели, — кричал себе Алексей. — Даёшь ближние!» Может быть, малая часть этого очередного возбуждения и не была искусственной. Разрешилось томительное ожидание. И от этого стало чуть легче.

«Ты набрал полный комплект несчастий. Это тоже рекорд. Ты просто счастливчик…» Алексея неприятно передёрнуло от этого случайно вырвавшегося слова. Слишком разошёлся. Как мерзко, когда Вера…

«Ну ладно, работай…» Перехватывая руками поручни, он медленно полез к люку астрономического отсека.

Держись, сынок Надо обязательно нащупать третью кнопку слева… Третью кнопку слева… А-а-а… Больно опину…

В темноте ничего не видно. Нет, не в темноте, а в слепоте…

«Я должен найти третью кнопку слева. Слева…» Алексей поднялся было перед пультом на колени, но боль опять сковала его. Он обмяк, повалился на бок и заскрежетал зубами. Очень больно…

Снова слышится в отсеке слабый голос: «Нажать кнопку…» Он пытается выполнить приказ, данный самому себе.

Боль в спине так крепко держит его, что он не может уже говорить. Он даже забыл, зачем надо нажать кнопку. Выполняющая часть его раздвоившегося «я» знает лишь, что это нужно сделать обязательно…

Он забыл почти всё. Забыл, как задвигал массивные створки люка астрономического отсека, как ощупывал пневматические присосы герметичности.

Забыл, как в изнеможении перехватывал поручни, переползая по наружной обшивке звездолёта в свой люк…

Прошлое и будущее еле теплились в подсознании.

Реальны лишь ближайшие цели: закрыть тот люк, проверить, доползти до своего люка, наполнить воздухом тамбур, снять костюм… Всё делалось в бреду бессвязного разговора, в борьбе с припадком, который стал непрерывным, непреходящим.

Эта кнопка — включение торможения. Оно было выключено во время выхода в космос. Алексей вспомнил о том, что надо включить торможение, тут же дал себе приказ и потерял связь между причиной и следствием.

«Нажать третью кнопку слева!..» Если бы не эта кнопка, он, вероятно, совсем потерял бы сознание. Было бы легче, обморок послужил бы отдыхом.

Космический костюм снят не до конца. Правая нога сжата тесным сапогом. По полу отсека растянулась вывернутая наизнанку ринолиновая шкура с прозрачным шаром скафандра. В руках и ногах запутались вожжи. Это мешает двигаться.

Но он не чувствует помех.

Надо дотянуться до кнопки!..

Невнятное бормотание, которое то становится громче, то затихает, смешивается со слабым потрескиванием включённых громкоговорителей. Он вновь поднимается на колени, шарит руками по доске пульта. Шепчет: «Мне нужна третья кнопка слева…» И вдруг откуда-то издалека, нарастая и крепчая, в отсек врывается новый звук. Человеческий голос! Чистый, молодой, взволнованный женский голос: — …корабль «Диана». Вызывается космический корабль «Диана». Говорит третья лунная станция астросвязи. Вы слышите меня, Алексей Николаевич Аверин? Отвечайте на своей частоте…

Голос пропадает, но через несколько секунд опять возникает.

— …Аверин, отвечайте…

Алексей полулежит на полу. Он снова упал, не дотянувшись до заветной кнопки. Но приказывающая и осознающая часть его «я» пробуждается. Мускулы на лице сжимаются, открываются неподвижные, невидящие глаза. Собранные крупицы силы расчищают дорогу мысли и вниманию…

— …Алексей Николаевич Аверин, нас тревожит ваше молчание. Вы должны слышать нас. Отвечайте на частоте седьмого канала…

Чтобы ответить, надо включить микрофон и передатчик. Чтобы включить микрофон и передатчик, надо подняться к пульту и нащупать радиощиток. Размещение его тумблеров он знает на память. Надо только подняться. Подняться! И для включения торможения и для ответа Земле… О, опять вызов. Совсем громко и отчётливо…

— …третья лунная станция астросвязи. Вызывается Алексей Николаевич Аверин, корабль «Диана». Отвечайте на частоте седьмого канала…

Нет, он сейчас не может подняться… Молчание…

И опять:

— …Слушайте нас, Алексей Николаевич Аверин. Слушайте нас. Несмотря на отсутствие ответа «Дианы», комиссия Совета звездоплавания решила передать вам некоторые сообщения. Не исключено, что вы слышите нас, но не можете ответить…

— Да, да, — шепчет Алексей.

— Слушайте нас. Первое. Совет передаёт вам благодарность за ценнейшую информацию о пройденном вами пути. Почти вся она принята и расшифрована, как и большинство сообщений с других кораблей вашей эскадрильи. Второе. «Диана» запеленгована и находится под непрерывным наблюдением. Ваши пеленговые сигналы принимаются хорошо. Третье. Курс корабля удовлетворителен, но комиссию тревожит равномерность движения «Дианы». Необходимо немедленно включить трёхкратное торможение. Повторяю. Первое…

Алексей и сам понимает, что тормоз сейчас — самое главное. Иначе «Диана» пронзит Малый Космос, пролетит через него насквозь. Но…

— Четвёртое. Комиссия одобряет ваше решение воздержаться от похорон Веры Александровны Авериной. Совершенно правильно, что она покоится в космическом холоде. Но перед входом в Малый Космос её необходимо изолировать. Есть некоторая надежда на то, что по прибытии на Землю её организм будет восстановлен. Иногда это возможно. Повторяю. Четвёртое. Комиссия одобряет…

Что она говорит! О! Он снова силится подняться, отрывает от пола спину и… со стоном падает навзничь… Он настолько взволнован, что пропускает мимо ушей следующее сообщение. В нём говорится что-то о возможной неисправности тормозного устройства, о катапультировании вперёд ради торможения щитов метеоритной защиты, о включении на полную мощность сигнального излучателя… Чепуха! Тормоза исправны. Вот только дотянуться до кнопки…

— …Слушайте, Алексей Николаевич Аверин. Шестое. Комиссия Совета предполагает, что вы больны мезонной болезнью. Она возникает после близкого соприкосновения с поверхностями, испытавшими частичную аннигиляцию. Инкубационный период — шесть суток. Симптомы: припадки сильной рези в позвоночнике, тошнота и рвота, временная потеря зрения. Болезнь излечима. Лечение будет проведено на Земле. Повторяю…

Алексей решил копить силы. Расслабиться, дать себе отдых и потом рывком броситься к пульту…

— Восьмое. Ввиду вашей вероятной болезни комиссия решила принять «Диану» подвижным финишем. Для приёма «Дианы» отправляется базовый звездолёт «Амур». Он сблизится с «Дианой» и опустит её на Центральный лунный космодром. Вашего участия в этой операции не потребуется. Но «Диана» должна снизить скорость не менее чем в десять раз. Вам надо немедленно включить трёхкратное торможение. Повторяю…

Алексей выжидал. Ему стало немного лучше, но рывок к пульту должен быть совсем верным.

А голос Земли — звонкий, чёткий, с каким-то удивительно тонким и радостным акцентом, с ясным дыханием будущего, которое стало настоящим, — продолжал:

— Алексей Николаевич Аверин, слушайте нас. Сейчас будет воспроизведена запись небольшого обращения к вам вашего отца Николая Ивановича Аверина. Ваш отец жив. Он прошёл процедуру многолетнего сна, которая была разработана вскоре после вашего отлёта. Ваш отец разбужен месяц тому назад. Он здоров. Слушайте записанный вчера голос вашего отца…

Маленькая пауза.

— Здравствуй, сынок, здравствуй, невестка. — Отец поперхнулся, кашлянул. — Ты прости, я по старинке, Веронька. Я вот живой, не знаю уж, что сказать… Видите, как вышло… Разве ж я думал тогда, что дождусь вас… Так вот летите скорей… Всё хорошо… Держись, сынок…

Алексей собрал всего себя и в неудержимом рывке, который со стороны показался бы немощным и вялым, бросился к пульту.

В. Муравьёва

Астронавт

— Что сделаю я для людей?!

— сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками себе грудь

и вырвал из неё своё сердце

и высоко поднял его над головой.

М. Горький

Мне придётся в нескольких словах объяснить, что привело меня в Центральный Архив Звездоплавания.

Иначе будет непонятно, о чём я хочу рассказать.

Я — бортовой врач, участвовала в трёх звёздных экспедициях. Моя медицинская специальность — психиатрия. Астропсихиатрия, как сейчас говорят. Проблема, которой я занимаюсь, возникла давно — в семидесятых годах двадцатого века. В те времена полёт с Земли на Марс длился свыше года, на Меркурий — около двух лет. Двигатели работали только на взлёте и при посадке. Астрономические наблюдения с ракет не велись — для этого существовали обсерватории на искусственных спутниках. Что же делал экипаж в течение многих месяцев полёта? В первых рейсах — почти ничего. Вынужденное безделие приводило к расстройству нервной системы, вызывало упадок сил, заболевания. Чтение и радиопередачи не могли заменить то, чего не хватало первым астронавтам.

Нужен был труд, причём труд творческий, к которому привыкли эти люди. И вот тогда было предложено комплектовать экипажи людьми увлекающимися.

Считалось, что чем именно они увлекаются — безразлично, лишь бы это давало им занятие в полёте. Так появились пилоты, которые были страстными математиками. Появились штурманы, занимающиеся изучением древних рукописей. Появились инженеры, отдающие всё свободное время поэзии…

В лётных книжках астронавтов прибавился ещё один — знаменитый двенадцатый — пункт: «Чем увлекаетесь?» Но очень скоро пришло другое решение проблемы. На межпланетных трассах начали летать корабли с атомарно-ионными двигателями. Продолжительность полётов сократилась до нескольких дней.

Двенадцатый пункт вычеркнули из лётных книжек.

Однако несколько лет спустя эта проблема возникла вновь в ещё более острой форме. Человечество вступило в эпоху межзвёздных перелётов. Атомарноионные ракеты, достигавшие субсветовых скоростей, тем не менее годами летели к ближайшим звёздам.

Перелёты продолжались восемь, двенадцать, иногда двадцать лет…

В лётных книжках вновь появился двенадцатый пункт. Межзвёздный перелёт, с точки зрения пилотирования, на 99,99% состоял из вынужденного безделия. Телепередачи прерывались уже через несколько дней после отлёта. Ещё через месяц умолкала рация. А впереди были годы, годы, годы…

Экипаж ракеты тех времён составляли всего шесть-восемь человек. Тесные каюты, оранжерея длиной в полсотни метров — вот и всё жизненное пространство. Нам, летающим на межзвёздных лайнерах, трудно представить себе, как люди обходились без гимнастического зала, без плавательных бассейнов, без стереотеатра и прогулочных галерей…

Но я отвлеклась, а рассказ ещё не начат.

Я не знаю, не успела ещё узнать, какой архитектор создал здание Центрального Архива Звездоплавания.

Это очень талантливый человек. Талантливый и смелый. Здание расположено на берегу Сибирского моря, возникшего двадцать лет назад, когда на Оби была построена плотина. Главный корпус Архива стоит на прибрежных холмах. Не знаю, как это удалось сделать, но кажется, здание висит над водой. Лёгкое, устремлённое вверх, похожее издали на белый парусник…

В Архиве работают пятнадцать человек. С некоторыми я успела познакомиться. Почти все они приехали сюда на время. Австралийский писатель собирает материалы о первом межзвёздном перелёте.

Учёный-ленинградец пишет историю Марса. Застенчивый индус — знаменитый скульптор. Два инженера — рослый саратовский парень с лицом Чкалова и маленький, вежливо улыбающийся японец — работают над каким-то проектом. Каким именно — я не знаю.

Японец очень вежливо ответил на мой вопрос: «О, это совершенно пустяковое дело! Оно не достойно утруждать ваше высокое внимание».

Однако я вновь отвлеклась. Перейду к рассказу.

Я приехала в Центральный Архив Звездоплавания, чтобы познакомиться с историей двенадцатого пункта — это было необходимо для моей научной работы.

В первый же день, вечером, я говорила с заведующим Архивом. Это ещё нестарый человек, но взрыв топливных баков на ракете почти лишил его зрения. Он носит какие-то специальные очки — с тройными линзами. Стёкла отблескивают голубым. Глаз не видно. От этого кажется, что заведующий никогда не улыбается.

— Что ж, — сказал он, выслушав меня, — вам надо начать с материалов сектора 0-14. Простите, это наша внутренняя классификация, вам она ничего не говорит, Я имею в виду первую экспедицию на звезду Барнарда.

К стыду своему, я почти ничего не знала об этой экспедиции.

— Вы летали по другим направлениям, — пожал плечами заведующий. — Сириус, Процион, Шестьдесят первая Лебедя… Вы изучали историю полётов в этих направлениях, не правда ли?

Меня удивило, что он так хорошо знает мой послужной список.

— Да, — продолжал он, — история Алексея Зарубина, командира этой экспедиции, ответит на многие интересующие вас вопросы. Через полчаса вам доставят материалы. Желаю удачи.

За голубыми стёклами не было видно глаз. Но голос звучал грустно.

И вот материалы у меня на столе. Бумага пожелтела, на некоторых документах чернила (тогда писали чернилами) обесцветились. Но кто-то тщательно восстановил текст: тут же подшиты фотоснимки документов в инфракрасном свете. Бумага покрыта прозрачной пластмассой; на ощупь листы кажутся очень плотными, гладкими.

За окном — море. Глухо накатывается прибой, волны шуршат, как переворачиваемые страницы…

Экспедиция к звезде Барнарда по тем временам была предприятием дерзким, даже отчаянным. От Земли до звезды Барнарда свет идёт шесть лет. Половину пути ракете предстояло пройти с ускорением, вторую половину — с замедлением. Полёт туда и обратно должен был продолжаться около четырнадцати лет.

Для тех, кто летел в ракете, время замедлялось: четырнадцать лет превращались в сорок месяцев.

Срок этот сам по себе не велик. Но опасность состояла в том, что почти всё время — тридцать восемь месяцев из сорока — двигатель ракеты должен был работать на форсированном режиме.

Сейчас кажется неоправданным риском — уйти в космос, не имея резервных запасов топлива. Но тогда нельзя было иначе. Корабль не мог взять больше того, что инженерам удавалось разместить в его топливных отсеках… Поэтому малейшая задержка в пути означала бы гибель экспедиции.

Я читаю протокол заседания комиссии, отбиравшей экипаж. Выдвигаются кандидатуры капитанов, и комиссия говорит: «Нет». Нет — потому что полёт исключительно тяжёл, потому что капитан должен быть и великолепным инженером, потому что колоссальная выдержка должна сочетаться с почти безрассудной смелостью. И вдруг все говорят: «Да».

Я переворачиваю страницу. Здесь начинается личное дело капитана Алексея Зарубина.

Ещё три страницы — и я понимаю, почему Алексей Зарубин единогласно был назначен командиром «Полюса». В этом человеке самым необыкновенным образом уживались «лёд и пламень», спокойная мудрость исследователя и бешеный темперамент бойца.

Наверное, поэтому его посылали в самые рискованные полёты. Он умел выходить из самых, казалось бы, безнадёжных положений.

Комиссия выбрала капитана. Капитан, по традиции, сам отобрал экипаж. Собственно говоря, Зарубин не отбирал. Он просто пригласил пятерых астронавтов, уже летавших с ним. На вопрос: «Готовы ли вы к трудному и рискованному полёту?» — все они ответили: «С тобой — готовы».

В материалах есть фотографии экипажа «Полюса». Снимки одноцветные, необъемные. Капитану шёл тогда двадцать седьмой год. На фотографии он выглядит старше: полное, слегка припухлое скуластое лицо, плотно сжатые губы, крупный, с горбинкой, нос, вьющиеся, наверное очень мягкие, волосы и странные глаза. Они спокойные, даже ленивые, но где-то в уголках затаилась озорная, бесшабашная искорка…

Остальные астронавты ещё моложе. Инженеры — муж и жена; в папке их общая фотография, они всегда летали вместе. Штурман — у него задумчивый взгляд музыканта. Девушка-врач — очень строгое лицо. Астрофизик — упрямый взгляд, лицо в пятнах от ожогов: вместе с капитаном он совершал вынужденную посадку на Дионе, спутнике Сатурна.

Двенадцатый пункт лётных книжек. Я перелистываю страницы и убеждаюсь: да, снимки сказали правду. Штурман — композитор и музыкант. Строгая девушка увлекается серьёзным делом — микробиологией. Астрофизик упорно изучает языки: он уже в совершенстве владеет пятью языками, на очереди — латынь и древнегреческий. Инженеры, муж и жена, увлекаются шахматами, причём новыми шахматами, с двумя белыми и двумя чёрными ферзями и доской в восемьдесят одну клетку…

Заполнен двенадцатый пункт и в лётной книжке капитана. У командира странное увлечение — необычное, уникальное. Мне ещё ни разу не приходилось встречать ничего подобного. Капитан с детства увлекается живописью — это понятно: его мать была художницей. Но капитан почти не пишет, нет, его интересует другое. Он мечтает открыть давно утерянные секреты средневековых мастеров — составы масляных красок, их смеси, способы нанесения. Он ведёт химические исследования, как всегда, с упорством учёного и темпераментом художника.

Шесть человек — шесть разных характеров, разных судеб. Но тон задаёт капитан. Его любят, ему верят, ему подражают. И поэтому все умеют быть до невозмутимости спокойными и безудержно азартными.

Старт. «Полюс» уходит к звезде Барнарда. Работает ядерный реактор, из дюз вылетает невидимый поток ионов. Ракета летит с ускорением, постоянно ощущается перегрузка. Первое время трудно ходить, трудно работать. Врач строго следит за установленным режимом. Астронавты привыкают к условиям полёта. Собрана оранжерея, поставлен радиотелескоп.

Начинается нормальная жизнь. Очень немного времени занимает контроль за работой реактора, приборов, механизмов. Четыре часа в день — обязательные занятия по специальности. Остальное время каждый использует, как хочет. Серьёзная девушка взахлёб читает монографии по микробиологии. Штурман сочинил песенку, её напевает весь экипаж. Шахматисты часами просиживают над доской. Астрофизик читает в подлиннике Плутарха…

В бортовом журнале короткие записи: «Полёт продолжается. Реактор и механизмы работают безупречно. Самочувствие отличное». И вдруг почти крик: «Телесвязь прервана. Ракета ушла за пределы телеприема. Вчера смотрели последнюю передачу с Земли. Как тяжело расставаться с родиной!» Снова идут дни.

Запись в журнале: «Усовершенствовали приёмную антенну рации. Надеемся, что радиопередачи с Земли удастся ловить ещё дней семь-восемь». Они радовались как дети, когда рация работала ещё двенадцать дней…

Набирая скорость, ракета летела к звезде Барнарда. Шли месяцы. Ядерный реактор работал с исключительной точностью. Топливо расходовалось строго по расчёту — и ни миллиграммом больше.

Катастрофа произошла внезапно.

Однажды — это было на восьмой месяц полёта — изменился режим работы реактора. Побочная реакция вызвала резкое увеличение расхода горючего.

В бортовом журнале появилась короткая запись: «Не знаем, чем вызвана побочная реакция». Да, в те времена ещё не знали, что ничтожные примеси в ядерном горючем иногда могут изменить ход реакции…

За окном шумит море. Ветер усилился, волны уже не шуршат — они зло фыркают, наскакивают на берег. Откуда-то издалека доносится женский смех.

Я не могу, не должна отвлекаться. Я почти вижу этих людей в ракете. Я знаю их и не могу представить, как это было. Быть может, я ошибаюсь в деталях — какое это имеет значение? Впрочем, нет, даже, в деталях я не ошибаюсь. Я уверена, что это было так.

В реторте кипела, пенилась коричневая жидкость.

Бурые пары шли по змеевику в конденсатор. Капитан внимательно рассматривал пробирку с тёмно-красным порошком. Открылась дверь. Пламя горелки задрожало, запрыгало. Капитан обернулся. В дверях стоял инженер.

Инженер умел держать себя в руках, но голос выдавал волнение. Голос был чужим, громким, неестественно твёрдым. Инженер старался говорить спокойно — и не мог.

— Садись, Николай, — капитан придвинул ему кресло. — Я проделал эти расчёты вчера и получил такой же результат. Так ты садись…

— Что же теперь?

— Теперь? — капитан посмотрел на часы. — До ужина пятьдесят пять минут. Значит, мы успеем поговорить. Предупреди, пожалуйста, всех.

— Хорошо, — машинально ответил инженер. — Я скажу. Да, я скажу.

Он не понимал, почему капитан медлит. С каждым мгновением скорость «Полюса» увеличивалась, решение нужно было принимать безотлагательно.

— Посмотри, — сказал капитан, передавая ему пробирку. — Тебя это, наверное, заинтересует. Там ртутная киноварь. Чертовски привлекательная краска. Но обычно она темнеет на свету.

Он долго объяснял инженеру, как ему удалось получить устойчивую на свету ртутную киноварь. Инженер нетерпеливо встряхивал пробирку. Над столом висели вделанные в стену часы, и инженер не мог не смотреть на них: полминуты — скорость увеличилась на два километра в секунду, ещё минута — ещё четыре километра в секунду…

— Так я пойду, — сказал он наконец. — Надо предупредить остальных.

Спускаясь по трапу, он вдруг заметил, что уже не спешит и не считает секунды.

Капитан плотно прикрыл дверь каюты. Небрежно сунул пробирку в штатив. Усмехнулся: «Паника — та же цепная реакция. Всё постороннее замедляет её…» — прошёл к креслу. Тихо гудела охлаждающая система реактора. Работали двигатели, ускоряя полёт «Полюса».

…Через десять минут капитан сошёл вниз, в кают-компанию. Пять человек встали, приветствуя его.

Все они были в форме астронавтов, надеваемой лишь изредка, в торжественных случаях, и капитан понял: объяснять положение никому не надо.

— Так, — проговорил он. — Кажется, только я не догадался надеть мундир…

Никто не улыбнулся.

— Садитесь, — сказал капитан. — Военный совет… Ну ладно. Пусть, как положено, первым начнёт младший. Вы, Леночка. Что нам делать — как вы думаете? — Он обернулся к девушке.

Та ответила очень серьёзно:

— Я врач, Алексей Павлович. А вопрос прежде всего технический. Разрешите, я выскажу своё мнение позже.

Капитан кивнул:

— Пожалуйста. Вы самая умная из нас, Леночка. И, как всякая женщина, самая хитрая. Готов держать пари, что мнение у вас есть. Уже есть.

Девушка не ответила.

— Итак, — продолжал капитан, — Леночка будет говорить потом. Тогда ты, Сергей.

Астрофизик развёл руками.

— К моей специальности это тоже не относится. Твёрдого мнения у меня нет. Но я знаю, что горючего хватит на полёт к звезде Барнарда. Почему же возвращаться с полдороги?

— Почему? — переспросил капитан. — Да потому, что вернуться оттуда мы уже не сможем. С полпути — можем. Оттуда — нет.

— Согласен, — задумчиво сказал астрофизик. — А впрочем, разве мы не сможем вернуться оттуда? Сами мы, конечно, не вернёмся. Но ведь за нами прилетят. Увидят, что мы не возвращаемся, и прилетят. Астронавтика развивается.

— Развивается, — усмехнулся капитан. — С течением времени. Итак, лететь вперёд? Я правильно понял? Хорошо. Теперь ты, Георгий. К твоей специальности это относится?

Штурман вскочил, оттолкнул кресло.

— Сядь, — сказал капитан. — Сядь и говори спокойно. Не прыгай.

— Ни в коем случае не возвращаться! — штурман почти кричал. — Только вперёд. Через невозможное — вперёд. Нет, ну, в самом деле, подумайте, как можно вернуться?! Знали мы, что экспедиция будет трудной? Знали! И вот первая трудность, и мы готовы отступить… Нет, нет, только вперёд!

— Та-ак, — протянул капитан. — Через невозможное — вперёд. Красиво сказано… Ну, а что думают инженеры? Вы, Нина Владимировна? Ты, Николай?

Инженер посмотрел на жену. Та кивнула, и он начал говорить. Он говорил спокойно, словно размышляя вслух:

— Наш полёт к звезде Барнарда — исследовательская экспедиция. Если мы, шесть человек, узнаем нечто новое, сделаем какие-то открытия, это ещё не будет иметь никакой цены. Открытое нами приобретает цену только тогда, когда станет известно людям, человечеству. Если мы долетим до звезды Барнарда и не будем иметь возможности вернуться назад — что толку в наших открытиях? Сергей говорил, что за нами в конце концов прилетят. Верю. Но те, кто прилетит, и без нас сделают эти открытия. В чём же будет наша заслуга? Что сделает для людей наша экспедиция?.. По существу, мы принесём только вред. Да, вред. На Земле будут ждать возвращения нашей экспедиции. Ждать совершенно напрасно. Вернёмся сейчас — потери времени удастся свести к минимуму. Вылетит новая экспедиция. Собственно, мы же и вылетим. Пусть мы потеряем несколько лет. Зато собранный нами материал будет доставлен на Землю. А сейчас мы лишены этой возможности… Лететь? Для чего? Нет, мы — Нина и я — против. Надо возвращаться. Немедленно.

Наступило продолжительное молчание. Потом девушка спросила: — А как думаете вы, капитан?

Капитан грустно улыбнулся.

— Я думаю, что наши инженеры правы. Красивые слова — только слова. А здравый смысл, логика, расчёт — на стороне инженеров. Мы летим, чтобы сделать открытия. И если эти открытия не будут переданы на Землю — грош им цена. Николай прав, тысячу раз прав…

Зарубин встал, тяжело прошёлся по каюте. Ходить было трудно. Тройная перегрузка, вызванная ускорением ракеты, сковывала движения.

— Вариант с ожиданием помощи отпадает, — продолжал капитан. — Остаются две возможности. Первая — повернуть к Земле. Вторая — лететь к звезде Барнарда… и всё-таки вернуться оттуда на Землю. Вернуться, несмотря на потерю горючего.

— Как? — спросил инженер.

Зарубин подошёл к креслу, сел, ответил не сразу.

— Я не знаю как. Но у нас есть время. До звезды Барнарда ещё одиннадцать месяцев полёта. Если вы решите возвращаться сейчас — мы вернёмся. Но если вы верите, что за одиннадцать месяцев я смогу придумать, изобрести, открыть нечто такое, что позволит нам выкрутиться, тогда… тогда через невозможное — вперёд!.. Вот так, друзья. Что же вы скажете? Вот вы, Леночка?

Девушка лукаво прищурилась.

— Как всякий мужчина — вы очень хитрый. Готова держать пари, что вы уже кое-что придумали.

Капитан расхохотался.

— Проиграете! Ничего не придумал. Но придумаю. Обязательно придумаю…

— Мы верим, — сказал инженер. — Твёрдо верим, — он помолчал. — Хотя, по правде сказать, я не представляю, как удастся выкрутиться. На «Полюсе» останется восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти… Но раз вы сказали — всё. Летим к звезде Барнарда. Как говорит Георгий, через невозможное — вперёд.

Тихо поскрипывают ставни. Ветер перелистывает страницы, рыщет по комнате, наполняя её влажным запахом моря. Удивительная вещь — запах. В ракетах его нет. Кондиционеры очищают воздух, поддерживают нужную влажность, температуру. Но кондиционированный воздух безвкусен, как дистиллированная вода.

Не раз испытывались генераторы искусственных запахов; пока из этого ничего не получилось. Аромат обычного — земного воздуха слишком сложен, воссоздать его нелегко. Вот сейчас… Я чувствую и запах моря, и запах сырых осенних листьев, и едва уловимый загсах духов, и временами, когда ветер усиливается, запах земли. И ещё — слабый запах краски.

Ветер перелистывает страницы… На что рассчитывал капитан? Когда «Полюс» долетит до звезды Барнарда, на ракете останется только восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти…

Утром я попросила заведующего показать мне картины Зарубина.

— Надо подняться наверх, — сказал он. — Только… Скажите, вы прочитали всё?

Он выслушал мой ответ, кивнул.

— Понимаю. Я так и думал. Да, капитан взял на себя большую ответственность… Вы бы ему поверили?

— Да.

— Я тоже.

Он долго молчал, покусывая губы. Затем встал, поправил очки.

— Что ж, пойдёмте.

Заведующий прихрамывал. Мы медленно шли по коридорам Архива.

— Вы ещё прочтёте об этом, — говорил заведующий. — Если не ошибаюсь, второй том, страница сотая и дальше. Зарубин хотел разгадать тайны итальянских мастеров эпохи Возрождения. С восемнадцатого века начинается упадок в живописи масляными красками — я имею в виду технику. Многое считалось безвозвратно утерянным. Художники не умели получать краски одновременно яркие и долговечные.

Чем ярче были тона, тем быстрее темнели картины.

Особенно это относится к синим и голубым краскам.

Ну, а Зарубин… Да вы увидите.

Картины Зарубина висели в узкой, залитой солнцем галерее. Первое, что мне бросилось в глаза, — каждая картина была написана только одним цветом — красным, синим, зелёным…

— Это этюды, — сказал заведующий. — Проба техники, не больше. Вот «Этюд в синих тонах».

В голубом небе бок о бок летели две хрупкие человеческие фигурки с пристёгнутыми крыльями — мужчина и женщина. Всё было написано синим, но никогда мне не приходилось видеть такого бесконечного многообразия оттенков. Небо казалось ночным, иссиня-чёрным у левого нижнего края картины и прозрачным, наполненным жарким полуденным воздухом — в противоположном углу. Люди, крылья переливались оттенками голубого, синего, фиолетового.

Местами краски были упругие, яркие, сверкающие, местами — мягкие, приглушённые, прозрачные.

Рядом висели другие картины. «Этюд в красных тонах»: два алых солнца над неведомой планетой, хаос теней и полутеней — от кроваво-красных до светло-розовых. «Этюд в коричневых тонах»: феерический, выдуманный лес…

Заведующий умолк, Я ждала, глядя в голубые, непроницаемые стёкла его очков.

— Прочитайте дальше, — тихо произнёс он. — Потом я покажу вам другие картины. Тогда вы поймёте.

Я читаю так быстро, как только могу. Я стараюсь схватить главное — и вперёд, вперёд…

«Полюс» летел к звезде Барнарда. Скорость полёта достигла предела, двигатели начали работать на тормозном режиме. Судя по коротким записям в бортовом журнале, всё шло нормально. Не было аварий, не было болезней. Никто не напоминал капитану о его обещании. И сам капитан был, как всегда, спокоен, уверен, весел. Он по-прежнему много занимался технологией красок, писал этюды…

О чём он думал, оставаясь в своей каюте? Бортовой журнал, личный дневник штурмана не отвечают на этот вопрос. Но вот интересный документ. Это — рапорт инженеров. Речь идёт о неполадках в системе охлаждения. Сухой, точный язык, технические термины. А между строк я читаю: «Друг, если ты передумал, это позволит повернуть. Отступить с честью…» И тут же надпись рукой капитана: «Систему охлаждения будем ремонтировать на планете звезды Барнарда». Это звучит так: «Нет, друзья, я не передумал».

Спустя девятнадцать месяцев после вылета ракета достигла звезды Барнарда. У тусклой красной звезды оказалась одна планета — по размерам почти такая же, как и Земля, но покрытая льдами. «Полюс» пошёл на посадку. Ионный поток, выбрасываемый из дюз ракеты, расплавил лёд, и первая попытка оказалась неудачной. Капитан выбрал другое место — снова лёд начал плавиться… Шесть раз заходил «Полюс» на посадку, пока, наконец, не удалось нащупать подо льдом гранитную скалу.

С этого момента в бортовом журнале начинаются записи, сделанные красными чернилами. По традиции, так отмечались открытия.

Планета была мёртвой. Её атмосфера состояла почти из чистого кислорода, но ни одного живого существа, ни одного растения не оказалось на этой планете. Термометр показывал минус пятьдесят градусов. «Бездарная планета, — записано в дневнике штурмана, — но зато какая звезда! Каскад открытий…» Да, это был каскад открытий. Даже сейчас, когда наука о строении и эволюции звёзд далеко шагнула вперёд, даже сейчас открытия, сделанные экспедицией «Полюса», во многом сохранили своё значение.

Исследования газовой оболочки красных карликов типа звезды Барнарда и по сей день остаются классическими.

Бортовой журнал… Научный отчёт… Рукопись астрофизика с парадоксальной гипотезой эволюции звёзд… И, наконец, то, что я ищу, — приказ командира о возвращении. Это неожиданно, невероятно.

И ещё не веря, я быстро переворачиваю страницы.

Запись в дневнике штурмана. Теперь я верю, знаю — это было так.

Однажды капитан сказал: — Всё! Надо возвращаться.

Пять человек молча смотрели на Зарубина. Мерно щёлкали часы…

Пять человек молча смотрели на капитана. Они ждали.

— Надо возвращаться, — продолжал капитан. — Вы знаете, осталось восемнадцать процентов горючего. Но выход есть. Прежде всего, мы должны облегчить ракету. Нужно снять всю электронную аппаратуру, за исключением корректирующих установок, — он увидел, что штурман хочет что-то сказать, и остановил его жестом. — Так надо. Приборы, внутренние переборки опорожнённых баков, часть оранжереи. И главное — громоздкие электронные установки. Но это не всё. Основной расход топлива связан с небольшим ускорением в первые месяцы полёта. Придётся смириться с неудобствами: «Полюс» должен взлететь не с тройным ускорением, а с двенадцатикратным.

— При таком ускорении невозможно управление ракетой, — возразил инженер. — Пилот не сможет…

— Знаю, — жёстко перебил капитан. — Знаю. Управление первые месяцы будет вестись отсюда, с планеты. Здесь останется один человек. Тише! Я сказал — тише! Запомните — другого выхода нет. Будет так. Теперь дальше. Вы, Нина Владимировна, и ты, Николай, не можете остаться. У вас будет ребёнок. Да, я знаю. Вы, Леночка, врач, вы должны лететь. Сергей — астрофизик. Он тоже полетит. У Георгия мало выдержки. Поэтому останусь я. Ещё раз — тише! Будет так, как я сказал.

Передо мной — расчёты, сделанные Зарубиным.

Я врач, не всё мне понятно. Но одно я вижу сразу: расчёты сделаны, что называется, на пределе. До предела облегчена ракета, до предела форсированы стартовые перегрузки. Большая часть оранжереи остаётся на планете, и поэтому расчётный рацион астронавтов невелик — много ниже установленных норм. Снята с ракеты система аварийного энергопитания с двумя микрореакторами. Снято почти всё электронное оборудование. Если в пути случится что-то непредвиденное, возвратиться к звезде Барнарда ракета не сможет. «Риск в кубе», — так записано в дневнике штурмана. И двумя строчками ниже: «Но для того, кто останется здесь, — риск в десятой, сотой степени…» Зарубину придётся ждать четырнадцать лет. Только тогда за ним придёт другая ракета. Четырнадцать лет одному на чужой, замёрзшей планете…

Снова расчёты. Главное — энергия. Её должно хватить на телеуправление ракетой, её должно хватить на четырнадцать долгих, бесконечно долгих лет. И опять всё рассчитано на пределе, в обрез.

Фотоснимок жилища капитана. Оно собрано из секций оранжереи. Сквозь прозрачные стенки видна электронная аппаратура, микрореакторы. На крыше установлены антенны телеуправления. Кругом — ледяная пустыня. В сером, подёрнутом мутной дымкой небе холодно светит звезда Барнарда. Её диск вчетверо больше Солнца, но немногим ярче Луны.

Я быстро перелистываю бортовой журнал. Тут всё — и наставления капитана, и договорённость о радиосвязи в первые дни полёта, и список предметов, которые надо доставить капитану… И вдруг два слова: «„Полюс“ вылетает».

А потом идут странные записи. Кажется, их сделал ребёнок: строки наползают друг на друга, буквы угловаты, изломаны. Это двенадцатикратная перегрузка.

Я с трудом разбираю слова. Первая запись: «Всё хорошо, проклятая перегрузка! В глазах фиолетовые пятна…» Через два дня: «Набираем скорость по расчёту. Ходить невозможно, приходится ползать…» Ещё через неделю: «Тяжело, очень (зачёркнуто)… Выдержим. Реактор работает на расчётном режиме».

Два листа в бортовом журнале не заполнены.

А на третьем, залитом чернилами, наискось сделана надпись: «Телеуправление нарушено. Лучи рассеиваются каким-то препятствием. Это (зачёркнуто)… Это конец…» Но тут же, у самого края листа, выведено другим — чётким — почерком: «Телеуправление восстановлено. Индикатор мощности показывает четыре единицы. Капитан отдаёт всю энергию своих микрореакторов, и мы не можем ему помешать Он жертвует собой…» Я закрываю бортовой журнал. Сейчас я могу думать только о капитане. Наверное, для него было неожиданностью нарушение телеуправления. Внезапно зазвонил индикатор…

Тревожно звенел контрольный сигнал индикатора.

Стрелка, вздрагивая, опускалась к нулю. Радиолуч встретил препятствие, телеуправление прервалось.

Капитан стоял у прозрачной стены оранжереи.

Тусклое солнце заходило за горизонт. По ледяной равнине бежали коричневые тени. Ветер гнал, подхлёстывал снежную пыль, поднимал её в мутное, красно-серое небо.

Настойчиво звенел контрольный сигнал индикатора. Радиоизлучение рассеивалось; его мощности не хватало для управления ракетой. Зарубин смотрел на заходящую звезду Барнарда. За спиной капитана лихорадочно метались вспышки ламп на панели электронного навигатора.

Багровый диск быстро скрывался за горизонтом.

На мгновение заискрились бесчисленные алые огоньки: последние лучи преломились в мириадах льдинок. Потом наступила темнота.

Зарубин подошёл к приборному щиту. Включил сигнал индикатора. Стрелка стояла неподвижно. Зарубин повернул штурвал регулятора мощности. Оранжерея наполнилась гулом моторов охлаждающей системы. Зарубин долго вращал штурвал — до отказа, до упора. Перешёл на другую сторону щита, снял ограничитель и ещё дважды повернул штурвал. Гул превратился в надсадный, пронзительный, звенящий рёв.

Капитан побрёл к стенке, сел. Руки его дрожали.

Он достал платок, вытер лоб. Прижался щекой к прохладному стеклу.

Нужно было ждать, пока новые — огромной мощности — сигналы дойдут до ракеты и, отразившись, вернутся обратно.

Зарубин ждал.

Он потерял представление о времени. Ревели микрореакторы, доведённые почти до взрывного режима, выли, стонали двигатели охлаждающей системы. Содрогались хрупкие стены оранжереи…

Капитан ждал.

Наконец какая-то сила заставила его встать и подойти к приборному щиту. Стрелка индикатора мощности переместилась к зелёной черте. Мощность сигналов теперь была достаточна для управления ракетой. Зарубин слабо улыбнулся, сказал: «Ну вот…» — и взглянул на расходометр. Энергия расходовалась в сто сорок раз быстрее, чем предусматривал расчёт.

В эту ночь капитан не спал. Он составлял программу для электронного навигатора. Нужно было устранить отклонения, вызванные нарушением связи.

Ветер гнал по равнине снежные волны. Над горизонтом разгоралось неяркое полярное сияние.

Гремели взбесившиеся микрореакторы, отдавая энергию. То, что было скупо рассчитано на четырнадцать лет, сейчас щедро изливалось в пространство…

Заложив программу в электронную машину, капитан устало прошёлся по оранжерее. Над прозрачным потолком светили звёзды. Где-то там «Полюс», набирая скорость, уверенно шёл к Земле.

Было очень поздно, но я всё-таки пошла к заведующему. Я вспомнила, что он говорил о каких-то других картинах Зарубина.

Заведующий не спал.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он, поспешно надевая очки. — Идёмте, это рядом.

В соседней комнате, освещённой флюоресцентными лампами, висели две небольшие картины. В первый момент я подумала, что заведующий ошибся. Мне показалось, что Зарубин не мог написать этих картин.

Они нисколько не походили на то, что я видела днём: ни экспериментов с красками, ни фантастических сюжетов. Это были обычные пейзажи. На одном — дорога и дерево, на другом — опушка леса.

— Да, это Зарубин, — словно угадав мои мысли, проговорил заведующий. — Он остался на планете — вы, конечно, уже знаете. Что ж, это был дерзкий выход, но всё-таки выход. Сужу как астронавт, как бывший астронавт, — заведующий поправил голубые очки, помолчал. — Но потом Зарубин сделал то, что… Да вы знаете… Энергию, рассчитанную на четырнадцать лет, он отдал в течение четырёх недель. Он восстановил управление ракетой, вывел «Полюс» на курс. Ну, а когда ракета достигла субсветовой скорости, началось торможение с обычными перегрузками; экипаж сам управлял ракетой. В микрореакторах Зарубина к этому времени почти не осталось энергии. И ничего уже нельзя было сделать… Ничего… В те дни Зарубин и писал картины. Он любил Землю, жизнь…

На картине — просёлочная дорога, идущая на подъём. У дороги — могучий, взлохмаченный дуб. Он написан в манере Жюля Дюпре, в манере Барбизонской школы: приземистый, узловатый, полный жизни и сил. Ветер гонит растрёпанные облачка. У придорожной канавы лежит камень; кажется, на нём только что сидел путник… Каждая деталь выписана тщательно, любовно, с необыкновенным богатством цветовых и световых оттенков.

Другая картина не окончена. Это лес весной. Всё наполнено воздухом, светом, теплом… Удивительные золотистые тона… Зарубин знал душу красок.

— Я привёз эти картины на Землю, — тихо сказал заведующий.

— Вы?!

— Да.

Голос заведующего звучал совсем грустно, даже виновато, — В тех материалах, что вы смотрели, нет конца. Это относится уже к другим экспедициям… «Полюс» вернулся на Землю, и сразу же была выслана спасательная экспедиция. Сделали всё, чтобы ракета пришла к звезде Барнарда как можно скорее. Экипаж согласился проделать весь путь с шестикратным ускорением. Они достигли этой планеты — и не нашли оранжереи. Они десятки раз рисковали жизнью, но не нашли… Потом — это было уже через много лет — послали меня. В пути была авария… Вот, — заведующий поднял руку к очкам. — Но мы долетели. Обнаружили оранжерею и картины… Нашли записку капитана.

— Что там было?

— Только три слова: «Через невозможное — вперёд».

Мы молча смотрели на картины. Я вдруг подумала, что Зарубин писал их по памяти. Кругом были льды, зловеще светила багровая звезда Барнарда…

А он смешивал на палитре тёплые солнечные краски…

В двенадцатом пункте анкеты Зарубин мог бы написать: «Увлекаюсь, нет, люблю, безумно люблю нашу Землю, её жизнь, её людей».

Тихо в опустевших коридорах Архива. Окна полуоткрыты, морской ветер шевелит тяжёлые шторы. Размеренно, упорно накатываются волны. Кажется, они повторяют три слова: «Через невозможное — вперёд».

Тишина, потом приходит волна и выплёскивает: «Через невозможное — вперёд». И снова тишина…

Мне хочется ответить волнам: «Да, только вперёд, всегда вперёд…»

А. и Б. Стругацкие

Испытание «СКР»

I

Ночь была ясная и лунная. Было очень холодно и тихо. Но они не замечали ни холода, ни тишины, ни лунного света. Потом Акимов увидел, что Нина сутулится и прячет ладони под мышки, и накинул на неё свою куртку. Нина остановилась.

— Ты рад, что я прилетела? — спросила она.

— Очень. А ты?

— Очень. Очень, милый, — она встала на цыпочки и поцеловала его. — Милый, я уж-жасно счастлива. Просто ужасно.

Акимов обнял её за плечи и повернул лицом к долине.

— Смотри, — сказал он. — Здесь Серая Топь.

Над долиной висели седые полосы тумана. Вдали они сливались в плотное серебристое полотно, за которым застывшими волнами чернели холмы. Ещё дальше, в мутно-голубом небе, были видны бледные тени вершин горного хребта. Было очень тихо, пахло росой на увядшей траве.

— Серая Топь, — повторил Акимов. — Наш полигон.

Нина прижалась к нему, пряча подбородок в куртку.

— Ты стал выше, — сказала она. — Тебе не холодно?

— Нет.

— И ты похудел.

— Не может быть, — он вытянул губы дудкой и выдохнул в лунный свет облачко пара. — Я себя отлично чувствую, малыш.

Они пошли дальше. Акимов продолжал обнимать её за плечи, и это было удивительно хорошо, хотя и немного неудобно, потому что он был гораздо выше её. Нина смотрела под ноги и старалась наступить на толстую тень, скользившую впереди по тропинке.

«Нам пора быть вместе, — подумал Акимов. — Мы знаем друг друга два года, а вместе были всего несколько недель. Как будто я межпланетник! И мы начинаем забывать друг друга. Например, я забыл, как она сердится. Помню только, что она очень забавна, когда сердится. Просто прелесть. Завтра я прогоню „СКР“ по Серой Топи, и мы вернёмся домой».

Он остановил её и сказал торжественно: — Завтра мы вернёмся домой. Завтра мы будем дома вместе и навсегда.

— Вместе и навсегда, — повторила она с наслаждением. — Вместе и навсегда. Даже не верится.

Потом она сказала: — А вот Быков… — она не знала, почему вспомнила Быкова. — Быков вернётся домой не скоро.

Он промолчал.

— Быков будет лететь долгие годы. День за днём, месяц за месяцем. Вокруг ледяная пропасть, — она поёжилась. — Далеко впереди сверкает крохотная звёздочка. Интересно, какая у него жена? И кто она? Ты не знаешь?

— Не знаю, не видел, — сказал Акимов. — Я и Быкова никогда не видел.

— А на аэродроме? Ты ведь встречал нас на аэродроме.

. — Я видел только тебя, — признался он.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Можно было идти с закрытыми глазами. Он вёл её.

«Завтра мы вернёмся домой, — вспомнила она. — Быков улетит к звёздам. Большой, угрюмый Быков. Когда нас познакомили, он как-то странно поглядел на меня — словно прицеливался. Или мне показалось? У него широкое лицо и маленькие холодные глаза. Лицо, как у большинства межпланетников, покрыто пятнистым коричневым загаром. В турболёте Быков молчал и перелистывал журналы».

— Слушай, — сказала она. — Эти твои… «СКР», они очень важны для космолетчиков?

Он подумал: «Хотел бы я знать!»

— Я тоже думаю, что важны. Иначе зачем бы Быкову приезжать за ними самому, правда?

— Правда.

Она не заметила, как они поднялись на холм. Бетонные ступеньки привели их на широкую бетонную площадку. Посередине темнел купол из гофрированной пластмассы. Пластмасса была мокрая от росы, и на ней лежали скользкие лунные блики.

— Что это? — спросила Нина.

— Наша мастерская. Здесь мы держим наше Панургово стадо. Хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу.

— Кстати, ты немножко согреешься.

Акимов повёл её к куполу. Толстая тень бежала теперь сбоку по бетону. Бетон был весь в трещинах, из них кое-где пробивалась чахлая травка. Они обошли купол кругом. Акимов пошарил в кармане, достал плоский свисток и приложил к губам. Нина не успела зажать уши. Она ощутила неприятный толчок в барабанные перепонки и сморщилась. Часть стены купола, шурша, сдвинулась, открывая низкую прямоугольную дверь.

— Терпеть не могу ультразвук, — жалобно сказала Нина. — По-твоему, обыкновенный замок хуже?

— Это не я, — сказал Акимов. — Это Сермус. Входи.

Они вошли, и дверь сейчас же закрылась за ними.

Мастерская осветилась. Нина тихонько ойкнула, попятилась и наступила Акимову на ногу. Акимов взял её за плечи.

— Не бойся, малыш, — сказал он весело.

В нескольких шагах перед ними стоял странный механизм. Нина уже несколько лет работала мастером-наладчиком автоматов и видела немало странных машин, но такого чудовища не видела никогда.

Оно было похоже на гигантского муравья, ставшего на дыбы. Приплюснутое овальное брюхо покоилось на шести суставчатых рычагах, а над ним, как восклицательный знак, торчала не то грудь, не то шея, увенчанная тяжёлой рогатой головой с крохотными тусклыми глазками. Перед грудью, словно передние лапы кенгуру, висели сложенные втрое мощные манипуляторы. Машина была величиной с годовалого телёнка и выкрашена в сиреневый цвет. На спине её чётко выделялась чёрная двойка. Нина оглянулась.

В стороне стояли ещё два таких же чудовища. На их спинах были выведены единица и тройка. Она спросила: — Это и есть «СКР»?

— Да, — сказал он. — «СКР». Система кибернетических разведчиков. Собственно, это «кентавры». Хороши?

Она ответила напряжённым голосом: — Они похожи, знаешь, на кого? На богомолов.

— На богомолов? — Акимов с интересом оглядел машины, словно видел их впервые. — Пожалуй. Да, очень похожи. Но мы назвали их «кентаврами». Тоже похожи, правда? Пойдём.

Они направились к столу в глубине мастерской.

Головы «богомолов-кентавров», словно по команде, повернулись к ним. Это было неожиданно и как-то страшновато. Нина остановилась.

— Они следят за нами, — сказала она вполголоса.

— Не за нами, — сказал Акимов. — За тобой. Меня они знают. А потом это не они, а он.

— Кто?

— Он. «Оранг».

Только теперь Нина заметила позади «кентавров», занумерованных единицей и тройкой, нечто вроде цистерны на широких гусеницах. В верхней части цистерны оживлённо мигали разноцветные огоньки.

— «Оранг»? — сказала Нина.

— Я тебе объясню. Понимаешь. — Акимов повёл Нину к столу и усадил на единственную табуретку; сам он сел на стол. — Понимаешь, «СКР» — это система роботов, кибернетическая система. «Оранг» — управляющий орган системы, её «большой мозг», а «кентавры» — её эффекторы, исполнительные органы. Собственно, «Оранг» и три «кентавра» — это единый организм, части которого не связаны между собой механически. «Оранг» управляет «кентаврами», как мы управляем своими руками, ногами… глазами, скажем. Но управляет на расстоянии. Вот сейчас «Оранг» рассматривает тебя глазами своих «кентавров».

— Пусть бы уж он лучше не рассматривал, — сказала Нина, демонстративно поворачиваясь к роботам спиной. Но она не удержалась и спросила: — И это всё ты сделал сам?

— Нет, что ты! — он даже засмеялся. — Конечно, нет. Я всего-навсего программист. «СКР» строили шесть заводских лабораторий и два института. Нам — Сермусу и мне — осталась только доводка — тонкое программирование. Правда. — Нина оглянулась и увидела, что «кентавр» с тройкой на спине как-то боком приближается к ним, неторопливо переступая шестью лапами-рычагами и тихонько покачивая головой.

— Что это он? — спросила Нина.

«Кентавр» остановился.

— Видишь, «Оранг» хочет познакомиться с тобой поближе, — сказал Акимов. — Он очень любит знакомиться.

— В другой раз, если можно, — сказала Нина. — Когда-нибудь в другой раз.

Акимов засмеялся и достал из кармана ультразвуковой свисток. Нина зажала уши. Акимов свистнул, и «кентавр», не поворачиваясь, прежним неспешным аллюром вернулся к «Орангу». Нина проводила его любопытным взглядом.

— Странная форма для машины, — сказала она. — Настоящий богомол.

Акимов сказал наставительно: — По-моему, для эффекторного механизма форма очень рациональная. К тому же выдумали её не мы.

— Кто же?

— «Оранг».

Нина покусала губу и оглянулась на «Оранга».

Сиреневая цистерна на гусеницах выглядела очень мирно.

— Слушай, — сказала Нина. — Как устроен «мозг» этой «СКР»? Ведь это не полупроводники, конечно?

— Ага, — сказал Акимов. — Специалист всё-таки остаётся специалистом.

Нина и глазом не моргнула.

«СКР» представляла собой чрезвычайно сложный механизм, непрерывно ощущающий обстановку и непрерывно реагирующий на неё в соответствии с требованиями основной программы — собирать и передавать самую разнообразную информацию об этой обстановке. Создание такого механизма потребовало отказа от классических форм кибернетической техники — полупроводников, губчатых метапластов, волноводных устройств. Необходимо было принципиально новое решение, и оно было найдено в использовании замороженных почти до абсолютного нуля квантововырожденных сложных кристаллов с непериодической структурой, способных претерпевать изомерные переходы в соответствии с поступающими сигналами.

Были отысканы средства и регистрации этих переходов и превращения их в сигналы на эффекторы…

Нина вздохнула.

— Нет, для меня это слишком сложно, — сказала она. — Вырожденные кристаллы. Изомерные переходы…

— Я всегда говорил тебе, чтобы ты занялась теорией, — сказал Акимов.

— А время? Ведь я рисую.

— Да, — сказал Акимов. — Конечно. Я совсем забыл.

Он наклонился, взял её руки в свои и приложил её ладони к своим щекам. Щёки были горячие и колючие.

— Тебе бриться надо, — шепнула она.

— Угу, — сказал он. Он испытывал блаженство.

«Навсегда и вместе, — подумал он. — Вместе и навсегда».

Сиреневые страшилища почтительно таращились на них, «Оранг» меланхолично мигал цветными огоньками.

— Слушай, — сказала Нина. — А почему они сиреневые?

Акимов пожал плечами.

— Откуда я знаю? Если бы они были оранжевыми, ты спросила бы, почему они оранжевые. Это «Оранг» решает. Сегодня утром они были жёлтыми.

Нине стало смешно. Она прыснула и закашлялась. Акимов похлопал её по спине.

— Я серьёзно говорю, — сказал он. — Ведь это самоорганизующаяся система. И характеристики системы определяет сам «Оранг». И чем он руководствовался, окрашиваясь в сиреневый цвет, знает только он сам. Мы можем только догадываться. Может быть, это он из-за тебя.

— Поразительный нахал, — оказала Нина. — Интересно, что он этим хочет сказать? Подумай, ведь он и тебя мог бы выкрасить в сиреневый цвет. Или в жёлтый.

Она снова вспомнила Быкова и замолчала. Акимов сидел, закрыв глаза, и думал, какие у неё мягкие, тёплые, сильные руки.

— Слушай, — сказала Нина. — Ты думаешь, они помогут Быкову? Ты думаешь, Быков серьёзно рассчитывает на них?

«Хотел бы я знать», — снова подумал он.

— Вероятно. Во всяком случае, с ними лучше, чем без них. Всё-таки меньше риска. Вот Быков сажает корабль на неизвестной планете. О ней ничего нельзя сказать заранее. Сейчас нельзя даже наверняка сказать, что она существует. Он сажает корабль. Может быть, там камни взрываются под ногами. Или океаны из фтороводорода. Или электрические разряды в миллионы вольт. В общем неизвестно и опасно. И Быков посылает на разведку роботов. Вот эту «СКР». Роботы узнают всё, расскажут, посоветуют, что делать. Так я себе это представляю.

— Тогда это очень важно, — проговорила Нина.

— Да… — ответил Акимов и мысленно добавил: «Если Быков решит садиться. Если вообще будет где садиться. Но главное — почему Быков приехал сам? Почему не приехал его кибернетист?» Нина сказала: — Мне уж-жасно хочется, чтобы Быкову понравилась ваша «СКР».

— Мне тоже, — сказал Акимов. — Завтра он посмотрит. Наше стадо в порядке генеральной репетиции пройдёт по Серой Топи. Десять километров сюрпризов и развлечений.

— Каких сюрпризов?

— Всевозможных, — он взглянул на часы. — Малыш, у нас ещё целых шесть часов! Пойдём ко мне, я напою тебя великолепным чаем. Чудесным, горячим чаем…

Они вышли из мастерской (сиреневые «кентавры» качнулись им вслед, но не двинулись с мест) и остановились на краю бетонной площадки.

Ночь шла на убыль. Туман над Серой Топью стал плотнее, небо на востоке заметно посветлело. Над бледными тенями далёкого горного хребта висела яркая звезда — искусственный спутник «Цифэй», с которого фотонный исполин Быкова будет стартовать в межзвёздное пространство.

II

Утром с юга приползли тяжёлые тучи, и на землю посыпалась мелкая водяная пыль. Но туман над Серой Топью разошёлся. Стали видны кусты с пожелтевшими листьями, кочковатые пригорки в щетинистой травке, тёмные болотные лужи.

Около одиннадцати к мастерской подъехал вездеход на шаровых шасси. Из вездехода вышел огромный, грузный человек с коричневым неподвижным лицом — Антон Быков, знаменитый межпланетник, сын и внук межпланетников, командир фотонного корабля «Луч». Он молча протянул руку сначала Акимову, затем Сермусу и медленно кивнул Нине, которая стояла в стороне, кутаясь в плащ.

— Здравствуйте, товарищ Быков, — сказал Акимов. — Можно начинать?

— Можно, — сказал Быков. У него был глухой, бесцветный голос.

Сермус, очень взволнованный и поэтому непривычно суетливый, поднёс к губам плоский свисток и беззвучно свистнул три раза. Дверь мастерской отползла в сторону.

Первыми, как скаковые лошади из конюшни, выбежали сиреневые «кентавры», гуськом спустились по склону холма, огляделись, смешно и страшно поворачивая рогатые головы, и замерли. Послышалось стрекотание, и из мастерской выкатился «Оранг». Быков крякнул — «кентавры» и «Оранг» вдруг, словно по волшебству, окрасились в серо-стальной цвет. «Оранг» перевалился через край площадки, осторожно сполз с холма и остановился рядом с «кентаврами».

— Фот наши шелесные тетишки, — сказал Сермус.

Акимову стало смешно. Во-первых, в «детишках» не было ни одного атома железа — они были построены из кремний-органических пластиков, а привод их был биохимический, энергия генерировалась и использовалась непосредственно в их рабочих деталях.

Во-вторых, сентенция Сермуса звучала не к месту высокопарно. Этот хороший парень, приехавший несколько лет назад из Дортмунда, обожал прочувствованные слова. Акимов покосился на Быкова. Но Быков только кивнул, не отрывая взгляда от роботов.

Акимов кашлянул и сказал:

— Дано задание провести детальную разведку Серой Топи точно с севера на юг — в полосе шириной в пятьсот метров. Длина маршрута — десять километров. Маршрут осложнён различного вида искусственными препятствиями.

Он остановился, ожидая, что Быков спросит о препятствиях. Но Быков не спросил. Он смотрел на роботов и время от времени платком стирал с лица дождевую пыль. Акимов продолжал:

— При высадке на неизвестной планете рационально будет пускать «ОКР» по спирали вокруг корабля. Здесь я не решился на это, так как в семи километрах к северу отсюда проходит шоссе. Большое движение.

— Вы опасаетесь, что роботы натворят на шоссе что-нибудь? — спросил Быков бесцветным голосом.

— Собственно… — Акимов посмотрел на Сермуса, оглянулся на Нину и улыбнулся: — Год назад у нас была небольшая неприятность.

Быков, наконец, отвернулся от роботов и уставился на Акимова. У него были маленькие, без ресниц, острые светлые глаза.

— А именно? — спросил он.

Год назад, когда тонкая доводка программы была ещё далеко не завершена, Акимов и Сермус выпустили «СКР» в первый пробный поход. «Кентавры» должны были пройти через сосновый лес к шоссе, дойти до мачты релейной передачи и вернуться обратно, спилив предварительно дерево в тридцать сантиметров толщиной. Сначала всё шло хорошо. «Кентавры» довольно аккуратно прошли через лес, понюхали шоссе, подошли к мачте… и спилили её.

— Спилили мачту релейной передачи? — удивился Быков.

— Да. И у нас были неприятности с радистами.

Быков покачал головой.

— Это ещё не так страшно. Вот если бы вместо мачты там оказался кто-нибудь из радистов… Радист, перепиленный пополам при исполнении служебных обязанностей!..

Акимов ответил на эту вспышку межпланетного юмора вежливой улыбкой. Но Сермус, как всегда, всё принял всерьёз.

— О нет, — горячо сказал он. — Это нефосмошно. Ропоты никогта не причинят фрета лютям.

— Теперь, разумеется, ничего подобного случиться не может, — сказал Акимов. — Но, знаете, уйди от зла… Всё готово, Сермус?

— Котово.

— Пускай.

Сермус поднял к губам свисток, и испытание «CKP» началось. «Кентавры» неторопливо пошли вперёд. Они шли зигзагами, то сходились, то расходились, шлёпали по лужам и продирались через кусты. «Оранг», помигивая цветными огоньками, полз метрах в двадцати от них, подминая под гусеницы мокрую осоку.

Акимов повернулся к Быкову: — В мастерской есть телевизоры. Можно наблюдать за системой со стороны или глазами «кентавров», как хотите.

— Я предпочёл бы ехать вслед за ними, — сказал Быков.

— Можно и так, — согласился Акимов. — Но «Оранг» будет передавать данные разведки в мастерскую.

— Меня не интересуют данные разведки, — сказал Быков и пошёл к вездеходу.

— Но метод перетачи информации… — растерянно начал Сермус.

— Меня не интересует метод передачи информации, — сказал Быков, не оборачиваясь.

«Что же тебя интересует тогда, старая черепаха?» — подумал Акимов. Ему очень захотелось двинуть Быкову кулаком в толстую коричневую шею.

Быков ему не нравился. Кроме того, теперь было очевидно, что Быков, космонавт и старый межпланетный волк, не сможет оценить по достоинству великолепные качества «СКР». В лучшем случае Быков похлопает в ладоши и одобрительно улыбнётся, если он умеет улыбаться, черти бы его побрали. Но тут Акимов вспомнил, что через два-три часа испытание закончится и он с Ниной вернётся домой, а Быков на долгие годы, если не навсегда, улетит к звёздам. Он подсадил Нину в вездеход и сел рядом с нею. Она улыбнулась, ногв её улыбке было что-то неуверенное. Вездеход заворчал и медленно покатился, переваливаясь через кочки, за огоньками «Оранга».

Дождь продолжался, но спектролитовый колпак вездехода оставался чистым и прозрачным. Впереди, метрах в пятидесяти, маячили за пеленой водяной пыли серые фигурки «кентавров». «Оранг» сильно отстал от них и полз теперь рядом, справа от вездехода, удивительно похожий на мокрого серого слонёнка, неуклюжего и добродушного. Акимов сказал в широкую спину Быкова:

— При необходимости «кентавры» могут удаляться от «мозга» на расстояние до пяти-шести и даже до восьми километров.

Широкая спина даже не шевельнулась. Акимов почувствовал, что краснеет.

— В случае нарушения связи, — сказал он, повысив голос, — «кентавры» сами возвращаются и ищут «мозг». Тогда они переходят на световую и звуковую сигнализацию. Сами ищут, — сказал он раздельно.

Быков не отвечал.

Нина положила пальцы на руку Акимова. Сермус смущённо кашлянул. Вездеход круто накренился, объезжая замшелый пень, и в этот момент Акимов увидел глаза Быкова. Он увидел их всего на одну секунду в овальном зеркале перед местом водителя. Глаза разглядывали Акимова с каким-то странным, мучительно напряжённым выражением.

Вездеход выпрямился, и в зеркале запрыгала полуседая щетина над коричневым лбом.

Сермус кашлянул, ещё раз и сказал, галантно наклонившись к Нине:

— Феликолепные машины, не прафта ли, Нина Ифанофна?

Нина улыбнулась ему и поглядела на Акимова, Акимов хмурился и кусал губы. Во всяком случае, он больше не сердился. Нина сказала: — Они слишком умны, эти ваши машины.

Сермус засиял и несколько раз кивнул головой.

— О, пока не столь утифительно, Нина Ифанофна. Интересное путет посше.

Прошло минут сорок. Половина маршрута осталась позади. «Кентавры» бежали деловито и немного суетливо, словно борзые на сворке, временами останавливаясь, чтобы не то осмотреть, не то обнюхать почву под ногами. Длинные шеи-груди и рогатые головы плавно покачивались на ходу. «Кентавры» без задержки проламывались сквозь густой кустарник, расчищая широкие просеки для «Оранга», с ходу перебирались вброд через ручьи и топкие участки, оставляя за собой для «Оранга» надёжные гати из высохших веток и охапок сухой травы.

На берегу рыжего заболоченного озера, самого скверного места Серой Топи, «кентавры» замешкались, запрыгали взад и вперёд по брюхо в грязи.

Затем они бросились в воду и поплыли, взбивая жёлтую пену, а «Оранг» пошёл в обход, протиснулся между озером и границей пятисотметровой полосы и встретил их на противоположном берегу, облепленных тиной и скользкими водорослями.

Нина захлопала в ладоши. Сермус улыбнулся и сказал: — Он перехитрил нас. Но это пока не столь утифительно.

Он огляделся, подумал и повернулся к Акимову.

— Фремя? — сказал он.

Акимов кивнул. Тогда Сермус достал из нагрудного кармана чёрный коробок радиофона и нажал кнопку вызова.

— Архангельский слушает, — послышался слабый голос.

— Кофорит Сермус. Фремя, Коля.

— Есть, Эрнест Карлович!

Сермус спрятал радиофон и стал глядеть вперёд, вытянув шею, через голову водителя.

Вездеход шёл почти бесшумно, поэтому они сразу же услыхали прерывистый механический рёв, и скрежет, и лязг металла. Нина почувствовала на спине неприятный холодок. Где-то в глубине её подсознания эти звуки будили странные образы, жуткие и отвратительные. Вероятно, виноват был её прадед, артиллерист, по семейным преданиям, четыре года имевший дело с фашистскими танками на дымных полях Великой Отечественной войны.

Это был танк. Старинный боевой механизм, широкий и приземистый, весь в ярких пятнах оранжевой ржавчины. Он появился сбоку на гребне холма и, разбрызгивая грязь, покатился на остановившихся «кентавров».

— Имитация активного нападения, — сказал Акимов. — На танке — киберводитель, настроен на частоту управления «СКР».

— Где вы его откопали? — проворчал Быков. — Он не стреляет?

— Нет, — сказал Акимов.

«Действительно, где они его откопали?» — подумала Нина. Последние танки пошли в мартены десятки лет назад, и раздобыть этот уникальный экземпляр было, вероятно, не просто.

«Кентавры» ждали. «Оранг» тихонько отполз ближе к вездеходу. Казалось, он колеблется, не зная, что предпринять. В искусственном мозгу с неуловимой быстротой менялись пространственные ориентации кристаллических решёток, возникали и мгновенно распадались диковинные, никем и никогда не зарегистрированные молекулярные связи, проносились электронные вихри и вихрики… «Оранг» думал — искал аналогии, сопоставлял, рассчитывал. Но ему ещё не хватало данных. Нина подумала о настоящих живых людях, о тех, кто когда-то давньгм-давно впервые увидел перед собой танки.

— Он раздавит их, — шепнула Нина.

— Тогда наша работа ни к чёрту не годится, — сказал Акимов. Чтобы лучше видеть, он привстал, держась за спинку сиденья. — Ага, наконец-то!

«Кентавры» перестроились, вытянулись цепочкой навстречу танку. Танк двигался на крайнего слева, помеченного единицей. Сетка дождя искажала перспективу, и казалось, что он уже среди «кентавров». Нине бросилась в глаза удивительная лёгкость, пожалуй даже грация, шестиногих роботов рядом с громоздкой зловещей машиной. Они даже пританцовывали на месте, словно боксёры перед схваткой.

В последний момент, когда испачканные мокрой землёй гусеницы нависли над «кентавром», тот прыгнул в сторону. Танк проскочил несколько метров, окатив «единицу» водопадом грязной воды, выпустил клуб сизого дыма и с рёвом развернулся на одной гусенице.

«Кентавры» вновь перестроились. «Единица» затанцевала на месте, «двойка» и «тройка» перебежали, отрезая танку дорогу к «Орангу». «Оранг» неторопливо, даже как-то с ленцой, попятился ещё немного. Огоньки на его корпусе погасли. Танк с громом и лязгом ринулся вперёд, похожий на чудовищного носорога, ослепшего от ярости. «Кентавры», пританцовывая, дожидались его и снова легко расступились. Тогда на серых боках «Оранга» вновь вспыхнул сложлый рисунок огоньков, и в тот же момент танк остановился. Он остановился мгновенно, как вкопанный, надрывный рёв двигателя стих, и все три «кентавра» мигом вскарабкались на него, активно шевеля манипуляторами. «Оранг» стоял, уютно пофыркивая и совершенно индифферентно мигая разноцветными огоньками.

— Он переменил частоту настройки, — сказал Акимов.

— Я думала, «Оранг» его уничтожит, — проговорила Нина, переводя дух.

— Сачем? — вскричал Сермус очень пронзительно. — «Оранк» просто фсял на сепя упрафление! Сачем расрушать, если мошно испольсофать? Молотец «Оранк»! Умница «Оранк»!

— И что теперь будет? — деревянным голосом спросил Быков.

— Посмотрим, — ответил Акимов сдержанно.

— А вы что, не знаете?

— Предполагаю, — сказал Акимов, и Нина тотчас положила ладонь на его рукав.

«Кентавры» перестали возиться на танке, спрыгнули, выстроились в цепь и побежали дальше.

«Оранг» двинулся следом, а танк вдруг затрясся, лязгнул гусеницами, неуклюже развернулся и пополз в хвосте, уныло переваливаясь на кочках. По его ржавым бокам стекали дождевые струйки. У него был очень покорный и смиренный вид.

— Мы отстаём, — сказал Быков. — Поехали.

Вездеход догнал «Оранга» и покатился рядом.

«Оранг» деловито («Как ни в чём не бывало», — подумала Нина) шлёпал гусеницами по мокрой траве.

Покорённый танк полз левее, расплёскивая грязь, оставляя за собой длинный шлейф сизого дыма.

«Кентавры» бежали метрах в тридцати впереди.

Оли были изумрудно-зелёного цвета.

Дождь немного усилился, когда впереди появилась длинная высокая стена, сложенная из огромных гранитных глыб. Стена пересекала поперёк полосу маршрута и выглядела очень солидно. Сермус крепко потёр ладошки и покашлял насмешливо.

«Кентавры» медленно подкрались к стене, потрогали её манипуляторами и вдруг разбежались в разные стороны вдоль гранитной преграды — один вправо, двое влево. «Оранг» повернулся к стене боком и стал терпеливо ждать.

— Давайте отойдём немного, — сказал Акимов водителю. Вездеход отполз на несколько метров назад. — Так, хватит.

«Кентавры» снова собрались вместе и выстроились перед стеной в ряд. «Оранг» неторопливо подполз к ним и остановился рядом. Танк сиротливо торчал в стороие, всеми покинутый и забытый.

— Берегите глаза, — сказал Акимов.

Что-то треснуло, и по серому граниту скользнула ослепительная фиолетовая молния. Стена дрогнула.

«Друмм! Друмм!» Над стеной взлетел фонтан серого дыма вперемешку с гранитной щебёнкой.

«Друмм! Друмм!» На граните вспыхивали малиновые пятна, и было видно, как разлетаются циклопические глыбы и стена оседает, разорванная широкими уродливыми трещинами. «Друмм! Дррах!» «Кентавры» и «Оранг» стояли перед стеной и по очереди расстреливали её крошечными ампулами с замкнутыми в магнитные кольца струйками дейтериевой плазмы. Расстреливали спокойно, деловито, не торопясь.

Через минуту всё было кончено. Стрельба прекратилась, стало очень тихо, слышно было, как что-то шипит и трещит в раскалённом щебне. «Кентавры» двинулись в широкий пролом, окутанный серым облаком дыма и пыли. «Оранг» подождал немного, пропустил вперёд себя танк и тоже нырнул в горячее облако.

— Хорошо, — коротко сказал Быков, но Акимов снова поймал в зеркальце его взгляд — странный, мучительно напряжённый, словно межпланетник хотел и не мог себя заставить сказать что-то. Прославленный Быков был чем-то встревожен, и эта тревога была непонятным образом связана с ним, Акимовым, рядовым инженером-программистом. Это было очень странно.

Вездеход, тяжело скрипя по гранитным обломкам, миновал пролом. Стена была толстая, очень толстая — не менее двух метров.

— Фон, фитите, Нина Ифанофна, — сказал Сермус. — Фон пелый столпик. Это конец маршрута. Но сначала путет очень интересно.

Нина нашла глазами белый столбик, и в тот же момент «Оранг» остановился. «Кентавры» бежали ещё некоторое время, потом тоже остановились и начали пятиться. Они пятились очень осторожно, остановились рядом с «Орангом» и медленно налились красным светом.

— Глядите, — шепнула Нина, — Покраснели! Засмущались.

— Неушели он почуял? — благоговейно проговорил Сермус.

— Что почуял? — спросила Нина.

Видимо, «Оранг» принял решение. Покорный и утихший танк вдруг ожил. Взревел двигатель, комья грязи рванулись из-под широких гусениц, и огромная машина, грохоча и лязгая, кинулась вперёд к заветному столбику. Никто не успел сказать ни слова.

Раздался громовой удар, из-под гусениц танка взлетел оранжевый веер огня, чудовище подпрыгнуло и застыло на месте, перекошенное, почерневшее, искалеченное. Густой чёрный дым повалил от него, пачкая топь жирной копотью.

— Опнарушил! — крикнул Сермус. — Опнарушил! Сейчас путет расминирофать!

— Имитация икс-обстановки, — торопливо пояснил Акимов.

— Имитация чего? — спросил Быков.

— Икс-обстановки. Обстановки, которую невозможно предвидеть. Минное поле.

— Час от часу не легче, — пробормотал Быков. — Как в историческом фильме…

— «Оранг» обнаружил мины? — спросила Нина.

— Та, та, — сказал Сермус нетерпеливо. — Сейчас путет расминирофать.

Но «Оранг» не стал разминировать. Во всяком случае, не стал разминировать так, как ожидал Сермус. «Кентавры» не полезли на минное поле, не стали выкапывать мины и вывинчивать их взрыватели. Они взобрались все трое на горящий танк и открыли пальбу. Прежде чем оглушённые и ослеплённые наблюдатели успели прийти в себя, через минное поле к белому столбику — теперь уже не белому, а чёрному от огня и пыли — протянулась широкая полоса перевороченной земли и булькающей кипящей воды. «Кентавры» — на этот раз нежноголубые — торопливо приблизились к столбику, вновь окрасились в серо-стальной цвет и вернулись к «Орангу». Испытание «СКР» окончилось.

— Вот и всё, — сказал Акимов устало. — Теперь можно домой.

Нина счастливо улыбнулась.

— Вместе и навсегда, — прошептала она.

— А? — спросил Акимов, не расслышав.

И тут Быков обернулся.

— Мне нравятся ваши машины, — сказал он. — Они нам нужны. И вот что, — он помолчал. — Мне нужно поговорить с вами, Акимов. Если не трудно, зайдите ко мне после обеда.

III

Вероятно, Быков просто не знал, с чего начать.

Он щурился на серое небо за прозрачной стеной, кряхтел, гладил колени и барабанил по подлокотнику кресла толстыми сильными пальцами. Пальцы были коричневые, в неправильных белых пятнах — следах космических ожогов. «Интересно, долго он будет молчать?» — подумал Акимов. Потом он подумал, что турболёт в Новоенисейск улетает через два часа. Потом он вспомнил, что оставил в мастерской подарок Нины — букет «вечных» цветов. Потом он подумал, что Нина, вероятно, уже упаковала чемоданы и теперь болтает с Сермусом. Сермус оставался в мастерской ещё на неделю, и Акимову было немного неловко перед ним.

— Так вот, — сказал Быков бесцветным голосом. — Дело вот в чём.

После этого он замолчал на минуту, хрустнул пальцами и пожевал губами. Акимов нетерпеливо заёрзал в кресле.

— Да. Дело вот в чём, — сказал Быков. — Скажите, Акимов, вы… Вы ведь работали над «СКР» около двух лет, так?

— Так, — согласился Акимов.

— Сложное это дело — тонкое программирование…

Тонкое программирование «мозга» нового типа потребовало строжайшей изоляции места работы от всех внешних влияний. Поэтому работы пришлось проводить не в исследовательском центре, а здесь, вдали от крупных предприятий, от мощных линий силовых передач, от шума и гула большого города, в изостатических помещениях на глубине пятидесяти метров под холмом с пластмассовым колпаком, И поэтому Акимов провёл здесь два года почти безвыездно, в напряжённой ювелирной работе.

Но Акимов не стал говорить об этом Быкову. Он сказал только: — Да, довольно сложное.

— Чем вы думаете заниматься дальше? — спросил Быков.

Акимов неохотно сказал:

— Буду работать в Новоенисейском университете. Нельзя тратить по два года на каждую систему. У меня есть кое-какие идеи. Программирование программирования.

У него были кое-какие идеи, и эти идеи очень увлекли его. Рассчитать криотронные кристаллизаторы, выращивать готовый, запрограммированный «мозг»… Привлечь к этому делу математиков, физиков, в первую очередь «гения кибернетики» профессора Сунь Си-тао из Кайфына. Но он не стал говорить и об этом.

Впрочем, Быков не настаивал. Он помолчал, побарабанил пальцами по подлокотнику и с трудом произнёс:

— Дело, собственно, в том, что… Да. Видите ли, две недели назад наш кибернетист сломал позвоночник. Спортивные игры, несчастный случай. Да. Он лежит в госпитале… Говорят, он уже никогда не сможет летать.

«Турболёт улетает через полтора часа», — подумал Акимов. И вдруг он понял, о чём говорит Быков.

— Сломал позвоночник? — спросил он. — И никогда уже не сможет летать?

Быков кивнул, не поднимая глаз.

— Никогда. А мы стартуем через неделю.

Тогда Акимов вспомнил ночь, многие ночи, яркий спутник «Цифэй» над бледными тенями далёкого хребта. И маленькую хрупкую Нину, которая так счастлива, что они будут вместе и навсегда.

— Я понимаю, — сказал Акимов.

Быков молчал, глядя себе в колени.

— Я понимаю, — сказал Акимов. — Я тоже кибернетист. Вы хотите, чтобы я…

— Да, да, — сказал Быков. — Мы стартуем через неделю. У нас совсем нет времени… Да, конечно. Я тоже понимаю, это тяжело. Шесть лет туда и шесть обратно… И большой риск, конечно… Только… — он растерянно взглянул на Акимова. — Вы понимаете, экспедиция немыслима без кибернетиста.

Акимов медленно поднялся.

— Что касается работы, — поспешно заговорил Быков, — пожалуйста. Вы можете работать во время рейса. Книги, микрофильмы, консультации… У нас есть отличные математики. Я понимаю, это слабое утешение, но…

Не год, не два, а двенадцать. Это будет двенадцать лет без Нины. Акимов не знал, как он скажет ей. Он знал только, что в его глазах сейчас то же выражение мучительного напряжения, какое он видел сегодня в глазах Быкова.

Он повернулся и пошёл к двери. На пороге он обернулся и сказал с горьким удовлетворением:

— Вы, оказывается, совершенно обыкновенный человек.

Быков стоял лицом к прозрачной стене, глядел на серое небо и думал. Да, он, Быков, совершенно обыкновенный человек. Такой же, как и остальные восемь миллиардов обыкновенных людей, которые работают, учатся, любят на нашей планете… и вдали от нашей планеты. И любому из них было бы так же тяжело на его месте. Просто невыносимо тяжело.

Частные предположения

Поэт Александр Кудряшов

Валя Петров пришёл ко мне сообщить об этом.

Он стянул с головы берет, пригладил волосы и сказал:

— Ну вот, Саня, всё решено.

Он сел в низкое кресло у стола и вытянул свои длинные ноги. Он улыбался совершенно так, как всегда. Я спросил: — Когда?

— Через декаду. — Он сложил берет пополам и разгладил на колене. — Всё-таки назначили меня. Я было совсем потерял надежду.

— Нет, почему же, — сказал я. — Ведь ты опытный межпланетник.

Я достал из холодильника вино. Мы чокнулись и выпили.

— Мы стартуем с Цифэя, — сказал он, — Где это?

— Спутник Луны.

— Вот как, — сказал я. — Я думал, Цифэй это созвездие.

— Созвездие — это Цефей. А Цифэй по-китайски значит «старт». Собственно, это стартовая площадка для фотонных кораблей.

Он поставил рюмку на стол, надел берет и встал.

— Ладно. Я пойду.

— А Ружена? — спросил я. — Ружена знает?

— Нет, — ответил он и снова сел. — Она ещё не знает. Я ещё не говорил ей.

Мы помолчали.

— Это надолго? — спросил я. Я знал, что это — навсегда.

— Нет, не очень, — сказал он. — Собственно, мы рассчитываем вернуться через сто пятьдесят лет. Или через двести. Ваших, земных, конечно. Очень большие скорости. Почти круглое «це».

Валя задумался на минуту.

— Ладно, — сказал он. — Мне надо идти.

Но он не поднимался.

— Выпьем ещё вина, — предложил я.

— Давай.

Мы выпили ещё по рюмке.

— Что ж, — сказал он. — Перед нами был Горбовский, а перед Горбовским — Быков. Я третий. Готовятся ещё две экспедиции. Десять лет рейса, ну, от силы пятнадцать.

— Да, конечно, — сказал я. — Эйнштейновское сокращение времени и всё такое.

Он встал.

— Ты будешь провожать меня, Саня? — спросил он.

Я кивнул. Он поправил берет и пошёл к двери.

У дверей он остановился.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответил. Просто не мог сказать ни слова.

С Петровым на «Муромце» уходили ещё пять человек. Троих я знал — Ларри Ларсена, Сергея Завьялова и Сабуро Микими. Провожавших было человек десять. Когда до старта осталось около часа, все расселись в кают-компании. На Цифэе не было тяжести, и нас обули в ботинки с магнитными подковами. Ружена и Валя держались за руки. Ружена сильно изменилась за это время. Она похудела, глаза её стали ещё больше. Она была очень красива. Валя держал её руку в своей и улыбался.

Мне показалось, что мысленно он уже с невероятной скоростью несётся среди отдалённых звёзд. Он и Ружена молчали. Только один раз она что-то сказала вполголоса, и он погладил её по руке.

Остальные тоже молчали. Молоденькая девушка в оранжевом, провожавшая межпланетника, которого я не знал, время от времени всхлипывала.

Мне не раз приходилось провожать людей в пространство. Другим, наверное, — тоже. Но сейчас всё было по-иному. С этими шестерыми мы прощались навсегда. Я подумал, что они вернутся, когда никого из нас не останется в живых — ни меня, ни Ружены, ни девушки в оранжевом. Этих шестерых встретят наши потомки. Может быть, даже их собственные потомки.

— Ты не огорчайся, — сказал Валя громко.

— Я не огорчаюсь, — ответила Ружена.

— Это ведь очень нужно.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал Петров. — Ты не понимаешь, Руженка. Ты совсем ничего не понимаешь. Вот и Александр не понимает. Сидит Александр и думает: «Ну зачем им это нужно?» Верно, Саня?

Он смеялся. Нет, он не угадал, о чём я думаю.

Я знал Валентина с детства и очень любил его. Но мы были разными людьми. Он всегда был немножко фанфароном и позёром. Ему всё удавалось, и он привык к этому. Он с улыбочкой шёл над пропастями. Наверное, он нравился себе такой — весёлый, небрежный и неуязвимый. Я подумал, что и через полтораста лет он сойдёт на Землю, весело улыбаясь, постукивая себя по изношенному ботинку тросточкой, вырезанной бог знает на какой планете.

В кают-компанию вошёл беловолосый загорелый юноша и сказал:

— Пора, товарищи.

Мы встали. Девушка в оранжевом громко всхлипнула. Я поглядел на Ружену и Петрова. Они обнялись, и он зарылся носом в её волосы.

— Прощай, ласонька, — сказал он.

Ружена молчала.

Она отстранилась от него и попыталась поправить причёску. Волосы не ложились.

— Иди, — сказала она. — Иди. Я не могу больше. Пожалуйста, иди. — У неё был низкий, непривычно ровный голос. — Прощай.

Он поцеловал её и попятился к выходу. Он пятился, клацая подковами по полу, и глядел на неё не отрываясь. Лицо у него было белым и губы тоже были белыми. У люка его заслонил широкий Ларри Ларсен, затем незнакомый межпланетник, которого провожала девушка в оранжевом, затем Серёжа Завьялов.

— До свидания, Руженка, — сказал Петров.

Я только позже вспомнил, что он сказал «до свидания», и подумал, что он оговорился. Когда они вышли и люк за ними захлопнулся, беловолосый юноша нажал какие-то кнопки на стене. Оказалось, что сферический потолок кают-компании служил чемто вроде стереотелеэкрана. Мы увидели «Муромца».

«Муромец» был первоклассным кораблём с прямоточным фотонным приводом на аннигиляции. Он захватывал и сжигал в реакторе космический газ, и пыль, и ещё что-то, что бывает в пространстве, и имел неограниченный запас хода. Скорость у него тоже была неограниченной — в пределах светового барьера, конечно. Он был огромных размеров, чтото около полукилометра в длину. Но мне он показался серебряной игрушкой, фужером для шампанского, повисшим в центре экрана на фоне частых звёзд.

Мы глядели на него как заворожённые. Вдруг экран осветился. Свет был очень яркий, как молния, белый с лиловым. Этот свет ослепил меня. А когда разноцветные пятна уплыли из глаз, на экране остались только звёзды.

— Стартовали, — сказал беловолосый юноша.

По-моему, он завидовал.

— Улетел, — сказала Ружена.

Она подошла ко мне, неуклюже переставляя ноги в подкованных ботинках, и положила руку на мой рукав. У неё дрожали пальцы.

— Мне очень тоскливо, Саня, — сказала она. — Я боюсь.

— Если позволишь, я буду возле тебя, — сказал я.

Но она не позволила. Мы вернулись в Новосибирск и расстались. Я сел за поэму. Мне хотелось написать большую поэму о людях, которые уходят к звёздам, и о женщине, которая осталась на прекрасной зелёной Земле. Как она стоит перед уходящим другом и говорит низким ровным голосом: «Иди. Я не могу больше. Пожалуйста, иди». А он улыбается белыми губами.

Через полгода рано утром Ружена позвонила мне.

Она была такой же бледной и большеглазой, как тогда на Цифэе. Но я подумал, что в этом виноват сиреневый оттенок, какой иногда бывает у видеоэкранов.

— Саня, — сказала Ружена. — Я жду тебя на аэродроме. Приезжай немедленно.

Я ничего не понял и опросил, что произошло. Но она повторила: «Жду тебя на аэродроме», — и повесила трубку. Я сел в машину и помчался на аэродром.

Утро было ясное и прохладное. Это немного успокоило меня. На аэродроме меня проводили к большому пассажирскому конвертоплану, готовому к отлёту.

Конвертоплан взлетел, едва я вскарабкался в кабину. Я больно ушиб грудь о какую-то раму. Затем я увидел Ружену и сел рядом с ней. Она действительно была бледна. Она смотрела перед собой и покусывала нижнюю губу.

— Куда мы летим? — осведомился я.

— На Северный ракетодром, — ответила она.

Она долго молчала и вдруг сказала:

— Валя возвращается.

— Да что ты? — сказал я.

Что я мог ещё сказать? Мы летели два часа и за это время не сказали ни слова. Зато другие пассажиры разговорились. Они были возбуждены и настроены недоверчиво. Из разговоров я узнал, что вчера вечером была получена радиограмма от Петрова. Начальник Третьей звёздной сообщил, что на «Муромце» вышли из строя какие-то устройства и он вынужден идти на посадку на земной ракетодром, минуя внешние станции.

— Петров просто испугался, — сказал пожилой толстый человек, сидевший позади нас. — Это неудивительно. Это бывает в пространстве.

Я поглядел на Ружену и увидел, как у неё дрогнул подбородок. Но она не обернулась. Оборачиваться не стоило. Петров не умел пугаться.

Мы опоздали. «Муромец» уже сел, и мы сделали над ним два круга. Я хорошо разглядел корабль.

Это уже не была игрушка, похожая на фужер для шамшанского. Посреди тундры под синим небом стояло, накренившись, громадное сооружение, изъеденное непонятными силами, покрытое странными потёками. Конвертоплан приземлился километрах в десяти от «Муромца». Ближе было нельзя. Прибыло ещё несколько конвертопланов. Мы ждали. Наконец послышалось стрекотание, и низко над нашими головами прошёл вертолёт. Вертолёт сел в сотне шагав от нас.

Затем произошло чудо.

Из вертолёта вышли трое и медленно направились к нам. Впереди шёл высокий худой человек в поношенном комбинезоне. Он шёл и похлопывал себя по ноге тростью изумрудного цвета. За ним следовали приземистый мужчина с пушистой рыжей бородой и ещё один мужчина, сухой и сутулый. Мы молчали. Мы ещё не верили. Они подошли ближе, и тогда Ружена закричала:

— Валя!

Человек в поношенном комбинезоне остановился, отбросил трость и почти бегом кинулся к нам. У него было странное лицо: без губ. Не то лицо было таким тёмным, что губы не выделялись на нём, не то губы были слишком бледными. Но я сразу узнал Петрова.

Впрочем, кто, кроме Петрова, мог прилететь на «Муромце»? Но этот Петров был стар, и у него не было левой руки — пустой рукав был заправлен за пояс комбинезона. И всё же это был Петров. Ружена побежала к нему навстречу. Они обнялись. Человек с рыжей бородой и сутулый человек тоже остановились. Это были Ларри Ларсен и незнакомый пилот, которого полгода назад провожала девушка в оранжевом.

Мы молча окружили их. Мы смотрели во все глаза. Петров сказал через голову Ружены:

— Здравствуйте, товарищи. Простите, многих из вас я, вероятно, позабыл. Ведь мы виделись в последний раз семнадцать лет назад…

Никто не сказал ни слова.

— Кто начальник ракетодрома? — спросил Петров.

— Я, — сказал начальник Северного ракетодрома.

— Я потерял свои авторазгрузчики, — сказал Петров. — Будьте добры, разгрузите корабль. Мы привезли много интересного.

Начальник Северного ракетодрома смотрел на него с ужасом и восхищением.

— Только не трогайте шестой отсек, хорошо? В шестом отсеке две мумии. Сергей Завьялов и Сабуро Микими. Мы привезли их, чтобы похоронить на Земле. Мы везли их пять лет. Так, Ларри?

— Так, — сказал Ларри Ларсен. — Сергея Завьялова мы везли пять лет. Микими мы везли три года. А Порта остался там. — Он улыбнулся, борода его затряслась, и он заплакал.

Петров нагнулся к Ружене.

— Пойдём, Руженка. Пойдём. Ты видишь, я вернулся.

Она смотрела на него так, как никогда ни одна женщина не смотрела и не посмотрит на меня.

— Да, — сказала она. — Ты вернулся.

Она зажмурилась и помотала головой. Они пошли, обнявшись, через толпу, и мы расступились перед ними. Она прощалась с ним навсегда, а встретила его через полгода. Он уходил на двести лет, а вернулся через семнадцать. Ему удалось это. Ему всегда всё удавалось. Но как?

Я не знаю, как это объяснить и можно ли это объяснить. Я ведь только поэт. Я не физик.

Артистка Ружена Томанова

В тот день Валя вернулся поздно. Он долго мешкал в своём кабинете, что-то фальшиво насвистывал, преувеличенно сердито накричал на мартышку.

Я поняла, что всё кончено. Я села и не могла подняться. Валя вошёл и остановился возле меня.

Я чувствовала, как ему трудно заговорить. Потом он нагнулся и поцеловал меня в волосы. Так он делал всегда, когда возвращался домой, и на секунду у меня появилась сумасшедшая надежда. Но он сказал тихо:

— Я улетаю, Руженка.

— Когда? — спросила я.

— Через декаду.

Я встала и принялась собирать его в дорогу. Он любил, чтобы я собирала его в дорогу. Обычно он ходил вокруг меня, пел, мешал и дурачился. Но сейчас, когда я собирала его в последний раз, он стоял в стороне и молчал. Может быть, он тоже вспоминал вечер на взморье.

Десять лет назад мы давали шефский концерт в санатории межпланетников в Териоках. Было страшно выступать перед самыми смелыми в мире людьми. Страшнее, чем перед обычными слушателями, пусть каждый третий из них артист, каждый пятый — учёный, а каждый десятый — и артист и учёный. Объявили меня, я спела арию Сольвейг и «Звёздный гимн». Кажется, получилось удачно, потому что меня несколько раз вызывали.

На обеде после концерта возле меня сел молодой межпланетник. Некоторое время он молчал, потом сказал: — Мне понравилось, как вы поёте.

— Спасибо, — сказала я. — Я очень старалась.

Но я знаю, что ему понравилось не только моё пение. Он тоже понравился мне. Он был длинный, не очень складный, с худым загорелым лицом. Лицо у него было некрасивое и очень милое. И хороши были умные весёлые глаза. Хотя, вероятно, я заметила это гораздо позже. Ему было лет двадцать пять.

Я спросила, как его зовут.

— Петров, — сказал он. — Собственно, Валентин Григорьевич Петров.

Тут он почесал согнутым пальцем кончик носа и добавил:

— Но вы зовите меня просто Валя. Хорошо?

Он поглядел на меня испуганно и даже втянул голову в плечи. Я засмеялась. Он был необыкновенно милый.

— Хорошо, — сказала я: — Я буду звать вас просто Валя.

Потом мы танцевали, потом стемнело, и мы пошли гулять на взморье. Мы стояли лицом к желтокрасному закату. Валя рассказывал мне о последней — неудачной — экспедиции к Ганимеду. Я слушала, и мне представлялось, что, кроме меня, он никому в целом свете не рассказал бы так о своей ошибке, которая привела экспедицию к неудаче.

Я слушала, глядела на закат, и больше всего мне хотелось сказать Вале что-нибудь доброе и ласковое.

Но я ещё не смела. Валя остановился и сказал: — Ружена, я тебя люблю.

Я не знала, что ответить, и он спросил: — Ты на меня сердишься?

Мы поцеловались. Я осталась в Териоках, и это была самая счастливая неделя в моей жизни. Так я стала женой межпланетника.

Мало-помалу я всё лучше узнавала Валю. Он всегда был весёлый, внимательный, ласковый. («Ласковый! — возмутился однажды Серёжа Завьялов. — Все мы ласковые под голубым небом. Ты бы поглядела на своего Валечку, когда „Навои“ попал в метеорный поток…») И он был совершенно особенный человек. Похожих на него я не встречала даже среди его друзей. Конечно, он не один такой, но я-то таких больше не встречала.

Он очень любил свою профессию и знал в ней всё новое из теории и техники. Но довольно скоро я обнаружила, что главные его интересы лежат в какой-то другой области. В промежутках между рейсами (и, наверное, во время рейсов) он штудировал новейшие исследования по теории тяготения, по асимметричной механике, по специальным разделам математики. У нас собирались его друзья и ночи напролёт спорили на ужасном русско-французскокитайско-английском жаргоне. У них были какие-то грандиозные планы, но я и не пыталась понять чтолибо.

Как-то весенним вечером, четыре года назад, Валя спросил, как бы я отнеслась к его участию в звёздной экспедиции. Я знала, что такое звёздные экспедиции, о них много говорили и писали в последнее время. Корабль улетает с возлесветовой скоростью к дальним мирам и возвращается через сотни лет. Я сказала:

— Я умру.

Я знала, что умру, если он навсегда уйдёт от меня. И ещё я сказала:

— Ты не сделаешь этого. Пожалуйста, не делай этого.

Он испуганно посмотрел на меня и втянул голову в плечи. Затем он сказал с улыбкой:

— Собственно, это ещё не так скоро.

Но я знала, что он уже решил. Тень этого разговора легла на мою жизнь. Через два года стартовала Первая звёздная. Её вёл ближайший друг Вали, Антон Быков. Ещё через год улетел Горбовский.

Валя сказал мне:

— Следующим буду я, Руженка.

Он знал, что причиняет мне боль. Но он хотел подготовить меня. А мне хотелось кричать от боли.

Мне захотелось, чтобы он ослеп или сломал позвоночник, только бы остался со мной. Но я знала, что всё бесполезно. Он был разведчиком великой и проклятой вселенной и не мог быть никем другим. Поэтому я ничего не сказала.

Нас часто навещал Саня Кудряшов. Валя и Саня знали друг друга с детства. Саня был поэт. Мне казалось, что он был единственным человеком, который понимал и жалел меня. Нет, конечно, Валя тоже понимал и жалел.

И вот осталась последняя неделя. Она прошла быстро — самые горькие семь дней в моей жизни.

Нас доставили на стартовую станцию Цифэй, с которой совсем недавно ушли корабли Быкова и Горбовского. С нами был Саня. Я знала, что это Валя пригласил его, и знала, для чего. Валя всё понимал.

Я глядела на Валю, а куда глядел он и что он видел, я не знаю. Но его пальцы сжимали и мяли мою руку, словно старались запомнить её.

Было объявлено время старта. Валя обнял меня.

Я думала, что сойду с ума. Я оттолкнула его, и он попятился, глядя мне в глаза, пока не исчез в люке.

Между нами легли столетия.

Я осталась одна. Я сказала Сане, что хочу быть одна. Рядом со мной кипела огромная прекрасная жизнь, люди учились, любили, строили, а я не могла быть с ними. Я перестала петь, никуда не выходила, ни с кем не разговаривала. Я завидовала. Или, может быть, я надеялась. Вероятно, где-то в глубине моей души упорно жила уверенность, что Валя может совершить невозможное.

А потом мне сообщили, что «Муромец» возвращается. Я не удивилась. Оказывается, я всё время ждала этого. Не помню, как я позвонила Сане, как я попала на аэродром. Кто-то осторожно, но очень решительно втолкнул меня в кабину конвертоплана и опустил в кресло. Я поблагодарила. Появился Саня, и конвертоплан взлетел. Пассажиры — межпланетники, учёные, инженеры-гадали о причинах возвращения «Муромца». Один отвратительный человек даже сказал, что Петров струсил. Мне было смешно: никто из них не догадывался, что Валя возвращается ко мне.

Мы бескоиечно долго стояли и глядели на чёрный силуэт «Муромца» на горизонте. Потом с синего неба упал вертолёт. Из вертолёта вышли трое и направились к нам. Впереди шёл высокий худой человек в потрёпанном комбинезоне. Он был однорукий, лицо его было похоже на глиняную маску, но это был мой муж — самый смелый и прекрасный человек на свете.

Я закричала и побежала к нему. Он побежал мне навстречу.

В тот день я никому не отдала его. Я заперла дверь и выключила вадеофон. Может быть, мне не следовало так поступать. Ведь Валю ждала вся планета. Но я ждала его больше всех.

— Тебе было трудно? — спросила я.

— Нам было очень трудно, Руженка, — ответил он.

— Ты любил меня там?

— Я любил тебя везде. Там осталась планета, которую я назвал твоим именем. Только я уже не знаю где. Там остался Порта. И моя рука тоже осталась там. Это была злая планета, Руженка.

— Почему же ты назвал её моим именем?

— Не знаю. Собственно, это прекрасный мир. Но он дорого нам достался.

Он улыбался, и мне казалось, что он такой же, как десять лет назад на взморье в Териоках. Я взяла его за плечи и поглядел-а в глаза.

— Как тебе удалось вернуться, Валя?

Он ответил:

— Я очень хотел, Руженка. Я очень люблю тебя, поэтому я вернулся. Ну и, конечно, немного физики.

Астролётчик Валентин Петров

Третья звёздная началась. «Муромец», неторопливо забирая скорость, пошёл прочь от Солнца по перпендикуляру к плоскости эклиптики. Теперь мне предстояло рассказать о своём замысле товарищам.

На Земле я думал, что самое сложное — это добиться согласия у Совета Космогации. В том, что согласится экипаж, я не сомневался. Но сейчас я не был так уверен. Я посмотрел на Серёжу — он сидел у пульта и ел тянучки — и немного успокоился. Серёжа согласился ещё на Земле, и мы вместе отстаивали эту идею в Совете. Я кивнул ему, и мы вышли в каюткомпанию. Там Ларри играл с Сабуро в японские шахматы, маленький Людвиг Порта копался в фильмотеке, а Артур Лепелье старался забыть девушку в оранжевом.

— Вот что, — сказал я. — Вы все хорошо представляете себе, что такое звёздная?

Они посмотрели на меня с изумлением. Конечно, они все хорошо представляли себе. Десять лет непрерывных будней и отрешение навсегда, потому что к тому времени, когда мы вернёмся, память о нас превратится в легенду.

Я сказал: — Я хочу вернуться на Землю раньше, чем через сто лет.

— Я тоже, — сказал Сабуро.

— Я тоже, — сказал Ларсен. — Например, сегодня к ужину.

Артур Лепелье заморгал, а Людвиг сказал неторопливо: — Вы хотите уменьшить скорость?

— Я хочу вернуться домой гораздо раньше, чем через сто лет, — сказал я. — Есть возможность проделать всю работу и вернуться домой не через сто лет, а через несколько месяцев.

— Это невозможно — сказал Микими.

— Фантастика, — вздохнул Артур.

Ларри положил подбородок на огромные кулаки и спросил: — В чём дело? Объясни, капитан.

До выхода в зону АСП (абсолютно свободного полёта) оставалось ещё около суток. Я сел в кресло между Ларсеном и Артуром и сказал Сергею:

— Объясни.

Известно, что чем меньше скорость звездолёта отличается от скорости света, тем медленнее течёт в звездолёте время, подчиняясь законам теории тяготения. Но этот закон тем справедливее, чем меньше ускорение звездолёта и чем короче время работы двигателя. Если же при околосветовых скоростях звездолёт идёт с двигателем, работающим непрерывно, если ускорения при этом достаточно велики, если у светового барьера создаются перепады ускорений, тогда… Трудно сказать, что получится тогда. Современный математический аппарат бессилен дать общие результаты. Однако при некоторых частных предположениях теория тяготения не исключает возможности явлений иного порядка. Время в звездолёте ускорит своё течение. Десятки лет пройдут на корабле, и только месяцы — на Земле. («Муромец» — первый в мире прямоточный фотонный корабль. На нём можно поставить этот эксперимент.) Правда, это невыносимо трудно. Это потребует годы полёта с чудовищными перегрузками — в пять — семь раз…

— Фантастика, — сказал Артур. Он снова вздохнул.

— Не так, — сказал Порта. — Не совсем.

Я очень рассчитывал на Порта. Он был биолог, но знал, по-моему, всё, кроме дескриптивной лингвистики.

— Я слышал об этом, — сказал он. — Но это — теория. И это… — он неопределённо пошевелил пальцами.

Но это была не только теория. Три года назад я испытывал «Муромца» в зоне АСП. Я сорок дней просидел в амортизаторе, ведя звездолёт с ускорением в 4g. Когда я вернулся, оказалось, что бортовой хронометр ушёл на четырнадцать секунд вперёд. Я провёл в пространстве на четырнадцать секунд дольше, чем это зафиксировали земные часы.

Я рассказал про свой эксперимент.

— О, — сказал Порта. — Это хорошо.

— Но это должны быть лютые перегрузки, — сказал я. Об этом надо было предупредить непременно, хотя в состав экспедиции я отобрал только опытных межплаиетников, хорошо переносящих удвоенную и даже утроенную тяжесть.

— Какие? — спросил Ларри.

— Раз в пять. Или в семь.

— О, — сказал Порта. — Это плохо.

— Значит, я буду весить полтонны, — сказал Ларсен и захохотал так, что все вздрогнули.

— А Совет знает? — осведомился Сабуро. Он обладал большим чувством ответственности.

— Они не верят, что из этого что-нибудь получится, — сказал Сергей. — Но они разрешили… если вы согласитесь, конечно.

— Я тоже не верю, — сказал Артур очень громко. — Перегрузки, частные предположения… Как вы создадите эти самые частные предположения?

Они разом заспорили, и я ушёл в рубку. Конечно же, они не испугались перегрузок, хотя все отлично знали, что это такое. Они все согласились, возражал только Артур, которому ужасно хотелось, чтобы его убедили. Через полчаса они все пришли в рубку.

— Надо действовать, капитан, — сказал Ларри.

— Мы вернёмся домой, — сказал Артур. — Домой. Не просто на Землю, но домой.

— Даже если у нас не получится, — сказал Сабуро, — опыт сделать необходимо.

— Правда, пятикратные перегрузки… — Порта пошевелил пальцами.

— Да, пятикратные, — сказал я. — И даже семикратные. И не на день и не на неделю. Если выдержим.

Это было так тяжело, что иногда казалось, что мы не выдержим. Первые месяцы я медленно наращивал ускорение. Микими и Завьялов составили программу для кибернетического управления, и ускорение автоматически увеличивалось на один процент в сутки. Я надеялся, что мы сумеем хотя бы немного привыкнуть. Это оказалось невозможным. Мы вынуждены были отказаться от твёрдой пищи и питались бульонами и соками. Через сто дней наш вес увеличился в три раза, через сто сорок — в четыре.

Мы неподвижно лежали в гамаках и молчали, потому что трудно было разговаривать. Через сто шестьдесят дней ускорение достигло 5g. Только Сабуро Микими к тому времени мог пройти от кают-компании до рубки, не потеряв при этом сознания. Не помогали амортизаторы, не помогал даже анабиоз. Попытка применить анабиотический сон в условиях такой лерегрузки, провалилась. Порта мучился больше всех, но когда мы уложили его в «саркофаг», он никак не мог заснуть. На него было страшно смотреть. На любого из нас было страшно смотреть. Мы лежали перед «саркофагом» и глядели на Порта.

— Хватит, Валя, — сказал Серёжа.

Мы поползли в рубку. Там стоял — стоял! — Сабуро с отвисшей челюстью.

— Хватит, Сабуро, — сказал я. Серёжа попробовал встать, но снова припал щекой к полу.

— Хватит, — сказал он. — Порта плохо. Он может умереть. Выключай реактор, Сабуро.

— До троекратного, — сказал я.

Сабуро, еле шевеля пальцами, царапал ногтями по пульту. И стало легко. Удивительно легко.

— Троекратное, — сказал Сабуро и сел рядом с нами на мягкий пол. Мы полежали, привыкая, затем поднялись и пошли в кают-компанию. Нам было гораздо легче, но скоро мы переглянулись и снова встали на четвереньки.

Шло время. Собственная скорость[6] «Муромца» перевалила за световую и продолжала увеличиваться на тридцать два метра в секунду. Нам было очень тяжело. Я думаю, никто по-настоящему не верил в успех опыта. Зато каждый понимал, к каким последствиям может привести успех. И Ларри Ларсен, сопя и отдуваясь, мечтал за срок одной только жизни обежать всю вселенную и подарить её людям.

Порта стало лучше, он много читал и усиленно занимался теорией тяготения. Время от времени мы укладывали его на несколько недель в «саркофаг», но это ему не нравилось: он не желал терять времени. Ларри и Артур вели астрономические наблюдения, Сергей, Сабуро и я стояли на вахте. В промежутках между вахтами мы рассчитывали ход времени в ускоренно движущихся системах при различных частных предположениях. Ларри заставлял нас заниматься гимнастикой, и к концу года я уже мог без особого труда подтянуть на перекладине свои два центнера.

Между тем Тайя всё ярче разгоралась в перекрестии нитей курсового телескопа. Тайя была целью первых трёх звёздных. Она была одной из ближайших к Солнцу звёзд, у которых давно уже были отмечены неравенства в движении. Считалось, что Тайя может иметь планетную систему. Перед нами к Тайе ушёл Быков на «Луче» и Горбовский на «Териэле».

Быков через каждые пятьдесят тысяч астрономических единиц сбрасывал мощные радиобакены. Новая трасса должна была быть отмеченной шестнадцатью такими радиобакенами, но мы уловили сигналы только семи. Может быть, бакены погибли или мы сбились с трассы, но скорее всего мы просто обогнали Быкова. Бакены были оборудованы воспринимающим устройством, работающим на определённой частоте.

Можно было оставить запись для тех, кто пойдёт вслед. Один из бакенов в ответ на наш вызов просигналил: «Был здесь. Четвёртый локальный год. Горбовский». Совершенно невозможно сказать, за сколько лет до нас он проходил.

Тайя не имела планетной системы. Это была двойная звезда. Её невидимый с Земли компонент оказался слабой красной звездой, почти погасшей, истощившей свои источники энергии. Мы были первыми землянами, увидевшими Чужие Солнца. Тайя была жёлтая и очень походила на наше Солнце. Носпутник её был хорош. Он был малиновым, и по нему ползли вереницы чёрных пятен. Вдобавок он не был обыкновенной звездой: Ларсен обнаружил медленную и неправильную пульсацию его гравитационного поля.

Две недели мы крутились возле него, пока Артур и Ларри вели наблюдения. Это были блаженные недели отдыха, нормальной тяжести, временами даже невесомости.

Затем мы пошли к соседней звезде — ВК 71016.

Этого потребовал Порта, и я не знаю, правильно ли я сделал, уступив ему. Порта был биолог, и его больше всего интересовали проблемы жизни. Он требовал планету-тёплую, с атмосферой, влажную, полную жизни. Мы тоже хотели увидеть Чужой Мир. Мы надеялись встретить себе подобных. Каждый из нас до того, как стал межпланетником, мечтал об этом во весь голос. И мы, уступили Порта.

Мы летели к этой звезде четыре года, и снова свирепые перегрузки прижимали нас к полу, и мы задыхались в амортизаторах. Но всё же нам было гораздо лучше, чем в начале пути. Видимо, мы приспосабливались. И мы долетели до жёлтого карлика ВК71016.

Да, там была планетная система, Четыре планеты, из которых одна обладала кислородной атмосферой и была неможко больше Земли. Это была прекрасная планета, зелёная, как Земля, покрытая океанами и обширными равнинами. Братьев по разуму на ней не оказалось, но жизнь кишела на ней. Я сказал, что хочу назвать её именем Ружены. Никто не возразил.

Но она встретила нас так, что мне не хочется вспоминать об этом. Она отвратительно встретила нас.

Порта остался там, мы даже не знаем, где его могила, и там осталась моя рука, а Серёжа Завьялов и Сабуро Микими оставили там столько своей жизни, что не сумели выдержать обратного пути.

Мы очень спешили. Мы торопились попасть в наше время, потому что до самого конца не знали, удался наш опыт или нет. Мы три года шли с семикратной перегрузкой, и об этом тоже не хочется вспоминать. После этого мы год отдыхали на троекратном ускорении. «Муромец» плохо слушался управления, и мне пришлось отказаться от внеземной станции и садиться прямо на Землю. Конечно, это стыдно, но я не хотел рисковать. Мы приземлились удачно. Мы долго не решались выйти из корабля, но потом сели в свой вертолёт и вылетели к людям. И только увидев Ружену, я понял, что опыт удался.

Тяжёлый, жестокий опыт, но он удался. Мы привезли людям своего времени чужие миры. Может быть, всю вселенную, как мечтал Ларри Ларсен. Это славно — не отдалённым потомкам у памятников самим себе, я близким и родным людям своего века подарить ключи от Пространства и Времени. Конечно, мы только исполнители. Спасибо людям, которые создали теорию тяготения. Спасибо людям, которые создали прямоточную ракету. Спасибо людям, которые создали наш светлый и прекрасный мир и создали нас самих такими, какие мы есть.

Вот только Быков и Горбовский. Что ж, когда они вернутся, нас уже не будет, но я думаю, они не рассердятся на нас.

Г. Альтов

«Богатырская симфония»

Бессмертья нет. Но жизнь полным-полна,

Когда бессмертью отдана она.

И. Сельвинский, Сонет

Над озером светили звёзды. Старик долго смотрел в небо, потом сказал юноше:

— Здесь, в горах, звёзды производят странное впечатление. Словно лампы в пустом зале. Люди ушли, а они светят…

Его собеседник был слишком молод, чтобы угадать за этими словами настроение. Он ответил:

— Судя по звёздам, будет ясная погода. Значит, мы увидим ионолет. — И, озабоченно взглянув на небо, он добавил: — Погода тут меняется каждый час.

Наступило молчание, Старик думал о том, что всё, созданное человеком, несёт на себе отпечаток человеческой судьбы.

Города, машины, книги рождаются и стареют — иногда быстро, иногда медленно, — узнают славу и забвение. «Нет, не всё стареет, — мысленно возразил он себе. — Идеи, ведущие людей, искусство… Да, конечно, искусство… музыка…» Повинуясь каким-то своим законам, его мысли обратились к музыке. Он вспомнил «Богатырскую симфонию» Бородина — она звучала здесь сорок лет назад. Тогда он был молод. И ракетодром — теперь почти всеми забытый — тоже был молод. В горах Кавказа, на перевале Буздаг, люди выбили в скале гигантскую чашу, наполнили её водой, построили лёгкие, прилепившиеся к крутым склонам гор здания.

Отсюда уходили к звёздам ионные ракеты, управляемые автоматами. Они возвращались через много лет сюда же, на ракетодром Буздаг. Впрочем, возвращались не все. Из семидесяти двух ракет вернулись пятьдесят четыре. Пятьдесят пятая — её отправили первой — должна была опуститься на ракетодром в этот вечер. Она совершила дальний рейс к звезде Ван-Маанена и теперь, через сорок лет, возвращалась на Землю.

Юноша (он шёл рядом со стариком, рядом и чуть позади) знал об этих временах из старой кинохроники. Он родился, когда о ракетодроме Буздаг начали уже забывать. Ракеты с ионными двигателями быстро устарели, их сменили термоядерные корабли. Мощные, обладающие колоссальной энергией, они легко преодолевали сопротивление атмосферы. Они не нуждались в высокогорных ракетодромах. И стартовая площадка в горах Кавказа опустела. Лишь изредка здесь появлялись люди, чтобы встретить возвращающиеся ракеты. Сначала каждое возвращение ракеты было событием. Потом это стало только историей. Новые средства исследования — термоядерные ракеты, дифракционные телескопы, гравитационные анализаторы — приносили намного более важные сведения о космосе, чем ионолеты — безнадёжно устаревшие, неуклюжие и смешные в глазах людей XXI века, Юношу послали встретить пятьдесят пятый ионолет. На ракетодроме Буздаг три года не было людей. Юноша привёл в порядок оборудование, проверил приборы и неделю скучал. Днём он уходил в горы, по вечерам читал книги. Чтение забавляло его. Он привык к микрофильмам, и тяжёлые, громоздкие книги с пожелтевшими от времени страницами представлялись ему чем-то очень древним. Это был прошлый век — романтичный, героический, жестокий и трогательно-наивный XX век. И когда под вечер прилетел старик, юноша не удивился. Старик тоже был частью XX века. Он строил первые ионолеты, он создал гравитационный анализ, его имя носили океан на Венере и горная цепь на Меркурии.

Со школьной скамьи юноша знал жизнь старика.

Во всяком случае, он считал, что знает, ибо молодая его память цепко держала заученные даты и факты.

Он помнил год рождения старика, мог перечислить полёты и открытия, знал все работы — от классической «Теории гравитации» до новейших исследований звёздной динамики. Юноше казалось, что этот человек так же твёрд, спокоен и ясен, как скалы, в которых он когда-то построил ракетодром. Юноша ошибался.

С гор тянуло несильным, но очень холодным ветром. Над озером стоял туман. Вода в озере обогревалась пущенным сорок лет назад ядерным реактором и не замерзала даже в самые суровые морозы.

Пар, извиваясь, полз над водой, медленно, нехотя поднимался вверх, образуя призрачное, сиреневое от света люминесцентных ламп марево. Чёрная вода плескалась о бетонный парапет, по которому шли два человека.

Старик не замечал ветра. Он даже не поднял воротника меховой куртки. Он прислушивался к плеску воды и улавливал в нём звуки «Богатырской симфонии». Музыка была у него в душе, но ему казалось, что он слышит её извне, со стороны. Его спутник прятал руки в глубоких карманах куртки и озабоченно посматривал на небо.

Внезапно старик остановился, взглянул на часы. Юноша по-своему понял это и поспешно произнёс: — Да, осталось сорок минут. Надо включить контрольную систему радиопосадки.

Он чувствовал какую-то робость в присутствии старика. Ему хотелось вернуться в ярко освещённое, тёплое здание, к пульту управления.

Старик внимательно посмотрел на него и сказал: — Идите. Я останусь здесь. И вот что… скажите… радиофоны работают?

Юноша улыбнулся.

— Радиофоны? Здесь их нет. Здесь только старинная репродукционная сеть. И эти… как их… аппараты магнитной записи.

Старик кивнул головой.

— Именно это я имел в виду. Попробуйте разыскать Вторую симфонию Бородина. Я хотел бы послушать. Ну, идите же…

Старик продолжал свой путь вокруг озера. Теперь он шёл совсем медленно, часто останавливался.

Он сохранил зоркость и хорошо видел в полумраке.

За цепью опоясывавших озеро фонарей была темнота, но старик угадывал там крутые скалы, выветрившиеся, изъеденные солнцем и водой. Он видел потерявшие листву деревья, выщербленный временем бетонный парапет, потрескавшийся асфальт дорожек…

«Старость, — грустно подумал он. — Здесь всё старо. Горы, ракетодром и я…» Он видел себя: высокий, худой, слегка ссутулившийся человек с длинными седеющими волосами… «Старость, — повторил он. — Семьдесят два года, А тогда было тридцать два…» Он остановился и долго смотрел на озеро. Он смотрел на клубящийся пар и ни о чём не думал.

Мысли ушли куда-то вглубь — смутные, неопределённые, только угадываемые, подобно бегу воды в глубине замёрзшего ручья.

Старик был спокоен. Он вообще был очень выдержанным и спокойным человеком. Его считали сухим, чёрствым ещё в молодости. Он обладал ясным, склонным к анализу умом. Для тех, кто его мало знал, это подавляло всё остальное.

Старик вглядывался в дрожащее над озером марево и вспоминал то, что было, здесь сорок лет назад.

Он попытался представить всё последовательно, но не смог: строй мысли ломался, память упорно выталкивала какие-то незначащие пустяки. Он почему-то очень ясно вспомнил — совершенно ясно, как будто это стояло перед глазами — шарф, который был на ней в тот вечер. Шарф был пёстрый — с красными корабликами, жёлтыми маяками, синими птицами — прозрачный, воздушный… «Нет, — подумал он, — это произошло не здесь. Я начал говорить, меня перебили… да, да, главный механик… потом мы вдвоём отошли к скамейке…» Он спустился с бетонного парапета. Огляделся.

Скамейки не было. Но старик знал, что она стояла здесь, именно здесь. Он нагнулся, присел и увидел вмятины в асфальте — следы, оставленные ножками скамейки. Улыбнулся, потрогал асфальт. Сквозь трещины пробивалась трава — уже ссохшаяся, жёлтая.

Он хотел вспомнить слова, сказанные в тот вечер, и не мог. Он даже не мог припомнить, что она тогда ответила. Он твёрдо помнил только одно: над ракетодромом звучала «Богатырская симфония». Слова — такие важные и бессмысленные — не запомнились.

Осталась музыка. Потом каждый год в этот день они слушали «Богатырскую симфонию». Каждый год — если он был на Земле, и если они встречали этот день вместе. Так прошло тридцать шесть лет. Она умерла, и он остался один.

Старик гладил жёлтую, жёсткую траву, пробившую асфальт.

Ты помнишь, ворон, девушку мою?

Как я сейчас хотел бы разрыдаться!

Но это больше невозможно. Стар…

Где-то над головой послышалось шипение, треск.

Он поднялся, сердце тревожно билось. Старый репродуктор выдохнул музыку.

Шелест ветра, плеск воды, далёкие и непонятные ночные звуки — всё растворилось в музыке. Старик неподвижно стоял, глядя в пространство. Он слышал торжественный марш, и, повинуясь мелодии, в памяти мгновенно возникали и так же мгновенно исчезали картины. Музыка была мягкой, прозрачной, светлой.

Она поставила между прошлым и настоящим какуюто невидимую, но явственную преграду. Воспоминания постепенно отодвинулись, окрасились в спокойные тона.

Старик закрыл глаза, голова у него кружилась.

Музыка накатывалась шумящими волнами, смешивала в водовороте звуков радость и грусть, смывала с души наносное, тяжёлое. Старик почувствовал прикосновение к плечу, вздрогнул, обернулся. Перед ним стоял юноша.

— Ракета…

Старик не ответил, и юноша громко повторил:

— Ракета!

Они пошли к озеру. Звенящие аккорды арфы ещё дрожали в сыром, морозном воздухе. Ветер усилился.

Вода набегала на пологий бетонный парапет и с шумом стекала в чёрный провал озера.

В небе, над ущельем, возникли две яркие жёлтые точки, заискрились, стёрли окрест лежащие звёзды.

Ракета быстро снижалась. Ионный двигатель оставлял едва видимый след — слабое, сразу же гаснущее голубоватое мерцание. Вспыхнули, на миг ослепив старика и его спутника, прожекторы, установленные в скалах. Синеватые лучи осветили звёздный корабль. С этого момента старик перестал слушать музыку.

Он видел ракету сорок лет назад; с тех пор всё изменилось, но ракета осталась такой же, какой была. Жёлтый свет её бортовых фар смешивался с синими лучами прожекторов, и продолговатый бескрылый корпус казался зелёным. Блестела ажурная сеть антенн. Отчётливо слышалось потрескивание, сопровождающее работу ионного двигателя.

Это потрескивание вызвало у юноши улыбку. Он много раз видел снимки ракеты, знал её устройство, но сейчас всё в ней представлялось ему до глупости смешным и нелепым. Ракета была очень мала: шестьдесят метров в длину и три метра в поперечнике. Она походила на мощные ядерные звездолёты не больше, чем лодка на корабль. Обтекаемая форма казалась юноше жалкой: он видел в ней только свидетельство того, что ракете нелегко было пробивать земную атмосферу. Тонкие стержни антенн напоминали о заре радиолокации. И, наконец, потрескивание ионного двигателя вместо слитного, звенящего гула ядерных кораблей…

— Какая нелепая конструкция, — сказал он.

— Да, — ответил старик, глядя на ракету, — она запущена очень давно. Но у таких ракет есть преимущество — они успели пройти большой путь. Ядерные звездолёты ушли ещё сравнительно недалеко от Земли. А эти… они многое видели…

«В этом преимущество старости, — добавил он мысленно. — Многое пройти, видеть, понимать…» Ракета повисла в двух метрах над озером. Вода клокотала под дюзами двигателя. Помедлив, ракета вертикально опустилась в воду; по озеру побежали волны. Старик и юноша отошли от края парапета: вода заливала бетон. Потом ракета вынырнула — уже горизонтально — и закачалась на волнах.

— Всё! — воскликнул юноша. Он был взволнован, хотя вряд ли смог бы объяснить, что именно его взволновало. — Сейчас должен отделиться робот-разведчик. Уже время…

— Не спешите, — усмехнулся старик. — Это же старая конструкция. Она не умеет торопиться. Двадцатый век…

Над корпусом ракеты поднялась поблёскивающая в лучах прожекторов небольшая полусфера, отделилась от ракеты, повисла в воздухе и заскользила над водой. Робот уходил в сторону от места, где стояли люди.

— Что такое? — удивился юноша. — Почему робот не идёт к нам?

Старик пожал плечами.

— Это значит, что он опускался на чужую планету.

Юноша не понял. Он смотрел то на старика, то на удаляющегося, похожего на большую черепаху робота.

— Ну и что же? — нетерпеливо спросил он.

— Заражение чужими микроорганизмами, — коротко пояснил старик.

— Но на ракете есть…

— Есть, — перебил старик. — Но ведь это же старая нелепая конструкция. Не очень надёжная. Нужна контрольная обработка.

Он помолчал, поднял воротник куртки.

— Мы можем идти, — сказал он, всё ещё глядя на ракету. — Робот сам придёт в монтажный зал.

Юноша чувствовал себя виноватым. Он понимал, что старик мог обидеться на его слова — «нелепая конструкция». Старик строил ракету, и, сколько бы ни прошло времени, для него она, пожалуй, не была нелепой. Но свойственный юности эгоизм не мог этого всерьёз принять. Старое в глазах юноши означало примитивное, нерациональное, нелепое.

— Робот неплохо устроен, — сказал юноша. Ему хотелось как-то загладить свою ошибку. — Этот глайдерный принцип остроумен.

— Ерунда, — отрезал старик. — Робот безнадёжно устарел.

Старик не был обижен. Он просто не обратил внимания на неосторожно сказанные юношей слова.

И сейчас ещё, разговаривая, он думал о чём-то своём.

— С роботами пришлось немного повозиться, — продолжал он. — Разведка неизвестных планет предъявляла очень жёсткие требования. Первые роботы имели гусеничный ход. От них, впрочем, сразу отказались. Роботы проваливались в трещины, падали с крутых склонов… Тогда было много разных проектов — вплоть до самых нелепых. Какой-то болван, например, сконструировал шагающие роботы. Да, не улыбайтесь, именно шагающие. Стальной, похожий на бочонок корпус и три пары металлических суставчатых ног… Это была вопиющая глупость! Первый паровоз тоже имел, ноги, но зачем спустя полтора века повторять старые ошибки?.. Я входил в комиссию, которая испытывала этих жуков. Они вязли в болотах, застревали в лесах, не могли взобраться на отвесную скалу… Потом мы построили роботы-глайдеры. Как этот на ракете. Компрессоры создавали воздушный подпор, и роботы легко скользили над землёй… Нам казалось, что это верх конструктивного изящества… — он хрипло рассмеялся. — А через пять лет появились электрофонные установки, потом гравитационные двигатели…

По узкому металлическому трапу они поднялись в монтажный зал — невысокое здание, прилепившееся к выступу скалы. В зале было пусто. У стен стояли кресла (старик отметил: новые, не те, что были здесь когда-то). В центре зала возвышался пустой стенд.

Холодно светили люминесцентные лампы. Старик показал юноше, где включается отопление.

Не снимая куртки, он прошёл в угол и сел. Он спрятал лицо в поднятый воротник, ссутулился. Ему было холодно. Только сейчас юноша увидел, как стар этот человек. И он вдруг понял, ощутил, что старость эта вызвана не годами (старик был крепок), а чем-то иным. Юноша боялся громких слов. Поэтому он не решился заменить слово «старость» другим словом — «мудрость».

— Я принесу кофе, — сказал он.

— Да, пожалуйста, — безразлично ответил старик.

В зале тихо жужжали лампы. Старик думал о том вечере. Тогда на стенде стоял робот, а они, шесть человек, сидели здесь в креслах. Это была старая традиция — сидеть перед разлукой. И хотя все они оставались, а улетал только робот, шесть человек молча сидели в этом зале… Старик знал: их уже нет — тех, кто сидел с ним рядом. Они были смелые люди.

Умные, дерзкие, отважные — и хорошие друзья. Теперь их именами названы горные вершины на Меркурии: шесть гор, расположенных рядом.

Старик не чувствовал грусти. Музыка смыла грусть, и сейчас он просто вспоминал — спокойно, словно перелистывал книгу о чужой, но интересной жизни. Старик понимал, что никогда не вернётся сюда. Через несколько дней ему предстояло уйти в дальний рейс на новом корабле — к той звезде, откуда вернулась разведывательная ракета. Он даже догадывался, с чем именно ракета вернулась. Он мог и не прилетать сюда, информацию передали бы по радио. Но он хотел вдохнуть воздух своей юности — и не жалел, что поступил так. В душе его весь вечер звучала «Богатырская симфония», и он знал, что могучие и светлые звуки будут отныне сопровождать его.

Только очень сильный человек может на склоне лет встретиться лицом к лицу с юностью, не вздрогнуть, улыбнуться и пройти вперёд. Такие встречи губят трусов, но дают силу людям мужественным. Старик же имел ясный ум и непреклонную волю.

Юноша принёс кофе. Старик снял куртку и молча пил горячий, пахнущий югом напиток. Отхлёбывая, старик задумчиво смотрел в маленькую чашку: чёрная жидкость заставила его вспомнить озеро — стартовую площадку ионолетов. Мысли его вернулись к ракете. Он подумал, что на этот раз сведения, добытые роботом, могут оказаться интересными. «Звезда Ван-Маанена, — пробормотал он. — Что ж, если мои предположения верны…»

— Вы что-то сказали? — поспешно спросил юноша.

Старик посмотрел на него. В прищуренных глазах под седеющими бровями мелькнула лукавая усмешка.

— Вы любите неожиданности? — спросил он.

— Да! — быстро ответил юноша. В голосе его прозвучал вызов.

«Молодец, — подумал старик. — Хороший парень. Он чем-то похож на…» И старик вспомнил одного из своих давних друзей.

— Сегодня будут неожиданности, — сказал он.

— Если вы знаете это…

— Я знаю, — перебил старик, — но мне не известно, какие именно.

Он хотел сказать ещё что-то, но не успел: послышалось гудение, ив полуоткрытую дверь боком протиснулась стальная полусфера — робот. Старик отдал юноше пустую чашку. С деловитым гудением робот проскользнул к стенду, опустился точно на середину. Гудение прекратилось.

Два человека молча смотрели на машину, побывавшую на чужой планете. На полированном корпусе робота поблёскивал герб, надпись «СССР» и дата отлёта. — Союз Советских Социалистических Республик, — прочёл юноша.

— Да, — отозвался старик. — Тогда ещё Социалистических. Через шесть лет это слово было заменено другим — Коммунистических.

— Это произошла за двенадцать лет до моего рождения, — взволнованно произнёс юноша.

Он подошёл к металлической черепахе и осторожно притронулся к выпуклому гербу. Потом обошёл вокруг робота.

— Что это?! — воскликнул он. — Ничего не понимаю. Посмотрите? Здесь надпись…

Старик встал, включил верхний свет. На гладком боку робота была вырезана надпись: «Люди Земли, мы…» Юноша вопросительно смотрел то на старика, то не надпись. Наконец он не выдержал: — Это сделали там, — произнёс он. Голос его дрогнул. — На планете были разумные существа…

— Разумные? — задумчиво переспросил старик. — Нет, не просто разумные. Они очень умны. И в этом загадка.

— Какая? — нетерпеливо спросил юноша.

— Они не успели закончить надпись, — думая о своём, сказал старик. — Да, тут углубление — это начало следующего слова.

— Какую загадку вы имеете в виду? — нетерпеливо спросил юноша.

Его удивляло спокойствие старика и раздражала неторопливость, с которой старик осматривал робот.

Старик вернулся к креслу.

— Ракета достигла звезды Ван-Маанена, — негромко, словно размышляя вслух, сказал он. — У этой звезды, как мы знаем, единственная планета. Ракета стала на время её спутником. Сначала наблюдение велось бортовыми приборами, потом вспомогательная ракета опустила вниз робота. По заранее составленной программе робот должен был пробыть на планете пятьдесят часов. Если бы он не вернулся через пятьдесят часов, ракета отправилась бы в обратный путь… Теперь вы понимаете? Эти существа за пятьдесят часов смогли понять устройство робота и по его аппаратуре освоили наш язык…

— Это невозможно! — воскликнул юноша.

Старик пожал плечами.

— Посмотрите ещё раз на надпись. Обратите внимание, что фраза не окончена, но тем не менее составлена из очень аккуратно вырезанных букв. Не забыты даже мельчайшие — и в общем ненужные — детали. Эти существа не знали, что можно упрощать буквы. Они в точности скопировали их с печатающего аппарата робота.

— Но у робота есть и звукофиксирующая система, — сказал юноша. — Почему же… Ага, понимаю! Значит, мы услышим их голоса?

— Нет, — старик улыбнулся. — Мы услышим голос робота. Звукофиксирующая система не предназначалась для записи внешних звуков. Она отражала только то, что суммировал Электронный Мозг робота. Поэтому голос должен принадлежать роботу, но слова могут быть подсказаны… ими.

— Вы говорили о какой-то загадке…

— Да. У них более старая культура, чем у нас. Может быть, они ушли на тысячи, миллионы лет вперёд… Так почему же мы прилетели к ним, а не они к нам?! В этом и состоит загадка…

Старик, нахохлившись, сидел в углу. Юноша нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ему хотелось скорее вскрыть робота, но старик молчал, погружённый в свои мысли, и юноша не решался его беспокоить. Юноша не понимал старика. Зачем нужно размышлять, когда можно просто открыть робота и всё узнать? На месте старика он именно так бы и сделал.

«Почему он медлит? — подумал юноша. — Если отгадает, это не будет иметь значения, потому что всё равно робот сам скажет. А если ошибётся, будет стыдно. Нет, я бы не стал думать!» Старик думал. Он решал задачу как шахматист — на много ходов вперёд. Из каждого сделанного им вывода вытекали новые следствия, логические построения становились сложными и извилистыми. Потом всё сразу упростилось. Он нащупал верный путь — и мысли рванулись вперёд.

— Они прилетят к нам! — воскликнул старик, вскочив и оттолкнув кресло. — Наверное, они уже летят!

Юноша растерянно смотрел на старика. Юноша знал, что палеонтологи могут по одной найденной кости восстановить облик давно вымершего животного, но он не ожидал, что с такой уверенностью — по одному факту — можно прийти к столь далёким и неожиданным выводам.

— Лупу! — приказал старик, подходя к роботу.

Юноша замешкался, и старик недовольно повторил: — Я сказал — лупу! Ну, живее!

Лупа отыскалась в одном из ящиков вделанного в стену шкафа. Старик внимательно осмотрел полированную поверхность робота.

— Отлично сделано, — одобрительно прошептал он. — Металл почти не успел размягчиться…

Он бросил лупу на кресло и быстро прошёлся из угла в угол. Юношу удивила походка старика — лёгкая, упругая, молодая.

— Вскройте робота, — распорядился старик, вернувшись к креслу.

Он сидел, играя лупой, улыбаясь. Юноша долго возился с крышкой робота. Наконец, щёлкнув, крышка приподнялась.

— Посмотрите, сняты ли внутренние пломбы, — сказал старик.

— Пломб нет!

— Ага, — удовлетворённо кивнул старик, — значит, они полностью разбирали робота, — он пожевал губами. — И нет никаких следов огня?

— Огня? — удивлённо переспросил юноша. — Нет, конечно, нет. А почему?..

— А потому, — чётко, раздельно сказал старик, — что этот робот был в мире из антивещества. Да, да, не перебивайте! Звезда Ван-Маанена, её единственная планета, существа, населяющие эту планету, — все из антивещества. Те же атомы, те же молекулы, но вместо электронов — позитроны, вместо протонов, нейтронов, мезонов — антипротоны, антинейтроны, антимезоны.

— Робот бы взорвался, встретив антивещество, — возразил юноша. — Вещество и антивещество аннигилируют, превращаясь в энергию.

Старик усмехнулся.

— Вы неплохо знаете азы физики, — сказал он. — Однако вы забыли аксиомы философии. Развитие никогда не останавливается. Существа, живущие на этой планете, прошли больший путь, чем мы. Они научились — правда, совсем недавно — предотвращать взрывы при соприкосновении тел из вещества и антивещества.

— Недавно? — переспросил юноша.

— Да, недавно, — твёрдо повторил старик. — Именно поэтому они не могли прилететь раньше на Землю.

Юношу била нервная дрожь. Он с трепетом смотрел на старика, тот представлялся ему ясновидящим…

— Включите звукофиксирующую аппаратуру — негромко сказал старик.

Юноша нажал кнопку. Тотчас же послышалось негромкое шипение. Ясный, но абсолютно невыразительный голос произнёс: «Включены приборы. Вспомогательная ракета отделилась от ионолета и идёт в атмосферу планеты. Снаружи наблюдается повышенная концентрация позитронов…» Голос умолк. Едва слышно шуршала лента магнитофона. Потом тот же лишённый всякой выразительности голос продолжал: «Высота над поверхностью планеты шесть тысяч километров. Концентрация позитронов быстро растёт. Корпус робота разогревается… Высота четыре тысячи километров. Атмосфера планеты состоит из антивещества. Возвращение невозможно — отказали рули ракеты… Три тысячи километров. Плавится металл на выступающих частях робота. Приборы работают нормально. Через тридцать секунд произойдёт взрыв…» Старик, вцепившись в подлокотники кресла, подался вперёд. Юноша неподвижно — замер у робота.

Бесстрастный голос кибернетической аппаратуры, спокойно сообщавший о неминуемой гибели робота, производил жуткое впечатление.

«Две тысячи семьсот километров, — вновь заговорил робот. — Ракета окружена плотной магнитной завесой. Повышение температуры прекратилось. Спуск продолжается… Тысяча пятьсот километров. Напряжённость магнитной завесы растёт. Температура упала до нормальной. Приборы работают исправно. Киносъёмка и фотографирование невозможны: в магнитном поле вышли из строя затворы объективов… Пятьсот километров. Силы… неизвестные силы отклоняют ракету к полюсу…» Наступило длительное молчание. Юноша склонился над роботом. Медленно раскручивалась узкая лента магнитофона. Внезапно раздался протяжный, высокий, похожий на удар гонга, звук. Он затих, и тотчас же вновь послышался голос робота. Это был тот же самый, лишённый всякой выразительности «машинный» голос, с педантичной чёткостью выговаривающий каждый звук. Но паузы между словами и фразами увеличились. И сами фразы были построены как-то иначе — напряжённо, не всегда правильно.

В них было что-то неуловимо чужое, нечеловеческое.

— Люди планеты Земля, — с расстановкой говорил металлический голос. — Вы молоды и дерзки. Вы послали свой автомат, исходя из предпосылок, что планета, на которую он опустится, будет, в общем, похожа на вашу планету. Вы снабдили автомат примитивным оружием; устроили ненужную систему радиоперехвата управления. Такой автомат может оказаться полезным только в том маловероятном случае, если подвергаемая исследованию планета населена существами, имеющими одинаковый с вами уровень развития. Однако по принципам вероятности половина обитаемых планет должна обогнать вас в развитии. В этих случаях автомат окажется малопригодным. Именно так и произошло. Но вы не учли и другое обстоятельство. Ваш мир состоит по отношению к нашему из антивещества. Автомат должен был погибнуть. Однако мы за последний отрезок времени научились сохранять антивещество.

Здесь мы дадим вам необходимые пояснения. Наше знание установило, что все близкие к нам звёзды и планетные системы, в том числе и ваша система, состоят относительно нас из антивещества. Наши космические корабли уже в давнее прошлое время путешествовали по вселенной, но не могли опуститься ни на одну планету. Планетные же системы, состоящие относительно нас из вещества, пока находятся вне пределов досягаемости наших кораблей.

Наша планета часто подвергалась разрушительному действию метеоритов из антивещества. Мы научились изолировать эти метеориты магнитным полем и опускать их вниз. Так был опущен и ваш автомат, который мы сначала приняли за метеорит.

Нам удалось разобрать автомат и понять его устройство. Ваш автомат оказался слишком сложным.

Здесь сложилась ситуация, для которой мы не нашли слова в лексиконе вашего автомата…

— Это слово — юмор, — усмехнулся старик. — Робот его не знает. — Нам было трудно, — продолжал бесстрастный металлический голос, — разобрать автомат, сделанный из антивещества, и понять его устройство настолько, чтобы сообщить вам об этом. В нашем распоряжении оставалось мало времени. Здесь мы должны сказать, что считаем нерациональной вашу систему отсчёта времени. Мы знаем, что год есть период обращения планеты Земля вокруг звезды Солнце. Но зачем делить период вращения Земли на двадцать четыре части, а каждую из этих частей — на шестьдесят отрезков? Это неразумно, ибо вы в других случаях применяете десятичную систему счисления.

Однако мы поняли, что автомату необходимо вернуться к доставившей его космической ракете через пятьдесят единиц времени, называемых часами. Нам хватило этого времени, чтобы составить ясное представление об уровне развития жизни на планете Земля. Мы получили обширные сведения о ваших знаниях. Мы убедились, что уровень вашего развития достаточен, чтобы можно было без опасений послать к вам корабли. Мы сделаем это в близком будущем.

Снабжённые магнитной защитой, наши корабли смогут безопасно находиться в антимире. Кроме того…

Голос умолк. Потом послышался снова. Паузы между словами уменьшились.

— Люди планеты Земля, через несколько шестидесятых долей часа автомат должен отправиться в обратный путь. Приняты необходимые меры для безопасного возвращения автомата на корабль. Мы выражаем…

Магнитофон с шипением перематывал ленту. Голос оборвался.

— Всё, — негромко сказал старик, откидываясь на спинку кресла. — Можете выключить.

Наступила тишина. Старик, закрыв глаза, думал.

Юноша был крайне взволнован. Ему ещё никогда в жизни не приходилось первому узнавать столь новое в науке. И хотя ракету запустили другие люди, хотя другие существа говорили голосом робота, он волновался так, как будто все открытия были сделаны им самим. В голове его вихрем проносились мысли: куда сообщить, что сообщить… Но старик молчал, и юноша заставлял себя ждать, пока старик заговорит. Юноша чувствовал какой-то безотчётный трепет перед стариком. И если бы сейчас старик начал вдруг говорить на языке этой далёкой планеты, юноша не удивился бы…

Старик открыл глаза. Поднялся.

— Утром вы отправите вниз все приборы, — сказал он. Голос его был звонок и ясен. — Все приборы робота и ракеты. Предварительную информацию я передам сегодня.

— Радио? — быстро спросил юноша.

Старик посмотрел на него, покачал головой.

— Нет. Я вылечу сейчас на своём орнитоптере.

— Ночью? — юноша был поражён. — Через эти горы в такую погоду?.. Я вызову ракетоплан, вас доставят…

— Не нужно, — улыбнулся старик. — Поверьте, ничего не случится.

И такова была сила этого человека, что юноша моментально успокоился. Теперь он знал, твёрдо знал — действительно ничего не случится. Он не мог сомневаться в словах старика.

По узкому, покачивающемуся трапу они опустились на освещённую люминесцентными лампами дорожку. Старик поднял воротник куртки, огляделся, глубоко вдохнул морозный воздух.

— Вы идите, — сказал он, протягивая юноше руку. — Идите…

Юноше хотелось проводить старика, но он не посмел ослушаться. Обычно очень разговорчивый, он в этот вечер незаметно для самого себя перенял манеру старика говорить мало, точно, продуманно.

Старик шёл по аллее, обсаженной низкорослым кустарником. Он смотрел вперёд и рассеянно улыбался своим мыслям. Перед его мысленным взором возникали лица тех, кто сорок лет назад вместе с ним послал отсюда ракету. От имени этих людей он встретил сегодня вернувшийся корабль. Он мог сказать им: «Друзья, наш труд не был напрасен…» У озера старик остановился. Ветер гнал по озеру чёрные волны, раскачивал похожий на тушу кита ионолет. Старик кивнул ракете, как близкому и живому другу. «Нелепая конструкция, — с нежностью подумал он. — Как же тебе трудно было там, в космосе…» Он поднял руку, прощаясь с ракетой. Круто повернулся и пошёл к тому месту, где когда-то стояла скамейка.

«Да, это было здесь, — подумал он. — Теперь я ясно помню. А слова… Ну, конечно… Она просто ничего не ответила. Ни одного слова — иначе я бы помнил. Она положила руку мне на грудь — и ничего не сказала. Наверное, ей помешала музыка. Помешала?» Он усмехнулся.

«Теперь я изменю маршрут экспедиции, — думал он. — Уже нет смысла лететь к звезде Ван-Маанена. Я пойду в короткий рейс, чтобы вернуться на Землю. Надо увидеть тех… да, они умны… умны… Я вернусь на Землю. И сюда ещё вернусь! Что ж, все уходящие в космос берут с собой частицу Земли. Почему же… Да, конечно, я возьму отсюда…» Он опустился на колени, достал платок и аккуратно сложил в него несколько сбившиеся в комья кусочков земли, обломок асфальта, пучок жёлтых, жёстких травинок. Потом ветшал и быстро, не оглядываясь, зашагал к площадке, на которой стоял его орнитоптер.

Юноша видел всё из окна центрального здания ракетодрома. Он стоял в неосвещённой комнате, у широкого окна и, покусывая губы, смотрел вниз. Он неожиданно почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый ком. Старик скрылся за поворотом аллеи, а юноша, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на озеро. Ионолет отсюда казался совсем крошечным. «Это как древние доспехи, — подумал юноша. — Они давно устарели, погнулись, проржавели, но… но их носили богатыри…» Это слово заставило его вспомнить о симфонии Бородина. Быстро, не зажигая света, он включил магнитную запись и вернулся к окну.

Над ракетодромом, заглушая печальный свист ветра, гремели мощные аккорды. В лучах прожекторов сверкнули, словно поднятые ввысь музыкой, тонкие крылья орнитоптера.

Юноша смотрел в небо.

Огненный цветок

Прометей: Но кто же ты?

Земля: Я мать твоя, Земля.

Шелли, Освобождённый Прометей

Это началось с того, что звёздный корабль «Топаз», повреждённый метеоритным ливнем, вынужден был изменить курс и опустился на планету Мот в системе гаснущей звезды Барнарда. Здесь, среди развалин древней цивилизации, капитан «Топаза» впервые нашёл обелиск с изображением Огненного Цветка.

С тех пор Звёздные Капитаны часто встречали такие обелиски, потому что люди с планеты Мот ещё миллионы лет назад отправляли в Звёздный Мир свои корабли и на многих планетах поставили обелиски в честь Огненного Цветка, Капитаны читали высеченные на этих обелисках надписи и, возвратившись на Землю; рассказывали об Огненном Цветке. Странные это были рассказы.

Странные и волнующие. Говорили, что Огненный Цветок светится в темноте, переливаясь красками, подобно полярному сиянию. Говорили, что цветок этот удесятеряет силы человека, даёт долгую жизнь.

Говорили, что растущий на Земле женьшень в сравнении с Огненным Цветком то же, что стекло в сравнении с алмазом.

Не было среди Звёздных Капитанов такого, который не мечтал бы найти Огненный Цветок. Но никто не знал, где его искать. Однажды капитан «Экватора» высказал мысль, что Огненный Цветок должен расти на горячих планетах, находящихся вблизи звёзд. Он был мудр, старый капитан «Экватора». Он справедливо полаял, что только в раскалённой атмосфере могут расти цветы, называемые Огненными, ибо при недостатке тепла и света растения окрашены в тёмные тона.

Дважды проникал «Экватор» к самым горячим из известных тогда планет в системах звёзд Альтаир и Процион. И оба раза безрезультатно. Испепелённые жгучими лучами планеты были мертвы. На ссохшейся, потрескавшейся почве ничего не росло. Но «Экватор» вновь ушёл к горячей планете в системе звезды Лаланда и уже не вернулся.

Тогда возникли сомнения: там ли нужно искать Огненный Цветок? Капитан «Зодиака», чей скептический ум любил парадоксы, провозгласил, что Огненный Цветок должен расти на холодных, удалённых от своих солнц планетах. «Огненный Цветок светится в темноте, подобно рыбам в пучине океана, — говорил капитан „Зодиака“. — Надо искать его на планетах, где царит вечная ночь». После этого многие корабли опускались на ледяные вершины замёрзших планет.

Но в холодном мраке не светилось ни одного огонька. Лёд сковывал планеты, и не было на них жизни.

Упорно искали Звёздные Капитаны неуловимый Огненный Цветок. Ибо уже в те времена люди твёрдо знали: нет в Звёздном Мире ничего такого, перед чем разум и воля человека были бы бессильны. Шли корабли в Звёздный Мир навстречу неведомым опасностям, и ничто не могло остановить Звёздных Капитанов.

Знаменитый капитан «Гранита», человек необыкновенной удачи, нашёл на одной из планет в системе звезды Лакайля засыпанный песком обелиск в честь Огненного Цветка. В высеченной на обелиске надписи упоминалась звезда Лейтена. Через несколько лет бесшабашный командир «Тайфуна», тот самый, дто четырежды терпел кораблекрушения, сумел прорваться сквозь сплошное облако астероидов, окружавшее звезду Лейтена, и высадился на единственной в этой системе большой планете. Это была жуткая планета, населённая орохо — самыми страшными существами Звёздного Мира. В отчаянных схватках с орохо «Тайфун» продвигался вдоль-экватора планеты, пока не удалось найти окаменевшие остатки Огненного Цветка.

Рассказывают, однако, что полвека спустя капитан «Каравелы», великий знаток Звёздного Мира, нашёл где-то живой Огненный Цветок. Но «Каравела» погибла на обратном пути, столкнувшись близ звезды Грумбридж с пылевым скоплением антивещества.

Время шло, и люди почти перестали верить преданиям об Огненном Цветке. Но именно тогда один из звёздных кораблей открыл планету, на которой рос Огненный Цветок. Корабль этот назывался «Прометей».

В те времена уже привыкли называть капитанов по именам их кораблей. Это была хорошая традиция, ибо имя капитана подобно флагу корабля: оно должно быть гордым и ярким. И это была справедливая традиция, ибо в Звёздном Мире жизнь капитана и жизнь корабля составляли одно целое. Если погибал капитан, погибал и его корабль, потому что в опасные рейсы капитаны уходили в одиночку — электронные машины заменяли экипаж.

Так вот, капитана, нашедшего Огненный Цветок, называли — по имени его корабля — Прометеем. Рассказывают, что он родился в маленькой колонии, основанной людьми на суровой планете Рен в системе звезды Проксима Кита. Рассказывают далее, что только в двадцатилетнем возрасте Прометей впервые попал на Землю. После многих лет, проведённых в тесной рубке корабля, он увидел нашу Землю: зелёные, шумящие под ветром леса, мягкую, звенящую голубизну неба, седой океанский прибой у скалистых берегов… Он понял, что даже в самом малом клочке Земли больше жизни и красоты, чем в безграничных межзвёздных пропастях. Муравей на дрожащей травинке, капля росы на зелёном листе, журчащий под камнем ручеёк — целый мир для человека, умеющего видеть и слышать.

Прометей полюбил Землю и людей. Наверное, это и сделало его поэтом, ибо о чём может слагать стихи человек, не любящий или не знающий красоты своей Земли?!

Прометей полюбил Землю и людей. Однако он был капитаном и часто уходил в Звёздный Мир. Корабль шёл к звёздам, и с трепещущих антенн срывались и летели сквозь бесконечный мрак сложенные Прометеем строки. Их жадно ловили на Земле, потому что в стихах Прометея, как и на Земле, жили сильные и красивые люди с богатой и щедрой душой.

Трудно говорить из Звёздного Мира с Землёй: радиоволны гаснут, быстро тает накопленная в батареях энергия. И потому Шестая Заповедь Звёздных Капитанов предостерегает от разговоров, не вызванных необходимостью. Но Прометею — таково было решение всех капитанов — дали право говорить с людьми, когда он хочет. Ибо он был поэтом.

Да, он был поэтом и Звёздным Капитаном. Он посвоему смотрел на Звёздный Мир. Другие знали — он ещё и чувствовал. И потому в безграничных глубинах Звёздного Мира он видел многое, чего другие ещё не могли увидеть. Такова привилегия поэта. Искусство проникает на крыльях фантазии туда, куда разум ещё бессилен проникнуть.

Прометей был поэтом, и он нашёл Огненный Цветок.

Рассказывают, что это произошло так.

Однажды, после долгого и трудного полёта корабль Прометея приблизился к звезде Феридан. Это небольшая звезда, похожая на наше Солнце. В системе Феридана оказалось девять планет, как и в нашей солнечной системе. Восемь планет были безжизненными. Поверхность девятой — самой большой — планеты окутывала ионизированная, насыщенная облаками атмосфера. Прометей назвал эту планету Зевсом, потому что Зевс — другое имя Юпитера, крупнейшей планеты в системе Солнца.

В те времена посадка на неизвестную планету грозила смертельной опасностью. Локаторы отказывались работать в ибнизированной атмосфере, оптические приборы слепли в плотных облаках. Корабль мог разбиться о скрытые туманом горы, мог упасть в бушующий океан, завязнуть в топком болоте, в зыбучих песках. Прометей не знал, что скрывалось за непроницаемой атмосферой Зевса. Одно только сказали приборы: масса планеты велика, тяжесть на её поверхности вчетверо превышает земную.

Медленно входил корабль в атмосферу неизвестной планеты.

Содрогались от напряжения дюзы корабля, боровшиеся с притяжением планеты. Плотнее становилась атмосфера. Яростно пронизывали её сиреневые острия молний. Рвались навстречу кораблю вихри нагретого воздуха. Видел Прометей, что экраны дальних локаторов покрылись яркими пятнами: это на поверхности Зевса извергали огонь многочисленные вулканы.

Сплошные разряды молний наэлектризовали атмосферу, и чем ниже спускался корабль, тем туманнее становилось изображение на экранах локаторов.

Только на мгновение прояснился один из экранов дальнего локатора, и Прометей увидел, что на север от экватора, у подножия вулкана, растут светящиеся цветы. И хотя экран тотчас же закрыли мерцающие вспышки, Прометей уже чувствовал, догадывался, знал: там растут Огненные Цветы!

А воздушные вихри с нарастающей силой сжимали титановые борта корабля. Гневалась планета на дерзость пришельца, и бушевал ураган в её необъятной атмосфере. Корабль шёл над чёрными пропастями, над жерлами вулканов. Сквозь скрученные, истерзанные ураганом тучи пробивались зловещие отблески огня.

Прометей нарушил Вторую Заповедь Звёздных Капитанов. Он развернул корабль на север, в сторону от экватора, туда, где рос Огненный Цветок. Знал Прометей, что энергии реактора теперь не хватит на взлёт. Знал, что корабль не сможет покинуть грозную планету. Но Прометей, как говорят, ещё в детстве поклялся достать-людям Огненный Цветок. Мог ли он отступить? К тому же он был поэтом.

Корабль опустился у подножия крутого скалистого вулкана. Со скалы двумя красно-жёлтыми реками стекала лава. А между раскалёнными потоками на отвесном чёрном от пепла утёсе горел Огненный Цветок…

Сейчас их много на Земле, этих Огненных Цветов.

Мы привыкли к ним, и всё-таки нас вновь и вновь поражает их сила и красота. Да, надписи, прочитанные когда-то Звёздными Капитанами, сказали правду: Огненный Цветок удесятеряет силы человека, просветляет разум, даёт долгую жизнь. Разве не потому влюблённый юноша вместо объяснения дарит девушке Огненный Цветок? Разве не потому лучшие свои праздники мы украшаем Огненными Цветами? В них светится огонь, давший когда-то человеку великую силу. Огонь любви… Огонь разума… Огонь жизни…

Разве не это воплотилось в Огненном Цветке?

Прометей был поэтом, и он первым из людей взял в руки Огненный Цветок. Попробуйте же представить себе, что он тогда почувствовал?

Да, красив Огненный Цветок! Узкие его лепестки переливаются мягким светом, краски смешиваются, меняются: то становятся ослепительно яркими, то бледнеют, приобретая прозрачность, воздушность, какую-то непередаваемую тонкость…

Прав был старый, мудрый капитан «Экватора»: Огненный Цветок вырос в раскалённой атмосфере и вобрал в себя её силу и краски.

Говорят, что Прометей, сорвав Огненный Цветок, от волнения впервые не мог сложить стихи. Он лишь изменил несколько слов в сказанном до него:

Ты можешь, Зевс, громадой тяжких туч

Накрыть весь мир,

Ты можешь, как мальчишка,

Сбивающий репьи,

Крушить дубы и скалы,

Но ни земли моей

Ты не разрушишь,

Ни корабля, который не тобой построен,

Ни этого цветка,

Чей животворный пламень

Тебе внушает зависть.

Жадные языки раскалённой лавы лизали утёс, подбираясь к титановым бортам корабля. Но Прометей уже положил руку на рычаг управления. Заглушая грозовые раскаты, взревели дюзы. Корабль устремился вверх, в изрезанное молниями небо.

И потускнели молнии рядом с ослепительным пламенем, извергнутым мощными дюзами.

Огненный Цветок был похищен у Зевса!

Однако тяжёлая расплата ждала Прометея. Корабль не смог вырваться в Звёздный Мир. Быстро иссякла энергия реактора, невидимые цепи притяжения сковали корабль, привязали его к планете, превратив в её спутник.

Так Зевс отомстил Прометею.

Рассказывают, что тысячелетия назад люди придумали миф, похожий на историю Прометея — поэта и Звёздного Капитана. Рассказывают также, что в этом мифе титан, похитивший у богов огонь и отдавший его людям, был за это много веков прикован к скале. Утверждают даже, что похитителя звали Прометеем. Жалкая выдумка! Разве люди оставили бы того, кто принёс им огонь?! Они ополчились бы на богов. Кто может быть сильнее людей?!

Нет, скорее всего, и не было такого мифа. Ибо совершенно иначе завершился подвиг Прометея — поэта и Звёздного Капитана.

Люди Земли не оставили человека, похитившего для них Огненный Цветок. Антенны земных станций приняли сигнал бедствия, посланный Прометеем.

И тотчас же всем кораблям во всех частях Звёздного Мира земные станции послали приказ: «На помощь!» С той минуты, как радиоволны, несущие приказ, касались антенны корабля, капитан — где бы он ни находился — должен был прежде всего думать о спасении Прометея. Таков был смысл приказа.

Вслед за этим земные станции обратились ко всем людям во всех уголках Земли. И в этот час каждый человек, живущий на Земле, сделал для спасения Прометея то, что он мог сделать. Разум всех людей, их знания, опыт, воля, энергия слились в единое целое. Так возник план прорыва к звезде Феридан.

Эскадра из шести мощных кораблей ушла в Звёздный Мир. На борту кораблей были самые смелые капитаны, самые опытные штурманы, самые искусные инженеры. Капитаны других кораблей, ранее покинувших Землю, спешили навстречу эскадре, чтобы отдать ей энергию своих реакторов. Пополняя запасы энергии, эскадра могла идти на скорости, которой ещё никто не достигал.

Как сказано, в эскадре было шесть кораблей. Два корабля получили повреждения от метеоритов и вернулись на Землю. Эскадра же, набирая скорость, шла вперёд. Два других корабля не смогли преодолеть магнитное поле у звезды Ван-Маанена и совершили посадку на планеты в системе этой звезды. Эскадра же, набирая скорость, шла вперёд. Ещё один корабль не выдержал огромной скорости полёта и отстал. Но последний из посланных кораблей — на нём был поднят флаг эскадры — пробился к звезде Феридан.

С трудом погасив скорость, он подошёл к планете Зевс и передал огромную мощь своего реактора кораблю Прометея. Разорвав цепи притяжения, оба корабля устремились в Звёздный Мир. А навстречу им уже мчались другие корабли, несущие неизрасходованную энергию.

Так был освобождён Прометей.

Уходя к Земле, он сказал мстительной планете Зевс:

— Вот, я — гляди! Я создаю людей,

Леплю их

По своему подобью,

Чтобы они, как я, умели

Страдать, и плакать,

И радоваться, наслаждаясь жизнью,

И презирать ничтожество твоё,

Подобно мне!

Он был поэтом, он похитил у Зевса для людей Огненный Цветок и потому имел право так говорить.

Примечания

1

То есть квантовый звездолёт класса «семь девяток после нуля».

2

Суточный спутник Земли — искусственный спутник, обращающийся вокруг планеты на высоте её шести радиусов и делающий один оборот в сутки. Он постоянно висит на небосводе на одном месте (для земного наблюдателя).

3

Эквивалентная масса — масса, возникающая при огромном выделении энергии при торможении звездолёта согласно знаменитому закону взаимосвязи массы и энергии, открытому Эйнштейном.

4

Антигравитационный радиоуправляемый автомат-передатчик

5

Титан — крупнейший спутник Сатурна.

6

Собственная скорость — скорость, вычисленная по расстояниям, измеренным неподвижным наблюдателем (например, земным), и по промежуткам времени, измеренным по часам движущейся ракеты. Определённая таким образом скорость, естественно, может превышать скорость света.

Content

АЛЬФА ЭРИДАНА

От составителя

В. Савченко

Вторая экспедиция на странную планету

А. Колпаков

Пришелец

Альфа Эридана

Г. Анфилов

В Конце пути

В. Муравьёва

Астронавт

А. и Б. Стругацкие

Испытание «СКР»

Частные предположения

Г. Альтов

«Богатырская симфония»

Огненный цветок

Примечания