Мишель Ричмонд

Брачный договор

© Матвеева Е., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Посвящается Кевину

1

Я лечу куда-то на «Цессне» – самолет скачет по воздушным ямам. Голова раскалывается, на рубашке кровь. Сколько времени, не знаю. Наручников на мне больше нет – только обычный ремень безопасности. Кто меня пристегнул? Я даже не помню, как сел в самолет.

В открытую дверь кабины видно затылок пилота. В самолете, кроме нас, никого. Внизу снеговые шапки гор, «Цессну» мотает ветром. Пилот ни на секунду не отвлекается от приборов, спина его напряжена.

Трогаю голову. Рука становится липкой от запекшейся крови. В животе урчит. Вспоминаю, что ел французский тост, но когда это было? На соседнем сиденье бутылка воды и сэндвич, завернутый в бумагу. Открываю бутылку и пью.

Разворачиваю сэндвич – ветчина с сыром. Черт, как больно жевать! Похоже, кто-то двинул мне в челюсть уже после того, как я упал и отключился.

– Домой летим? – спрашиваю я пилота.

– Смотря где ваш дом. Мы направляемся в Хаф-Мун-Бэй[1].

– Вам ничего обо мне не сказали?

– Только имя и куда доставить. Я вроде таксиста, Джейк.

– Но вы тоже из «Договора»?

– Конечно, – отвечает он невозмутимо. – Верность супруге, приверженность «Договору». Пока смерть не разлучит нас. – Пилот на секунду оборачивается и бросает на меня такой взгляд, что я понимаю – расспрашивать больше не стоит.

Самолет ухает в воздушную яму – сэндвич выпадает у меня из рук. Раздается сигнал тревоги. Выругавшись, пилот лихорадочно давит на кнопки и кричит что-то диспетчеру. Мы стремительно снижаемся. Вцепившись в подлокотники, я думаю об Элис, вспоминаю наш последний разговор – я ей столько всего не сказал!

Неожиданно мы выравниваемся и набираем высоту. Поднимаю развалившийся сэндвич с пола, кое-как заворачиваю в бумагу и кладу на соседнее сиденье.

– Простите, турбулентность, – извиняется пилот.

– Вы не виноваты. Хороший маневр.

Наконец уже над солнечным Сакраменто, пилот расслабляется, и мы болтаем о том, что ребята из «Голден Стэйт Уорриорз»[2] неожиданно хорошо отыграли сезон.

– Какой сегодня день? – спрашиваю я.

– Вторник.

Я с облегчением вижу в иллюминаторе знакомую линию побережья и маленький аэропорт. Сразу после мягкой посадки пилот оборачивается ко мне:

– Не попадайте туда больше, ладно?

– Да уж, не собираюсь.

Беру сумку и выхожу. Дверь самолета закрывается. Он разворачивается и снова идет на взлет.

Я сажусь в кафе, заказываю горячий шоколад, отправляю Элис сообщение. Будний день, два часа; наверное, у нее совещания одно за другим. Так не хочется ее отрывать, но она очень нужна мне сейчас.

Ответ приходит немедленно.

– Где ты?

– В аэропорту.

– Выеду в пять.

От ее работы до Хаф-Мун-Бэй больше двадцати миль. Элис пишет, что в центре пробки, так что я заказываю себе еду – почти полразворота меню. В кафе пусто. Бойкая официантка в безукоризненно отглаженной униформе стоит и ждет, когда я оплачу счет. Потом говорит:

– Хорошего дня, друг.

Выхожу на улицу и сажусь на скамейку. Холодно, туман накатывает волнами. Я чувствую, что окончательно замерзаю, но тут к кафе наконец подъезжает старенький «ягуар» Элис. Встаю, проверяю, не забыл ли чего. Элис идет ко мне. На ней строгий костюм, на ногах кроссовки – в туфлях на каблуке водить неудобно. Черные волосы, влажные от тумана. Губы накрашены темно-красной помадой – надеюсь, для меня.

Она встает на цыпочки и прижимается губами к моим губам. Как же я соскучился!.. Элис отстраняется и оглядывает меня с головы до ног.

– Слава богу, ты цел. – Она тихонько касается моей щеки. – Что случилось?

– Почти не помню.

– Чего от тебя хотели?

Мне так много нужно ей рассказать, но я боюсь. Чем меньше она знает, тем лучше. К тому же правда ей совсем не понравится.

Я бы все отдал, лишь бы вернуться в прошлое, где еще не было свадьбы, не было Финнегана и «Договор» еще не перевернул нашу жизнь.

2

Честно говоря, свадьбу хотел я. Нет, место, банкет, музыка – всем этим занималась Элис, у нее такое лучше получается. Но сама идея была моей. Мы с Элис знали друг друга три с половиной года. Я хотел быть с ней, а брак представлялся мне гарантией того, что я ее не потеряю.

Элис не всегда отличалась постоянством. В юности она была бесшабашной, импульсивной, ее могло привлечь что-то яркое, сверкающее. Я боялся, что, если протяну, она от меня ускользнет. Свадьба, если уж говорить честно до конца, была способом ее удержать.

Предложение я сделал в теплый январский вторник. У Элис умер отец, и мы поехали в ее родную Алабаму. Кроме отца, у Элис из родственников никого не осталось. После похорон мы два дня приводили в порядок дом в пригороде Бирмингема, где Элис провела детство, – разбирали коробки с вещами на чердаке, в кабинете и в гараже. Все в доме напоминало ей о родных: награды отца, полученные за годы военной службы, баскетбольные трофеи брата, кулинарные книги матери, выцветшие фотографии бабушки и дедушки. Мы будто наткнулись на сокровищницу малочисленного племени, давно исчезнувшего с лица земли.

– Все, осталась только я, – произнесла Элис не с горечью, а просто констатируя факт.

Ее мать умерла от рака, брат покончил жизнь само-убийством. Элис смогла пережить эти потери, но они оставили глубокий след в ее душе. Сейчас я понимаю, что, лишившись семьи, Элис стала еще больше ценить любовь и была готова ради нее на самые отчаянные поступки. Если бы ей не было так одиноко, сказала бы она мне «да»? Не знаю.

Так получилось, что кольцо я заказал за несколько недель до той поездки, а доставили мне его почти сразу, как Элис сообщили о смерти отца. Повинуясь какому-то импульсу, я сунул коробочку с кольцом в карман дорожной сумки.

Две недели спустя мы договорились о встрече с риелтором. Он ходил по комнатам и что-то быстро записывал, будто готовясь к ответу на экзамене. Потом мы вместе вышли на крыльцо.

– Уверены, что хотите продать дом? – спросил риелтор.

– Да, – ответила Элис.

– Просто… – Он махнул в нашу сторону папкой с зажимом для бумаг. – Почему бы вам не остаться здесь? Поженились бы, детей завели. В городе и так молодых семей нет. Детям играть не с кем. Сыну моему пришлось пойти в футбольную команду, потому что для бейсбольной детей не хватает.

– Ну, просто потому что… – промолвила Элис, глядя куда-то на улицу.

И замолчала. Риелтор вернулся к деловому тону. Назвал цену, а Элис ее еще немного снизила.

– Но это слишком дешево для нашего района, – удивился мужчина.

– Пусть. Главное, чтоб побыстрее.

Он записал что-то у себя.

– Нашим легче, конечно.

Через несколько часов подъехал грузовик, рабочие вынесли из дома мебель и старую технику. Остались только два шезлонга у бассейна, который не обновляли, наверное, с тех пор, как вырыли и забетонировали в 1974 году.

Наутро к дому снова подъехал грузовик – риелтор прислал ремонтную бригаду с новой мебелью. Рабочие действовали быстро и уверенно, развешивали по стенам абстрактные картины, расставляли на полках безделушки. В доме стало чище и просторнее. Его освободили от старья, но заодно лишили души.

Через день по комнатам уже ходили покупатели. Они перешептывались, открывали и закрывали шкафы и ящики, читали описание. Днем риелтор позвонил и сказал, что нашел четырех покупателей. Элис сразу же согласилась продать дом тому, кто назвал цену повыше. Мы собрали вещи и забронировали обратные билеты в Сан-Франциско.

Вечером Элис вышла посмотреть на звездное небо и попрощаться с Алабамой. Стояла теплая погода. Из соседского двора доносился аромат барбекю; вода в бассейне поблескивала в свете фонарей, а в шезлонгах сиделось так же уютно, как, наверное, и в тот самый день, когда отец Элис поставил их у бассейна. Жена его тогда была красивой и загорелой, а дети маленькими и неугомонными. Я-то чувствовал, что в Алабаме тоже может быть хорошо, однако Элис грустила и совсем не замечала этой нежданной красоты.

Потом я рассказывал друзьям, что идея сделать Элис предложение именно в этот момент пришла ко мне спонтанно. Мне захотелось ее отвлечь. Показать, что будущее есть, сделать так, чтобы в такой тяжелый для нее день она почувствовала себя счастливой.

Я опустился на одно колено у бассейна и, не говоря ни слова, преподнес Элис кольцо на повлажневшей от волнения ладони. Она посмотрела на меня, потом на кольцо, улыбнулась и сказала:

– Ладно.

3

Поженились мы на берегу Рашен-Ривер, в двух часах езды к северу от Сан-Франциско. Место выбрали за несколько месяцев до свадьбы, причем когда приехали его смотреть, раза два проехали мимо – на дороге не было указателей. Когда мы открыли калитку и пошли по тропинке к реке, Элис обняла меня и сказала, что ей тут очень нравится. Сначала я подумал, что она шутит. Там трава была высотой, несколько метров.

Участок относился к огромной молочной ферме – в поле паслись коровы. Ферма принадлежала гитаристке из первой группы Элис. Да, она раньше пела в группе, и вы, может быть, даже слышали их песни. Впрочем, об этом позже.

Накануне свадьбы я еще раз наведался на ферму и снова проехал мимо. На этот раз луг выглядел совсем по-другому. Джейн – так звали хозяйку – несколько недель подстригала траву и настилала дерн. Получилось превосходно. То, что я увидел, больше походило на поле какого-нибудь всемирно известного гольф-клуба. Луг переходил в холм, который полого спускался к реке. Джейн сказала, что им как раз не хватало повода привести свои владения в порядок.

На лужайке были большой шатер, веранда, бассейн с домиком. На берегу возвышалась сцена, на холме – беседка. Вокруг все так же неторопливо бродили коровы.

Около сцены поставили стулья и столы с зонтиками, установили усилители. Не то чтобы Элис любила свадьбы, но вообще праздники – да. Хотя за годы знакомства мы не устраивали шумных вечеринок, я знаю, что до меня были и танцевальные вечера, и дискотеки на пляжах, и тусовки в бывших квартирах Элис – она обладала талантом устроителя праздников. Так что во всем, что касалось организации свадьбы, я полностью положился на нее. Несколько месяцев подготовки – и все было доведено до совершенства и рассчитано по минутам.

Двести человек гостей. Предполагалось, что их будет поровну: сто со стороны жениха, сто – со стороны невесты, но потом все как-то перемешались. Список получился разношерстный, как и на любой свадьбе. Мои родители и бабушка, партнеры из юридической фирмы Элис, коллеги из клиники, бывшие пациенты, однокурсники, одноклассники, друзья Элис по группе и другие странные личности.

А еще Лайам Финнеган с женой.

Их мы внесли в список последними, под номерами двести один и двести два. Элис познакомилась с Финнеганом за три дня до свадьбы в юридической фирме, где денно и нощно работала уже год. Знаю, кажется странным, что моя жена – юрист. Вы бы тоже удивились, если бы знали ее лучше.

Элис работала над «делом Финнегана» о защите авторских прав. Это сейчас Финнеган – бизнесмен, а когда-то он пел в известной ирландской фолк-рок-группе. Даже если вы не слышали его песен, то, возможно, где-то видели его имя. О нем в свое время писали все музыкальные журналы Великобритании. Десятки музыкантов утверждают, что именно он оказал самое большое влияние на их творчество.

Когда Элис поручили заниматься «делом Финнегана», мы переслушали все его диски. Само дело было настолько простым, насколько только может быть простым дело о защите интеллектуальной собственности. Начинающая группа частично позаимствовала у Финнегана одну из песен и сделала из нее суперхит. Если вы, как и я, не владеете технической стороной музыкального сочинительства, то не заметите сходства, но если вы – музыкант, то, как сказала моя жена, сразу увидите откровенный плагиат.

Все это началось, когда несколько лет назад Финнеган в одном интервью обмолвился, что хит этой группы подозрительно напоминает песню с его второго альбома. Иск он подавать не собирался, однако директор группы прислал ему письмо с требованием извиниться и публично заявить, что его подопечные песню не крали. Тогда-то все и завертелось, и в итоге моей жене пришлось не покладая рук работать над своим первым большим делом.

Она была младшим юристом, так что когда Финнеган дело выиграл, вся слава досталась партнерам-владельцам фирмы. Месяц спустя – за неделю до нашей свадьбы – Финнеган посетил фирму. Суд постановил выплатить ему сумасшедшую кучу денег – гораздо больше ожидаемого, вот он и захотел поблагодарить всех за работу. Партнеры провели его в зал совещаний и стали рассказывать сказки про свою гениальную стратегию. Финнеган их поблагодарил, а потом вдруг спросил, нельзя ли ему увидеть всех сотрудников, которые работали над делом, и процитировал несколько фраз из ходатайств и записок к делу, тем самым показав, что он в курсе мельчайших подробностей.

Больше всего ему понравилась юридическая записка, которую подготовила Элис. Она подошла к ее написанию творчески и с юмором – разумеется, насколько это допускает строгий документ. Партнеры пригласили Элис в зал совещаний. Кто-то обмолвился, что в выходные она выходит замуж. Финнеган сказал, что обожает свадьбы, и Элис в шутку поинтересовалась, не хочет ли он прийти на нашу. Ко всеобщему удивлению, Финнеган сказал, что почтет за честь.

Перед уходом он еще раз подошел к Элис, и она вручила ему приглашение.

Через два дня курьер привез нам посылку. Мы не очень удивились, потому что на той неделе нам уже доставили несколько свадебных подарков. Вместо обратного адреса было написано: «От Финнеганов». В прилагаемом конверте обнаружилась изящная открытка с изображением свадебного торта. Надпись гласила:

Элис и Джейк, примите сердечные поздравления по случаю вашего грядущего бракосочетания. Брак способен многое дать супругам, которые относятся к нему с уважением. Лайам.

Полученные до этого подарки нельзя было назвать сюрпризами. Я даже вывел что-то вроде формулы для определения содержимого коробки: стоимость подарка равна доходу дарителя, умноженному на количество лет знакомства и деленному на число «пи». Ну, или что-то вроде того. Бабушка подарила нам столовый сервиз на шесть персон. Кузен вручил тостер.

Однако вычислить подарок от Финнегана не представлялось возможным. Преуспевающий бизнесмен, который только что выиграл громкое дело, музыкант, записавший множество дисков, которые, возможно, не принесли ему особого богатства. Просто знали мы его всего ничего. Точнее, совсем не знали.

Снедаемый любопытством, я сразу же открыл посылку – там оказался деревянный ящичек с выжженным на крышке логотипом. Сначала я подумал, что внутри какой-то эксклюзивный, ужасно дорогой виски. Такой подарок как раз отвечал бы моей формуле.

Мне стало не по себе. Дома у нас не было крепких напитков. Дело в том, что мы с Элис познакомились в реабилитационном центре к северу от Сономы[3]. Я тогда уже работал психотерапевтом и хватался за любую возможность набраться опыта, а тут как раз друг попросил его подменить. На второй день я вел групповой сеанс, на котором присутствовала Элис. Она призналась, что стала злоупотреблять алкоголем и ей надо завязать со спиртным, не насовсем, а пока она не обретет стабильность в жизни. Еще она сказала, что никогда не пила раньше, но после того, как одного за другим потеряла близких родственников, стала вести себя безрассудно и теперь хочет взяться за ум. На меня произвели впечатление и решительный настрой, и ясность суждений.

Когда я через несколько недель вернулся в город, то решил ей позвонить. Я вел группу для старшеклассников со схожими проблемами и надеялся, что Элис согласится перед ними выступить. О своей проблеме она рассказывала честно и прямо, и манера разговора у нее была располагающей. Мне хотелось установить доверительные отношения с подростками, а Элис они послушали бы. Ее музыкальное прошлое тоже было на руку. Потертая косуха, короткие черные волосы, гастрольные байки – Элис выглядела круто.

В общем, она согласилась выступить перед группой, все прошло хорошо, я пригласил ее пообедать, потом мы подружились, стали встречаться, съехались, ну а дальше вы знаете – я сделал ей предложение.

И все равно я внутренне сжался при виде ящичка, похожего на футляр для ужасно дорогого алкоголя. В первые месяцы нашего с Элис знакомства она вообще не пила спиртного. Потом время от времени стала позволять себе баночку пива или бокал вина за ужином. Те, у кого алкогольная зависимость, ведут себя не так. Однако у Элис получалось остановиться. Она контролировала себя лучше, чем все, кого я знал.

Я поставил подарок на стол. Изящный деревянный ящик.

Однако надпись на крышке была какая-то странная.

«ПАКТ».

Разве ирландский виски будет так называться?

Я открыл ящичек. В нем обнаружилась деревянная шкатулка. В самом ящике было два отделения и в каждом, на синем бархате, лежало по очень дорогой авторучке, отделанной серебром, белым золотом, может быть, даже платиной. Авторучка оказалась на удивление тяжелой. Эксклюзивный подарок. Такое дарят тем, у кого уже все есть. Странный выбор. Мы с Элис очень много работали и не бедствовали, конечно, но нельзя было сказать, что у нас есть все. Я уже дарил Элис красивую ручку на окончание юридической школы. Заказал у частного продавца в Швейцарии. Но до этого несколько месяцев изучал ассортимент эксклюзивных канцелярских принадлежностей. Ощущение при этом было такое, будто открываешь дверцу шкафа, а за ней – целый мир. Стоимость ручки я, конечно, от Элис скрыл, чтобы она не слишком расстраивалась, если ее потеряет.

Я рассмотрел финнегановскую ручку получше. Расписал на оберточной бумаге, потом вывел рядом: «Спасибо, Лайам Финнеган». На ручке была гравировка, но буквы очень мелкие. Я вспомнил, что в настольной игре, которую Элис подарила мне на Рождество, есть лупа. Порывшись в шкафу, я нашел игру и новенькую лупу. Потом поднес ручку к свету.

«ЭЛИС И ДЖЕЙКУ», а дальше дата свадьбы и место: «ДУНКАН-МИЛЛЗ, КАЛИФОРНИЯ». Признаться, я ожидал большего от всемирно известного кантри-певца. Если бы там было изречение, заключающее в себе всю мудрость мира, вот тогда я бы не удивился.

Я выложил на стол вторую ручку. Потом вынул шкатулку. Тоже деревянная, тоже с изящными петлями и надписью на крышке. Шкатулка показалась мне странно тяжелой для своего размера.

Я попытался ее открыть, но она оказалась заперта. Ключа в ящичке не было, только записка.

«Элис и Джейку. «Договор» навсегда с вами».

Я уставился на записку. Что бы это значило?

Элис пришла с работы поздно – ей надо было закончить несколько проектов до отъезда в свадебное путешествие. Когда она наконец вернулась домой, возникла куча дел, и мы благополучно забыли про подарок от Финнегана.

4

Уже по первым пяти минутам свадьбы можно предсказать, как она пройдет. Если гости все тянутся и тянутся, а то и вовсе опаздывают, есть вероятность, что торжество будет скучным. На нашу же свадьбу все, наоборот, прибыли раньше времени. Мой шафер, Анжело Фоти, и его жена Тами приехали из города быстрее, чем рассчитывали и, чтобы скоротать время, заглянули по дороге в кафе. Там они увидели еще четыре пары, поняли по одежде, что те тоже едут на свадьбу, познакомились со всеми и начали праздновать.

Прибывающие гости, волнение, суета… Только когда началась церемония, стало ясно, что Финнеган все-таки пришел. Я стоял у алтаря и смотрел, как Элис в потрясающе красивом платье идет ко мне – своему избраннику, как вдруг в последнем ряду гостей заметил Финнегана в безукоризненном черном костюме и розовом галстуке. Его спутница – лет на пять помладше – была одета в зеленое платье. К моему удивлению, они оба улыбались и, похоже, искренне радовались происходящему. Мне представлялось, что у Финнегана и его жены будет очень занятой вид, они приедут поздно и побудут на свадьбе только для галочки. Похоже, я ошибался.

Тогда я еще не знал, что, понаблюдав за супружескими парами на свадьбе, можно понять, какие из них действительно счастливы: то ли потому, что и правда сделали удачный выбор, то ли потому, что просто искренне верят в институт брака. Такие пары выделяются на фоне остальных, хотя чем именно, объяснить сложно. И Финнеганы были именно такой парой. Не успел я перевести взгляд на Элис – такую прекрасную в платье с открытыми плечами и ретрошляпке, как Финнеган улыбнулся мне и поднял несуществующий бокал.

Церемония прошла буквально молниеносно! Обмен клятвами, кольца, поцелуй… Еще несколько минут назад Элис шла к алтарю, и вот мы уже – муж и жена, а вокруг шумит праздник. Меня постоянно вовлекают в разговоры родственники, друзья, коллеги, одноклассники, каждый с удовольствием рассказывает другим случаи из моей биографии, перевирая факты в положительном ключе. И только когда начало темнеть, я снова увидел Финнегана у сцены, где музыканты – друзья Элис – наигрывали какую-то мелодию. Финнеган и его жена стояли в обнимку, на плечах у нее был накинут его пиджак, и оба все так же довольно улыбались.

На какое-то время я выпустил Элис из поля зрения и, поискав ее в толпе взглядом, понял, что она на сцене. За все время нашего знакомства она ни разу не пела со сцены – будто окончательно распрощалась с этой частью своей биографии. Подсветку еще не включили, но в темноте было видно, что она машет друзьям, зовет к себе барабанщицу Джейн, друга по юридической фирме с бас-гитарой в руках и других малознакомых мне людей. Некоторых я вообще видел впервые, и их присутствие на свадьбе говорило о том, что до меня у Элис была совсем другая жизнь и что важная часть ее души по-прежнему от меня скрыта. Мне было и грустно, и радостно видеть ее в этом незнакомом качестве: грустно оттого, что я чувствовал себя лишним, а радостно – потому что она осталась для меня загадкой в лучшем смысле этого слова. Элис протянула руку к Финнегану. Вокруг заструился мягкий голубоватый свет. Финнеган направился к сцене. Все достали сотовые и принялись снимать.

Моя жена долго молчала. Разговоры вокруг затихли, всё будто замерло в предвкушении. Наконец Элис подошла к микрофону.

– Друзья! Большое спасибо, что вы сегодня с нами. – Она указала на меня, и за ее спиной прозвучала органная нота. За синтезатором сидел Финнеган, явно пребывая в своей стихии. Красивый звук растаял в воздухе, и тут же орган зазвучал вновь, ведя за собой остальные инструменты. Свет стал ярче. Элис стояла на сцене, глядя на меня и слегка покачиваясь в такт музыке. Я сразу же узнал нежную, свадебную песню «Вся моя любовь», которую группа Led Zeppelin исполняла в период своего расцвета. Элис запела, тихий и неуверенный поначалу голос набирал силу. Похоже, им с Финнеганом каким-то образом удалось настроиться на одну волну.

Элис стояла в круге света, закрыв глаза, вновь и вновь повторяя прекрасные строки припева, и я как никогда отчетливо осознал, что она меня любит. Оглядевшись, я увидел, что все гости – наши друзья и родственники – покачиваются в такт музыке.

Песня достигла своей кульминации. Я и забыл, что в ней есть слова: «Конец это или только начало?» Простой вопрос, но из-за него все остальные слова песни будто потеряли свой утверждающий смысл. Мне вдруг показалось, что я теряю равновесие, пришлось даже схватиться за спинку стула. Луна освещала все вокруг – людей, луг, дремлющих в поле коров, реку. Сбоку от сцены тихонько кружилась жена Финнегана в зеленом платье, закрыв глаза и полностью погрузившись в музыку.

Праздновали еще долго. На рассвете мы сидели у бассейна – я с Элис на одном шезлонге, Финнеганы на другом – и смотрели, как встает солнце над рекой.

Наконец Финнеганы взяли плащи, туфли и собрались уезжать.

– Мы вас проводим, – сказала Элис.

Когда мы шли к машине, у меня возникло такое чувство, будто я знаю эту пару уже много лет. Они уселись в свой «ламборджини» – Финнеган еще пошутил, что автомобиль он одолжил у друга, – и тут я вспомнил про деревянный ящичек.

– Ой, я же забыл вас поблагодарить. Мы должны были поговорить о вашем загадочном подарке.

– Обязательно поговорим, – ответил Финнеган. – Всему свое время.

Его жена при этом улыбнулась.

– Завтра мы летим домой в Ирландию. Я напишу вам, когда вы вернетесь из свадебного путешествия.

Итак, праздник закончился. Две недели в почти заброшенном, но когда-то суперпрестижном отеле на берегу Адриатического моря, долгий перелет домой, и вот у нас уже все в точности как и прежде, с единственной разницей в том, что теперь мы женаты. Так конец это или только начало?

5

Вернувшись из свадебного путешествия, мы старались не поддаваться настроению, которое часто овладевает людьми после прекрасного праздника и отпуска на тихом солнечном курорте. В первый же вечер я достал бабушкин сервиз, приготовил ужин из четырех блюд, накрыл стол и зажег свечи. Мы жили вместе уже больше двух лет, но мне хотелось, чтобы супружеская жизнь ощущалась как-то по-другому.

Я приготовил жаркое с картофелем по рецепту, который нашел в интернете. Получилась ужасная бурая масса. Надо отдать должное Элис: она съела все, что было на тарелке, да еще и похвалила. Несмотря на миниатюрность – даже в туфлях на высоченных каблуках рост Элис будет не выше среднего, – она любит поесть. И мне это всегда нравилось. К счастью, бисквит с шоколадной глазурью спас положение. На следующий вечер я испробовал другой рецепт семейного ужина. На этот раз получилось лучше.

– Я слишком стараюсь? – спросил я.

– Меня раскормить? Ага, – ответила Элис, крутя куриную ножку в картофельном пюре.

А потом все вернулось в привычную колею. Мы заказывали пиццу с колбасой или что-нибудь еще с доставкой на дом и ели перед телевизором. Как-то раз, когда мы залпом досматривали сезон сериала «Есть ли жизнь после детсада», телефон Элис пикнул сообщением.

– От Финнегана, – сказала она.

– Что пишет?

Элис зачитала эсэмэску вслух:

– Спасибо за то, что пригласили нас с Фионой на свой праздник. Ничто так не вдохновляет, как прекрасные молодожены и веселые свадьбы. Для нас было честью разделить с вами такой особенный день.

– Что ж, приятно.

– Мы с Фионой будто бы увидели самих себя двадцать лет назад. Она говорит, что вы непременно должны приехать к нам в гости в Ирландию на будущий год.

– Ого! – сказал я. – Похоже, и правда подружиться хотят.

– Ну и наконец о подарке, – продолжала читать Элис. – Нам с Фионой тоже подарили «Договор» на свадьбу. Подарок оставили у нас на крыльце дождливым утром понедельника. И только через две недели мы узнали, что он от моего преподавателя музыки – почтенного господина из Белфаста, что учил меня играть на гитаре в детстве.

– Передаривают, что ли? – удивился я.

– Вряд ли, – ответила Элис.

Она продолжила читать:

– Этот подарок оказался самым лучшим из всех, что мы с Фионой тогда получили, и, если честно, единственным, который я вообще помню. За эти годы мы подарили «Договор» еще нескольким парам. Правда, он не для всех, но я уже успел немного узнать вас с Джейком и чувствую, что вам он подойдет. Можно задать вам несколько вопросов?

Элис быстро напечатала:

– Да.

Телефон тут же пикнул ответным сообщением.

– Вы бы хотели, чтобы ваш брак продлился всю жизнь: да ли нет? Отвечать нужно предельно честно.

Элис посмотрела на меня и после секундного замешательства напечатала:

– Да.

Снова сообщение.

Вид у Элис был крайне заинтригованный, словно Финнеган вел ее сквозь темноту в какое-то заветное место.

– Согласны ли вы с утверждением, что брак – это не только радость, но иногда и грусть, что в семейной жизни бывают как светлые, так и темные полосы?

– Конечно.

– Готовы ли вы оба потрудиться для того, чтобы ничто и никогда вас не разлучило?

– Само собой, – ответил я.

– Вы пасуете перед трудностями?

– Нет.

– Открыты ли вы новому? Готовы ли принять помощь от друзей, если они заботятся исключительно о вашем счастье?

Не очень понятно. Элис посмотрела на меня.

– Как ответим?

– Ну, я да.

– Тогда я тоже. – Она принялась печатать.

– Отлично. Вы свободны в эту субботу утром?

– Свободны? – Элис посмотрела на меня.

– Конечно, – ответил я.

– Да, – напечатала она. – Вы в городе?

– Нет, в студии в пригороде Дублина. К вам приедет моя подруга Вивиан и расскажет об условиях вступления в «Договор». Если вы с Джейком серьезно настроены на то, чтобы пополнить наши ряды, то я почту это за честь. Десять утра подойдет?

Элис глянула в календарь на сотовом, потом ответила: «Да».

– Вот и чудесно. Уверен, вы с Вивиан сразу же найдете общий язык.

Мы подождали какое-то время, однако телефон больше ни разу не пикнул.

– Тебе не кажется, что все это как-то сложно? – спросил я.

Элис улыбнулась.

– Ну, вреда же не будет, если попробуем.

6

Немного о себе. Я – психотерапевт и психолог-консультант. Хотя у меня были любящие родители, а детство со стороны выглядело идеальным, проблемы роста меня не миновали. Теперь я понимаю, что не я выбрал работу, а работа выбрала меня.

В Калифорнийский университет я поступил, чтобы изучать биологию, но вскоре мои интересы поменялись. В начале второго курса мне поручили шефство над первокурсниками, нуждающимися в психологической помощи. Я учился и работал с удовольствием. Мне нравилось разговаривать с людьми, выслушивать их, искать решение проблем. После окончания учебы я не захотел расставаться с психологией и поступил в аспирантуру Университета Санта-Барбары, где стал изучать прикладную психологию. Защитив диссертацию, я уехал в родной Сан-Франциско – работать на кафедре в университете и консультировать трудных подростков.

Сейчас у меня маленькая частная клиника, которую я открыл вместе с друзьями по аспирантуре. Когда полтора года назад мы сняли помещение в бывшей мастерской по ремонту пылесосов, то боялись, что нашего заработка не хватит даже на аренду, и всерьез подумывали о том, чтобы параллельно приторговывать кофе с моим фирменным шоколадным печеньем.

Однако на крайние меры идти не пришлось – наше предприятие выжило. Мои партнеры – Эвелин (тридцать восемь лет, не замужем, суперумная, единственный ребенок в семье, родом из Орегона) и Ян (британец, сорок один год, не женат, гей, старший из трех детей в семье) – увлеченные, приятные и жизнерадостные люди; именно благодаря их жизнерадостности наша «лодка» не пошла ко дну.

Каждый из нас отвечает за свое направление. Эвелин работает с зависимостями и пагубными пристрастиями, Ян – специалист по управлению гневом и обсессивно-компульсивному расстройству, а я занимаюсь трудными детьми и подростками. Случаи, которые не поддаются четкой классификации, мы делим поровну. Недавно мы решили, точнее, Эвелин придумала, что теперь у нас будет еще одно направление работы. Вернувшись из свадебного путешествия, я узнал, что она уже записывает ко мне на прием супружеские пары.

– Я теперь эксперт в вопросах брака?

– Совершенно верно.

Эвелин у нас гений маркетинга и рекламы – она уже нашла мне трех новых клиентов. Когда я стал возражать, она показала мне переписку с ними, где четко указала, что опыта в психологическом консультировании у меня много, но в браке я состою всего две недели.

Когда Эвелин обрушила на меня эту новость, я сразу же запаниковал и стал изо всех сил готовиться. Первым делом я изучил материалы по эволюции института брака и с удивлением обнаружил, что моногамия установилась в западном обществе всего восемьсот лет назад. Еще я узнал, что люди, состоящие в браке, живут дольше, чем одинокие. Об этом я слышал и раньше, но статистикой и результатами научных исследований не интересовался, а они оказались очень убедительными.

Хотя вот, с другой стороны, известный американский комик Граучо Маркс как-то пошутил, что «институт брака прекрасен, но кто же захочет жить в институте?»

Я еще много других цитат выписал из интернета и из книг по психологии семьи и брака, которые купил в книжном рядом с работой.

«Счастливый брак требует, чтобы вы влюблялись много раз и всегда в одного и того же человека».

«Нельзя находиться в тени друг друга – для роста нужен свет».

И все такое прочее. Да, пожалуй, цитировать кого-то всегда проще, так часто поступают дилетанты, и все-таки хорошо иметь под рукой парочку афоризмов. Бывают же моменты, когда не знаешь, что сказать; тогда какое-нибудь высказывание того же Граучо Маркса помогает побороть неловкость, изменить ход беседы, да и просто собраться с мыслями.

7

В субботу мы встали пораньше и принялись готовиться к приезду Вивиан. Без пятнадцати десять Элис закончила пылесосить, а я вынул из духовки коричные булочки. Не сговариваясь, мы оба оделись слишком нарядно. Увидев меня в застегнутой на все пуговицы рубашке и брюках цвета хаки, Элис рассмеялась.

– Точь-в-точь продавец из телемагазина!

На самом деле нам просто хотелось, чтобы и мы сами, и наш домик с кусочком вида на океан выглядели чуть лучше обычного. Нам зачем-то надо было произвести впечатление на Вивиан, хотя вслух мы в этом друг другу не признавались.

В девять пятьдесят две Элис в третий раз переоделась – на этот раз в голубое платье в цветочек.

– Слишком, да? – спросила она, покружившись передо мной.

– Нет, в самый раз.

– А туфли?

Эти туфли на высоких каблуках она носила только на работе.

– Ага, слишком, – подтвердил я.

– Ты прав. – Она убежала в прихожую и вернулась в красных балетках.

– Теперь то, что надо, – сказал я.

Я выглянул в окно. Никого. У меня было какое-то странное чувство, что нам предстоит пройти собеседование для приема на работу, хотя резюме мы никуда не отсылали. Шкатулка, ручки, странные эсэмэски – все сказанное и написанное Финнеганом интриговало и давало ощущение избранности. В душе Элис была настоящим перфекционистом: за что бы она ни бралась, ей всегда требовалось довести дело до конца. Да не просто довести – а выполнить все идеально, пусть даже в ущерб себе.

В девять пятьдесят девять я снова выглянул в окно. Туман сгустился, на дороге не было ни одной машины.

Потом вдруг на крыльце раздался стук каблуков. Элис посмотрела на свои балетки и прошептала:

– Другие надо было.

Я неуверенно подошел к двери.

– Вивиан? – Мой голос прозвучал официальнее, чем хотелось.

На Вивиан было ладно скроенное, но очень яркое желтое платье. Как майки у гонщиков «Тур де Франс». Выглядела она моложе, чем я ожидал.

– Вы, должно быть, Джейк, – сказала она. Потом добавила: – А вы – Элис. В жизни вы еще очаровательнее, чем на фотографии.

Элис не покраснела. Комплиментами ее не смутить. Наклонив голову набок, она оценивающе смотрела на Вивиан – наверное, подозревала ее в каких-то скрытых мотивах, в то время как та, на мой взгляд, говорила вполне искренне. Элис и правда выглядит эффектно. Однако я-то знал, что она с радостью променяла бы красоту – и высокие скулы, и большие зеленые глаза, и густые черные волосы – на нормальную семью, где все были бы живы, мать не травила бы себе печень, а отец – легкие и брат не выбрал бы выход, который иногда почему-то называют самым простым.

Вивиан и сама была красива той красотой, которая проистекает из уверенности в себе, хорошего воспитания и наличия вкуса. Наряд ее подходил как для деловой встречи, так и для «субботнего завтрака с друзьями». На плече у нее висел дорогой кожаный портфель, а на шее поблескивала нитка жемчуга. Когда свет упал на лицо Вивиан, стало ясно, что ей около пятидесяти. Волосы у нее были блестящие и гладкие, а кожа словно светилась изнутри, очевидно, благодаря здоровому питанию, регулярным занятиям спортом и умеренности во всем. Наверное, она работает в какой-нибудь высокотехнологичной компании, где сотрудников поощряют продажей акций и хорошими годовыми премиальными.

Обычно, когда я впервые вижу потенциального клиента, то могу сразу определить, насколько серьезны его проблемы. Испытываемые годами страхи, стрессы и неуверенность в себе отражаются на лице. Волнения и тревоги оставляют на нем след, подобно тому, как вода прокладывает себе путь по земле, и со временем на лице образуется сеть ручейков-морщин, которые поначалу видны только опытному глазу.

В это мгновение прорвавшийся сквозь туман солнечный свет залил гостиную, озарил лицо Вивиан, и мне стало ясно, что этой женщине незнакомы стрессы, тревоги и неуверенность в себе.

– Кофе? – спросил я.

– Да, спасибо.

Вивиан села в большое синее кресло, стоившее половину первой зарплаты Элис, открыла портфель и извлекла из него ноутбук и мини-проектор.

Я неохотно ушел на кухню. Сейчас я понимаю, что мне не хотелось оставлять Элис наедине с Вивиан. Когда я принес кофе, они обсуждали наше свадебное путешествие и красоты Адриатики, а Вивиан интересовалась названием нашего отеля. Как она вообще узнала, куда мы ездили?

Я сел рядом с Элис и положил по булочке на десертные тарелки.

– Благодарю, – сказала Вивиан. – Люблю коричные булочки.

Потом она подключила проектор к ноутбуку и встала.

– Мне понадобится белый фон. Вы не против? – И, не дожидаясь ответа, сняла картину со стены. Там у нас висела работа знаменитого фотохудожника Мартина Парра, которую Элис подарила мне на прошлый день рождения – я всегда восхищался этой фотографией, хотя стоила она слишком дорого. На ней был запечатлен одинокий пловец в уличном бассейне где-то в заштатном шотландском городке. Рядом зеленоватое волнующееся море, а небо затянуто серыми грозовыми тучами. Когда я спросил Элис, где она купила фотографию, она рассмеялась. «Купила? Если б все было так просто…»

– Итак, – обратилась Вивиан. – Что Лайам вам рассказал?

– Вообще-то ничего, – ответила Элис.

– Несите сюда шкатулку, – попросила Вивиан. – И авторучки.

Я пошел в кладовку, где мы сложили свадебные подарки, которыми еще не успели заняться. Известный специалист по этикету мисс Мэннерз говорит, что поблагодарить письмом за подарок надо в течение года. В современном же мире, где есть электронная почта и эсэмэс-сообщения, до этого почему-то вообще руки не доходят. Каждый раз, видя подарки в кладовой, я испытывал чувство вины за то, что мы еще не поблагодарили дарителей.

Шкатулка и ручки были принесены и водружены на кофейный столик перед Вивиан.

– Так, закрыта, – улыбнулась Вивиан. – Первый тест пройден.

Элис нервно отпила кофе. Она увидела шкатулку, только когда мы вернулись из свадебного путешествия, и сразу же попыталась открыть замочек пинцетом.

Вивиан достала из портфеля связку золотых ключей. Нашла нужный, вставила в замок, но не повернула.

– Требуется ваше устное подтверждение, что вы готовы идти дальше. – Она выжидательно посмотрела на Элис.

Надо было сразу заподозрить неладное. Выдворить Вивиан, не отвечать больше на звонки Финнегана и сразу же отказаться во всем этом участвовать. Но мы были молоды, любопытны и только что поженились.

– Готовы, – кивнула Элис.

8

Вивиан включила проектор, и там, где еще несколько минут назад красовалась фотография Мартина Парра, появилось слово «ПАКТ».

Во весь экран. Черное на белом.

– Итак, – сказала Вивиан, вытирая пальцы салфеткой, оставшейся со свадьбы – я все еще приятно удивлялся при виде надписи «Элис и Джейк» на салфетках, – я задам вам обоим несколько вопросов.

Она достала из портфеля черную кожаную папку, внутри которой лежал блокнот с желтыми линованными страницами. В рамке на стене по-прежнему светилось слово «ПАКТ». Я старался не смотреть на черные буквы, грозно нависшие над нашим пока еще таким молодым и хрупким браком.

– Для вас обоих это первый брак, верно?

– Да, – ответили мы хором.

– Сколько продлились предыдущие отношения у каждого из вас?

– Два года, – ответила Элис.

– Семь, – сказал я.

– Лет? – переспросила Вивиан.

Я кивнул.

– Интересно. – Она что-то написала в блокноте.

– Сколько прожили в браке ваши родители?

– Девятнадцать лет, – ответила Элис.

– Сорок с лишним, – сказал я не без гордости. – Они и сейчас вместе.

– Отлично, – кивнула Вивиан. – Элис, получается, ваши родители развелись?

– Нет.

Видно было, что Элис не хочется об этом говорить, со смерти ее отца прошло так мало времени. Вообще Элис похожа на закрытую книгу. Мне, как психотерапевту и к тому же мужу, нелегко смириться с этой ее особенностью.

Вивиан подалась вперед, облокотившись на блокнот.

– Какова, по-вашему, самая частая причина развода?

– Скажи ты. – Элис похлопала меня по колену.

– Измена, – сказал я, почти не задумываясь.

Мы с Вивиан оба выжидательно смотрели на мою жену.

– Клаустрофобия, – пошутила Элис.

«Могла бы и серьезно ответить», – подумал я.

Вивиан записала наши ответы в блокнот.

– Как вы считаете, люди должны нести ответственность за свои поступки?

– Да.

– Да.

– Полезна ли служба семейных психологов?

– Хочется надеяться, что да, – рассмеялся я.

Она снова сделала какие-то пометки в блокноте. Я пытался их разглядеть, но почерк был слишком мелкий. Вивиан захлопнула папку и назвала двух знаменитых актеров, чей брак совсем недавно распался и скандальный развод теперь обсуждали все кому не лень.

– Как вы думаете, кто больше виноват?

Элис нахмурилась, пытаясь понять, что Вивиан хочет услышать. Как я уже говорил, Элис – перфекционист. Ей надо не просто сдать экзамен, но и получить отличную отметку.

– Думаю, что оба, – наконец сказала она. – Не следовало ей так поступать с Тайлером, не по-взрослому это, да и он неправильно себя повел. Ни к чему было те твиты постить, например.

Вивиан кивнула, а Элис выпрямилась на стуле, явно довольная своим ответом. Наверное, в школе она была ученицей, которая всегда знает ответ, поднимает руку на уроке и усердно делает домашнее задание.

– Как всегда, полностью соглашусь с женой.

– Хороший ответ, – подмигнула мне Вивиан. – И последние несколько вопросов. Ваш любимый напиток?

– Горячий шоколад, – ответил я. – Только остывший.

Элис на мгновение задумалась.

– Раньше я любила коктейль из клюквенного сока с водкой и льдом. Теперь предпочитаю минералку со вкусом ягод. А ваш?

Вивиан явно удивилась – не ожидала, что ей тоже будут задавать вопросы.

– Пожалуй, ирландский виски двенадцатилетней выдержки, неразбавленный. – Она пролистала блокнот. – Ну и самый главный вопрос: хотите ли вы, чтобы ваш брак продлился всю жизнь?

– Да, – ответил я без колебаний. – Конечно.

– Да, – сказала Элис. Вроде бы искренне, но вдруг она и сейчас отвечает так, потому что это правильно?

– На этом все, – объявила Вивиан, убирая папку в портфель. – Перейдем к слайдам.

9

– «Договор» – это сообщество единомышленников, объединенных общей целью, – начала Вивиан. – Созданное в тысяча девятьсот девяносто втором году известным адвокатом Орлой Скотт, оно постепенно росло и крепло. С тех пор наши правила и устав претерпели изменения, неизмеримо выросло количество участников и расширилась география, однако миссия и дух «Договора» остались такими же, какими задумывались Орлой с самого начала.

Она подалась вперед; мы едва не соприкасались коленями. На стене по-прежнему чернело слово «ПАКТ».

– Так это такой клуб? – спросила Элис.

– И да и нет, – ответила Вивиан.

На первом слайде была фотография высокой ухоженной женщины, стоящей у белого коттеджа на фоне моря.

– Орла Скотт работала адвокатом по судебным делам, потом прокурором, – продолжала рассказ Вивиан. – Всецело отдавалась работе, даже сама себя называла карьеристкой. Была замужем, но без детей – мечтала занять высокий пост в министерстве юстиции и не хотела, чтобы что-то отвлекало ее от цели. Когда Орле исполнилось сорок, она потеряла обоих родителей, от нее ушел муж, а ее должность сократили. И все это – за год!

Элис неотрывно смотрела на картинку на стене. Наверное, сочувствовала Орле, потому что тоже знала, каково это – терять близких.

– Говорят, Орла выиграла более трех тысяч дел, – продолжала Вивиан. – Но она была всего лишь винтиком в судебной машине при Маргарет Тэтчер. Стоило той уйти в отставку, как Орла лишилась работы. Она уехала на Ратлин – остров, где выросла. Сняла коттедж, собираясь пробыть на острове неделю или две, не спеша все обдумать и наметить дальнейший план действий. Однако ей все больше и больше нравилось жить на острове, где жизнь текла размеренно и неторопливо, совсем как в детстве. Все, что до сих пор представлялось таким важным, потеряло смысл. Она приехала на остров, чтобы оправиться от потери работы, и вдруг поняла, что произошедшее с ней вовсе не так ужасно. А вот уход мужа и распад брака по-настоящему выбили почву у нее из-под ног.

Муж был ее страстной студенческой любовью. Они рано поженились и постепенно отдалились друг от друга. И когда он попросил развод, Орла даже испытала что-то вроде облегчения – одной проблемой меньше. Заглянув поглубже в свою собственную душу, она призналась себе, что рассматривала брак скорее как помеху карьере и каждый раз, задерживаясь на работе, испытывала чувство вины.

В адвокаты она пошла, потому что верила в идеалы правосудия и хотела помогать жертвам несправедливости. Однако после развода Орла попыталась взглянуть на свою карьеру беспристрастно и осознала, что жила в режиме нон-стоп и у нее просто не было времени, чтобы посмотреть на вещи шире. Постепенно она стала частью меняющегося политического пейзажа, к которому на самом деле не питала особого уважения. Ее затянуло в рутину повседневных дел, и она долгое время жила по инерции. Осознав все это, Орла пересмотрела свои отношения с мужем и даже попыталась начать все сначала, но у него уже была другая жизнь.

Вивиан заговорила быстрее, похоже, и сама увлекшись историей, которую наверняка рассказывала много раз.

– Как-то год спустя Орла гуляла по острову и встретила Ричарда – американского туриста, который путешествовал по Северной Ирландии в поисках семейных корней. В итоге Ричард сдал билеты на обратный рейс, уволился с работы в США, продлил аренду номера в единственной гостинице на острове и в конце концов сделал предложение Орле.

Судя по виду Элис, что-то в этой истории не давало ей покоя.

– Им всем, похоже, пришлось уйти с работы. Это что, обязательно? Мы с Джейком любим свою работу.

– Уверяю вас, что в «Договоре» много участников, которые, как и ваш спонсор, достигли больших высот в своем деле, – ответила Вивиан. – «Договор» заботится о том, чтобы вы оставались самими собой, становясь еще лучше.

Я уже слышал подобный лозунг в каком-то летнем лагере.

– Орла не сразу решилась принять предложение Ричарда, – сообщила Вивиан. – Она поняла, почему распался ее брак, и не хотела повторять ошибки. Орла считает, что человек живет по привычке. Стоит попасть в колею – и все, измениться уже будет сложно.

– Но можно, – возразил я. – Вся моя работа, вся моя деятельность построена на этом предположении.

– Конечно, можно, – ответила Вивиан. – Орла согласилась бы с вами. Она решила, что раз первый брак не удался, значит, для второго надо выработать определенную стратегию. Целыми днями бродя по берегу, она размышляла о том, что приводит супругов к разводу и в чем залог счастья. А потом приходила к себе в уютный домик и записывала свои мысли на той же печатной машинке, на которой несколько десятков лет назад ее мать пыталась писать романы. По прошествии семнадцати дней у нее была уже целая книга – готовый свод правил, руководство по созданию крепкого брака, причем высокоэффективное и научно обоснованное, за все эти годы оно не раз доказывало свою действенность. Орла считает, что супружеские отношения нельзя пускать на самотек. Выводы, к которым она пришла во время своих долгих прогулок по острову, и легли в основу «Договора».

– Орла и Ричард поженились? – спросил я.

– Да.

– И по-прежнему женаты? – уточнила Элис, немного подавшись вперед.

Вивиан с энтузиазмом кивнула.

– Конечно. У нас все женаты и замужем. «Договор» работает. И в случае Орлы, и в моем. В вашем тоже сработает. Проще говоря, «Договор» – это одновременно и соглашение, которое вы заключаете со своей второй половиной, и, – Вивиан включила слайд с изображением радостно улыбающихся людей на зеленой лужайке, – сообщество единомышленников, призванное поддержать и укрепить это соглашение. Теперь понимаете?

– Не совсем, – улыбнулась Элис. – Но я заинтригована.

Вивиан пролистала несколько слайдов – в основном с изображениями людей на живописных лужайках перед особняками и в роскошных интерьерах – и задержалась на фотографии Орлы, произносящей с балкона речь перед толпой собравшихся. Фотография была сделана в яркий солнечный день в какой-то пустынной местности.

– Орлу всегда привлекала работа в области права, – сказала Вивиан. – Ей нравилось, что в законодательстве для всего предусмотрены строгие нормы и правила, а в спорных вопросах решение принимает суд. Ее успокаивало то, что в поисках ответа можно обратиться к закону, и она подумала, что браку тоже нужен свой свод законов.

Она считала, что британское общество успешно функционирует уже сотни лет благодаря законам. Каждый знает, чего ожидать. Да, мошенники, воры и убийцы существуют, но большинство граждан соблюдают закон, потому что осведомлены об ответственности за свои действия. Орла поняла: ее первый брак потерпел крах, потому что в браке никогда до конца не знаешь, ни чего ожидать от супруга, ни какую ответственность придется нести впоследствии.

– Значит, – произнес я, – «Договор» – это попытка перенести принципы законодательства на институт брака?

– Не просто попытка. Система реально работает. – Вивиан выключила проектор. – И возможности, которые она дает, нельзя недооценивать: «Договор» оказывает поддержку обществу тем, что укрепляет и упорядочивает институт брака.

– Вы упомянули об ответственности, – вмешалась Элис. – Не уверена, что понимаю…

– Послушайте, у меня не первый брак, – начала Вивиан. – Первый раз я вышла замуж, когда мне было двадцать два года, а мужу двадцать три. Мы познакомились в старших классах школы и долго встречались. Сначала все было здорово: мы вдвоем против целого мира, но потом – не знаю, на каком именно этапе, – я стала чувствовать себя одиноко. У нас начались проблемы, а спросить совета было не у кого. Он мне изменял. Почему, не знаю; тогда я думала, что сама виновата. Развод показался единственным выходом. – Вивиан выпрямилась и смахнула рукой появившуюся в уголке глаза слезинку. – Когда я встретила Джереми, мне было очень страшно начинать новые отношения. Так же, как в свое время Орле. Джереми сделал предложение, я ответила «да», однако со свадьбой тянула – ужасно боялась повторить ошибку. Брак ассоциировался у меня только с негативом.

– А как получилось, что вы вступили в «Договор»? – спросила Элис.

– В конце концов я исчерпала отговорки. Джереми заявил, что выберет дату, я дала согласие, и все завертелось. Когда до свадьбы оставалось две недели, я уехала в командировку. Я ждала самолет в аэропорту Глазго и немного перебрала с джином в баре. Помню, сидела одна и плакала. Люди уже начали на меня оборачиваться. И вдруг ко мне подсел импозантный пожилой мужчина. Он приехал в аэропорт встречать сына, который учился в колледже Пало-Альто, в Калифорнии. Мы долго разговаривали. Я сказала ему, что у меня скоро свадьба и что я боюсь – всегда же легче вывалить свои страхи на незнакомца, которого вряд ли снова увидишь. В Исландии тогда произошло извержение вулкана, так что задержка рейса вылилась в восьмичасовое сидение в аэропорту. Но с этим человеком было так хорошо и интересно, что ожидание прошло незаметно. Через несколько дней мне по почте пришел свадебный подарок. И вот я замужем уже шесть лет и счастлива.

Вивиан потянулась к деревянной шкатулке и повернула ключик в замке. Внутри лежали какие-то документы, написанные темно-синими чернилами на пергаменте. Под ними обнаружились две одинаковые книжечки в золотистых кожаных переплетах.

Вивиан дала нам каждому по книжечке. Удивительно, но на обложках были вытиснены наши имена, дата свадьбы и слово «ПАКТ» большими печатными буквами.

– Это наш «Кодекс», – пояснила Вивиан. – Его нужно выучить наизусть.

Я пролистал книжечку. Шрифт был очень мелким.

У Вивиан зазвонил телефон. Она провела пальцем по экрану и сказала:

– Правило со страницы сорок три: «Всегда отвечайте на звонок супруга». – И в ответ на мой удивленный взгляд кивнула на «Кодекс». Потом ушла с телефоном на крыльцо и закрыла дверь.

Элис помахала книжечкой и шутя изобразила губами слово «прости».

«Да ладно», – изобразил я в ответ.

Она наклонилась и поцеловала меня.

Как я уже говорил, предложение я сделал, чтобы удержать Элис. С тех пор как мы вернулись из свадебного путешествия, я боялся, что у нее начнется послесвадебная депрессия. Мы почти сразу же вошли в привычную колею, а Элис нужны яркие эмоции, иначе ей быстро становится скучно.

Пока что в бытовом плане супружеская жизнь мало чем отличалась от просто совместной жизни. В психологическом же плане бракосочетание – огромный шаг. Не знаю, как это объяснить, но когда священник произнес: «Объявляю вас мужем и женой», я на физическом уровне почувствовал, что все изменилось. Надеюсь, Элис тоже. Да, выглядела она радостной, но человек не может радоваться постоянно.

Потому-то мне и понравилась странная авантюра, в которую нас втягивал Финнеган. А вдруг она добавит приятного волнения в наши отношения, и они станут еще крепче?

– Мне пора, – сказала вернувшаяся Вивиан. – Ну что, подпишем контракт? – Она подвинула к нам стопку документов. На бланках, напечатанных крошечным шрифтом, было оставлено место для двух подписей. Сама Вивиан расписалась слева, там, где было написано «Куратор». Ниже, над словом «Основатель», стояла подпись Орлы Скотт, сделанная синими чернилами. Финнеган расписался справа, там, где было указано «Спонсор». Над словом «Муж» уже было напечатано мое имя. Вивиан протянула нам по авторучке с гравировкой, которые лежали в шкатулке вместе с документами.

– Можно мы поизучаем контракт дня два? – спросила Элис.

Вивиан нахмурилась.

– Если видите в этом необходимость, то да, конечно, но днем я уезжаю из города, а хорошо бы, чтобы процесс рассмотрения ваших документов начался как можно скорее. Не хочется, чтобы вы пропустили наше ближайшее собрание.

– Вечеринку? – встрепенулась Элис: она любит праздники.

– Да, шикарную. – Вивиан небрежно махнула рукой в сторону бумаг. – Конечно, если нужно, прочитайте все не спеша. Торопить не буду.

Я пробежался взглядом по страницам, изо всех сил силясь проникнуть в смысл и найти подвох в заумных юридических формулировках. Элис читала документ то улыбаясь, то хмурясь. Интересно, что она обо всем этом думает. Наконец она перевернула последнюю страницу, взяла ручку и поставила подпись. В ответ на мой удивленный взгляд Элис обняла меня.

– Нам от этого будет только лучше, Джейк. Да и разве ты допустишь, чтобы я пропустила вечеринку?

Вивиан складывала проектор в портфель. Надо бы прочитать, что там написано мелким шрифтом, но раз это нужно Элис для счастья…

Почему же ручка кажется такой тяжелой?

10

Не секрет, что все мы воспринимаем себя не совсем так, как нас воспринимают другие. И хотя мне хочется думать, что в моем случае разницы почти нет, она все равно существует. Доказательства? Пожалуйста. Я считаю себя общительным приятным человеком, у которого больше друзей, чем у среднестатистического мужчины моего возраста. Только почему-то меня редко приглашают на свадьбы, в то время как некоторых – например, Элис – постоянно.

Зато я очень хорошо помню все свадьбы, на которых присутствовал. Особенно первую.

Мне тогда было тринадцать лет. Моя любимая тетя выходила замуж в Сан-Франциско. Ее отношения с женихом развивались стремительно, свадьба была намечена на июль. Торжество состоялось в субботу. Для банкета выбрали огромный зал ирландского культурного центра. Пол был липкий, из каждой щели несло дешевым пивом, пролитым на прошлых свадьбах. На сцене играли музыканты-мексиканцы, в баре между бутылками сновал бармен-ирландец. В зале негде было яблоку упасть. Какой-то парень дал мне пиво, и никто ему не запретил. Отказаться я побоялся – а вдруг обидится?

Тетя была председателем профсоюза. Ее жених, а теперь муж, тоже руководил профсоюзом, только в другом городе. Даже я, подросток, понимал, что присутствую на бракосочетании двух важных персон. Веселые, шумные гости продолжали прибывать, сдавали в гардероб плащи и сумки, явно намереваясь задержаться надолго. Все пили, танцевали, произносили тосты, потом снова пили и танцевали. Я еще никогда не был на таком веселом и долгом празднике – даже не помню, как он закончился и во сколько мы уехали домой. Отрывочные воспоминания, сохранившиеся у меня о том дне, больше похожи на странный пестрый сон где-то на границе между детством и взрослой жизнью.

Я не слышал, чтобы тетя разводилась, они с мужем просто тихо разошлись. Оба высоко поднялись по карьерной лестнице. Прошло много лет, и однажды утром я прочел в «Лос-Анджелес таймс», что дядя умер.

Недавно мне приснилась та свадьба – музыка, еда, напитки, шумная толпа веселых гостей в душном зале. Проснувшись, я подумал, а был ли он вообще, тот праздник, на котором я впервые подумал, что брак – это что-то веселое и радостное?

11

Вечером того дня, когда к нам приезжала Вивиан, уже ложась спать, Элис протянула мне мой экземпляр «Кодекса».

– На-ка, почитай. Не хочу, чтоб тебя в тюрьму для молодоженов упекли.

– Нет уж. Ты у нас юрист, ты и читай.

«Кодекс» состоял из пяти частей: «Миссия», «Регламент», «Правила и обязанности», «Ответственность» и «Урегулирование споров». Дольше всего я читал «Правила и обязанности». Каждая часть делилась на разделы, разделы на главы, главы на параграфы, параграфы на пункты, и весь текст был набран мелким шрифтом. Мне сразу стало ясно, что прочитать я этот талмуд не смогу, только бегло просмотрю. Элис же, напротив, обожает всякие подробные описания и юридические формулировки.

– Ой-ой, – сказала она. – У меня могут быть неприятности.

– Почему?

– Раздел 3.6: «Ревность и подозрительность».

Не секрет, что Элис немного ревнива. Причина тому – целый клубок комплексов, который я пытаюсь распутать с тех пор, как мы начали встречаться.

– Да-да, берегись, – пошутил я в ответ.

– Рано радуешься. Тут есть глава 3.12: «Здоровье и спорт».

– Хватит читать, – проворчал я.

Элис положила «Кодекс» на тумбочку и прижалась ко мне.

12

Мой кабинет завален книгами и статьями о браке.

Ученые из Ратгерского университета, штат Нью-Джерси, установили, что у довольных своим браком женщин мужья тоже счастливы, а вот счастье жены, похоже, не зависит от того, насколько доволен муж.

Невысокие мужчины разводятся с женами реже, чем высокие.

Кредитоспособность супругов – залог устойчивого брака.

По вавилонским законам муж мог утопить неверную жену.

Если говорить о научном подходе, то для того, чтобы исследование было объективным, а выводы истинными, необходимо собрать и обработать очень много данных. Чем их больше, тем меньше статистическая погрешность, а следовательно – достовернее результат. Однако если информации слишком много, это тоже плохо – существует вероятность упустить что-то важное. Не знаю, правда, насколько этот принцип применим к браку. Конечно, можно сделать какие-то выводы на основе предыдущего опыта, но ведь каждый брак уникален.

Лиза и Джон – моя первая супружеская пара. К их приходу я стараюсь подготовиться самым тщательным образом, по-другому я работать не умею. Сегодня идет дождь, а в такую погоду наш район, Ричмонд, выглядит еще мрачнее. Джон – программист-фрилансер, Лиза – маркетолог. Поженились пять лет назад в гольф-клубе городка Милбро.

Мне они сразу же понравились. На Лизе разноцветная шляпка, которую она связала сама, а Джон очень похож на парня, с которым я дружил в старших классах школы, только умнее. Пожалуй, консультирование семейных пар действительно внесет необходимое разнообразие в мою работу. Приятно иногда пообщаться с кем-то на взрослые темы, а не рассуждать о Ницше, Пассенджере[4] и научно доказанной пользе марихуаны. Нет, не поймите меня превратно, мне нравится работать с подростками. Но их всех объединяет ранимость, жажда нового, сопряженная с первыми разочарованиями, и наивная вера в то, что они-то точно додумались до чего-то гениального, и от этого иногда устаешь. Порой хочется повесить на дверь кабинета таблички «Да, я читал «Фрэнни и Зуи»»[5] и «Нет, анархия и государство – вещи несовместимые». А Лиза и Джон – неизведанная для меня территория. Мне нравится помогать людям решать проблемы, больше похожие на мои. Я даже думаю, что если бы наша встреча состоялась при других обстоятельствах, мы, возможно, стали бы дружить семьями.

Джон день и ночь работает над созданием какого-то революционно нового мобильного приложения. Лиза устала писать рекламные буклеты для больницы, которую считает чем-то вроде конвейера для пациентов.

– Я чувствую себя так, будто я людей обманываю, – признается Лиза, поправляя вязаную шляпку. – По друзьям скучаю. Хочу обратно в Вашингтон.

– Не по друзьям, а по другу, – поправляет ее Джон. – Признайся уж честно. – Затем обращается ко мне: – По одному конкретному другу.

– В столице так хорошо, – продолжает Лиза, не обращая внимания на его слова.

– Да что там хорошего? – ухмыляется Джон. – На природу не поедешь даже в нормальную погоду. Один приличный ресторан на девять пивнушек. Только не говори, что снова хочешь сидеть на жареных луковых кольцах с пивом.

«Наверное, Лизе действует на нервы его негативный настрой», – отмечаю я про себя.

Лиза рассказывает, что полгода назад ей написал в фейсбуке приятель, с которым она встречалась в старших классах.

– Он политик. Пытается изменить мир.

– Не знаю, что хуже, – возмущается Джон. – То, что мне изменяют в принципе, или то, что с каким-то политиканом.

– Лиза, – говорю я, – Джон считает, что вы ему изменяете. Вы признаете, что ваши отношения с бывшим бойфрендом выходят за рамки дружеских?

Иногда лучше спросить напрямую, иногда – пойти обходным путем.

Лиза бросает злой взгляд на Джона и продолжает, игнорируя мой вопрос:

– Мы ходили пить кофе, когда он приезжал сюда по работе. А потом еще один раз поужинали. – Она начинает восторженно-удивленным тоном рассказывать о каком-то до неприличия дорогом ресторане.

Мне хочется сказать ей, что это случается, в общем-то, довольно часто, когда один из супругов бросает другого ради старой любви, вспыхнувшей с новой силой после переписки в социальных сетях. Она и ее бывший бойфренд не изобретают велосипед, а лишь идут проторенной дорогой, которая не приведет ни к чему хорошему. Однако ничего такого я не говорю. Это не мое дело. Да и Джону, по-моему, без нее будет лучше. Через несколько месяцев Лиза его бросит, а он найдет себе симпатичную девушку-программиста, и, счастливые, они умчатся на мотоцикле в рассвет, как показывают в фильмах.

Лиза говорит что-то про «психологическую и сексуальную совместимость», будто цитируя какой-то учебник. Еще упоминает слово «самореализация», в котором так-то нет ничего плохого, просто им часто прикрываются те, кому наплевать на других. Ее высказывания становятся все неприятней, а Джон сникает. И тут я понимаю, что я – всего лишь краткая остановка на их пути к разводу. Через две недели Джон звонит и говорит, что они больше не придут. Мне грустно за него и обидно, что я не сумел им помочь, но я совсем не удивлен.

13

Через три дня после визита Вивиан нас приглашают на ежегодный корпоратив в фирму Элис. Правда, «приглашают» – не совсем верное слово. Для младших юристов явка обязательна. Вечеринка будет в ресторане помпезного отеля «Марк Хопкинс» на вершине холма в Ноб-Хилле[6]. Я в списке приглашенных впервые. Элис работает в престижной, но очень консервативной фирме. Бойфрендов на вечеринки не приглашают, а вот мужей, наоборот, приводить обязательно.

Я надеваю свой лучший костюм, тот, в котором был на свадьбе. Пытаюсь разбавить слишком официальный вид рубашкой в мелкую зеленую клетку и красным галстуком. Элис смотрит на меня и хмурится, потом кладет на кровать коробку из универмага «Нордстром».

– Лучше это. Вчера купила.

В коробке дорогая голубая рубашка. К ней галстук, тоже из «Нордстрома» – шелковый, синий, с тонкими фиолетовыми полосками. Жесткий воротник трет шею, я безуспешно вожусь с галстуком. До тридцати одного года я вообще не умел завязывать галстуки. Уж не знаю, стоит этим гордиться или нет.

Вот бы Элис подошла и помогла мне завязать галстук, ну, как обычно делают жены по телевизору. Однако Элис совсем не похожа на киношных жен – тех, которые умеют гладить белье и завязывать галстуки, а потом соблазняюще глядеть на тебя в зеркале. Она сексуальна, но не по-домашнему. И мне это нравится, даже очень.

На Элис сшитое на заказ черное платье и черные туфли из змеиной кожи. Из украшений – жемчужные серьги, золотой браслет, никаких ожерелий или колец. На старых фотографиях руки у нее унизаны браслетами, на шее кулоны, а в ушах по нескольку серег. Те времена давно прошли, теперь Элис как Жаклин Кеннеди: два украшения идеально, три на грани, четыре – перебор. Интересно, когда именно она сменила стимпанк-рок девяностых на офисный шик? Выглядит она превосходно.

Мы оставляем машину на задворках отеля. У нас еще несколько минут в запасе, но Элис ненавидит приходить раньше времени, и мы решаем прогуляться. Элис не очень любит краситься, считает, что достаточно здорового цвета лица и немного красной помады; раскрасневшаяся от ходьбы, она выглядит очень мило.

– Выдержишь? – Элис берет меня за руку.

Она знает, что я терпеть не могу подобные мероприятия.

– Если про деликтное право спрашивать не будут…

– Обещать ничего не могу. Это же работа.

Мы входим в ресторан. Официант разносит шампанское.

– Для «Бейлиса» со льдом, наверное, еще рановато, – шепчу я Элис.

Она представляет меня каким-то людям, я улыбаюсь, киваю, пожимаю руки, говоря: «Приятно познакомиться». Некоторые выдают обычные шуточки на тему психотерапии в духе: «Что бы сказал Фрейд об этом коктейле?» Или «А вы можете по одному взгляду на человека определить, есть ли у него какие-нибудь темные тайны?»

– Да, могу, – громко отвечаю я напыщенному типу по имени Джейсон, который за минуту уже успел три раза похвалиться, что окончил Гарвард.

После десятка ничего не значащих разговоров я, как ступень от ракеты, отделяюсь от Элис и иду к столикам, где громоздятся десерты: сотни пирожных, стаканчики с парфе, горки шоколадных трюфелей. Сладкое я люблю, однако на самом деле эта часть зала привлекает меня тем, что в ней меньше народу. Терпеть не могу пустые разговоры.

Издалека мне видно, как прибывают важные клиенты – для некоторых такие вечеринки не отдых, а работа. Элис переходит от одной группки к другой, у нее явно все хорошо. Видно, что она ладит со всеми – и с партнерами фирмы, и с сослуживцами, и с клиентами. Несомненно, в таких фирмах существует негласная формула соотношения сотрудников: сложившийся коллектив из старших, опытных и бесстрастных партнеров «разбавляют» молодыми и амбициозными младшими юристами. Элис играет свою роль – умело поддерживает разговор то тут, то там. Клиенты довольно улыбаются.

Я смотрю на Элис все с тем же наполовину наполненным бокалом шампанского в руке. Да, она превосходно ведет игру, как любит говорить ее босс, но мне почему-то становится грустно. Нет, конечно, деньги – это хорошо, без них мы бы не купили дом. И все же мне вспоминается, как знаменитый баскетболист Майкл Джордан уходил на время в бейсбол, а Дэвид Боуи снимался в кино – фильмы получились хорошие, однако их особый талант пропадал.

Ко мне подходит парень по имени Вадим. Его, похоже, интересует не столько мое общество, сколько возможность хотя бы ненадолго выйти из игры, в которой участвуют все в зале. На нем зеленая рубашка и красный галстук; очевидно, холостяк, жена научила бы его одеваться со вкусом. Явно нервничая, он пересказывает мне свое резюме. В фирме он занимает должность аналитика. Когда я узнаю, что у парня кандидатская степень в области компьютерных наук и четырехлетний опыт работы в венчурном фонде компании «Гугл», мне становится понятно, почему за него ухватились в юридической фирме, и еще – что он никогда не станет здесь своим. Вынужденные беседовать друг с другом, мы ведем какой-то странный разговор – Вадим сообщает мне о том, что очень боится пауков и что у него были неудачные отношения с китаянкой, которая оказалась шпионкой, подосланной конкурентами.

Говорят, за такими, как Вадим, будущее Кремниевой долины, что «вадимы» обычно женятся на девушках-программистах и у них рождаются невероятно одаренные дети, чье неумение общаться с кем-то, кроме себе подобных, когда-нибудь перестанут считать отклонением, а признают отдельной ветвью эволюции, необходимой для выживания человеческого рода в мире гаджетов.

После обсуждения резюме, пауков и корпоративного шпионажа разговор наконец становится непринужденным, потому что на самом деле Вадиму хочется поговорить об Элис. Очевидно, не зная, что я ее муж (хотя повел бы он себя по-другому, если бы знал?), Вадим вдруг говорит:

– Элис очень привлекательна. Как внешне, так и интеллектуально. – Далее он переходит к описанию своих «соперников». – …муж, разумеется, а еще Дерек Сноу. – Он указывает на высокого импозантного мужчину с кудрявыми волосами и желтым браслетом известного благотворительного фонда. Дерек Сноу стоит к Элис так близко, что касается ее плеча. Глядя на него, я думаю о том, что Вадим прав: он не единственный, кому нравится моя жена. С ее былой популярностью и музыкальным талантом она вроде аномалии в фирме, где работают сплошь выходцы из Лиги Плюща.

– У нас тут даже ставки делали, выйдет ли она за мозгоправа, – говорит Вадим.

– Да ну!

– Я не участвовал, конечно. Делать ставки на человеческие отношения – неразумно. Слишком много непросчитываемых факторов.

– А много кто ставки делал?

– Семь человек. Дерек тысячу баксов проиграл.

Я схватил первое попавшееся пирожное под названием «Безглютеновое органическое печенье с инжиром» и съел его в один укус.

– Во избежание намеренного введения в заблуждение стоит сказать, что я и есть мозгоправ.

– И молчали! – ахает Вадим. Потом как ни в чем не бывало окидывает меня оценивающим взглядом с ног до головы. – Да, вы ей подходите почти идеально. Женщины обычно выбирают партнеров, которые чуть менее привлекательны, чем они, а привлекательность определяется сочетанием роста, физической формы и симметрии черт лица. Рост у вас выше среднего, вы похожи на легкоатлета, а черты лица правильные. Немного лоб подкачал, но это восполняется ямочкой на подбородке.

Я коснулся лба. Что, черт побери, он там такого нашел?

– Элис вроде нравится мой лоб, – говорю я.

– Если обратиться к статистике, то ямочка на подбородке у мужчины компенсирует сразу несколько недостатков. Доказано, что ямочки на щеках добавляют привлекательности женщинам, а ямочка на подбородке, наоборот, убавляет, так как считается признаком мужественности. В общем, если оценивать привлекательность по какой-нибудь шкале, вы с Элис – гармоничная пара.

– Спасибо.

– Мне, конечно, неизвестно, насколько вы подходите друг другу интеллектуально.

– Я достаточно умен, поверьте на слово. Во всяком случае, спасибо, что не делали ставки.

– Пожалуйста.

Он начинает расспрашивать, где мы поженились, куда ездили в свадебное путешествие, в каком отеле останавливались и какой авиакомпанией летели, причем так подробно, будто собирает данные, чтобы потом заложить их в программу и просчитать вероятность нашего развода, а значит, и свои шансы увести у меня жену.

– У нас с Элис очень крепкие отношения, – говорю я. – Мы даже в «Договор» вступили.

– А что это?

– Клуб такой, – поясняю я. – Занимается укреплением брака.

Вадим тут же извлекает из кармана телефон.

– А в интернете он есть?

К счастью, я не успеваю больше ничего сказать – меня спасает Элис.

– Привет, Элис, – смущенно говорит Вадим. – Выглядишь великолепно.

– Спасибо, – улыбается Элис. Потом обращается ко мне: – Я должна остаться, а ты свою повинность отбыл. Я уже вызвала тебе такси.

Я благодарен ей за это и еще за долгий поцелуй, которым она одаривает меня на виду у Дерека Сноу, Вадима, босса и у всех остальных, поцелуй, который недвусмысленно говорит: «Я несвободна».

14

Утром у меня звонит телефон. Отрываясь от завтрака, беру трубку. Номер незнакомый.

– Здравствуйте, Джейк. Это Вивиан. Как поживаете?

– Хорошо. А вы?

– Я на минутку. Покупаю Джереми торт в кондитерской.

– На день рождения? Поздравьте его от нас.

– Нет, не на день рождения. Просто его любимый торт.

– Как мило с вашей стороны.

– Спасибо. Очевидно, вы не читали «Кодекс».

– Начал, хотя еще маловато прочел. А там есть что-то про торты?

– А вот почитайте и узнаете. Но я звоню не поэтому, а потому что, во-первых, вы приглашены на ваше первое собрание «Договора». Есть чем записать?

Я хватаю ручку и блокнот со стола.

– Да.

– Четырнадцатого декабря в семь вечера, – диктует Вивиан.

– Я-то свободен, но у Элис очень плотный график. Я спрошу, сможет ли она.

– Неверный ответ. – Тон Вивиан неожиданно меняется. – Вы должны быть свободны. Адрес записываете?

– Да, диктуйте.

– Хиллсборо, Грин-Корт, четыре. Значит, четырнадцатого декабря, семь вечера.

– Хорошо.

– И второе: никому не рассказывайте о «Договоре».

– Конечно, не буду, – обещаю я, прокручивая в голове разговор с Вадимом.

– Никому, – повторяет Вивиан. – В этот раз вы не виноваты.

В этот раз? Откуда она узнала?

– В «Кодексе» есть раздел о конфиденциальности; я, наверное, не сказала вам, что его нужно прочесть весь. Обязательно. И выучить наизусть. Орла считает, что информацию следует доносить предельно ясно и цели формулировать максимально четко, так что это я виновата в том, что недостаточно ясно донесла до вас информацию.

Говорит так, будто ее в угол за это поставят. Глупость какая-то. Откуда она вообще узнала? Наверное, Элис проговорилась.

– Вивиан, вы ни в чем не…

– До встречи четырнадцатого декабря, – перебивает она меня. – Передавайте Элис привет и наилучшие пожелания.

15

Элис просто одержима работой. В последнее время я просыпаюсь около пяти утра, хочу обнять жену, а ее рядом нет. Через несколько минут в ванной включается душ, и я обычно снова засыпаю. К тому времени как я выхожу в гостиную, Элис уже нет дома. В раковине на кухне стоят несколько грязных тарелок и пустых пластиковых контейнеров, а на столе валяются смятые желтые бланки для документов. Такое ощущение, что к нам каждую ночь забирается ученый енот – любитель дорогущих исландских йогуртов, а с первыми лучами солнца исчезает. Изредка бывают и другие «следы»: гитара на диване, ноутбук с открытой программой для обработки музыки и блокнот с наспех записанными стихами.

Как-то утром я нахожу «Кодекс» на подлокотнике синего кресла. Я тоже иногда почитываю свой экземпляр, раз Вивиан велела, но чаще всего на работе, когда выдается свободная минутка. Если честно, я не то чтобы внимательно вчитываюсь в каждое слово, а так, проглядываю. С каждым разделом текст становится суше и заумнее, а в последнем разделе достигает апогея – все «законы» и правила изложены в пронумерованных параграфах и прописаны с ужасающей дотошностью.

«Кодекс» вызывает у меня одновременно восхищение и отвращение. Чем-то он напоминает мне университетский курс биологии. Там на первом же занятии по анатомии препарируют овечье сердце, и в «Кодексе» будто бы берут какой-то организм – в данном случае брак – вскрывают и копаются внутри, пытаясь разобраться, как функционирует каждая клеточка.

Я предпочитаю видеть всю картину целиком, поэтому, наверное, у меня и было неважно со статистикой в университете. Так вот, мне больше нравятся те разделы, где изложена общая информация. Самый короткий из них первый – «Наша миссия».

В нем сообщается, что «Договор» создан для того, чтобы, во-первых, выработать четкую терминологию, которая используется в контракте; во-вторых, установить правила и нормы, призванные усилить действенность контракта и обеспечить успешное выполнение его условий партнерами по браку («Знание правил и норм позволяет наметить ясный план действий и проложить путь к успеху») и, в-третьих, образовать содружество людей, объединенных стремлением и желанием помогать друг другу в построении счастливого брака, что, в свою очередь, укрепляет организацию в целом. Все остальное логически вытекает из этих принципов.

Если верить написанному, «Договор» не ставит перед собой иных задач, кроме изложенных под заголовком «Миссия». Не преследует политических целей и не приемлет дискриминации по национальному и половому признакам или по признаку сексуальной ориентации.

Еще в первом разделе рассказывается, как «Договор» находит и утверждает новых членов. Главный критерий – способность пары привнести в сообщество нечто «уникальное, личное, содействующее реализации его идей». Каждый, кто состоит в организации не менее пяти лет, имеет право раз в два года рекомендовать новых кандидатов к приему в члены «Договора». После выдвижения кандидатур назначается независимый эксперт, который собирает подробные сведения о паре-кандидате. На основании собранного досье специальный комитет либо принимает пару в «Договор», либо отказывает в приеме. Кандидатам сообщают, что их куда-то выдвинули, только если они проходят отбор. В противном случае они ничего не узна́ют ни о «Договоре», ни о том, что могли в него вступить.

Как юристу, Элис больше нравится раздел, где прописаны нормы и правила – ее экземпляр «Кодекса» открыт на правиле 3.5: «Подарки».

Участник преподносит подарок супругу/супруге раз в месяц. Подарок – это особенный предмет или поступок, являющийся знаком заботы и призванный продемонстрировать супругу/супруге, что он/она играет первостепенную и почетную роль в жизни участника. Подарок также служит свидетельством того, что участник полностью понимает интересы и желания супруга/супруги. Подарок не обязательно должен быть дорогим или редким; главное, чтобы в нем заключался особый смысл.

Каждое правило сопровождается соответствующей цитатой из раздела «Штрафы и санкции». Например, про нарушение правила 3.5: «Подарки» написано следующее:

Непредоставление супругу/супруге подарка в течение календарного месяца рассматривается как проступок третьей степени тяжести. Непредоставление подарка в течение двух месяцев подряд приравнивается к проступку второй степени тяжести. Непредоставление подарка в течение трех или более месяцев календарного года считается преступлением пятой степени тяжести.

Когда Элис приходит вечером с работы, она сбрасывает туфли, чулки и юбку (всегда в одном и том же порядке), оставляя в прихожей след из одежды, переодевается в спортивные брюки и уходит с книгой в спальню. Она часто читает после работы. Для нее это что-то вроде ежевечернего ритуала, перезагрузки мозга. Ровно через полчаса, как по будильнику, она приходит на кухню, и мы вместе готовим ужин. Я все жду, когда она скажет, что читала, но она никогда не рассказывает. И почему-то мы совсем не обсуждаем «Договор», странный визит Вивиан и все, что с ним связано, – наверное, нужно время, чтобы новая информация улеглась в голове. Если в самом начале еще можно было просто посмеяться и сказать: «Да ну, бред какой-то», то теперь не получается. Кто же не хочет построить крепкий и счастливый брак при поддержке единомышленников?

Наутро Элис уже опять нет дома, на кухонном столе разбросаны документы, стоит пустая чашка из-под кофе и тарелка с недоеденными рисовыми подушечками в солодовом молоке. В центре стола – коробочка в подарочной бумаге с изображением пляшущих пингвинов. На белой карточке золотым маркером написано мое имя. В коробочке обнаруживается ужасно милая кулинарная лопатка. Желто-оранжевая (оранжевый – мой любимый цвет). На этикетке написано: «Сделано в Финляндии». Недорогой, но идеальный подарок, и, наверное, его было не так-то просто найти. На обратной стороне карточки слова: «Ты печешь самое вкусное шоколадное печенье. И я тебя люблю».

Немедленно делаю селфи – я с голым торсом, в руке лопаточка – и отправляю Элис с подписью: «И я тебя люблю». Вечером я применяю лопаточку по назначению: размешиваю тесто для шоколадного печенья, но ни я, ни Элис не упоминаем, что «Договор» имеет ко всему этому какое-то отношение.

И хотя я по-прежнему не знаю, во что мы ввязались, я рад, что Элис так серьезно относится к «Договору», а значит, и к нашему браку.

Мне хочется показать ей, что я тоже воспринимаю «Договор» серьезно и тоже хочу, чтобы мы всегда были счастливы, поэтому начинаю читать «Кодекс» тщательнее. Раздел 3.8 озаглавлен «Путешествия».

Дом служит оплотом стабильности в браке, однако важность совместных путешествий в жизни супругов не стоит недооценивать. Если сравнивать отношения с растением, то путешествия – это свет и пространство, необходимые для роста. Обмен впечатлениями способствует укреплению отношений. Находясь в другой обстановке, супруги открываются друг другу с новых сторон. Поездки оказывают благотворное воздействие на человека, а совместные поездки способствуют оздоровлению отношений.

3.8а: Участник организовывает не менее одной совместной поездки в квартал. Под поездкой понимается нахождение супругов за пределами дома в течение периода продолжительностью не менее тридцати шести часов подряд. При этом супругов не сопровождают другие лица из числа родственников, друзей и т. д. Большинство поездок совершается супругами самостоятельно, однако совместные путешествия с другими членами «Договора» приветствуются и поощряются. Стоимость, дальность и продолжительность поездок не регламентируются.

3.8b(1): Санкции: неисполнение обязательства по организации по крайней мере одной поездки в течение девяти месяцев подряд расценивается как проступок второй степени тяжести. Неисполнение обязательства по организации по крайней мере одной поездки в течение двенадцати месяцев подряд считается преступлением пятой степени тяжести.

Я ухмыляюсь. Преступление? Степень тяжести? Да, похоже, с «Договором» легко нажить неприятности. И все же путешествия, несомненно, вносят разнообразие в совместную жизнь, так что ладно, подчинимся правилам и запланируем первую поездку.

Через четыре дня после получения лопаточки в подарок я тайком от Элис проскальзываю в кухню и кладу на стол конверт. В нем билеты на уик-энд в предгорьях Сьерра-Невады. У домика, который я арендовал, нет адреса, только название – «Сердце гор». К квитанции на аренду домика я прикрепил фотографию: голубое озеро, горы с заснеженными вершинами.

16

С головой погрузившись в работу и приготовления к Рождеству, мы не замечаем, как наступает четырнадцатое число.

Элис работает над новым делом: в фирму обратился писатель, ведущий затворнический образ жизни, и попросил помочь ему подать иск к телевизионной компании, которая украла сюжет из его рассказов и сняла по нему сериал. Поскольку писатель стеснен в средствах, дело поручили младшему юристу: Элис. Она очень много работает сверхурочно: засиживается допоздна, утром встает ни свет ни заря, ведь это первое дело, на котором будет стоять ее имя.

Я ухожу с работы пораньше и иду в колледж искусств. Мой бывший пациент, восемнадцатилетний парень, пригласил меня на рождественскую постановку, в которой играет главную роль. Парень хороший, но с небольшими проблемами в общении. Он очень много готовился к спектаклю, и я буду рад увидеть премьеру.

Мы с Элис даже не обсуждали вечеринку, которая состоится сегодня вечером. Сразу же после звонка Вивиан я включил это мероприятие в наш с Элис общий онлайн-календарь, а потом забыл о нем. Раньше мы с Элис могли разговаривать часами; теперь, когда работы у нее резко прибавилось, времени на разговоры находится все меньше. Я обычно работаю с девяти утра, и мне сложно вставать в пять, чтобы проводить Элис на работу. По вечерам она приходит после одиннадцати и приносит что-нибудь из китайской забегаловки за углом. Ужинать мы стали гораздо позже, да еще и перед телевизором.

В последнее время мы смотрим сериал, к создателям которого подал иск клиент Элис – албанский писатель Иржи Каджане. Предмет спора – рассказы из его сборника «Грезы наяву». Сериал называется «Оголтелая пропаганда». Он о двух закадычных друзьях – пожилом и молодом, живущих в маленьком городке в безымянной стране, – и идет только по кабельному телевидению, потому что выбивается из формата федеральных телеканалов. Однако именно благодаря своим странностям этот сериал и завоевал обширную и преданную зрительскую аудиторию. В качестве материалов дела Элис прислали диски со всеми пятью сезонами, и теперь мы смотрим по одной-две серии каждый вечер.

Может показаться, что нас затянула повседневная рутина, но это не так. Сериал нам действительно нравится, и это отличный способ расслабиться после напряженного рабочего дня. И вообще, смотреть вместе сериал – это как-то очень по-домашнему. Если начало семейной жизни уподобить бесформенной глине на гончарном круге, то ежевечерний ритуал с едой навынос и просмотром сериала – неплохая возможность дать отношениям устояться и окрепнуть.

В антракте я посылаю Элис эсэмэску – убедиться, что она видела вечеринку в Хиллсборо в календаре.

– Только заметила, – отвечает она. – Может, не пойдем?

– Надо, – пишу я. – Думаю, будет интересно. Сможешь?

– Да, только что там на собрания сект надевают?

– Балахоны какие-нибудь?

– Мой в химчистке.

– Ладно, мне пора. Через пять минут слушание показаний.

– Выезжаем в шесть пятнадцать.

– Окей. Люблю, целую.

Недавно я прочитал журнальную статью, где говорилось, что пары, которые часто пишут друг другу эсэмэс-сообщения, живут гораздо более активной сексуальной жизнью и более довольны своими супругами. Я взял этот вывод на вооружение, и теперь не проходит и дня, чтобы я не посылал жене хотя бы словечко.

17

Хиллсборо был основан в тысяча восемьсот девяностых годах богатыми железнодорожными и банковскими магнатами в качестве убежища от банд, наводнивших в то время Сан-Франциско. Городок представляет собой лабиринт узких извилистых улочек, петляющих то вверх, то вниз по каньонам, и оттого напоминающих переплетение складок и сгибов в поделке оригами. Если бы не внимательные и добродушные полицейские, помогающие туристам найти выезд из города, то в этом лабиринте можно было бы плутать несколько дней, пока не кончится бензин, и питаться выброшенной на помойку черной икрой и остатками жареной баранины с трюфелями.

Мы находим выезд из города в семь пятнадцать. Элис приехала с работы поздно, наспех перемерила семь нарядов. Я нервничаю и то и дело тыкаю в навигатор, но сигнала нет.

– Расслабься, – говорит Элис. – Когда это вечеринки начинались вовремя?

Мимо нас проносится «ягуар» тысяча девятьсот семьдесят первого года выпуска – очень красивый автомобиль цвета «британский гоночный зеленый» с жестким верхом и скругленным багажником. Мой напарник Ян говорит, что мечтает о такой машине. Я прибавляю газ, пытаясь догнать раритет.

– Для Яна сфоткать, – поясняю я Элис.

Не успевает она включить камеру на телефоне, как «ягуар» сворачивает на длинную подъездную дорожку и исчезает за поворотом.

– Гринхилл-Корт, четыре, – читает Элис на почтовом ящике около дорожки.

Я сбавляю скорость так, что мы еле ползем, и смотрю на Элис:

– Мы точно туда хотим?

У дома по адресу Гринхилл-Корт, четыре даже имя есть: вилла «Карина». Оно выгравировано на каменной табличке, висящей на кованых воротах. Изначально Хиллсборо представлял собой девять усадеб с гостевыми домиками, конюшнями, флигелями для прислуги и сотнями акров лугов и парков вокруг. Ворота, перед которыми мы остановились, вероятно, вели к одной из таких усадеб.

Длинную, выложенную плиткой дорожку обрамляют тщательно постриженные деревья. Наконец мы въезжаем в огромный мощенный камнем двор, где стоит ряд автомобилей, кажущихся крошечными на фоне внушительного четырехэтажного особняка. Машин четырнадцать, в основном «теслы». Еще «мазерати» старой модели, культовый «ситроен 2CV», синий «бентли», оранжевый «аванти» и тот самый «ягуар».

– Смотри, – Элис показывает на черную «ауди» – наверное, машину Вивиан – и темно-серый «лексус». – Вот и «человеческие» машины. Так что мы не одни.

– Еще не поздно уехать, – говорю я почти серьезно.

– Да ладно. Тут наверняка камер понатыкано. Нас уже засекли.

Я ставлю свой джип «чероки» рядом с «мини-купером» в дальнем конце стоянки. Элис опускает солнцезащитный козырек с зеркалом, подкрашивает губы и пудрит лицо, а я поправляю галстук, смотрясь в зеркало дальнего вида.

Я выхожу и открываю дверцу со стороны Элис. Она грациозно выпархивает из машины и берет предложенную мной руку. На верхних этажах дома горит свет. Мы проходим мимо автомобилей, я вижу наше отражение в стекле «ягуара». Я в костюме от Теда Бейкера, Элис в темно-красном платье, которое она купила для свадебного путешествия. Она называет это платье «строго сексуальным». Волосы у нее гладко зачесаны назад и собраны в пучок.

– Когда это мы успели стать такими взрослыми и важными? – шепчу я ей.

– Надо было сфоткаться, – отвечает она. – Пока у нас вид приличный.

Каждый раз, когда я чувствую себя старым – а в последнее время это случается все чаще, – Элис говорит, что через двадцать лет я буду смотреть на фотографии себя сегодняшнего и думать: как же я был молод.

Из дома доносятся голоса. Мы огибаем живую изгородь – у крыльца нас ждет Вивиан.

Она не сказала, что привезти с собой и как одеться. Я только сейчас понимаю, что, возможно, это был очередной тест, и тихонько радуюсь, что днем купил бутылку очень дорогого вина. На Вивиан снова яркое платье, на этот раз цвета фуксии. В одной руке у нее бокал чего-то со льдом, в другой – букет желтых тюльпанов.

– Друзья, – обнимает она нас, не пролив ни капли из бокала.

Потом протягивает тюльпаны Элис и, чуть отступив, оглядывает ее с головы до ног.

– Букет желтых тюльпанов – наша традиция; понятия не имею, откуда она пошла. Проходите, сейчас я вас всем представлю.

Мы поднимаемся по ступенькам крыльца. Элис смотрит на меня, будто говоря: «Вот теперь точно поздно».

За массивными дверями оказывается гигантский холл. Он выглядит совсем не так, как я ожидал. Ни мрамора, ни вычурной французской мебели, ни картин, оставшихся от железнодорожных магнатов. Вместо этого полы натурального дерева, матовый стальной столик с вазой сухоцветов и много-много пространства. Холл переходит в огромную комнату с панорамными окнами. На веранде за окнами – группка людей.

– Вас все очень ждали, – говорит Вивиан, ведя нас через гостиную.

Я ловлю наше отражение в зеркале над камином. По выражению лица Элис трудно сказать, о чем она думает. С букетом она смотрится мило и нежно. Мне нравится. С тех пор как Элис устроилась в юридическую фирму, в ней появилась какая-то жесткость: сверхурочная работа, сложные дела… понятно, что все это нервирует.

Из двери слева выходит привлекательная женщина с пустым подносом. На вид ей немного за пятьдесят, и выглядит она чуть уставшей, но за некоторой нервозностью чувствуется привычка к достатку и высокому положению.

– А вот и Кейт, наша хозяйка – говорит Вивиан. – Кейт, это Элис и Джейк.

– О, конечно, – говорит Кейт, придерживая плечом дверь, ведущую в огромную кухню.

Потом ставит поднос на столешницу и поворачивается к нам. Я собираюсь пожать ей руку, а она неожиданно крепко меня обнимает и говорит:

– Добро пожаловать, друг!

От нее исходит легкий аромата миндального теста. Макияж скрывает шрам на левой щеке, след от пореза. Интересно, откуда он.

– Дорогая подруга! – Кейт обнимает Элис. – Вы в точности такая, как описывала Вивиан.

Потом Кейт обращается к Вивиан:

– Ты иди с ними на веранду и познакомь со всеми, а мне нужно кое-что доделать. Давно я не устраивала у себя приемов на тридцать шесть персон.

– По правилам, на ежеквартальных собраниях запрещено присутствовать тем, кто не состоит в «Договоре», – поясняет Вивиан, когда за Кейт закрывается дверь. – Никаких официантов, поваров, уборщиков. В целях конфиденциальности, разумеется. Смотрите на все внимательно, когда-нибудь наступит ваша очередь принимать всех у себя.

Элис поднимает брови – похоже, уже планирует вечеринку.

Двор позади дома огромен. Ярко-голубой прямоугольный бассейн, барбекю, зеленый ухоженный газон, обрамленный вязами – вид будто с фотографии из модного журнала по ландшафтному дизайну. В приглушенном свете бамбуковых факелов видны группки гостей.

Вивиан выводит нас в центр двора и, хлопнув дважды в ладоши, восклицает:

– Друзья!

Гости перестают разговаривать и поворачиваются к нам. Я не то чтобы стеснительный человек, но стоять на сцене не люблю, поэтому тут же краснею.

– Друзья, позвольте вам представить Элис и Джейка.

Вперед выходит мужчина в голубом блейзере и темно-синих джинсах. Большинство присутствующих мужчин одеты почти так же и больше похожи на бизнесменов из Кремниевой долины, нежели на финансистов с Уолл-стрит. Я немедленно жалею, что вырядился в костюм. Мужчина поднимает бокал.

– За новых друзей!

– За новых друзей! – хором отвечают ему присутствующие.

Все возвращаются к прерванным разговорам, а мужчина в блейзере подходит к нам.

– Роджер, – представляется он. – Мне очень приятно, что ваша инициация состоялась в моем доме.

– Спасибо, что пригласили, – отвечает Элис.

Вивиан берет меня под руку.

– Пусть пока поговорят, а вам нужно кое с кем встретиться.

Народу больше, чем я ожидал. Все спокойные и приветливые, никакого чванства или снобизма. Два венчурных инвестора, невролог с супругой-дантистом, бывший профессиональный теннисист, несколько технарей, ведущий местных теленовостей, дизайнер одежды, два рекламщика и муж Вивиан – Джереми, владелец журнала.

Вивиан представляет меня последней группке людей. Одну из женщин я знаю. Ее зовут Джоанна Вебб – теперь Джоанна Чарльз. Мы вместе учились в колледже. Более того, ходили на одни и те же занятия, на втором курсе жили в соседних общежитиях, оба были старшими по этажу и в течение целого года рядом сидели на собраниях старост.

Я не видел Джоанну много лет, хотя часто о ней вспоминал, ведь именно благодаря ей я стал психотерапевтом. Как-то на втором курсе, в теплый будний день, я сидел и ужинал в столовой, когда ко мне подбежал парень с нашего этажа. Лицо его было бледным от ужаса.

– Там один с крыши собрался прыгнуть. Тебя зовут, – прошептал он.

Я выскочил из столовой, пересек дорогу, бегом поднялся по лестнице на седьмой этаж и вышел на крышу. На самом краю, свесив ноги, сидел парень, которого я видел всего несколько раз. Недалеко от него стояла Джоанна и что-то тихо говорила, подходя все ближе. У парня был рассерженный вид, казалось, он вот-вот спрыгнет. Я бросился к телефону в коридоре и вызвал полицию. Потом вернулся на крышу и сделал шаг в сторону Джоанны. Она заметила меня и жестом попросила не мешать. Голос парня звучал все громче и взволнованнее, а Джоаннин – все тише и спокойнее. Горестей у парня хватало: оценки плохие, денег нет, родители не понимают – обычный набор, но истинной причиной, похоже, была несчастная любовь. В этом семестре с этой самой крыши уже спрыгнули двое; по голосу парня было ясно, что скоро он станет третьим.

Джоанна просидела с ним на крыше почти два часа. Внизу за это время собралась толпа: студенты, полиция, пожарные. Любого, кто приходил на крышу, Джоанна останавливала жестом, словно говоря: «Подождите еще чуть-чуть». Спустя какое-то время она махнула мне рукой и тихо сказала:

– Джейк, у меня в горле пересохло, принеси баночку «Доктора Пеппера» из автомата внизу… – Потом повернулась к парню: – А ты будешь?

Тот, похоже, не ожидал такого вопроса. Он удивленно уставился на нее и наконец сказал:

– Да, можно.

Мне сразу стало понятно: все, парень не прыгнет. У меня хорошо получалось работать с людьми, но в этот момент я осознал, что до Джоанны мне еще очень и очень далеко. Через несколько месяцев я поменял специализацию на поведенческую психотерапию. И с тех пор каждый раз, когда я вижу банку «Доктора Пеппера» в торговом автомате, у меня в голове звучит голос Джоанны: «А ты будешь?»

Внешне тогда Джоанна была непримечательной; сейчас напротив меня в свете факелов стоит совсем другая женщина. Кажется, что каждый волосок на ее голове лежит идеально ровно, не смея ослушаться какого-то сурового стилиста из модного салона красоты. Нет, это по-своему красиво, просто неожиданно. И краситься она раньше не умела.

– Рада тебя видеть, Джейк, – произносит Джоанна.

– О, так вы знакомы, – с наигранной веселостью говорит Вивиан. – Вот так совпадение!

– Вместе в колледже учились, – поясняет Джоанна. – Столько лет прошло!

– А, понятно, – говорит Вивиан. – Так далеко мы сейчас кандидатов не проверяем.

Джоанна обнимает меня и шепчет на ухо:

– Здравствуй, старинный друг.

К нам походит мужчина. Среднего роста, загорелый, поджарый, в очень дорогом костюме.

– Нил, – представляется он, пожимая мне руку крепче, чем нужно. – Муж Джоанны.

– Надеюсь, Джоанна не будет против, если я скажу, что однажды видел, как она спасла человеку жизнь, – говорю я.

Нил стоит, слегка перекатываясь с пяток на носки и глядя то на меня, то на Джоанну. Я знаю, что означает этот взгляд. Он оценивает меня, ответы Джоанны и прикидывает, представляю ли я для него угрозу.

– У нее много талантов, – наконец произносит он.

– Да нет, – мягко возражает Джоанна. – Все было немного не так.

Больше нам поговорить не удается – Вивиан говорит, что познакомит меня с другими гостями, и ведет к хозяйке вечера Кейт. На газоне расстелена и пришпилена к земле колышками пленка. Кейт озабоченно ковыряет колышек носком туфли.

– Помочь чем-нибудь? – спрашиваю я.

– Нет-нет, – отвечает она. – Грибы эти надоедливые. Так все было красиво, а они взяли и выросли сегодня. Весь вид портят.

– Ничего подобного, – говорит Вивиан. – Вид чудесный.

Кейт все равно хмурится.

– Хотела выдрать и бросить в компост, но Роджер не дал. Сказал, их нельзя трогать. Какой-то редкий вид поганок. Можно отравиться. Роджер разбирается в этом, он изучал ботанику до того, как стал работать в банке. Вот мы и набросили пленку. В четверг приедут рабочие и все почистят.

– Когда я была маленькой, у нас на ферме в Висконсине вырос девятифунтовый гриб. Размером с садовую тележку под землей был, а мы и не знали.

Вивиан не похожа на девочку с фермы в Висконсине. Хотя в Кремниевой долине так и бывает. Стоит прожить тут лет двадцать, и вся провинциальность и местечковые привычки полностью скрываются под пресловутым северокалифорнийским лоском. «По-провинциальному здоровы, по-столичному богаты», – говорит про таких Элис.

Кейт извиняется и уходит на кухню, а Вивиан подводит меня к следующей группке гостей. Туда же подходит Роджер с бутылкой вина и бокалом.

– Вино будете?

– Да, пожалуйста, – киваю я.

Вина в бутылке хватает только на половину бокала.

– Погодите, – говорит Роджер, беря новую бутылку с приспособленного под бар столика на веранде. Потом достает из заднего кармана брюк стальную овальную штучку, которая в его руках трансформируется в штопор, похожий на произведение современного искусства.

– Этому вину почти двадцать лет, – говорит он. – Мы с Кейт привезли его из свадебного путешествия в Венгрии.

– Как романтично! – восклицает Вивиан. – Мы с Джереми просто на Гавайи съездили.

– Кроме нас, в той местности, наверное, и туристов-то не было, – говорит Роджер. – Я взял месяц отпуска на работе, мы арендовали машину и отправились колесить по стране. В то время мы жили в Нью-Йорке, и нам хотелось полностью сменить обстановку. Почему-то наш выбор пал на Венгрию. Как-то на выезде из города Эгер у машины заглох двигатель. Мы оттолкали ее к обочине и пошли по дороге. Потом увидели домик, в окнах которого горел свет. Постучались в дверь. Хозяин пригласил нас войти. В общем, мы провели у него в домике для гостей несколько дней. Хозяин занимался изготовлением таких вот открывалок и подарил нам одну на память. Штучка вроде бы простая, но мне она очень дорога.

Я никогда прежде не слышал, чтобы мужчина говорил о своем свадебном путешествии таким мечтательным тоном. Наверное, вся эта затея с «Договором» и правда стоящая.

Вечер проходит как в тумане. Еда превосходна, особенно десерт – целая башня из профитролей. Интересно, как Кейт удалось столько всего наготовить? Однако мне кусок в горло не лезет – такое впечатление, будто я прохожу собеседование для приема на работу. Куча каких-то странных вопросов. Люди вроде бы просто поддерживают вежливый разговор, но ты понимаешь, что тебе влезают в душу.

По пути домой мы с Элис сравниваем впечатления. Я волнуюсь, что мало разговаривал и со мной было скучно. Элис переживает, что болтала слишком много, потому что от волнения на нее порой нападает разговорчивость, и из-за этого уже возникали неловкие ситуации на официальных приемах. Мы снова петляем по улочкам, выбираясь из города, и когда наконец-то выезжаем на скоростную магистраль, нас обоих распирает от возбуждения. Элис рада, даже пьяна от радости.

– С нетерпением жду следующего собрания, – заявляет она.

И тогда я решаю не говорить ей, что у меня был еще один разговор с Джоанной. Когда совсем стемнело, все собрались у костра – видимо, это было что-то вроде ритуала, во время которого супружеские пары рассказывают, что подарили друг другу и куда ездили со времени предыдущего собрания. Мне было неловко и скучно, поэтому я ускользнул в туалет. Вымыв руки, я несколько минут просто стоял, наслаждаясь тишиной после целого вечера говорильни. Когда я вышел, в коридоре стояла Джоанна. Сначала я подумал, что она просто ждет, когда освободится туалет, и лишь потом понял, что она искала встречи со мной.

– Привет, – сказал я.

Джоанна нервно оглядела коридор, затем прошептала:

– Прости.

– За что? – удивился я.

– Тебя здесь не должно было быть. Твоего имени не было в списке приглашенных. Наверное, письма разослали, пока мы были в отъезде. Я бы тебя предупредила, Джейк, и спасла. Теперь слишком поздно. Прости. – Она подняла на меня зелено-карие глаза, взгляд которых я так хорошо помнил. – Мне очень жаль.

– Хорошие же люди, – произнес я недоуменно. – Не за что извиняться.

Она положила руку мне на плечо, собираясь сказать еще что-то, но вместо этого просто вздохнула.

– Тебе лучше пойти к остальным.

Когда на следующий день я вернулся домой с работы, на крыльце меня ждала большая коробка. Внутри был ящик венгерского вина и карточка. На ней было написано изящными золотыми буквами: «Добро пожаловать, друзья! С нетерпением ждем следующей встречи».

18

Элис по-прежнему работала целыми днями, несмотря на праздники. Впечатлившись энтузиазмом, с которым она взялась за новое дело о защите интеллектуальной собственности, партнеры добавили ей обязанностей.

Я тоже с головой ушел в работу. Через знакомых в церкви Ян подыскал мне несколько новых клиентов – супружеских пар с типичными проблемами: охлаждение отношений из-за рождения детей, измена, финансовый кризис.

К разводу склонялись примерно семь из десяти пар, и мне очень хотелось изменить это соотношение. Я даже научился по первым минутам определять, у каких пар больше шансов сохранить брак. Не хвастаясь, скажу, что хорошо разбираюсь в языке телодвижений. Иногда получалось кое-что понять даже до начала беседы. Супруги, которые садились вместе на диван, еще готовы были побороться за свой брак, а те, которые выбирали отдельно стоящие стулья, уже, по крайней мере подсознательно, приняли решение развестись или пожить отдельно. Конечно, есть и другие признаки: то, как люди сидят, куда направлены носки их ног, скрещены ли руки. Каждая пара посылала сотню сигналов, по которым можно было сказать, что ожидает брак в будущем.

Моими любимыми пациентами были Уинстон и Бэлла. Оба азиатского происхождения, обоим слегка за тридцать. Он работал в фармацевтической компании, она – в компьютерной. О своих проблемах они говорили с юмором и не опускались до взаимных обвинений и упреков, что отличало их от многих других пар. После знакомства с Уинстоном Бэлла еще какое-то время встречалась со своим прежним бойфрендом. И хотя с тех пор прошло уже почти десять лет, та недосказанность так и осталась камнем преткновения в их отношениях. Бэлла говорила, что если бы Уинстон не сердился и не ревновал, то она бы за эти годы даже не вспомнила об Андерсе. Уинстон же никак не мог забыть, как все начиналось.

В тот четверг, пока Бэлла вышла в туалет, Уинстон спросил, могут ли люди быть счастливы вместе, если у них что-то не заладилось с самого начала.

– Конечно, – ответил я.

– Вы же сами говорили, что, если отношения терпят крах, значит, что-то сразу пошло не так.

– Верно.

– Вот я и боюсь, что проблемы начались, еще когда она встречалась с Андерсом, а теперь «росток сомнений» вырос и превратился в дерево, которое просто так не вырвешь.

– Тот факт, что вы сюда пришли, значительно увеличивает вероятность счастливого исхода. – Мне хотелось, чтобы мои слова вселили в Уинстона уверенность, но я понимал, что осознанно или нет он все эти годы лелеял этот «сорняк».

– Как же мне взять себя в руки? – спросил Уинстон.

Видно было, что у него очень тяжело на душе.

– Она по-прежнему иногда встречается с Андерсом за ланчем. И мне не говорит. Я потом от общих друзей узнаю, а когда спрашиваю ее, она обижается. Ну и как мне ей доверять, если она с ним видится тайно? Неужели прошлое с ним так важно для нее, что она готова рисковать нашим будущим?

Когда Бэлла вернулась, я решил пойти ва-банк:

– Бэлла, почему вы до сих пор поддерживаете отношения с Андерсом?

– Ну, друзей так просто не бросают.

– Да, я понимаю. Но поскольку вы знаете, что эти встречи негативно сказываются на вашем браке, возможно, стоит быть откровеннее с Уинстоном? Например, предупреждать его о том, что будете обедать с Андерсом. Или позвать и его.

– Все не так просто. Если я ему скажу, мы поссоримся.

– Вот сейчас не говорите и все равно ведь потом ссоритесь?

– Ну да.

– Часто бывает так, что, если один супруг скрывает что-то от другого, тому есть какая-то неявная причина. Как вы думаете, что может быть такой причиной у вас?

– В наших отношениях все было непросто, – признает она. – Не все точки над «i» расставлены. Поэтому я и не говорю Уинстону.

Плечи Уинстона опускаются. Бэлла сидит, отвернувшись от него и скрестив руки на груди, и я понимаю, что этот случай труднее, чем казалось вначале.

19

– Тебе Вивиан не звонила? – спросила меня по телефону Элис утром в сочельник.

– Нет, – ответил я рассеянно.

Я сидел на работе и перечитывал записи в ожидании сложного пациента – умного и забавного пятнадцатилетнего парня с депрессией. Дилан продолжал хандрить, несмотря на все мои старания, и я переживал, что не удается ему помочь.

– Хочет о чем-то поговорить. – Голос Элис звучал взволнованно. – Я сказала, что зашиваюсь на работе, но Вивиан утверждает, что это важно. Отказываться неудобно – она была такой приветливой на вечеринке…

Я захлопнул папку, заложив пальцем нужную страницу.

– Как полагаешь, что ей нужно?

– Без понятия. Предлагает поужинать.

– А я думал, ты домой пораньше приедешь.

– Буду стараться.

Дома я разжег камин и принялся упаковывать подарки для Элис: книги и альбомы, которые она упоминала в разговоре в последние несколько месяцев, две блузки из ее любимого магазина. Мне хотелось покрасивее оформить подарки, самым главным из которых был кулон: черная жемчужина на серебряной цепочке.

У нас, как и у многих супружеских пар, с планами на Рождество все непросто. В моей семье оно отмечалось как-то странно. Отец приходил с работы, мы все садились в машину, потом отец возвращался в дом якобы за бумажником. Пока мы его ждали, мама включала какую-нибудь рождественскую песенку по радио, и мы все вместе пели. Затем приходил отец, и мы отправлялись на поиски пиццы – в праздничный вечер почти все пиццерии были закрыты. По возвращении домой становилось ясно, что в наше отсутствие в доме побывал Санта – под елкой были беспорядочно свалены подарки без упаковки, ну а дальше начинался шум-гам.

В семье Элис Рождество отмечали традиционно. Дети пораньше ложились спать, оставив Санте печенье, утром под елкой обнаруживались подарки, а потом все шли на службу в церковь.

В первое совместное Рождество мы решили, что по нечетным годам будем отмечать праздник так, как было у меня, а по четным – как у Элис. А вот с пиццей Элис мне всегда уступала: она ее любит так же, как и я. Сейчас год был четный, поэтому подарки надо было завернуть.

Весь день я слонялся по дому в ожидании жены. Сделал уборку, посмотрел старую рождественскую комедию. В семь часов Элис еще не было.

Я уже начал беспокоиться, что пиццы нам сегодня не видать, когда послышался шум открываемых ворот в гараже. Потом по лестнице застучали каблучки, а в коридоре повеяло ароматом пиццы. У Элис в руках была большая коробка с «пепперони», на которой лежало несколько завернутых подарков.

– Красота какая! – сказал я, увидев блестящую оберточную бумагу, причудливые зеленые банты и знакомый золотой логотип.

Наверное, вспомнив с утра про Рождество, Элис заскочила в сувенирную лавку при Музее современного искусства.

Элис раскладывала пиццу по тарелкам, и тут я заметил у нее на руке браслет, которого раньше не видел. То ли из пластика с серебристым покрытием, то ли из алюминия. Очень широкий и плотный. Как будто без застежки. Интересно, как он снимается? Сам по себе красивый, но странно, что она вообще нашла время заехать в магазин за какой-то безделушкой.

– Купила? – спросил я.

– Не-а, – ответила Элис, собираясь отправить в рот кусок пиццы. – Подарили.

– Кто? – спросил я, думая, что, наверное, тот кудрявый с работы… Дерек Сноу.

– Вивиан.

– А-а, – протянул я с облегчением. – Мило с ее стороны.

– Вообще-то не очень.

– Почему?

Она прожевала пиццу, потом сказала:

– Обед был странным. Более чем. Только мне запретили тебе рассказывать, и я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Вивиан не похожа на агента гестапо, – рассмеялся я. – Какие у меня могут быть неприятности? А что она сказала?

Элис нахмурилась и принялась нервно поглаживать браслет.

– Похоже, я правда слишком много болтала на вечеринке.

– То есть?

– По словам Вивиан, кому-то из гостей показалось, будто брак у меня не на первом месте, и руководству «Договора» поступила жалоба.

Я прекратил жевать.

– Жалоба? Что это значит?

– Кто-то, видите ли, проявил дружескую озабоченность, – сказала Элис, по-прежнему поглаживая браслет. – Проще говоря, настучал.

– Куда? – изумился я.

– В суд, что бы это ни значило.

– Это что, шутка такая?

Элис покачала головой.

– Я тоже сначала думала, что Вивиан меня разыгрывает. Оказалось, нет. В «Договоре» есть свой суд, который рассматривает дела участников и даже штрафы и наказания назначает.

– Наказания? Да ладно! Я думал, «Кодекс» не надо понимать буквально.

– Похоже, что надо. У них там сплошь термины из уголовного права.

– Кто же на тебя настучал?

– Не знаю. Жалоба была анонимной. Вивиан сказала, что если бы я прочла весь «Кодекс», то поняла бы. Каждый участник «Договора» обязан сообщать руководству обо всем, что вызывает у него обеспокоенность и может негативно повлиять на других участников или их супружеские отношения. Вивиан все повторяла, что тот человек пожаловался на меня из «дружеских побуждений».

– Но кто это мог быть?

– Не знаю, – повторила Элис. – Я грешу на свой разговор с одним из гостей с французским акцентом.

– Ах да, Гай его звали, – вспомнил я. – А жену – Элоди. Он адвокат. Международное право. Элоди – заместитель кого-то там во французском посольстве.

– Точно, он все спрашивал меня про фирму, какие дела я веду и сколько часов в день работаю. А я ответила, что пропадаю на работе и что не высыпаюсь. Помню, он на меня неодобрительно покосился, когда я сказала, что иногда мы из-за этого очень поздно ужинаем. Я-то думала он меня понимает – сам же юрист.

Элис побледнела. Не высыпается и слишком устает. Я положил ей еще кусочек пиццы.

– Аноним написал, что мы оба ему нравимся, и видно, что мы хотим жить вместе долго и счастливо, но у него возникли опасения, что я трачу слишком много сил и времени на работу.

– Надеюсь, ты сказала Вивиан, что то, сколько ты работаешь, никого не касается.

– У нее был с собой «Кодекс». Видимо, меня обвиняют в нарушении раздела 3.7.65: «Приоритеты». Никаких «преступлений» я пока не совершала, тем не менее информатор выразил обеспокоенность, что могу совершить, если никто не вмешается.

– Преступления? Информатор? Господи, беру назад свои слова про гестапо!

И тут я вдруг понял, что еще меня беспокоит – то, с каким спокойствием Элис все это рассказывает.

– И ты что, даже не злишься на них?

Элис снова коснулась браслета.

– Если честно, я заинтригована. Эти правила… похоже, в «Договоре» очень серьезно к ним относятся. Надо все внимательно изучить.

– А чем тебя наказали? Дружеским ланчем с Вивиан? Страшное наказание, конечно.

Элис подняла руку с браслетом:

– Этим.

– Не понимаю.

– По словам Вивиан, руководство решило за мной какое-то время понаблюдать.

Наконец до меня дошел смысл ее слов. Я взял Элис за руку и принялся изучать браслет. На ощупь теплый и гладкий. На внутренней стороне ряд маленьких зеленых лампочек, а сверху, там, где находился бы циферблат, будь это часы, дырочками выбита буква «Д».

– Больно? – спросил я.

– Нет. – Вид у Элис был спокойный, чуть ли не довольный.

Я вдруг подумал, что она совсем не говорила про работу сегодня, только один раз – когда рассказывала про анонимную жалобу.

– А как он снимается?

– Никак. Вивиан обещала снова встретиться со мной через две недели; наверное, тогда и снимет.

– Элис, но что эта штука делает?

– Следит за мной как-то. Вивиан сказала, это возможность доказать, что брак у меня – на первом месте.

– Джи-пи-эс? Запись разговоров? Видео? Черт! Что значит «следит»?

– Не видео, – покачала головой Элис. – Вивиан сказала, что нет. Джи-пи-эс, наверное, может, еще разговоры записывает. Ей такой не надевали, поэтому она точно не знает, что с ним потом делают. Ей просто велели надеть его на меня, объяснить за что и через две недели вернуть.

Я осмотрел браслет еще раз – застежки действительно не было.

– Не ищи, – сказала Элис. – Ключ у Вивиан.

– Позвони ей, – потребовал я сердито. – Немедленно. Наплевать, что Рождество. Скажи, чтобы сняла. Это же абсурд.

И тут Элис меня удивила.

– Я правда слишком зациклена на работе? – спросила она, погладив браслет.

– А кто не зациклен? Мы все зациклены. Иначе ты бы не стала хорошим юристом, а я психотерапевтом.

Однако говоря это, я невольно прикинул в уме, сколько работал на прошлой неделе я, а сколько – Элис, сколько раз не успевал домой к ужину я: ноль целых ноль десятых и сколько Элис – не сосчитать. Вспомнил, как она сидела рано утром на кухне – просматривала дела и звонила кому-то на Восточное побережье, а я еще спал. Подумал о том, как в редкие моменты, когда мы были вдвоем, она все время посматривала на телефон или отвлекалась на что-то еще. В общем, какие бы там выводы ни сделал этот информатор, нельзя сказать, что они совсем уж неправильные.

– Я хочу испробовать этот способ, – сказала Элис. – Хочу, чтобы у нас все получилось, и если для этого нужен «Договор», то я готова. – Она сжала мою руку. – А ты?

Я заглянул ей в глаза – может, она говорит это все на случай, если браслет записывает? Но нет, похоже, она говорила искренне. Если уж я и знаю что-то о моей жене, так это то, что она обожает всякие новшества и интересуется новейшими исследованиями в области здоровья, науки и социологии. Ей выпало жить в такой непростой семье, и теперь она верит, что способна на все. Элис даже подала заявку на участие в первом пилотируемом полете на Марс, когда Илон Маск объявил о наборе желающих. Слава богу, ее не выбрали, – и все же она записала видеопрезентацию, заполнила документы и действительно готова была улететь в космос и, возможно, не вернуться. Вот такая она у меня: всегда стремится к чему-то новому. Риск ее не пугает, а, наоборот, воодушевляет. Да, «Договор» – штука странная, однако ерунда по сравнению с полетом на Марс.

В ту ночь в нашей большой высокой кровати, откуда виден кусочек Тихого океана, мы с Элис любили друг друга. В ее ласках было столько страсти и желания, сколько я, если честно, уже довольно давно не видел, хотя ни о чем таком мы не говорили ни до, ни после. Это было потрясающе.

Элис уснула, а я все лежал и думал: для меня она старалась или для браслета? Как бы то ни было, я испытывал благодарность судьбе: и за то, что мы женаты, и за Элис, и даже за эту странную авантюру, в которую мы ввязались. Похоже, «Договор» сделал именно то, ради чего задумывался: сблизил нас.

20

Как ни странно, Рождество и следующие за ним несколько дней прошли в блаженном спокойствии. Клинику мы на неделю закрыли – решили устроить себе «каникулы» в награду за сложный, но очень плодотворный год.

Нам удалось наработать себе имя и улучшить материальное положение клиники. В августе мы полностью выкупили здание – симпатичный коттедж в викторианском стиле. Наше детище преодолело первые трудности и, похоже, прочно встало на ноги.

Однако на шестой день праздников блаженство закончилось. Я проснулся в полшестого утра. У кровати стояла Элис с моим телефоном в руке. На ней было два полотенца: одно обернутое вокруг тела, другое – тюрбаном вокруг головы, а еще она вкусно пахла лимонно-ванильным лосьоном – этот запах всегда сводил меня с ума. Мне отчаянно захотелось утянуть ее к себе в постель, но я тут же понял, что ничего не выйдет – взгляд у нее был встревоженный.

– Четвертый раз звонят, – сказала она. – Что-то на работе.

Я потянулся за телефоном, мысленно перебирая имена пациентов и гадая, что же могло случиться.

– Джейк?

Звонила мама девочки из группы, которую я вел по вторникам – там у меня были подростки, чьи родители недавно развелись или находились в процессе развода. Женщина так тараторила, что я сначала не разобрал имена. Она сказала, что ее дочь сбежала из дома. Я попытался догадаться, о ком идет речь. В прошлый вторник на занятии присутствовали три девушки и три парня. Я сразу же исключил из списка шестнадцатилетнюю Эмили, которая проходила ко мне год и находилась на стадии завершения терапии, поскольку перестала переживать из-за развода родителей. Мэнди тоже вряд ли стала бы сбегать из дома – она с нетерпением ждала предстоящей поездки с отцом на горнолыжный курорт, где собиралась ему помогать с делами благотворительного фонда. Оставалась Изабель – ее родители развелись совсем недавно, и это событие ее потрясло. Я с тревогой подумал, что из-за рождественских «каникул» в клинике Изабель, как и Дилан, на неделю осталась без моей помощи.

– Вы говорили с мужем? – спросил я взволнованную женщину.

– Да. Она должна была вчера поехать к нему на поезде, но так и не приехала, – сбивчиво проговорила та. – Мы только утром обнаружили – муж думал, что Изабель со мной. Она вам не звонила?

– К сожалению, нет.

– Мы как только ни пытались с ней связаться… Не отвечает.

– Может, я попробую?

– Пожалуйста, попробуйте, прошу вас.

Она сообщила мне номер сотового Изабель, адрес электронной почты, ники в Твиттере и мессенджере. Я поразился тому, как много мать знает о присутствии дочери в соцсетях. Обычно родители не слишком хорошо в этом осведомлены, а ведь именно в соцсетях подростки переживают все свои основные драмы. Мать Изабель сказала, что они уже звонили в полицию, но там ответили, что не могут начать розыски, пока с момента пропажи не пройдет двадцать четыре часа.

Повесив трубку, я пересказал разговор Элис, которая так и простояла все это время рядом со мной в полотенцах.

– Думаешь, с ней могло что-то случиться? – спросила она, доставая из шкафа свой синий костюм.

– У Изабель есть голова на плечах. Может, просто у подружки заночевала, злится на родителей. Она говорила мне, что ей надо побыть какое-то время без них, а то они ведут себя как маленькие.

– Так и сказала? – переспросила Элис, надевая юбку.

Я кивнул.

– Надо же. А родителям ты говорил?

– Нет, конфиденциальность же. Просил ее никаких глупостей не делать. Даже если родители ведут себя по-детски, они все равно ее любят и заслуживают того, чтобы всегда быть в курсе того, где она находится.

Элис просунула голову в ворот блузы.

– Тебе она, похоже, доверяет.

– Спасибо.

– Нет, правда, – сказала Элис, натягивая темно-синие колготки. – Лучше напиши ей сообщение, не звони пока.

Я нашел номер Изабель в телефоне и набрал сообщение:

Изабель, это Джейк Кэссиди. На углу 38-й и Вальбоа, рядом с моим офисом, есть кофейня, «Зет-кафе». Можешь прийти туда сегодня в двенадцать? Угощу горячим шоколадом. Буду один, честно. О тебе беспокоятся.

Я намеренно не написал, кто беспокоится. Дети разводящихся родителей испытывают злость, чувство вины, любовь и жалость – клубок эмоций, который трудно распутать.

В ответ молчание.

21

Около двенадцати я вошел в «Зет-кафе» и сел за столик в углу. В этом заведении почти всегда было пусто: кофе невкусный и пирожные слишком дорогие. Я поставил на стол ноутбук, а рядом положил газету – пусть Изабель видит, что я занят своими делами и вовсе не собираюсь ее отчитывать.

Когда консультируешь взрослых, порой лучше обозначить проблему сразу и действовать с напором. А с подростками приходится идти обходными путями. Они часто воспринимают все в штыки и отгораживаются от вас непроницаемой стеной.

Ровно в двенадцать дверь кафе открылась, однако вошла не Изабель, а парочка каких-то хипстеров, с ног до головы одетых в простую по виду, но очень дорогую одежду, где надо демонстрирующую татуировки. В руках у обоих было по сверхтонкому ноутбуку последней модели.

В полпервого я заволновался. Вдруг Изабель и правда попала в беду, а не просто отдыхает от родителей, которые «думают только о себе и ведут себя как маленькие»? Я уже собирался вернуться в офис и позвонить ее матери, когда на стул напротив меня скользнула Изабель. Каштановые волосы спутались, джинсы были испачканы в грязи, под глазами залегли темные круги.

– Думали, я уже не приду, да?

Ответ я подготовил заранее, по крайней мере частично.

– Да, была такая мысль. Ты не похожа на тех, кто заставляет друзей ждать.

– Точно, – согласилась Изабель. – Вы куда? – спросила она, когда я встал с места.

– Я же тебе шоколад обещал. Со сливками?

– Лучше кофе, наверное.

Стоя у прилавка в ожидании заказа, я написал сообщение матери Изабель:

«Все в порядке, она со мной в кафе».

«Слава богу, – сразу же ответила та. – В каком кафе?»

«Около моей работы. Дайте нам несколько минут. Не хочу спугнуть».

Я ожидал получить истеричное сообщение с кучей вопросов, но надо отдать должное матери Изабель: она поняла, что действовать надо осторожно, и написала только:

«Большое спасибо. Жду сообщения».

Я вернулся за столик.

– Спасибо. – Изабель высыпала сахар в кофе.

Судя по ее виду, она не спала всю ночь.

– Что, опять родители? – сказал я, складывая газету.

– Угу.

– Я написал твоей маме, пусть знает, что с тобой все хорошо и что ты тут, со мной.

Изабель покраснела и отвела взгляд. Похоже, в ее душе боролись злость и облегчение.

– Ладно, пусть.

– Поесть хочешь? Тут рядом продают буррито. Я угощаю.

– Не надо, спасибо.

– Нет, правда. – Я закрыл ноутбук и убрал его в сумку. – Тебе совершенно точно нужно поесть. – Я встал и пошел к двери.

Изабель пошла за мной.

Я мысленно похвалил себя за то, что выманил ее из кафе. Обычно на ходу легче разговориться, чем сидя в четырех стенах под взглядами посторонних. По дороге Изабель немного расслабилась. Ей шестнадцать, но в каких-то вопросах она ведет себя как маленькая. Ее, в отличие от остальных подростков из группы, развод родителей застал врасплох. Обычно дети предчувствуют такое за несколько месяцев. Многие даже испытывают облегчение, когда родители объявляют им новость. По словам Изабель, все было здорово, никто ни с кем не ссорился. Она думала, что родители счастливы в браке, – и вдруг неожиданно мать сообщила ей, что уходит от отца, чтобы больше «не лгать себе».

– Меня вроде как не должно волновать то, что она теперь живет с женщиной. – Изабель выкинула стаканчик из-под кофе в урну. – А меня это бесит. Отца жалко. Ладно бы к другому мужчине ушла, может, они бы тогда еще помирились потом.

– Если бы она ушла к мужчине, было бы лучше? – мягко спросил я.

– Да не знаю я, – сердито сказала Изабель, злясь не на меня, а на весь мир. На мать, которая, по ее мнению, разрушила счастливую семью. – Ну, то есть, что она раньше не понимала, что ли? Зачем было замуж за отца выходить? У меня есть друзья-геи, так они еще в школе все про себя поняли. А тут человек дожил до сорока трех лет, – и в один прекрасный день у него все поменялось?

– Поколение твоей мамы жило по-другому.

Мы молча прошли еще квартал. Видно было, что Изабель мучает какая-то мысль, и наконец она решилась ее высказать:

– Папе было бы намного легче, если бы она поняла раньше. Я все время думаю, что у него могла быть другая жизнь, и тогда он не остался бы сейчас один. Представляете, он каждую неделю откладывал деньги по чуть-чуть, чтобы, когда они выйдут с мамой на пенсию, купить домик на берегу океана! Мама любит океан, и он хотел ей такой вот шикарный подарок сделать. Двадцать лет мечтал об этом, представлял, как она обрадуется, и что?

– Да, грустно, – сказал я.

Изабель посмотрела на меня.

– Ведь получается, что мое счастье – то, что я вообще существую, – построено на папином несчастье. Но я бы все равно выбрала родиться, а не чтобы он был счастлив. Я плохая?

– Выбор изначально неправильный. Твои родители сами решили быть вместе, а потом уже у них родилась ты. И никакие твои мысли и чувства не смогли бы это изменить. Одно я знаю точно: родители тебя очень любят. И ни один из них, поверь мне, не променял бы тебя на другую жизнь.

Мы прошли мимо кинотеатра, где висела афиша «Матрицы», поэтому разговор перешел на кино. Изабель сказала, что в школе нарисовала и смоделировала длинный черный плащ, как у Нео. Меня снова поразило то, что интеллектуально и по уровню развития способностей она значительно опережала свой возраст, а представление о реальном мире и о человеческих взаимоотношениях у нее еще не вполне сложилось. В последнее время я вижу такое сплошь и рядом. Современные дети много знают и быстро схватывают информацию, однако понимать самих себя и окружающих учатся медленнее, чем мы в свое время. Мои коллеги часто говорят, что это из-за смартфонов и видеоигр, но я не уверен, что причина только в них.

– Ну вот, пришли, – объявил я. – Тут лучшие буррито в Ричмонде. Ты с чем будешь?

– Я сама закажу. – Изабель направилась к прилавку и уверенно сделала заказ: буррито с говядиной и рисом, без фасоли, с зеленым соусом. И все это на испанском – вот что значит ребенок вырос в Сан-Франциско. Я заказал то же самое плюс жареную картошку с соусом гуакамоле и взял еще две бутылки фанты из холодильника.

– А я видела вашу жену на ютьюбе, – сказала Изабель, открывая фанту. – Четыре концерта посмотрела. Она такая классная!

– Да, – сказал я. – Так и есть.

Я не был знаком с Элис десять лет назад, когда она пробивала себе дорогу в музыкальном мире, выступала на концертах почти каждый вечер и объездила все Западное побережье. Суперзвездой она не была и знаменитой в обычном смысле этого слова тоже, но у нее были фанаты, которые ждали выхода новых альбомов и ездили на все концерты, не важно, одна ли она выступала или на разогреве у какого-нибудь известного певца. У нее были и особо преданные поклонники – в основном парни. Они кочевали за ней с одной концертной площадки на другую и пытались поговорить с ней после концерта, но так волновались в ее присутствии, что начинали потеть и заикаться. Элис говорила, что не скучает по фанатам – они всегда ее немного пугали, а вот по музыке и творчеству – да. Я иногда беспокоюсь, что она зарывает свой талант все глубже, день и ночь работая в юридической фирме.

– И стихи у нее классные, – сказала Изабель. – Да все классное. Я на макияж смотрела и думала, ну почему я такая криворукая? Даже накраситься так не смогу.

– Во-первых, ты совсем не криворукая. Во-вторых, смогла бы, если бы захотела.

Изабель уставилась на меня.

– А если я приду к вам в эти выходные и приготовлю завтрак, ваша жена научит меня краситься?

– Научит, конечно, – удивленно ответил я.

Я забрал заказ. Мы сели у окна.

– Я очень хорошо готовлю, – пояснила Изабель, разворачивая фольгу. – Особенно французские тосты.

Поедая буррито, она рассказала, что провела ночь на берегу, куда пошла с серфером по прозвищу Гуфи и его друзьями из Бейкерсфилда.

– Такая холодрыга была. Мне пришлось спать рядом с каким-то вонючим парнем, которого звали Ди-Кей. Он весь обвешался ракушками, но я так замерзла, что мне было все равно.

– Что-то мне это совсем не кажется веселым, – заметил я. – Да и безопасным.

– Сначала было весело, потом – нет. Все кругом обдолбались. А у меня телефон сел. Мама недавно поменяла тарифный план, я даже еще новые номера запомнить не успела, так что позвонить с чужого телефона тоже был не вариант. А до ближайшего супермаркета дойти и правда опасно – по пляжу много всяких придурков ночью шатается. Утром я зашла в первое же попавшееся кафе, поставила телефон на зарядку, а там столько сообщений! Ну я и растерялась.

У меня сердце сжалось, когда я представил, что Изабель застряла ночью на пляже и не могла никому позвонить. Наверное, это я и имел в виду, когда говорил, что подростки сейчас инфантильнее, чем были мы в свое время. Мы-то запоминали телефоны родителей и свой домашний адрес еще до того, как начинали ходить в садик.

– Тебе правда нужно домой. Если не ради себя, то ради родителей. Хоть они и не ладят больше друг с другом, тебя-то они по-прежнему любят. Ты уже сама взрослая и понимаешь, что родители – тоже люди, и у них могут быть свои проблемы.

Изабель слушала молча, складывая пустую фольгу во все меньший по размеру прямоугольник.

– Я хорошо помню, как получил свой первый жизненный урок, – решился я наконец.

Подростки хорохорятся и окатывают вас презрением, но на самом деле они нуждаются в советах взрослых, ведь у тех больше мудрости и жизненного опыта. Потому-то их так и шокирует, когда взрослые ведут себя неправильно и выставляют свои недостатки и ошибки на всеобщее обозрение.

– Жизненный урок?

– Ну да, это когда случается что-то такое, что переворачивает тебе душу.

– Расскажите, – заинтересовалась Изабель.

– Когда мне было пятнадцать лет, у меня в жизни наступил сложный период. Я кое-что натворил, и мне хотелось исчезнуть. Я слонялся по городу, не зная, что теперь делать и куда податься, и случайно наткнулся на своего учителя английского языка. Странно было видеть его не в школе, не в пиджаке с галстуком, как обычно, а в джинсах и футболке. Вид у него был какой-то подавленный… Ну так вот, когда я написал тебе сообщение утром, я вспомнил своего учителя. Он тогда, наверное, тоже сразу понял, что я не просто так по городу брожу, и предложил угостить меня горячим шоколадом.

– Знакомо, – улыбнулась Изабель.

– Короче говоря, я рассказал ему о своих проблемах, а он не стал мне читать нотаций. Просто посмотрел на меня и сказал: «Знаешь, иногда приходится возвращаться по сожженному мосту». И больше ничего. В понедельник в школе он про ту нашу встречу и не вспомнил, просто спросил: «Ну что, вернулся?» Я ответил, что да, а он кивнул и сказал, что тоже. Я забыл многое из того, что учил в школе, но эти слова помню всю жизнь.

Когда мы с Изабель шли ко мне в офис, у меня зазвонил сотовый.

– Мама, наверное? – спросила Изабель.

Я кивнул.

– Ладно, – кивнула она. – Давайте договоримся. Если ваша жена научит меня краситься в выходные, то я пойду домой.

– Заметано, – согласился я. – Но правда, дай родителям еще шанс.

– Постараюсь.

Я ответил на звонок.

– Мы уже идем, – сказал я. – Подъезжайте к моему офису.

Пока мы ждали маму Изабель, я написал Элис сообщение:

«Спрошу кое-что?»

«Давай, только быстро».

«Можешь показать Изабель, как ты раньше красилась?»

«Не вопрос».

К нам подъехал синий мини-фургон. Я открыл Изабель дверцу.

– В субботу в девять утра, – сказал я.

Потом через открытое окно автомобиля продиктовал адрес и спросил разрешения у мамы Изабель, которая крепко обнимала дочь. К моей огромной радости, Изабель обняла ее в ответ.

22

За всю неделю Элис не сказала ни слова о браслете, только иногда задумчиво проводила пальцами по его гладкой серебристой поверхности. На работу она теперь надевала блузки с длинными рукавами; впрочем, не исключено, что это было связано с холодной погодой. А дома – кстати, она стала приходить пораньше – сразу переодевалась в какой-нибудь кружевной халат или майку с пижамными штанами.

После того обеда с Вивиан Элис стала гораздо заботливее. Если те, кто велел надеть ей браслет, хотели, чтобы она уделяла больше внимания нашим отношениям, то у них это получилось. Но возможно, они преследовали гораздо менее благородные цели, поэтому я все время следил за тем, что говорю, и в постели мы старались вести себя потише. И все же мне было очень хорошо: мы вместе готовили еду и не спеша ужинали, валялись на диване, смотрели «Оголтелую пропаганду», ели мороженое, и еще у нас был великолепный секс.

Когда Изабель пришла к нам в субботу утром, то первым делом сказала Элис:

– Ой, как мне нравится ваш браслет! Где вы его купили?

Элис посмотрела на меня и улыбнулась.

– Друзья подарили.

Изабель принялась готовить тосты, как и обещала. Элис включила музыку и легла на диван с газетой. В старой футболке с логотипом рок-группы и в рваных джинсах, она выглядела как моя подружка Элис, а не как моя жена-юрист Элис.

Когда мы завтракали втроем, у меня возникло чувство, что я перенесся в будущее. Наверное, вот так же мы будем сидеть за столом со своим собственным ребенком через много лет, когда позади останутся и подгузники, и колыбельные, и первые шаги, и детский сад, и первая поездка в Диснейленд, и детские болезни, а еще миллионы объятий и поцелуев, тысячи детских истерик и капризов – в общем, все то, что составляет детскую жизнь от рождения до подросткового возраста. Как же было бы здорово! Хотя я, конечно, понимал, что со своим ребенком будет гораздо сложнее. С Изабель нам легко и просто, потому что у нас нет с ней совместного прошлого: не мы ее разочаровали, и не от нас она сбежала, заставив сходить с ума от беспокойства. И все же я так отчетливо увидел эту картинку: субботнее утро, семья из трех человек…

После завтрака Элис устроила Изабель обещанные «курсы макияжа». Та включила старый концерт Элис на принесенном с собой ноутбуке и сказала:

– Вот как тут хочу.

– Серьезно? – рассмеялась Элис. – В две тысячи третьем я слишком сильно подводила глаза.

Я оставил их одних, а сам сел с книжкой в гостиной. До меня иногда доносился их смех, и я тоже радовался, будто мы и впрямь были той идеальной семьей из моей мечты. Похоже, именно в этом нуждалась сейчас Изабель, а может, и Элис – трагедия собственной семьи, о которой она редко говорила, но которая по-прежнему порой омрачала ее мысли, все же подточила ее веру в семью. Я же, глядя на то, как она общается с Изабель, не сомневался, что из нее выйдет прекрасная мать.

23

В четверг меня пригласили выступить на конференции в Стэнфордском университете. По пути домой я заехал в супермаркет «Дриджерс» в соседнем городе Сан-Матео. Я бродил по отделу замороженных продуктов в поисках любимого ванильного мороженого, когда туда вошла Джоанна – та самая Джоанна из «Договора», однокурсница из прежней жизни. Увидев меня, она удивилась. Волосы у нее были распущены и гладко расчесаны, а на шее красовался золотистый шарфик.

– Привет, друг, – сказала она. – Я хотела тебе позвонить после собрания. Нашла в интернете твою клинику. Наверное, раз двенадцать бралась за телефон.

– Почему же не позвонила?

– Все сложно, Джейк. Я беспокоюсь за тебя и за Элис.

– Беспокоишься?

Джоанна подошла ближе.

– Нил здесь. Я кое-что тебе расскажу, – явно нервничая, прошептала она. – Пообещай, что никому ни слова, даже Элис.

– Обещаю.

Джоанна всегда была спокойной и уравновешенной, но сейчас вела себя как-то странно.

Я посмотрел ей в глаза и произнес серьезно:

– Я тебя не видел, и мы не разговаривали.

В одной руке у Джоанны была банка кофе, в другой – пакет с французским багетом.

– Ты, наверное, думаешь, что у меня паранойя, Джейк… Ничего, скоро поймешь.

– Пойму что?

– «Договор» не то, чем кажется. Вернее, еще хуже, он – то, чем кажется.

– Чем?

Джоанна снова оглянулась, шарфик чуть сдвинулся, обнажив ярко-красную отметину на шее – на нее даже смотреть было больно.

– Джоанна, с тобой все в порядке?

Она поправила шарф.

– У Нила большие связи в «Договоре». Недавно я слышала, как он говорил с кем-то по телефону. Обсуждали Элис.

– Возможно, – сказал я растерянно. – Ей дали браслет…

– Это плохо, – перебила меня Джоанна. – Нельзя, чтобы к ней прицепились. Надо их отвлечь. Иначе будет хуже, поверь. Сделай то, что тебе говорили. Прочитай чертов «Кодекс». Там что угодно можно вменить в провинность, а наказания разные: от пустяковых до жестоких. – Она дотронулась до шеи и поморщилась. – Любой ценой заставь их поверить, что все прекрасно. Если не получится, если за Элис по-прежнему будут следить, пусть говорит, что виноват ты. Это очень важно, Джейк. Надо, чтобы винили обоих, а не ее одну.

Щеки Джоанны покраснели. Я вспомнил парня, которого она отговорила прыгать с крыши, газировку «Доктор Пеппер», то, как она сидела на собраниях старост каждую неделю с ручкой в руке и обозревала всех невозмутимым взглядом…

– Ты меня не видел. Я прихожу сюда два-три раза в неделю. – С этими словами Джоанна повернулась и ушла, а я остался стоять растерянный и, надо признать, испуганный.

Наказания? Жестокие? Да что за бред? Неужели Джоанна сходит с ума?.. А вдруг все гораздо хуже: она совершенно здоровый психически человек, попавший в клуб садистов? Клуб, в который мы с Элис тоже вступили?

На ватных ногах я пошел в отдел печенья – не хотелось наткнуться на Джоанну и Нила на выходе. Выждав несколько минут, я направился к кассам. Джоанна с Нилом как раз выходили из магазина. Когда автоматические стеклянные двери раздвинулись, Нил шагнул вперед, а Джоанна мгновение помедлила и обернулась. Искала меня?

24

Всю дорогу домой я пытался как можно точнее вспомнить, что сказала Джоанна. Подъехав к дому, я обратил внимание, что пачка печенья пуста, – я съел все и даже не заметил.

Элис приехала после семи. Выглядела она уставшей, а винтажный костюм Chanel придавал ей бледности. Я крепко обнял ее и поцеловал, а она обвила меня руками за шею. Браслет на ее руке был гладким и теплым, но теперь, после разговора с Джоанной, от его прикосновения у меня пошли мурашки по коже.

– Я рад, что ты приехала пораньше, – сказал я больше для браслета.

Элис помассировала мне шею.

– И я рада, что я уже дома.

Я поднес ее запястье ко рту и проговорил в браслет:

– Спасибо, что привезла мое любимое мороженое, ты такая заботливая!

Вообще это я его привез, но они ведь этого не знают.

Элис улыбнулась и тоже сказала в браслет:

– Я это сделала, потому что люблю тебя. И счастлива, что вышла за тебя замуж.

Мне ужасно хотелось рассказать ей о встрече с Джоанной. Можно было бы написать на бумаге, а потом дать ей прочитать и вместе решать, что делать. Однако предупреждение Джоанны не давало мне покоя: никому ни слова, даже Элис. Более разумная часть моего сознания говорила, что у Джоанны какие-то проблемы, ей нехорошо. Мне были известны случаи, когда у совершенно нормальных, психически устойчивых людей вдруг начиналась шизофрения или паранойя. Непредсказуемая реакция на лекарство, отсроченные последствия детской травмы – и личность человека менялась в одночасье. Видел я и солидных работников интеллектуального труда, у которых вследствие употребления наркотиков в юные годы в мозгу будто бы открывались потайные врата безумия. Хотелось верить, что паника Джоанны, ее странные слова о наказаниях вызваны какими-то ее личными демонами. Жаль, что мне не удалось подольше пообщаться с ее мужем на вечеринке, я бы понял, что он за человек. А потом я вспоминал слова Джоанны о том, что над Элис нависла угроза, и тот факт, что Нил обсуждал с кем-то по телефону ее «преступления», и мне вновь становилось жутко. Как понять, что тут правда, а что – плод Джоанниного воображения?

Когда мы накрывали на стол, Элис сообщила, что завтра в обед встречается с Вивиан.

– Две недели прошло, – напомнила она. – Завтра браслет снимут.

В тот вечер Элис отказалась от своего «ритуала» получасового чтения. Телевизор мы тоже включать не стали. Неспешный ужин, долгая вечерняя прогулка, нежные слова, утрированно громкое продолжение вечера в спальне. Мы так вжились в роль образцово-показательной семейной пары, что по сравнению с нами даже картиночные супруги из культовых кинокомедий находились на грани развода.

Как ни странно, ни один из нас и словом не обмолвился, что мы разыгрываем спектакль для браслета. Впрочем, даже если этот вечер и был поначалу спектаклем, то постепенно он стал чем-то бо́льшим, настоящим, по крайней мере я так думал. Однако когда я проснулся утром, моя идеальная жена отсутствовала. В коридоре были разбросаны ее туфли – я чуть не споткнулся; в ванной на полке вперемешку валялись лосьон, тушь и помада, на кухонном столе стояли пустой стаканчик из-под йогурта со следами губной помады по краям и кружка с остатками кофе. Я бы не удивился, если бы после вчерашнего меня ждала записка: «Спасибо за чудесную ночь. Люблю тебя так, что не выразить словами», но такой записки, разумеется, не было. Ровно в пять утра моя нежно-любящая жена снова превратилась в зацикленного на работе адвоката. Похоже, для нее прошлая ночь и правда была притворством.

Собираясь на работу, я вспоминал первую ночь, которую мы провели вместе. Это произошло в квартире Элис в Хейте. Мы засиделись допоздна, готовили ужин, смотрели кино, а потом вместе упали на кровать, но любовью не занимались. Элис не хотела спешить, а я не настаивал. Так хорошо было лежать рядом с ней, обнимать ее и слушать звуки улицы внизу. На следующее утро мы сидели на кровати и читали газету. Где-то играла музыка – великолепная фортепианная пьеса современного композитора. В окна лилось солнце, наполняя комнату красивым золотистым светом. В тот момент у меня возникло ощущение, что я нахожусь именно там, где должен, и что эта картинка останется в моей памяти навечно.

Меня всегда удивляло, что наши самые яркие воспоминания зачастую связаны с чем-то очень обычным и повседневным. Я, наверное, и не скажу с ходу, сколько моей маме лет, как долго она проработала медсестрой после того, как родились мы с сестрой, или что она готовила на мой день рождения в десять лет. Зато я до мелочей помню один жаркий пятничный вечер в семидесятых годах прошлого века. Мама привела меня в продуктовый магазин в Милбро и сказала, что я могу выбрать все, что захочу.

Я не помню подробностей многих важных событий, которые произошли в моей жизни: первого причастия, конфирмации, окончания колледжа, первого дня на работе. Да я даже первое свидание свое не помню, но с невероятной точностью могу описать, что было надето на моей маме в тот летний вечер: желтое платье, босоножки на пробковой подошве и с ремешками в виде цветочков. Помню, как пахли ее руки: цветочным лосьоном и просто чистотой и свежестью; большую серебристую магазинную тележку, яркие лампы, коробки с хлопьями и шоколадным печеньем, кассира-подростка, который сказал, что мне очень повезло, восторг и сильную-пресильную любовь к маме. В минуты радости такие картинки сами оживают в памяти.

25

Вечером я приехал домой в пять. Хотел приготовить ужин к возвращению Элис. Мне не терпелось узнать, как прошла ее встреча с Вивиан. Я и сам не знал, какой хочу ужин: то ли праздничный, то ли скромный, поэтому приготовил паэлью, открыл бутылку вина и зажег свечи.

В шесть пятнадцать я услышал, как открываются ворота гаража. Элис так долго не поднималась наверх, что я уже заволновался. Мне не хотелось тревожить ее еще больше, если с Вивиан все прошло плохо. Наконец на лестнице послышались шаги, потом открылась дверь. В руках Элис, как обычно, несла кучу всего: и сумку с ноутбуком, и коробку с материалами дел. На месте ли браслет, я не понял – запястье Элис закрывал длинный рукав плаща.

– О, паэлья! – воскликнула Элис, замечая сковородку на плите.

– Ага, не хуже, чем в мишленовском ресторане, – похвалился я.

Я взял коробку у нее из рук и отнес в гостиную. Когда я вернулся, Элис уже бросила туфли, чулки и юбку в прихожей, а волосы распустила. Плащ и блузку она еще не сняла, но вид у нее был такой, будто она наконец-то снова может свободно дышать. Не так давно у Элис выступила венка на внутренней стороне левого бедра. Она показала мне ее в тот же день, как увидела.

– Ну и что это такое? – расстроенно спросила она тогда. – Старею. Скоро уже и юбку короткую нельзя будет надеть.

– Да милая венка, – ответил я и, опустившись на колени, поцеловал ногу в том месте, а потом выше.

Это стало чем-то вроде ритуала: когда она хотела, чтобы я ее поцеловал там, она показывала на эту венку и говорила:

– Ну и что это такое?

Теперь каждый раз при виде этой венки я чувствовал возбуждение.

– Как прошла встреча с Вивиан? – спросил я, запинывая туфли под кухонный стол и в сотый раз думая, что, если к нам когда-нибудь заберется грабитель, он сразу же убьется насмерть, споткнувшись о туфли Элис.

В ответ Элис принялась медленно и соблазнительно раздеваться: сняла плащ, расстегнула шелковую блузу, обнажила плечи и наконец стянула рукав – браслета не было. У меня будто гора с плеч упала.

Я взял ее за руку и нежно поцеловал запястье. Оно казалось каким-то голым.

– Я соскучился.

– Я тоже, – ответила Элис и, подняв руки, закружилась по кухне в бюстгальтере и трусиках.

– Так мы прошли тест?

– Не совсем. Вивиан сказала, что если браслет сняли, это еще не значит, что меня больше не обвиняют в подрывной деятельности против устоев брака.

– Подрывной деятельности? Шутишь?

– Иногда расследование продолжают и после того, как снимут браслет, – пояснила Элис.

Мы перешли в столовую. Элис села на пододвинутый стул и вытянула незагорелые ноги.

– С самого начала расскажи, – попросил я.

– Я приехала в «Фог-сити» пораньше и заняла столик.

– Правильно.

– Вивиан снова заказала салат из тунца, а я просто бургер. Через некоторое время она объявила: «Хорошие новости. Мне дали ключ от браслета» – и достала из сумки железную коробочку, на которой мерцали голубые огоньки. Внутри был ключ на проводке. Вивиан вставила ключ в браслет, нажала на какую-то кнопку на коробочке, и он сам соскочил с руки. А Вивиан сказала: «Вы свободны».

– Ерунда какая-то. – Я принес сковородку с паэльей и сел рядом с Элис.

– Потом Вивиан положила браслет с ключом в коробочку, закрыла ее и убрала к себе в сумку. Я так обрадовалась… Однако выяснилось, что браслет сняли с условием.

– С каким еще условием?! – Я вспомнил разговор с Джоанной в «Дриджерсе». Наказания. Неужели все это правда? Мне стало не по себе.

Элис попробовала паэлью.

– Ну, помнишь, Вивиан говорила, что «Кодекс» создан на основе британского уголовного права, а мы еще подумали, что она шутит?

Элис объяснила условия «освобождения». Все и правда оказалось как в настоящем суде. Элис подписала бумаги, заплатила пятьдесят долларов штрафа и обязалась в течение месяца посещать еженедельные профилактические беседы.

Это называется «освобождение под надзор», – пояснила она.

– Наверное, я должен кое-что тебе рассказать.

Я описал ей встречу с Джоанной в «Дриджерсе» и добавил, что ее слова не выходят у меня из головы уже несколько дней.

– А почему сразу не сказал? – упрекнула Элис.

– Не знаю. У меня уже паранойя какая-то из-за этого «Договора». Думал, расскажу, когда браслет снимут. Джоанна предупредила, что иначе будут неприятности. Ее тоже подставлять не хотелось. Она и так какая-то очень нервная.

Лицо Элис затуманилось.

– Ты говорил, вы вместе работали во время учебы в колледже. Но не говорил, было ли у вас что-то, кроме дружбы. Ты спал с ней, Джейк?

– Нет! – воскликнул я. – Да и какая разница? Я пытаюсь сказать тебе кое-что важное.

– Так давай, – сказала Элис, но я почувствовал, что в ее душе поселилось подозрение.

– Твоя встреча с Вивиан меняет дело. К словам Джоанны надо отнестись серьезно.

Элис отодвинула от себя тарелку.

– Ну вот, теперь и у меня начинается паранойя.

Только когда мы убрали со стола и принялись за мытье посуды, Элис рассказала остальные новости: фирма объявила о ежегодном премировании сотрудников. Той суммы, что получит Элис, хватит, чтобы покрыть половину кредита за учебу в юридической школе.

– Это надо отметить, – сказал я.

Мы достали бокалы и выпили шампанского за премию, а также за счастливую жизнь. Потом отправились в постель и нежно любили друг друга.

Уже засыпая, Элис обняла меня и прошептала:

– Как думаешь, браслет помог мне стать лучше?

– Ты и так идеальная. А мне – «Договор»?

– Поживем – увидим.

Сейчас, вспоминая тот вечер, я понимаю, что мы оба были слегка напуганы, но вовсе не так осторожны, как следовало. «Договор» окружал ореол загадочности, одновременно отталкивающий и привлекательный. Как странные звуки в гараже ночью, как знаки внимания от того, с кем не стоит связываться, как странный свет в чаще, на который идешь, не зная, ждет ли тебя там опасность. Вот и мы шли вперед, не обращая внимания на доводы рассудка. Нас вела какая-то странная притягательная сила, которой мы не могли или не хотели сопротивляться.

26

Ученые вывели много формул счастливого брака. И хотя с цифрами можно не соглашаться, есть один вывод, с которым трудно поспорить: чем стабильнее ваш доход, тем больше вероятность, что вы женитесь. Более того: чем выше ваш доход, тем больше вероятность, что вы потом не разведетесь. Казалось бы, чем больше потратишь на свадьбу, тем крепче будет брак. Ничего подобного, все как раз наоборот: пары, которые тратят на бракосочетание не больше пяти тысяч долларов, скорее всего не разведутся, а вот те, кто больше пятидесяти тысяч – да.

Когда я поделился этой информацией с коллегами, Эвелин сказала, что дело в ожиданиях: тот, кто готов выкинуть на это мероприятие кучу денег, ждет, что дальше все сложится идеально, а если не складывается, то наступает сильное разочарование.

– А еще готовность потратить много денег на свадьбу говорит о стремлении человека к сиюминутному удовольствию и желании произвести впечатление на других, – добавила она.

Ян согласился.

– Лучше эти пятьдесят тысяч вложить в покупку дома. Хорошая инвестиция в будущее. Не хочу показаться сексистом, но думаю, что свадьба больше нужна женщинам. Невеста, которая требует свадьбу за пятьдесят тысяч долларов с организатором, прической, праздничным ужином из пяти блюд и всем прочим, и дальше будет предъявлять похожие запросы.

Я вспомнил нашу простую свадьбу и непритязательное меню. Главное, что всем было весело. Платье Элис выглядело великолепно, хотя куплено было в маленьком винтажном магазинчике – она сказала, что не станет тратить больше четырехсот долларов на наряд, который наденет всего раз. Туфли она купила за полцены на распродаже, потому что белые атласные тоже мало куда можно надеть. Мой костюм был дорогим, но костюмы носятся долго, вот Элис и настояла, чтобы я купил действительно хороший.

Еще немного интересной статистики: у пар, которые до свадьбы встречались больше года, вероятность развода ниже. Браки, заключенные в зрелом возрасте, имеют больше шансов на успех. А вот факт, который, кажется, противоречит здравому смыслу: если супруги начали встречаться друг с другом, еще не закончив предыдущие отношения, это совсем не значит, что они в будущем разведутся, как раз наоборот.

– Потому что они действительно выбирали, – предположила Эвелин. – И нашли того, кто им больше подходит. Может, они даже благодарны супругам за то, что те вовремя появились и уберегли их от ошибки. А еще в такой ситуации человек чувствует, что его действительно предпочли всем остальным, ради него отказавшись от отношений с кем-то другим.

Мне понравилась эта версия, и я даже сделал себе пометку, чтобы не забыть рассказать об этом Бэлле и Уинстону на следующем приеме.

– Бэлла предпочла вас остальным, – скажу я Уинстону.

Надеюсь, это поможет.

В общем, у меня были все основания быть довольным собственным браком. Свадьба обошлась нам недорого, мы пожили вместе до того, как регистрировать отношения, и поженились в зрелом возрасте: Элис было тридцать четыре, мне – почти сорок. К тому же, когда мы познакомились, она еще встречалась с музыкантом из своей группы. Так что, очевидно, основу мы заложили прочную.

27

В течение следующих недель мы вспоминали про «Договор» только по четвергам, когда Элис ходила на беседы к куратору. Дэйв был директором собственного архитектурного бюро, расположенного в престижном районе города. Элис сказала, что Дэйву около сорока пяти лет, он довольно эрудирован и в меру привлекателен. Он и его жена присутствовали на встрече в Хиллсборо, но я не мог их вспомнить. Супруга Дэйва увлекалась живописью, а работала в каком-то трастовом фонде. Ее работы несколько раз выставлялись, но продавать их у нее не было ни нужды, ни желания.

По четвергам Элис уходила с работы пораньше, садилась в метро, ехала до остановки на Двадцать четвертой улице, а оставшуюся часть пути шла пешком. Несмотря на занятость, с работы она всегда выходила с запасом, чтобы не дай бог не опоздать – так насторожил ее мой разговор с Джоанной. В результате к ультрасовременному офису Дэйва она подходила задолго до назначенного времени и сколько-то сидела в мексиканском кафе рядом.

Встречи с Дэйвом длились по полчаса. Подробностей Элис не рассказывала, потому что, по словам Дэйва, правилами это строго запрещалось. Сказала только, что обычно они сидели за огромным столом в кабинете Дэйва, пили кофе, принесенный секретаршей, и разговаривали о том, как прошла неделя. Иногда Дэйв задавал вопросы обо мне и наших отношениях, иногда цитировал «Кодекс», поэтому Элис всегда чувствовала себя как на экзамене. Тон бесед был вежливым, но вопросы довольно откровенные, так что она постоянно боялась сболтнуть что-нибудь, что потом может быть использовано против нас.

Во время прошлой беседы Дэйв спросил про поездки. Элис детально расписала наш будущий уик-энд в горах, который выбрал я, и четырехдневную поездку в живописный городок на берегу океана, которую выбрала она. Мы еще не съездили ни туда, ни сюда, однако сам факт, что поездки запланированы, причем одна – даже за три месяца заранее, должен был служить подтверждением того, что мы выполним требования по поездкам и в этом квартале, и в следующем. Во время бесед Элис старалась вести себя так, чтобы Дэйв мысленно ставил нам как можно больше галочек, и «Договор» переключился бы с нас на кого-то другого, как советовала Джоанна.

Дэйв тоже рассказывал про свои недавние поездки и даже рекомендовал Элис несколько хороших отелей. Хотя Элис знала, что он кому-то докладывает все подробности их встреч, она все же чувствовала, что он – хороший человек, который искренне желает нам добра. Еще она мысленно поставила ему плюсик за то, что он никогда не делал поползновений в ее сторону. После первой беседы она сказала, что не против еще походить к Дэйву. И хотя ей очень сложно вырваться с работы, эти беседы, по ее словам, были чем-то вроде перезагрузки. «Как к психоаналитику сходила», – говорила она, хотя на самом деле ни разу не была у психоаналитика, если не считать нескольких групповых занятий в реабилитационном центре, где мы с ней познакомились.

В последнюю неделю месяца, когда Элис должна была идти на заключительную беседу с Дэйвом, у меня зазвонил телефон.

Я нажал «Ответить» и услышал взволнованный голос Элис:

– Черт! Черт! Черт!

– Элис?

– Чертов судья нас задержал. – Она запыхалась от бега, в трубке шумела улица. – У меня всего девять минут, чтобы добежать до Дэйва. Не успею. Такси или поезд?

– Э-э…

– Такси или поезд?!

– Только поезд. Если что, вали на меня, – вспомнил я предупреждение Джоанны. – Мол, из-за меня опоздала…

– Нет! Не буду тебя подставлять.

– Послушай, – сказал я, но она уже бросила трубку.

Я перезвонил, но она не ответила.

28

Если поторопиться, то я успею в «Дриджерс» ровно к тому времени, когда видел там Джоанну в прошлый раз. Я беспокоился, что опоздание Элис может снова привлечь к ней повышенное внимание «Договора», вот и решил поговорить с Джоанной и узнать, какие могут быть последствия.

Я приехал раньше времени, поставил машину на парковку, взял тележку и отправился бродить по магазину. Джоанны нигде не было видно. Я не расставался с телефоном, надеясь, что Элис позвонит и скажет, что все хорошо. Ситуация сложилась нелепейшая. Да в Северной Калифорнии опоздать на встречу на десять минут – все равно что приехать заранее!

Я пробродил по магазину почти полчаса, купил хлопья, солодовое молоко, коричневый сахар для печенья, цветы Элис. В конце концов сдавшись, я взял пакет с продуктами и вышел.

Когда я добрался до города, от Элис по-прежнему не было новостей. Я поехал домой, оставил машину в гараже и отправился в офис. Назавтра у меня было назначено несколько консультаций и приемов, и я еще не ко всем подготовился. Почтовый ящик ломился от входящих писем, стол был завален журналами, документами, квитанциями.

Позже от Элис пришла эсэмэска.

«Все плохо. Вернулась на работу. Приеду поздно. Поговорим дома».

«Ладно, напиши, когда будешь выезжать. На ужин прихвачу что-нибудь в индийском ресторане. Люблю».

В ответ она написала «Тоже» и поставила грустный смайлик.

За стол мы сели только после десяти вечера. Элис сбросила туфли у порога – плащ, костюм и колготки протянулись по полу до самого комода с домашней одеждой – и переоделась в свободную пижаму с обезьяньими мордочками, которую я подарил ей как-то на Рождество. Тушь под глазами размазалась, а на левой щеке, рядом с ямочкой, вскочил прыщик – он всегда вскакивает, когда Элис нервничает. Никто не знает эту женщину лучше, чем я! Я, наверное, даже самого себя хуже знаю. Да, иногда она отгораживалась от всего невидимой стеной, но я уже так поднаторел в науке под названием «Пойми Элис», что многое понимал без слов. Боже, как же я ее любил!

– Ну, что было?

Элис принесла себе и мне пива из холодильника и принялась рассказывать:

– Я пробежала около мили на каблуках и опоздала на четырнадцать минут. Если бы чуть раньше села на поезд, то успела бы. А так мне пришлось мчаться по Двадцать четвертой улице, по парку, а потом бегом подниматься по лестнице. Я вся взмокла и чуть не сломала каблуки. – Элис сидела, положив ногу на ногу и покачивая ступней. Я давно не видел, чтобы моя жена так нервничала. – Дэйв прекрасно видел, что я прибежала, а не пришла. Он дал мне стакан воды и проводил к себе в кабинет.

– Хорошо, – заметил я. – Значит, понял.

– И я на это надеялась. Думала, извинюсь, а он скажет, что ничего страшного. И вообще, ждала, что он оценит, что я принеслась к нему через весь город. Я ведь никуда обычно не бегаю, ты же знаешь. Сижу я, значит, пытаюсь отдышаться и жду, что Дэйв похлопает меня по плечу и скажет спасибо за то, что я так старалась успеть, а он закрывает дверь, садится в свое огромное кресло и говорит: «Элис, откровенно говоря, я удивлен, что вы опоздали. На целых четырнадцать минут!»

– Вот гад, – пробормотал я.

– И не говори. Я ему объясняю про заседание суда, про сложный случай, вредных клиентов и упрямого судью, а он слушает и молчит. Сидит за столом, крутит в руках пресс-папье, как какой-нибудь злодей в фильмах про Джеймса Бонда. Ни грамма сочувствия на лице. А потом произносит: «Элис». Я тебе говорила, что он все время называет меня по имени – и кстати, и некстати?

– Терпеть не могу, когда так делают.

Элис откусывает кусок мяса и подвигает тарелку мне.

– Ну так вот, он говорит: «Элис, нам постоянно приходится выстраивать жизненные приоритеты». Я себя чувствовала, как школьница в кабинете директора. Это было так не похоже на все, что он говорил мне в прошлые разы… Резко сменил тон с дружеского на назидательный. Дальше начал про то, что в жизни есть полезные приоритеты: семья, работа, здоровое питание, чистая вода, занятия спортом, отдых. И чем дольше мы культивируем в себе правильные привычки, тем прочнее они укореняются в нашем сознании и поступках.

Элис допила пиво и пошла к бару за бокалом.

– Ну так вот, он сказал, что одна из задач «Договора» – помочь супругам правильно выстроить приоритеты и выработать правильные привычки.

– Вивиан сказала, что цель – укрепление брака. Про приоритеты она ничего не говорила.

Элис налила себе в бокал воды из крана.

– Дэйв сказал, это вопрос направленности внимания. В жизни очень много отвлекающих факторов. Иногда мы видим какой-то блестящий объект, и нам сразу же хочется его получить. Но когда он отвлекает нас от самого важного – от брака, тогда и начинаются неприятности. – Она снова села на стул. – Дэйв сказал, что в этом смысле коварнее всего работа. Мы проводим так много времени с коллегами, так много вкладываем времени и сил в свою профессию, что порой с легкостью забываем о том, что должно быть для нас на первом месте.

– Ну, тут со многим можно согласиться. – Я подумал о том, как поздно Элис возвращалась домой до браслета и как я сам иногда не сплю ночами, размышляя о пациентах и их проблемах.

– Поймите меня правильно, Элис, – Элис изобразила бас Дэйва. – Работа важна для всех нас. Оглянитесь. Вы видели миниатюры зданий в зале совещаний, фотографии проектов в холле… И начал хвастаться гостиничным комплексом, который проектировал по заказу Дженкинсов. «Пин-сюр-Мер» называется.

– Хвастался связями?

Дженкинсы владели большей частью коммерческих зданий на полуострове. О «Пин-сюр-Мер» даже писали в газетах, не говоря уж о журнале «Архитектурный вестник». Я почувствовал сильную антипатию к Дэйву.

– Ага. Он, мол, потратил кучу времени на этот проект и целых три месяца воевал с архитектором.

– «Пин-сюр-Мер». Чересчур аристократично.

Элис принялась за манговый салат.

– Он сказал, что из-за проекта у него полностью сместились приоритеты; к счастью, «Договор» помог ему увидеть, что на самом деле важно, а что нет. Мол, это было очень трудно, но он рад, что «Договор» вмешался, и жаль, что не раньше. Потом перечислил награды, которые получил его «Пин-сюр-Мер». – Дальше Элис снова изобразила басом: – Но никакие проекты не сравнятся по степени важности с моей семьей и женой. Не к «Пин-сюр-Мер» я возвращаюсь в конце дня, а к Кэрри. Без нее моя жизнь не имела бы смысла.

– Ты уверена, что мы видели эту Кэрри в Хиллсборо? – спросил я, пытаясь вспомнить, как она выглядит.

– Не помнишь, что ли? Она и скульптор, и художник, и писатель, и еще кем-то там работает в Jimmy Choo… В заключение Дэйв сказал, что «Договор» – это нечто особенное, но мы этого еще не успели осознать, потому что только привыкаем ко всему, и что «Договор», черт побери, делает очень нужное дело. Лет через двадцать мы встретимся на ежеквартальном собрании и посмеемся над сегодняшним маленьким недоразумением.

– Через двадцать лет? Ой, вряд ли.

– Мы еще скажем ему спасибо и будем радоваться тому, что Финнеган привел нас в «Договор», и что, мол, все сталкиваются с подобными трудностями вначале. Поэтому его задача – помочь мне расставить приоритеты и избавиться от неправильного мышления.

Я вспомнил один пропагандистский семинар, которой посетил в колледже.

– По-моему, у Мао Цзэдуна такой лозунг был во время культурной революции в Китае.

– Может быть, – вздохнула Элис. – Да там вся речь была диктаторская! Он сказал, что я ему нравлюсь и ты тоже хороший человек и что трудно достичь баланса между работой и личной жизнью, потому надо сменить установки и пересмотреть приоритеты.

– Сменить установки? Что это значит?

– Понятия не имею. Потом он сказал, что его ждут в зале совещаний и время нашей встречи почти истекло, но я должна знать, что за всю историю «Договора» еще ни одна пара участников не развелась и не рассталась. И еще: может, «Договор» многого требует, но и дает много, счастливый брак например.

Я отхлебнул пива.

– Выходить надо из этого «Договора». Я серьезно.

Элис ковырялась в салате, отделяя кусочки манго от огурца.

– Джейк… вряд ли это так просто.

– А что они сделают? В тюрьму упекут? Не могут же они удерживать нас силой?

Элис закусила губу. Потом отодвинула тарелки и взяла мои ладони в свои.

– Это самое страшное. Когда я уже уходила, то сказала ему четко и ясно, что все это мне не нравится и что он оказывает на меня психологическое давление.

– Молодец. А он что?

– Улыбнулся и сказал: «Элис, доверьтесь «Договору». Я доверился, и Джейк доверится. Никто не выходит из «Договора». Потом наклонился ко мне ближе, сжал мне руку почти до боли и прошептал на ухо: «В смысле, живым». Я отшатнулась от него в ужасе. А он как ни в чем не бывало заговорил тем же тоном, каким разговаривал с нами на вечеринке. Сказал, что пошутил, и рассмеялся. Хотя было не похоже, что он шутил.

Этот негодяй осмелился тронуть мою жену и угрожать ей?!

– Все, хватит. Завтра же к нему поеду!

– Брось, – покачала головой Элис. – Только хуже сделаешь. Мне, слава богу, больше не надо с ним видеться. Он вышел со мной в коридор и уже там сказал, что это была наша последняя встреча. Потом добавил: «Сосредоточьтесь, Элис. Расставьте приоритеты правильно. И передайте привет моему другу Джейку». Потом ушел обратно в кабинет, а я осталась стоять в коридоре. Оцепеневшая до жути.

– Нужно найти выход.

Элис посмотрела на меня так, будто я ничего не понял.

– Кажется, выхода и правда нет. – Она сжала мои ладони, и неожиданно я увидел в ее глазах какое-то незнакомое выражение. – Джейк, мне страшно.

29

Я не сказал Элис, что каждый день ездил в «Дриджерс», не хотел еще больше ее пугать. Я вел себя как обычно, чтобы она не догадалась, что я плохо сплю по ночам. Когда Элис заговаривала о «Договоре» и о том, что ни Вивиан, ни Дэйв ей больше не звонили, я старался ничем не выдать беспокойства.

– Может, мы зря себя накручиваем, – пожимал я плечами.

Неделя подошла к концу, ничего не произошло, и мы стали понемногу успокаиваться.

Теперь я понимал, что чувствовали мои пациенты-подростки, страшась услышать новость о том, что родители разводятся. Каждый день я боролся с тревогой, искал Джоанну в «Дриджерсе», ждал плохих новостей от «Договора». Мы думали, что нам позвонит Вивиан, завуалированно прикажет встретиться с ней за обедом и там неожиданно сообщит, что мы снова что-то нарушили, или передаст нам какой-нибудь приказ.

Однако шли дни, а никто не звонил. Я убеждал себя, что «Договора» бояться глупо. И чего мы так испугались маленькой группки людей, которая всего-то пригласила нас на роскошную вечеринку, дала моей жене поносить украшение и попросила ее походить на лекции, на которых, за исключением самой последней, она слышала сплошь правильные и разумные вещи?.. Тем не менее паранойя часто побеждала. По пути домой с работы я останавливался на перекрестке, за которым начинался наш квартал, и оглядывал улицу: нет ли чего подозрительного. В один из вечеров, подойдя к дому, я увидел, что на другой стороне улицы стоит черный внедорожник «шевроле» с тонированными стеклами, а в нем сидит какой-то мужчина. Я обошел дом и с другой стороны улицы попытался запомнить номера и получше разглядеть водителя. Но тут дверь одного из домов открылась, оттуда вышла пожилая китаянка и села в «шевроле», а я почувствовал себя идиотом.

Еще через несколько дней Элис наконец немного расслабилась. Хотя прежней не стала. Она, как и раньше, возвращалась с работы к ужину, однако была какой-то рассеянной, и секса ей не хотелось. Прыщик на левой щеке исчез, потом появился снова. Под глазами залегли темные круги, по ночам она ворочалась, а утром вставала все раньше и раньше и работала перед тем, как поехать в офис.

– У меня волосы выпадают, – сказала она однажды утром скорее спокойно, чем встревоженно.

– Да ну, тебе кажется, – ответил я, но я и сам заметил, что в душе, в раковине и у нее на одежде остаются волосы.

Я снова съездил в «Дриджерс» и снова безрезультатно. В голову стали лезть всякие мысли. Почему Джоанна не приходит? Вдруг она попала в беду? Мне не нравилось то, что меня пугает «Договор», и то, что над головой Элис сгустились тучи.

Во вторник я позвонил Вивиан и пригласил выпить со мной кофе. Она согласилась, предложив встретиться в кофейне «Ява-Бич» в районе Сансет.

– Жду вас там через полчаса, – сказала она.

Я не ожидал, что она вообще ответит, не говоря уж о том, что назначит встречу немедленно. И что еще хуже – я не успел хорошенько все обдумать.

Да, я хотел выйти из «Договора», но как лучше подобраться к этому вопросу? За годы работы я понял, что люди реагируют не на то, что вы им сообщаете, а на то как. Новости – и хорошие, и плохие – часть жизни, их не избежать, все время что-нибудь да случается. Но от того, как мы сообщим новость – от наших жестов, слов, проявленного сочувствия и понимания, – зависит то, как ее воспримут: хуже или лучше.

По пути в кофейню я репетировал предстоящую речь.

Мне хотелось найти простые веские доводы. Надо, чтобы мои слова были похожи одновременно на вежливую просьбу – ни к чему сердить Вивиан – и на твердое заявление. Я скажу ей, что нам с Элис лучше выйти из «Договора». Он вызывает у нас тревогу и беспокойство, что негативным образом сказывается на нашем браке – а ведь именно институт брака «Договор» и призван защищать. Благодаря «Договору» мы познакомились с прекрасными людьми, но теперь нам лучше пойти своей дорогой. Еще я поблагодарю Вивиан за заботу и извинюсь за то, что мы передумали. Я постараюсь говорить кратко и по делу. И все будет кончено. Зловещий туман, окутавший меня и Элис, рассеется.

Припарковаться удалось только за полквартала до «Ява-Бич». Вивиан уже сидела за столиком на открытой веранде. Перед ней стояли две чашки. Как она ухитрилась так быстро приехать? Ее фиолетовое платье выглядело просто, но дорого, а сумочка просто дорого. В больших солнечных очках, несмотря на туман, Вивиан пила кофе и смотрела на волны.

Все вокруг куда-то спешили, суетились, Вивиан же казалась невозмутимо спокойной, на лице у нее застыло безмятежное выражение. При ней не было ни ноутбука, ни телефона.

– Друг, – сказала она, вставая с места.

Потом крепко меня обняла, чуть дольше обычного задержав в объятиях. От нее пахло океанской свежестью.

– Горячий шоколад, верно? – Вивиан подвинула ко мне чашку, стоявшую на моей стороне столика, и сняла солнечные очки.

– Совершенно верно. – Я сделал маленький глоток, мысленно репетируя заготовленную речь.

– Джейк. Избавлю нас обоих от неловкости. Я знаю, зачем вы здесь. И понимаю вас.

– Понимаете?

Вивиан положила ладонь мне на руку. Пальцы у нее были теплые, на ногтях безупречный маникюр.

– Да, в «Договоре» есть нечто пугающее. Я и сама это ощущаю каждый день. Но немного устрашения в благородных целях не помешает, страх – неплохой мотиватор.

– Вообще-то, – начал я, медленно убирая руку и пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, – тактика запугивания… – И тут же пожалел о своих словах. Неправильный тон. Я начал снова как можно дружелюбнее: – Я позвонил вам по двум причинам. Во-первых, я хотел бы поблагодарить вас за доброту и теплое отношение. Элис было ужасно неудобно, что она так и не послала вам письмо с благодарностью.

– Как же не послала! Послала! – воскликнула Вивиан.

– Что?

– После того как мы с ней пообедали недавно. Пожалуйста, передайте ей, что тюльпаны были превосходны.

Странно. Элис не говорила мне, что послала Вивиан цветы.

– Передам, – ответил я, собираясь с силами для продолжения разговора.

Вивиан снова положила ладонь мне на руку:

– Джейк, не трудитесь. Я знаю, почему вы здесь. Вы с Элис хотите выйти из «Договора».

Я кивнул, удивляясь тому, как просто все оказалось на самом деле.

– Нам очень понравились все, с кем мы познакомились. Ничего личного. Просто нам это не подходит.

Вивиан улыбнулась, и я немного расслабился.

– Джейк, я поняла вас. Но иногда наши намерения не совпадают с тем, что для нас лучше.

– А иногда совпадают.

– Буду откровенна. – Вивиан выпустила мою руку, а взгляд ее перестал быть теплым. – Я не позволю вам сдаться и отступить. Никто в «Договоре» не позволит. «Вместе и в горе, и в радости». Многие из нас чувствовали то же, что сейчас чувствуете вы с Элис. Страх, тревогу, неуверенность в будущем. И все мы с этим справились. Все в итоге стали лучше. – На лице Вивиан снова появилась та же спокойная улыбка, и я вдруг понял, что она уже говорила кому-то точно такие же слова. – Джейк, поверьте, вам нужно примириться с «Договором». Для вас и для вашего брака так будет лучше. «Договор» – как река. Бурная и мощная, если ей сопротивляться, спокойная и безмятежная, если отдаться на волю течения. Она приведет вас с Элис туда, где нет места недостаткам, где царит красота.

Я изо всех сил старался держать себя в руках и говорить так, как обычно говорю на сеансах с пациентами, когда обстановка накаляется, то есть еще спокойнее.

– Понимаете, Вивиан, мы с Элис не стремимся в это райское место. Нам нужно найти свой собственный путь. И мы его найдем. «Договор» пугает Элис, пугает меня. Если быть совсем честным, все это похоже на секту. Завуалированные угрозы, фальшивые документы…

– Фальшивые? – Брови Вивиан удивленно поднялись. – Могу заверить вас, Джейк, что в «Договоре» все по-настоящему.

Я вспомнил тот день, когда мы с Элис поставили подписи в контракте, думая, что это такая игра, и последствий никаких не будет. Чертовы ручки. Слайды. И Орла со своим коттеджем в Ирландии.

– Вы ведь не государственная организация, Вивиан. Вы, Дэйв, Финнеган и остальные. У «Договора» нет реальной власти. Вы же это понимаете?

Вивиан не шелохнулась.

– Наверняка вы помните, кто пригласил вас в «Договор», – промолвила она. – Финнеган – самый крупный клиент в фирме вашей жены, так? Человек с реальной властью и положением. Полагаю, он очень важен для фирмы, и именно благодаря его рекомендации Элис поручили важное дело. Джейк, поймите, «Договор» – не только я, Орла и Финнеган. «Договор» – это тысяча таких Финнеганов, каждый из которых добился выдающихся успехов в своей области и имеет свою сферу влияния. Юристы, врачи, инженеры, судьи, генералы, кинозвезды, политики – у вас бы голова кругом пошла от громких имен. Джейк, вы узко мыслите, у вас зашоренный взгляд. Вам нужно посмотреть на вещи шире, осознать, какой путь открывается перед вами.

У меня действительно закружилась голова. Я потянулся к чашке с шоколадом, но почему-то промахнулся. Чашка упала на бетонный пол и разлетелась на мелкие осколки, сумочка Вивиан покрылась коричневыми брызгами. На нас обернулись. Вивиан невозмутимо вытерла сумочку салфеткой. Я начал собирать осколки.

– Оставьте-оставьте. Энтони соберет пылесосом, – затараторила подбежавшая официантка.

В носу и в губе у нее был пирсинг, на руках и шее татуировки, и от нее попахивало псиной. Мне вдруг захотелось ее обнять, она была как спасательный плот в бушующем море. Я отчаянно ей завидовал, потому что у нее простая нормальная жизнь.

– Я желаю вам обоим только лучшего, – холодно сказала Вивиан, когда официантка ушла. – И я здесь для того, чтобы помочь вам в вашем путешествии к заветной цели.

– Вы не помогаете, Вивиан, а наоборот.

– Доверьтесь. – Голос Вивиан звучал механически, как у робота. – Примиритесь с «Договором». Я уже говорила, но повторюсь, Джейк: взгляните на все шире, избавьтесь от неправильного мышления. Вы с Элис должны понять то, что сказал вам Дэйв. – Вивиан надела солнечные очки. – «Договор» может сделать вас сильнее, изменить ваш брак, карьеру, жизнь. Его не остановить, как не остановить землетрясение, лавину или цунами. Вопрос только в том, как поведете себя вы.

– Вы, наверное, не поняли меня. Мы с Элис хотим выйти.

– Нельзя. – Вивиан встала и взяла сумочку. – Поезжайте домой, к красавице-жене. Вы – мой друг, Джейк. Навсегда.

С этими словами она повернулась и ушла.

30

Элис лежит на диване; вокруг разбросаны книги и документы. На столе открытый ноутбук, но Элис занята не работой – она играет на гитаре красивую песню Джоли Холланд[7], одну из тех, что звучала на нашей свадьбе, играет проникновенно. Даже дом как будто притих, внимая звукам музыки. Она с улыбкой поднимает на меня глаза и поет следующую строчку: «На мне те же шелковые чулки и старенький плащ, что и вчера. Я стою на остановке и чувствую себя королевой. Вот что ты сделал со мной».

Я смотрю на Элис, слушаю ее чистый голос, и у меня сжимается сердце. Я так подвел ее своим неудачным разговором с Вивиан!

Элис давно не играла и не пела. Нежная песня будто бы враз обнажила ее душу, разрушила невидимую стену, которой она отгораживается от мира. Я так долго гадал: какова она – настоящая Элис, что скрывается за образом деловой женщины в строгих темно-синих костюмах? Я знаю, что Элис мечтала стать музыкантом еще в детстве. Ее мама учила детей со всей округи играть на фортепиано и гитаре, в доме всегда звучала музыка. Не могу представить маленькую Элис, мечтающую стать юристом. Когда мы встретились, она училась на втором курсе юридической школы. Тогда Элис еще записывала песни, играла на концертах, занималась собственным веб-сайтом, отвечала на письма и даже продюсировала начинающих музыкантов, но было уже ясно, что она решила избрать другой путь. В юридическую школу Элис поступила за год до того, как ей исполнилось тридцать – «распрощалась с бурной юностью», как она сама говорила, и оказалась одной из самых старших студенток в группе. Ей пришлось наверстывать потерянное время. Хотя разве можно сказать, что она что-то потеряла за те годы, когда занималась тем, что действительно любила? Мне кажется, что, наоборот, приобрела.

– Я не была счастлива, – сказала она мне через несколько месяцев после знакомства. – В группе все пошло наперекосяк. – Потом добавила, помедлив: – В личной жизни тоже.

Позже я прочел в интернете, что проблемы в ее отношениях с басистом Эриком Уилсоном отразились на группе. Элис и Эрик расстались со скандалом, и это не могло не повлиять на музыку. Ничего не ладилось. Элис решила, что пора повзрослеть, и поступила в юридическую школу.

Мелодия обволакивает душу, голос заполняет все пространство гостиной. Элис допевает песню, но не говорит мне «привет», не рассказывает, как прошел день, просто берет синтезатор, который лежит тут же на диване, и начинает играть «Танцуй со мной до конца любви» Леонарда Коэна. Глядя на меня и изредка улыбаясь, она поет мне этот гимн потерянной любви, который Коэн написал в зрелом возрасте, находясь на пике своих творческих сил.

Я кладу сумку на стол, снимаю плащ и сажусь на другом конце дивана. Глядя на Элис, явно пребывающую в своей стихии, я не могу не думать о том, что, выбрав карьеру юриста, она пожертвовала музыкой. Ради кого – себя или меня?

Элис откладывает синтезатор и прижимается ко мне.

– Ты такая теплая, – говорю я.

Никак не могу собраться с духом и рассказать ей про разговор с Вивиан. Не хочу портить прекрасное мгновение. Вот бы оно никогда не кончалось. Вот бы вернуться в то время, когда в нашей жизни еще не было никакого «Договора».

Мы сидим и молчим. А потом Элис достает из кармашка пижамы мятый листок бумаги.

– Что это?

Похоже на телеграмму. На ней имя Элис, но адреса нет.

– Сегодня принесли.

На обратной стороне написано:

Дорогой друг/подруга!

Вам надлежит явиться в девять утра пятницы в аэропорт Хаф-Мун-Бэй. Дальнейшие указания вы получите от нашего представителя на месте. Привозить с собой сменную одежду и предметы личного пользования не обязательно. Настоящий документ носит распорядительный, а не рекомендательный характер. Неисполнение настоящего предписания влечет за собой применение санкций, изложенных в пунктах 8.9.12–14.

С искренним уважением,

Друзья.

Внутри у меня все обрывается, душу заполняет страх.

– Я уже начала думать, что неправильно поняла Дэйва. Почти убедила себя, что все это ерунда, что он не сказал ничего особенного, просто я прицепилась к словам, и они стали казаться мне зловещими.

– Не ерунда. – Я рассказываю ей о встрече с Вивиан.

Глаза Элис наполняются слезами.

– Прости, милая, – обнимаю я ее. – Зря я нас впутал.

– Нет, это ты меня прости. Это я пригласила Финнегана на свадьбу.

– Нельзя тебе ехать в Хаф-Мун-Бэй. Ну что они могут нам сделать?

– Много чего. Выживут меня из фирмы или… – Она в панике перебирает варианты. – У нас кредиты, мне не видать хороших рекомендаций, новой работы, а еще ипотека… Вивиан права. Финнеган очень влиятелен. И не он один, в «Договоре» таких много.

– Ну и пусть. Неужели это так важно? Ты сейчас пела, и у тебя был такой счастливый вид. Может, тебе уйти из фирмы после того, как получишь премию?

– Не знаю точно, когда ее дадут. Чек пока не пришел. Нам очень нужны эти деньги.

– Обойдемся без них, – упорствую я, хотя мы действительно вложили много денег и в мою клинику, и в покупку особняка под офис и этого дома, да и просто Сан-Франциско – один из самых дорогих городов в мире.

– Не хочу снова остаться без денег. Не хочу так жить.

– Значит, поедешь в аэропорт?

– Придется. Хотя есть проблема. В пятницу в суде слушание. Будут рассматривать мое ходатайство об упрощенном делопроизводстве. Я несколько месяцев над ним трудилась. Если все получится, выиграем дело. А если нет, значит, весь этот адский труд был зря, и шансов выиграть дело не останется… Нет, ну почему именно сейчас, а?! Я готовила это чертово ходатайство, и никто не сможет меня заменить в суде.

– Там про какие-то санкции в телеграмме…

Элис берет с полки свой экземпляр «Кодекса», открывает на нужной странице и зачитывает:

Степень наказания соответствует тяжести совершенного преступления и рассчитывается по нижеприведенной шкале. Рецидив карается в двойном размере. Содействие правосудию и добровольное признание вины являются основанием для смягчения наказания.

– Понятнее не стало, – говорю я.

– Может, сбежим? – предлагает Элис. – В Будапешт. Имена сменим, будем торговать чем-нибудь на том большом рынке у моста, есть гуляш и толстеть.

– Люблю гуляш.

Мы пытаемся шутить, но в воздухе повисла напряженность. Похоже, мы серьезно влипли.

– А если пойти в полицию?

– И что скажем? Что некая дама с дизайнерской сумочкой подарила мне браслет? Или что меня беспокоит возможная потеря работы? Да нас засмеют.

– Дэйв тебе угрожал, – напоминаю я.

– Если ты скажешь это копам, разве тебе поверят? Ну и что, что никто не выходит из «Договора»? А если они спросят Дэйва, чего, конечно же, никто делать не станет, он скажет, что пошутил. А потом проведет им экскурсию по Пин-сюр-Мер.

Какое-то время мы молчим, отчаянно пытаясь придумать выход. Ощущение такое, будто мы две лабораторные мыши в запертой клетке.

– Чертов Финнеган, – наконец говорит Элис.

Она берет синтезатор и начинает играть мрачную тяжелую мелодию с последнего альбома группы, написанную в период расставания Элис с бойфрендом.

– Побег в Будапешт – неплохая идея, – говорю я, когда песня заканчивается.

Элис молчит, будто обдумывая мои слова. Я пошутил, но, может быть, стоит рассмотреть этот вариант всерьез? Я вдруг понимаю, что приму любое ее решение. Я люблю Элис. И хочу, чтобы она была счастлива и ничего не боялась.

Потом я слышу ее шепот, и внутри все обрывается:

– Нас везде найдут.

31

С утра я делаю все то же, что и всегда: встаю, иду на работу, принимаю пациентов, но мыслями я далеко. Элис велели явиться в аэропорт в пятницу, надо успеть придумать какой-то план.

Вчера вечером Элис захотелось отвлечься от всего, так что мы включили «Оголтелую пропаганду». Там был забавный эпизод про то, как министр пропаганды пытался купить в Италии машину, а она оказалась внутри вонючей. Было приятно устроиться рядышком на диване и забыть обо всем. Потом мы выключили телевизор и легли спать. Утром на кухне меня встретил обычный беспорядок: документы, распечатки, книги по юриспруденции. На подлокотнике синего кресла лежал «Кодекс» с закладкой в начале раздела 9:

«Процедуры, предписания и рекомендации».

В перерывах между приемами пациентов я пытаюсь придумать, как обойти предписание. Некоторые доводят себя чуть ли не до паранойи, пытаясь решить проблему. У меня же все наоборот. К трем часам дня я почти убедил себя в том, что ситуация не настолько плоха, как казалось вчера. Мои размышления прерывает Эвелин. Она приходит ко мне в кабинет и кладет на стол белый конверт. Без марок и адреса, только мое имя золотыми буквами. Я гляжу на конверт и покрываюсь по́том.

– Только что велокурьер привез, – поясняет Эвелин.

Внутри конверта белая карточка, на ней золотыми чернилами написано:

Просим оказать нам честь своим присутствием на ежеквартальной встрече Друзей, которая состоится десятого марта в шесть вечера по адресу: Беар-Галч-роуд, Вудсайд. Код от ворот: шесть-шесть-пять-пять-четыре-четыре. Ни при каких обстоятельствах не сообщайте никому код и адрес.

Без подписи и обратного адреса.

32

В четверг утром я сижу на кровати в футболке и трусах и смотрю, как собирается Элис.

– Ну и что будем делать? – спрашиваю я.

– Каждый свою работу, – отвечает она. – О последствиях будем беспокоиться, когда придет время. Вивиан угрожала Финнеганом и потерей работы, но если я не явлюсь сегодня в суд, у меня так и так будут неприятности.

– А что думаешь про «длинные руки» «Договора»?

– Не знаю, – говорит Элис твердо. В голосе ни малейшей нотки страха, который чувствую я. Она правда совсем не боится или не поддается страху ради меня? Впрочем, мне легче уже оттого, что передо мной готовая к бою Элис. Если Элис-музыкант – нежное, загадочное существо, которое мне хочется видеть чаще, то Элис-юрист – волевая, абсолютно уверенная в себе женщина, и я рад, что рядом со мной такая.

– Буду думать о тебе весь день, – обещаю я.

Расчесав волосы, Элис красит губы светлой помадой сливового оттенка и надевает золотые колечки-сережки.

– А я – о тебе. – Она целует меня легонько, чтобы не размазать помаду.

Из-за каких-то дорожных работ, которые затрудняют парковку, Элис сегодня едет на работу с кем-то из коллег. В шесть утра к дому подъезжает серый «мерседес», и Элис уходит.

Без пятнадцати девять я сижу на работе и опять размышляю над нашей проблемой. Весь день я не могу думать ни о чем другом, автоматически выслушиваю пациентов, одновременно гадая, в какой форме придет следующее распоряжение от «Договора».

– Что с тобой, Джейк? – спрашивает Эвелин. – Ты сам не свой. Не заболеваешь?

– Не знаю. – Меня подмывает все ей рассказать, но что толку? Только посмеется или удивится. Со стороны ведь не понять, насколько сложна вся эта история с «Договором» и какую угрозу он представляет.

В два мой телефон звякает сообщением. От Элис. Вполне обычная эсэмэска.

«Буду сидеть на работе до двенадцати».

«Давай встречу, – пишу я ей в ответ. – Подъеду в одиннадцать тридцать и буду ждать, когда спустишься».

После вчерашнего мне постоянно хочется обнять Элис и убедиться, что с ней все в порядке.

Захватив с собой два сэндвича, бутылку крем-соды и несколько кексов, еду встречать Элис. Приезжаю раньше, чем планировал. Вокруг тихо, ночь прохладная. Я сижу в машине с включенной печкой и пытаюсь читать свежий номер «Энтертейнмент уикли». Несмотря на то что в нем большая статья про «Оголтелую пропаганду», я не могу сосредоточиться на чтении – все время поглядываю на освещенные окна, отчаянно желая, чтобы поскорее пришла Элис.

В полночь дверь открывается, оттуда выходит Элис с высоким кудрявым мужчиной с корпоратива, Дереком Сноу. Я приспускаю стекло и слышу, что он приглашает ее зайти куда-нибудь выпить, но она отвечает: «Нет, спасибо, за мной муж приехал». Как же я рад ее видеть! Я открываю ей дверцу, Элис юркает ко мне в машину и, обернувшись, кладет портфель и сумочку на заднее сиденье. Потом целует меня долгим и страстным поцелуем, и я ругаю себя за минутное сомнение – нет, Дерек точно не в ее вкусе.

Она видит пакет с едой.

– Сэндвичи!

– Ага.

– Ты – лучший в мире муж.

Я разворачиваюсь на Калифорния-стрит, а Элис с жадностью поглощает сэндвич и рассказывает, как прошел день. Им удалось найти новое весомое доказательство, благодаря которому шансы на рассмотрение дела в порядке упрощенного производства возросли. Только когда мы выезжаем на улицу Вальбоа, я решаюсь поднять тему, которой мы оба все это время избегали.

– Что делать с аэропортом завтра?

– Я звонила Дэйву, – отвечает она. – Ему не понравилось то, что я сказала. Твердил, что предписания необходимо выполнять. Сказал, что твой трюк с Вивиан не прошел. И еще раз повторил, что нам нужно примириться с «Договором».

– Как думаешь, что будет? – спрашиваю я после минутного размышления.

Она молчит.

– Зря ты сказала Дэйву про суд. Надо было валить все на меня, как советовала Джоанна, сделать так, чтоб обвиняли не тебя одну.

– Боюсь, ты и так теперь под подозрением из-за встречи с Вивиан, – говорит Элис, когда мы въезжаем в гараж.

33

В пятницу я просыпаюсь на рассвете. Не говоря Элис ни слова, иду на кухню и готовлю завтрак. Бекон, вафли, апельсиновый сок и кофе. Хочу, чтобы у нее хватило на все сил и чтобы слушание в суде прошло успешно. Но самое главное – я хочу показать ей, как сильно я ее люблю. Что бы ни принес нам этот день, надо, чтобы она знала: я всегда с ней.

Ставлю завтрак на поднос и несу его Элис. Она сидит в синем кресле, одетая только в белье и в колготки, и читает что-то по работе.

– Я тебя люблю, – улыбается она.

В шесть Элис выходит из дома. Я принимаю душ, одеваюсь и только когда набираю номер нашего администратора Хуана, понимаю, что собираюсь сделать. Я говорю ему, что неважно себя чувствую и на работу сегодня не выйду.

– Съел что-то, – вру я. – Можешь отменить прием?

– Конечно, – отвечает он. – Болтоны не обрадуются.

– Что поделаешь. Позвонить им?

– Не надо, я все улажу.

Я оставляю записку на случай, если Элис приедет в мое отсутствие. «Уехал в аэропорт. Самое малое, что я могу сделать. Люблю. Джейк». Потом приписываю постскриптум, какой-то уж очень сентиментальный, но точно выражающий мои чувства: «Спасибо, что вышла за меня».

Я еду вдоль побережья и стараюсь утвердиться в своем решении. Аэропорт Хаф-Мун-Бэй – всего лишь одна взлетно-посадочная полоса среди бескрайних плантаций артишока. В густом тумане виднеются несколько легкомоторных самолетов и маленькое здание кафе. Парковка почти пустая. В кафе я сажусь за столик, откуда видно все летное поле. В здании аэропорта нет ни охраны, ни билетной кассы, ни багажной ленты – только незапертая дверь, отделяющая кафе от выхода на взлетное поле. Ко мне подходит стройная женщина в старомодной форме официантки.

– Кофе?

– Горячий шоколад, если есть.

– Конечно.

Я осматриваюсь – нет ли чего подозрительного. На парковке всего три машины: моя, пустой «форд-таурус» и пикап «шевроле» с водителем. Наверное, кого-то встречает. Я ловлю себя на том, что нервно постукиваю пальцами по столу. По мне, так неизвестность куда страшнее реальной опасности. Элис позвали, чтобы сделать ей выговор? Снова надеть браслет? Или куда-то отвезти? Ни Вивиан, ни Дэйв не сказали, нужно ли будет лететь на самолете. Эх, лучше надо было слушать в тот день, когда Вивиан вынула из рамки фото Мартина Парра и запудрила нам мозги своей презентацией.

Из-за гор вылетает самолет. Разворачивается и идет на посадку в тумане. Самолет частный, но он красивее и больше, чем стоящие рядом с ангаром «Цессны». Я смотрю на часы – восемь сорок пять. Еще шесть минут. Кто должен прийти за Элис? Мужчина или женщина?

Самолет плавно подъезжает к заправке. Рабочий коротко переговорив с пилотом, начинает заправлять самолет. Пилот идет в сторону кафе. Какое-то время стоит у входа, поеживаясь и глядя на парковку – явно высматривает что-то или кого-то. Потом заходит внутрь и оглядывает зал, едва скользнув по мне взглядом; хмурясь, смотрит на экран сотового и уходит в туалет.

В аэропорту больше никого нет – только я, официантка, рабочий, водитель «шевроле» и пилот. Уже ровно девять. Я оставляю пятидолларовую банкноту на столе, встаю с места. Пилот возвращается из туалета, снова оглядывает кафе и идет к выходу. Мы почти сталкиваемся у двери. Он очень высокого роста, ему, наверное, чуть за сорок. Рыжие волосы, симпатичный, одет в джинсовую рубашку и брюки защитного цвета.

– Доброе утро, – говорю я, слегка посторонившись.

– Доброе, – отвечает он с акцентом, и я сначала не понимаю, с каким.

– Вы не Элис ищете? Я – Джейк.

Пилот смотрит на меня скептически, затем пожимает мою протянутую руку.

– Киран.

Ирландец. Я сразу вспоминаю Орлу и остров в Ирландии.

– Вы знаете Элис? Она должна была прийти сюда, – говорит он несколько раздраженно.

– Я ее муж.

– А где сама Элис?

– Не смогла приехать.

Он ухмыляется, будто думает, что я его разыгрываю.

– И не приедет?

– Нет. Она – адвокат. У нее слушание в суде. Очень важное дело.

– Хм, такого еще не было, – смеется Киран. – Смелости вашей жене не занимать. – Он достает из кармана пачку жевательной резинки, открывает ее, сует пластинку в рот. – Смекалки, может, и не хватает, но смелости точно в избытке.

– Я приехал вместо нее.

Он качает головой.

– Ну, вы два сапога пара.

Меня одолевают противоречивые чувства, я пытаюсь ничем не выдать смятения, но не очень получается.

– Она не смогла приехать, а я не хотел, чтобы вы напрасно прождали, вот и приехал вместо нее. Из вежливости.

– Вежливости? Вы серьезно? Что я Финнегану скажу?

– Так вас Финнеган прислал?

Киран смотрит на меня, прищурив глаза, будто не может решить: то ли я непроходимо туп, то ли наивен.

– Это я во всем виноват, – упрямо говорю я.

Действительно, все неприятности Элис из-за меня. Нет, конечно, это она познакомилась с Финнеганом и пригласила его на свадьбу. Но пожениться-то я придумал. Элис была бы счастлива просто жить вместе и никогда не сомневалась бы в наших отношениях.

– Что ж, – произносит Киран. – Ценю то, что вы приехали, это мило и где-то даже храбро, но зря вы это сделали.

– Она бы обязательно приехала, если бы смогла.

Он смотрит на часы, потом проверяет что-то у себя в телефоне. Похоже, я его озадачил.

– Так, давайте уточним. Она не приедет?

– Нет.

– Ладно, приятно познакомиться, Джейк. Удачи вашей жене. Она ей понадобится. – Пилот уходит и садится в самолет. Я смотрю, как он взлетает, постепенно удаляется, становясь серебристой точкой в небе, и внутри у меня растет очень нехорошее предчувствие.

34

Когда я еду обратно в город, мне звонит Хуан. Он пытался отменить прием Болтонов, назначенный на одиннадцать, однако миссис Болтон и слышать ничего не захотела.

– Я ее боюсь, – говорит он.

Джин и Боб Болтон женаты больше сорока лет. Они вышли на Эвелин сразу же, как я с ее легкой руки стал консультировать семейные пары. Позже я понял почему – в городе не осталось ни одного психолога, у которого они не побывали.

Каждую неделю я со страхом жду их приема. Каждый из супругов несчастен и сам по себе, а вместе они несчастны вдвойне. Час тянется убийственно медленно, иногда мне даже кажется, что часы на стене сломались. Болтоны развелись бы несколько десятков лет назад, если бы пастор в их церкви не настоял на том, чтобы они обратились к психологу. Обычно я даю клиенту полгода, потом оцениваю прогресс. Если за это время нам не удается серьезно продвинуться, я рекомендую ему обратиться к другому специалисту. Может быть, это не самый лучший способ ведения бизнеса, но так лучше для клиентов.

Где-то на третьей неделе работы с Болтонами я спросил их, не думали ли они о том, чтобы развестись. На что Боб сразу же ответил:

– Да каждый чертов день все эти чертовы сорок лет!

Вот тогда его жена единственный раз за все время улыбнулась.

– Ладно, – говорю я Хуану. – Их я приму. В обычное время. Буду в офисе к десяти тридцати.

– Вы уже выздоровели?

– Смотря от чего.

Болтоны появляются ровно в одиннадцать. Но я совсем не слушаю, что они говорят, вернее, что говорит Джин – обычно в их паре говорит только она. Ни тот ни другая не замечают, что мыслями я где-то далеко. Уверен, Боб вообще спит во время приема, только с открытыми глазами, как лошадь. И вроде даже похрапывает. Ровно в двенадцать я говорю им, что наше время истекло. Уходя, Боб сетует, что на улице туман. На прошлой неделе было солнечно, так он жаловался на жару. Хуан брызгает в кабинете освежителем и открывает окна – он терпеть не может парфюм Джин.

В час сорок семь мне звонит Элис и радостно кричит в трубку:

– Мы выиграли дело!

– Здорово! Я тобой горжусь!

– Я иду на обед с коллегами. Пойдешь с нами?

– Это ваша победа, вечером дома отпразднуем. Куда пойдете?

– В «Фог-сити».

– Надеюсь, на Вивиан не напорешься.

– Если я вдруг не вернусь, машина будет стоять на углу Бэттери и Эмбаркадеро. Забирай ее себе. – Элис шутит и ведет себя так, будто все нормально, но я-то знаю, что нет. Решаю пока не говорить ей, что ездил в аэропорт. Пусть празднует спокойно.

После разговора с Элис я сижу и рассеянно проверяю почту – из головы не идет утренняя встреча с Кираном. Что случилось, если бы Элис приехала в аэропорт? Киран посадил бы ее в самолет и увез? Куда? И на сколько? Стала бы она сопротивляться или покорно пошла бы за ним? Мне вспоминается жуткая фотография, которую я видел много лет назад в журнале Life. На снимке, сделанном где-то в Саудовской Аравии, были запечатлены несколько мужчин за решеткой. Заголовок гласил, что это осужденные за кражу люди, ожидающие исполнения приговора. Самым страшным было то, что все они спокойно сидели и ждали, когда им отрубят руку.

Я иду домой, сажусь в машину и еду в Сан-Матео. Моя цель, конечно, «Дриджерс». Когда я захожу в магазин, мне машет рукой невысокая полненькая кассирша по имени Элайза. Похоже, я уже их любимый постоянный клиент. Элайза каждый раз говорит мне, что ей нравятся мужчины, которые ездят за покупками.

За все мои поездки сюда я ни разу не встретил Джоанну, и сегодняшний день – не исключение. Я покупаю цветы для Элис и шампанское «Вдова Клико», чтобы отметить ее победу в суде. Себе беру печенье.

В конце концов мне надоедает ждать Джоанну, и я иду к кассам.

– Ох, нравятся мне мужчины, которые сами за покупками ездят, – говорит Элайза. Потом сканирует пачку печенья и говорит: – Вы б хоть что-нибудь посущественнее взяли, друг.

– Ч-ч-то? – выдавливаю я.

– Ну, чего-нибудь мясного, например, – улыбается она. – Говядины, там, свинины.

Не могу понять, что означает ее улыбка: то ли искреннее участие, то ли угрозу.

«Спокойно, – говорю себе я. – Это просто Элайза. Милая приветливая кассирша. Она сказала «друг» просто так, без всякого умысла».

– На такой еде долго не протянешь, – подмигивает она.

Я хватаю сумку, выбегаю из магазина и оглядываю парковку. Обычный набор машин: «теслы», «лэндроверы», «тойота-приус» рядом с «БМВ» третьей серии. «Все, паранойя?» – спрашиваю я себя. А вдруг нет?

Элис приезжает домой без пяти шесть. Я давно выбросил утреннюю записку, в которой сообщал, что еду в аэропорт. Расскажу ей все завтра. Она еще в приподнятом настроении, вызванном сегодняшним успехом, и слегка пьяна после празднования. Ее веселость передается и мне, и впервые за несколько месяцев я забываю про неотвязную тревогу – по крайней мере отвлекаюсь на какое-то время. Я выкладываю на тарелку сыр и крекеры, Элис открывает шампанское. Мы переходим на балкончик в спальне. Солнце садится, туман сгущается, но наш кусочек океана пока еще виден. Именно из-за него мы купили этот дом, который был нам не по карману. Радость приносят и дома старой застройки пятидесятых годов, и разномастные внутренние дворики, и красивая аллея, идущая вдоль Фултон-стрит, в конце которой наш район переходит в парк «Золотые ворота».

Мы не торопимся уйти с балкончика, хотя бутылка шампанского уже пуста. Элис рассказывает о том, как прошло слушание и какой строгий был судья. Она мастерски изобразила весь суд в лицах – как будто сам там побывал. Элис так много работала над этим делом, я просто безумно горжусь ею.

Странная встреча с пилотом, тягостный час с Болтонами и бесполезная, параноическая поездка в «Дриджерс»… Нет, лучше внимательно слушать то, что говорит Элис. Этот спокойный, неторопливый вечер с ней наедине – квинтэссенция супружеского счастья. Хочется сохранить этот момент в памяти навсегда, чтобы потом вспоминать его в трудные минуты. Вот бы Элис почувствовала то же самое, но попросить ее запомнить этот вечер как можно лучше – значит напомнить о том, что счастье преходяще, что в любой момент может случиться что-то плохое.

Звонок телефона выдергивает меня из мыслей. Только я собрался сказать Элис: «Не отвечай», как она нажала на кнопку.

Элис улыбается, и я вздыхаю с облегчением. Звонит ее клиент Иржи Каджане со своей виллы в Албании. Он только что услышал новость о победе. Элис смеется, прикрывает телефон рукой и говорит мне, что Иржи назвал в честь нее героиню сиквела к «Оголтелой пропаганде».

– Я там машинистка, которой удается разгадать, почему в деле Урэна не хватает страницы. Иржи говорит, что может назвать твоим именем боччиста[8] из отеля.

– А машинистка Элис и боччист Джейк обретут истинную любовь и счастье? – спрашивает она Каджане, подмигивая, долго слушает, что ей говорят в трубке, потом поворачивается ко мне. – Истинная любовь – штука сложная, но они постараются.

35

Я резко просыпаюсь посреди ночи в полной уверенности, что кто-то только что барабанил во входную дверь. Встаю и тихонько прохожу по дому, выглядываю из каждого окна, проверяю камеру у входа. Никого. Глубокой ночью в нашем районе обычно стоит зловещая тишина. Океанский бриз уносит звуки, и они теряются где-то в густом тумане. Я включаю фонарь во дворе. Тоже никого. Во внутреннем дворике красными точками светятся четыре пары енотовых глаз, отражаясь в свете фонаря.

Рано утром Элис еще спит – вчера она буквально упала на кровать и спала так крепко, что за всю ночь не сдвинулась с места. Я включаю кофеварку и делаю вафли с беконом.

Через час Элис приходит на кухню.

– Вафли!

Она целует меня, потом видит, что я постирал и сложил все ее белье.

– Я что, несколько недель проспала? Какой сегодня день?

– Иди ешь бекон, – говорю я.

– Наверное, мы зря беспокоились, – говорит Элис за завтраком. – Ну, не приехала я в аэропорт и не приехала, подумаешь.

Тогда я рассказываю про встречу с пилотом. Она должна знать. Я волнуюсь, что нам в любой момент может позвонить Вивиан, Дэйв или еще хуже – сам Финнеган. Не хочу, чтобы ее застали врасплох. Я рассказываю про акцент пилота, про то, как нетерпеливо он себя вел и никак не мог поверить, что она не приедет.

– Прямо так и сказал – «Финнеган»? – хмурится Элис.

Я киваю.

Элис ласково ерошит мне волосы на затылке.

– С твоей стороны было очень благородно поехать вместо меня.

– Мы же вместе влипли.

– А может, ему просто велели мне что-то передать? Посылку, например?

– У него в руках ничего не было.

– Значит, меня должны были куда-то отвезти?

– Да.

Элис тихонько охает. На лбу у нее залегает складка.

– Понятно.

– Пойдем прогуляемся, – предлагаю я.

Мне надо с ней поговорить, но после браслета, после вчерашнего дня я не уверен, что нас никто не слышит.

Элис уходит в спальню и возвращается в джинсах, свитере и куртке. Выйдя из дома, она внимательно оглядывает улицу. Мы поворачиваем налево и молча идем на пляж по нашему обычному прогулочному маршруту. Элис шагает быстро и уверенно. Уже на пляже напряжение немного ее отпускает.

– Я счастлива, что вышла за тебя замуж, Джейк, – говорит Элис, идя рядом со мной вдоль линии прибоя. – И ни на что не променяла бы нашу совместную жизнь. Почему-то я именно об этом думала, когда партнеры позвали меня в зал совещаний после того, как мы выиграли «дело Финнегана». В зале было полно народу, и вдруг оказалось, что я стою рядом с самим Финнеганом. Когда Френкель упомянул, что я выхожу замуж, Финнеган мягко меня приобнял и сказал: «Обожаю свадьбы». А я шутя спросила: «А на мою придете?» Я и не собиралась его приглашать, слова вырвались сами собой. Когда он ответил: «Почту за честь», зал ахнул. Все из кожи вон лезли, чтобы их заметил сам Финнеган, и вдруг эта недосягаемая «живая легенда» говорит, что придет ко мне на свадьбу!.. Никто, конечно, не поверил, что он сказал это всерьез. Уже перед уходом он подошел к моему рабочему месту и спросил, где будет свадьба. А у меня на столе стояла коробка с отпечатанными свадебными приглашениями – их только что привезли, – и я, не задумываясь, взяла верхнее и протянула ему. Вроде как в продолжение шутки. Только после его ухода я поняла, что он не шутил. И знаешь, Джейк, что самое странное? Он будто бы знал, что я его приглашу, и действительно хотел прийти к нам на свадьбу.

Мы стоим у кромки воды. Элис снимает туфли и швыряет их на песок. Я делаю то же самое. Потом беру ее за руку, и мы вместе входим в воду. Она холоднющая.

– Так вот, Джейк, день нашей свадьбы был таким волшебным, что я не жалею ни об одном его мгновении. И о встрече с Финнеганом не жалею, и веришь ли, даже о «Договоре».

Я пытаюсь переварить то, что Элис только что сказала, и, по-моему, я ее понимаю. Это как те слова Изабель о том, что ее счастье построено на несчастье отца. Иногда счастье неотделимо от своей противоположности. Плохое и хорошее идут рядом. Убери одно – исчезнет и другое.

– Ты так любишь меня, Джейк, я хочу быть достойной твоей любви.

– Ты более чем достойна.

Недалеко от нас серфер застегивает гидрокостюм, крепит к ноге доску. Рядом с ним стоит собака. Погладив ее по голове, он заходит в воду. Собака кидается за ним, но серфер строго говорит ей: «Назад, Марианна»! – и показывает на берег. Собака покорно возвращается. Марианна? Какое странное имя для собаки.

– В детстве я была очень самостоятельной и упрямой, – говорит Элис. – Мама иногда говорила, что ей заранее жалко моего будущего мужа. Потом она стала говорить, что вряд ли я вообще выйду замуж. А однажды сказала, что хоть она и счастлива с отцом, но вообще выходить замуж необязательно, и у меня может быть другой путь: надо самостоятельно строить свое счастье. Я поняла, что стану разочарованием для того, кто на мне женится. И когда мы с тобой познакомились, да и когда уже долго встречались, я еще думала, что никогда не выйду замуж.

Серфер, лежа на доске, отгребает все дальше от берега, борясь с течением. Собака лает на берегу, глядя, как ее хозяин скрывается в тумане.

– Удивительно, когда ты сделал мне предложение, – продолжает Элис, – я почувствовала: вот оно, то, чего я хочу… но боялась не оправдать твоих ожиданий.

– Элис, ты больше чем оправдала, ты…

– Подожди, дай договорить. – Холодная волна накатывает на ноги, джинсы намокают. – Когда Вивиан пришла к нам в тот день и принесла документы, я обрадовалась. По ее словам было понятно, что «Договор» – это что-то вроде секты или тайного общества. Раньше я перепугалась бы и убежала от такого подальше. Но тогда мне не захотелось убегать. Я слушала ее речи про «Договор», про шкатулку, документы, Орлу и думала: «Это знак. В жизни все неслучайно. Это именно то, что мне нужно, то, что поможет мне быть счастливой». И даже когда оказалось, что с «Договором» все серьезнее, чем мы думали, я все равно ни о чем не жалела. Ни браслет, ни беседы с Дэйвом не вызывали у меня того отторжения, что у тебя. Во всем этом был смысл. Две недели с браслетом обострили мои чувства до предела. Как ни странно, именно тогда я почувствовала, что моя любовь к тебе стала еще крепче, еще сильнее – я никогда ни к кому такого прежде не испытывала. Поэтому я не могу сказать, что лучше бы «Договора» в нашей жизни не было. Это что-то вроде теста, который мы должны пройти, Джейк, – не ради «Договора», Вивиан или Финнегана, а ради нас самих.

Серфер исчез в волнах. Марианна теперь не лаяла, а скулила. Как-то раз я читал, что совсем маленькие дети не понимают, что если кто-то или что-то скрылось из виду, то оно все равно существует. Если мама малыша выходит из комнаты, он начинает плакать, потому что не знает, вернется ли она. То, что мама раньше уже уходила и приходила, для него ничего не значит. Он знает только, что мамы нет рядом, и ощущает полную безнадежность, не умея совместить прошлый опыт с будущим.

Новая волна достает мне до колен, а Элис – до бедер. Я прижимаю ее к себе и даже через куртку чувствую, какая она худенькая. К глазам подступают слезы – слезы благодарности. За эти несколько минут Элис рассказала мне о наших отношениях и о том, что они для нее значат больше, чем за все предыдущие годы. Я вдруг понимаю, что именно сейчас, несмотря на то, что нам грозит опасность, несмотря на разверзшуюся перед нами пучину неизвестности, я счастлив, как никогда прежде.

– Джейк, я счастлива, что иду по этой дороге именно с тобой.

– Я тоже. Я так тебя люблю!..

У крыльца Элис меня целует. Полностью отдавшись моменту, я закрываю глаза, а когда открываю, то вижу около нашего дома черный «лексус».

– Пожалуйста, скажи им, что я один во всем виноват, – торопливо шепчу я Элис на ухо.

36

Если не считать времени, затрачиваемого на сон, среднестатистическая супружеская пара проводит наедине не более четырех минут в день.

Английское слово «невеста» происходит от древнегерманского «стряпуха».

Более половины супружеских пар расстаются на седьмом году совместной жизни.

В Лас-Вегасе каждый день заключается триста браков.

В среднем свадьба обходится в такую же сумму, что и развод.

Рождение детей снижает уровень удовлетворенности браком у супругов на шестьдесят пять процентов и в то же время уменьшает вероятность развода.

В наши дни счастливым считается тот брак, в котором домашние обязанности делятся между супругами поровну.

В мире ежегодно публикуются тысячи фактов о браке. Неудивительно, что многие из них нельзя считать достоверными. Кроме того, на достоверность исследований в большой степени влияют религия и различные религиозные организации. Многие ошибочные представления о браке проистекают из предрассудочных убеждений в недопустимости совместного проживания до свадьбы, вступления в брак с человеком другой веры и добрачных сексуальных отношений.

На сайте одного популярного женского журнала я прочел, что у супругов, которые какое-то время жили вместе до того, как пожениться, вероятность развода увеличивается на пятьдесят семь процентов. Внизу мелким шрифтом давалась ссылка на исследования, проведенные Американским обществом защиты семейных ценностей. Однако настоящие научные исследования доказывают, что вред совместной жизни до свадьбы – всего лишь миф. Среди знакомых мне пар отношения крепче у тех супругов, которые до заключения брака некоторое время жили вместе.

Однако почти все исследователи сходятся в одном: наибольшую удовлетворенность браком супруги отмечают на третьем году совместной жизни. Мы с Элис женаты всего несколько месяцев, но я не могу представить, как можно быть еще счастливее. Хотя представить то, что после трех лет совместной жизни мы будем уже не так счастливы, я тоже не могу.

37

Из «лексуса» выходят мужчина и женщина в строгих костюмах. Мужчине на вид около сорока лет. Короткая стрижка, чисто выбритое веснушчатое лицо, ростом ниже спутницы. Пиджак натянут на груди и на плечах. Такое ощущение, что его хозяин накачал бицепсы уже после того, как был сшит костюм. Женщина встает рядом с водительской дверью, заложив руки за спину.

– Доброе утро, я – Деклан, – говорит мужчина, подходя к нам.

У него ирландский акцент, как у Кирана. Я пожимаю его протянутую руку и представляюсь:

– Джейк.

– А вы, должно быть, Элис.

– Да, – отвечает Элис, расправляя плечи.

– Это моя подруга Дайана, – говорит Деклан.

Дайана кивает.

– Не против, если мы войдем?

– Разве у нас есть выбор?

Дайана достает с заднего сиденья «лексуса» черную спортивную сумку. Мы с Элис идем в гостиную, Деклан – за нами. Дайана остается стоять в холле с сумкой у ног.

– Выпьете что-нибудь? – спрашиваю я.

– Нет, спасибо, – отвечает Деклан. – Сядем на минутку?

Элис, еще в куртке, садится в синее кресло. Я встаю с ней рядом и обнимаю ее за плечи.

Деклан достает из портфеля папку и кладет на кофейный столик перед Элис какие-то документы.

– Насколько я понимаю, вы получили предписание явиться в аэропорт Хаф-Мун-Бэй?

– Да.

– Ей необходимо было присутствовать на слушании в суде, – поясняю я. – Мы выразили желание выйти из «Кодекса», но нам отказали. Элис объяснила, что она не сможет…

– Уверен, у нее были на то причины, – перебивает меня Деклан. – Мы с Дайаной этим не занимаемся.

Он пододвигает к Элис один из документов.

– Распишитесь и поставьте дату. Ознакомьтесь сначала, если хотите. Там говорится, что вы знали о том, что вам предписано явиться в назначенный день и час в указанное место.

– Я умею читать, – сухо бросает Элис.

Она пробегает глазами несколько абзацев и уже собирается подписать документ, но я хватаю ее за руку. Она поднимает глаза.

– Все нормально, Джейк. Я подпишу. Там на самом деле только это. – Элис ставит на документе свою подпись.

Деклан кладет перед ней второй документ.

– Здесь тоже, пожалуйста, распишитесь.

– А это что?

– Вы признаете, что мы с Дайаной обладаем необходимыми полномочиями для выполнения требований договора, подписанного вами в нижеуказанную дату, что было лично засвидетельствовано Вивиан Крэндалл.

– И что это за требования? – спрашиваю я.

– Необходимо, чтобы ваша жена поехала с нами.

– Я тоже поеду.

– Нет. Только Элис.

– Я могу переодеться? – спрашивает Элис.

– Ты не поедешь, – возражаю я.

Она кладет ладонь мне на руку.

– Джейк, я согласна. – Она смотрит на Деклана. – Но этот документ подписывать не буду.

– Вы должны, – настаивает Деклан.

Элис отрицательно качает головой.

– Если без этой подписи вы не можете меня забрать, значит, уедете без меня.

Деклан смотрит на Дайану. Все это время та внимательно слушала, но ничего не говорила.

– Таков порядок, – нарушает молчание Дайана.

– Позвоните своему начальству, – пожимает плечами Элис. – Я не подписываю все подряд. Я сама юрист.

Я вспоминаю подписанный нами контракт и, несмотря на все, что Элис сказала сегодня на берегу, отчаянно жалею, что она не проявила такую же осмотрительность в тот раз.

– Ладно. – По выражению лица Дайаны невозможно понять, что она думает. – Мы должны следовать установленному порядку. Пожалуйста, переоденьтесь.

– Во что-нибудь удобное и не стесняющее движений, – добавляет Деклан.

Элис уходит в спальню. Мне бы пойти за ней, но я не хочу оставлять незнакомцев одних в гостиной. Кто знает, что они тут понаставят.

– Надолго вы ее увозите?

– Точно не скажу, – пожимает плечами Деклан.

– А куда? Смогу я к ней приехать?

– Боюсь, это невозможно, – говорит Дайана.

– Хотя бы позвонить-то она мне сможет?

– Разумеется. Разрешены два звонка в день.

– Серьезно, – упорствую я, – как долго ее не будет? Что вы с ней сделаете?

Деклан одергивает свой тесный пиджак. Видимо, я задаю неудобные вопросы.

– Послушайте, я правда не знаю.

Дайана достает из кармана сотовый.

– Я выйду на улицу. – Она выходит из дома и закрывает за собой дверь.

– Ладно, кое-что скажу, – смягчается Деклан. – Первое нарушение, молодожены, новички… Полагаю, максимум семьдесят два часа. А то и меньше. Мы называем это перевоспитанием.

– В группе?

– Скорее индивидуально.

Мне представляется куратор вроде Дэйва, только более строгий.

– Хотя точно я не знаю, – добавляет Деклан. – И сказать не могу, и вообще я ничего не говорил.

Я слышу, как Элис в спешке выдвигает и задвигает ящики комода.

– Что, если она откажется ехать?

– Чувак, – спокойно говорит Деклан, – этот вариант не рассматривается. Твоя жена переоденется, пройдет установленную процедуру, мы подготовим ее к поездке, а потом все вместе сядем в машину и уедем. А вот насколько гладко все пройдет, решать твоей жене. Поездка ей предстоит долгая, не стоит усугублять свое положение. Понял?

– Нет, не понял, – со злостью говорю я.

Деклан хмурится.

– Вы оба вроде воспитанные, понятливые люди. Если я и могу отступить от установленного порядка, то лишь на чуть-чуть, я и так иду вам навстречу.

Будто услышав его слова, из спальни появляется Элис. На ней длинный свободный свитер, легинсы и черные кроссовки. В руках матерчатая сумка, с которой она ездит отдыхать. В сумке лежат носки, джинсы, косметичка. Вид у Элис на удивление решительный; если она и нервничает, то это почти незаметно.

– Могу я взять с собой телефон и кошелек?

Деклан кивает. В дом возвращается Дайана со спортивной сумкой, бумажной этикеткой и маркером. Она подставляет раскрытую сумку Элис и ждет, когда та положит туда телефон и бумажник. Потом закрывает сумку, наклеивает сверху этикетку и расписывается на ней. Сумка переходит к Деклану, тот тоже расписывается на этикетке.

– Никаких украшений, – предупреждает Дайана.

Элис снимает мой рождественский подарок – цепочку с черной жемчужиной. Я хватаю Элис за руку, отчаянно не желая никуда отпускать. Она целует меня и шепчет:

– Не волнуйся, пожалуйста.

Потом с вызовом смотрит на Деклана.

– Ну, поехали?

Он морщится.

– Все не так просто.

Дайана ставит сумку на стол.

– Я должна убедиться, что у вас нет с собой ничего запрещенного.

– Вы серьезно? – негодую я.

– Мэм, встаньте лицом к стене и упритесь в нее руками.

Элис хмыкает, будто это какая-то игра и ничего из ряда вон выходящего не происходит.

– Да, мэм.

– А нельзя обойтись без этого? – возмущаюсь я.

– Таков порядок, – говорит Деклан, избегая моего взгляда. – Чтобы поднадзорные сами себе не навредили.

Дайана охлопывает Элис, а Деклан поворачивается ко мне.

– Честно говоря, процедура не всегда проходит гладко. Некоторые нарушители бывают морально не готовы ехать с нами. На этот случай, разумеется, предусмотрены специальные меры.

Элис стоит спиной ко мне, упершись руками в стену. Мне не верится в реальность происходящего. Дайана достает из спортивной сумки наножники и защелкивает их на лодыжках Элис.

– Нет, это уж слишком. – Я решительно направляюсь к Элис.

На моем пути встает Деклан.

– Вот поэтому предписания не стоит игнорировать. Эффективное средство. В следующий раз не захочется.

– Мэм, – говорит Дайана, – повернитесь ко мне и вытяните руки вперед.

Элис выполняет приказание. Дайана достает из сумки что-то тряпичное с пряжками и цепочками. Раньше меня догадавшись, что это, Элис бледнеет. Дайана помогает ей просунуть руки в рукава смирительной рубашки.

– Не позволю!.. – кричу я и бросаюсь к Деклану. Он бьет мне локтем в челюсть, а потом ударом ноги сбивает с ног. Я лежу на полу, пытаясь вдохнуть, и ошеломленно гляжу на стоящего надо мной Деклана – все произошло молниеносно.

– Не трогайте его! – отчаянно кричит Элис.

– Мы ведь не будем все усложнять? – обращается ко мне Деклан.

Приходится просто кивнуть, потому что говорить я не могу. Деклан рывком поднимает меня на ноги, и только тогда я понимаю, что он гораздо тяжелее меня.

Дайана бросает вопросительный взгляд на Деклана.

– Кляп?

– Кляп? – с непередаваемым ужасом переспрашивает Элис.

– Обещаете не кричать? – спрашивает ее Деклан. – Предпочитаю ехать в тишине.

– Да-да, конечно.

На секунду Деклан задумывается, потом кивает.

Дайана пропускает лямку смирительной рубашки между ног Элис и застегивает на спине.

– Можно выйти через гараж? – говорит Элис. – Не хочу, чтобы соседи видели.

Деклан смотрит на Дайану, потом говорит:

– Можно, почему нет.

Я веду их через кухню к черному входу. Нажимаю на кнопку, и гаражные ворота медленно ползут вверх. Деклан открывает заднюю дверь «лексуса». Я твержу себе, что все это – дурной сон. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле.

Дайана слегка подталкивает Элис в спину, но она не идет, а поворачивается ко мне. Я с ужасом думаю, что будет, если она попытается бежать.

– Я люблю тебя, – говорит Элис, целуя меня. Смотрит мне в глаза. – Пообещай, что не будешь звонить в полицию, Джейк.

Я в панике прижимаю ее к себе.

– Пора, – командует Деклан.

Я не разжимаю объятий. Тогда он хватает меня своими ручищами, плечо пронзает острая боль, я опять оседаю на пол.

Дайана помогает Элис забраться на заднее сиденье, застегивает ремень. Я пытаюсь встать. Сердце бешено стучит в груди.

– В случае крайней необходимости можете позвонить. – Деклан протягивает карточку с номером телефона, потом пристально смотрит мне в глаза: – Крайней. Ясно? Держи сотовый рядом, жена позвонит. Все не так плохо, как кажется.

Деклан с Дайаной садятся в машину и отъезжают от дома. Я отчаянно машу рукой, не зная, видит ли меня Элис сквозь тонированное стекло.

38

В доме непривычно тихо и пусто. Я не нахожу себе места от беспокойства. Включаю и выключаю телевизор, слоняюсь по комнатам, читаю новости в интернете, насыпаю в тарелку хлопьев, но какой там есть! Все время поглядываю на телефон, отчаянно желая, чтобы он зазвонил. И почему Элис взяла с меня обещание не звонить в полицию? Хотя понятно. Большая статья в газете, сюжет о похищении адвоката в новостях, репортеры, бесцеремонно сующие нос в нашу жизнь. Ее это просто раздавит.

Уже поздно, я сижу и жду. Телефон молчит. Где сейчас Элис? Далеко ли ее увезли? Когда «лексус» отъезжал от дома, я заметил, что на нем номера из другого штата. Названия я не рассмотрел, только цвета эмблемы. Перебрав в интернете цветовые обозначения всех пятидесяти штатов, делаю вывод, что автомобиль из Невады.

Уже почти полночь, Элис так и не позвонила. Я кладу телефон рядом с собой на подушку и в сотый раз проверяю, не сел ли у него аккумулятор. Пытаюсь уснуть, но не могу. В конце концов встаю, снова включаю ноутбук, набираю «Договор», однако поиск выдает только две серии одноименного фильма. Я и раньше пытался найти что-нибудь о «Договоре» и тоже безуспешно. Ниже по ссылкам популярный роман с таким же названием. Я набираю «брачная секта»; поиск выдает какую-то ерунду. Тогда я ищу Вивиан Крэндалл. Она есть в LinkedIn, но ее профиль закрыт, а если я войду через свой, она поймет, что я побывал на ее страничке. На других сайтах есть немного информации о ней – ничего примечательного, и абсолютно никакой информации о «Договоре». Я пытаюсь найти Джоанну – там вообще все странно: только одно групповое фото с первого курса колледжа. Как такое может быть? Человека практически нет в интернете. Я ищу дом в Хиллсборо, где проходило прошлое собрание, и дом в Вудсайде, где будет следующее. Оба стоят миллионы долларов. Ничего себе!

Потом я читаю про Орлу – Элис добавила в «закладки» несколько страниц сразу же после нашей первой встречи с Вивиан. В интернете сотни статей, связанных с профессиональной деятельностью Орлы, и десятки ее фотографий. Очевидно, она была очень уважаемым адвокатом. В сети есть статьи из «Гардиан», высказывания ее сторонников и противников с тех времен, когда она баллотировалась на высокий государственный пост. А о том, чем она занимается теперь, – ничего. Открываю Гугл-карту и увеличиваю Ратлин – остров в Северной Ирландии, который упоминала Вивиан. Изображение зернистое, в низком разрешении – так Гугл дает понять, что остров ничем не примечателен. Я рассматриваю побережье, ищу дома и населенные пункты, однако бо́льшая часть острова закрыта туманом и облаками. В Википедии говорится, что там почти триста дней в году идет дождь.

Параллельно я проверяю почту – вдруг Элис пыталась со мной связаться. Письма нет. Сколько мне ждать известий? И что потом делать? Звонить по номеру, который Деклан дал для случаев «крайней необходимости», похоже, не стоит. В голове крутятся слова Элис: «Я согласна».

Утром без пятнадцати шесть телефон выдает трель и тут же замолкает. Я в панике вскакиваю. Наверное, ошиблись номером.

Встаю и принимаю душ. Пока я одеваюсь, телефон снова звонит. Незнакомый номер. Трясущимися руками я нажимаю «Ответить».

– Элис?

Мне отвечает автоответчик: «Вам звонят из исправительного учреждения штата Невада. Чтобы принять звонок, скажите «Принимаю» после соответствующего сигнала».

Исправительного учреждения? Гудок.

– Принимаю, – говорю я.

Снова раздается гудок и следом за ним – автоматический голос: «Ваша беседа может быть записана. У вас три минуты».

– Джейк?

– Элис? Боже мой, наконец-то! Как ты?

– Все хорошо.

– Где ты?

– В Неваде.

– Знаю, но где именно?

– Где-то посреди пустыни. Мы проехали восемьдесят километров по шоссе, потом долго ехали по грунтовой дороге. Я пыталась считать мили по столбам, но сбилась. Вокруг никакой цивилизации, только автозаправка в нескольких милях отсюда. Везде бетон и колючая проволока. Два огромных забора. Деклан сказал, что это тюрьма, которую «Договор» выкупил у штата.

– Черт. Да кто эти люди?

– Поверь, со мной все в порядке, – говорит Элис. – Не волнуйся.

Если бы она чего-то боялась, я бы точно почувствовал. Страха в ее голосе нет, только усталость и какая-то отрешенность.

– Меня посадили в камеру. Здание огромное, но народу мало. В моем крыле сорок камер – я посчитала по пути сюда; кроме меня, кажется, никого нет. Здесь очень тихо. Койка малюсенькая, матрас приличный. Я, наверное, часов десять проспала. Утром проснулась, когда под дверь просунули поднос с едой – сырокопченые колбаски и омлет. Вкусно, кстати. И кофе со сливками очень даже ничего.

Звучит резкий гудок, и автоответчик повторяет, что разговор записывается.

– Ты видела других… – Я пытаюсь подобрать слово, но в голову приходит только одно: – …заключенных?

– Можно сказать, что да. По пути мы забрали мужчину в Рено. Он сопротивлялся. Хорошо, что мы не стали. Кляп – это жуть. Бедняга всю дорогу страшно потел, а сказать ничего не мог.

– Это же садизм!

– С другой стороны, он добровольно сел в машину. Его не силой тащили из дома, я видела.

Автоответчик предупреждает, что осталась минута.

– Когда тебя отпустят? – в отчаянии спрашиваю я.

– Надеюсь, скоро. Через час встреча с адвокатом. Тут каждому назначают общественного защитника. С ума сойти. Если бы не еда и отсутствие людей, то тюрьма тюрьмой. Мне даже робу тюремную выдали. Красная, на груди и на спине большими буквами написано «Заключенный». Ткань, правда, очень мягкая, приятная.

Пытаюсь представить Элис в тюремной робе. Не получается.

– Джейк, можно тебя попросить кое-что сделать?

– Все, что угодно.

Вот бы этот разговор не кончался. Как же я хочу снова обнять жену!

– Напиши Эрику с моей работы. Совсем забыла, что обещала ему задержаться и поработать с документами завтра. Придумай что-нибудь. Его е-мейл есть в айпаде.

– Напишу. Позвонишь еще?

– Постараюсь.

Снова гудок.

– Люблю тебя.

– Я… – начинает Элис.

Связь прерывается.

39

Перед глазами стоит картина: Элис в красной, пусть и удобной робе сидит в крошечной камере. Я очень зол, конечно. И очень боюсь за Элис. Что с ней сделают и когда отпустят домой? Правда ли, с ней все в порядке? Однако, должен признаться, что где-то глубоко-преглубоко в душе я чувствую что-то вроде радости. Наверное, ужасно радоваться тому, что Элис идет на такие невероятные жертвы ради меня и нашего брака?

Я ставлю телефон на зарядку и принимаюсь искать айпад Элис. Его нет ни в комнатах, ни в сумке, ни в ящиках комода. Я иду в гараж. Элис ездит на старом синем «ягуаре». Она купила его с аванса, который получила от звукозаписывающей компании за свою первую и единственную широко известную песню. Если не считать музыкальных инструментов и нескольких сценических костюмов в шкафу, эта машина – единственное, что осталось от ее прежней жизни. Однажды она сказала мне, надеюсь, в шутку, что если я буду ее обижать, она сядет в свой «ягуар» и умчится в прежнюю жизнь.

На сиденьях и под ними валяются документы, папки с делами, туфли… С точки зрения Элис – порядок. Она утверждает, что у нее есть своя собственная система и что она без труда находит нужные ей вещи. Под задним сиденьем всегда лежат кроссовки на случай, если Элис захочется прогуляться по берегу или по парку «Золотые ворота» по пути с работы, а еще черные ботинки, потому что несолидно же разгуливать по городу просто в найках. Кроме них, есть еще пара черных балеток, чтобы отдохнуть от каблуков. Тут же лежит пакет с дизайнерскими джинсами, черным кашемировым свитером, белой футболкой, запасным лифчиком и трусами – так, на всякий случай. И это не считая жилетки-пуховика для прогулок у океана и классического плаща для города. Вообще в Сан-Франциско нужно быть готовым к любой погоде: бывает, выходишь из дома в рубашке с коротким рукавом, а через десять минут уже хочется накинуть плащ, потому что туман и холодно. Но Элис довела это до крайности. Я улыбаюсь, глядя на кучу обуви и вещей…

Айпад лежит в бардачке. Разумеется, разряженный, как и все электронные устройства, принадлежащие моей жене. Она почему-то не считает нужным их заряжать. Если вдруг что-то разряжается, она заявляет, что аккумулятор бракованный. Да если подсчитать, сколько времени я искал по дому ее телефоны и компьютеры, подбирал к ним зарядники и ставил на зарядку на кухне, получится несколько дополнительных лет жизни.

Я возвращаюсь в дом, ставлю айпад на зарядку и, когда он оживает, открываю почту. Фамилию Эрика я не помню. Эрик – невысокий и очень добрый парень, тоже младший юрист. Удивительно, как ему с таким характером удается продержаться на этой работе. Контора Элис – настоящий «аквариум с акулами», которым скармливают младших юристов. У Эрика и Элис сложились теплые рабочие отношения, они постоянно помогают друг другу с разными делами и проблемами.

– Чтобы выиграть войну, нужны союзники, – сказала мне Элис в тот вечер, когда я впервые увидел Эрика и его жену в ресторане в Милл-Вэлли[9]. Хорошая, приятная пара – единственные люди с работы Элис, с которыми я не против и дальше общаться.

Какая же у него фамилия?.. У моей тети в молодости случилась обширная амнезия, и теперь каждый раз, когда я забываю что-то простое, то начинаю думать, что теряю память.

В почте Элис только два Эрика: Левин и Уилсон. Щелкаю мышкой на Уилсоне – это же бас-гитарист и бэк-вокалист из группы Ladder, в которой пела Элис до того, как я с ней познакомился. Группа просуществовала недолго и большой известности не приобрела, однако нельзя сказать, чтобы ее творчество прошло вовсе незамеченным. Как-то в одном журнале я прочел интервью с молодым гитаристом из манчестерской группы, где он сказал, что альбом Ladder очень на него повлиял в свое время. Я сообщил об этом Элис, она отшутилась, но потом я увидел этот журнал на тумбочке в спальне, и он был открыт на странице с интервью.

«Элис, бросай уже этого неудачника и возвращайся ко мне».

Письмо написано за неделю до нашей свадьбы. Я прокручиваю движок до самого низа и вижу, что Уилсон и Элис обменялись несколькими письмами до свадьбы, в основном о музыке и прежних временах. Есть еще письма, написанные уже после свадьбы, но немного. Я не поддаюсь соблазну их прочитать. Если я правильно помню, в «Кодексе» что-то написано на этот счет. Мой экземпляр «Кодекса» лежит в гостиной. Я нахожу слово «е-мейл» в оглавлении и открываю параграф 4.2.15.

«Несанкционированное чтение переписки и прочие виды супружеского шпионажа недопустимы – отношения супругов должны строиться на доверии. Чтение электронных писем, зачастую происходящее вследствие минутной слабости или неуверенности в себе, расценивается как преступление второй степени тяжести. Повторное нарушение положений настоящего пункта также квалифицируется как преступление второй степени тяжести, однако в этом случае наказание предусматривает четырехкратную интенсификацию индивидуально-профилактического воздействия.

Смотрю «интенсификацию» в словарике терминов. Определение гласит:

«Интенсификация – показательное применение наказания, соответствующего тяжести совершенного преступления. Интенсификация может носить качественный и/или количественный характер».

Да кто там пишет всю эту муть?

Выбираю в списке адресатов Эрика Левина. Пишу ему, что у Элис пищевое отравление, и завтра она не сможет поработать над делом, как обещала. Выключаю айпад, беру с собой в спальню ноутбук, несколько часов прилежно тружусь, потом засыпаю. Просыпаюсь от телефонного звонка. Солнце садится. Я и не заметил, как прошел день. Бегу на кухню и хватаю телефон, стоящий на зарядке.

– Алло?

– Я уже думала, не ответишь, – говорит Элис.

Я сразу же пытаюсь понять по голосу, в каком она настроении.

– Где ты?

– Сижу в коридоре перед кабинетом адвоката. Целый день там провела, если не считать перерыва на обед в столовой. На обеде было человек сорок, но говорить друг с другом не разрешалось. Из окна видно только пустыню с кактусами. Еще два огромных забора. Прожекторы. Ни одной машины на стоянке, кроме тюремного автобуса. Двор, грунтовая дорога…

– Людей видишь?

– Нет. Там еще сад есть и даже что-то вроде спортплощадки.

– А что адвокат собой представляет?

– Азиат. Дорогие ботинки. Хорошее чувство юмора. У меня такое ощущение, что он такой же, как мы. Наверное, тоже что-то нарушил и теперь отбывает наказание работой. Может, он тут один день, может, неделю, может, месяц. О себе ничего не рассказывает. Не положено. Знаю только, что зовут Виктор. А так тут даже по именам друг друга не называют. Просто «друг».

– Что будет теперь?

– Завтра утром суд. Виктор считает, что получится все уладить в досудебном порядке, если я соглашусь. Говорит, за первое нарушение строго не наказывают. Кроме того, обвинитель – его друг.

– В чем тебя вообще обвиняют?

– Отсутствие должного внимания. Преступление шестой степени тяжести.

– Да боже мой!.. Что это значит?

– Согласно «Кодексу», я не уделяла браку достаточно внимания. В обвинительном акте три правонарушения, включая опоздание к Дэйву. Самое серьезное – то, что нарушила предписание приехать в аэропорт.

Я внезапно осознаю, как глупо все это звучит.

– Недостаток внимания? Хрень собачья!

– Тебе легко говорить, не ты в тюремной робе сидишь.

– Когда тебя отпустят?

– Понятия не имею. Виктор сейчас у обвинителя. Все, пока, – торопливо говорит Элис.

Связь обрывается.

К завтрашнему дню мне нужно прочитать еще пять характеристик пациентов, но я не могу сосредоточиться, поэтому принимаюсь за уборку и за все то, до чего руки не доходили несколько недель: меняю перегоревшие лампочки, чиню шланг посудомойки. В уборке я поднаторел – поживи-ка с матерью и сестрой, которые помешаны на чистоте, – а вот с ремонтом у меня не очень: у нас Элис прикручивает дверные ручки и собирает мебель. Я где-то читал, что мужчины, выполняющие традиционную мужскую работу по дому, чаще занимаются сексом с женами, чем те, которые просто делают уборку; по-моему, в нашем случае это не так. Если в доме чисто, Элис может отдохнуть и расслабиться, а расслабляться можно по-разному. Мне вспоминается странный наряд, в котором ее увезли, и, к своему стыду, я даже слегка возбуждаюсь. Как-то еще в начале нашего знакомства мы с Элис сходили в один ночной клуб, устроенный в помещении бывшего склада. Громкая музыка, полумрак, а на втором этаже вереница комнат с разным интерьером, один суровее другого…

Закончив уборку, я вешаю на стену картину, которую Элис подарила мне в этом месяце в качестве обязательного подарка. Это сувенирная литография: большой бурый медведь держит в лапах карту штата с надписью: «Я люблю Калифорнию!»

Айпад несколько раз пиликает почтовым уведомлением. Я думаю о письме от Эрика Уилсона, которое я прочитал, и о тех, которые меня так и тянет прочитать. Надо отвлечься. Беру сотовый и иду прогуляться по пляжу.

Сегодня ветрено и холодно. На берегу никого нет, кроме ставших частью пейзажа палаток бомжей и кучки подростков, пытающихся развести костер. Мне почему-то вспоминается очерк «Спасатель звезд» известного антрополога и философа Лорена Эйсли. Там ученый идет по длинной песчаной косе и вдруг замечает вдалеке снующую туда-сюда одинокую фигурку. Подойдя ближе, он видит, что песок усеян мириадами морских звезд, которых вынесло на сушу приливом, а по берегу бегает мальчик. Мальчик подбирает морских звезд и кидает их в море. Ученый спрашивает его:

– Зачем ты это делаешь?

Мальчик отвечает, что скоро будет отлив и морские звезды погибнут.

– Да их тут столько, что теперь уже все равно, – удивляется ученый.

Мальчик берет очередную звезду и кидает ее далеко в волны. Потом улыбается и говорит:

– Ей не все равно.

Я иду мимо ресторана «Клифф-хаус», дохожу до кафе в туристическом информационном центре «Лэндз энд лукаут». Оно сегодня работает допоздна из-за благотворительной акции. Заказываю горячий шоколад, потом слоняюсь по сувенирному магазинчику – смотрю книги со старыми фотографиями Сан-Франциско. Мне попадается книжка об истории нашего района. На обложке – таинственный эдвардианский особняк на фоне песчаных дюн. Рядом трамвайные пути, в конце которых виднеется одинокий трамвай. Я покупаю книгу и прошу продавца красиво ее упаковать. Подарю Элис, когда она вернется.

Дома я снова беру ноутбук и пытаюсь разобраться в протоколах сеансов. Айпад пиликает три или четыре раза. Сразу же начинаю думать про письмо от Эрика Уилсона и пытаюсь вспомнить, как он выглядит. Потом ищу его в Гугле. По первой же ссылке – фотография Эрика с моей женой на фоне концертного зала Филмор. Сверху на афише написано: «Совместный концерт Waterboys и Ladder. Начало в девять вечера». Этой фотографии лет десять. Эрик Уилсон ничего, симпатичный; впрочем, я и сам был тогда не хуже. Если бы я не пересмотрел сотни старых фотографий Элис, то, наверное, не узнал бы ее здесь. Синий ирокез, макияж с жирными черными стрелками, культовые армейские ботинки, футболка с логотипом известной панк-группы. Выглядит она круто. Уилсон тоже: темные очки, модная небритость, в руках гитара. Не помню даже, когда в последний раз было такое, чтобы я неделю не брился.

Айпад снова издает звук почтового уведомления. Я не должен смотреть, но ничего не могу с собой поделать. Этот звук действует на меня, как предательский стук сердца в рассказе Эдгара Аллана По[10]. Я ввожу пароль «три-три-девять-девять» – номер дома из прежнего адреса Элис.

Письма не от бывшего. Да и с чего бы. В свежих «Входящих» новостная рассылка об изменениях в законодательстве, письмо из юридической школы с просьбой поучаствовать в сборе пожертвований, реклама с сайта, посвященного творчеству поп-кантри-певца Джоша Руза, и наконец ответ от Эрика Левина с работы. Он пишет: «Поскорее выздоравливай и не ешь больше во всяких забегаловках».

Вместо того чтобы на этом успокоиться, убрать айпад и заняться своей работой, я просматриваю весь огромный список в папке «Входящие» и насчитываю семнадцать писем от Эрика Уилсона. В трех из них есть аудиофайлы – две песни его собственного сочинения плюс кавер-версия «Элис» легендарного Тома Уэйтса. Песню эту я люблю, и перепел ее Уилсон неплохо. Аж мурашки по коже, только не от удовольствия.

Судорожно проглядываю остальные письма. Они в основном о группе и старых добрых временах. Эрик намекает, что хорошо бы увидеться, однако Элис не проявляет энтузиазма. Вроде бы. Мне стыдно от того, что я копаюсь в ее почте, и особенно от того, что я послушал песню. Ну вот зачем? Это все исключительно от неуверенности в себе и подозрительности. Я со страхом оглядываюсь – мне вдруг почудилось, что за моей спиной стоит Вивиан и с укором смотрит на то, что я делаю. Выключаю айпад.

Сплю я урывками, утром просыпаюсь разбитым, будто совсем не отдыхал. Звоню в офис Хуану, прошу отменить консультации днем. Просто толку от меня сегодня не будет. Принимаю душ и решаю испечь печенье. Шоколадное, Элис его очень любит. Вот вернется домой – а тут что-то вкусненькое.

Когда в духовку отправляется первая партия, у меня звонит телефон. Незнакомый номер.

– Элис?

– Привет.

Немедленно чувствую себя виноватым. Нечего было читать ее письма. Она так далеко, идет на такие жертвы ради нашего брака, а я тут нарушаю параграф 4.2.15.

– Как прошел суд?

– Я признала вину. Адвокату удалось смягчить обвинение. Теперь это уже не преступление шестой степени тяжести, а проступок первой.

Сердце гулко стучит в груди.

– И какое наказание?

В «Кодексе» было что-то про интенсификацию воздействия…

– Двести пятьдесят долларов штрафа и еще восемь недель под кураторством Дэйва.

Я выдыхаю. Нет, нелепо, конечно, платить штраф за «отсутствие должного внимания», но я боялся чего-нибудь похуже.

– Это ведь еще куда ни шло, да?

– После вынесения приговора судья прочитал мне целую лекцию о том, что важнее брака ничего нет, что нужно ставить цели и достигать их. Еще говорил про честность, прямоту, доверие. Он прав, конечно, кто бы спорил, но слышать все это со скамьи подсудимых было жутко.

Элис явно потрясена, и у меня скверно на душе. Как жаль, что меня нет с ней рядом.

– Ну и в конце судья объявил, что я могу ехать к мужу.

– Вот эта часть приговора мне нравится.

– Еще он сказал, что, судя по всему, я хороший человек, и он не хотел бы видеть меня здесь снова. В настоящем суде так обычно прорабатывают преступников, которые впервые попались на хранении наркотиков или мелком воровстве. А тут прорабатывали меня. Стоя перед судьей первый раз в жизни, я поняла, что чувствовали мои клиенты, когда я работала бесплатным адвокатом.

– Теперь-то хоть все закончилось?

– И да и нет. Судья постановил, чтобы мне надели фиксатор внимания.

– Это еще что такое?

– Пока не знаю. – Голос Элис звучит испуганно, и у меня сжимается сердце. – Ладно, Джейк, мне пора. Виктор пообещал, что днем меня отпустят. Он сказал, чтоб ты приехал за мной в аэропорт в девять вечера.

– Слава богу, – выдыхаю я. – Поскорей бы…

– Ладно, я пошла, – перебивает меня Элис, а потом торопливо добавляет: – Я тебя очень люблю.

40

Я еду на юг через Дейли-Сити, потом по продуваемой ветрами Пасифике и, въехав на гору, ныряю в новый тоннель. На другой стороне пейзаж резко меняется: скалы, серпантинная дорога, освещенный лунным светом берег – я попадаю в другой мир. Каждый раз выезжая из этого тоннеля, я спрашиваю себя: и чего было не поселиться здесь? Тишина, спокойствие, потрясающие виды, недвижимость дешевле, чем в Сан-Франциско, соленый запах океана, смешанный с ароматом артишока, и тыквы с фермерских полей…

Через несколько минут я въезжаю на стоянку аэропорта с мыслью о том, что сейчас сяду в кафе и буду ждать Элис. К моему разочарованию, аэропорт погружен в темноту, а кафе закрыто. Ставлю машину у забора, за которым начинается летное поле. Я приехал на полчаса раньше – не хотел, чтобы Элис ждала меня тут одна, в темноте. Гашу фары, включаю радио и опускаю спинку кресла. Потом приоткрываю окно, чтобы дышать свежим воздухом и слушать, не летит ли самолет. На летном поле нет регулировщиков, и полоса огнями не обозначена. Как вообще пилоты находят эту узкую полоску асфальта у океана? В новостях чуть ли не каждую неделю сообщают об очередной катастрофе: то известный спортсмен разобьется, то музыкант, то политик, а то владелец какой-нибудь крупной компании, решивший отвезти семью в отпуск на личном самолете. И вообще, как можно спокойно доверять свою жизнь неустойчивой аэродинамике? По радио идет передача «Нет ничего невозможного». Ведущий по имени Том как раз заканчивает интервью с продюсером «Оголтелой пропаганды». Тот коротко рассказывает о новом сезоне сериала. По его словам, проигрыш клиенту Элис – всего лишь небольшое недоразумение, о самих же судебных дрязгах он не говорит ни слова.

– Прекрасная книга, – замечает он. – Мы сейчас тесно сотрудничаем с автором, и надеюсь, от этого наш сериал только выиграет.

После интервью начинаются новости. Я выключаю радио. Где-то вдалеке шумит океан, а может, ветер гуляет на артишоковых полях.

Читаю любимый журнал Элис. В рубрике «История месяца» большая статья про братьев-музыкантов Ноэля и Лайама Галлахеров[11]. Читать тоже надоедает, и какое-то время я просто сижу в темноте, нервно поглядывая на часы на приборной панели: восемь сорок три, восемь сорок восемь, восемь пятьдесят шесть… Я начинаю думать, что самолет уже не прилетит. Света нигде нет, если не считать тускло освещенную подсобку кафе. Неужели я что-то перепутал? Или Элис не отпустили? А вдруг что-то случилось?

Без двух девять. Может, самолет вообще не вылетел, или, еще хуже, в горах непогода?

Однако ровно в девять аэропорт оживает. По обеим сторонам взлетно-посадочной полосы загораются ярко-желтые огни. В небе раздается легкий гул. Сначала ничего не видно, потом где-то далеко над деревьями прорисовывается силуэт маленького самолета. Он летит все ниже и ниже, мягко садится, катится по полосе и останавливается примерно в полусотне метров от меня. Турбины самолета замолкают, и вокруг снова воцаряется тишина.

Когда же выйдет Элис? Я включаю фары и выхожу из машины. В этот момент у самолета открывается дверь и выдвигается трап. В освещенном прямоугольнике дверного проема показывается Элис и ставит ногу на верхнюю ступеньку. Сердце подпрыгивает у меня в груди. На Элис та же одежда, в которой она уехала с Декланом несколько дней назад. Моя жена идет ко мне, держась как-то странно и неестественно прямо. Ей больно? Что с ней сделали?

Трап втягивается обратно в самолет. Элис проходит в ворота под фонарем, и я понимаю причину ее странного поведения – на шее у нее надета какая-то штука.

Пилот включает навигационные огни и запускает двигатель. Элис кидается мне в объятия, и я чувствую, что она дрожит. Самолет взмывает в небо. Я крепко прижимаю к себе жену, провожу рукой по ее пышным волосам и натыкаюсь на что-то твердое. Самолет, мигнув огнями, пролетает над деревьями и устремляется в сторону океана.

Элис уже не так напряжена, как несколько минут назад, однако стоит по-прежнему очень прямо. Я слегка отстраняюсь и смотрю ей в глаза. На щеках у нее слезы, но она улыбается.

– Это и есть «фиксатор внимания».

Высокий воротник плотно облегает шею. Верхний его край упирается в подбородок и не дает повернуть голову. Воротник серый и гладкий на ощупь, как браслет. Сверху он подбит черным поролоном. Через одежду видно, что воротник охватывает плечи, а сзади поднимается до затылка. Элис неотрывно смотрит на меня полным нежности взглядом.

– Ты как, ничего? – спрашиваю я.

– Ага. Знаешь, с тех пор как на меня напялили этот уродливый ошейник, я только о тебе и думала.

Она отходит на шаг назад и встает в модельную позу.

– Ну и как?

– Еще красивее стала, – говорю я, нисколько не лукавя.

– Отвези меня домой, пожалуйста.

41

Рано утром я просыпаюсь от аромата кофе и иду на кухню, ожидая увидеть там Элис с ноутбуком. Ее несколько дней не было, наверное, наверстывает пропущенные на работе дни. Но кухня пуста. Я наливаю себе кофе, заглядываю в ванную. И там Элис нет.

Потом я замечаю полоску золотистого света под дверью гостевой спальни. Толкаю дверь и захожу. Обнаженная Элис стоит у большого, во весь рост, зеркала и неотрывно смотрит на свое отражение. Хотя воротник не дает ей обернуться, она встречается со мной взглядом в зеркале. Воротник с точностью следует изгибам ее шеи, и надо признать, в нем есть какая-то чистота линий, даже скульптурность – ни на шее, ни на плечах не видно застежек и швов. Такое ощущение, что он не сковывает движений и не скрывает, а, наоборот, подчеркивает красоту Элис. Я гляжу на нее в мягком золотистом свете и, кажется, понимаю, в чем смысл, нет, не только воротника, но и «Договора» в целом: я никогда прежде не видел, чтобы моя жена настолько безраздельно и осознанно отдавала все свое внимание настоящему моменту.

Вместо слов я кладу руки на плечи Элис, мои пальцы скользят вверх по гладкой поверхности воротника, касаются мягкого черного материала у подбородка. Элис по-прежнему неотрывно смотрит на меня в зеркало. В ее глазах больше нет слез, она смотрит на меня как-то по-новому, не могу понять как. С восхищением?.. В голове звучит голос Вивиан: «Примиритесь с «Договором».

– С этой штукой ты еще загадочнее, – говорю я Элис.

Она тянется поцеловать меня, однако поднять голову не может, поэтому я сам наклоняюсь к ней.

Я сажусь в кресло у окна. Элис остается стоять у зеркала, не пытаясь прикрыть наготу. Не знаю, примирилась она с «Договором» или нет, но мысли ее явно чем-то заняты. Когда мы ехали домой вчера вечером, она была оживленной и радостной, – может быть, просто от того, что мы снова вместе. Я просил ее поподробнее рассказать о поездке, но она только сказала:

– Главное, я выдержала.

Уже позже она призналась, что гордится собой.

– Единственное, что меня всегда по-настоящему, до ужаса пугает, – это неизвестность. Когда я ехала туда, то совершенно не представляла, что со мной будет. Теперь я чувствую какое-то странное удовлетворение, будто я вошла в некий таинственный портал и вышла с другой стороны.

– Я тоже тобой горжусь. Ты ведь сделала это ради нас. Для меня это очень много значит.

– Да, ради нас.

После ужина Элис захотелось посидеть со мной рядом, посмотреть новую серию «Оголтелой пропаганды», съесть мороженое, а потом мы пошли в спальню. Я подложил ей под шею три подушки и думал, что она сразу же уснет, но она прижала меня к себе с отчаянием утопающего. На мой вопрос, о чем она думает, Элис ответила:

– Ни о чем.

Она всегда так отвечает. Иногда я ей верю. А иногда, как сегодня, чувствую, что она прокручивает в голове какие-то мысли, и тщетно пытаюсь разгадать какие.

Потом у нас был секс. Не стану говорить большего, скажу только, что все было неожиданно и необычно. Элис была настойчивой, даже одержимой. Как ни хотелось мне узнать, что произошло с ней там, в пустыне, я лишь поддался ее страстному порыву, ее настойчивости, уступил «новой» Элис. Да, она изменилась, но осталась моей.

42

Элис взяла отгул на работе. Сегодня праздник, День святого Валентина, но я все равно очень удивился. Хотя тут же нашел объяснение: у нее изменились приоритеты. «Договор» делает свое дело.

Конечно, есть и более прозаические причины: во-первых, из-за фиксатора внимания на Элис не сходится ни один пиджак и ни одна блуза, во-вторых, Элис пока не придумала, что сказать на работе. Она написала своей помощнице, что совсем свалилась с пищевым отравлением и хочет отлежаться дня два-три. Когда я звоню в офис, чтобы отменить встречи с пациентами и сегодня тоже, Хуан подзывает к телефону Эвелин.

– У тебя все хорошо? – требовательно интересуется она.

– Да, – отвечаю я. – Семейные обстоятельства.

Больше Эвелин ни о чем не спрашивает.

Сначала Элис ведет себя как-то нервно, будто бы не знает, чем заняться, но к десяти утра уже вроде радуется тому, что не надо идти на работу и что у нас впереди целый день.

Мы решаем погулять по пляжу. Элис надевает свободное пальто и заматывает шею шарфом. Я беру фотоаппарат. Однако когда я собираюсь ее сфотографировать, она протестует:

– Ой, не надо с этой штукой!

– Да ладно, давай.

– Ни за что!

– Ну хоть одну фотографию?

Элис разматывает шарф, снимает пальто и показывает мне язык.

По пути домой она забывает и про пальто, и про шарф. Наверное, ее удивило, что никто не обращает внимания на ее шею. Мы заходим в супермаркет; знакомая кассирша складывает наши покупки в пакет и замечает воротник.

– Ой, – говорит она. – В аварию попали?

– Ага, – отвечает Элис.

Следующие тридцать дней она всем говорит, что попала в аварию, – говорит и на работе, и нашим друзьям, и Яну, Эвелин и Хуану, когда заезжает в один из дней за мной, чтобы пообедать вместе. Иногда она еще ударяет одной рукой о другую и шутливо озвучивает столкновение. Подробностями никто не интересуется. Только Хуан спрашивает:

– На чем ехала? С чем столкнулась? С «тойотой-короллой» или с каким-нибудь минивэном типа «хонды»? Спорю, что с «короллой» – на них обычно вовсю лихачат.

Должен признаться, что каждый раз, когда я смотрю на воротник или замечаю, как прямо сидит и стоит Элис, то чувствую, как она предана нашему браку. Каждый вечер перед сном я помогаю ей мыть шею под воротником, подлезая намыленной тряпочкой под гладкие пластины. Каждый раз, когда я смотрю на нее, готовлю для нее, занимаюсь с ней любовью, сижу с ней, взявшись за руки, перед телевизором, я думаю об одном: мы женаты каких-то несколько месяцев, а она уже сделала ради нас гораздо больше, чем я.

43

Подсчитано, что более десяти процентов семейных пар устраивают помолвку в День святого Валентина. Я это знаю, потому что обычно спрашиваю у своих клиентов, как и когда они решили пожениться, а еще я вычитал такой интересный факт: пары, которые отпраздновали помолвку в День всех влюбленных, чувствуют меньше уверенности в своем браке, а в случае угрозы развода проявляют меньше решимости его, брак, сохранить. Делаю вывод, что супруги, чьи отношения начинались бурно и чересчур романтично, и расстаются потом легче.

Если февраль богат на помолвки, то январь – на разводы. Исследования показывают, что число январских разводов несколько больше в штатах с холодным климатом, хотя в январе и Лос-Анджелес-то с Фениксом – не лучшие места для проведения свадьбы. По моему мнению, отчасти в этом виноваты праздники: сказываются завышенные ожидания или приходится проводить слишком много времени с придирчивыми родственниками, которые ведут себя еще придирчивее, если кто-то из близких недавно развелся. Если в семье уже был развод, есть большая вероятность, что будут еще. Когда режиссер Эл Гор и его супруга актриса Типпер Гор решили расстаться после сорока лет брака, через год развелась с мужем их дочь Кристин, а дальше будто сработал «эффект домино»: в тот же самый год разошлась с мужем вторая из трех их дочерей, а к концу следующего года уже и третья была в разводе. Дело в том, что когда распадается брак близких вам людей, развод перестает казаться чем-то невозможным.

Если поверить в то, что один развод тянет за собой другой, то покажется логичным, что принадлежность к закрытому клубу, в котором развод не только не одобряют, но и пытаются предотвратить с помощью строгих правил, сведет вероятность развода к минимуму. Так я пытаюсь сказать, что, несмотря на сомнительные методы – свод странных «законов», термины из уголовного права, секретность, – в этом «Договоре» что-то есть.

44

Десятого марта Элис приезжает домой пораньше, потому что мы приглашены на ежеквартальное собрание «Договора» в Вудсайде. Хозяин вечеринки по имени Юджин на прошлой встрече обмолвился, что предпочитает «пино нуар», поэтому по пути домой я заехал в магазин и купил бутылку редкого вина с винодельни на Рашен-Ривер. Цена кусалась, но мы с Элис решили, что это разумное и необходимое вложение в будущее.

С тех пор как Элис вернулась домой, мы больше не говорили о том, чтобы выйти из «Договора». То, что случилось с ней там, сильно на нее повлияло и упрочило наши отношения; все то, что было так ненавистно нам в «Договоре», казалось уже не таким и гнетущим. Даже то, что Деклан с Дайаной увезли Элис, теперь виделось в другом свете. Пережитое изменило Элис, изменило нас обоих. Наши узы стали еще крепче. Мы еще больше сблизились. Еще сильнее полюбили друг друга. Мы если не примирились с «Договором», то, во всяком случае, перестали ему сопротивляться на какое-то время.

После почти тридцати дней водолазок, шарфов, блузок с бантами на шее и мешковатых пальто было странно видеть Элис в маленьком сером платье с открытыми плечами и блестящих туфлях на высоких каблуках. Воротник почти сливался по цвету с платьем. Смелая прическа с начесом дополняла образ. Хулиганский начес и темно-синий лак на ногтях были от Элис из две тысячи восьмого года, платье – от Элис нынешней, а воротник был чем-то новым.

– Ну как? – спрашивает она, неловко покружившись.

– Восхитительно.

– Правда?

– Правда.

И все же я не могу понять, какова цель ее наряда. Бросить вызов «Договору»? Дать понять, что никому не удастся ее пристыдить и подчинить? Или, наоборот, показать, что она принимает наказание и согласна с ним? Впрочем, я, наверное, выдумываю то, чего нет. Может, Элис просто рада, что идет туда, где не нужно прикрывать шею и отвечать на вопросы.

Я надеваю модную серую куртку от Теда Бейкера, которую не решился надеть в прошлый раз. Галстук откладываю в сторону – с темными джинсами и цветными туфлями он будет смотреться неуместно. Надевая туфли, я думаю о том, что мы с Элис чувствуем себя все увереннее среди членов «Договора». Да уж, человек, как и животные, обладает удивительной способностью приспосабливаться. А иначе не выжить.

Машин на дороге почти нет, и мы приезжаем в Вудсайд с большим запасом времени. Я спрашиваю Элис, не хочет ли она заехать в паб выпить чего-нибудь. Она задумывается на мгновение, потом качает головой – боится, что опоздаем.

– Хотя выпить не помешало бы.

Поэтому я заезжаю в супермаркет и покупаю мультипак светлого пива «Перони». Потом мы останавливаемся под раскидистым вязом в парке и достаем по бутылке пива. Мне тоже не помешает. Я ведь в конце концов перестал ходить в «Дриджерс» в надежде встретить там Джоанну. Я то боюсь увидеть ее сегодня на вечеринке, то боюсь не увидеть. Мы чокаемся бутылками, и Элис говорит:

– До дна!

Из-за воротника ей неудобно запрокидывать голову, но она умудряется выпить всю бутылку без остатка.

Да, мы оба нервничаем. Я знаю этот взгляд Элис, он означает, что она храбрится. Я смотрю на дорогу в зеркало заднего вида – мне все кажется, что к нам вот-вот подъедет полиция.

– Еще по одной успеем?

– Вполне. – Я достаю еще две бутылки из упаковки.

Элис выхватывает у меня бутылку и опустошает ее. Потом говорит:

– Все, не давай мне больше пить сегодня. Не хочу брякнуть что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

Элис не всегда контролирует себя на вечеринках. Из-за каких-то оставшихся еще со школы комплексов ей трудно завязать разговор с незнакомцами, но если уж она начинает говорить, то не может остановиться. Так, на открытии клиники она по ошибке приняла поставщика провизии за Яна. Только если перебрать с пивом на такой вечеринке и ляпнуть что-то не то – в худшем случае будет стыдно, ну, может быть, придется извиниться. А на таком вечере, как тот, куда мы едем, одна неверная фраза – и ты сидишь в черном «лексусе», мчащемся в пустыню.

– Готова?

– Нет. – Элис делает глубокий вдох.

Мы сворачиваем на Беар-Галч-роуд и подъезжаем к огромным, устрашающего вида воротам с кнопочной панелью. Код, указанный на присланной мне открытке, срабатывает. Ворота открываются.

– Еще не поздно развернуться и сбежать, например, в Грецию, – говорю я.

– Нет, – качает головой Элис. – В Греции действует закон об экстрадиции. Лучше в Венесуэлу или Северную Корею.

Дорога поднимается в гору, мы проезжаем мимо особняков и ухоженных газонов. За каждым поворотом – огромный дом в окружении деревьев. Мы все едем и едем. Элис хранит молчание, даже когда я сворачиваю на длинную подъездную дорожку. Хоть дом и не дотягивает до особняка в Хиллсборо, все равно выглядит он внушительно. Его владелец, Юджин, – архитектор, и это сразу заметно. Дорожка с круглыми фонарями ведет к высокому зданию, напоминающему какую-то скульптуру. Наверное, что-то подобное имел в виду тот, кто придумал выражение «архитектурная порнография».

Я ставлю машину на свободное место в конце стоянки и глушу двигатель. Элис сидит неподвижно с закрытыми глазами. Потом шепчет:

– Мне бы еще пива.

– Нет.

Она хмурится.

– Спасибо потом скажешь, что не дал.

– До чего же ты вредный.

Мы выходим из машины и застываем на месте, потрясенные красотой дома и лабиринтом ведущих к нему дорожек. Мы стоим так целую минуту, держась за руки и не говоря ни слова. Очень может быть, что мы избрали неверный путь, но сойти с него уже нельзя.

45

Сейчас, по прошествии времени, я мог бы сказать, что у нас все произошло быстро: мы с Элис были знакомы чуть больше года до того, как купили дом. Покупка недвижимости в Сан-Франциско – дело безумно сложное. Мы с Элис приехали смотреть дом, и не прошло и двадцати минут, как мы предложили за него миллион с небольшим с внесением двадцати процентов аванса и без права отказа от покупки. Это было года два назад, когда к недвижимости в нашем районе еще можно было подступиться.

Через несколько месяцев после переезда я обнаружил, что из гаражной стены выходят какие-то провода. Меня это озадачило, и я принялся снимать деревянные панели, ожидая увидеть внутри нишу для проводов, однако за фанерной стеной оказалась маленькая комнатка. Там даже мебель была: стул и встроенный в стену стол. На столе лежала пачка фотографий, сделанных кем-то во время поездки в Сиэттл примерно в восьмидесятых годах прошлого века. А ведь мы даже не подозревали, что у нас в доме есть потайная комната!

Вот и от Элис я иногда жду чего-то подобного: все время ищу в ней тайну. Обычно Элис именно такая, какой я ее знаю, но иногда я чувствую, что эта «потайная комната» существует.

Элис редко вспоминает о своей семье, а недавно удивила меня рассказом об одной поездке отца. Мы смотрели какую-то старую передачу про путешествия. Ведущие рассказывали про Нидерланды.

– Амстердам – классный город, – сказала Элис. – Но мне там всегда бывает не по себе.

– Почему?

И она рассказала, что вскоре после смерти матери брат ушел в армию. Я почти ничего не знаю о ее брате, только то, что подростком он страдал от депрессии, пристрастился к наркотикам и, так и не сумев избавиться от собственных демонов, покончил с собой, когда ему было всего двадцать с небольшим. Никто не ожидал, что он пойдет в армию и уж тем более что его туда возьмут с такими-то записями в медицинской карте. Отец поехал к рекрутеру и пытался доказать ему, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, однако тому нужно было выполнить план по призывникам, а брат уже подписал необходимые бумаги.

Вся семья несказанно удивилась, когда он успешно прошел обучение. Им стали гордиться, но забеспокоились, когда его отправили служить в Германию.

– Я сказала отцу, что все к лучшему, – рассказывала Элис. – Что армия его исправит, а отец посмотрел на меня как на дурочку и сказал, что чудес не бывает.

Поэтому, когда через десять недель им позвонили и сообщили, что брат ушел в самоволку, никто не удивился.

– Мы еще от маминой смерти не оправились, – продолжала Элис. – Так что побег Брайана потряс нас с отцом до глубины души. Однажды утром я проснулась и увидела, что отца дома нет. Он оставил мне денег, полный холодильник продуктов, ключи от машины и записку, в которой говорилось, что он уезжает на поиски Брайана, а куда – не написал. В то время мир казался мне огромным, и я подумала, что это сумасшествие – пытаться найти Брайана неизвестно где.

В тот же вечер отец позвонил Элис. И продолжал звонить каждый вечер в течение трех недель. На вопрос, где он, отец отвечал, что ищет Брайана. В один из вечеров он не позвонил.

– Я сидела и рыдала. Как же я рыдала! Я думала, что потеряла и папу. Мне было семнадцать, и я чувствовала себя очень одинокой.

На следующий день Элис не пошла в школу. Осталась дома, валялась на диване, смотрела телевизор, не зная, что предпринять и кому звонить. На ужин сделала себе макароны с сыром. Она стояла на кухне и ела над плитой, когда услышала, что к дому подъезжает машина.

– Это было как в кино. Во дворе останавливается такси, а из него выходят папа с Брайаном, а потом мы все вместе ужинаем макаронами с сыром.

Элис тогда думала, что Брайан вернулся из самоволки, а отец забрал его из армии. И только через несколько лет она узнала, что отец приехал в Амстердам и целых три недели днем и ночью ходил по кафе, хостелам, вокзалам, просто по улицам города и искал сына. У брата Элис всегда была какая-то незримая связь с отцом, отец словно читал его мысли. И хотя Брайан никогда раньше не был в Амстердаме, отец каким-то образом почувствовал, где его искать.

Эта история из жизни Элис была похожа на «потайную комнату» у нас в гараже. После нее я увидел Элис в новом свете. Брат Элис страдал навязчивыми состояниями: живя в собственном мире, он не замечал ничего вокруг и постоянно искал что-то известное ему одному. У отца тоже была склонность к навязчивым идеям, но к «хорошим» – ничто не могло заставить его бросить поиски сына. Наверняка расстройство психики у Брайана носило отчасти наследственный характер. Становится понятным навязчивое стремление Элис преуспевать во всем и следовать намеченному плану, несмотря ни на что.

46

Я беру Элис за руку, и мы ступаем на ярко освещенную дорожку. Извиваясь между деревьями, усыпанными благоухающими цветами, она ведет к крыльцу величественной резиденции. Стекло, дерево, стальные опоры, гладкие бетонные поверхности, прекрасная веранда, бассейн и вид на Кремниевую долину.

– Красивый дом, – невозмутимо констатирует Элис.

Массивная дверь дома открывается, оттуда выходит Юджин.

– Друзья.

Я протягиваю ему вино.

– Ну что вы, не стоило, – отнекивается он.

Потом смотрит на этикетку.

– Правда же, не стоило!.. Элис, вы просто ослепительны, – говорит он, поворачиваясь к моей жене.

Откуда-то из внутреннего дворика появляется Вивиан.

– О, моя любимая пара приехала! – Она крепко обнимает Элис.

Как и Юджин, она будто не замечает воротника на шее Элис. Потом расцеловывает меня в обе щеки, словно не было того разговора в «Ява-Бич», и я не говорил ей, что мы хотим выйти из «Договора».

– Друг, – шепчет она мне на ухо. – Я счастлива вас видеть.

Я могу ошибаться, но, видимо, этим она хочет сказать мне, что все плохое осталось в прошлом, мои грехи отпущены.

Юджин проводит нам экскурсию по дому, на минутку останавливаясь у бара, где нас уже ждут два бокала шампанского. За баром выстроились с десяток непочатых бутылок «Кристалла». Юджин поднимает бокал и произносит тост:

– За друзей!

– За друзей! – повторяет Элис.

Мое внимание привлекает картина над камином. Когда я учился в колледже, у моего соседа по комнате был постер с фотографией этой картины, он повесил его над письменным столом, чтобы производить впечатление интеллектуала.

Меня снова гипнотизируют три полосы, изумительные цвета, которые одновременно и спорят, и дополняют друг друга, вызывая как чувство гармонии, так и ощущение противоречия.

Элис тоже поднимает глаза на картину.

– Ох ты ж ничего себе! Это что, правда Ротко?

К нам подходит жена Юджина, Оливия. Поверх платья у нее надет фартук, однако двигается она так грациозно, что вряд ли в состоянии пролить на себя хоть что-нибудь. Как и Вивиан, она полна спокойствия.

Оливия приобнимает меня за талию и подводит ближе к картине.

– Ротко говорил, что его картины нужно созерцать с близкого расстояния и лучше не одному, а с другом.

Ее рука задерживается у меня на талии так, что мне становится неловко, и я не знаю, куда девать руки. Поэтому скрещиваю их на груди и стараюсь не двигаться.

– Эта картина – моя головная боль.

– Почему?

– Юджин подарил мне ее на десятую годовщину свадьбы. Но по рекомендации нашего финансового консультанта мы ее оценили, и теперь я буквально трясусь над ней. – Сказав это, Оливия тянет меня куда-то за руку. – Пойдемте к остальным. Вас ждут.

Вообще на вечеринки принято слегка опаздывать. Только не на эту. Все гости приехали, поставили машины на стоянку, и им уже подали шампанское и закуски. Еда проще, чем на первой встрече. Очевидно, не всякий обладает способностью делать канапе одним мановением руки. К моему облегчению, на столах простые сырные и фруктовые тарелки, салаты из сырых овощей и креветки, завернутые в бекон. Такое-то мы с Элис уж точно сможем состряпать, когда до нас дойдет очередь принимать всех у себя.

Нас приветствуют улыбками и объятиями и обращаются не иначе, как «друг» и «подруга». У меня аж мурашки по коже бегут, в хорошем смысле. Все помнят, кто мы такие и чем занимаемся, и я пытаюсь вспомнить, когда это на корпоративах в фирме Элис кто-нибудь помнил, кто я и что я. Этим людям не все равно. Может быть, даже слишком не все равно, и все же такое внимание не может не льстить. Едва знакомые мужчины подходят и начинают со мной разговор ровно с того места, на котором мы прервали его три месяца назад.

Например, Харлан расспрашивает меня о моей частной практике, а его жена разговаривает с Элис о праве. И тут я замечаю у бассейна Джоанну, беседующую с какой-то парой. Я тщетно пытаюсь поймать ее взгляд. Рядом со мной возникает Нил.

– Джоанна очень мило выглядит сегодня, правда? – говорит он так тихо, что услышать его могу только я.

– Конечно.

Похоже, ответ неверный, потому что он сжимает мне плечо отнюдь не по-дружески. Потом смотрит на Элис и задерживает взгляд на ее шее.

– Выглядите просто великолепно!

– Не в последнюю очередь благодаря аксессуару, – Элис касается воротника.

– Возможно, вам и не захочется с ним расставаться.

Я откусываю кусочек шоколадного кекса и думаю, как ответить Нилу, когда к нам подходит хозяйка прошлого собрания.

– Добрый вечер, друг, – обращается она ко мне. – Рада снова вас видеть!

– Добрый вечер, подруга, – отвечаю я.

Элис удивленно косится на меня.

Кейт наклоняется и целует меня в губы. Я чувствую вкус ее помады и ванильный аромат духов. Ее поцелуй холоден, но он говорит мне о том, что друзья мы более близкие, чем я думал. Похоже, тут все так себя ведут.

– Готовы к взвешиванию?

В ответ на наши с Элис ошарашенные взгляды Кейт смеется.

– Очевидно, вы прочли не все приложения и дополнения к «Кодексу».

– А разве там были какие-то приложения?

– Каждый год Главный комитет выпускает дополнения и новые правила, – поясняет Кейт. – Они должны были быть в ваших экземплярах «Кодекса». На отдельных листах.

– У нас точно не было никаких отдельных листов, – хмурится Элис.

– Правда? – удивляется Нил. – Я поговорю с Вивиан.

Я внутренне злорадствую. Похоже, у Вивиан будут неприятности. Интересно, какие.

– Да ничего страшного, – пожимает плечами Кейт. – Бывает такое по недосмотру, хоть и нечасто. Просто новые положения вышли как раз перед тем, как вас приняли в «Договор». В нашей группе ежегодное взвешивание обычно проходит во время первого квартального собрания, а контроль физической формы обычно в третьем квартале. Но сегодня мы проведем что-нибудь одно, я полагаю.

Кейт поворачивается к Элис. В отличие от других, она «замечает» воротник.

– Правда же, способствует просветлению? – произносит она, проводя пальцем по гладкой серой поверхности. Потом доверительно сообщает: – Мне тоже надевали много лет назад. Новая модель несравнимо лучше. Сейчас их печатают на 3D-принтерах, поэтому сидит как влитое. Штука, конечно, дорогая, но, возможно, вы слышали, что наша инвестиционная группа прекрасно поработала в этом году.

– Инвестиционная группа? – переспрашивает Элис.

– Да! – восклицает Кейт. – Трое членов «Договора» из Лондонской школы экономики и друзья с Сэнд-Хилл-роуд[12] буквально перевернули нашу жизнь. Сейчас у нас есть средства практически на все, что «Договор» сочтет необходимым. Мой воротник был тяжелым и без поролона. – Она касается маленького шрама на подбородке. Потом встряхивает головой, будто выходя из транса. – Ну что, пойдем в спальню и покончим с процедурой? Остались только вы.

Она берет нас обоих под руки и ведет к дому. Элис неуклюже оборачивается и глядит на меня не испуганно, а с веселым недоумением.

На стене роскошной спальни с окнами от пола до потолка висит отпечатанное на холсте фото с подписью Мэтта Гроунинга[13] – дружеский шарж на Юджина в стиле «Симпсонов». На рисунке Юджин одет точно так же, как сегодня, и в руке у него бокал шампанского. Внизу сделанная небрежным почерком надпись: «Юджин, дом великолепен. Спасибо».

– Ванная там, – говорит Кейт. – Чувствуйте себя как дома, раздеться можете хоть догола. Я сама так делаю. Каждый лишний грамм имеет значение. Требование к взвешиванию одно – прибавка не должна составлять больше пяти процентов от того, сколько человек весил в день свадьбы.

– Чрезвычайно умный подход, – киваю я, пытаясь ей подыграть.

– Ну, кто будет моей первой жертвой? – спрашивает Кейт.

– Давайте я. – Элис направляется в сторону ванной. – Мне надо снять с себя как можно больше, я и так в невыгодном положении из-за воротника.

– Не беспокойтесь, – говорит Кейт. – Его вес учитываться не будет. Он составляет ровно три фунта две унции, что зафиксировано в вашем личном деле.

В ожидании Элис Кейт возится с напольными весами, потом включает ноутбук на комоде. Я вижу, как она вводит пароль на странице с мигающей синей буквой «Д». Слева появляется ряд фотографий. В том числе наши с Элис; рядом с фотографиями какие-то номера. Я хочу подойти и рассмотреть получше, но Кейт закрывает ноутбук.

Элис выходит из ванной в воротнике и нижнем белье. Встает на весы. Кейт смотрит на цифру в окошечке и вводит данные в компьютер.

– Теперь вы, – говорит она мне.

Я иду за Элис в ванную.

Когда дверь за нами закрывается, я шепчу ей:

– Все это очень странно.

– Если бы я знала, то не пила бы пиво. Я тут сидела, пыталась вылить по максимуму.

– Хорошая мысль, – говорю я, вставая перед японским унитазом с подогревом. – И что теперь, догола раздеваться? Откуда, черт побери, они знают, сколько я весил в день свадьбы?

Элис натягивает одежду, а я снимаю туфли, брюки и остаюсь в трусах, рубашке и носках.

– Милый, – говорит Элис, – если сомневаешься, лучше сними еще что-нибудь.

После секундного раздумья я стягиваю с себя рубашку и носки.

– Трусы ни за что не сниму, – говорю я.

Элис смеется и открывает дверь. Кейт отрывается от ноутбука и подмигивает Элис, будто только им двоим известна какая-то шутка.

Я встаю на весы и втягиваю живот. Это, конечно, не поможет, но все равно. Кейт смотрит на результат и вбивает его в компьютер.

Пока я одеваюсь в ванной, Кейт и Элис разговаривают. Элис спрашивает, какие у нас результаты.

– Оценивать результаты – не моя обязанность. Я только записываю.

– А как вы стали ответственной за взвешивание?

– Предписание получила. Однажды курьер привез мне посылку с инструкциями, кодами доступа, стеклянными весами и ноутбуком. Если посмотреть на то, у кого какая работа в «Договоре», то моя далеко не самая плохая.

– И что, у всех есть работа? Я ничего об этом не слышала.

– Да. Скоро вам с Джейком тоже поручат что-нибудь такое, что соответствует вашим умениям и навыкам. Решать Комитету по занятости.

– А как же настоящая работа? – удивляется Элис.

– Работа в «Договоре» тоже настоящая. Уверяю вас, Комитет не поручит вам что-то невыполнимое.

– А если откажешься? – спрашиваю я, выходя из ванной.

Кейт глядит на меня с легкой укоризной.

– Друг…

Мы идем обратно к гостям. На ужин подают салат и небольшой кусочек тунца на подушке из риса. Простая здоровая еда. Надо будет уговорить Элис заехать за бургером по пути домой. После того как грязная посуда убрана со стола, Юджин и Оливия выносят из кухни трехъярусный праздничный торт со множеством свечей. Все, у кого был день рождения в этом месяце, встают, а мы поем им

«С днем рожденья тебя…»

Джоанна подходит к торту – оказывается, ей недавно исполнилось тридцать девять. Мне так и не удалось с ней поговорить. Каждый раз, когда я пытаюсь ее найти, она где-нибудь далеко. За столом меня посадили между Бэт – научным сотрудником – и ее мужем Стивом – ведущим теленовостей.

У Джоанны место на другом конце стола. Когда ужин заканчивается, она проходит мимо меня, будто не замечая. Я вдруг понимаю, что она – единственная из присутствующих, кто не обнял меня в знак приветствия и не сказал: «Здравствуй, друг».

На Джоанне закрытое синее платье. Выглядит она худой и бледной. Я замечаю синяки у нее на лодыжках.

Мы с Элис разговариваем с еще одной парой – их зовут Чак и Ева, – а Джоанна заходит в дом. Ее муж Нил стоит рядом с Дэйвом, куратором Элис, в дальнем конце двора, где установлен большой экран, на котором идет трансляция матча с участием «Уорриорз». Дэйв и Нил стоят у низкой бетонной стены, выполняющей скорее эстетическую, нежели практическую функцию. Я незаметно удаляюсь и иду в дом. Я думал, Джоанна меня не видела, но когда я заворачиваю за угол коридора, ведущего в туалет, она уже ждет меня там.

– Прекрати, Джейк.

– Что прекратить?

– Ездить в «Дриджерс».

– Что?

Я смущен и растерян. Она видела меня там и не подошла?

– Мне много хочется у тебя спросить…

– Слушай, зря я тебе все это наговорила тогда. Просто забудь. Представь, что ничего не было.

– Не могу. Мы можем поговорить?

– Нет.

– Пожалуйста.

– Не здесь и не сейчас.

– Когда?

Она колеблется.

– Кафе в торговом центре «Хиллсдейл», через дорогу от китайского ресторана «Панда-экспресс». Одиннадцать утра в следующую пятницу. Убедись, что за тобой не следят. Я серьезно, Джейк.

На улице Нил по-прежнему смотрит баскетбол. Дэйв куда-то отошел; Нил сидит один на стене, свесив ноги. Что-то в нем кажется мне очень знакомым, не могу понять что. Элис по-прежнему беседует с Чаком и Евой. Чак рассказывает, как получилось, что Юджин спроектировал им дачу. Говорит Чак с небольшим акцентом, возможно, австралийским.

– Мы договорились об этом еще до того, как дом купили. Он сам предложил, и мы срочно стали искать деньги. Мой друг Уиггинз сказал, что у него в Хопленде соседний участок ничейный. Просили недорого, мы сразу ухватились за предложение. Дом весь из стекла, панорамный вид во все стороны. Юджин – кудесник!

– Вам обязательно надо увидеть наш дом, – говорит Ева. – Приедете как-нибудь в выходные?

Я судорожно думаю, как бы повежливее отказаться, но Элис отвечает:

– Да, конечно, было бы здорово.

Я еще не успел ничего сказать, а Чак уже выбирает дату.

– Мы все тут одна семья, так что поездка к нам зачтется как семейное путешествие.

– Заметано, – вырывается у Элис.

– У нас бассейн есть, – добавляет Ева. – Берите с собой купальник и плавки.

Около полуночи гости начинают разъезжаться. Только что во внутреннем дворике стояли и разговаривали, потягивая из бокалов шампанское, тридцать человек, а теперь тут пусто, и остались только мы с Элис, Юджин, Оливия и еще одна пара. Элис явно не хочется уезжать. Я удивлен. Она всегда была общительнее меня, и хотя мы оба мало куда ходили в последнее время – только на эти две вечеринки, – я думал, что мы относимся к «Договору» одинаково. Я рассуждал просто: если «Договор» – не то, чем кажется, и выйти из него невозможно, нужно свести к минимуму общение с людьми из него. Чем меньше мы их видим и чем меньше они видят нас, тем меньше вероятность, что у нас будут неприятности. Общение с ними – риск. Элис что, забыла об этом?

Мы прощаемся со всеми, Юджин провожает нас до ворот. Пока мы идем к машине, никто не произносит ни слова. Я открываю дверь и жду, когда Элис в воротнике, в коротком платье и на каблуках усядется на переднее сиденье. Уже в машине я выдыхаю с облегчением. Похоже, мы пережили первые три месяца в «Договоре».

– Было весело, – говорит Элис без всякого сарказма.

Выезжая с парковки, я замечаю, что к воротам вышел Нил, и теперь они с Юджином стоят и смотрят на нас.

47

Во вторник Элис получает приглашение от Вивиан пообедать с ней в старом итальянском ресторанчике в деловом центре города. Весь день я с беспокойством гадаю, о чем она собирается с ней говорить. Вдруг руководство опять выдумало какое-нибудь дурацкое наказание или предписание и Вивиан велели его нам передать? Или, может, мы успешно прошли какой-то тест во время собрания и нас ждут хорошие новости? «Договор» вообще способен сообщить что-то хорошее? А может, воротник снимут?

Домой я приезжаю в пять пятнадцать. Сижу у окна, читаю, поглядываю, не приехала ли Элис. В шесть пятнадцать к дому подъезжает ее машина. Когда Элис входит в дом, я сразу же замечаю, что походка у нее стала легче, и вообще она снова похожа на себя прежнюю. Шарфа, который был у нее на шее утром, нет. Верхние пуговки блузы расстегнуты. Элис кружится передо мной и улыбается.

– Воротник сняли! – радуюсь я, обнимая ее. – Ну и как тебе «на свободе»?

– Круто. Но непривычно. Все это время мышцы шеи бездействовали, и теперь я за это расплачиваюсь. Пойду прилягу.

Мы идем в спальню, Элис ложится поверх заправленной постели. Я взбиваю подушку, чтобы Элис было удобнее, и сажусь рядом с ней.

– Как все прошло?

– Когда я приехала в ресторан, Вивиан уже сидела там, – начинает Элис. – В закрытой кабинке. Официант еще ширму задернул, чтобы мы могли спокойно поговорить. Вивиан ни разу не упомянула собрание. Сказала только, что получила предписание снять воротник ровно в час дня, так что мне придется еще сколько-то посидеть в нем. – Элис приподнимается и поправляет подушку. – Я спросила Вивиан, можно ли оставить его себе.

– Это еще зачем?

Элис пожимает плечами и снова откидывается на подушку.

– Сама не знаю. Просто на память. Вивиан сказала, что это против правил.

Утром Элис, как обычно, рано уезжает на работу, а я стою на кухне и делаю кофе, когда раздается стук в дверь. Велокурьер, запыхавшийся паренек лет двадцати. У него в руках большой конверт с красноречивой буквой «Д» в верхнем левом углу. Я предлагаю ему пройти в дом и попить воды. Он идет за мной на кухню и без конца говорит, будто отвечает на вопросы, хотя я еще ни о чем не успел его спросить.

– Я – Джерри. Приехал сюда из Элко, штат Невада, три года назад – работа подвернулась в здешней компании. Она, правда, почти сразу же закрылась, вот и пришлось устроиться курьером.

– Часто такие конверты возите?

– Угу. Мне вперед платят. Развожу обычно по средам, штуки по две-три.

– А где их берете?

– В маленьком офисе в кафе «Двадцать третий пирс». Там всегда один и тот же человек сидит. Говорит, я – их единственный курьер, потому что доверяют только мне. К ним так сложно было попасть! Биографию проверили, отпечатки пальцев сняли, где раньше работал узнавали. Правда, я не сам к ним захотел. Они мне позвонили, сказали, что меня рекомендовал мой бывший босс, а он к тому времени уже грелся на солнышке в Коста-Рике на прикарманенные деньги фирмы. Как только я прошел отбор, меня отправили с первым поручением. С тех пор вот работаю по средам.

– Только по центру города ездите?

– Не-а, еще в Ист-Бэй, по всему полуострову, до Сан-Хосе и Марины. По городу на велосипеде езжу, если дальше – на машине. Не знаю, кто они такие, но деньжат у них хватает. Работаю я на них только по средам, а получаю столько же, сколько на всех остальных работах за всю неделю. Ой, наверное, я не должен был все это вам говорить. Но вы ведь никому не скажете?

– Не скажу.

Он кладет солнечные очки на стол и смотрит на фитнес-браслет у себя на руке.

– Все, мне пора. Еще нужно в Сан-Матео успеть.

Надевая шлем, курьер как бы между прочим спрашивает:

– А вы знаете, кто они?

Если меня опять проверяют – а «Договор» это постоянно делает, – то ответ может быть только один.

– Понятия не имею.

Прежде чем я успеваю спросить что-нибудь еще, он уже выходит из дома и садится на велосипед.

На конверте имя Элис. Я пишу ей эсэмэску:

«Тебе конверт из «Договора» пришел».

В ответ приходит только:

«Черт».

Я принимаю душ и собираюсь на работу. Конверт притягивает мой взгляд, как магнит. Большая золотая буква «Д», имя изящным шрифтом. Я подношу конверт к свету, но разглядеть, что в нем, не получается. Кладу его обратно на стол и иду на работу, поклявшись себе не думать о нем. И конечно, думаю о конверте весь день.

Вечером я приезжаю домой и вижу, что Элис сидит за столом и смотрит на конверт.

– Рано или поздно придется открыть, – говорит она.

– Да.

Она ломает сургучную печать и аккуратно достает из конверта документ. Там всего одна страничка из четырех абзацев. Сразу за заголовком «Правила» идет параграф о ежегодной процедуре взвешивания. Снизу поясняется, что это «Выдержка из новейшей редакции приложения к договору». Того самого приложения, которое Вивиан забыла вложить нам в «Кодекс».

Вторая часть документа гласит: «Установлено следующее нарушение: ваш вес превысил положенную норму на три фунта шесть унций».

– Пиво, – стонет Элис. – Не надо было пить прямо перед взвешиванием. А еще за пару дней до месячных. Женщинам надо разрешить больший набор веса, чем мужчинам. Уж Орла-то должна понимать.

В третьем абзаце, озаглавленном «Смягчающие обстоятельства», написано: «Нами установлено, что ваш куратор не вложил приложение в ваши экземпляры «Кодекса». Данное упущение будет рассмотрено в отдельном порядке».

Элис ухмыляется.

– Похоже, Вивиан самой придется несладко.

– А в конце что?

Элис зачитывает: «Непредоставление куратором вышеуказанных документов не освобождает вас от ответственности за нарушение установленных весовых нормативов. Однако, поскольку это первое ваше нарушение подобного рода, в качестве наказания вам предписано пройти реабилитационную программу».

Элис откладывает документ, чуть ли не готовая заплакать.

– Что, черт побери, они на этот раз удумали? – с тревогой спрашиваю я.

– Дело не в наказании, – говорит она, побледнев. – Джейк, я не прошла тест.

– Милая. – Я беру ее за руку. – Ты ведь понимаешь, что все это не всерьез?

– Понимаю. – Элис выдергивает руку. – Но согласись, если бы я выполняла все правила, я была бы лучшей женой.

– Нет, ты идеальная, именно такая, какая есть, – говорю я, качая головой.

Я читаю последний абзац, озаглавленный «Мера наказания».

«Вам предписано пройти курс ежедневных тренировок. Для выполнения данного предписания каждое утро, включая выходные и праздничные дни, надлежит являться на перекресток улиц Тараваль и Грэйт-Хайвэй, где вас будет ожидать инструктор».

48

Ночью я просыпаюсь от кошмара, но что снилось – не помню. Элис спит рядом. Волосы разметались по подушке. В футболке с логотипом группы Sex Pistols и во фланелевых пижамных штанах она выглядит так, как Элис, которую я когда-то встретил.

Понемногу припоминаю сон: я отчаянно молочу по воде ногами, впереди простирается бескрайний океан. Сон, где я тону. Он повторяется уже несколько лет, и в этот раз я делаю то же, что и обычно: иду в ванную. Потом заглядываю в кухню. На часах четыре сорок три утра. Черт.

– Элис! – воплю я. – Четыре сорок три!

Я слышу, как она в панике вскакивает с постели, бежит по коридору.

– Черт! Почему будильник не сработал?

– Я тебя подвезу. Одевайся. Скорее.

В панике я ищу ключи и бумажник. Потом натягиваю брюки, мчусь в гараж и завожу машину. Элис выбегает из дома с кроссовками и толстовкой в руках, запрыгивает в машину, и мы несемся по Тридцать восьмой улице, потом поворачиваем налево – на Грэйт-Хайвэй. На тротуаре у перекрестка уже стоит какой-то человек очень спортивного вида. На вид ему около тридцати пяти лет, а одет он в стильный спортивный костюм в цветах ирландского флага – зелено-оранжевый. Элис выскакивает из машины. Я опускаю стекло, чтоб пожелать ей удачи, но она даже не оборачивается.

Мужчина смотрит на часы.

– Четыре пятьдесят девять. Еще одна минута. Я уже думал, вы не придете.

– Нет, я бы обязательно пришла.

После секундного приветствия он дает ей разминочное упражнение: ходьбу на месте с высоко поднятыми коленями. Я разворачиваюсь и еду домой. Уснуть снова не получается, и я включаю ноутбук.

Элис возвращается в шесть семнадцать. Потная и уставшая. Предлагаю сделать ей смузи.

– Некогда, – говорит она. – На работу надо.

– Как все прошло?

– Извини, опаздываю, вечером расскажу.

Но вечером мы оба приходим домой слишком уставшие. Ужинаем едой навынос и смотрим «Оголтелую пропаганду». Когда очередной рекламный муж дарит цветы улыбающейся рекламной жене, я выключаю звук и спрашиваю:

– Ну и как тебе тренер?

– Его зовут Рон. Живет в Кастро[14]. Энергии через край. Замучил приседаниями и прыжками. – Элис потирает лодыжки.

Реклама закончилась, и Элис тычет меня в бок, чтобы я включил звук.

Утром будильник звонит в четыре тридцать. Уже одетая для тренировки Элис сидит на диване. Она улыбается мне, но по слегка припухшим глазам я понимаю, что она плакала. Я делаю ей кофе.

– Отвезти тебя?

– Да.

Мы молча идем к машине. Все шесть минут, пока мы едем к пляжу, Элис спит. Я бужу ее у перекрестка. Рон уже бежит к нам. Наверное, из самого Кастро прибежал.

На следующее утро я снова просыпаюсь в четыре тридцать. Сажусь на постели и слышу, что Элис выезжает из гаража.

Когда на следующее утро звонит будильник, Элис уже нет дома.

49

Мои новые клиенты – пара из Коул-Вэлли[15] – улыбаясь, заходят в кабинет. Даже не взглянув на кресло, супруги садятся рядом на диван, и я уже знаю: они не разведутся. Возможно, им понадобится еще два или три сеанса, чтобы прийти к такому же выводу.

Во время прошлого сеанса я попросил их поделиться каким-нибудь приятным воспоминанием о совместной жизни, и в этот раз Дженис – так зовут жену – принесла с собой фотографии со свадьбы.

– Вы только посмотрите на платья подружек невесты, – говорит она. – Удивительно, что они не перестали со мной разговаривать!

Я смеюсь, когда вижу фотографию: Дженис, одетую в простое белое платье, окружают подружки, утопающие в воланах из зеленой тафты.

– А вы знаете, что первоначально платья подружек невесты тоже были белыми? – спрашиваю я.

– А как тогда невесту отличали от подружек? – удивляется Итан.

– А никак. Это делалось специально. В древние времена подружки невесты играли роль ее двойников для того, чтобы, если на селение нападут враги, они бы по ошибке украли не невесту, а подружку.

Сеанс проходит гладко. Чувства в этой паре еще есть, просто супруги несколько отдалились друг от друга. Мы говорим о том, что им нужно больше времени проводить вместе, больше разговаривать. Ничего сверхъестественного, обычные, но действенные методы. Я внутренне смеюсь, когда ловлю себя на том, что предлагаю им совершать совместные поездки раз в три месяца.

Иногда ко мне приходят пары, которым на самом деле не нужна моя помощь. Дженис и Итан из таких, и мне немного стыдно брать с них деньги. Решимость сохранить брак действует на меня вдохновляюще. Я им даже завидую – их супружеские отношения развиваются естественным путем, без вмешательства всяких «Договоров».

После ухода Дженис и Итана я кладу свой телефон в конверт, запечатываю его и иду к Хуану в приемную.

– Почему бы тебе не задержаться сегодня на обеде?

– На сколько?

– Поезжай в свой любимый ресторанчик в Догпатче[16]. Я угощаю. – Я протягиваю ему две двадцатидолларовые купюры и кладу на стол конверт. – Прихватишь это с собой? Просто положи в карман и забудь.

Хуан в недоумении глядит на конверт.

– А что там?

– Долго рассказывать.

– Оно не взорвется?

– Нет, конечно.

Хуан ощупывает конверт и хмурится.

– Ваш телефон, что ли?

– Окажешь мне очень большую услугу, – говорю я. – Просто возьми с собой, а когда вернешься, положи мне на стол. И не говори ничего Яну и Эвелин.

– О чем не говорить?

– Вот и славно. За мной должок.

Я еду в центр и оставляю машину на Четвертой улице. Потом иду на станцию электропоезда и покупаю билет до торгового центра «Хиллсдейл» в Сан-Матео.

Я не сказал Элис, что собираюсь встретиться с Джоанной. Хотел сказать утром, но когда я уходил на работу, она еще не вернулась с тренировки. Да и ни к чему ее беспокоить. И так тренировки с Роном каждое утро и встречи с Дэйвом раз в неделю плюс работа напряженная – своих забот хватает. А если быть до конца честным, я и не рвусь ей говорить. Элис не понравится, что я обедаю с какой-то знакомой, да еще и не по работе. Конечно, «Договор» запрещает утаивать информацию от супруги, но по дороге от парковки до станции я убеждаю себя, что эта недосказанность во благо. Если что, виноват буду только я, а Элис не смогут наказать за ревность, к проявлениям которой в «Договоре» относятся со всей строгостью.

Я совершаю это «преступление» ради того, чтобы Элис не совершила свое. Отвожу от нее подозрения, как советовала Джоанна тогда в «Дриджерсе».

На всякий случай я дохожу до конца состава, но ничего подозрительного не вижу. Вагоны наводнены компьютерщиками, которые ездят отсюда на работу в Кремниевую долину. В основном молодые худые парни, несколько заносчивые. Много белых и выходцев из Азии – это из-за них цены на аренду жилья взлетели до небес, а еще они совсем не ценят уникальный дух Сан-Франциско: прекрасные книжные лавочки, легендарные музыкальные магазины, знаменитые театры. Обобщать, конечно, некрасиво, но их, похоже, интересуют только деньги. У них всегда заранее скучающий вид, будто они не способны куда-то поехать или почитать книгу просто ради удовольствия или закадрить понравившуюся девушку в общественной прачечной. В вагоне, в который я вошел, они заняли все места для инвалидов и, разложив на коленях ноутбуки, пялятся в экраны.

Кроме меня, в Хиллсдейле выходят еще человек двадцать, в основном местные – технари едут дальше. Решаю подождать, пока все уйдут. Какая-то женщина в черном строгом костюме никак не уходит, наверное, следит за мной. Но тут к ней подъезжает «мерседес», водитель – молодой парень. Женщина чуть приподнимает краешек юбки, будто показывает, что под ней чулки, садится в машину, и они уезжают.

Я перехожу улицу Эль-Камино и направляюсь к торговому центру. Чувствую я себя при этом глупо, как будто играю в какую-то детскую игру про шпионов. Наверное, я зря все это затеял… Потом я вспоминаю про браслет, воротник, про то, как Элис увезли в пустыню, и понимаю: не зря.

Чтобы скоротать время, я захожу в супермаркет, оглядываюсь – нет ли кого подозрительного, покупаю бутылку воды и три шоколадки. Правда, теперь каждый раз перед тем, как съесть что-то сладкое, я думаю про следующее взвешивание. Вдруг именно из-за этой шоколадки мой вес превысит норму, и я окажусь в пустыне?

После супермаркета я иду в книжный, покупаю свежий номер журнала «Q» для Элис. На обложке Пол Хитон и Бриана Корриган[17] – Элис обрадуется. Перехожу дорогу и захожу в торговый центр. Чтобы скоротать еще полчаса, брожу по отделам. Мне почему-то хочется молодежную фланелевую рубашку в клетку – Фрейд бы, наверное, сказал, что это тоска по юности. Потом я прикупаю кое-что на распродаже в джинсовом отделе и теперь ничем не отличаюсь от других покупателей с пакетами.

И все равно я прихожу в фудкорт на семь минут раньше назначенного времени. Сажусь за столик в самом конце зала и обозреваю всех входящих и выходящих.

Джоанна появляется из бокового выхода, который ведет на парковку. Взгляд у Джоанны затравленный, как у оленя, которому не спрятаться от хищника в поле. Мне становится не по себе. Правда ли, я хочу узнать то, что она мне скажет? Джоанна садится за столик у окна, напротив китайского кафе, и достает из сумочки телефон. Не надо было ей брать телефон с собой. Сама же мне велела быть осторожным.

Я наблюдаю за Джоанной и оглядываю фудкорт – не пришел ли кто за ней следом. Коротко переговорив с кем-то по телефону, она достает из сумочки злаковый батончик и принимается потихоньку его жевать, не поднимая головы. Иногда мельком поглядывает на окружающих; в мою сторону не смотрит. У нее какой-то дерганый, перевозбужденный вид. Это совсем не та Джоанна, которую я знал в колледже. Не особенно красивая, та Джоанна выделялась среди других студенток безмятежным спокойствием и абсолютной уверенностью в себе.

Никогда не признаюсь в этом своим пациентам, но я уже давно считаю, что люди по большей части не меняются. Ну да, им удается подчеркнуть или развить в себе какие-то черты, и, конечно, грамотное воспитание может несколько скорректировать недостатки характера. Я посвятил значительную часть своей профессиональной деятельности тому, чтобы найти действенные инструменты, которые помогли бы человеку изменить себя в лучшую сторону, однако пришел к выводу, что работать нам приходится с тем, что есть. Когда я вижу, что человек резко меняется, меня всегда интересует, чем это вызвано. Что явилось пусковым механизмом трансформации личности? Причем такой, что человека не узнают даже те, кто хорошо его знал?

Как я уже говорил, со временем стрессы, тревога и психологические проблемы оставляют след на лице. Я вижу признаки психологического неблагополучия на лице Джоанны: это и выступившая слева на лбу венка, и опустившиеся вниз уголки губ, и морщинки под глазами. Что-то подсказывает мне, что ей нужна помощь, но это – не мое дело. Внутренний голос говорит, что надо встать и уйти, но я не могу, потому что хочу услышать то, что она скажет. Узнать правду о «Договоре». Я все еще надеюсь, что мы с Элис сможем как-то выйти из него. Может быть, беспокойство Джоанны, изменения на ее лице, в теле и в голосе – прямое следствие того, что она состоит в «Договоре»? Если так, то я не хочу, чтобы то же самое произошло с Элис.

Я иду к киоску, где продают хот-доги на палочке, беру два хот-дога и два стакана лимонада. Потом несу поднос к Джоанниному столику.

– Джейк. – Джоанна поднимает глаза от телефона, венка на лбу пульсирует.

Не «друг», а просто «Джейк». Голос ее звучит устало. Но в изможденном взгляде я вижу кое-что еще. Радость. И мне становится спокойнее.

– Хот-дог будешь?

– Вовсе необязательно было… – говорит она, однако берет хот-дог и откусывает от него большой кусок. Потом вставляет соломинку в пластиковую крышку стакана и жадно пьет. – Я уже думала, ты не придешь.

– Пришел.

– Если бы ты был благоразумнее, то не пришел бы. Хотя я рада, что ты здесь.

Она кладет руки на стол. Я еле сдерживаюсь от того, чтобы не заглянуть под стол, ведь именно по положению ног, а не рук, можно понять, что именно чувствует человек. У Джоанны длинные ногти, накрашенные блестящим розовым лаком. В колледже они у нее были короткие и без лака.

– Во что мы ввязались, Джейк?

– Я надеялся, ты мне расскажешь.

– Когда я увидела тебя на вилле «Карина», мне захотелось прошептать тебе, чтобы ты бежал оттуда не оглядываясь, но было уже слишком поздно. И в то же время я была рада видеть тебя. Это во мне говорил эгоизм, ведь мне было так одиноко.

– Ты сказала, что мне лучше сюда не приходить… Почему?

Джоанна крутит в руках телефон – обдумывает, что сказать. Я прямо чувствую, как она составляет фразы в голове.

– В «Договоре» мне не доверяют, Джейк. Если нас увидят вместе, будет плохо. Обоим.

– В каком смысле плохо?

– Я слышала, Элис побывала в Фернли.

– Ты имеешь в виду то место в пустыне?

– Я тоже там была. – Она вздрагивает. – В первый раз все было не так ужасно. Да, стыдно, да, непонятно, но сносно.

– А потом?

– Потом стало хуже.

Эта уклончивость раздражает.

– Насколько хуже?

Джоанна выпрямляется на стуле. Я снова чувствую, что она обдумывает ответ.

– Просто сделай все, что только в твоих силах, чтобы Элис не попала туда снова.

– Тебя-то как смогли во все это втянуть?

То же самое у меня могли бы спросить Хуан, Эвелин или Ян.

– Правду сказать? – Голос Джоанны звучит резко. – Началось все с глупой аварии. Я торопилась на работу. Начался дождь, дорога была скользкая. Меня подрезал «порше», задел мне передний бампер, машина завиляла. Очнулась я в больнице. Пока я была без сознания, мне снился очень яркий сон. Не в смысле цвета и картинки. Это было что-то вроде прозрения. Так бывает, когда с тобой происходит что-то такое, отчего вся прежняя жизнь предстает перед тобой в другом свете. И становится совершенно ясно, как жить дальше или хотя бы в каком направлении двигаться. Я вдруг поняла, что в последние несколько лет моя жизнь была сплошным недоразумением. Учеба, незаконченная диссертация, дурацкая квартира – все было ошибкой…

– Ты сильно пострадала?

– Сотрясение мозга, швы, сломанное ребро, перелом таза. Мне еще очень повезло. Ты вот знал, что есть всего два вида перелома, которые могут привести к смерти? Перелом таза – один из них.

– Нет. А второй?

– Перелом бедра. Ну так вот, я все лежала и пыталась вспомнить тот сон, и тут в палату вошел врач. Сказал, что его зовут Нил Чарльз. Потом начал задавать мне вопросы, очень личные. Ну, чтобы выяснить, какой степени тяжести у меня сотрясение и отошла ли я от шока. Я тогда еще не очень хорошо соображала из-за лекарств. Он стал заполнять всякие бланки, спрашивать, чем я болела, курю ли я, пью ли, есть ли аллергия, занимаюсь ли спортом, живу ли половой жизнью. Потом медсестра помогла мне снять халат. Она стояла у кровати и держала меня за руку, пока Нил осматривал все синяки, царапины, порезы. Когда он касался меня своими большими теплыми ладонями, у меня возникало странное ощущение, будто он видит не только физические, но и все мои душевные травмы. Я была вся в каких-то проводах и под капельницей, и от этого возникло такое чувство, что я привязана и не могу сбежать, но мне это даже понравилось. Не буду утомлять тебя подробностями, Джейк. В общем, мы поженились. Кармел-бай-зе-Си[18], куча гостей, струнный квартет. Моя жизнь изменилась на сто восемьдесят градусов.

– По-моему, здорово.

– На самом деле нет, Джейк. Оказалось, что мой яркий сон был ложным прозрением. Теперь-то я понимаю, что к тому времени я уже изменила свою жизнь. Уже приняла правильное решение и сделала болезненный, но нужный выбор. Я получала научную степень по психиатрии. Да, было тяжело, да, я влезла в ипотеку, но не надо было мне ничего бросать. Это Нил решил, что я «слишком умна, чтобы быть психиатром».

– Что уж говорить про нас, скромных психологов, – ухмыляюсь я.

– Нил уговорил меня сменить психиатрию на бизнес-администрирование и пойти работать в Schwab[19]. Я только потом поняла, что у него просто очень сильное предубеждение против психиатрии. Короче говоря, через несколько месяцев после нашей встречи я бросила психиатрию и поступила в школу бизнеса.

– Какая жалость! Ты была бы отличным специалистом.

– Жаль, тебя там не было, отговорил бы…

Я бросаю взгляд под стол. Носки ее туфель направлены в мою сторону.

– А еще я хотела детей.

– Да, помню, целую ораву.

– Так вот, этого не будет.

– Мне жаль, – говорю я, не зная, к чему она клонит.

– Мне тоже. Я могу иметь детей. Но я вышла замуж за Нила, а он даже слышать о детях не желал, и когда я забеременела, сказал, что дети нам помешают, потому что мы в «Договоре».

Тут до меня вдруг доходит, что на собраниях «Договора» никто ни разу не говорил о детях.

– Ты хочешь сказать, что ни у кого в «Договоре» нет детей?

– У некоторых есть. У большинства нет.

– Это что, против правил?

– Не совсем. Однако Орла говорила, что дети осложняют отношения между супругами.

– Но это же будущие члены «Договора»!

– Вовсе необязательно. Если родители в «Договоре», это не значит, что детей туда примут автоматически. И вообще, «Договор» интересует брак, а не дети. Если есть только муж, значит, любишь его одного, а с детьми все сложнее.

– Ты пыталась выйти из «Договора»? – спрашиваю я прямо.

Джоанна усмехается.

– А сам-то как думаешь? Сразу же после аборта я собрала всю волю в кулак и пошла к адвокату, чтобы подать на развод. Нил сообщил об этом в «Договор». Меня тут же вызвали и ткнули носом в список моих прегрешений. Угрожали, что если я разведусь, то потеряю дом, работу, репутацию. Сказали, что заставят меня исчезнуть. Абсурднее всего, что Нил совсем не хотел вступать в «Договор». Он вообще не любит никакие организации. Но к тому времени, как мы получили посылку от бывшего соседа Нила, я уже жалела о том, что вышла замуж, и «Договор» показался мне спасением. Ну, я и уговорила Нила попробовать. Мы попробовали, и почему-то у меня все пошло наперекосяк. А вот у Нила, наоборот, в «Договоре» его все любят. Я даже не удивилась, когда ему позвонила сама Орла с предложением войти в североамериканский региональный комитет.

– Региональный комитет?

Джоанна окунает хот-дог в кетчуп, и я замечаю, что маникюр-то у нее красивый, но кожа вокруг ногтей больших пальцев содрана до крови.

– Да, их три. В каждом семь человек. Все три комитета подчиняются кучке людей в Ирландии. Каждые три месяца проводится закрытое совещание.

– Где?

– По-разному. Минимум раз в году в Ирландии, иногда в Гонконге, иногда в Фернли.

– И о чем там говорят?

– Да обо всем, – мрачно отвечает Джоанна. Потом наклоняется ближе ко мне: – Вернее, обо всех.

Я думаю о браслете и воротнике и о том, что Вивиан и Дэйв всегда знали о нас больше, чем мы им рассказывали.

– Там они и выдумывают новые правила, – продолжает Джоанна. – Ежегодное приложение составляют, читают решения суда, рассматривают апелляции. Занимаются всеми вопросами, связанными с финансами и инвестициями. Еще изучают дела неблагонадежных членов.

– Но зачем?

– Нил говорит, что цель комитета – укрепление каждого брака. Любой ценой.

– А если брак распадается?

– В том-то и дело, что такого не бывает.

– Совсем-совсем?

Джоанна устало качает головой.

– Тебе ведь говорили, что в «Договоре» не случается разводов? – Она придвигается так близко, что я чувствую запах кетчупа у нее изо рта. – Так вот, они не врали, Джейк. Только они не сказали, что браки в «Договоре» все-таки иногда заканчиваются.

– Не понимаю.

– В Фернли плохо, просто погано, но это еще можно пережить, если настроиться. А правила мне даже нравятся: обязательные свидания, подарки…

– Но?

От Джоанны исходит какая-то невероятная, почти безнадежная тоска.

– Доказательств у меня нет, а если бы и были, я не должна ничего говорить… Как-то раз, когда комитет собирался в Сан-Франциско, мы обедали с Орлой. Только мы трое: она, Нил и я. Я впервые ее увидела. Нил сам выбрал мне наряд и велел не задавать Орле никаких личных вопросов. И это несмотря на то, что мне-то все эти годы задавали кучу личных вопросов: и в анкетах, и на встречах с кураторами, и во время допросов в Фернли. Они это называют «проверка лояльности».

– Твои показания еще и записывали?

Джоанна кивает.

– Когда я сказала Нилу, что меня беспокоит то, что Орла могла слышать записи моих ответов во время таких проверок, он не стал этого отрицать. Сказал только, чтобы во время обеда я вела себя как можно лучше и чтобы в основном молчала и слушала, что говорит Орла.

– Ну и как она тебе?

– Обаятельная и в то же время какая-то отстраненная. То слушает с интересом, то смотрит будто бы сквозь тебя. Мне очень не по себе становилось.

Джоанна говорит и говорит, все сильнее отходя от темы. По ее описанию, Орла получается совсем не такой, какой я ее представлял. На фотографиях в интернете она кажется дружелюбным, умным и совсем нестрашным человеком, ну, как добрая тетушка или любимая школьная учительница, которую всю жизнь вспоминаешь с теплотой.

– Ты сказала, что браки в «Договоре» все же иногда заканчиваются. Что это значит?

– То, что в «Договоре» не бывает разводов, но много вдов и вдовцов.

– Что? – У меня резко пересыхает во рту.

– Говорю как есть. – Джоанна нервно оглядывает зал. На лбу у нее выступают бисеринки пота, и неожиданно она идет на попятный. – Ну, может, на самом деле в этом нет ничего странного, – поясняет она, крутя в руках телефон. – Может, я слишком много думаю, как Нил говорит. А может, это все из-за того, что я в Фернли побывала. Я порой туго соображаю.

– Джоанна, которую я знал, всегда хорошо соображала.

– Спасибо. Впрочем, ты вообще склонен возводить женщин на пьедестал.

– Неужели? – Странное обвинение сбивает меня с мысли.

– Ага, подружек, знакомых, коллег. Не хочу показаться грубой, но ты, наверное, и в жене своей никаких недостатков не видишь.

В ее голосе звучат неприятные нотки. Нет, Джоанна не права. Я восхищаюсь Элис, потому что она достойна восхищения. Я люблю ее, потому что ее нельзя не любить. И я считаю ее красивой просто потому, что она красива.

– Ладно, – говорю я, пытаясь направить разговор в нужное русло. – Ты говорила про вдов.

– Причин может быть множество, – скороговоркой выпаливает Джоанна. – Члены «Договора» всегда в разъездах, в делах. – Взгляд ее снова скользит по залу. – Мы вообще чаще рискуем. Если бы не были готовы рисковать, не вступили бы в «Договор». Он привлекает людей определенного склада.

Я вспоминаю, как Элис в смирительной рубашке уехала с двумя незнакомцами. Вспоминаю пилота в хрупкой «Цессне».

– Причин на самом деле сотни, – добавляет Джоанна, будто пытаясь убедить в чем-то саму себя.

– Причин чего? И риск чего?

– Несчастных случаев. Ну, утонуть, отравиться… Может, это всего лишь совпадение, но в «Договоре» как-то многовато смертей в молодом возрасте. И если кто-то теряет супругу или супруга, он или она быстро создает новую семью с кем-то из «Договора».

– Кто, например? – Интересно, может ли она чем-то подтвердить свои слова.

– Знаешь Дэйва и его жену Кэрри?

– Конечно. Элис ходит к Дэйву раз в неделю.

– Я знаю.

– Откуда?

Джоанна лишь неопределенно машет рукой, будто это к делу не относится.

– И у Дэйва, и у Кэрри это второй брак.

– Их первые супруги умерли?

– Да. Много лет назад, примерно тогда, когда мы с Нилом вступили в «Договор».

– Они же молодые еще.

– Да. Они в «Договоре» и познакомились. Прежние их супруги погибли с интервалом в три месяца. Муж Кэрри, Тони, утонул, катаясь на лодке по озеру Тахо. – Она поежилась. – А жена Дэйва, Мэри, мыла окна на втором этаже у себя дома и упала прямо на каменную дорожку.

– Ужасно, – говорю я. – Но такое, к сожалению, случается.

– Мэри не сразу умерла. Сколько-то лежала в коме. Через два месяца Дэйв решил отключить ее от приборов. – Венка на лбу Джоанны снова запульсировала.

– У тебя есть доказательства?

– Смотри, и жену Дэйва, и мужа Кэрри часто вызывали в Фернли. Нил сказал мне, что у обоих было «неправильное мышление». Ходили слухи, что преступления им вменяли самые разные: от умышленного введения в заблуждение и неправильной интерпретации устоев «Договора» до супружеской измены. Я была на свадьбе Дэйва и Кэрри. Они быстро поженились, хотя тогда прошло еще мало времени со смерти их супругов. Я радовалась за них. Мы с Нилом были новичками, и я еще относилась ко всему восторженно и не думала ни о каких совпадениях. И все же кое-что странное я заметила.

– Что?

– Ну, все-таки это должен был быть праздник с оттенком грусти – они оба недавно пережили потерю. И было бы логично, если бы кто-то произнес несколько теплых слов про покойную жену и покойного мужа. Ведь все присутствующие были с ними знакомы. Однако о Мэри и Тони словно начисто забыли. Стерли из памяти.

– Сейчас ты обвиняешь «Договор» уже не просто в угрозах. Это убийство.

Джоанна отводит взгляд.

– Перед тем как я увидела тебя на вилле «Карина», произошло еще кое-что. За несколько месяцев до вас в «Договор» вступила одна пара, Эли и Элейн, хипстеры из округа Марин. За девять дней до собрания на вилле «Карина» их машину нашли рядом со Стинсон-Бич. Я пыталась выспросить подробности у Нила, но он молчал. В газетах тоже ничего не было. Они просто исчезли. Джейк, вскоре после того, как Эли и Элейн вступили в «Договор», Нил сказал нечто странное – что они пришлись не ко двору. Не знаю почему. Приятные люди. Ну, может быть, Элейн немного фривольно вела себя с чужими мужьями, но ничего серьезного. Ну, одевались они своеобразно, ну, медитациями увлекались, что с того? А когда они исчезли, я вспомнила про Дэйва с Кэрри и про все браки внутри «Договора». Я даже слышала, что, если в «Договоре» сочтут кого-то постороннего угрозой для пары, то в отношении этого человека будут предприняты определенные меры.

Джоанна сидит, откинувшись на спинку стула, и потягивает лимонад, о чем думает – непонятно. Рядом с нами мать и двое детей едят китайскую еду. Детишки хихикают над печеньем с предсказаниями. Я смотрю на телефон Джоанны, лежащий на столе между нами.

– Джейк, они просто исчезают, – говорит она, перебирая пальцами руки. Движение еле заметное, но оно выдает, что Джоанна на взводе.

Каждый раз, когда ко мне приходят новые пациенты, я первым делом пытаюсь понять, какие они в обычном состоянии. Все мы переживаем разные эмоции, мы то взволнованны, то спокойны. Подростков вообще качает туда-сюда, как на качелях. И я всегда пытаюсь понять, как себя ведет человек в нормальном состоянии. Только так я буду знать, когда он особенно заведен или, наоборот, подавлен. Так вот у Джоанны «нормальное» состояние никак не вычисляется. Ее явно мучает тревога. Я хочу понять, откуда идет этот страх и что стоит за ее словами. Порождение ли они больного воображения, или ей можно верить? Я с беспокойством гляжу на телефон на столе. Вдруг Нил узнает, что мы виделись?

Джоанна потирает пальцами ладонь.

– Раньше они у тебя были короткие. – Я касаюсь длинного гладкого ногтя.

– Нилу нравится. – Она растопыривает пальцы, будто модница, демонстрирующая маникюр. Безымянные пальцы у нее длиннее указательных. Говорят, есть связь между длиной пальцев и склонностью к супружеской измене. Согласно одному вполне авторитетному исследованию, если безымянный палец длиннее указательного, то человек предрасположен к неверности. Это как-то связано с уровнем тестостерона. Помню, когда я это прочитал, то сразу же посмотрел на руки Элис; к счастью, у нее безымянные пальцы короче указательных.

– Мы должны опасаться за свою безопасность?

Джоанна на мгновение задумывается.

– Да. В «Договоре» никак не могут составить мнение о тебе, и это их нервирует. С Элис все проще. Она им либо нравится, либо нет. И то и другое, возможно, плохо для тебя.

– Что же мне делать?

– Будь осторожен, Джейк. Не выделяйся. Ни с кем не спорь. Не давай им повод думать и тем более говорить о тебе. Пиши вместо того, чтобы сказать, говори шепотом, когда можешь, а еще лучше просто кивай. И ни в коем случае не попадай в Фернли.

Джоанна берет сумочку.

– Мне надо идти.

– Подожди, – говорю я. – Я еще хотел спросить…

– Мы и так слишком долго тут сидим. Выйдем по отдельности. Уходи через другую дверь.

Я показываю на телефон, который по-прежнему лежит между нами на столе.

– Эта штука меня нервирует.

Джоанна смотрит на телефон.

– Если бы я его отключила или оставила дома, было бы еще подозрительнее.

– Мы можем встретиться снова?

– Нет, это плохая идея.

– Не встретиться – еще хуже. В последнюю пятницу месяца?

– Постараюсь.

– В следующий раз не бери с собой телефон.

Джоанна уходит. Я смотрю, как она идет через зал фудкорта. На ней туфли на высоких каблуках. Это так не похоже на Джоанну, которую я когда-то знал. Наверное, и каблуки тоже нужны, чтобы угодить Нилу. Брак – это компромисс. Так гласит второй раздел «Кодекса».

Я сижу в фудкорте еще десять минут, прокручивая в голове услышанное. Не знаю, что и думать. Когда я пришел на встречу, то надеялся, что будет одно из двух: либо мы дружно пожалуемся друг другу на все эти правила и наказания, либо станет понятно, что у Джоанны проблемы с психикой. Может, у нее и правда паранойя? И у меня тоже? Однако параноики-то боятся несуществующих преследователей.

Я снова делаю круг по торговому центру. Я еще не купил подарок для Элис в этом месяце. В одном из отделов нахожу симпатичный шарфик. Мне нравятся шарфы на Элис, хоть она их и не носила раньше. Ярко-голубой будет ей к лицу. Уже в трамвае я достаю шарф из пакета, пробегаю пальцами по гладкому шелку, и мне становится стыдно. Когда я в первый раз подарил Элис шарфик, она сказала, что он ей очень нравится, но надела, только когда я попросил. Со вторым и с третьим было то же самое. Может, я ничем не лучше Нила? Навязываю ей то, что нравится мне? Я запихиваю шарф обратно в пакет и оставляю его в вагоне. Элис уже столько раз шла мне навстречу. В чем еще мы вынужденно уступаем друг другу?

50

На следующей неделе мы отмечаем мое сорокалетие в любимом ресторане «Ричмонд». Элис дарит мне часы – наверное, всю зарплату на них потратила. На них гравировка «Джейку от Элис. С любовью». После дня рождения наваливается работа: я пишу заключения по итогам консультаций, редактирую научную статью – бывший коллега попросил выступить соавтором. По пути домой покупаю буррито на ужин.

Поднимаясь по ступенькам крыльца, я слышу, что в гараже играет музыка.

Мы с Элис переехали в этот дом, когда она только окончила юридическую школу. К тому времени идея посвятить жизнь праву несколько утратила свое очарование – Элис просиживала дни за бумажной работой в юридической конторе, и настроение у нее было неважное. Ей часто казалось, что вся эта затея – ошибка. Она скучала по музыке, по свободе, творчеству и, может быть, по прежней жизни. Если бы она не набрала кредитов на оплату учебы, то, наверное, давно бы все бросила.

Как-то в одно из воскресений, когда она сидела наверху с учебниками, я делал для Элис музыкальную студию в гараже. Мне казалось важным, чтоб у нее был свой укромный уголок – частичка прежней жизни. Я отгородил дальний угол гаража, приделал к стенам матрасы, на пол положил старый ковер, расставил музыкальные инструменты, усилители, стойку с микрофоном, которые до этого пылились в коробках в потайной комнате. Когда вечером Элис устроила перерыв в занятиях и спустилась в гараж, чтобы посмотреть, чем я там гремлю, она увидела маленькую уютную студию и даже расплакалась от радости.

С тех пор в гараже довольно часто играла музыка. Я старался не нарушать уединения Элис. Мне нравится, что у нее есть свой укромный уголок, откуда она всегда возвращается наверх ко мне.

Однако сегодня музыка звучит как-то по-другому, будто играет не одна Элис. Сначала я подумал, что она включила старые записи, но нет, играют вживую. Я переодеваюсь, выкладываю буррито на тарелку, жду, когда музыка смолкнет, и гости поднимутся наверх – эх, надо было больше буррито купить, – а они все не идут и не идут. Похоже, их там трое или четверо. Я открываю дверь на кухне, чтобы было лучше слышно. Потом спускаюсь на несколько ступенек в гараж.

Звучат песни с первого альбома Ladder. Голосу Элис вторит знакомый мужской голос. Буду честен: в последние месяц-два я почитывал про Уилсона в интернете, ну и, возможно, заметил, что на этой неделе его новая группа дает концерт в знаменитом зале «Грэйт американ мьюзик холл».

После песни Ladder голоса на время уступают место акустическим гитарам и синтезатору, начинается песня Rain Box группы Grateful Deads[20]. Я сижу на ступеньке и слушаю набирающее силу гитарное соло.

Сквозь какофонию звуков прорывается голос Элис, уверенно выводящий мелодию. У меня мурашки бегут по коже. Низкий баритон Эрика сливается с голосом Элис, песня звучит чувственно и волнующе.

Я люблю музыку, но мне медведь на ухо наступил, как говорит моя мама. Слушая, как они играют, я ощущаю себя иностранцем, пытающимся понять разговор на чужом языке. И все же мне хочется дослушать песню. Не хочу отрывать Элис от того, что ей так явно нравится. Вместе голоса звучат потрясающе, женский голос следует за мужским, потом в нужный момент они сливаются в полной гармонии друг с другом. Я сижу на ступеньках в темноте и почему-то на финальных аккордах песни в глазах у меня появляются слезы.

За последние месяцы я думал о браке гораздо больше, чем когда-либо. Что это вообще такое – брак? Ну да, понятно, два человека строят совместную жизнь. Но должны ли супруги полностью отказаться от того, что составляло их прежнюю жизнь? От себя прежних? Надо ли приносить в жертву Гименею то, что казалось важным раньше?

У меня переход к семейной жизни прошел почти незаметно. Дом, свадьба, жизнь с Элис – все это стало естественным продолжением моей прежней жизни. Я знал, что мое образование, работа, частная практика – хорошая основа для создания семьи. У Элис же, наверное, все было по-другому. Всего за несколько лет она из свободного творческого человека, наслаждавшегося независимостью, стала адвокатом, сотрудником компании, облаченным ответственностью, вынужденным жить по новым правилам. Конечно, я часто говорил Элис, что она должна оставаться самой собой, и в чем-то небольшом ее поддерживал – например, оборудовал студию в гараже. Когда дело касалось чего-то более значительного – например, когда другие музыканты приглашали ее поиграть с ними в студии в выходные, я не возражал, но мог сказать:

– А разве мы не едем на Рашен-Ривер?

Или:

– Мы ведь идем ужинать с Яном.

Тихонько, чтобы никого не отвлекать, я спускаюсь еще на несколько ступенек. Элис сидит спиной ко мне, барабанщик и клавишник полностью поглощены игрой. А вот Эрик видит меня, но не здоровается, а говорит что-то остальным. Вся четверка тут же начинает играть «Полицейский участок» группы Red Hot Chilly Peppers – песню о влюбленной паре, которая то сходится, то расстается. От звука бас-гитары дрожат стекла.

Элис наклоняется к микрофону, их с Эриком лица теперь на расстоянии поцелуя. На ней еще темно-синий костюм и колготки, однако туфли она сняла.

Слова заканчиваются, но музыка продолжается. Не обращая внимания на меня, Эрик неотрывно смотрит на Элис, а я тихонько перемещаюсь туда, где обзор лучше, и вижу, что она тоже смотрит на него, на его руки, перебирающие струны. Барабанщик играет с закрытыми глазами, а клавишник слегка мне кивает. Каждый раз, как они доходят до финальных аккордов песни, Эрик начинает припев заново. Я прекрасно понимаю, что он меня провоцирует. Пусть, я не поддамся – не хочу вести себя как типичный ревнивый муж. Элис как-то сказала мне, что ей очень нравится моя уверенность в себе. И для меня важно быть таким, каким она меня видит.

Наконец песня стихает. Элис поднимает глаза и удивленно смотрит на меня. Потом ставит на пол гитару, подзывает меня к себе и целует. Щека у нее влажная от пота.

– Ребята, это Джейк, – весело объявляет Элис. – Джейк, это Эрик, Райан и Дарио.

Райан и Дарио кивают мне и начинают собираться.

– Значит, это он, – говорит Эрик, глядя на Элис, а не на меня.

Потом крепко, до боли, пожимает мне руку. Я тоже сжимаю его руку, может быть, даже чуть сильнее, чем он.

Он выдергивает руку и обнимает Элис.

– Приходи на концерт сегодня.

Слова его звучат не как вопрос, а как приказ, и я представляю, какими были их отношения. Он принимал все решения за нее.

Но моя Элис уже не та, что была раньше.

– Не сегодня. У меня свидание. – Она обнимает меня.

– Ну-ну, – говорит Эрик.

– Если кто не знал, Элис замуж вышла, – шутливо замечает Райан.

51

На следующий день у Элис последняя тренировка с Роном, а значит, конец подъемам на рассвете, приседаниям и отжиманиям среди песчаных дюн на Оушен-Бич. Проснувшись, я обнаруживаю, что Элис уже упорхнула из теплой постели. Она теперь совсем не против тренировок с Роном. Ей нравятся его рассказы о бывших бойфрендах и жизни, которая состоит в равных частях из спорта и вечеринок. Но больше всего ей, похоже, нравится, что он не из «Договора». Вивиан просто наняла его тренировать Элис и сама ему платит наличными раз в неделю.

Элис похудела и приобрела крепкие мышцы. Живот у нее плоский, руки крепкие, ноги мускулистые и стройные. Юбки, которые раньше плотно облегали бедра, теперь на ней висят. В один из дней она просит меня помочь отнести все ее костюмы в машину – она отвезет их портнихе ушивать. Мне Элис кажется слишком худой, ее лицо потеряло прежнюю мягкость, черты заострились. И в этом виноват «Договор». Зато Элис довольна.

Еще она, похоже, поладила с Дэйвом, и теперь он ей даже нравится. Осталось две встречи, и «реабилитация» закончится. Я вспоминаю страшные рассказы Джоанны о супругах, которым не понадобилось разводиться, чтобы вступить в новый брак с теми, кто подходит им лучше. Что, если Элис меняется, а я остаюсь прежним? Вдруг все это – часть плана по преображению Элис для той жизни, в которой нет места мне?.. Я встряхиваю головой, пытаясь отделаться от мысли, что кто-то в руководстве «Договора» уже решил, что Элис станет вдовой.

52

Месяц пролетает незаметно. В назначенный день я вновь стою на Четвертой улице и жду поезд, который отвезет меня к торговому центру «Хиллсдейл». Я потратил много часов на поиски в интернете, но так и не нашел ни малейшего упоминания об Эли и Элейн – паре, про которую Джоанна рассказывала в прошлый раз. Люди исчезли, про них ничего ни на новостных сайтах, ни в блогах, ни в фейсбуке. Как такое возможно? Вообще-то, меня всегда удивляло, почему из одних происшествий раздувают сенсацию, а из других нет. Или все это – плод Джоанниного воображения?

На этот раз я не оставляю телефон Хуану. Я еду на такси в кофейню рядом с парком, и, пока мне готовят горячий шоколад, вынимаю из телефона аккумулятор. Потом возвращаюсь на станцию и сажусь на первый поезд до «Хиллсдейла». Приехав в торговый центр, я покупаю чипсы и шоколадки – с пакетом я буду привлекать меньше внимания. Впрочем, вроде бы за мной и так никто не следит. Чтобы в этом убедиться, я захожу еще в несколько отделов.

За десять минут до назначенного времени я занимаю столик в дальнем конце фудкорта, подальше от того места, где мы с Джоанной сидели в прошлый раз, беру две сосиски в кукурузном тесте и лимонад.

Десять минут, девятнадцать, тридцать три. Я постоянно поглядываю на часы, на входы и выходы и с каждой минутой все больше волнуюсь. Потом вдруг замечаю, что съел обе сосиски, и даже не помню как. Лимонада тоже нет.

Джоанна все не идет. Черт. Что это значит?

В двенадцать сорок пять я встаю, убираю со стола пустую посуду и иду к эскалатору. Что теперь делать? Я никак не ожидал, что Джоанна не придет. Почему-то я убедил себя, что она так же сильно хочет поговорить со мной, как и я с ней.

Пройдя через несколько отделов, я направляюсь к противоположному выходу из торгового центра. Я волнуюсь за себя и за Джоанну, а еще я разочарован и с чувством вины ощущаю, что где-то глубоко в душе хотел встретиться с Джоанной не только для того, чтобы узнать больше о «Договоре», но и просто так. Элис была другой до того, как встретила меня, но ведь я тоже был другим. Правда, я изменился не так сильно, как она, да и вообще это было давно. К тому времени как мы с Элис познакомились, я окончательно повзрослел. Однако прежде я был не совсем уверенным в себе идеалистом, полным надежд, и Джоанна знала меня таким.

Стараясь не поддаваться паранойе, решаю вернуться в фудкорт. С эскалатора мне виден почти весь зал. Джоанны нигде нет. Потом я замечаю крупного мужчину в черной водолазке. Он стоит около японского ресторана и ничего не покупает. Минуты через две мужчина достает из кармана брюк телефон и кому-то звонит. Я его раньше не видел, но он мне как-то странно знаком. Это не Деклан, который увез Элис в Фернли, и все же есть в нем что-то очень похожее. Быстрым шагом я возвращаюсь в торговый центр и через боковую дверь выхожу на улицу.

У тротуара припаркован черный «кадиллак». За рулем женщина, но лица ее не разглядеть сквозь тонированное стекло. Джоанна? Через пять парковочных мест от «кадиллака» стоит пустой «бентли». Синий, очень красивый, как у Нила. Тут недалеко Кремниевая долина с крупнейшими акционерными обществами, штаб-квартирами таких компаний, как Facebook и Google, – денег на полуострове Сан-Франциско крутится немало, так что увидеть здесь «бентли» – не такая уж неожиданность. Хотя что владелец машины за двести тысяч долларов будет делать у обычного торгового центра?

Причин, почему Джоанна не пришла, может быть куча, и всю дорогу до дома я перебираю их в уме.

53

– Ну, как прошла вчера беседа? – спрашиваю я Элис.

Сейчас конец марта, и я с нетерпением жду начала апреля. Весной настроение всегда улучшается; наверное, и этот год не будет исключением.

– Нормально, – отвечает Элис, скидывая туфли в прихожей. – Дэйв водил меня в мексиканский ресторан возле своего офиса. Может, он и ведет себя иногда странно, но, думаю, намерения у него хорошие.

– Ты слишком снисходительна к тому, кто тебе не так давно угрожал.

Элис идет на кухню и приносит бутылку апельсиновой газировки.

– Кстати, я спрашивала его об этом.

Я ставлю на стол два бокала, Элис разливает напиток.

– Он сказал, что чуть не потерял свою первую жену из-за того, что она очень много работала, и не хочет, чтобы со мной случилось то же самое.

– Ради меня старается, что ли? – с сарказмом замечаю я.

– Ага. Мы же теперь счастливы?

– Конечно. – Я достаю из холодильника сыр, растапливаю на сковородке масло, кладу сыр между ломтиками ржаного хлеба. – Значит, хождение к Дэйву скоро закончится?

– Он нанял меня представлять его интересы в деле против застройщика. Завязывать деловые контакты никогда не вредно.

– Ты уверена, что стоит это делать? Может, он нанял тебя, чтобы продолжать совать нос в наши дела? – Я кладу первый сэндвич на шипящую сковородку.

– Нет, вряд ли, – отвечает Элис, задумчиво глядя в бокал.

Но я все равно не доверяю Дэйву.

– Я тут тебе кое-что купила, – говорит Элис.

Она уходит в прихожую и возвращается с подарочным свертком. По его форме нетрудно определить, что это книга.

– Не стоило. Ты мне только что сделала подарок на день рождения.

Элис смотрит на меня строго.

– Так и не дочитал «Кодекс», да?

Я переворачиваю бутерброды лопаткой.

– Там много…

– «Подарки по особым случаям, включая дни рождения, Рождество и другие праздники, такие как День святого Валентина, не засчитываются в качестве ежемесячного подарка», – цитирует она.

Разворачивая упаковку, я понимаю, что попал. У меня-то ничего для Элис нет. Не надо было тот шарф выбрасывать.

В упаковке обнаруживается книга Ричарда Бротигана «Уиллард и его кегельбанные призы». Я много лет собираю экземпляры первого издания этого романа. Их стало очень трудно находить, надо мной уже подшучивают: мол, наверное, я скупил все. Элис нашла несколько экземпляров онлайн, однако особую гордость для нее составляют те, которые ей удалось отыскать во время прогулок. Каждый раз, выезжая за пределы залива Сан-Франциско, она заходит в букинистические лавочки.

Книга красивая и подписана для какой-то девушки по имени Дилайла. Бротиган был популярен у девушек-хиппи.

– Класс! – восхищенно говорю я.

Книга занимает достойное место на полке среди других экземпляров. Элис украшает сэндвичи малиной и сливками, приносит тарелки в столовую и зовет меня к столу.

– Я думал, сегодня тридцатое, – оправдываюсь я.

– Тридцать первое. – Элис проверяет календарь на часах. – Сейчас двадцать девять минут восьмого. Можешь еще успеть в Park Life[21].

– Хорошая идея. – Я проглатываю несколько кусков сэндвича, убрав с него малину. Элис-то, конечно, не обидится, что у меня нет подарка, но что сделает «Договор»?

За шестнадцать минут доезжаю до Park Life. Места на стоянке, как назло, нет. Дважды объезжаю квартал, прежде чем мне удается наконец припарковать джип, да и то с нарушением правил. Магазин уже закрыт. Черт. Бегу за три квартала в книжный. Не очень-то оригинально, Элис тоже подарила мне книгу, но ничего, она любит читать. Книжный тоже закрыт. Больше в округе ничего нет, кроме баров, китайских лавочек и ресторанов. Я попал.

Дома я без конца извиняюсь.

– Вообще-то, я купил тебе кое-что, но оставил в поезде.

Элис пристально смотрит на меня.

– А куда ты ездил?

– На встречу в Пало-Альто.

– С кем?

– Да по работе. Ничего интересного. Прости за подарок.

– Ерунда. – В голосе Элис сквозит разочарование. И она, похоже, озадачена тем, что я ей сказал про Пало-Альто. – Будем надеяться, что в «Договоре» не узнают.

– Я куплю тебе что-нибудь завтра.

На следующий день я еду в Park Life к открытию и покупаю сразу три подарка: браслет с золотой подвеской в виде карты Калифорнии, книжку о стрит-фотографии и футболку, на которой написано: «Я оставил свое сердце в Осло». Прошу упаковать все три подарка в красивую бумагу. Вернувшись домой, прячу два у себя в шкафу, хотя, возможно, в «Кодексе» и есть что-то о том, что нельзя покупать подарки с запасом. Когда вечером Элис возвращается домой, я преподношу ей самый дорогой из всех трех подарков – браслет с Калифорнией.

– Красивый! – восклицает она.

Хотя «Кодексу» неоткуда узнать, что я опоздал с подарком, я все равно беспокоюсь.

54

В выходные мы едем к Чаку и Еве в Хопленд. Я уговаривал Элис отказаться под каким-нибудь предлогом, но она не хочет, потому что эта поездка зачтется в качестве ежеквартальной.

– Давай все-таки скажем им, что у меня возникла срочная работа?

Не могу спокойно находиться в обществе кого-нибудь из «Договора», все время боюсь сделать что-нибудь, из-за чего будут неприятности. И еще больше боюсь за Элис.

– Примирись с «Договором».

Мы говорим так друг другу с тех пор, как услышали эту фразу от Дэйва и Вивиан. Эта шутка всякий раз напоминает нам о том, что мы угодили в странную и жуткую «кроличью нору». Однако на этот раз Элис, кажется, даже не шутит.

– Мне на солнце хочется, а в Хопленде обещают жару.

Через час мы уже едем по мосту «Золотые ворота».

От кофе с двойным молоком и двойным сахаром, выпитого по дороге в кафе, настроение мое улучшается. Уже в сумерках, проезжая мимо Сан-Рафаэля, я интересуюсь, как прошла сегодняшняя встреча с Дэйвом. Слава богу, последняя.

– Неплохо иногда посмотреть на все со стороны, – говорит Элис. – Много нового узнаёшь. Раньше я не совсем понимала, почему твои пациенты согласны так много платить просто за разговоры с тобой. Теперь понимаю.

– О чем же вы разговаривали?

Элис откидывает спинку сиденья назад и кладет босые ноги на приборную панель.

– О тебе много говорили. Дэйв спрашивал, как идут дела в клинике, есть ли новые клиенты и всякое такое. Один вопрос был вообще странный. Он спросил, не думал ли ты о том, чтобы открыть офис рядом с Сан-Матео, мол, твои услуги будут там востребованы, и посоветовал проверить район вокруг торгового центра «Хиллсдейл».

– Что? – вырывается у меня.

– Ему это почему-то было важно.

Конечно, я знаю, почему, но если я скажу Элис, что «Договор» следил за мной в «Хиллсдейле», придется объяснять, зачем я туда ездил. Черт.

Уик-энд проходит веселее, чем я ожидал, хотя полностью расслабиться мне так и не удается из-за слов Дэйва. Я думал, что в гостях у Чака и Евы будет много разговоров о «Договоре», о единстве интересов, ну как обычно бывает на собраниях групп в сетевом маркетинге, но ничего подобного не происходит. Мы не знали, что кроме нас в гостях у Чака и Евы будет еще одна пара. Мик и Сара нашего возраста, из Северной Каролины. Когда Чак представлял нас друг другу, то пошутил, что они – наши двойники с Юга. У них хорошее чувство юмора, они смотрят те же телевизионные шоу, что и мы. Мик тоже терпеть не может оливки и болгарский перец, а Сара, как и Элис, привезла с собой четыре пары обуви. Если честно, то чисто с эстетической точки зрения муж в этой паре слегка симпатичнее меня, а жена – чуть менее привлекательна, чем Элис. Сара работает в отделе продаж в компании по производству солнечных батарей. Мик – музыкант-клавишник в довольно известной группе. Когда я слушаю его, то смотрю на Элис и думаю: была бы она счастливее, если бы вышла за парня вроде Мика?

Погода прекрасная, Элис довольна, а Чак и Ева – щедрые и заботливые хозяева. Идет уже второй день нашего пребывания у них, а никто даже не заговаривал о «Договоре». Чак ушел на пробежку. Мик с Сарой поехали на местную винодельню, Элис сидит с ноутбуком в комнате, а я оказываюсь с Евой на веранде.

– Вы, случайно, не помните парня по имени Эли из «Договора»? – интересуюсь я как можно небрежнее.

– Нет, – резко отвечает она и уходит в дом.

Я сижу один на веранде, смотрю на вянущие под солнцем виноградники на холме и думаю о рассказе какого-то советского писателя, который я читал в колледже. Он был про официанта, живущего в одном доме с ворчливым стариком. К официанту каждый день приезжали полицейские и спрашивали его, почему он шпионит за стариком. Тот отвечал, что не шпионит, но на следующий день они приезжали снова, потому что к ним поступила та же жалоба. И так продолжалось несколько недель. Самое странное, что до этих обвинений официант вообще не думал о соседе. После того как его обвинили в слежке то ли в десятый, то ли в пятнадцатый раз, официант задумался: чем таким занимается старик? Наверняка что-то скрывает. Официанту стало так любопытно, что он залез на крышу и стал наблюдать за квартирой старика. Крыша проломилась, приехала полиция, и начались настоящие неприятности.

55

Через два дня после возвращения из Хопленда я провожу сеанс групповой терапии с подростками, чьи родители находятся в разводе. Конрад и Изабель приезжают раньше назначенного времени, остальные опаздывают. В ожидании, пока все соберутся, я ставлю на раскладной столик тарелки с печеньем, сыром и газировкой. Конрад и Изабель – они оба учатся в дорогой частной школе – обсуждают свои выпускные работы. Конрад, который ездит на новехоньком «лэндровере» и живет в особняке в Пасифик-Хайтс[22], на полном серьезе пишет эссе «Нужен ли Америке социализм?», а Изабель исследует тему сект.

– А как узнать, где секта, а где нет? – спрашивает Конрад.

Изабель листает большую оранжевую папку и останавливается на странице, исписанной мелким почерком.

– В этом-то и вопрос. Я еще до конца не поняла; считается, что у секты есть вот эти признаки. – Она зачитывает по пунктам: Запрет на сообщение какой-либо информации об организации тем, кто в ней не состоит. Наличие нетрадиционных целей или вероучений. Наказание за выход из организации. Наличие харизматичного лидера. Обязанность членов организации безвозмездно работать на нее и жертвовать личную собственность и деньги. По-моему, самые интересные пункты второй и четвертый.

– Тогда получается, что католическая церковь тоже секта? – спрашиваю я. – Харизматичный лидер, пожалуйста – папа, и изгнать могут, если правила не выполнять.

Изабель хмурится.

– Нет. Если какая-то организация существует уже очень долго или становится суперпопулярной, вряд ли ее можно назвать сектой. Еще секта стремится во что бы то ни стало удержать своих последователей, а католическая церковь лучше потеряет часть прихожан, чем будет терпеть в своих рядах тех, кто категорически не согласен с ее учением. И еще – у церкви благородные цели: благотворительность, всякие добрые дела и ценности традиционные.

– А мормоны? – спрашивает Конрад, направляясь к столику с перекусом.

– Мормоны не запрещены законом. У них есть странные ритуалы, но то же самое можно сказать о любой мировой религии.

Конрад возвращается с бумажной тарелкой и двумя баночками колы и садится на один стул ближе к Изабель.

– Закон – вещь относительная, – замечает он, протягивая ей одну из баночек.

Изабель берет печенье с тарелки Конрада, и тот, похоже, доволен. Несмотря на некоторую зацикленность на деньгах, что в его случае объяснимо, он – хороший парень.

– Каково было жить в Сан-Франциско, когда тут действовал «Храм народов»[23]? – спрашивает меня Конрад, очевидно пытаясь произвести впечатление на Изабель.

– А мне, по-твоему, сколько лет? – ухмыляюсь я.

– Ну, пятьдесят. – Он пожимает плечами.

– Не-а, – улыбаюсь я. – Я был еще совсем маленьким, когда Джим Джонс переехал со своими последователями в Гайану. Но помню, что родители говорили про семью знакомых, которые погибли в Джонстауне[24]. – Мне вспоминаются фотографии, опубликованные по случаю годовщины того трагического события несколько месяцев назад: разросшиеся джунгли почти не оставили следа от поселения, где когда-то жил Джонс со своими последователями.

– Радует то, что сейчас секты не так популярны, как раньше, – говорит Изабель. – Я думаю, это благодаря интернету, ну и вообще тому, что информации больше стало. Сектам приходится очень стараться, чтобы изолировать своих членов.

Пока подходят остальные ребята – Эмили, Маркус, Мэнди и Тео, – я раздумываю о том, о чем мы только что говорили. Если опираться на определение Изабель, «Договор» – не секта. Да, Орла – влиятельная фигура, но цель «Договора» совпадает с традиционными ценностями. Фактически она – буквально воплощение традиционных ценностей. Кроме того, насколько мне известно, «Договор» не требует от своих членов денежных взносов. Даже наоборот, если вспомнить крутые вечеринки, персональных инструкторов и возможность съездить куда-нибудь отдохнуть на выходные. С другой стороны, по нескольким пунктам «Договор» подходит под определение секты: о нем нельзя никому рассказывать, и, если вступишь в него, выйти будет нелегко. Однако миссия «Договора» совпадает с моей главной целью в жизни: счастливый брак с любимой женщиной.

Конрад достает из рюкзака книгу и показывает на обложку.

– У нашего преподавателя правые взгляды. Хочет, чтобы мы «Источник»[25] прочитали. А я не буду.

– Ну почему же, попробуй, – предлагаю я.

Изабель с отвращением косится на книжку.

– Зачем нам читать эту страшную фашистскую пропаганду?

– Книга страшная, да, но не в том смысле. Страшное в ней только то, что со многим можно согласиться.

– Ну, раз вы так говорите, – тянет Конрад, а сам перемигивается с Изабель. Значит, они заодно в этом вопросе. И когда я успел стать поборником авторитаризма?

56

Каждый раз, когда по улице проезжает велосипед, я внутренне сжимаюсь и судорожно пытаюсь припомнить, не сделал ли я чего такого. Обычно «железный конь» проносится мимо нашего дома куда-то в сторону улицы Кабрильо. Однако сегодня, в среду, он останавливается возле нас, и я слышу устрашающий стук велосипедных туфель по ступенькам крыльца.

Курьер тот же самый.

– Вы, ребята, не даете мне расслабиться.

– Извини. Пить хочешь?

– Конечно.

И вот он уже в доме. Кладет конверт на столик в прихожей, адресом вниз, чтобы я не видел, чье на нем имя.

Я наливаю шоколадного молока. Достаю пачку печенья. Курьер усаживается за стол. Из вежливости я тоже сажусь рядом, хоть мне и не терпится поглядеть, кому адресован конверт.

Курьер пускается в долгий рассказ о том, что к нему только что переехала подружка из Невады. Я слушаю его, и мне не хватает духу сказать, что, наверное, у них ничего не получится. Уж очень многое говорит против. Из-за сумасшедших цен на жилье подружка стала жить у него. Он признает, что все произошло слишком быстро, что он был не совсем готов к этому шагу, но она поставила ему ультиматум: или он берет ее с собой в Сан-Франциско или между ними все кончено. Неготовность жить вместе плюс ультиматумы… ни к чему хорошему это не приведет.

Как только за курьером закрывается дверь, я хватаю конверт – и застываю. На нем мое имя. Мне тут же становится стыдно: я должен радоваться, что письмо мне. Джоанна говорила, что нужно постараться отвлечь внимание «Договора» от Элис. Единственный проступок, который приходит мне в голову, это то, что я забыл про ежемесячный подарок. Хотя не исключено, что сделал и что похуже. Например, ездил в «Хиллсдейл».

Звоню Элис. Сначала удивляюсь, что она отвечает сразу же. Потом вспоминаю: «Всегда отвечайте на звонок супруга/супруги». У них там сегодня слушание по нашумевшему делу о начальнице, которая в прошлом году ударила практикантку. В присутствии всего коллектива начальница стала кричать на практикантку за то, что та недостаточно быстро управлялась с компьютерной программой. Окончательно разозлившись, она отпихнула ее в сторону, и бедняжка упала, ударившись головой об стол. Кровищи было…

В трубке шум.

– У нас пять минут перерыва, потом «зоопарк» продолжится, – говорит Элис. – Так что давай быстрее.

– Курьер приезжал.

Долгое молчание.

– Черт. Ненавижу среду.

– Письмо мне.

– Странно.

Мне только кажется или она не очень удивлена?

– Еще не смотрел, что там, хотел сначала позвонить тебе.

Я открываю конверт, внутри один листок бумаги. В трубке слышно, как помощница Элис что-то ей говорит.

– Читай, – нетерпеливо просит Элис.

– Дорогой Джейк, – читаю я. – Время от времени мы приглашаем друзей принять участие в беседах как на общие, так и на конкретные темы. Такие беседы помогают Комитету получать и правильно оценивать сведения, касающиеся одного или нескольких членов нашей организации. Данный документ носит пригласительный характер, однако мы настоятельно рекомендуем вам приехать и оказать Исправительному комитету необходимое содействие. Достижение вашей цели – наша общая цель.

– Называется, попробуй не приехать, – настороженно произносит Элис.

Я читаю мелкую приписку внизу.

– Я должен явиться в аэропорт сегодня вечером в девять.

– Поедешь?

– Разве у меня есть выбор?

В трубке снова шум. Я жду, что Элис станет меня отговаривать, но она отвечает:

– Пожалуй, что нет.

Я швыряю письмо на стол и иду на работу. Не надо было домой на обед приходить.

Профилактическая консультация с детьми предподросткового возраста немного отвлекает меня от мыслей о письме. Поведение детей десяти-двенадцати лет труднее всего оценивать, приходится обращать еще больше внимания на каждую реплику и невербальный знак. Мотивы взрослых обычно проще понять, с детьми же сложно потому, что они еще сами не осознают своих мотивов.

После консультации чувствую себя очень уставшим и выхожу прогуляться. Покупаю последний лимонно-шоколадный кекс-скон в пекарне. На работу возвращаюсь, полный решимости ехать вечером в аэропорт. Лучше сделать то, что просят, чтобы не привлекать к себе внимания. То, что я люблю Элис, сомнений в «Договоре» не вызовет, но если там примутся под лупой рассматривать все, что я сделал или не сделал, то пусть подозрение падает на меня одного.

Эвелин хмурится, когда я сообщаю ей, что завтра не приду на работу. С ужасным чувством отменяю завтрашние встречи с клиентами.

Дома складываю в дорожную сумку туалетные принадлежности, смену одежды – приличной, но не слишком официальной. Когда в семь тридцать приезжает Элис, я уже сижу в синем кресле. Собранная сумка стоит рядом на полу.

– Значит, едешь, – констатирует Элис.

Разум говорит мне, что нечего туда бежать по первому зову. Но я не хочу потом разбираться с последствиями, если не поеду.

Элис стоит передо мной, кусая ногти. Мне бы какой-то знак, что она гордится мной или хотя бы благодарна за то, что я собираюсь сделать ради нас. Как ни странно, она, похоже, сердится. Не на «Договор» – на меня.

– Наверное, ты что-то нарушил.

– С подарком опоздал, – отвечаю я. Потом спрашиваю открыто: – Откуда они узнали?

– Боже мой, Джейк! Думаешь, я им сказала? Нет, тут что-то другое. – Она смотрит на меня укоризненно, будто ждет, что я сознаюсь в каком-то преступлении, но я улыбаюсь и говорю:

– Моя совесть чиста.

Элис даже не переоделась. Не обняла меня и не поцеловала.

– Я тебя отвезу.

– Переоденешься?

– Нет. – Она смотрит на часы. – Лучше выехать прямо сейчас.

Такое чувство, что она хочет поскорее от меня избавиться.

Машин на дороге мало, у нас есть время, чтобы перехватить по буррито в кафе.

– Пожалуйста, скажи, что у тебя был плохой день на работе, – говорю я, ставя соус гуакамоле и две баночки пива на столик. – Неужели я заслужил чем-то такую холодность?

Элис окунает чипс в гуакамоле и медленно жует.

– Слушание прошло паршиво. Обвиняемая назвала меня нахалкой. Жуткая стерва. Дай письмо.

Я достаю конверт из сумки. Пока Элис читает, я забираю буррито на стойке. Вернувшись, я вижу, что Элис доела гуакамоле и чипсы. Ерунда, просто на нее не похоже. Она знает, как сильно я люблю гуакамоле.

Элис складывает письмо несколько раз и возвращает его мне.

– Вряд ли что-то серьезное. За тобой не прислали громилу на внедорожнике и не утащили в пустыню.

– Боже, Элис, ты как будто разочарована.

– Ты ведь ничего не нарушил?

– Нет.

– А если бы нарушил, я бы знала. – Она делает большой глоток пива. Потом смотрит мне в глаза, и, улыбнувшись, говорит «голосом Дарта Вейдера»: – Весь свод правил сводится к одному правилу: никаких секретов от супруги… Ты ведь мне обо всем рассказал?

– Конечно.

– Тогда все хорошо, Джейк. Поехали.

Огни в аэропорту не горят. Мы с Элис сидим в машине и разговариваем. В ее голосе больше нет раздражения и укоризны, ко мне будто вернулась моя Элис. Может, я просто неправильно понял ее сегодня. В восемь пятьдесят шесть в окне аэропорта зажигается свет, и на взлетной полосе загораются огни. Я чуть-чуть опускаю стекло и слышу гул самолета в небе. Он разворачивается над океаном и идет к взлетно-посадочной полосе. В одной из машин на парковке загорается свет. Это хетчбэк «мазда».

– А это не Чака и Евы машина? – спрашивает Элис.

– Черт. Как думаешь, кто из них влип?

– Чак, конечно.

Самолет катится по взлетно-посадочной полосе. Из «мазды» выходят Чак с Евой. Неловко обнимают друг друга, потом Ева пересаживается на водительское место. Мы тоже выходим из машины. Я целую Элис, а она крепко меня обнимает.

Мы с Чаком доходим до ворот одновременно. У меня в руках сумка, а у Чака с собой ничего нет.

– Друг, – приветствует он меня, пропуская первым в ворота.

– Здравствуй, друг, – с трудом выдавливаю я.

В самолете опускается трап.

– Друзья, – с австралийским акцентом говорит пилот.

Я поднимаюсь по трапу и занимаю сиденье сразу за кабиной пилота. Чак садится на ряд дальше меня. Самолет очень хороший: с каждой стороны по ряду кожаных кресел, сзади бар с напитками, в карманах сидений журналы и газеты.

– Может немного потрясти, – предупреждает пилот, втягивая трап и закрывая дверь. – Хотите кока-колы или воды?

Мы оба отказываемся. Чак берет «Нью-Йорк таймс» и погружается в чтение, а я закрываю глаза, приготовившись подремать. Хорошо, что я выпил пива, а то не уснул бы. Просыпаюсь я через час от лязга шасси. Самолет садится на неровную взлетно-посадочную полосу.

– Хорошо отдохнул? – спрашивает Чак.

Настроение у него, похоже, улучшилось.

– Мы там, где я думаю?

– Другого Фернли нет. Хорошо, что тебе удалось поспать. Силы понадобятся.

Черт.

57

Мы едем по летному полю и останавливаемся у электрифицированного забора. Минуты через две дверь в самолете открывается и раскладывается трап.

– Ну все, началось, – говорит Чак.

К нам идут мужчина и женщина в темно-синих рубашках и брюках. Мужчина отводит Чака в сторону и велит ему встать на желтую линию и поднять руки. Потом обследует его металлодетектором и на удивление тщательно обыскивает. Чак стоит неподвижно. В Фернли он явно не впервые. Мужчина завершает обыск и надевает на Чака широкий кожаный пояс, к которому прикреплены наручники и наножники. Я морально готовлюсь к тому же самому, однако меня не трогают.

– Готов! – кричит охранник.

Раздается громкий гудок, половинки ворот разъезжаются.

Чак заходит внутрь, будто уже знает, что и куда, охранник идет за ним следом. Мы с охранницей стоим и смотрим. Видимо, есть какая-то определенная процедура, но я понятия не имею какая.

Чак идет по длинной желтой линии, которая ведет к массивному бетонному зданию. Сторожевые вышки, двойной забор с колючей проволокой, прожекторы – и правда тюрьма. Я поеживаюсь. Еще один гудок, и Чак с охранником исчезают в здании. Дверь с грохотом захлопывается за ними.

Охранница с улыбкой поворачивается ко мне.

– Добро пожаловать в Фернли, – говорит она приветливо.

Мы с ней идем к гольфкару, который все это время стоял слева от нас. Я кладу сумку на заднее сиденье. Мы объезжаем весь тюремный комплекс и сворачиваем на длинную, вымощенную плитками дорожку. Элис говорила, что тюрьма большая, но на самом деле ее размеры просто поражают. Гольфкар останавливается у здания, больше похожего на чей-то особняк, чем на тюрьму. Если с той стороны, откуда мы приехали, сплошь заборы и бетонные плиты, то здесь – тенистая аллея, ярко-зеленая лужайка, теннисный корт и бассейн. Охранница выходит из гольфкара и берет мою сумку.

Внутри здание похоже на гостиницу. За блестящей стойкой ресепшена цвета красного дерева стоит молодой человек в униформе – двубортном темно-синем пиджаке с нелепыми погонами.

– Джейк?

– Признаю́ свою вину, – выпаливаю я и тут же жалею о неуместной шутке.

– У вас номер люкс. – Молодой человек подвигает ко мне листок с отпечатанным текстом. – Вот программа мероприятий на завтра и карта комплекса. Пользование сотовой связью ограничено, поэтому если вам понадобится позвонить, предупредите меня заранее, и я организую вам звонок из зала совещаний. – Он набрасывает схему коридоров на листке бумаги и прочерчивает на ней путь до моего номера. – Мы дежурим круглосуточно семь дней в неделю, если что-то понадобится, не стесняйтесь, подходите.

– А ключ? – спрашиваю я.

– Не нужен. У люксовых номеров нет замков.

Меня тянет спросить, чем, черт побери, я заслужил люкс, но вряд ли стоит. Вообще, все это более чем странно. Если бы меня отвели в тюрьму в наручниках, как Чака, я бы меньше дергался.

В лифте даже люстра есть. Я оглядываю потолок в поисках камеры. Вот она, в углу. Номер триста семнадцать – в самом конце длинного коридора с красной дорожкой. В просторной комнате огромная кровать, плоский телевизор. Окна выходят на теннисные корты и бассейн. Света мало, в окно хорошо видно россыпь звезд на небе. Я виновато думаю, что с Элис тут обращались намного хуже.

Ложусь на кровать и включаю телевизор. Пощелкав по каналам, понимаю, что антенна настроена только на европейский спутник. «Евроспорт», четыре канала «Би-би-си», документальный фильм про ирландский картофельный голод, специальный репортаж из балтийских стран, старинные «Монти Пайтоны» и трансляция с чемпионата по гигантскому слалому в Швеции.

Читаю программу, которую мне дали внизу. Оказывается, я должен спуститься в холл в десять утра. Дальше просто «встреча с десяти до двенадцати», потом ланч, потом еще два часа встреч. Мне было бы спокойнее, если бы где-то было написано: «Обратный рейс в три часа дня».

Два часа пялюсь на какой-то футбольный матч и засыпаю. Из страха проспать встаю в шесть. Только я выхожу из душа, как раздается стук в дверь. Под дверью стоит поднос с тостами, чашкой горячего шоколада со взбитыми сливками и международной версией «Нью-Йорк таймс».

Надо бы выйти и исследовать здание, но мне слишком тревожно, так что я остаюсь в комнате. Интересно, что сейчас делает Элис? Скучает ли по мне?

В девять сорок четыре, одетый в черные брюки и белую рубашку, я спускаюсь в холл. Ко мне спешит администратор с еще одной чашкой горячего шоколада и предлагает сесть. Я опускаюсь в мягкое замшевое кресло и жду. Ровно в десять в холл входит мужчина и, подойдя ко мне, представляется:

– Гордон.

Среднего телосложения, черные волосы, тронутые сединой на висках. Очень дорогой костюм.

Я встаю и пожимаю его протянутую руку.

– Приятно наконец-то познакомиться. Столько читал о вас.

– Надеюсь, только хорошее, – натужно улыбаюсь я.

– В каждом из нас есть и хорошее, и плохое, – подмигивает он мне. – Вы тут уже осмотрелись?

– Нет, – отвечаю я, жалея, что несколько часов просидел в номере.

– Очень зря. Место необычайно интересное.

Мне никак не удается понять, в каком Гордон расположении духа и какого он возраста. Ему может быть и пятьдесят пять и гораздо меньше. У него ирландский акцент, но лицо загорелое, так что понятно, что в Ирландии он не был уже давно.

Мы идем по лабиринту коридоров и поднимаемся на четыре лестничных пролета. Наверху опять длинный коридор с окнами по обеим сторонам. Он похож на переход между двумя мирами, в одном из которых есть отель, аллея, лужайка, бассейн, учебное поле для гольфа и что-то вроде спа-салона. Территория отеля с трех сторон огорожена высокой стеной, на которой нарисованы умиротворяющие картинки: пляжи, море, небо. Стена такая высокая, что даже сверху не видно то, что за забором. По другую сторону перехода – совершенно противоположный пейзаж: длинное здание тюремного комплекса, электрифицированные заборы, сторожевые вышки, бетонные дворики, люди в серых робах, медленно бредущие в пыли. А за всем этим бескрайняя пустыня. Тюрьма выглядит уродливо и жутко, но простирающаяся за ней пустыня пугает еще больше. Даже если не брать в расчет заборы и охранников, далеко отсюда не убежишь.

Гордон набирает длинный код на цифровой панели, и дверь открывается. Красная дорожка и живописные виды сменяются казенными зелеными стенами. Гордон вбивает код на следующей двери и пропускает меня вперед. Неожиданно из какого-то темного бокового коридора к нам выходит мужчина помоложе в серой униформе. Я поеживаюсь, чувствуя у себя на шее его дыхание. Мы идем все дальше куда-то в глубь бетонного здания. Я следую за Гордоном, а охранник – за мной. Через одинаковые отрезки пути перед нами вырастают двери. Каждый раз Гордон вводит код, дверь открывается и с лязгом захлопывается позади. Такое ощущение, что мы направляемся в самый центр тюрьмы. Каждый раз при звуке захлопнувшейся двери у меня возникает чувство безысходности.

В конце концов мы спускаемся куда-то по крутой лестнице. Тридцать три ступеньки. Внизу поворачиваем направо, потом налево, потом снова направо. Я пытаюсь запомнить путь, но мы все идем и идем, снова двери, коридоры… Интересно, код везде одинаковый или Гордон держит в памяти десятки кодов? Даже если мне сейчас дать их все, я ни за что не найду выход. Я в ловушке.

Да тут можно сгинуть, и никто не узнает. Нет, если бы меня хотели убить, то выстрелили бы в голову прямо у самолета. Наверное, Гордону просто нравится эта игра – заводить меня, как крысу, все дальше и дальше в лабиринт, пока я не умру от страха и усталости.

Интересно, что будет, если я попытаюсь убежать? Должен же где-то быть выход. Будто прочитав мои мысли, Гордон спрашивает:

– Хотите подробнее осмотреть эту часть комплекса?

– С удовольствием, – отвечаю я.

Ему, похоже, нравится ответ.

– Отлично. Так и поступим сразу после того, как решим несколько вопросов.

Каких еще вопросов? Как мне на них отвечать? Наверняка есть такие ответы, которые даруют выход на свободу, и такие, которые ведут дальше по темным коридорам в сопровождении мордоворотов в униформе.

Последняя дверь. Последний код, и мы втроем – Гордон, охранник и я – попадаем в ярко освещенную комнату. Посередине стоят два стула, стол, на столе какие-то металлические крепления в виде колец и желтая папка с документами. Один из стульев привинчен к полу. В стене огромное тонированное стекло. Двустороннее зеркало?

– Присаживайтесь, – приглашает Гордон, указывая на привинченный стул.

Я сажусь, стараясь не смотреть на железные кольца прямо передо мной.

Зачем понадобились номер люкс и сервис пятизвездочного отеля? Усыпить мою бдительность?

Гордон садится напротив меня. Охранник остается стоять у закрытой двери.

– Джейк, – говорит Гордон, – большое спасибо за то, что согласились помочь нам в расследовании.

Я не ожидал услышать свое имя. Члены «Договора» обычно обращаются друг к другу просто «друг». Разве Гордон не из «Договора»?

– Зачем я здесь? – спрашиваю я как можно спокойнее.

Гордон ставит локти на стол и соединяет попарно указательные и безымянные пальцы. Типичный жест, означающий надменность и уверенность в своем интеллектуальном превосходстве над собеседником.

– Такие беседы необходимы для того, чтобы тщательнее изучить доведенные до нашего сведения проблемы. Эти проблемы затрагивают множество различных аспектов и требуют всестороннего расследования, которое позволит принять разумное и единственно правильное решение.

Много ничего не значащих слов. Я давно заметил, что в «Договоре» никогда не переходят к делу, не напустив словесного тумана. Всему предшествуют долгие объяснения и завуалированные попытки снять с себя ответственность. Наверное, каждый сотрудник «Договора» обязан заучить наизусть определенный набор бессодержательных фраз, составленных Орлой и ее приближенными. На всем протяжении истории фашисты и организаторы сект обращались к людям на своем собственном языке, призванном скрыть правду, сбить слушателя с толку и заставить его поверить в свою исключительность.

Гордон открывает лежащую перед ним папку.

– Итак, не могли бы вы рассказать все, что вы знаете о Джоанне Чарльз?

Сердце у меня замирает.

– Джоанне Чарльз? – переспрашиваю я, стараясь говорить так, чтобы мой голос звучал одновременно удивленно и отстраненно. – Я ее едва знаю.

– Ну, начнем с того, что вам точно о ней известно. Как вы познакомились?

– Мы с Джоанной Вебб, сейчас Чарльз, вместе учились в университете.

Гордон кивает.

– Продолжайте.

– Оба были старшими по этажу в общежитии на последнем курсе. Виделись два или три раза в неделю на собрании старост и на занятиях. Подружились. Иногда встречались, чтобы обсудить рабочие проблемы, обменяться конспектами или просто обсудить новости.

Гордон снова кивает. Проходит еще несколько секунд. Он явно хочет знать больше. Такая тактика: человек, поставленный в подчиненное положение, будет говорить и говорить, просто чтобы не молчать и не выглядеть жалко. Я не поддамся.

– В нашем распоряжении весь день, – пожимает плечами Гордон. – Часы. Дни. Сколько понадобится.

– Но я не знаю, чего вы от меня хотите. Повторяю, мы с Джоанной едва знакомы.

– Расскажите больше о том времени, когда вы вместе учились. Об этом вы ведь можете рассказать?

Я обдумываю его слова. Что будет, если отказаться отвечать? Гордон и правда продержит меня в этой комнате целую вечность?

– На третьем курсе, – говорю я, – у нас осталось всего четверо старост, в том числе я и Джоанна. Мы часто виделись в столовой или на каких-нибудь мероприятиях.

– Обедали вместе?

– Иногда.

– Можно сказать, что вы дружили?

– Пожалуй. Разумеется, живя в одном общежитии, мы довольно хорошо знали друг друга.

– С родственниками она вас знакомила?

– Может быть. Это было давно.

Судя по виду охранника, он начинает терять терпение.

– А не встречались ли вы с ее родственниками, когда ездили к ним на Палос-Вердес[26] на День благодарения? – говорит Гордон, пролистывая документы в папке.

Черт, откуда он узнал?

– Да, возможно.

– А после этого вы у нее дома были?

– Не помню. Как я уже сказал, это было давно.

– А не посещали ли вы дом ее родителей еще пять раз?

– Ну, я не записывал, – раздраженно говорю я.

– У вас были отношения с Джоанной? – невозмутимо спрашивает Гордон.

Я смотрю на вделанные в стол наручники. Почему мне их не надели? Хотят попугать для начала? Какого сигнала ждет охранник?

– Романтические отношения, – уточняет Гордон.

– Нет. – Я решительно качаю головой.

– Вы близко ее знали?

– Да. Много лет назад.

– В начале беседы вы заявили, что вообще едва были с ней знакомы.

Я смотрю на стекло в стене. Кто сейчас стоит за ним? И почему они так хотят знать о моих отношениях с Джоанной?

– Люди могут сильно измениться за двадцать лет. Так что теперь я могу сказать, что едва ее знаю. После окончания университета мы продолжили обучение в аспирантуре в разных штатах.

– И не видели друг друга до того вечера на вилле «Карина»?

– Именно так.

– Не переписывались ни по электронной почте, ни по обычной?

– Не помню, я со многими однокурсниками переписывался.

– Когда вы увидели ее на вилле «Карина», то сразу узнали?

– Конечно.

– Были рады встрече?

– Конечно, почему нет? Джоанна – прекрасный человек, была по крайней мере. Приятно видеть старого друга среди незнакомых людей в новой обстановке.

– Когда вы увиделись с ней в следующий раз?

Я стараюсь отвечать уверенно. А сам думаю, что тот, кто стоит за стеклом, наверняка оценивает каждое мое движение. Может быть, где-то тут есть датчики, измеряющие частоту пульса, температуру, оценивающие мои жесты.

– На ежеквартальном собрании в Вудсайде.

– О чем вы подумали, когда ее увидели?

– Она была со своим мужем, Нилом, – спокойно отвечаю я. – Они производят впечатление очень счастливой пары.

– Помните, что на ней было?

– Синее платье, – отвечаю я и немедленно жалею об этом.

Гордон наверняка думает: с чего бы он так внимательно ее разглядывал?

– А после?

– Тогда был последний раз, – говорю я так равнодушно, как только могу. Я уже соврал и теперь придется врать дальше.

Гордон перекладывает листки бумаги в папке и, ухмыльнувшись, говорит охраннику:

– Последний раз.

– Да, – подтверждаю я.

Мы сидим молча, в воздухе повисла моя ложь.

– Джоанна тоже здесь? – наконец спрашиваю я.

Глупо, наверное, но я должен хоть о чем-то спросить, опередить их.

Гордон удивлен.

– Да, она здесь. Хотели бы увидеться с ней?

Черт. Раз я спросил, здесь ли она, было бы подозрительно ответить, что не хочу.

– Ну, учитывая то, что я больше здесь никого не знаю, то да, хотел бы.

– Возможно, мы устроим вам небольшую экскурсию, – говорит Гордон. – А потом сможете улететь в Хаф-Мун-Бэй.

– Хорошо, – говорю я, стараясь не выказывать слишком много энтузиазма.

Прошел ли я тест? Нужно ли будет идти на ту двухчасовую послеобеденную встречу, которая указана в программе?

Дверь открывается. На этот раз охранник идет впереди, я посередине, Гордон – за мной. Мы проходим еще несколько коридоров и выходим во двор, со всех сторон окруженный забором. Я глубоко вдыхаю сухой теплый воздух и щурюсь от яркого солнца. В центре двора баскетбольная площадка, вокруг – беговая дорожка. На скамейке в дальнем конце двора сидит светловолосый мужчина в ярко-красной робе. Увидев нас, он встает. Охранник направляется к нему.

Я иду за Гордоном по двору.

– Окружная тюрьма штата Невада была построена в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, – заученно рассказывает Гордон. – Почти тринадцать лет в ней содержались девятьсот восемьдесят заключенных, в том числе и особо опасные преступники. В начале двухтысячных большую часть преступников выпустили, и Фернли решили закрыть. Расположение посчитали неудобным, а содержание комплекса – слишком дорогостоящим, к тому же были попытки побега, в результате которых несколько заключенных погибли.

Мы подходим к двери другого здания. Я оглядываюсь на охранника. Он по-прежнему стоит с блондином в робе, точнее, не с ним, а за ним. Похоже, надевает ему наручники.

Еще одна дверь, и мы заходим в комнату, где в стеклянной кабинке с окошком сидит женщина. На стенах десятки мониторов, передающие изображения с камер наблюдения. Женщина отрывает взгляд от мониторов и кивает Гордону, потом просовывает в щель под стеклом ярко-оранжевый бейдж на шнурке.

– Не снимайте, – говорит Гордон, надевая бейдж мне на шею.

Женщина нажимает кнопку, перед нами открывается дверь. Вот теперь мы, похоже, в самом центре тюрьмы. Справа, слева и спереди коридоры. В каждом коридоре три уровня, на каждом уровне по двадцать камер. По редким звукам становится понятно, что не все они пусты.

– В камеру зайти хотите? – спрашивает Гордон, ведя меня по коридору.

– Смешно, – говорю я.

– А я не шучу.

В одной из камер на койке сидит мужчина и читает «Кодекс». Зрелище, надо сказать, отрезвляющее. Стильная стрижка и ухоженные руки мужчины не вяжутся со спартанской обстановкой и ярко-красной робой.

Мы доходим до столовой. За столиками никого нет, только на кухне повара гремят кастрюлями и сковородками. Длинные металлические столы и скамьи привинчены к полу. Аромат свежих овощей, приправ, жареной курицы не вяжется с этим угрюмым местом.

– Еда тут вкусная, – говорит Гордон, будто читая мои мысли. – Готовят сами заключенные. На этой неделе нам повезло – у нас находится владелец мишленовского ресторана из Монреаля. Вчера просто невероятный шоколадный мусс приготовил. Если задержитесь тут, не пожалеете.

У меня возникает отчетливое ощущение, что он надо мной издевается. Если задержитесь. Как будто это я решаю, задерживаться мне тут или нет.

Грохот сковородок затихает. Теперь слышен только звук наших шагов по гладкому бетонному полу.

– Так Джоанна здесь? – нервно уточняю я.

– Да, – отвечает Гордон. – Немного терпения.

Еще дверь, и мы оказываемся в восьмиугольной комнате. В каждой стене по двери. В середине каждой – узкая щель. Я с ужасом догадываюсь, что это карцеры. Пытаюсь по звукам понять, есть ли в них люди. Вот кто-то кашлянул, и снова тишина.

Как психотерапевт, я не только шокирован, но и глубоко возмущен. Да как они смеют держать людей в полной изоляции?

– Кто здесь? – громко спрашиваю я, почти уверенный, что сейчас услышу Джоаннин крик о помощи.

Гордон хватает меня за руку.

– Расслабьтесь. – Когда тебя крепко держат за руку, не очень-то расслабишься. – Вас привезли сюда силой?

– Нет.

– Вот именно. Сюда приезжают добровольно, как и ваша милая жена Элис.

Я вздрагиваю, услышав имя Элис из уст этого человека.

– Здесь никого не держат против воли, Джейк. Каждый заключенный осознает свои проступки и благодарен нам за возможность подумать над своим поведением в благоприятствующей этому обстановке.

Он подходит к одной из камер и произносит в щель:

– Вы приехали сюда добровольно?

Сначала ничего не слышно, потом мужской голос произносит:

– Да.

– Вас держат здесь против воли?

– Нет, – отвечает мужчина слабым, усталым голосом.

– С какой целью вы здесь оказались?

На этот раз заключенный отвечает быстро и уверенно:

– С целью пересмотра своего поведения в связи с неоднократно совершенной в мыслях супружеской изменой.

Никак не могу понять, какой у говорящего акцент. Вроде бы японский.

– Наблюдается ли прогресс?

– Несомненно. Я благодарен за то, что мне дали возможность пересмотреть свое поведение и привести его в соответствие с нуждами моего брака и правилами «Договора».

– Прекрасно, – говорит Гордон в щель. – Вам что-нибудь нужно?

– Нет, у меня все есть.

Черт. Да неужели это происходит на самом деле?

Гордон поворачивается ко мне.

– Знаю, что вы думаете, Джейк. У вас на лице написано беспокойство. Но уверяю вас, если первоначально эти помещения и были карцерами, сейчас они служат чем-то вроде монашеских келий, где сбившийся с верного пути человек может спокойно переосмыслить данные им брачные клятвы.

– Сколько он уже тут находится?

Гордон улыбается.

– Разве принято спрашивать монаха, сколько времени он провел в своей келье? Или требовать от монахини отчета в том, насколько истово она верит в Бога?

Он снова берет меня за руку, на этот раз мягко.

– Пойдемте, мы почти на месте.

Мы проходим еще одну дверь, и Гордон указывает направо. Там что-то вроде комнаты ожидания.

– В этом отсеке находятся те, кто ожидает суда. По-моему, здесь какое-то время находилась ваша жена. Всячески помогала следствию. Просто идеальный посетитель нашего заведения. Здесь же зал суда. Комнаты свиданий и кабинеты адвокатов. Впрочем, нам нужно немного дальше.

Он поворачивает налево, к двойным дверям. Прежде на всех дверях были цифровые панели, на этих же просто цепь с замком.

– Это особое крыло для тех, кто ожидает суда в течение длительного срока. Здесь и находится ваша подруга Джоанна. Вообще-то ее дело оказалось крайне любопытным. Большинство наших посетителей понимают: чем честнее они будут отвечать, тем быстрее покинут стены этого заведения. Честность превыше всего.

Гордон поворачивает колесико замка. Потом распутывает цепь. Мы входим внутрь, и дверь за нами сразу захлопывается. Где-то щелкает датчик движения, луч света выхватывает из темноты какое-то возвышение в центре комнаты. По бокам его две ступеньки, а вокруг – толстые стеклянные стены. На одной из них замок и ручка. Гордон поднимается по ступенькам, вставляет ключ в замок и открывает дверь.

– Можете зайти, Джейк.

В углу стеклянной каморки кто-то сидит, обхватив руками колени и прижавшись к стене. Я хочу повернуться, врезать Гордону и сбежать из этого ужасного места. Звук закрывшейся за нами двери все еще отдается эхом от бетонных стен.

Я поднимаюсь по ступенькам. В каморке нет ни стульев, ни кровати, ни одеяла – вообще ничего. Только железный унитаз в углу и голый холодный пол. Все внешнее помещение погружено в темноту. Я не вижу Гордона, однако знаю – он там, по другую сторону стекла.

– Джоанна? – шепчу я.

Она поднимает на меня глаза. Моргает и со стоном закрывает лицо руками. Сколько она просидела в полной темноте – день, два, больше? На ней совсем нет одежды, спутанные каштановые волосы спадают на плечи. Она медленно отнимает ладони от лица и смотрит на меня с таким изумлением, будто я разбудил ее от глубокого сна.

– Джейк?

– Да.

Она выпрямляется и подтягивает колени к груди, пытаясь прикрыть наготу.

– У меня линзы забрали. Все расплывается.

Я осматриваю комнату – нет ли микрофонов. Их не видно, но какая разница? Гордон где-то тут, за стеной. Наблюдает, прислушивается.

Я сажусь напротив Джоанны, спиной к стеклу, надеясь, что так она будет чувствовать себя хоть немного защищенной от любопытных глаз.

– Меня спрашивали о тебе. – Я хочу рассказать ей свою версию событий, прежде чем она скажет что-нибудь, из-за чего у нас обоих будут неприятности.

Или она уже рассказала им о нашей встрече в «Хиллс-дейле»? Я вздрагиваю при одной мысли о том, что они всё знают.

– Я сказал им правду, – говорю я громко и отчетливо. – Что я не видел тебя с вечеринки у Юджина в Вудсайде.

Судя по виду Джоанны, она еще не совсем пришла в себя и, возможно, даже не понимает, что я говорю.

– Я сказал им, что вы с Нилом очень счастливы.

– Мне стыдно, – произносит она моргая.

Ее чем-то накачали?

– Ты меня двадцать лет голой не видел.

Тут же накатывают воспоминания о той ночи в общежитии и наших неумелых, осторожных ласках. Она так смущалась.

Я внутренне сжимаюсь. Зачем она это говорит? Ее слова противоречат всему сказанному мной.

– Ты, наверное, меня с кем-то путаешь.

Я прямо чувствую, как Гордон вслушивается в каждое слово, изучает каждое движение, и мне вдруг с ужасающей ясностью становится понятно, что вся эта поездка – и номер люкс, и долгое блуждание по лабиринту коридоров, допрос, карцеры – все было спланировано ради этого самого момента.

– Мне нечего стыдиться, – продолжает Джоанна, будто не слыша меня. – Они хотят, чтобы я стыдилась, а я не буду. – Она отнимает руки от груди, вытягивает ноги. Носки ее ног направлены на меня. Грудь у нее маленькая, кожа бледная. Неожиданно Джоанна слегка раздвигает ноги. Мой взгляд невольно падает туда. Я краснею и быстро перевожу взгляд на ее лицо. По нему скользит странная улыбка.

И в этот момент стена за моей спиной с грохотом приходит в движение. Сначала я думаю, что мне это только кажется. Однако стена за Джоанной тоже движется. Я подаюсь вперед. Джоанна тоже.

– Каждый час, – говорит она. – Камера становится на дюйм меньше.

– Что?

– Камера уменьшается. Значит, мое поведение им очень не нравится. Меня расплющит, а они так и не поверят, что я сказала правду.

У меня по коже бегут мурашки. Как она может говорить об этом спокойно? Неужели они и правда способны совершить такое зверство? Конечно же, нет. В колледже я читал про психологические эксперименты, и мы с Джоанной обсуждали их на вечерних семинарах. Эксперименты эти были такими жестокими, что и спустя много лет подопытным снились кошмары и они страдали от различных расстройств психики. Один из наших преподавателей даже дал нам задание гипотетически придумать эксперименты по подавлению воли.

– Джоанна, почему тебе не верят?

– Они думают, что я сплю с тобой. И с другими тоже. Нил нашел пометки в календаре на моем телефоне. Он считает, что я встречаюсь с кем-то в торговом центре «Хиллс-дейл».

– Чепуха! – восклицаю я.

– Вот именно, – соглашается она. – Торговый центр. Как романтично!.. Он решил, что раз я с тобой сплю, то меня нужно голой посадить в стеклянный ящик и позвать тебя. Вот что это – тупость или паранойя?

Я не успеваю ответить. Стеклянная дверь распахивается. Гордон стоит на верхней ступеньке, и вид у него сердитый.

– С тобой все будет хорошо? – спрашиваю я Джоанну.

Глупый вопрос. Что тут может быть хорошего.

– Обо мне не беспокойся, – сухо отвечает она, снова притягивая колени к груди. – Тебе же сказали: сюда приезжают по собственной воле. Все просто ужасно хотят перевоспитаться. Нет, правда, я еще их благодарить должна.

Она дерзко и со злостью смотрит на Гордона.

– Время вышло, – говорит тот.

Я выхожу из стеклянного «ящика», спускаюсь по ступенькам и вслед за Гордоном иду к выходу. Джоанна стоит и смотрит на меня, прижав ладони к стеклу.

Я хватаю Гордона за руку.

– Нельзя ее тут оставлять.

Но больше ничего сказать не успеваю – кто-то бьет меня по ногам сзади, я падаю и ударяюсь головой о бетонный пол. Наступает темнота.

58

Я лечу куда-то на «Цессне» – самолет скачет по воздушным ямам. Голова раскалывается, на рубашке кровь. Сколько времени, не знаю. Наручников на мне больше нет – только обычный ремень безопасности. Кто меня пристегнул? Я даже как сел в самолет, не помню.

В открытую дверь кабины видно затылок пилота. В самолете, кроме нас, никого. Внизу снеговые шапки гор, «Цессну» мотает ветром. Пилот ни на секунду не отвлекается от приборов, спина его напряжена.

Трогаю голову. Рука становится липкой от запекшейся крови. В животе урчит. Вспоминаю, что ел французский тост, но когда это было? На соседнем сиденье бутылка воды и сэндвич, завернутый в бумагу. Открываю бутылку и пью.

Разворачиваю сэндвич – ветчина с сыром. Черт, как больно жевать! Похоже, кто-то двинул мне в челюсть уже после того, как я упал и отключился.

– Домой летим? – спрашиваю я пилота.

– Смотря, где ваш дом. Мы направляемся в Хаф-Мун-Бэй.

– Вам ничего обо мне не сказали?

– Только имя и куда доставить. Я вроде таксиста, Джейк.

– Но вы тоже из «Договора»?

– Конечно, – отвечает он невозмутимо. – Верность супруге, приверженность «Договору». Пока смерть не разлучит нас. – Пилот на секунду оборачивается и бросает на меня такой взгляд, что я понимаю – расспрашивать больше не стоит.

Самолет ухает в воздушную яму – сэндвич выпадает у меня из рук. Раздается сигнал тревоги. Выругавшись, пилот лихорадочно давит на кнопки и кричит что-то диспетчеру. Мы стремительно снижаемся. Вцепившись в подлокотники, я думаю об Элис, вспоминаю наш последний разговор – я ей столько всего не сказал!

Неожиданно мы выравниваемся и набираем высоту. Поднимаю развалившийся сэндвич с пола, кое-как заворачиваю в бумагу и кладу на соседнее сиденье.

– Простите, турбулентность, – извиняется пилот.

– Вы не виноваты. Хороший маневр.

Наконец, уже над солнечным Сакраменто, пилот расслабляется, и мы болтаем о том, что ребята из «Голден Стэйт Уорриорз»[27] неожиданно хорошо отыграли сезон.

– Какой сегодня день? – спрашиваю я.

– Вторник.

Я с облегчением вижу в иллюминаторе знакомую линию побережья и маленький аэропорт. Сразу после мягкой посадки пилот оборачивается ко мне:

– Не попадайте туда больше, ладно?

– Да уж, не собираюсь.

Беру сумку и выхожу. Дверь самолета закрывается. Он разворачивается и снова идет на взлет.

Я сажусь в кафе, заказываю горячий шоколад, отправляю Элис сообщение. Будний день, два часа; наверное, у нее совещания одно за другим. Так не хочется ее отрывать, но она очень нужна мне сейчас.

Ответ приходит немедленно.

– Где ты?

– В аэропорту.

– Выеду в пять.

От ее работы до Хаф-Мун-Бэй больше двадцати миль. Элис пишет, что в центре пробки, так что я заказываю себе еду – почти полразворота меню. В кафе пусто. Бойкая официантка в безукоризненно отглаженной униформе стоит и ждет, когда я оплачу счет. Потом говорит:

– Хорошего дня, друг.

Выхожу на улицу и сажусь на скамейку. Холодно, туман накатывает волнами. Я чувствую, что окончательно замерзаю, но тут к кафе наконец подъезжает старенький «ягуар» Элис. Встаю, проверяю, не забыл ли чего. Элис идет ко мне. На ней строгий костюм, на ногах кроссовки – в туфлях на каблуке водить неудобно. Черные волосы, влажные от тумана. Губы накрашены темно-красной помадой – надеюсь, для меня.

Она встает на цыпочки и прижимается губами к моим губам. Как же я соскучился!.. Элис отстраняется и оглядывает меня с головы до ног.

– Слава богу, ты цел. – Она тихонько касается моей щеки. – Что случилось?

– Почти не помню.

– Чего от тебя хотели?

Мне так много нужно ей рассказать, но я боюсь. Чем меньше она знает, тем лучше. К тому же правда ей совсем не понравится.

Я бы все отдал, лишь бы вернуться в прошлое, где еще не было свадьбы, не было Финнегана и «Договор» еще не перевернул нашу жизнь.

– У тебя время есть?

– Конечно. Поведешь? Плохо вижу в тумане. – Она бросает мне ключи.

Я убираю сумку в багажник, сажусь на водительское сиденье и открываю переднюю дверь для Элис. Мы выезжаем на дорогу. У порта Пиллар-Пойнт-Харбор я сворачиваю к океану. Останавливаюсь через дорогу от рыбного ресторанчика и оглядываю улицу – нет ли за нами слежки.

– Ты как, нормально? – спрашивает Элис.

– Не совсем.

В ресторанчике почти никого нет. Мы садимся за столик в углу с видом на океан, затянутый туманом. Элис заказывает рыбу с картофелем фри и диетическую колу. Я прошу сэндвич с беконом, салатом, помидором и пиво. Когда приносят напитки, я сразу же опустошаю полбокала.

– Выкладывай, – просит Элис. – Ничего не упуская.

Я сижу и мучительно решаю, о чем говорить, а о чем нет. Как я до такого дошел?

Я рассказываю ей о том, как нас с Чаком развели в разные стороны после прибытия в Фернли.

– Ему надели наручники и увели в здание тюрьмы.

– Где он сейчас?

– Не знаю. Я жил в отеле, в номере люкс.

– Так тебя не арестовывали? – удивленно спрашивает Элис.

Официантка приносит нам еду, и Элис с жадностью набрасывается на рыбу с картофелем. Я же сижу и ковыряюсь в тарелке, хоть и хотел есть.

– Все не так просто.

– Так арестовывали или нет?

– Меня вызывали из-за Джоанны.

На лице Элис мгновенно проступают признаки беспокойства: меняется взгляд, углубляется складочка между бровями. Как я уже говорил, все психологические проблемы Элис прячутся в тех тайниках ее души, где сплелись неуверенность в себе, ревность и подозрительность. Когда мы только познакомились, эти проблемы вылезали неожиданно и заставали меня врасплох. Я сердился или уходил в глухую оборону, что только усиливало подозрения. Я говорил себе, что это пройдет, когда я сделаю предложение, и Элис будет уверена в моей любви и верности. Потом у нас была помолвка, за ней свадьба, и приступы ревности у Элис стали случаться все реже и реже. К тому же я обычно чувствую их приближение и реагирую так, чтобы обстановка не накалялась. Но сейчас я даже не знаю, что делать.

– Джоанны из общежития? – говорит Элис, кладя вилку рядом с тарелкой.

– Да.

– А-а.

В голове ее сейчас проносятся тысячи вариантов. Ревнивая Элис так не похожа на привычную, изобретательную и независимую Элис. Хоть к этому времени я уже и изучил обе стороны ее характера, то, как быстро одна переходит в другую, меня по-прежнему изумляет.

– Та серая мышка, что подходила к тебе в «Дриджерсе»?

Я киваю.

– А почему тебя спрашивали о ней?

Как я уже говорил, Джоанну нельзя назвать яркой и заметной женщиной, которую жена стала бы считать соперницей.

– На второй вечеринке я снова с ней разговаривал. Ее явно что-то беспокоило. Она боялась, что Нил или кто-то еще увидит нас вместе, и я спросил, нельзя ли нам поговорить позже где-нибудь в другом месте. Я искал для нас с тобой лазейку из «Договора». В итоге она согласилась встретиться со мной в «Хиллсдейле».

– Почему ты мне не сказал?

– Она не сомневалась, что за ней следят, и попросила не приводить тебя. Сказала, что если Нил узнает, что мы говорили о «Договоре», то мы влипли. Еще у нее были синяки на ногах… Что-то не давало ей покоя. Пугало. Зачем мне было втягивать тебя?

Элис отодвигает тарелку и складывает руки на столе.

– После того как ты нас познакомил, я спросила тебя, спал ли ты с ней. Ты сказал, что нет. Это правда?

Мне следовало подготовиться к этому вопросу. Но, что бы я ни ответил, Элис все равно будет думать, что я от нее что-то скрываю.

– Мы встречались несколько месяцев. Во время учебы в колледже. Из этого ничего не вышло, и мы решили остаться просто друзьями.

– Несколько месяцев? Значит ты мне врал. Умышленно.

– Я так удивился, когда увидел ее на первом собрании. Это было очень некстати.

– Зато секс иногда бывает очень даже кстати.

Элис в ярости, по щекам текут слезы.

– Это было семнадцать лет назад, Элис! Какая разница!

Я поднимаю глаза и вижу, что на нас пялится официантка. Не надо нам было вообще тут разговаривать.

– А чем ты занималась семнадцать лет назад? С кем была ты? – спрашиваю я и сразу же об этом жалею.

– Ты точно знаешь, где я была и что делала, потому что я тебе об этом сказала. Важно не то, что было или чего не было семнадцать лет назад. Важно то, что случилось за последние недели. Ты мне врал. – Элис замолкает, неожиданно о чем-то подумав. – Так вот почему Дэйв разглагольствовал про тебя и этот «Хиллсдейл». – Она качает головой. – Когда я тебе об этом сказала, ты ни слова не произнес.

Во взгляде Элис сквозит что-то новое, чего я прежде не видел. Разочарование.

– Слушай, прости меня. Я отчаянно искал выход для нас с тобой. И знал, что, если скажу, ты захочешь пойти со мной и риск возрастет. Ты ведь тогда только вернулась из Фернли, я пытался защитить тебя, – говорю я, понимая, что мои слова звучат неубедительно.

– А тебе не кажется, что это я должна была решать? Что мы должны искать выход вместе?

– Слушай, когда я виделся с Джоанной в торговом центре, ее рассказ меня испугал. В «Договоре» была еще одна пара, Эли и Элейн. За несколько недель до нашего вступления в «Договор» они исчезли. Машину нашли на Стинсон-Бич, а их самих с тех пор никто не видел. Джоанна уверена, что их убили люди из «Договора».

По лицу Элис пробегает тень сомнения.

– Ладно, признаю́, методы у них жесткие, но убийство – это как-то уж слишком, тебе не кажется?

– Выслушай меня. Она сказала мне кое-что, о чем не скажет никто. В «Договоре» подозрительно много вдов и вдовцов.

Элис качает головой.

– Например, Дэйв. Он был женат, а Кэрри была замужем, когда они вступили в «Договор».

– Совпадение. Нельзя на этом строить целую теорию заговора.

– Есть еще кое-что. Джоанна советует сделать так, чтобы к нам потеряли интерес. Она считает, что ты в опасности. Говорит, ты им нравишься, но они хотят взять тебя под контроль. А насчет меня еще не решили.

– Ты виделся с ней после этого? – Элис разжала руки и смотрит мне прямо в глаза.

Наверное, так она обычно ведет себя, когда заслушивает показания. Мне становится не по себе.

– Она согласилась встретиться со мной в том же месте через три недели, но не пришла. Когда я уходил, то заметил слежку.

– И с тех пор ты с ней не виделся?

– Виделся сейчас, в Фернли. С ней там обращались не как со мной и даже не как с тобой. Она сидела в клетке. В стеклянной клетке, стены которой сдвигались.

Выражение лица Элис меняется, она начинает хохотать.

– Да ладно!

Ей свойственна некоторая переменчивость настроения: то она ревнует и злится, то разговаривает с тобой как ни в чем не бывало. По смеху не поймешь, искренний он или нет.

– Я не шучу, Элис. Она в беде.

Я рассказываю о бесконечных коридорах, запертых дверях. О допросе у Гордона.

– Меня все время спрашивали о Джоанне.

– Но зачем им спрашивать тебя о ней? Боже мой, Джейк, если ты с ней переспал, то между нами все кончено. Ни тебе, ни «Договору» меня не удержать…

– Я с ней не спал!

По взгляду Элис понятно: она хочет мне верить, но сомневается.

За соседним столиком сидит пара нашего возраста. Между ними блюдо с жареными креветками, и они вяло в нем ковыряются, прислушиваясь к нашему разговору. Элис тоже это замечает и придвигается ближе к столу.

Я рассказываю ей о человеке в карцере, о том, что Джоанна сидела в клетке голая, с распущенными спутанными волосами, о том, что она напугана. Я рассказываю все до подробностей. Умалчиваю только то, что Джоанна раздвинула ноги. Смятение на лице Элис сменяется ужасом. Мне понятно: мы преодолели барьер из ревности, мы снова заодно – Элис и я против чего-то большого.

Элис сидит пораженная, и тут звонит ее телефон. Я со страхом думаю, что это кто-то из «Договора». Дэйв или даже Вивиан.

– Просто с работы, – бросает мне Элис.

Она слушает то, что ей говорят с минуту или две, потом просто отвечает: «Ладно» и заканчивает разговор.

– Мне надо на работу.

– Срочно?

– Да.

И все. Раньше она бы сказала мне, зачем. Рассказала бы, что за дело они сейчас рассматривают, пожаловалась бы на то, что приходится работать допоздна. Сейчас же она молчит. Наверное, еще сердится.

Мы садимся в машину. Элис забирает у меня ключи. Едет она быстро и дергано: резко останавливается и резко поворачивает. Мы проезжаем тоннель, едем мимо Пасифики и Дейли-Сити, и все это время Элис молчит – обдумывает то, что я ей рассказал. Она высаживает меня у дома, открывает мне дверь гаража и уезжает на работу.

Я принимаю душ и переодеваюсь. Достаю из сумки одежду, пахнущую одновременно пустыней, дезинфицирующими растворами и пятизвездочной столовой. Включаю телевизор, но смотреть ничего не хочется – я слишком накручен и расстроен ссорой с Элис. У нас такого еще не было.

Я беру плащ и иду в офис. При виде меня Хуан хмурится.

– Плохие новости, Джейк. Две пары мы потеряли. Стэнтоны и Уоллинги звонили сегодня и сказали, что не придут.

– На этой неделе?

– Нет, вообще не придут. Подали на развод.

То, что Уоллинги решили развестись, меня не удивляет, но я надеялся, что Стэнтоны помирятся. Джим и Элизабет женаты четырнадцать лет, оба очень приятные люди и очень подходят друг другу. Я иду по коридору, придавленный тяжестью поражения. Как мне спасти чей-то брак, если я не уверен в собственном?

59

Больше всего меня интересуют исследования, касающиеся эффективности супружеской психотерапии. Уменьшает она вероятность развода или увеличивает? В своей практике я наблюдал и то и другое. Несколько лет назад ученые провели интересное исследование, в котором участвовали сто тридцать четыре пары, чей брак «переживал нелегкие времена». За год психотерапевтических занятий отношения у двух третей пар значительно улучшились. Через пять лет одна четверть пар развелась, а одна треть ответила, что они счастливы. Оставшиеся пары не распались, но и счастливыми их назвать было нельзя. Похоже, решающим фактором все же является обоюдное желание супругов укрепить свой брак.

60

Вечером я пишу Элис эсэмэску насчет ужина. Я так и не съел ничего в рыбном ресторанчике и теперь умираю с голода. Через двадцать минут от нее приходит ответ:

«Ешь один. Буду поздно».

Обычно это означает, что она придет около полуночи, так что я решаю поразгребать бумажные завалы на работе. Ян заканчивает с пациентом в восемь, и я остаюсь в офисе один.

Выхожу с работы где-то в одиннадцать. Дома темно и холодно. Включаю котел и жду, когда по старым трубам со свистом пойдет теплый воздух, однако он не идет. У меня нет сил разжигать камин или готовить что-то на кухне для тепла. Настроение на нуле из-за ссоры с Элис, да и развод Стэнтонов оптимизма не добавляет. О «Договоре» и вспоминать не хочется. Пока что у меня нет сил придумывать план или хотя бы следующий шаг.

Я в изнеможении ложусь на диван. В спальне трижды пиликает айпад. Как ни странно, но мне все равно, от Эрика-гитариста письма или нет. Зачем я вообще тогда залез в переписку? Глупо и инфантильно.

И все же я чувствую раздражение – Элис злится на меня за встречу с подругой, а самой, возможно, валятся в почту письма от бывшего. Ну естественно, ослепленный ревностью человек не способен понять, что у него у самого рыльце в пушку.

Я вспоминаю Стэнтонов и те девять сеансов, что я с ними провел. На работе общение происходит не так, как в обычной жизни, да и мозг работает по-другому. За девять часов серьезных, прямых и откровенных разговоров человека узнаешь очень хорошо. Меня учили быть отстраненным, не принимать чужие проблемы близко к сердцу. Но когда я вижу, что действительно могу помочь людям, то часами размышляю о том, как получить желаемый результат.

Что пошло не так на сеансах со Стэнтонами? К сожалению, я помню все, что им говорил, и, прокручивая в уме все те фразы, ругаю себя. Теперь-то я знаю, что нужно было говорить и о чем спрашивать, однако уже ничего не исправишь.

Когда я только начинал работать психотерапевтом, то даже не предполагал, во что ввязываюсь. Я просто хотел помогать людям и видел только верхушку этой работы. Ко мне будут приходить люди, у которых проблемы и неприятности, а я буду помогать им идти к полному счастью. Все просто. Я совершенно не представлял, что не всегда можно получить быстрый результат. Что может понадобиться много труда – месяцы, даже годы, – и что проявляться успехи будут по-разному. А вот неудачи, наоборот, часто сваливаются неожиданно и застают тебя врасплох.

Развод Уоллингов я не считаю своим провалом. Когда они пришли ко мне в первый раз, их брак уже был обречен, они просто не хотели этого признавать. Более того, развод для них – лучший выход. В «Договоре» со мной не согласились бы, но я точно знаю: некоторые люди просто не могут жить друг с другом. А вот Стэнтоны – мое крупное поражение.

Из дремы меня вырывает звук открывающегося гаража. На часах сорок семь минут первого. Я встаю и чищу зубы, чтобы встретить Элис поцелуем, если она позволит.

Она долго не выходит из машины: сидит и слушает музыку, что-то громкое с бас-гитарой. Даже пол дрожит. Наконец она тихонько проходит в дом через кухню. Не знаю, то ли она еще сердится, то ли просто устала.

– Спать хочу, – говорит она, смотря на меня каким-то невидящим взглядом, и уходит в спальню.

И все. Я включаю посудомоечную машину, проверяю, заперта ли дверь, и выключаю свет.

Элис спит, отвернувшись к окну. Я тихонько ложусь рядом с ней. Хочется обнять ее, но я не решаюсь. Я чувствую тепло ее тела, и меня наполняет желание. После Фернли я просто хочу быть дома, в своей кровати, рядом с женой. Но то, что там случилось, изменило наши отношения. Вернее, и то, что случилось там, и то, что было до Фернли.

Я смотрю на спину Элис, жду, что она проснется, однако она крепко спит.

Так что да, я чувствую себя неудачником. Гадское чувство. Впервые за долгое время проблемы сыплются на голову одна за другой, а решений я не вижу. Меня поражает собственная неспособность осмыслить трудности и найти логичный выход. Предсказуемость – утешительный приз за то, что становишься старше. По мере того как увеличивается жизненный опыт, становится легче просчитать ситуацию. В подростковом возрасте все было новым и загадочным, я постоянно чему-то удивлялся. А потом стал старше и удивляться стал реже. И хотя, возможно, жизнь менее интересна, когда можешь предсказать, что будет дальше, но лучше уж так.

Теперь вся эта уверенность в будущем испарилась.

61

Сегодня среда, и я не иду домой на обед. Делаю вид, что слишком занят подготовкой к приходу Дилана, того самого старшеклассника с депрессией. На самом же деле я просто не хочу оказаться дома, если приедет курьер. Не хочу снова вести неловкий разговор, постоянно поглядывая на зловещий конверт, расписываться в квитанции, решать, что делать. А больше всего я не хочу неприятностей, которые затем последуют. Да, это по-детски, но сегодня я просто не могу себя заставить поступить по-другому.

Сеанс с Диланом проходит так себе, и я обеспокоен. То ли выход еще не созрел, то ли я его не вижу. Пытаясь как-то разорвать полосу невезения, я заканчиваю работу вовремя, по пути домой захожу в магазин и покупаю овощи и курицу. Многие психологи посмеиваются над теорией «позитивного мышления», которая была особенно популярна в семидесятые годы прошлого века, но я бы не стал ее недооценивать. Оптимисты счастливее пессимистов и циников – это правда, даже если порой радость приходится изображать.

Слава богу, никаких посланий от курьера нет. Я принимаюсь за успокаивающее занятие – готовку ужина. Пока готовится еда, я прислушиваюсь, не подъехала ли машина, и поглядываю на телефон. В спальне пиликает айпад. В семь тридцать пять курица вынута из духовки, хлеб нарезан, а бутылка вина открыта, и тут от Элис приходит сообщение.

«Буду поздно. Ужинай без меня».

Я жду, но она все не едет. Спать я ложусь после часа ночи. В третьем часу Элис тихонько ложится рядом со мной. В тонкой футболке и трусиках она такая теплая и красивая. Когда я поворачиваюсь и обнимаю ее, она напрягается. Утром я просыпаюсь в шесть. Элис уже нет дома.

Призна́юсь честно: я ужасно боюсь, что теряю свою жену.

Придя в офис, стараюсь настроиться на длинный рабочий день. Утром у меня три супружеские пары, днем – подростки, которые приходят каждый четверг. С подростками не расслабишься, они как звери в африканской саванне: чувствуют слабину и без малейших колебаний нападают.

Консультация с Ридами – Юджином и Джуди – проходит на удивление хорошо. В одиннадцать являются Брайан и Нора Фьорина – мои самые молодые клиенты-супруги, им тридцать один и двадцать девять. Брайан и Нора женаты всего девятнадцать месяцев, а в их отношениях уже наметился разлад. Мой номер телефона Брайану дал его клиент, с которым он играет в теннис. Нора сначала не хотела идти, но согласилась ради мужа. На первой консультации они рассказали мне, что познакомились в интернете и быстро поженились. Нора из Сингапура, у нее были проблемы с визой, и если бы они не поженились, ей бы пришлось вернуться. Оба работают в сфере технологий, но когда они пришли ко мне в первый раз, Нора находилась в поисках работы, так как рабочая виза у нее закончилась. Проблемы с работой пошатнули ее самооценку, что, в свою очередь, негативным образом сказалось на браке.

Нора сегодня настроена воинственно. Похоже, они поссорились по дороге. У Брайана усталый вид.

– Не знаю, зачем мы вообще пришли, – начинает Нора, опускаясь в кресло.

Брайан расположился в углу дивана, руки его скрещены на груди – он явно не настроен на сотрудничество. Нора сидит неестественно прямо, волосы ее стянуты в тугой узел на затылке.

– А лично вы почему пришли? – спокойно спрашиваю я.

– Наверное, потому, что нам назначено, – растерянно отвечает Нора.

– Только поэтому?

– Да.

Брайан закатывает глаза.

Они оба молчат с минуту. Иногда это именно то, что нужно. Как и пробежка по пляжу, минута тишины помогает выпустить пар – напряжение потихоньку уходит, беспокойство улетучивается.

– Вы цените брак? – спрашиваю я. – Он вам нужен?

Нора смотрит на мужа. Брайан оживляется. Судя по выражению лица, мой вопрос его удивил, возможно, неприятно.

– Я думаю, – начинает Нора, тщательно взвешивая слова и глядя только на меня, – что одному быть легче. Отвечаешь только за себя, можешь делать что хочешь, есть что хочешь, ходить куда вздумается, ни перед кем не надо отчитываться. Все просто.

– Да, просто, – соглашаюсь я. – Но всегда ли «проще» означает «лучше»?

– Конечно, – говорит Нора не думая.

Потом смотрит на меня с победным видом, будто мы играем в шашки, и она только что пробилась в дамки.

– У группы Mariachi El Bronx[28] есть песня, которая мне очень нравится. Я слушал ее сегодня утром. В ней поется о том, что человек радуется тому, что он один, пока не поймет, что он одинок.

Я включаю песню на плейере; мягкая приятная мелодия сразу же меняет общую атмосферу в кабинете.

Нора внимательно вслушивается в слова песни.

– Да, чем проще, тем лучше, – говорю я. – Согласен. Никаких проблем. Никаких сложностей. Но человек – существо сложное. Да, нам нравится, когда все просто, мы не хотим проблем. Проще жить одному без сложных отношений. Меня самого порой тянет посидеть спокойно дома перед телевизором с попкорном.

Брайан подается вперед.

– Но знаете, что? – говорю я Норе. – Иногда мне хочется, чтобы было сложно. Так интересней. Это своеобразный вызов. Люди, которые живут просто, редко достигают чего-то выдающегося, а мне хочется достичь чего-то в жизни.

Нора как будто оттаивает. Плечи ее расслабились, выражение лица из сердитого стало спокойным.

– Брайан вам небезразличен? – спрашиваю я ее.

– Нет.

– Он хорошо к вам относится?

– Конечно.

– Он вас привлекает?

Нора впервые улыбается.

– Да.

– Ну и что еще надо? – спрашивает Брайан, шутя похлопывая себя по пивному животику; они оба смеются.

И я понимаю: все у них будет хорошо.

62

Еще один день без звонков и сообщений от Элис. Мы похожи на двух уставших друг от друга людей. Обычно такое бывает после многих лет брака. Мы живем, как соседи, а не как любовники. Да, спим мы в одной постели, но просыпаемся в разное время.

На улице уже темно. Я пишу эсэмэску:

«А поужинать?»

«Буду поздно».

«Надо же есть иногда».

«Печенья поем».

«Привезти тебе чего-нибудь получше?»

Молчание. Долгое.

«Подъеду к девяти», – пишу я.

Она снова молчит. Еще дольше. Потом отвечает:

«Ок».

Собираю сумку-холодильник: сэндвичи, жареный картофель, шоколадные кексы, напитки. Встаю на стоянку за офисом Элис, сижу в темноте и слушаю радио. На музыкальном канале сегодня рассказывают про альбом Боба Дилана Blood on the Tracks. Это, конечно, один из лучших альбомов всех времен, но лучше бы они выбрали что-нибудь другое. Повеселее. Дилан понимал, что брак – это сложно.

Звучат вступительные аккорды песни «Поворот судьбы», и в машину садится Элис.

– «Кровь на дорогах» слушаешь? – смеется она. – В тему, однако.

Я даю ей сэндвич и пачку чипсов. Предлагаю минералку и диетическую колу. Она выбирает колу. Потом вгрызается в сэндвич, как дикий голодный зверек. Мы молча едим под музыку.

– Я бы предпочел Planet Waves, – говорю я.

– Кто бы сомневался, – говорит Элис и начинает напевать светлую и оптимистичную «Свадебную песню».

Ее голос звучит чисто и нежно, хоть она на меня и сердится. Но она тут же бросает «Свадебную песню» и начинает вместе с Диланом петь «Идиотский ветер».

Потом доедает сэндвич, сминает оберточную бумагу в шарик и засовывает его в сумочку.

– Вадим уже три дня не вылезает с работы, потому что я его кое о чем попросила.

– Неудивительно. Вадим без ума от тебя.

– Знаю. Но он делает кое-что по моей просьбе, не по работе, а личное.

– Черт, Элис. Ты же не рассказала Вадиму про «Договор»? – Я прямо чувствую, как у меня поднимается давление.

Дилан в это время поет о том, что всех нас тянет к земле гравитация.

– Нет, конечно. Только об Эли и Элейн. И вот что, Джейк. Он проверил все базы данных, записи, поисковые системы, новости… Обзвонил друзей – лучших хакеров, и, как думаешь, что он нашел? Ничего. Не пропадала пара с такими именами. И брак не заключала за последние пять лет. Ни в Сан-Франциско, ни в Калифорнии. В Заливе вообще таких людей не было. И на Стинсон-Бич никто не пропадал. Эли и Элейн не существуют.

Я пытаюсь осмыслить то, что она сказала.

– Не понимаю. Зачем Джоанне такое выдумывать?

– Есть еще кое-что. Первая жена Дэйва умерла после долгой борьбы с раком. Это произошло в Стэнфорде, и Дэйв находился у ее постели. Грустно, но ничего таинственного. Ты сказал мне, что его новая жена Кэрри овдовела при загадочных обстоятельствах. Ее первый муж, Алекс, умер от болезни печени. В больнице в Бирлингейме. Тоже печально, но никакого секрета в этом нет. Я думаю, твоя бывшая подружка наговорила кучу ерунды.

Дилан поет об ушедшей любви, и от этого тоже легче не становится.

– Черт. Зачем ей врать?

– Хотела подобраться к тебе поближе? Или это какой-то чертов тест. Или она работает на «Договор». А может, она совсем слетела с катушек, а, Джейк? Такое тебе в голову не приходило?

Я вспоминаю все свои встречи с Джоанной, пытаюсь припомнить какие-нибудь знаки того, что она все выдумала.

– Наверное, за этим стоит Нил. Наврал ей, чтобы держать ее под контролем или еще зачем-нибудь.

Элис отодвигается к двери, словно хочет убежать от меня как можно дальше.

– Ты не в состоянии принять правду, да, Джейк? Ты убежден, что Джоанна – несчастная жертва и нуждается в твоей помощи.

– Вадим может ошибаться.

– Вадим знает свое дело. Если он говорит, что Эли и Элейн не существуют, значит, они не существуют.

Мне в голову неожиданно приходит страшная мысль.

– А если Вадим с ними заодно, Элис?

– Ты серьезно?

– Ладно, ты права… Черт. Не понимаю.

– Может, «Договор» никого не убивает? Или, что еще важнее, может, ты не «Договора» на самом деле боишься?

– Что ты имеешь в виду, черт возьми?

– Именно то, что сказала, Джейк. – Слова Элис прямо-таки полыхают яростью. – Может, ты просто боишься жить со мной?

– Элис, это же я придумал пожениться!

– Ты уверен?

Я ошеломленно замолкаю. Неизвестно, как бы выглядела история наших отношений, если бы ее рассказала Элис.

– Вопрос про свадьбу задал ты, Джейк, но весь груз ответственности несу я. Каждый раз, как ты начинаешь бороться с «Договором», мне кажется, что ты таким образом пытаешься выйти из игры. Все, что ты делаешь, все твои тайные разговорчики с Джоанной… Такое впечатление, что ты не уверен в настоящем и хочешь вернуть свою прежнюю жизнь, вернуть свободу. А теперь еще эта дикая история про голую Джоанну в какой-то сжимающейся клетке.

– Ты хочешь сказать, что я все выдумал?!

– Нет, я верю, что ты правда видел Джоанну в стеклянной клетке. «Договор» способен на всевозможные мелкие дикости. Но это не значит, что люди участвуют в них против воли. Я была в Фернли, помнишь? Да, там плохо, признаю. Ужасно даже. Но я мирилась со всем, потому что хотела стать лучше как жена, и искренне верила, что мне в этом помогут.

– Они грозились погубить твою карьеру! – кричу я. – И мою тоже!

– Может, эти угрозы были реальными, может, нет. В любом случае не убивают они людей на пляжах. И не станут давить стеклом жену главы регионального комитета. С твоей стороны это преступное толкование, Джейк.

– Чего?

И тут меня накрывает чувство, что я совсем не знаю свою жену, ведь эти слова, преступное толкование, они же из «Кодекса»?!

– Вот скажи мне как психолог. Если бы тебе пациент рассказал такую историю, что бы ты подумал? Ты говоришь, что было ужасно, но когда я представляю тебя с ней в клетке, то не могу отделаться от ощущения, что тебе это нравилось. Тебя это заводило.

– Нет! – протестую я.

– И еще я думаю, что она сама этого хотела. Шла какая-то извращенная игра с целью заманить тебя в ловушку, и ты попался.

Меня мутит от ее слов.

– Элис, ей было больно. Она не притворялась.

– Она манипулирует тобой, а ты этого не замечаешь. Или не хочешь замечать.

– Элис, да что с тобой такое?

В пожарной части в конце улицы гудит сирена. Так громко, что приходится зажать уши. Мимо нас проносится пожарная машина с воющими сиренами. Нашу машину сотрясает встречным потоком воздуха.

– Когда ты предложил мне выйти замуж, чего ты ожидал? – произносит Элис с каким-то холодным спокойствием. – Что будет одна только радость, цветочки и радуги? Или что будут одни «Планетарные волны» и ни капли «Крови на дорогах», а?.. Я ездила в Фернли, носила чертов воротник. Стояла там перед судьей, слушала приговор. Знаешь почему, Джейк?

Не знаю, что ужасней – гнев в ее голосе или грусть.

– Почему я ходила к Дэйву? Почему носила дурацкий браслет? А о чем я, по-твоему, думала, когда мне надели наножники, забрали всю одежду, заставили пройти дезинфекцию от вшей или когда огромная охранница велела мне раздеться догола для досмотра?

– Догола? Ты не говорила…

Первая часть альбома «Крови на дорогах» закончилась. В темноте не видно, как Элис плачет.

– Я делала все это ради тебя, Джейк. Ради того, чтобы у нас все было хорошо. Я не боюсь быть с кем-то связанной на всю жизнь. Не боюсь пойти на что угодно, да, черт подери, на что угодно, лишь бы мы были вместе. Все ради нас.

Диджей начинает рассказывать об альбоме, о бурных отношениях Дилана с женой, о прекрасном начале, о песне Sad-Eyed Lady from the Lowlands, о радости и горе, страсти и расставании, про которое ходило много слухов. Дилан не появлялся дома уже много дней, и вот, когда он в три утра сидел в студии и записывал альбом, его жена пришла туда и тихонько встала сзади. В студии было темно, и никто, даже продюсер ее не заметил. В конце концов Дилан все же увидел жену и запел песню, которую написал для нее в тот день. Перебирая струны гитары, он смотрел ей в глаза и пел о глубокой преданности, о горькой ненависти и обо всем, что есть посередине. Когда смолкли последние аккорды, жена Дилана вышла через боковую дверь и ушла насовсем.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спрашиваю я.

Элис вытирает слезы. Странно видеть ее плачущей. Она и сама, похоже, стыдится своих слез.

– Чтобы ты делал только то, чего хочешь сам.

– Понятно. Но что бы сделало счастливой тебя?

– Чтобы ты был полностью предан нашему браку, Джейк. Предан мне. Если это значит, что тебе нужно примириться с «Договором», то примирись. Если ты серьезно относишься ко мне и к нашему браку, тогда не стой на месте, принимай как хорошее, так и плохое. Я хочу знать, что ты любишь меня, Джейк. Что ты со мной. И готов сделать все, что только потребуется.

Становится тихо, слышно лишь, как по радио играет гитара. Элис кладет ладонь мне на ногу.

– Я прошу слишком многого? Но это серьезная взрослая жизнь. Ты готов к ней?

Я беру ее за руку. Ее пальцы, всегда такие теплые, сейчас холодны. Я хочу вот так же держать ее за руку в старости. Хочу узнать, каким будет ее голос в восемьдесят лет, как она будет выглядеть, когда ямочки на щеках превратятся в морщины, хочу смотреть в дорогие глаза, даже если они перестанут узнавать знакомые лица. Я хочу всего этого. Не потому, что Элис теперь моя, как я раньше думал, а потому, что я люблю ее. Так сильно люблю!

Я включаю на сотовом громкую связь и набираю номер Вивиан. Она сразу же отвечает.

– Друг.

– Здравствуйте. Простите, что так поздно.

– Ничего страшного. Я всегда рада вам и Элис.

– Я хочу сделать признание.

– Я знаю, – говорит Вивиан. – Рада, что вы позвонили.

До меня не сразу доходит смысл ее слов.

– Даже не одно признание, а два.

– Я знаю, – повторяет она. – Устройте себе выходной. Хорошенько все обдумайте. Проведите это время с женой. Вы будете дома утром в субботу?

– В субботу? – Я смотрю на Элис.

Элис смотрит на меня и одобрительно кивает.

– Может, встретимся сразу в аэропорту?

– В этом нет необходимости, – говорит Вивиан. – За вами заедут. Спокойной ночи, друг.

У меня возникает такое чувство, будто за нами кто-то наблюдает. Наверху, в освещенном окне, стоит какой-то человек, держа руки в карманах, и смотрит прямо на нас. Вадим.

63

На кухне привычный беспорядок: недопитый кофе и пустые стаканчики из-под йогурта. Однако сегодня я чувствую себя увереннее. Я переживаю, да, но в то же время на меня нашло странное спокойствие. Ночью мы с Элис любили друг друга. Я все еще чувствую ее запах на своей коже.

В восемь утра у меня консультация с пациентом. Принимая душ и одеваясь, я думаю о Джоанне. После всего, что сказала Элис, даже думать о ней кажется предательством. Но как перестать? Я все прокручиваю в голове наши разговоры. Ее страх был таким явным, я не могу припомнить ни одной фальшивой нотки в ее голосе. Сейчас я понимаю, что она подавала мне невербальные сигналы. В тот вечер в Вудсайде она меня избегала. Не хотела расспросов? Или пыталась защитить меня от Нила, от «Договора»?

Или от самого себя?

Я вспоминаю Джоанну в стеклянной клетке. Спутанные волосы. Раздвинутые голые ноги. Элис обвинила меня в том, что меня это заводило. Меня захлестывает чувство вины, но я все равно чувствую возбуждение. Прошлой ночью, занимаясь любовью с Элис, я думал только о ней. Ну, почти все время только о ней. Лишь однажды в мозгу промелькнула картинка: обнаженная и беспомощная Джоанна в клетке, под ярким светом. Ее голая спина, прижатая к стеклу. Руки, прикрывающие маленькие груди, а потом бесстыдно опускающиеся вдоль тела. Я тогда еще открыл глаза и вгляделся в лицо Элис, чтобы отогнать от себя видение, явившееся ко мне, несмотря на то что я обнимал жену.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – произнесла Элис глубоким грудным голосом – не голосом Элис со свадьбы и из нашей совместной жизни, а голосом той Элис, которая густо подводила глаза, носила рваные чулки в сетку и пела песни, в которых ярость смешивалась с желанием. – Ты хочешь ее трахнуть, – сказала Элис и тут же кончила.

Моя такая разная, любимая Элис.

64

Когда в пятницу вечером я приезжаю домой с работы, в камине горит огонь, а Элис заканчивает готовить замысловатый ужин.

– Я подумала, что стоит приготовить что-нибудь особенное на твой последний ужин «на свободе», – говорит она, смеясь искренним, неподдельным смехом.

Я уже несколько месяцев не видел ее в таком настроении. Она протягивает мне «Бейлис» со льдом.

– Садись.

Ко мне вернулась прежняя Элис. Она не вспоминает о прошлой ночи и о странных словах, которые произнесла, когда мы были в постели. И я начинаю думать, что мне показалось. Что мое подсознание сыграло со мной крайне злую и жестокую шутку.

Однако и праздничный ужин, и все эти знаки внимания усиливают мою тревогу о завтрашнем дне.

– Все будет хорошо. Это же твоя первая провинность, – пытается успокоить меня Элис, затем признает: – Ну ладно, может, не совсем хорошо. Тебя ждет обвинительный акт на несколько страниц: утаивание информации от супруги, дача ложных показаний и несанкционированные встречи с замужней участницей «Договора».

– Еще «преступное толкование» не забудь.

Больше мы о «Договоре» не говорим. После ужина, перед тем как лечь в нашу уютную постель, мы выходим на балкон подышать океанским воздухом. Занимаемся любовью мы долго и как-то по-другому. Нежнее. Хотя мы вместе уже довольно давно, и время первых открытий в постели прошло, в этом вечере есть что-то особенное, такое, что запоминается навсегда.

У меня такое чувство, что теперь Элис по-настоящему моя.

65

В субботу утром я иду в пекарню и покупаю пакет сконов: лимонных с шоколадом для себя, имбирно-апельсиновых для Элис и еще два наугад для «гостей». Не помешает. Потом беру большую порцию горячего шоколада и газету. Элис еще спала, когда я ушел, так что я сажусь за столик и читаю газету, чтобы успокоиться. Одна минута превращается в десять, потом в пятнадцать и наконец в двадцать. Я боюсь идти домой и встретиться лицом к лицу с тем, что произойдет дальше. Что, если сложить газету, взять шоколад, выйти из кафе и уехать на восток, подальше от дома, подальше от «Договора», подальше от нашего будущего?

Вместо этого я еду домой. Заворачивая за угол, ожидаю увидеть черный «лексус», однако на подъездной дорожке никого нет. Дома я ставлю кофе для Элис. Она не просыпается от аромата, тогда я раздеваюсь и забираюсь к ней в постель. Не говоря ни слова, Элис крепко прижимается ко мне. Целует меня в шею. Так приятно чувствовать ее теплое дыхание на коже. Я сделал верный выбор в жизни. С этой мыслью я засыпаю в ее объятиях.

Чуть позже в доме пахнет беконом. Я иду на кухню. Элис стоит у плиты в трусиках и старой футболке и перекладывает жареный бекон с бабушкиной чугунной сковороды на тарелку, выстланную бумажным полотенцем.

– Поешь чего-нибудь основательного, силы понадобятся. – В ее голосе слышится неуместная веселость.

Элис, похоже, забавляют мои неприятности.

– Я купил тебе скон, – говорю я.

Она показывает на тарелку с крошками.

– Я его уже съела. Но не наелась.

Мы оба жадно едим. Элис ногой касается моей ноги под столом.

– Надо одеться и почистить зубы, – говорит она.

Но когда я достаю одежду из шкафа, она увлекает меня в постель. Не знаю, что на нее нашло. Похоже, Элис возбуждает моя готовность пройти через тяготы, уготованные мне «Договором».

Наконец душ принят, на кухне порядок, моя сумка собрана, а мы сидим на диване. Элис берет гитару и начинает играть «Блюз Фолсомской тюрьмы» Джонни Кэша.

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку дивана. Где-то пиликает айпад Элис. Через несколько секунд начинает звонить ее телефон на кофейном столике. Она не берет трубку. Надрывная песня действует мне на нервы.

Телефон звонит снова.

– Отвечать не будешь?

– Подождет.

Она переходит на старую песню группы Mendoza Line.

– «Ни сердце, ни душа твои мне вовсе не нужны, – поет Элис ухмыляясь. – Мне б выйти под залог и просто переспать с тобой».

Телефон опять звонит.

– С работы? – спрашиваю я.

Она качает головой. Еще с минуту играет какую-то красивую мелодию. Телефон снова звонит.

Элис со стоном откладывает гитару в сторону.

– Алло?

На том конце говорят быстро и громко.

– Уверен? Отправь на почту. Не проверяла сегодня. Ты у компа? Перезвоню. – Элис кладет трубку.

Ничего не говоря, вскакивает, бежит в спальню и возвращается с ноутбуком.

– Срочная работа? – спрашиваю я.

Она не отвечает. Быстро пробегает пальцами по кнопкам, глядя на экран.

– Черт.

Элис поворачивает ноутбук ко мне, и тут я слышу, как к дому подъезжает машина. Потом открывается дверь гаража. Откуда у них брелок? Я выглядываю из окна. В гараж заезжает большой черный внедорожник. Там уже стоит машина Элис, поэтому внедорожник помещается в гараже только наполовину.

– Читай, – шепчет Элис.

Хлопает дверца автомобиля.

Я хватаю ноутбук. Там статья из малотиражной портлендской газеты.

«По-прежнему нет никаких известий о пропавшей паре из Северной Калифорнии. Сто семь волонтеров обыскивают берег».

Шаги на лестнице. Стук в дверь.

Я пробегаю взглядом статью.

«Автомобиль, принадлежащий Элиоту и Эйлин Левин, был найден на стоянке возле Стэнтон-Бич сто дней назад. По утверждению друзей, Элиот и Эйлин были счастливой и любящей парой, увлекались походами, ездой на велосипеде и любили океан».

В дверь стучат все настойчивей. Бум-бум-бум.

– Секундочку! – кричит Элис, не сводя с меня глаз, полных ужаса.

«Хотя супруги часто выходили в океан на каяке, они не говорили родственникам и друзьям о том, что собираются отправиться в очередное плавание вдоль побережья».

Бум-бум-бум. С крыльца кричат:

– Джейк, открывайте!

– Иду! – кричит Элис.

«По совершенным с кредитной карты транзакциям удалось установить, что вечер накануне исчезновения супруги провели в отеле рядом с Хоплендом, штат Калифорния, и зарезервировали авиабилеты в Мексику на даты после исчезновения».

Закрываю ноутбук и нажимаю кнопку выключения. Джоанна перепутала. Элиот и Эйлин, а не Эли и Элейн. Не Стинсон-Бич, а Стэнтон-Бич. Поэтому Вадим сначала ничего не нашел.

– Черт. Что делать?

Слышно, как кто-то возится с дверной ручкой. Элис бросается мне на шею.

– Боже мой, Джейк. Мне страшно. Ты был прав. Как я могла быть такой наивной?

На черной лестнице раздаются шаги. Элис хватает меня за руку и тянет с дивана.

Ручка продолжает дребезжать, дверь распахивается.

– Веди себя как ни в чем не бывало, – шепчет мне на ухо Элис.

Я ненадолго сжимаю ее ладонь.

Та же парочка, которая увозила Элис в Фернли. Деклан входит через парадную дверь, Дайана появляется со стороны кухни.

– Не собирался я снова сюда приходить, – говорит Деклан.

Мы с Элис стоим рядом, держась за руки.

– Обязательно было вскрывать замок? – говорю я как можно спокойней.

– А я не вскрывал, – отвечает Деклан. – Он случайно открылся. Вам надо новую ручку на дверь поставить.

Деклан обходит дом, заглядывает в каждую комнату, чтобы убедиться, что, кроме нас с Элис, в доме никого нет. Потом, забрав мой телефон в спальне, возвращается к нам в гостиную. Элис тянется к своему телефону на кофейном столике, однако Деклан оказывается проворней. Теперь оба телефона лежат на камине, там, где мы не можем их достать.

– Что вы делаете? – Я делаю шаг к Деклану и чувствую, как Элис вся напрягается.

– Не беспокойтесь. Получите вы свои телефоны обратно.

Элис выпускает мою руку.

– Давайте выпьем кофе, – говорит она на удивление спокойно.

– Не надо, – останавливает ее Деклан. – Присядем.

Мы с Элис садимся рядом на диван. Деклан – на стул. Дайана остается стоять у двери. Элис снова берет меня за руку.

– Послушайте… – начинаю я, сам не зная, что скажу.

Деклан меняет положение на стуле, его пиджак на мгновение распахивается, и я вижу, что под ним пистолет в кобуре. Внутри у меня поднимается тошнотворное чувство.

Элис больно сжимает мне руку, пытаясь подать какой-то знак, но я не понимаю какой.

– Процедуру помните? – спрашивает Деклан.

– Конечно, – говорю я, стараясь говорить как можно безразличнее, хотя на самом деле я в ужасе.

– Руки на стену, ноги расставить.

Элис не выпускает мою руку.

– Милая. – Я высвобождаю руку и касаюсь щеки Элис. – Все будет хорошо.

Потом делаю то, что велели.

Я встаю у стены, а Деклан пинком раздвигает мне ноги. Я вспоминаю, как в Фернли мне пнули сзади по ногам и понимаю, что это сделал он. Колени подгибаются, Деклан подхватывает меня и швыряет обратно к стене.

– Нет! – кричит Элис.

– Любое сопротивление только усугубит ситуацию, – говорит Дайана.

Руки Деклана грубо шарят по моему телу. Все мои инстинкты твердят, что нужно сопротивляться, но у Деклана пистолет. У Дайаны, конечно, тоже. Надо увести их отсюда, отвести опасность от Элис.

– Почему без предписания? – в отчаянии спрашивает Элис. – Он бы приехал в аэропорт сам. Зачем применять силу? Он ведь согласился сделать признание.

Деклан продолжает меня обшаривать; похоже, он упивается своей властью и моей уязвимостью.

– Хороший вопрос, – произносит он. – Я тоже себя об этом спрашивал. Джейк, кому вы так крупно насолили?

Он наконец отходит от меня, и я оборачиваюсь.

– Понятия не имею.

– Кто-то очень вами недоволен. Распоряжения, которые мы получили относительно вас, не допускают ни малейшего послабления.

Деклан кивает Дайане.

– Руки вперед, – командует он мне.

– Умоляю вас…

– Элис, – резко обрываю я ее. – Все нормально.

Конечно, это ненормально. Все это ненормально.

Элис безмолвно всхлипывает.

Дайана достает смирительную рубашку из холщовой сумки. Когда мои руки оказываются в рукавах рубашки, меня охватывает чувство полной безнадежности. Дайана начинает застегивать и завязывать ремешки. От ее дыхания пахнет кофе. Неожиданно я вижу наше отражение в зеркале в прихожей. И в этот момент я ненавижу себя. За слабость. За нерешительность. К этому моменту нас привели мои поступки. А ведь я мог сделать другой выбор, пойти другим путем. Можно было ответить «нет», когда мы получили шкатулку от Финнегана. Вернуть ему подарок. Или когда Вивиан пришла к нам домой и положила перед нами контракт, я мог отказаться его подписывать. Не надо было договариваться о тайной встрече с Джоанной. Не надо было задавать столько вопросов.

Если бы я в какой-то момент поступил иначе, Элис не плакала бы сейчас в ужасе.

Дайана продевает последний ремень мне между ног и застегивает где-то на спине. Теперь она стоит сзади меня, вместе с Декланом. Я их не вижу, только слышу, как позвякивают цепочки. Дайана продевает их в петли у меня на поясе, затем пристегивает к наножникам на лодыжках.

Руками я пошевелить не могу, ногами почти тоже. Элис рыдает.

– Я ценю то, что вы оба настроены на сотрудничество, – говорит Деклан. – Мы с Дайаной рады были поработать именно с вами.

Я вдруг понимаю, что Деклан, возможно, даже не из «Договора». Скорее его просто наняли.

Дайана роется в сумке.

– Можете попрощаться, – разрешает Деклан.

Элис бросается ко мне и нежно меня целует. Губы у нее мокрые и соленые от слез.

– Я тебя люблю, – бормочет она. – Будь осторожен.

– Я тебя люблю. – Я пытаюсь вложить в эти слова все, что чувствую.

Потом тянусь к Элис, чтобы обнять ее. Всего каких-то пятнадцать минут назад мы с ней были вдвоем, она пела для меня. Ну почему мы не проверили почту, почему она не ответила на телефон сразу же? Мы могли бы сбежать. Мчались бы сейчас на юг, подальше отсюда.

До чего же непростительно глупо мы себя вели. Какими были наивными!

– Откройте рот, – требует Деклан.

– Нет, – шепчет Элис.

Но я вспоминаю о пистолете и делаю то, что мне велели.

– Пошире.

В рот вставляют кляп на тесемках. Я чувствую привкус железа и резины. Потом мне надевают что-то на глаза – шоры, как лошади перед скачками. Теперь я вижу только то, что прямо передо мной. Я поворачиваюсь к Элис, пытаюсь говорить с ней взглядом, но мне накидывают на голову черную материю, и теперь я не вижу ничего.

С каждым шагом я все отчетливее понимаю, что я теряю. Еще несколько дней назад мне хотелось вернуться к тому, что было до «Договора» – только я и Элис, мы вместе, мы счастливы. Пять минут назад я мечтал о том, чтобы ее обнять. Шестьдесят секунд тому назад – сказать ей хоть слово. А теперь мне отчаянно хочется снова ее увидеть. Я чувствую, как ее рука прижимается к моей груди, обтянутой грубым полотном смирительной рубашки. Я тону в темноте. На мгновение все звуки отдаляются, и я слышу только звук дыхания Элис, ее всхлипы и настойчивое «Я тебя люблю». Я стараюсь запомнить ее голос, боясь, что отберут и его – последнее, что связывает меня со здравым смыслом.

Ощущение легкого давления от ладони Элис исчезает, меня ведут через кухню: я чувствую запах жареного бекона, чувствую, как деревянный пол сменяется плиточным. Мы спускаемся по черной лестнице.

– Джейк! – умоляюще кричит Элис.

– Стойте там, где стоите, – велит ей Дайана. – Предписание касается только Джейка.

– Когда он вернется? – кричит Элис.

В ее голосе больше нет ни самообладания, ни спокойствия, только отчаяние.

– Ведите себя как ни в чем не бывало, – говорит Дайана. – Поезжайте на работу. И главное – если хотите снова увидеть мужа, никому ничего не рассказывайте.

– Пожалуйста, не… – умоляет Элис.

Я так много хочу ей сказать. Но не могу пошевелить языком, мешает железная штука во рту. В горле пересохло, глаза жжет.

Деклан толкает меня к машине. Надеяться больше не на что.

Мы отъезжаем от дома. Я не вижу Элис, но чувствую ее присутствие. Физически ощущаю, как она стоит и плачет, отчаянно желая, чтобы я вернулся к ней.

Что мы наделали? Увижу ли я снова свою жену?

66

Внедорожник поворачивает направо, на улицу Вальбоа. По звукам останавливающихся машин понимаю, что дальше перекресток со светофором, значит, мы повернем к бульвару Аргуэльо. Я пытаюсь убедить себя, что все это – дурной сон, однако цепи впиваются в ноги, а во рту усиливается привкус резины. Надо попытаться запомнить маршрут.

Какое-то время мы просто едем, потом резко останавливаемся – по шуму я понимаю, что сейчас будет въезд на мост из Сан-Франциско в Окленд. Сквозь черную ткань видно, что свет меняется, потом ее резко сдергивают с меня. Я вижу спину Деклана, который сидит на водительском сиденье, профиль Дайаны. Между задними и передними сиденьями выдвигается перегородка. В машине темно – стекла затонированы.

Теперь мы едем быстрее, въезжаем в тоннель Йерба-Буэна. Рядом со мной слышится шорох. С трудом поворачиваю голову и вздрагиваю от неожиданности – сбоку от меня сидит миниатюрная женщина, тоже в смирительной рубашке. Ей где-то за пятьдесят. Как давно она смотрит на меня? Ее взгляд полон сочувствия, робкой улыбкой она пытается показать мне, что понимает мои чувства. Я хочу улыбнуться в ответ, однако не могу пошевелить губами. Во рту так пересохло, что даже больно. Может быть, невежливо на нее глазеть, но я не в состоянии отвернуться. Вид у женщины ухоженный – судя по всему, она может позволить себе и «уколы красоты», и бриллиантовые серьги, – хотя гладкая прежде прическа растрепалась; похоже, не обошлось без сопротивления.

Насколько позволяет туго затянутая рубашка, откидываю голову на спинку сиденья и думаю об Элис. Потом о моих пациентах-подростках. Не то чтобы они совсем не смогут без меня обойтись. Просто, несмотря на воинственность, душа у подростков очень ранимая. Как на них скажется неожиданное исчезновение их психолога? Основное различие между пациентами-подростками и взрослыми состоит в том, что взрослые убеждены: мои слова ничего не изменят, подростки же верят, что я произнесу что-то вроде заклинания, которое разгонит все тучи.

Возьмем, к примеру, Маркуса из группы, которую я веду по вторникам. Он учится в школе для одаренных детей в округе Марин. Маркус по натуре провокатор, все время норовит поднять бучу. На предыдущем занятии он спросил:

– В чем цель жизнь? Не смысл, а цель?

Вот так, ни больше ни меньше. Вопрос задан – придется отвечать. Если ответить неправильно, Маркус будет считать меня обманщиком. Если не отвечать вообще – подумает, что я позёр, от которого группе никакой пользы.

– Сложный вопрос, – сказал я тогда. – Если я отвечу, ты скажешь нам, в чем твоя цель жизни?

Он покачал ногой. Не ожидал такого поворота событий. Потом неохотно произнес:

– Ага.

Опыт, время и образование научили меня лучше понимать людей и обстоятельства. Обычно у меня получается с большой долей вероятности предсказать, что человек скажет или как отреагирует, и даже объяснить, почему люди поступают так, а не иначе, и почему та или иная ситуация приведет именно к этому результату. И все же порой я обнаруживаю пробел в своих знаниях, причем когда меньше всего этого ожидаю. И вопросы вроде: «Зачем все это?» и «Ради чего?» одни из самых трудных.

Я оглядел сидящих кружком подростков и попытался ответить как можно искреннее:

– Старайся быть хорошим, но знай, что не идеален. Наслаждайся каждым днем, но знай, что будут и плохие дни. Старайся прощать других и самого себя. Забывай плохое, помни хорошее. Ешь печенье, но не слишком много. Старайся сделать больше, увидеть больше в жизни. Строй планы, отмечай успехи, не пасуй перед трудностями. Смейся, когда все хорошо, смейся, когда все плохо. Люби до самозабвения, отдавай всего себя. Жизнь проста, жизнь сложна, жизнь коротка. Реально только время – трать его с умом.

Когда я закончил, Маркус и остальные изумленно не сводили с меня глаз. Никто не произнес ни слова. Означало ли это, что я прав или наоборот? Может, и то и другое.

А сейчас я сижу в темной машине рядом с незнакомкой и вспоминаю слова, которые сказал тем детям. Я в ужасной ситуации, исход которой не могу предугадать. Я любил до самозабвения, но всего ли себя отдавал любимой? И сколько драгоценного времени у меня осталось? С умом ли я его тратил?

67

Проходит час за часом; я отчаянно борюсь со сном. Мы уже точно в пустыне – я чувствую привкус пыли во рту. Язык распух из-за кляпа, губы потрескались и болят, в горле пересохло. Мне трудно дышать. Очень хочется сглотнуть, но мышцы глотки не слушаются.

Дорога становится неровной, значит, мы свернули с шоссе. Изо рта капает слюна, прямо на смирительную рубашку и на ногу. Мне стыдно. С трудом поворачиваю голову. Женщина рядом со мной спит. На щеке у нее синяк и царапины. Очевидно, она тоже чем-то не угодила тому, кого разозлил я.

Неожиданно перегородка опускается. В лобовое стекло ослепительно светит солнце, я щурюсь с непривычки. Незнакомка просыпается. Я поворачиваю голову, хочу установить с ней зрительный контакт, но она неотрывно смотрит вперед.

Перед нами в раскаленном воздухе пустыни встает здание тюрьмы.

Мы останавливаемся у внушительных железных ворот и ждем, когда охранник проверит документы. Он звонит куда-то, сообщает о нашем приезде. Ворота открываются, мы въезжаем во двор тюрьмы. Слушая грохот закрывающихся ворот, я прикидываю – смог бы я перелезть через забор, и если да, то как быстро?

Потом я думаю о стеклянном переходе, через который я шел в прошлый раз: с одной стороны – курорт, с другой – бескрайняя пустыня. Сбежать отсюда – все равно что переплыть залив Сан-Франциско, выбравшись из тюрьмы Алькатрас. Как выжить за воротами? Пустыня огромна и безжалостна. Без воды счет шел бы на часы. Что лучше: умереть в тюрьме или одному в пустыне?

Мы проезжаем еще одни ворота. В конце концов машина останавливается на том же месте, где я вышел из самолета в прошлый раз. Но теперь это я стою на желтой полосе, вне себя от усталости и страха. Незнакомка из машины стоит рядом.

Ворота с лязгом разъезжаются в стороны. Невысокий охранник в черной униформе кричит:

– Идите по линии!

Мы бредем по узкому проходу между заборами, с трудом пытаясь не сходить с желтой линии. Металлический браслет впивается в лодыжку, я могу передвигаться только маленькими шажками. Женщина идет быстрее, наверное, у нее ноги свободны, я изо всех сил пытаюсь не отставать.

В конце желтой линии – вход в здание. Дверь открывается, мы заходим внутрь. Две охранницы уводят женщину налево. Два охранника встают по обеим сторонам от меня и ведут меня в противоположную сторону. Мы заходим в пустую комнату, где мне снимают ремень с пояса и железные браслеты с ног. Сразу становится легче. Потом снимают смирительную рубашку. Руки занемели. Может, и кляп вынут заодно. До смерти хочется облизать губы и глотнуть воды.

– Раздевайтесь, – командует охранник.

Через несколько минут я стою перед ними абсолютно голый, если не считать матерчатой штуковины на голове. Губы онемели, по подбородку течет слюна.

Охранники смотрят на меня с нескрываемым интересом.

Рот так болит, что я даже не чувствую унижения. Просто хочу, чтобы кляп убрали. Я показываю на рот, умоляюще машу руками. Изображаю, что хочу пить.

В конце концов охранник, который пониже ростом, снимает с пояса ключи, долго возится с замком у меня на затылке. Кляп выскальзывает, я жадно хватаю ртом воздух. По щекам текут слезы облегчения. Пытаюсь закрыть рот, но не могу.

– Душевые там. Не торопитесь. Потом наденьте робу и выходите через заднюю дверь, – командует высокий охранник.

Я иду в душевую. Пять раковин слева, пять душевых кабинок справа, посередине скамья, ни дверей, ни ширм. Я иду в среднюю кабинку. Какая-то часть меня уверена, что вода не польется, что это очередной жестокий обман.

Поворачиваю кран. Как ни странно, вода льется. Я содрогаюсь, когда ледяная струя соприкасается с моей кожей. Поднимаю голову и пью. Неожиданно вода становится обжигающе горячей. Я резко отшатываюсь. Потом мочусь в слив и гляжу, как темно-желтая жидкость утекает вместе с потоком воды в воронку.

Нажимаю на пластиковый флакон с мылом – на ладонь капает перламутрово-розовая жидкость. Соскребаю с себя грязь, налипшую после поездки. Теперь вода едва теплая. Ополаскиваю лицо, мою голову, потом моюсь целиком. Долго стою под душем с закрытыми глазами. Так бы и лег на пол и проспал целую вечность. Не хочу выходить из душа, не хочу надевать робу, не хочу проходить через дверь. Каждая дверь ведет к следующей, и мне придется пройти их все, чтобы найти выход из этого ада, если он вообще есть.

В конце концов выключаю воду и выхожу из кабинки. На крючках на стене висят красная роба и белые трусы. Под одеждой пара тапочек. Надеваю белье и робу. Ткань, как ни странно, приятная, как и говорила Элис. Одежда подходит мне идеально, а тапочки малы. Но я все равно надеваю их и выхожу.

Теперь я в узкой комнате. Женщина, с которой мы вместе ехали, стоит передо мной у стула, на ней такая же точно алая роба. На груди черными буквами написано «Заключенный». Рядом со стулом высокий стол с изящной мраморной столешницей, в центре стола деревянный ящичек. Что в нем может быть? Я содрогаюсь.

Женщина тщательно приглаживает волосы. Лицо у нее еще чуть влажное после душа, но волосы сухие.

– Тут нет выхода, – говорит она.

Действительно, в комнате только одна дверь, и она уже закрыта. Вспоминаю Джоанну в стеклянной клетке, стены которой сжимаются. Я дергаю за ручку, но дверь не открывается. Мы в ловушке.

Я медленно оглядываю комнату.

– Пожалуйста, садитесь, – дружелюбно предлагает женщина.

Я продолжаю стоять, и она повторяет:

– Пожалуйста.

Глаза у нее покрасневшие, она плакала.

Я подхожу к стулу и сажусь.

– Простите, – говорит женщина.

– За что?

Она молчит с минуту, потом начинает плакать.

– С вами все в порядке?

Вопрос звучит глупо, но я хочу, чтобы она знала – я понимаю, что она чувствует.

– Да, – отвечает она, пытаясь успокоиться.

Потом открывает шкатулку и начинает в ней что-то искать. Я слышу стук железа о железо, и меня начинает мутить.

– Что там? – спрашиваю я, заранее боясь ответа.

– Нам дали выбор, – говорит она. – Один из нас выйдет из комнаты лысым. Сказали, что решать должна я, и что, если на голове останется хоть один волосок, побреют обоих или сделают что похуже.

– Вы решили?

– Да. Простите.

Побриться налысо. Ну ладно, пусть. Меня больше волнует, к чему все это. Если сейчас выбор предоставили ей, значит, потом что-то буду выбирать я. Но что?

68

Над головой раздается мерное жужжание бритвы; я думаю об Элиоте и Эйлин. Джоанна назвала их Эли и Элейн. Может, ошиблись в портлендской газете, а может, ошиблась Джоанна. Или я неправильно услышал. Мы часто слышим то, что хотим услышать.

Два года назад где-то к северу от Малибу пропала еще одна супружеская пара. Они катались на каяке в океане. Их считали пропавшими несколько недель, пока к берегу не прибило каяк с прокушенным акулой днищем.

Что, если кто-то в «Договоре» прочел об этом и придумал таким же образом избавиться от Элиота и Эйлин? Что, если жена Дэйва умерла не от рака?

Элиота и Эйлин искали сто семь человек. Так написали в газете. Сто семь! Они прочесывали берег, высматривая в песке обломки. А если я исчезну, будут меня искать сто семь человек? Кто знает…

Статья в газете была напечатана три месяца назад. Жаль, я не успел выяснить, что было дальше. Прекратили ли их друзья поиски? Или все еще ищут? Если я исчезну, как долго будут искать меня?

69

Волосы сбриты, но женщина все проводит и проводит руками по моей голове. Время от времени она хватается за бритву, втирает лосьон и сбривает настоящий или воображаемый волосок. Она будто одержима, до ужаса напугана неведомыми последствиями. Ее собственные волосы причесаны в стиле, популярном у хорошо обеспеченных женщин подобного возраста – стрижка-боб с чуть взбитой макушкой; искусно осветленные пряди подчеркивают красивые скулы. Наверняка она тратит на прическу немало времени каждое утро. Ее выбор понятен. Однако тщательность, с которой она бреет меня, кажется чуть ли не маниакально жестокой.

– Идеально, – наконец говорит она, отступая назад.

Виноватый всегда ищет рациональное оправдание своим действиям, притворяясь, что сделал тебе одолжение.

Из динамика в потолке раздается женский голос:

– Хорошо. Теперь, Джейк, выбирать вам.

Я знал, что так будет.

– У нас две камеры, – объявляет голос. – Одна темная и холодная, другая светлая и жаркая. Какую выбираете?

Я смотрю на женщину. Чувствуется, что ее муж всегда оставляет выбор за ней: шоколад или ваниль, простое окно или арочное, курица или рыба. К счастью, я не ее муж. Она открывает рот, но я ее опережаю:

– Светлую и жаркую.

– Хороший выбор, Джейк.

Дверь распахивается, световая дорожка ведет нас по коридору в зал, в котором восемь камер. Динамик опять просыпается:

– Джейк, вам в тридцать шестую. Барбара, у вас камера номер тридцать пять.

Значит, ее зовут Барбара. Мы переглядываемся.

– Входи́те, – командует голос.

Барбара перешагивает через порог своей камеры и останавливается. Внутри темно. Она сжимает мою руку, будто бы я могу нас спасти.

– Входи́те, – повторяет голос.

Барбара отпускает мою руку и заходит внутрь. Дверь захлопывается, Барбара испуганно всхлипывает. Я решительно вхожу в соседнюю камеру, стараясь не показывать вида, что мне страшно. Флуоресцентные лампы светят ослепительно ярко, и, наверное, тут около сорока градусов жары. Дверь за мной захлопывается.

К стене приделана узкая железная койка. На ней простыня, подушки нет. К стене же прикручен железный унитаз. На одинокой полке лежит потрепанный экземпляр «Кодекса». Я ложусь на койку. Свет такой яркий, что приходится лечь лицом вниз.

Проходит час за часом. Я потею, ворочаюсь, не могу уснуть. Из соседней камеры дважды раздается крик Барбары, потом все стихает. Я снова осматриваю камеру, глаза никак не могут привыкнуть к яркому свету. Ужасно хочется пить. Говорю себе, что в самом худшем случае буду пить из унитаза. Сколько меня здесь продержат? Пять дней, шесть? А что потом? Лучше не думать.

70

Не знаю, сколько проходит времени, наверное, день, прежде чем дверь открывается. Горячий воздух из камеры устремляется в коридор. Роба промокла от пота. Поднимаюсь с койки и выхожу из камеры. От прохладного воздуха кружится голова.

Дверь соседней камеры тоже открыта. Оттуда появляется Барбара, закрывая руками отвыкшие от света глаза. Я чувствую вину за то, что выбрал для нее темную камеру. Кладу ладонь ей на плечо, и она отвечает, тихонько постанывая. Нам не сказали, что делать дальше, но впереди нас табличка со словом «Выход». Я веду Барбару по коридору, снова чувствуя себя как подопытная крыса в лабиринте; то, что я сам выбираю, куда идти, – всего лишь иллюзия.

– Куда мы идем? – шепчет Барбара.

– Вы здесь в первый раз?

– Да.

– Каждая дверь ведет к следующей. Просто будем идти вперед. Захотят остановить, остановят. Можете считать что-нибудь, так хотя бы будет ясно, как долго мы идем.

– Раз Миссисипи, – начинает она, – два Миссисипи, три…

Как только мы доходим до конца очередного коридора, дверь ожидаемо открывается, потом закрывается. Датчики у них везде, что ли? Или кто-то наблюдает за нами в камеру и открывает дверь именно тогда, когда нужно?

Барбара досчитывает до тысячи четырнадцати, когда мы подходим к двойной стеклянной двери. На обеих ее половинках висит по пластмассовой табличке с надписью «Общественный защитник». Над головами у нас раздается голос:

– Барбара, теперь выбираете вы. Хотите, чтобы вас защищал Дэвид Рентон или Элизабет Уотсон?

Я едва знаю свою подругу по несчастью, но почему-то не сомневаюсь, кого она выберет.

– Дэвид Рентон, – произносит она уверенно.

Обе половинки двери распахиваются. За ними стол, около которого стоят двое. Барбара идет налево, к мужчине, а я направо – к женщине.

Элизабет Уотсон – высокая, худая, бледная – похожа на манекен в темно-синем костюме. Какое-то время она стоит неподвижно и оценивающе смотрит на меня. Мои одежда и тапочки пропитались потом – наверное, я являю собой не очень-то приятное зрелище. В комнате вовсю работает кондиционер, я начинаю дрожать от холода. Элизабет подводит меня к стулу напротив стола и, перед тем как сесть в свое кресло, открывает окно, впуская в комнату жаркий воздух пустыни.

– Тут ужасно холодно, – говорит она. – Я выросла в Талахасси[29]. У нас дома всегда было не меньше двадцати градусов. Терпеть не могу кондиционеры.

Ее искренность меня удивляет. Она – первый человек в Фернли, кто хоть что-то рассказал о себе.

Я понимаю, что на самом деле это не ее кабинет. Тут нет ни фотографий, ни личных вещей. Ее пиджак слегка помят справа – наверное, она носит портфель под мышкой. На левом рукаве пятно. Кожаная сумка набита документами. Такое впечатление, что Элизабет вызвали сюда неожиданно.

Она ставит на стол три стакана с разными напитками: диетической колой, исландской минеральной водой со вкусом малины и холодным чаем.

– Выбирайте, – предлагает она с улыбкой.

Наверное, впопыхах схватила три разных бутылки в своем кабинете в какой-нибудь престижной юридической фирме. В отличие от Деклана и Дайаны, Элизабет Уотсон скорее всего сама состоит в «Договоре». Возможно, она чем-то провинилась, и теперь ей приходится время от времени прилетать сюда и представлять интересы «друзей».

Я беру воду, она – холодный чай.

– Итак, – говорит Элизабет, откидываясь на спинку кресла. – Первое нарушение?

– Да.

– В первый раз – хуже всего. – Она открывает папку, лежащую на столе.

Пока я жадно пью воду, Элизабет читает документы.

– Обвинения в ваш адрес еще не выдвинули. Странно. Сначала с вами хотят поговорить.

– У меня есть выбор?

Элизабет смотрит из окна на переливающийся в раскаленном воздухе пустынный пейзаж.

– Вообще-то, нет. Есть хотите?

– Умираю с голоду.

Она извлекает из сумки половинку сэндвича, завернутую в голубую вощеную бумагу, и пододвигает мне.

– Индейка с сыром.

– Спасибо. – Я съедаю сэндвич в четыре укуса.

– Хотите позвонить жене?

– А можно? – Предложение кажется слишком щедрым, чтобы быть правдой.

– Да, можете, с моего телефона. – Она толкает ко мне через стол сотовый и говорит тихонько: – Все звонки учитываются.

Она делает упор на слове «учитываются», и я понимаю, что это скорее всего означает «прослушиваются». Она, похоже, и правда на моей стороне. Или это просто еще один тест? Может, она играет роль «доброго полицейского»?

Беру телефон. Мне отчаянно хочется поговорить с Элис, но что я ей скажу?

Элис отвечает сразу же. Голос у нее испуганный.

– Алло?

– Это я, милая.

– Боже, Джейк. Как ты?

– Меня тут подстригли, в остальном все нормально.

– Что значит «подстригли»? Когда тебя отпустят домой?

– Побрили налысо. Когда отпустят, к сожалению, не знаю.

– Где ты сейчас? – спрашивает она, не обращая внимания на слова «побрили налысо».

– С адвокатом. Мне пока не выдвинули обвинения. Хотят сначала поговорить.

Я смотрю на Элизабет, которая поглощена чтением дела.

– Как Вадим? – тихонько спрашиваю я.

– Много работает, – говорит Элис. – Еще документы нашел.

Элизабет смотрит на меня и постукивает по своим наручным часам.

– Мне надо идти, – говорю я.

– Подожди, – говорит Элис. По голосу слышно, что она плакала. – Что бы ты ни сделал, не оговаривай себя.

– Не буду, – обещаю я. – Элис, я тебя люблю.

Я слышу, что дверная ручка поворачивается, быстро нажимаю «отключить» на телефоне и передаю его по столу обратно Элизабет. Дверь открывается. На пороге стоит Гордон – человек, который допрашивал меня во время моего первого посещения Фернли. На нем черный костюм, в руке портфель. Рядом стоит охранник – выше и плечистее того, что был в прошлый раз. На толстой шее охранника татуировка со змеей.

– Пора, – произносит Гордон.

Элизабет встает, обходит стол и встает между мной и Гордоном. Она нравится мне все больше.

– Как долго продлится допрос? – спрашивает она.

– Зависит от нескольких факторов, – говорит Гордон.

– Я бы хотела присутствовать.

– Исключено.

– Черт, я же адвокат. Зачем я тогда нужна, если мне не разрешают присутствовать на допросе?

– Послушайте, – нетерпеливо говорит Гордон, – позвольте мне делать свою работу, ладно? Когда закончу – приведу его обратно. Договорились?

– Через час? Два?

– Это зависит от нашего друга. – Гордон хватает меня за локоть и подталкивает к двери.

Элизабет идет за ним, но Гордон оглядывается и щелкает пальцами.

– Маури.

Охранник с татуировкой-змеей преграждает Элизабет путь.

Мы снова идем по длинным коридорам. В конце последнего – дверь. Гордон вбивает код на цифровой панели, и мы заходим в комнату без окон, где стоят три стула и стол. Маури дышит мне в шею.

– Садитесь, – велит Гордон, сам садится напротив меня и кладет портфель на стол.

В стол вделано железное кольцо.

– Руки, – говорит Маури.

Я кладу руки на стол. Маури продевает наручники в кольцо и защелкивает их у меня на запястьях. Гордон достает из портфеля красную папку, набитую бумагами.

– Ничего не хотите сказать, прежде чем мы перейдем к допросу? – интересуется он.

До того как Элис показала мне статью в газете, я собирался рассказать все на сто процентов и принять любое наказание. Теперь я не уверен.

– С Джоанной все в порядке?

– Удивлен, что вы о ней спрашиваете, – хмурится Гордон. – Почему вы так беспокоитесь о Джоанне? Прошлый визит вас ничему не научил? – Он бросает взгляд на Маури. – Очевидно, нет.

Маури ухмыляется.

– Я спрашиваю, – говорю я, – потому что в последний раз, когда я ее видел, она сидела голая в клетке со сжимающимися стенами.

– Ну да, было такое, – небрежно соглашается Гордон.

Он просматривает файл, потом наклоняется ко мне, и его лицо оказывается совсем близко к моему.

– Итак, вы собирались сделать какое-то признание.

Я молчу.

– Может быть, это освежит вам память? – Он выкладывает на стол фотографии.

Маури со скучающим видом прислоняется к двери.

Фотографии черно-белые, нечеткие, но то, что я на них вижу, отрицать невозможно.

– Сейчас я задам вам тот же вопрос, что и в прошлый раз, – говорит Гордон. – Вы встречались с Джоанной в фудкорте торгового центра «Хиллсдейл»?

Я смотрю на фотографию. Похоже, ее сделали с камеры наблюдения. Я киваю.

– Хорошо. Уже кое-что. Опишите, какие отношения связывают вас с Джоанной.

– Мы познакомились в колледже. Какое-то время встречались. Потом расстались. В следующий раз я увидел ее на ежеквартальном собрании «Договора» в Хиллсборо.

– А потом?

– На втором собрании, в Вудсайде. Через неделю по моей просьбе она встретилась со мной в фудкорте торгового центра «Хиллсдейл» в Сан-Матео. Мы ели хот-доги на палочке и пили лимонад. И разговаривали.

– О чем?

– О «Договоре».

– И что Джоанна сказала вам о «Договоре»?

– У меня были сомнения, подходит ли эта организация нам с Элис. Джоанна убедила меня, сказала, что брак будет крепче.

Я сто раз мысленно репетировал эту фразу, однако прозвучало все равно неубедительно.

– Что еще?

– Мы договорились встретиться, но она не пришла.

– А потом?

– Потом я видел ее здесь, как вам известно. – Я пытаюсь сдержать раздражение в голосе, сейчас хозяин положения – Гордон.

– Вы рассказали вашей жене об этих встречах?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю.

– Потому что собирались переспать с Джоанной?

– Нет, – возражаю я.

– Вы встречались с ней, просто чтобы вспомнить прежние времена? Поесть хот-догов на палочке? Или потому, что вам необычайно нравится «Хиллсдейл»? Вы пытались ее соблазнить?

– Нет!

Гордон отодвигает свой стул и встает, опираясь руками на стол. Маури оживляется.

– И вы не предлагали ей возобновить отношения?

– Конечно, нет.

– А в отеле «Хаятт» встретиться предлагали?

– Какого черта? Нет, конечно!

Гордон подходит ко мне и кладет руку мне на плечо, будто мы друзья.

– Вот ведь в чем проблема, Джейк. Вы мне рассказываете только то, что хотите рассказать, и твердо намерены придерживаться своей версии. Я понимаю. Инстинкт самосохранения, и все такое. Но наши источники подтвердили, что вы вступали в сексуальные отношения с Джоанной Чарльз в отеле «Хаятт» в Бирлингейме, штат Калифорния, первого марта.

– Какие источники? Безумие полное!

Гордон вздыхает.

– Мы так хорошо начали, Джейк. Я возлагал на вас большие надежды. Думал, к обеду управимся. – Он снова садится.

– Я не спал с Джоанной Чарльз. – Как только эти слова срываются у меня с губ, я понимаю, что солгал.

– Но вы же сами признались, что спали!

– Семнадцать лет назад! Не сейчас. Я даже не думал об этом.

Конечно, это не совсем правда. Черт. Джоанна, голая, с раздвинутыми ногами, со странной улыбкой на губах. Как было не подумать? Но это что, преступление? Я бы не стал этого делать. Никогда.

– Кто ж знает, что у человека на уме, – говорит Гордон, будто прочитав мои мысли.

Я-то знаю, что это просто тактика такая, чтобы я думал, что «Договор» читает мои мысли. На самом деле они не могут читать мои мысли. Или могут?

– Джейк, – чуть ли не нараспев произносит Гордон, – сейчас я задам вам крайне важный вопрос. Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Вы бы согласились свидетельствовать против Джоанны, чтобы поскорее выйти отсюда?

Ответ я уже знаю, однако тяну время, чтобы Гордон думал, что я размышляю над его предложением.

Наконец просто отвечаю:

– Нет.

Гордон вздрагивает как от пощечины.

– Так-так, Джейк. Ваше поведение мне непонятно, учитывая то, что сообщил наш источник, но ваше решение я уважаю. Если вдруг передумаете в процессе, просто скажите, что хотите поговорить со мной.

О каком источнике он говорит? Намекает, что Джоанна сказала, будто у нас был секс в отеле? Зачем Джоанне так говорить? Разве что под ужасным давлением. Я вспоминаю сжимающуюся клетку.

– Не передумаю. Я встретился с Джоанной один раз в торговом центре. Все остальное ложь.

Гордон бросает на меня пренебрежительный взгляд, потом выходит из комнаты. Маури – за ним.

Я сижу, прикованный наручниками к столу. Слышу, как в вентиляции над головой свистит ветер. В комнате становится все холоднее. Я измотан, голоден и замерз так, что не могу думать. Вот бы поговорить с Элис. Я кладу голову на стол, и в комнате тут же гаснет свет. Поднимаю голову – свет включается. Я пробую еще раз и еще. Каждый раз то же самое. В столе датчик или кто-то так развлекается? В конце концов я кладу голову на стол и засыпаю.

Просыпаюсь в полной темноте. Сколько я проспал? Час? Пять часов? Поднимаю голову – в комнате включается свет. Холодно. От наручников болят запястья. На столе несколько засохших капель крови. Во рту противный вкус. А вдруг я проспал очень долго? Может, меня чем-то опоили?

Проходит время. Скука – это тоже что-то вроде пытки. Я думаю об Элис. Что она сейчас делает? Сидит на работе? Дома? Одна?

Дверь открывается.

– Привет, Маури, – говорю я.

Охранник молчит. Он открывает наручники. Руки тяжелые, будто не мои. Я шевелю пальцами, потираю ладони. Маури хватает меня за руки, грубо заводит их за спину и снова надевает наручники. Потом ведет меня по коридору к лифту.

– Куда вы меня ведете?

Молчание. Я вдруг чувствую, что он нервничает. Даже больше меня. Я вспоминаю исследования дюссельдорфских ученых: когда человек напуган или в панике, он с по́том выделяет вещество, которое действует на определенные рецепторы в мозгу. Я прямо чувствую, как от Маури исходит тревога.

Двери лифта закрываются.

– У вас есть жена, Маури? Дети?

Он неохотно смотрит мне в глаза. Слегка качает головой.

– Нет жены? – повторяю я. – И детей нет?

Он снова слегка качает головой. И я понимаю, что это не ответ на вопрос, а предупреждение.

Мы спускаемся на пять этажей – лифт каждый раз звякает. Пустой желудок сжимается, решимость ослабевает. Я глубоко под землей, надо мной бескрайняя пустыня. Если случится землетрясение и тюрьма разрушится, я навсегда останусь здесь.

Мы выходим из лифта. Маури, похоже, подрастерял решимость – он больше не хватает меня за руки. Просто идет, а я следую за ним. Он набирает цифровой код на панели, и мы входим в какую-то комнату. Там нас ждет охранница. На вид ей лет сорок пять, у нее обесцвеченные волосы, уложенные в старомодную прическу. Она не похожа на членов «Договора»; наверное, работала здесь раньше.

Дверь за нами захлопывается. Маури снимает с меня наручники, и какое-то время мы втроем просто стоим и смотрим друг на друга. Потом Маури говорит женщине:

– Ну, давай.

– Нет, лучше ты, – говорит она.

У меня такое чувство, что им предстоит сделать что-то впервые, и ни один из них не хочет брать это дело, каким бы оно ни было, на себя. Наконец охранница говорит мне:

– Снимите одежду.

– Опять?

– Да.

– Всю?

Она кивает.

Я медленно снимаю тапочки и размышляю. Да, Маури предупреждающе покачал головой в лифте, однако выражение лица у него при этом было не злое, а скорее заговорщицкое. Этим двоим явно не по себе. Может, мне удастся уговорить их отпустить меня, пока нас тут только трое и Гордона нет. Сколько им платят? Предложить им деньги?

– Вы из Невады? – интересуюсь я и, чтобы протянуть время, вожусь с пуговицей на робе.

Женщина смотрит на Маури.

– Нет, я из Юты, – отвечает она.

Маури глядит на нее сердито, потом командует:

– Быстрее.

Я расстегиваю пуговицы на робе, она падает на пол. Охранница отводит глаза.

– А вы откуда? – спрашивает она.

Ей явно неловко от того, что я раздет.

– Из Калифорнии. – Я стою посреди комнаты в тюремных трусах. – Помогите мне, а? – шепчу я.

– Хватит, – шипит Маури.

Я знаю, что играю с огнем. Маури вот-вот разъярится. Но других вариантов у меня попросту нет.

– У меня есть деньги, – говорю я. И тут же лгу: – Много.

По ту сторону двери кто-то набирает цифровой код. Блондинка бросает взгляд на Маури. Черт, она тоже нервничает. Дверь распахивается, в комнату входит высокая дородная женщина, похожая на какую-то старорежимную надзирательницу. Судя по ее виду, ей ничего не стоит проломить мне череп кулаком.

– Некогда возиться, – говорит она охранникам неожиданно мягким голосом, а сама глядит в свою папку-планшет. Поворачивается ко мне. – Догола раздевайся. Живо.

Я снимаю тюремные трусы и прикрываюсь ладонями. До чего же противно стоять голым среди одетых людей.

Надзирательница поднимает глаза от папки. Моя нагота ее нисколько не смущает и не интересует.

– В две тысячи двухсотую его, – велит она Маури и блондинке. – И поживее. Все ждут.

Черт. Это не предвещает ничего хорошего.

Явно опасаясь гнева надзирательницы, блондинка подталкивает меня вперед. Мы идем по коридору и входим в другую комнату. В ее центре стол из оргстекла. Рядом со столом стоит привлекательная женщина. В руках у нее тоже папка-планшет, но одета она не в униформу, а в белоснежную блузку, белые льняные брюки и красивые кожаные сандалии. Волосы средней длины, светлые с розоватым отливом. Возможно, она занимает какое-то высокое положение в «Договоре».

Женщина окидывает меня взглядом.

– На стол.

– Вы шутите?

– Нет. – Взгляд у нее холодный. – Маури может показать вам альтернативу, но уверяю вас, она еще хуже.

Я оглядываюсь на Маури. Черт. Даже у него испуганный вид.

– Подождите, – говорю я. – Что это за средневековые…

Женщина взмахивает рукой так быстро, что я не успеваю уклониться. Папка обрушивается мне на лицо, в глазах расплывается.

– На стол, – ровным голосом повторяет она. – Нас тут много, а вы – один. Не хотите – не подчиняйтесь, мы в любом случае сделаем то, что собираемся. Чем больше вы сопротивляетесь, тем больнее вам будет, результат одинаков. Обычное равенство: сопротивление равно боли.

С содроганием я залезаю на стол, чувствуя себя совершенно беззащитным. С одного конца стола поролоновая подложка для шеи с ремнем снизу. Ниже еще ремни, а внизу деревянные блоки. Блондинка смотрит в потолок. Маури глядит на нее, ожидая указаний.

Оргстекло холодит кожу. У меня болит голова, по лицу стекает струйка крови. Вчера я мечтал, чтобы с меня сняли смирительную рубашку, а теперь отчаянно хочу чем-то прикрыть наготу.

Блондинка укладывает мою голову на подложку, застегивает ремень на горле и исчезает из виду. Я чувствую, что мне привязывают руки. Рука у Маури тяжелая, но прикосновение, как ни странно, негрубое. Потом кто-то – наверное, блондинка – застегивает ремни на ногах; закончив, она зачем-то легонько хлопает меня по пятке. Что за странный заботливый жест? Почему эти двое так себя ведут? Что они знают? Это последнее проявление доброты перед чем-то ужасным?

Похолодев, я гляжу в потолок. Там только уродливые флуоресцентные лампы. В комнате тихо. Я чувствую себя как лягушка, подготовленная к препарированию.

В коридоре слышатся шаги, и в комнату входит еще кто-то. Женщина в белом теперь стоит рядом со мной.

– Закрывайте, – командует она.

Надо мной повисает плита из оргстекла. Сердце бьется так громко, что слышно, наверное, не мне одному. Я пытаюсь пошевелиться, оказать сопротивление… Тщетно. Плита выглядит тяжелой.

– Нет! – кричу я в панике.

– Успокойтесь, – говорит женщина в белом. – Не обязательно будет больно. Равенство помните?

Я закрываю глаза и сжимаюсь, жду, что на меня сбросят плиту. Скоро все кончится. Ужасная смерть. Меня раздавят, задушат или сделают еще что похуже. Или это все та же тактика запугивания с помощью пустых угроз?

Оргстекло замирает в нескольких дюймах от меня.

– Не надо, – прошу я, с отвращением слыша свой дрожащий голос.

Что напишут в новостях? Исчез, катаясь в океане? А может, ничего не напишут. Просто скончался после тяжелой болезни. Отказ печени, например, или аневризма. Да они могут заявить что угодно, и все поверят. Кроме Элис. Боже, Элис. Только бы ее оставили в покое.

Нет, не оставят. Ее выдадут замуж. Кого ей подобрали? Того, чьей супруге уготована такая же участь, как у меня?

Нил. Что, если все это хитроумный план Нила? Избавиться от Джоанны и жениться на Элис? К горлу подступает тошнота. Плита опускается.

71

Что-то шумит. От судорожного дыхания стекло надо мной запотевает, и я ничего не вижу.

Женский голос начинает отсчет:

– Четыре, три, два, один.

Меня поднимают. Я стою на деревянных брусках внутри прозрачных плит – руки привязаны, ноги слегка разведены в стороны. Передо мной белая стена. Я будто зажатый предметными стеклами микроб, которого сейчас будут изучать под микроскопом.

Пол сотрясается – конструкция на колесиках. Я зажмуриваюсь и приказываю себе дышать. Когда я открываю глаза, то вижу, что меня вкатили в узкий коридор. Мимо проходят люди, они смотрят на меня голого. Грузовой лифт, мы едем наверх. Не знаю, с нами ли женщина в белом. Похоже, те, кто все это проделал, стоят у меня за спиной.

– Маури? – говорю я. – Куда мы? Что происходит?

– Маури тут нет, – отвечает мужской голос.

Я вспоминаю лицо Элис перед тем, как на меня надели шоры. Вспоминаю ощущение ее ладони на груди и как у меня отобрали это последнее свидетельство ее присутствия. Последние несколько часов полностью перевернули мою жизнь. У меня отняли все.

Хочется плакать, но слез нет. Кричать, но криком ничего не изменишь.

Я задерживаю дыхание, чтобы стекло отпотело. Двери лифта открываются. Мы в большом зале. В Фернли есть только один такой. Столовая.

Шаги затихают, я остаюсь в одиночестве. Передо мной запотевшее стекло.

Я прислушиваюсь, но ничего не слышу. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Еще несколько минут, и я не чувствую ног, потом – рук. Закрываю глаза. От меня остались только мысли, далекие-далекие мысли. Сил сопротивляться больше нет.

И тут я понимаю, что так и задумано: они хотят подавить мою волю, лишить меня надежды.

Сколько прошло времени? Я думаю об Элис, об Оушен-Бич, о нашей свадьбе. Вспоминаю, как Элис пела в гараже с Эриком.

Как же глупо сейчас ревновать! Даже если мне не суждено отсюда выйти, она не сможет быть с Эриком. «Договор» ее не отпустит.

Я жду, не раздадутся ли голоса, да хоть какой-нибудь звук. Музыка, например. Я бы все отдал, чтобы увидеть сейчас Гордона. Или Деклана. Или даже Вивиан. Хоть одно человеческое существо. Кого угодно.

Двери лифта открываются, и на душе становится легче. Сюда идут люди, два или три человека, они разговаривают, потом пол начинает дрожать. Ко мне катится что-то тяжелое. Голоса в коридоре затихают. Снова звякает лифт, и снова что-то катится по коридору.

Такая же глыба из оргстекла.

Внутри нее женская фигура. Брюнетка, среднего телосложения, тоже обнаженная. Лица не видно сквозь запотевшее стекло. Ее ставят наискосок от меня. Шаги снова удаляются, голоса смолкают. Снова лифт. Голоса. Еще колесница из оргстекла. Я ее не вижу, но слышу.

Теперь нас трое. Чувствуя, что мучители ушли, я набираюсь смелости и тихо спрашиваю:

– Как вы?

Женщина всхлипывает.

Справа от меня раздается мужской голос:

– Что с нами сделают?

– Это все ты! – кричит женщина. – Говорила тебе, попадемся!

Мужчина шикает.

– За что вас? – шепчу я.

Из динамика раздается голос:

– Заключенным запрещено обсуждать между собой свои преступления.

Между нами проходит пожилой мужчина в поварской форме.

– Да уж, крепко вляпались, – бормочет он, глядя на меня.

Через минуту снова звякает лифт. Мимо проезжает еще одна клетка из оргстекла. В ней обнаженная женщина. Я вижу ее спину и спутанные сальные волосы. Она? Охранники поворачивают конструкцию, и теперь женщина стоит лицом ко мне – худая и такая бледная, словно не была на солнце несколько недель. Сначала ее глаз не видно, затем стекло немного отпотевает. Нет, это не Джоанна. Что сделали с Джоанной?

Снова раздаются шаги. На этот раз много. Столовая в мгновение заполняется заключенными в красных робах и надзирателями в серой форме. И я вдруг понимаю, в чем цель всего этого ужасного действа. Нас четверых поставили таким образом, что каждый заключенный вынужден идти к раздаточному столу между нами. Я пытаюсь поймать взгляд женщины напротив, но она зажмурилась, по ее щекам катятся слезы.

Очередь останавливается. Я слышу стук подносов и столовых приборов. Надзиратели покрикивают на людей в очереди. Очередь все удлиняется – народ прибывает. Неужели столько «друзей» нарушили «Кодекс»?

Большинство людей смотрят в пол, стараются не встречаться с нами взглядом – это их первый раз в Фернли, и мы их пугаем. Черноволосый белозубый парень на вид двадцати с чем-то лет, наоборот, злорадно ухмыляется; похоже, его это все забавляет. Другие не обращают внимания – подумаешь, очередной обед в Фернли. Они уже привыкли.

Сначала я стараюсь не смотреть людям в глаза. Из чувства стыда и унижения. Потом вдруг понимаю, что если это конец, то надо заставить их смотреть на меня. Увидеть меня. Чтобы они знали, что завтра могут оказаться на моем месте. Если я останусь здесь навсегда, то и с любым из них может случиться то же самое.

В очереди поровну мужчин и женщин. Несмотря на одинаковые алые робы, вид у всех холеный, видно, что они – обеспеченные люди. Никто тут не похож на обычных заключенных. За какие такие преступления их сюда посадили? Людей становится все больше, они стоят уже в два ряда, потом в три. Народу так много, что некоторые оказываются прижатыми к моей стеклянной тюрьме, и только прозрачная плита отделяет их от моего обнаженного тела. Шум усиливается, меня наполняют ярость и разочарование. Да сделайте же хоть что-нибудь! Сопротивляйтесь «Договору»!

Как же мы допустили такое?

Мне улыбается женщина с красно-каштановыми волосами и элегантной седой прядью на виске. Незнакомка оглядывается – не смотрит ли кто – и прикасается губами к оргстеклу напротив моего рта. В шуме столовой я не слышу, что она говорит.

– Что? – переспрашиваю ее одними губами.

Она медленно повторяет:

– Не сдавайтесь.

По крайней мере мне кажется, что она так сказала.

72

Снова камера, алая роба и тонкий матрас. Я пытаюсь уснуть, но свет слишком яркий и в камере жарко. Заняться нечем и почитать нечего, кроме «Кодекса». Ни за что не возьму его в руки.

Мысли перескакивают с одного на другое. Почему-то вспоминается один из моих пациентов, Маркус, подросток, который спросил меня о смысле жизни. Он пишет реферат о шельфовом леднике «Ларсен Б». Ледник размером с Род-Айленд находился на краю Антарктики. В две тысячи четвертом году, простояв в неизменном виде почти двенадцать тысяч лет, «Ларсен Б» треснул, раскололся на куски и уплыл в океан. Двенадцать тысяч лет, а разрушился за каких-то три недели! Ученые не знают точно почему, хотя подозревают, что виной всему сочетание разных факторов. Изменение направлений морских течений, чуть более интенсивное солнечное излучение, ослабление озонового слоя, круглосуточный полярный день – все это вместе и сгубило «Ларсен Б». Теплое течение вызвало микротрещины, потом солнце растопило верхний слой льда, капли воды подтачивали трещины, которые расползались все дальше, и наконец катастрофа, которая не наступала двенадцать тысяч лет, стала неминуемой.

Потом я думаю о своих новых клиентах, Розенданах. Дарлин и Рич женаты двадцать три года. Хороший дом, приличная работа, двое детей – оба уже студенты колледжа. Все было здорово, пока полгода назад Дарлин не наделала глупостей. В общей картине жизни эти глупости не имели особого значения, но они запустили «эффект домино», и в конце концов злость и недоверие подорвали отношения супругов. Их случай даже меня заставил взглянуть на брак пессимистично. Вот так вот держишь, держишь что-то под контролем каждую секунду много лет, а стоит на мгновение потерять концентрацию, и все разваливается.

73

– Готовы говорить?

Я встаю, с трудом разгибаясь, и вслед за Гордоном и Маури плетусь в допросную. На этот раз меня не пристегивают наручниками к столу. Видят, что я слишком изможден, чтобы сопротивляться.

Гордон снова садится напротив меня и смотрит в упор. Маури занимает свое место у двери.

– Итак, – начинает Гордон, – будете сотрудничать?

Я молчу. Не знаю, что вообще сказать. Когда меня вкатили в столовую, ощущение было такое, словно я спустился в кроличью нору, ведущую в ад. Я был готов признаться в чем угодно ради Джоанны, ради Элис и себя самого. А потом незнакомка сказала мне: «Не сдавайтесь», и это укрепило мою решимость стоять на своем. Не сдаваться.

– Дело на самом деле не в вас, – доверительно сообщает мне Гордон, – в Джоанне. Вы знали, что ее уже не в первый раз обвиняют в супружеской неверности? Нил попросил меня досконально разобраться.

Первый раз кто-то в Фернли называет при мне имена тех, кто здесь принимает решения. Ничего хорошего в этом нет. От таких свидетелей избавляются.

– Послушайте, Джейк, я понимаю, что вы в затруднительном положении. Вам кажется, что вы не в силах помочь мне решить проблему, не оговорив себя. – Гордон встает и идет к мини-холодильнику в углу. – Пить хотите?

– Да, пожалуйста.

Он ставит передо мной пластиковую бутылочку. Снова исландская вода со вкусом черники и мяты.

– Похоже, вы твердо намерены стоять на своем, Джейк. Я вот тут подумал. У нас есть два дня. Или я сломлю вашу решимость – что нелегко для меня и невесело для вас, – или вы помогаете мне решить проблему, а сами выходите отсюда почти невредимым.

– Невредимым? Это вообще нормально?

– Что нормально?

– Я думал, цель «Договора» – помогать супругам строить счастливый и долговечный брак. И как, интересно, с этим сочетаются допросы и пытки?

Гордон вздыхает.

– Дела обстоят следующим образом: меня попросили решить проблему с Джоанной. В большинстве случаев я предъявляю обвинение тому, кто совершил измену, он или она признает свою вину, предстает перед судом и получает наказание. Супруги спокойно живут дальше. Все просто. Брак – очень живучая вещь. На моих глазах брак выдерживал ужасные, разрушительные удары судьбы. Чаще всего испытания даже укрепляют отношения. Не знаете почему?

Я отказываюсь отвечать.

– Когда виновная сторона признает ответственность за свои действия, Джейк, баланс восстанавливается. Скандалы закончены, проблема решена, супруги начинают отношения с чистого листа. Баланс – вот ключ к успеху. Баланс держит отношения на плаву.

Хоть его слова и звучат как отрепетированная речь, но доля правды в них есть. Я помню, что и сам говорил нечто подобное пациентам.

– Большинству пар не удается самостоятельно восстановить баланс в отношениях. И в дело вступаю я.

– Что именно вы от меня хотите?

– Поскольку Джоанна отказывается признавать свою вину, наступает один из тех редких случаев, когда я вынужден вмешаться.

– А вы не думали, что ей просто не в чем признаваться?

Гордон снова вздыхает.

– В первый же день, когда мои люди стали следить за Джоанной, она обманула Нила. Ускользнула из дома и встретилась с вами в фудкорте. Я много лет проработал в разведке. Те, за кем я следил, были профессионалами и умели заметать следы. Вот там было трудно. А тут нет.

– А не думали ли вы, что Джоанна не изменяет Нилу? Что она встречается со мной просто по-дружески?

– По моему опыту, в таких ситуациях подозреваемый всегда изменяет. И здесь вывод точно такой же. А вот как мы придем к этому выводу, это уже вопрос.

– Я вас к нему не приведу. Потому что между нами ничего не было.

В эпоху баз данных и обилия информации доказать можно все, что угодно. Я вспоминаю повод для начала войны в Ираке, урановый концентрат в Африке, зверства в Курдистане и думаю о том, как цепочка доказательств – и достоверных, и фальшивых – может привести к вооруженному конфликту между целыми народами.

Гордон вымученно улыбается.

– Предлагаю следующее: вы даете показания о том, что Джоанна открыто предлагала вам вступить с ней в сексуальные отношения. Больше ничего говорить не надо. Себя оговаривать тоже. Можете признаться в каком-нибудь незначительном проступке, понести за него наказание и спокойно жить дальше. Все просто. Соглашайтесь хотя бы ради Элис.

Я не отвечаю, и он ухмыляется.

– Слушайте, Джейк, я делаю для вас все, что могу. Ставлю себя в затруднительное положение, а вы этого не цените. Вам скорее всего неизвестно, что у нас имеется методическое пособие по применению положений «Кодекса», предназначенное не для рядовых участников организации, а для тех, кто отвечает за порядок в ней. Именно этим пособием я и руководствуюсь в своих действиях. Однако здесь у нас особый случай, в котором замешана супруга одного из руководителей. И в целях ускорения следствия Нил распорядился применить методы из особого списка. Разрешение на их использование дает судья, и я такое разрешение получил. Смею вас заверить, что испытать их на своей шкуре никому не захочется. – Его лицо багровеет. – Если вы упорствуете из соображений какого-то ложного альтруизма, то уверяю вас, что Джоанне тоже не понравятся методы из особого перечня.

– То есть я могу спасти себя и Джоанну, только солгав? Но если я соглашусь и скажу то, что вы хотите услышать, откуда мне знать, что вы не примените эти ваши приемы к Джоанне?

– Придется поверить мне на слово.

Я смотрю на Маури, надеясь, что он подаст мне какой-нибудь знак, однако он старательно изучает пол у себя под ногами.

– Джейк, одно из непреложных правил гласит, что мы не можем задерживать вас дольше шести дней без предъявления обвинений. Как только вам предъявят обвинения, у нас будет неделя на подготовку к слушанию. Вы можете располагать временем как угодно, а я – нет. Понимаете теперь, почему я все это вам говорю?

– Не понимаю.

– У нас осталось три-четыре дня, чтобы прийти к какому-нибудь соглашению. Мне придется действововать быстро, а я этого не люблю, да и вам вряд ли понравится. На моей предыдущей работе можно было не торопиться, держать заключенного в следственном изоляторе неделями, узнать человека получше, ужесточать процедуры медленно, добиться прочного и окончательного взаимопонимания.

– Послушайте, у меня не было отношений с Джоанной Чарльз уже много лет. Сколько бы раз вы ни задавали мне этот вопрос, факт останется фактом. Я не изменял жене.

Мы сердито смотрим друг на друга. Совершенно ясно, что это тупик. Выхода я не вижу.

– Можно позвонить жене?

– Да, пожалуй, неплохая идея.

Гордон достает телефон из кармана брюк, набирает под мою диктовку номер Элис, затем передает телефон мне.

Не знаю, где Элис сейчас; я вообще не знаю, какой сейчас день и час.

– Алло?

После всего что случилось, спокойно разговаривать с Элис почти что выше моих сил.

– Джейк? Это ты?

– Элис.

Я слышу звуки офиса на заднем фоне, потом хлопает дверь, и становится тихо.

– Джейк, тебе больно? Где ты? Можно забрать тебя?

– Я по-прежнему в Фернли. Пока не с адвокатом, но не один. Я на допросе.

Она испуганно ахает.

– Что сказал судья?

– Я его еще не видел. Мне все время задают вопросы. Хотят, чтобы я признался в том, чего не было.

Долгая пауза. Снова хлопанье дверей, потом звук лифта, уличный шум.

Наконец Элис говорит:

– Скажи им все, что они хотят услышать.

– То, что они хотят услышать, – ложь.

– Джейк, ради меня, ради нас, пожалуйста, скажи все, что от тебя требуют.

Гордон забирает телефон. Маури выходит из комнаты, хлопнув дверью.

– Готовы к серьезному разговору?

– Мне надо подумать.

– Неправильный ответ. – Гордон вскакивает с места, опрокидывая стул. – Время вышло. – Он стремительно покидает комнату.

Свет выключается. Я в темноте, что происходит, непонятно, я как будто все еще слышу голос Элис, отдающийся эхом от стен.

Через несколько томительных минут свет вновь зажигается. В комнату входит усатый мужчина в черной униформе. Он похож одновременно на сантехника и на бухгалтера. В руках у него черная матерчатая сумка.

– Похоже, вы станете нашим первым подопытным кроликом. Заранее прошу прощения. Я бы сказал: «Дайте знать, если будет больно», но какой смысл? Больно будет точно.

«Сантехник» надевает мне на запястья железные браслеты. Наклоняется и застегивает такие же браслеты на ногах. Потом, к моему облегчению, больше меня не трогает, но встает сзади. Всовывает мне в рот резиновый кляп и фиксирует его ремешками.

– Приятно было познакомиться, Джейк, – говорит он перед тем, как уйти.

Когда в комнату возвращается Гордон с ноутбуком, во рту у меня уже сухо, а челюсть болит.

– Мы на четвертом уровне. Жаль, что дошло до такого. – Он нажимает несколько кнопок на клавиатуре, потом поднимает глаза. – Как вы уже, наверное, догадались, на руках и на ногах у вас электроды.

Мне это даже в голову не приходило.

– Я поставил программу на час. Каждые четыре минуты вы будете получать удар током по руке или по ноге. По какой именно, знать не будете – выбор произволен. Готовы?

Нет! Ни к чему такому я не готов! Скопившаяся во рту слюна течет по подбородку.

– Уж извините за кляп. Это чтобы вы себе язык не прокусили. Все, через четыре минуты начнется, остановить я уже ничего не могу. Увидимся через час, – сообщает Гордон. – Если после этого не заговорите, перейдем к пятому уровню.

– Не надо, – пытаюсь сказать я, но получается нечто нечленораздельное.

Свет выключается. Первые несколько минут ничего не происходит. Может, это снова пустые угрозы, и Гордон не умеет обращаться с программой?.. И вдруг правую лодыжку простреливает разряд тока. Боль пронзает ногу, охватывает все тело. Пахнет жжеными волосами. От боли я кричу или, вернее, пытаюсь закричать. Слюна течет по подбородку. Во рту вкус резины. Я тяжело дышу. Не знаю, звон в ушах – от разряда или от страха перед следующим?

Я весь исхожу потом, и тут разряд простреливает вторую ногу. Снова запах жженых волос, я кричу. Мне никогда не было так больно. Я даже не представлял, что может быть так больно. Роба промокла от пота и мочи, я чуть не прокусил кляп.

После шестого раза я отключаюсь. Прихожу в себя, когда ужасная боль возвращается – тело сотрясает седьмой разряд. Воняет горелым мясом, мочой, калом. Я лежу головой на столе, в мозгу ни единой мысли, кроме ожидания жгучей боли.

Когда возвращается Гордон, мне самому стыдно от того, как я рад его приходу.

За Гордоном идет Маури. На этот раз он смотрит мне в глаза. Что в них? Ужас или жалость? Или отвращение?

Гордон как ни в чем не бывало берет стул и садится. Потом принюхивается и кривит лицо.

– Джейк, не надо стыдиться того, что вы потеряли контроль за естественными отправлениями. Это нормальная реакция. Перейдем к пятому уровню?

Он точно делал это раньше. Наверное, кончается все одинаково.

Я отчаянно мотаю головой, но на самом деле, наверное, даже не шевелюсь.

– Н-н-н, – мямлю я, захлебываясь слюной.

– Что?

– Нет!

Гордон довольно улыбается.

– Что ж, правильный выбор.

Маури чуть приоткрывает дверь и кому-то что-то тихо говорит. Через несколько секунд в комнату снова заходит «сантехник». Он убирает кляп и начинает снимать наручники. Гордон его останавливает:

– Пока оставьте.

Вместо ответа «сантехник» собирает свои приспособления и уходит.

Гордон достает айфон и почти нежно кладет его на стол между нами. Потом чистым белым полотенцем вытирает мне пот со лба.

– Лучше?

Я облизываю губы. Во рту вкус железа, резины и крови.

– Наверное, помыться хотите…

Я с трудом киваю. Меня до сих пор трясет. Мочевой пузырь пуст. Я сижу в собственном дерьме, сгорая от стыда.

– Скоро, – мягко произносит Гордон. – Обещаю.

И хотя я знаю, что он всего лишь издевается надо мной, что-то во мне отзывается на добрые нотки в его голосе.

Рядом с телефоном лежит какой-то бланк.

– Просто «да» или «нет», – говорит Гордон, нажимая кнопку записи на телефоне.

Потом зачитывает вслух:

– Вы вступали в сексуальные отношения с Джоанной Чарльз?

– Да.

– Вы виделись с ней на собрании «Договора» примерно два месяца назад?

– Да.

– Потом снова – через неделю?

– Да.

– Договаривались с ней о тайной встрече в торговом центре «Хиллсдейл»?

– Да.

– Встретились?

– Да.

– Угостили ее обедом?

– Да.

– Она оказывала вам недвусмысленные знаки внимания?

– Да, – бормочу я.

– Что?

– Да, – говорю я уверенней.

– У вас был с ней секс?

– Недавно?

– Просто отвечайте на вопрос.

– Да, у меня был секс с Джоанной Чарльз.

– Пожалуйста, повторите. – Гордон придвигает телефон ближе ко мне.

– Да, у меня был секс с Джоанной Чарльз.

– Вы спали с Джоанной Чарльз в отеле в Бирлингейме, штат Калифорния, первого марта?

Я смотрю ему в глаза, пытаясь произнести то, что он хочет от меня услышать. Пятый уровень. Что это значит? Я лихорадочно соображаю. Может, это ловушка? Если я признаюсь, вдруг меня отправят туда же, куда отправили Элиота и Эйлин? Или дадут послушать мое признание Элис? Настроят мою жену против меня? Что хуже? Признаться в том, чего не совершал, или сказать правду?

Одно я знаю точно: я не могу потерять Элис.

– Нет.

В глазах Гордона полыхает гнев. Он поворачивается к ноутбуку и быстро нажимает комбинацию клавиш. Затем протягивает мне полотенце, которым только что вытирал мне лоб.

– Вместо кляпа.

– Пожалуйста, не надо, – умоляю я.

Он смотрит на меня и ухмыляется.

– Тридцать секунд. Вы переспали с Джоанной Чарльз в отеле «Хаятт» в Бирлингейме?

С меня градом катится пот, в голове пусто. Я не успеваю ответить, как разряд пронзает все тело. Я со стоном валюсь на пол. Наручники врезаются в кожу.

– Тридцать секунд, – командует Гордон.

Я лежу на полу, не зная, жив ли я еще.

– Пятнадцать.

Воспаленный мозг отказывается соображать.

– Десять.

Я смотрю на что-то черное. Ботинок. Гордонов ботинок.

Разряд прошивает левую ногу, поднимается до груди.

Я беспомощно дергаюсь. Пахнет горелым. Я умоляюще смотрю на Маури, но не могу произнести ни слова. Он морщится и отворачивается.

Я оказываюсь под столом, по рукам течет кровь от порезов на запястьях. Впервые замечаю, что стена за мной – зеркальная.

Разрядов больше нет. Кто-то снимает с меня наручники. Я неподвижно лежу в своих собственных отходах и не могу пошевелиться. Хочется умереть. Эта мысль меня шокирует. Лучше умереть, чем снова испытать эту боль.

– Помогите, – шепчу я.

74

Сколько я так пролежал? Час? День? Дверь открывается.

– Хватит, – говорит Нил.

– Еще нет, – говорит Гордон. – Уже почти.

– Выйдем, – говорит Нил и направляется к двери.

Думая, что он обращается ко мне, я пытаюсь пошевелиться. Гордон выходит за ним.

– Помогите, – снова шепчу я.

– Сам справишься, – говорит Маури и тоже выходит, мягко прикрыв за собой дверь.

Теперь я с ужасающей ясностью понимаю, что Маури мне не поможет. Никто не поможет. Они будут просто стоять рядом и исполнять приказы.

В комнате надолго воцаряется тишина.

Наконец дверь снова открывается. В комнату входит Элизабет Уотсон. У нее озабоченный и усталый вид. Увидев меня на полу, она восклицает:

– Боже мой, что с вами сделали?

Морщась, Элизабет помогает мне подняться. Мне стыдно за вонь в комнате, за пятна на робе. Она достает из сумки бутылку воды. Я ужасно хочу пить, но с трудом могу держать бутылку в руках. Крышечку открутить не получается. Элизабет мягко забирает у меня бутылку, откручивает крышку, подносит бутылку к моим губам. После того как я с жадностью выпиваю всю воду, Элизабет дает мне новую робу и чистое белье.

– Вам надо помыться, Джейк. Идите за мной.

Я ковыляю по коридору, оставляя за собой вонючий шлейф. Элизабет останавливается перед дверью с табличкой «Душевые». Я захожу и долго стою под теплой водой, пока она не становится холодной. Потом надеваю чистую одежду.

Элизабет ждет меня в коридоре. Достает пакетик «М&M’s» из сумки и высыпает конфеты мне на ладонь. Я дико голоден, однако жевать очень больно. Элизабет молчит всю дорогу до ее кабинета. Только когда за нами закрывается дверь, она произносит:

– Садитесь. – И указывает на стул.

Я падаю на стул и закрываю глаза. Слышу, как Элизабет опускает жалюзи, запирает дверь, включает музыку. Группа Tears for Fears[30] поет Everybody Wants to Rule the World. Для меня смысл этой песни уже никогда не будет прежним.

Когда Элизабет прибавляет громкость и пододвигает свой стул ближе ко мне, я понимаю, что музыка нужна для того, чтобы заглушить наши голоса.

– Я вас еле нашла, – шепчет она. – Мне не говорили, где вы. Я начала искать, звонить. Пришлось к судье обращаться за специальным предписанием. Когда и это не помогло, стало ясно: дело плохо.

Я пытаюсь сказать ей взглядом: «Даже не представляете насколько».

– Судья одобрил запрос на применение методов из особого списка. Я прочла, что им разрешили с вами делать. – Она сжимает мне руку. – Мне очень-очень жаль.

– Можно мне домой? – Собственный голос кажется мне чужим.

– К сожалению, пока нет. Вас выставили в весьма неприглядном свете. Но из-за некоторых противоречий в запросе у нас есть поле для маневра.

Элизабет Уотсон невзрачная и до невозможности худая, однако по ее уверенному тону понятно, что она действительно адвокат, причем с большим стажем.

– Вы здесь работаете? – произношу я, превозмогая боль в челюсти, да и вообще во всем теле.

Она как-то странно на меня смотрит.

– Нет.

– Вы тоже в «Договоре»?

– Да. Восемь лет. Мы с женой живем в Сан-Диего. – Она пододвигается еще ближе ко мне и шепчет мне прямо в ухо: – Нам нельзя об этом говорить, но я здесь за нарушение пункта о доверии – недостаточно доверяла супруге.

– У вас такое наказание – защищать меня в этой пародии на суд?

– Да, первая провинность. Я признала свою вину и согласилась на двенадцать дней отработки. Я профессионал, вы в хороших руках. Мои услуги стоят очень-очень дорого, – улыбается она. – Хотя для вас – бесплатно.

От Элизабет пахнет ореховым шампунем. Этот аромат успокаивает. Больше всего мне хочется положить голову ей на колени и уснуть.

– Моя жена тоже юрист, – бормочу я.

Я представляю Элис дома, во фланелевой пижаме. Она пьет кофе, читает, сидит за столом, смотрит на дверь и ждет меня. Я не жалею о том, что женился на ней. Даже сейчас, даже сегодня, даже несмотря на отзвук разряда во всем теле и головную боль. «В болезни и в здравии…» Ни о чем не жалею.

Снова закрываю глаза и вижу Элис. Вот наш медовый месяц, свадьба, поездка в ее родной город, кольцо, которое я носил с собой в кармане. Вроде бы ничего особенного. Ну, камешек и камешек на металлическом ободке, симпатичный, ужасно дорогой. Но пока кольцо лежало у меня в кармане несколько дней, оно приобрело для меня какое-то магическое значение. Мне казалось, что оно обладает волшебной силой, что я очарую Элис, надев кольцо ей на палец. Кольцо казалось мне талисманом, который сделает Элис моей. Теперь-то я понимаю, как я был наивен.

Я открываю глаза. Элизабет вернулась за стол и что-то пишет в блокноте. Увидев мой взгляд, она улыбается.

– Мои двенадцать дней тут обещали быть легкими. Первые десять так и было. Обвиняемые признавали свою вину, все было четко и ясно. Я старалась смягчать приговоры, меня благодарили. А теперь вот это. – Она постукивает ручкой по блокноту.

– Простите. Можно позвонить жене?

Она быстро пишет что-то в блокноте и дает его мне. «Плохая идея!» Потом отрывает листок, комкает и показывает на свое ухо. Нас подслушивают.

Музыка по-прежнему играет. Теперь Spandau Ballet[31].

Элизабет снова пересаживается ко мне и тихонько говорит:

– Судья – болван. Он из суда второго округа[32]. Вообще не представляю, как его сюда занесло. Читала я его вердикты. Любит компромиссы и когда с ним соглашаются. Вам надо хоть в чем-то признаться.

– Да в чем угодно, лишь бы выбраться отсюда.

– Джейк, совершили ли вы какие-нибудь ошибки за то время, что состоите в браке?

Я думаю с минуту.

– С какой начать?

75

За неделю до знакомства с Элис я снял коттедж в Си-Ранч – маленьком курортном городке в трех часах езды от Сан-Франциско. Это был мой подарок самому себе за то, что я выдержал архисложный год интернатуры в клинике. Я выбрал и забронировал онлайн маленький домик – кухня-столовая и спальня на втором уровне.

По пути туда я заехал в книжный магазин в Петалуме, в пекарню в Себа́стополе, купил продукты в Гернвилле, а потом чуть быстрее, чем нужно, ехал по горной дороге вдоль скалистого берега. Я должен был забрать ключи и подписать документы в риелторской конторе рядом с байкерским баром в Гуалале. Но когда я приехал в контору, там никого не оказалось.

Я сидел и читал журналы о недвижимости, пока наконец не пришла риелтор – бледная молодая женщина. Был вторник, зима, наверное, коттеджем никто не интересовался несколько месяцев. На улице начался дождь. Риелтор принялась искать ключи от коттеджа. Проискав двадцать минут и несколько раз извинившись, она объявила, что произошло недоразумение. Как назло, накануне в коттеже провели дезинфекцию. Взамен она дала мне ключи от виллы под названием «Две скалы» в соседнем городке, объяснила, как туда доехать, и когда я уже уходил, сказала:

– Вам там понравится.

Проехав пять миль по дороге, освещаемой только полной луной и россыпью ярких звезд, я свернул на темную улочку, обсаженную эвкалиптами. Улочка переходила в подъездную дорожку, а дорожка вела к огороженной территории. На самом берегу океана стояла огромная вилла с гостевыми домиками по бокам. Сразу за воротами располагалась площадка для игры в бочче, а чуть поодаль – сауна, пахнущая кедром.

Огромная территория вполне годилась для масштабного празднования любого достижения, но в доме было холодно и пусто, и я впервые в жизни остро ощутил одиночество.

Из панорамных, во всю стену, окон гостиной открывался вид на океан. Посередине комнаты стоял телескоп, а на полке высилась стопка книг о путях миграции китов. Все следующее утро я смотрел в телескоп, напрасно надеясь увидеть заветные фонтанчики в океане.

Когда я только познакомился с Элис, меня еще преследовало то ощущение пустого дома, в котором звук телевизора эхом отдавался от стен коридоров, а за окнами непрестанно шумели волны, разбиваясь о скалы. Из-за того пустого дома в Си-Ранч мне еще сильнее захотелось, чтобы Элис была дома, когда я прихожу с работы, захотелось вместе проводить выходные, засыпать и просыпаться.

76

Элизабет трясет меня за плечо.

– Без двух шесть, Джейк.

– Утра или вечера?

– Вечера. Суд назначен на девять утра, – сообщает она мне. По всему столу у нее разложены документы. – Сейчас вас отведут обратно в камеру. И приведут ко мне за два часа до суда.

В дверь стучат. Элизабет смотрит, как два охранника в сером пропускают цепи в петли у меня на поясе, потом пристегивают их к железным браслетам на руках и ногах.

– Ничего, Джейк, – говорит она, заметив мое смущение. – Мы все в одной лодке.

Такое впечатление, что свет в камере стал еще ярче, а жара усилилась. Внутри по-прежнему все та же койка с жалким матрасом и полка с потрепанным экземпляром «Кодекса». Через час новая роба тоже промокает от пота. Наконец в отверстие в двери просовывают поднос с едой: две бутылки исландской воды и макароны с сыром. Вернее, с трюфелями и сыром. Жевать еще больно. Судя по крошечной порции, сегодняшний повар работает в дорогом ресторане. Еда очень вкусная.

Утром время тянется бесконечно. Наконец охранник отводит меня в кабинет к Элизабет. Она протягивает чистую робу – на этот раз желтую – и бутылку воды. Пока я переодеваюсь в углу, Элизабет что-то печатает на компьютере, глядя на экран.

Я сажусь на стул и жду. Через какое-то время она отрывается от экрана.

– Похоже, нам удастся договориться с судьей, Джейк. Есть хотите?

– Умираю с голода.

Элизабет куда-то звонит, и через несколько минут женщина в униформе приносит поднос с тостами, соком, йогуртом, беконом и яичницей-болтуньей. Похоже, повар сменился. Я не торопясь наслаждаюсь едой.

Зал суда очень похож на настоящий – скамья присяжных, конторка секретаря. Мы с Элизабет с одной стороны, обвинитель – с другой. На скамьях о чем-то переговариваются несколько зрителей. Когда мы садимся на свои места, разговоры стихают.

– Встать! Суд идет! – объявляет пристав.

Из боковой двери в зал входит судья в черной мантии. У него седые волосы и очки с толстыми стеклами; вылитый актер, играющий судью. Он молча садится за судейский стол. Секретарь подает ему папку с делом.

В полной тишине судья читает материалы дела. Я тереблю пальцами воротник желтой робы. Покрой у нее такой же, как у красной, а материал другой, колючий. Наверное, специально, чтобы подсудимый ерзал, сидя в суде. Обвинитель – сурового вида человек в строгом костюме – часто поглядывает на свой телефон.

Наконец судья отрывается от чтения и оценивающе смотрит на меня.

– Здравствуйте, друг, – говорит он.

Я киваю в ответ.

– Доброе утро, коллеги, – продолжает он. – Я так понимаю, мы достигли взаимопонимания, и подсудимый желает признать свою вину по двум пунктам.

– Да, ваша честь, – отвечает обвинитель.

Судья берет папку с делом и театральным жестом снова опускает ее на стол.

– Объем материалов дела впечатляет, – заявляет он.

Объем материалов. Что там вообще может быть? Мы с Элис женаты-то всего шесть месяцев. Неужели я такой ужасный муж? И на моем счету уже столько преступлений против брака?

– Да, ваша честь, – соглашается с ним обвинитель. – Необходимо прояснить несколько вопросов.

– Учитывая серьезность дела, – продолжает судья, – признание вины всего по двум пунктам, пусть и в совершении преступления третьей степени тяжести, кажется недостаточным.

– Ну… – нерешительно тянет обвинитель.

– Мне представляется, что пунктов должно было быть гораздо больше. Или это наш защитник так постарался? Должен признать, я удивлен.

Элизабет слушает его с невозмутимым видом.

– Ваша честь, – говорит обвинитель. – Случай крайне необычный, полагаю, сделанного подсудимым признания вполне достаточно.

Судья снова просматривает папку. В зале тихо, слышен только шорох страниц. Похоже, все ужасно боятся судьи. Однако, несмотря на мантию пристава и все обычные атрибуты судебной системы, этот суд далеко не обычный. Даже адвокаты тут находятся в постоянном страхе, потому что в любой момент они могут оказаться на моем месте и будут вынуждены защищаться от сфабрикованных обвинений, отвечать за преступления, которых не совершали.

Наконец судья вкладывает документы в папку, снимает очки и смотрит на меня.

– Джейк, вам повезло.

Почему-то я не чувствую себя везунчиком.

– На прошлой неделе подсудимых защищал страховой адвокат. Вряд ли он смог бы добиться такого же исхода дела, какого мисс Уотсон добилась для вас… Итак, прошу всех встать!

Я встаю, Элизабет тоже.

– Джейк, вы обвиняетесь в особо тяжком собственничестве и в поиске сведений, порочащих «Договор». У вас есть право на рассмотрение вашего дела судом присяжных. Признаете ли вы свою вину?

Я смотрю на Элизабет. Она подсказывает мне ответ на ухо.

– Да, ваша честь, – отвечаю я. – По обоим пунктам.

– Осознаете ли вы, что вердикт по данному делу не подлежит обжалованию?

– Да, осознаю.

– Ознакомились ли вы с тем, что в «Кодексе» говорится о собственничестве?

– Да.

– Как бы вы определили термин «собственничество»?

– Желание контролировать партнера.

– Согласны ли вы с таким определением вашего поведения?

– Да, ваша честь. Когда я делал предложение своей будущей жене, мои намерения, возможно, были отчасти продиктованы этим желанием.

– Осознаете ли вы, что поиск в интернете информации, очерняющей или каким-либо иным образом порочащей нашу организацию, расценивается как преступление не только против «Договора», но и против вашего собственного брака?

– Осознаю, сэр.

– Итак, Джейк, суд признает вас виновным в собственничестве, согласно подпунктам один-шесть пункта четыре статьи девять. Как вам известно, это преступление третьей степени тяжести. Также вы признаетесь виновным в поиске сведений, порочащих честь и достоинство «Кодекса», согласно подпункту два пункта семь статьи девять, что определяется как проступок четвертой степени. Учитывая, что это первая ваша провинность и то, что вы полностью признали свою вину по всем пунктам обвинения, суд приговаривает вас к следующему: шесть месяцев индивидуальных бесед с сертифицированным наставником, назначаемым региональным координатором, возможность привлечения к выездным консультациям по специальности в течение года, штраф в сто долларов, трехмесячный запрет на пользование интернетом, кроме электронной почты; четыре дня заключения в Фернли с учетом времени, проведенного под стражей.

С учетом времени, проведенного под стражей. Значит, меня отпустят. От радости слабеют колени.

Судья продолжает:

– Поскольку меня настораживает объем вашего дела и серьезность обвинений и поскольку интуиция говорит мне, что с вашей стороны возможен рецидив преступлений, я также назначаю вам следующее условное наказание: наблюдение за домом в течение года, дистанционное курирование первого уровня в течение года, а также тридцатидневное заключение в Фернли в случае рецидива. Так как вышеуказанное наказание назначается с отсрочкой исполнения, будем считать его ежедневным напоминанием о том, что вам не следует сходить с правильного пути. Если же до моего сведения дойдет, что вы подвергаете сомнению действия «Договора», или окажется, что вы продолжаете в устной или письменной форме запрашивать у кого бы то ни было информацию о прошлых и настоящих врагах «Договора», вы вновь окажетесь здесь. И я уверяю вас, Джейк, наказания, которыми вы подверглись сейчас, покажутся вам детским лепетом.

Я смотрю прямо перед собой, стараясь ничем не выдать страх, а в голове крутится одна мысль: «Неужели они никогда не оставят меня в покое?»

– Джейк, – продолжает судья, – я не знаю, насколько обвинения, изложенные в вашем деле, соответствуют действительности, и не стану сейчас просить вас подтвердить их или опровергнуть, но больше всего меня беспокоит ваше отношение. «Договор» и ваш брак – это одно и то же. Успех невозможен без взаимного уважения и покорности. Сейчас я проявляю к вам снисхождение как к новичку. Однако оно имеет пределы. Ни один из нас не вправе мнить себя выше «Договора». Примиритесь с ним. Причем прямо сейчас, а не через пять лет и не через десять. Для вашего же блага. «Договор» никуда не денется. Оглянитесь. Стены этого учреждения крепки, а ряды сторонников «Договора» еще крепче. Возможностей у нас гораздо больше, чем вы думаете. И самое главное: мы твердо убеждены в правильности того, что делаем. Займите свое место в наших рядах и тогда по-настоящему обретете счастье в браке.

– Да, ваша честь.

Судья ударяет молотком по подставке и удаляется.

Мы с Элизабет собираем вещи и ждем, когда все выйдут из зала. После того как уходит стенографистка со своей машинкой, я поворачиваюсь к Элизабет.

– Что такое «дистанционное курирование первого уровня»?

– Надо будет уточнить. – Вид у Элизабет серьезный и мрачный. – Не знаю, что вы натворили или кого разозлили, но вам срочно необходимо принять меры к исправлению ситуации. Если вы снова здесь окажетесь, то не думаю, что кто-то сумеет вам помочь.

Мы стоим в пустом коридоре около зала суда. На одной из стен вереница черно-белых фотографий Орлы, стоящей на скалистом морском берегу на фоне полускрытого туманом коттеджа. На другой стене – черно-белые фотографии супружеских пар в день свадьбы. Руководство «Договора». Счастливые лица людей, не представляющих, во что они ввязываются.

У Элизабет жужжит телефон.

– Ваш самолет прибыл, – говорит она, прочитав сообщение, и подводит меня к другой двери.

Из-за ослепительного солнечного света я не сразу понимаю, что стою на том же месте, на котором несколько дней назад для меня начался весь этот кошмар. Фернли вдруг напоминает мне аттракцион, который я так любил в детстве: сначала едешь по темному извилистому тоннелю, потом попадаешь в комнату кривых зеркал, и на всем протяжении пути ты во власти жуткого ощущения неизвестности. Охранник протягивает мне закрытый пластиковый пакет с моими вещами.

– Вам пора, – говорит Элизабет.

Я чувствую, что ей хочется меня обнять, но вместо этого она отходит на шаг.

– Хорошей дороги, друг.

Я иду в туалет, быстро скидываю робу и надеваю привычную одежду. На выходе бросаю взгляд в зеркало. Зрелище ужасное. Я даже оборачиваюсь, ожидая увидеть за своей спиной лысого незнакомца, и лишь потом понимаю, что чужак в зеркале – это я.

Выхожу из туалета, все еще не веря, что меня просто так отпустят. Впрочем, двери действительно открываются. Я иду по длинному коридору, ведущему к летному полю. Хочется припустить бегом, однако я боюсь, что тогда меня передумают отпускать. На летном поле стоит «Цессна», наверное, ждет меня.

Дергаю ручку на воротах. Заперто. Проходят минуты. Очень неприятное чувство – стоять и ждать неизвестно чего.

В аэропорту садится еще один самолет, побольше размером, и, прокатившись по взлетно-посадочной полосе, встает рядом с «Цессной». Гул турбин замолкает, дверь медленно открывается. Из-за угла здания выезжает фургон и останавливается у самолета. Из фургона выходят две девушки в одинаковых синих платьях. На вид девушкам не дашь больше семнадцати. Наверное, они – что-то вроде почетного караула.

Издалека к нам едет гольф-кар. За рулем женщина, пассажир – мужчина в строгом костюме. Из двери фургона высовывается нога в тюремной тапочке и алой штанине. Штанина цепляется за что-то на выходе, обнажая худую лодыжку, и почему-то я сразу понимаю, что сейчас увижу Джоанну.

На ее худых руках наручники, на голове черный капюшон. Девушки берут Джоанну под руки и ведут к самолету побольше. Она ковыляет по летному полю и в какой-то момент поворачивается ко мне, но капюшон почти полностью скрывает ее лицо. Видит ли она меня? Замерев от ужаса, я смотрю, как она бредет к самолету. Неужели все это из-за меня?

С трудом поднявшись по трапу, Джоанна исчезает в самолете.

Гольф-кар останавливается, мужчина выходит и какое-то время неподвижно стоит у ворот спиной ко мне. Дорогой, сшитый на заказ костюм, итальянские туфли.

Наконец он поворачивается. Нил!

– Привет, Джейк, – говорит Нил, доставая из кармана ключ. – Ну как, хорошо провели время?

На брелке у него только один ключ.

– Не очень.

– В следующий раз, Джейк, мы не будем столь гостеприимны.

Ключ сверкает на солнце, отбрасывая солнечные блики на пиджак, отчего черная ткань приобретает пошловатый блеск. Лоб у Нила неестественно гладкий, наверняка благодаря уколам ботокса. Не понимаю, что Джоанна нашла в этом человеке.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– Тот, кто нарушает правило, должен за это отвечать. Только тогда будет восстановлен баланс, и «Договор», как и брак, сможет функционировать дальше. – Нил вставляет ключ в замок, но не поворачивает. – Сейчас баланс серьезно нарушен по вашей вине. Причем везде – у вас с Элис, у меня с Джоанной и, что хуже всего, в «Договоре». – Он наконец поворачивает ключ в замке, ворота открываются. – Я не успокоюсь, пока не восстановлю баланс. Понятно?

Я не отвечаю.

И почему его голос кажется мне знакомым?

– Самолет в вашем распоряжении, – говорит Нил. И когда я отхожу от него на некоторое расстояние, добавляет: – По «Доктору Пепперу», Джейк?

Мысленно я по привычке отвечаю: «Да, можно».

Так вот почему он все время казался мне знакомым! В колледже я не знал, как его зовут, а про себя называл «прыгун». Джоанна вышла замуж за парня, которого отговорила прыгнуть с крыши. За того, которого спасла! Что бы сказал Фрейд?

Почему же она утверждала, что встретила Нила после аварии? Зачем солгала?

Я уверенно иду к «Цессне», глядя на то, как самолет Джоанны взмывает в небо и исчезает в раскаленном воздухе пустыни.

77

Самолет, подрагивая, катится по взлетно-посадочной полосе аэропорта Хаф-Мун-Бэй. Я хватаю свой пакет, благодарю пилота и неуклюже спускаюсь по трапу.

В кафе, еще не окончательно придя в себя и умирая с голоду, сажусь за столик в углу. Официантка в ретроуниформе кладет передо мной меню.

– Как обычно? – спрашивает она дружелюбно.

– Конечно, – удивленно отвечаю я.

Неужели я умудрился побывать тут уже столько раз, что официантка запомнила мои предпочтения?

Она приносит тосты по-французски и бекон.

Покончив с едой, включаю телефон. В углу экрана новая иконка: синяя буковка «Д». Я пытаюсь ее удалить, но она появляется снова. Куча текстовых и несколько голосовых сообщений. Потом разберусь. Сначала надо позвонить Элис.

– Я приехал, – говорю я еще до того, как услышать «Алло».

– Как ты?

На заднем фоне слышен шум офиса.

– Да вроде нормально.

– Через полчаса буду.

Я сажусь на скамейку на улице. Над головой пролетают самолеты. В дальнем конце парковки стоит черный внедорожник.

Я отчетливо слышу шум старого мотора на съезде с шоссе в аэропорт. «Ягуар» останавливается рядом со мной, Элис открывает пассажирскую дверь. Беру пакет и сажусь в машину. Элис проводит рукой по моей бритой голове, бросает на меня сочувственный взгляд и выезжает со стоянки.

Внедорожник устремляется вслед за нами.

На Элис ее любимое платье с запа́хом. Оно выгодно подчеркивает тонкую талию, красивые бедра, и декольте у него чуть глубже, чем обычно. Когда мы въезжаем в тоннель, я кладу ей ладонь на ногу. Она такая теплая. Все, что произошло в моей жизни за последние полгода – и прекрасная сказка, и ужасный кошмар, – все началось с этого прикосновения к ее теплой гладкой коже.

В боковое зеркало виден едущий за нами внедорожник. На ум тут же приходят слова Нила: «Я не успокоюсь, пока не восстановлю баланс».

На приборной панели между нами лежит телефон Элис. В верхнем углу экрана мигает буква «Д».

78

По дороге домой Элис не спрашивает меня ни о чем, а я ничего не рассказываю. Я еще не готов поделиться с ней тем, через что я прошел, и чувствую, что она не готова об этом услышать. И все же, когда Элис подвозит меня к дому и целует в щеку, меня неприятно удивляет то, что она не пойдет со мной домой.

– Ужасно жаль, – говорит она. – Завтра очень важное слушание в суде. Буду поздно.

После разлуки паре нужно какое-то время, чтобы отношения разогрелись до прежнего градуса. Я постоянно твержу об этом своим пациентам. В кино и книгах активно пропагандируется идея поиска идеальной второй половинки. В жизни все не так просто. Таких половинок у одного человека может быть несколько. Людям, как и атомам, чтобы притянуться друг к другу, нужно оказаться в определенном месте в определенное время.

Нет, конечно, такая штука, как магия взаимного притяжения, тоже существует. Как и атомы, два человека могут стать парой, только если между ними возникнет некая невидимая связь, «химия», и тогда происходит особая реакция. Однако в разлуке даже самая сильная эмоциональная связь между людьми неизбежно ослабевает, и потом приходится ее восстанавливать, «возрождать» узы.

Несколько лет назад я проходил практику в администрации по делам ветеранов. Одного из моих первых пациентов звали Кевин Уэлш. Он пошел в армию ради бесплатной учебы в колледже, и его отправили служить на Ближний Восток. За первой командировкой последовала вторая, за второй – третья. Когда Кевин в конце концов вернулся в Сан-Франциско к жене и детям, он чувствовал себя так, будто попал в какую-то другую жизнь. Дети были воспитанными и веселыми, жена милой и привлекательной, но им владело чувство, что он – самозванец, пытающийся занять чужое место.

Я брожу по дому, заново привыкаю к вещам, вспоминаю нашу жизнь. В доме беспорядок, видимо, Элис не ожидала, что я вернусь сегодня. В гаражной студии перестановка: два стула, два усилителя, две гитары стоят друг напротив друга. На столе лежит потрепанный нотный листок. Я беру его и вглядываюсь в ноты, будто в них заключен какой-то тайный шифр, который поможет мне лучше понять Элис. Для меня они – странные, не поддающиеся расшифровке закорючки.

Я беспокоюсь. Больше не за себя, а за Элис.

В доме явно что-то изменилось: в раковине две тарелки, две вилки, на полу рядом с диваном два пустых бокала из-под вина. Мне становится не по себе. Подхожу к окну и оглядываю улицу: черного внедорожника не видно. Потом смотрю на уличный фонарь, на который никогда не обращал внимания. На нем какие-то три маленькие коробочки. Они были там раньше?

Что происходило в доме в мое отсутствие? И что еще более важно: наблюдал ли за этим «Договор»? Конечно, наблюдал. Как Элис могла быть такой неосторожной? Если ее снова заберут, это сломит ее окончательно. Да, может быть, ее заставят быть верной и послушной, но не это мне нужно. Мне нужна Элис. Я хочу, чтобы она была самой собой, со всеми ее недостатками и достоинствами. Ведь это и есть любовь?

Я звоню в офис и сообщаю Хуану, что вернулся. Он удивлен.

– Где вы были, мистер Джейк?

– По делам ездил. Подстригся очень коротко.

На диване лежит открытый блокнот. По дому разложены гитары и наушники. На столе стоит катушечный магнитофон, рядом с ним еще один открытый блокнот, на страничке накорябаны названия песен.

На кровати лежит подарочный сверток. На нем мое имя. Компакт-диск.

Вставляю его в плейер на тумбочке, надеваю наушники, сажусь на кровать и нажимаю «Плэй». Из динамиков звучит голос Элис в сопровождении гитар, клавишных, барабанов, потом к ним присоединяются даже детские шумовые инструменты. Партию бэк-вокала тоже поет Элис. Песни красивые и мелодичные.

Пятая песня – дуэт. К голосу Элис присоединяется мужской голос. Снова история любви, но на этот раз она кажется мне знакомой. Это же история нашей любви, только рассказанная Элис! Разумеется, голос на диске поет мужскую партию лучше, чем это сделал бы я. Чувственные интонации неприятно будоражат душу. Я слышу даже то, что обычно убирают при финальной обработке песни – как певцы берут дыхание перед каждой строчкой. Я словно сам присутствую в студии. Пытаюсь абстрагироваться, слушать песню так, как слушал бы тот, кто не влюблен в Элис.

Мне вспоминается, как я слушал другой дуэт Эрика и Элис, стоя на лестнице. Эрик тогда посмотрел на меня с вызовом. Или не с вызовом, а с жалостью, потому что ему было известно то, чего не знал я.

Я дослушиваю диск до конца, потом ставлю его снова. Как и тогда в гараже, у меня возникает ощущение, что я вижу ту Элис, которой она была раньше, которую я не знал, а только думал, что знаю.

Мой «музыкальный портрет» выписан до мельчайших деталей. В чем-то Элис снисходительна, в чем-то беспощадно честна.

Все это время я так крепко держался за Элис, не выпускал ее из поля зрения и видел в ней только то, что хотел видеть. Я поощрял только те качества ее характера, которые нравились мне, и надеялся, что, если я не буду обращать внимания на те, которые мне не нравятся, со временем они уйдут. Конечно, пока меня не было, эти качества вышли на первый план. Да, Элис снова стала прежней, разносторонней и противоречивой натурой. Я закрываю глаза и погружаюсь в ее голос.

На кухне раздается шум. Я снимаю наушники. Это Элис вернулась с работы. Ее туфли на высоких каблуках валяются в гостиной. Пахнет курицей, чесноком, шоколадом. Я смакую прекрасный и такой долгожданный момент, однако в душу закрадывается смутный страх. Я выглядываю из окна и проверяю, нет ли там подозрительных машин.

Элис стоит у плиты в пижаме и футболке с логотипом Lemonheads[33] и жарит грибы. В одной руке у нее деревянная лопаточка, в другой – бокал пива. Грибы шкворчат, со сковородки поднимается легкий дымок. Я обнимаю Элис за талию.

– Мне очень понравились песни, – шепчу я ей на ухо.

Она поворачивается ко мне. Я забираю у нее лопаточку и бокал и ставлю их на стол. Потом увлекаю Элис за собой в центр кухни. Мы стоим, обнявшись, будто танцуем медленный танец. Сначала руки ее на моих плечах напряжены, а спина слегка выгнута, будто Элис вот-вот отстранится. Потом она расслабляется. Кладет голову мне на плечо, проводит руками по спине, притягивает меня к себе. Я чувствую ее горячее дыхание сквозь ткань рубашки.

– Извини, слова там не очень.

Она хочет сказать что-то еще. Я просто обнимаю ее и жду.

– И все остальное тоже, – вздыхает она. – Прости за остальное.

Звучит как признание в том, чего я боялся. Ее слова вызывают тревогу, но одновременно приносят облегчение. Случись такое с кем-то из моих клиентов, я бы поздравил их с тем, что они решили открыться. Сказал бы, что честность – это лучше, честность – первый шаг к прощению. А еще предупредил бы, что теперь, когда они знают правду, сначала может быть хуже.

– Просто будь такой, какая ты есть, – говорю я серьезно.

Элис запрыгивает на меня и обвивает ногами за талию, а я крепко прижимаю ее к себе. Мы давно так не обнимались, я уже и забыл, какая она легкая.

79

Удивительно, как быстро мы с Элис возвращаемся к привычной жизни. Я разгребаю накопившуюся за время моего отсутствия работу, Элис трудится над новым делом. Вечерами она возвращается чуть позже, а утром уезжает чуть раньше. А когда она дома, то почти все время сидит над бумагами, перечитывает документы, ищет что-то в интернете. Теперь, перед тем как усесться со мной на диван, чтобы посмотреть новую серию «Оголтелой пропаганды», она больше часа проводит в наушниках и с ноутбуком на коленях: миксует, настраивает, переслушивает песни для нового альбома.

Будто достигнув какого-то молчаливого соглашения, мы не говорим о тех днях, когда меня не было, не обсуждаем то, что случилось в Фернли и дома. Судья приговорил меня к «дистанционному курированию», не объяснив, что это такое. Браслета мне не надевают. Скорее всего за мной просто наблюдают тщательнее, чем раньше. Может быть, прослушивают дом. Может быть, машину. Или же все это какая-то извращенная психологическая игра: неизвестность – тоже своего рода тюрьма.

Волосы потихоньку отрастают. Чем длиннее они становятся, тем больше мне кажется, что Фернли и все, что там было, приснилось мне в кошмаре.

На работе дела вошли в привычную колею. Клиенты, подростки, семейные пары. Я потихоньку завершаю работу с теми супругами, кто к этому готов. Терапия, как и любой долгий разговор, имеет начало, середину и конец.

Дома я наслаждаюсь новообретенным счастьем, стабильностью, надежностью, теплотой. По глазам Элис я вижу, что она стала счастливее. Наверное, она и сама удивлена, что ей удалось найти заветный путь, объединяющий разные стороны ее личности. Мы будто по кирпичику строим свое собственное, уникальное здание супружеского счастья, наш брак во многом похож на описываемый в «Договоре» идеал.

И все же мой ум, словно компьютер, непрерывно рассчитывающий число «пи», постоянно пытается найти выход из «Договора». Я чувствую, что Элис делает то же самое.

Вчера вечером я видел черный внедорожник за углом. Позавчера Элис заметила «бентли» на другой стороне улицы. Мы оба знаем, что скоро все изменится, что нужно действовать, просто не говорим об этом.

80

Во вторник Элис узнает, что клавишник из ее старой группы разбился на мотоцикле. Ему было чуть за сорок, у него остались жена и маленькие дочки-близнецы. Когда-то Элис вместе с ним и другими музыкантами два года колесила по дорогам страны, так что эта новость стала для нее тяжелым ударом.

У группы возникло стихийное желание собраться в клубе «Боттом оф зэ Хилл» в субботу вечером и дать концерт в память о друге. Я предлагаю Элис поехать одной, но она настаивает, чтобы поехал и я. В субботу я выхожу по делам, а когда возвращаюсь, Элис стоит в спальне перед большим зеркалом. Ее едва можно узнать. На голове безумная прическа, лицо сильно накрашено, а одета она в черное мини-платье, колготки в сетку и армейские ботинки, которые не носила много лет. Вид в целом, конечно, классный, однако от способности Элис так быстро перевоплощаться в себя прежнюю мне становится не по себе.

Я мучительно решаю, что надеть, и в итоге останавливаюсь на джинсах и старой белой рубашке. Вместе мы смотримся как два совершенно неподходящих друг другу человека, которым подстроили свидание вслепую. Элис волнуется, что мы опоздаем. Наконец мы втискиваем машину на стоянку в шести кварталах от клуба и всю оставшуюся дорогу почти бежим. В клубе мою жену немедленно увлекает за собой толпа старых друзей, знакомых, фанатов. Я остаюсь один.

Со сцены звучат старые хиты в исполнении знаменитых музыкантов. Тут и Green Day, и клавишник, игравший в свое время с кантри-дуэтом Barbary Coasters, и Чак Профет, и известный ударник Кеннет Дэйл Джонсон, и другие музыканты, чьи лица мне смутно знакомы. Зрителям, похоже, нравится. Атмосфера концерта пронизана светлой грустью: среди песен попадаются и веселые, но и их исполняют в память о погибшем друге. Чувствуется, что музыканты вкладывают всю душу.

Я уже много лет не был в ночном клубе, и вскоре у меня начинает звенеть в ушах. Элис нигде не видно. Взяв в баре бутылку минералки, я нахожу укромное место у дальней стены. Когда глаза привыкают к темноте, я замечаю, что рядом со мной стоят еще трое мужчин. Двое из них тоже пьют минералку. Все они примерно моего возраста и одеты так же, как я: в белую рубашку и джинсы. Может, это сотрудники звукозаписывающей компании?

И почему я чувствую себя старым? Возраст подкрадывается медленно, но неотвратимо. Официанты в ресторанах больше не ждут, когда ты подойдешь к кассе, а кладут чек тебе на столик. Когда на работе возникает какой-то трудный вопрос, все смотрят на тебя в ожидании веского слова. На висках появляется седина, добавляются и другие явные признаки: кредит за машину выплачен, и рядом с тобой уже не подружка, а жена.

Жена. Наконец я вижу Элис: она разговаривает с незнакомыми мне людьми, нас разделяет толпа. Несмотря на все сложности, я очень счастлив, что выбрал именно Элис, и надеюсь, что она тоже счастлива.

Наконец в клубе становится так шумно, что я ставлю на руку светящуюся печать и выхожу на улицу. Туманный воздух приятно холодит лицо. Я стою и смотрю на машины, проезжающие по Семнадцатой улице.

– Значит, вы психотерапевт?

Рядом со мной стоит Эрик Уилсон. Теперь я вижу то, что не заметил тогда в гараже, потому что все мое внимание было обращено на Элис. Эрик уже не похож на того молодого симпатичного гитариста с фотографии на фоне концертного зала Филлмор. Волосы у него слегка сальные и зубы плохие.

– Да, – говорю я. – А вы – басист в группе.

Мои слова звучат насмешливо – или мне так кажется. На самом деле я не имею ничего против басистов в целом. Только против одного.

Эрик закуривает.

– По вечерам, – уточняет он. – Днем я преподаю биологию в Университете Калифорнии. Элис разве не говорила?

– Нет.

– Такое не редкость. Солист из Bad Religion вон тоже у нас работает.

– Интересно.

– Ага, мы с ним соавторы статьи о зеленых черепахах с острова Вознесения. На латыни – chelonia mydas. Слыхали про таких?

– Нет, не доводилось.

Стены вибрируют от громкой музыки. Я хочу зайти обратно, но еще больше мне хочется дать Эрику Уилсону в морду. Чувство это какое-то новое. Интересно, что будет, если я хотя бы раз плюну на логику и поддамся порыву?

Эрик, наверное, вышел сюда прямо со сцены – шея у него в поту. Мне вспоминается статья в медицинском журнале, где было написано, что женщины выбирают будущего спутника жизни по запаху пота. Дело в том, что он содержит информацию о генотипе человека, и если женщина выберет мужчину, чей генотип максимально отличается от ее собственного, у потомков будет крепче иммунитет, а значит, возрастут шансы на то, что род и в дальнейшем продолжится. Продолжение рода – это своего рода бессмертие, а обретет ли его тот или иной человек, зависит всего-навсего от запаха пота.

– Эти огромные морские черепахи рождаются на острове Вознесения. Свою жизнь они проводят вдалеке от родного острова, путешествуют по океану, даже доплывают до берегов Бразилии. Но знаете, какая у них есть особенность? – Эрик стоит так близко ко мне, что я чувствую его дыхание на своем лице.

– Наверное, вы мне скажете.

– Когда приходит время выводить потомство, они возвращаются туда, откуда они родом. Представляете? Где бы они ни находились, какими бы ни стали за это время, они без малейших сожалений бросают обжитое место и пускаются в долгий путь за тысячи миль. Они плывут к песчаным берегам острова Вознесения, чтобы стать тем, кем были прежде.

Эрик докуривает сигарету, бросает окурок на землю и давит его ботинком.

– Приятно познакомиться, Джейк.

Я смотрю, как он уходит. Рубашка у него на спине мокрая от пота.

Через некоторое время Эрик выходит на сцену с группой. Мне тяжело смотреть на него. Тяжело думать о том, что он был в моем доме, ел из наших тарелок, пил из бокалов, которые нам подарили на свадьбу.

Эрик приглашает Элис спеть с ним. Она поднимается на сцену откуда-то сбоку, и меня удивляет то, какими громкими аплодисментами ее встречают зрители. Она садится на высокий круглый стул рядом с Эриком. Сначала они поют старую популярную песню группы, потом новую – с подаренного мне диска.

Они сидят так близко друг к другу, что меня передергивает. Когда мы только познакомились, Элис готова была оставить музыку, потому что уже избрала для себя другой путь. Было еще непонятно, куда он приведет, но она твердо решила идти навстречу чему-то новому. Я все боялся, что когда-нибудь наступит тот день, когда она поймет, что я – всего лишь эпизод, который лучше забыть. Я пытался отвлечь ее, не дать ей вернуться к прежней жизни. Поддерживал ее, когда она решила поступить на работу в юридическую фирму. Купил ей первый дизайнерский костюм. Наверное, это было глупо, и можно сказать, что таким образом я пытался ею манипулировать, но я просто боялся, что она уйдет.

Однако тогда я не понимал до конца, что Элис – не раз и навсегда сформировавшийся образ, не константа, не экспонат под стеклом. Да, я знал, что она – сложная натура, чтобы это понять, необязательно было учиться на психотерапевта. В первую же нашу встречу я вспомнил строки знаменитого поэта Уолта Уитмена: «По-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе. Я широк, я вмещаю в себя множество разных людей»[34].

Да, я с самого начала знал, что Элис – многогранная натура, но недопонимал, что как личность она растет и развивается. И я тоже. Мне хочется верить, что мы не похожи на черепах с острова Вознесения, что мы – выше простых законов животного мира. Я хочу верить, что Элис уже никогда не станет такой, какой она была до нашей встречи. Мне хочется сказать Эрику, что он ошибается. Учеба в юридической школе, работа в фирме, брак со мной – не ответвление пути, с которого Элис в любой момент может вернуться на главную дорогу. Поженившись, мы не сбились с верного курса, как бы Эрику ни хотелось верить в обратное.

И я вдруг понимаю, что это именно то, что я люблю в Элис. Она противоречива, в ней «множество разных людей». Каждый раз, переходя на новую ступень своей жизни, она берет от прежней все лучшее и двигается дальше. Интуитивно приспосабливаясь к обстоятельствам, она с каждым годом становится еще более сложной версией самой себя.

Я думал, что свадьба станет для нас дверью в счастливое будущее. Мы войдем в него, как в новый дом, и будем обживать его вместе… Конечно, я ошибался. Брак подобен растению, за которым нужно ухаживать и поодиночке, и сообща. Он растет и развивается во всех смыслах, и не всегда этот процесс идет так, как мы ожидаем. Подобно дереву у нас за окном или лиане, обрамлявшей дворик в тот вечер, когда мы с Элис обручились, он – живой, противоречивый организм, одновременно и предсказуемый, и непонятный, в чем-то красивый, в чем-то – не очень, и с каждым днем усложняющийся.

Элис обращает лицо к Эрику, словно поет только для него. В зале наступает полная тишина, зрители зачарованно смотрят на сцену. Исполнители сидят лицом к лицу, соприкасаясь коленями. Глаза Элис закрыты. В душу мне закрадывается сомнение. Страх, который гнездился где-то на задворках сознания и сдерживался оптимизмом и моей слепой любовью к Элис, черным туманом просачивается в мысли.

За этим она привела меня сюда? Чтобы я увидел, что произошло между ней и Эриком? Хочет показать мне, что между нами все кончено?.. Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что выйти из клуба могу уже одиноким человеком.

81

Один из вопросов, который я задаю парам во время сеансов, звучит так: «Сохранили ли вы способность удивлять друг друга?» Чаще всего ответ бывает отрицательный.

Вот бы вывести простую формулу того, как вернуть спонтанность в семейную жизнь. Столько браков было бы спасено! Для того чтобы оживить супружескую жизнь, чаще всего нужна хорошая встряска, что-то вроде «дефибриллятора для отношений».

Элис в черном мини-платье и армейских ботинках меня удивила. А происходящее сейчас на сцене – нет. Я просто решил, что вижу конец наших отношений.

Но я ошибся. Когда концерт заканчивается и зрители начинают расходиться, а я стою на улице уставший, обеспокоенный, сбитый с толку тем, что я только что видел, ко мне подходит Элис и крепко меня обнимает.

Под глазами у нее растеклась тушь – то ли в клубе было слишком жарко, то ли Элис плакала.

– Слишком много виски, – говорит она медленно и чуть пьяновато. – Придется тебе везти меня домой.

По пути домой Элис снова меня удивляет. Она опускает солнцезащитный козырек, смотрит на себя в зеркало и морщится.

– Надо было водостойкой тушью краситься. В конце все собрались вместе и стали вспоминать наши последние гастроли. Я хохотала до слез.

Когда мы доезжаем до Фултон-авеню – длинной пустой дороги, спускающейся к берегу, – Элис опускает окно. Клубы тумана переливаются в свете уличных фонарей.

– М-м-м, – говорит Элис, высовывая голову из окна. – Пахнет океаном.

И я вспоминаю такую же точно ночь, много лет назад, когда мы только влюбились друг в друга. Что-то вроде дежавю. Тогда все было просто. Мы ясно видели перед собой дорогу в будущее.

– Ты слышала когда-нибудь про зеленых черепах с острова Вознесения? – спрашиваю я.

– Чего это ты вдруг? – говорит она, не глядя на меня, и убирает зеркало.

Только в четвертом часу утра мы входим в спальню. Занавески не задернуты, над океаном висит луна. Элис пьяна, но мы все равно занимаемся сексом, потому что оба этого хотим. Я хочу вернуть себе то, что принадлежит мне, принадлежит нам.

Потом я долго лежу с открытыми глазами. Элис спит рядом. Надежда еще есть. Или нет? Я думаю о черепахах, плывущих на юг по бескрайним просторам Атлантического океана. А еще – о «Договоре», о бездне, в которую мы падаем. Мой мозг, как компьютер, не прекращает вычислений, ища выход.

Я просыпаюсь в девять двенадцать утра и понимаю, что проспал. Будильник звонит слишком тихо – на нем стоит мелодия из песни Where Have Those Days Gone Дэвида Лоури. Элис спит рядом со мной, в уголке ее рта скопилась слюна, волосы спутаны – свидетельства бурного вечера.

Проснулся я от того, что где-то хлопнула дверь, да так, что стены задрожали. Сначала я думаю, что это соседи. Наши соседи – приятная пожилая пара, мне они всегда нравились, но у них часто собираются любители шумно поиграть в домино.

Потом до меня доходит, что стучат в нашу дверь.

– Элис, – шепчу я. – Элис?

Она не просыпается.

Я трясу ее за плечи.

– Кто-то стучит в дверь!

Она поворачивается на бок, убирает прядь волос, упавшую на глаза. Щурится от света.

– Что?

– Кто-то стучит в дверь.

– Да ну их, – стонет она.

– Они не уходят.

Она неожиданно просыпается и садится на постели.

– Черт.

– Что нам делать?

– Черт. Черт. Черт.

– Одевайся, – говорю я. – Быстро. Надо бежать.

Элис вскакивает с постели, натягивает платье и ботинки, в которых была вчера, и набрасывает сверху плащ. Я влезаю в грязные джинсы, футболку и кроссовки.

Снова стук.

– Элис! Джейк!

Я узнаю голос Деклана. Дверная ручка начинает дребезжать.

Мы бросаемся к черному ходу и сбегаем по лестнице во двор. На улице очень холодно. Над всем районом повис белесый туман, с океана дует холодный ветер. Я помогаю Элис перелезть через забор, спрыгнуть во двор к соседям и спрыгиваю вслед за ней. Мы бежим по лабиринту дворов, перелезаем через кривые деревянные заборы. Наконец на углу Кабрильо и Тридцать девятой по очереди протискиваемся сквозь щель в воротах и выбегаем на улицу.

Издалека слышно, как Деклан выкрикивает наши имена. Его напарник или напарница, наверное, сейчас прочесывает улицы на черном внедорожнике.

Мы с Элис пригибаемся за мусорными баками. Проверяю карманы: сто семьдесят три доллара, телефон, ключи от дома, бумажник, кредитки. Элис, дрожа, запахивается в плащ. Ее глаза полны ужаса. К плащу прилипли листья и красные «метелочки» каллистемона.

– Куда теперь? – спрашивает она в страхе.

Я не знаю, что ей ответить.

82

Мы бежим по Фултон-стрит на восток, стараясь держаться поближе к деревьям, а на Тридцать шестой авеню сворачиваем в парк «Золотые ворота». Пробегаем мимо окутанных туманом прудов и устремляемся еще дальше в лес. Где-то слышны голоса. Сегодня карнавальный забег. В Сан-Франциско каждый год проводят забег от пристани Эмбаркадеро до пляжа на другом конце города. В забеге кто только не участвует: от эфиопских чемпионов в беге на длинные дистанции до нудистов и пляжных парней в костюмах чирлидеров.

Наверное, половина забега уже прошла, потому что на переходе через Кеннеди-драйв мы видим уже только народ в забавных костюмах. Кто просто идет пешком, кто что-то пьет на ходу. У Элис на лице написаны одновременно страх и облегчение. В толпе легко затеряться, так что забег нам очень кстати. Мимо нас проходят с десяток «конфет «M&M’s’», жених, преследуемый невестой, девушки в форме нападающих футбольного клуба «Форти Найнерз» и кучка ничем не примечательных персонажей, изо всех сил пытающихся преодолеть последний участок семимильной дистанции. Парень в костюме пивного супермена Даффмена из «Симпсонов», толкающий перед собой тележку с пивными кегами, протягивает мне и Элис по полной кружке пенного напитка.

– Ваше здоровье, – говорит он.

Мы садимся на траву и пьем теплое пиво. Оба молчим, пытаясь сообразить, что делать дальше. Элис с улыбкой показывает на десятка два парней и девушек, нарядившихся в стиле северокорейского лидера Ким Чен Ира.

– Как думаешь, когда мы сможем вернуться домой? – спрашиваю я.

– Никогда, – отвечает Элис.

Она прислоняется ко мне, я обнимаю ее за плечи.

Из-за облаков выходит солнце. Элис расстилает плащ на влажной траве и ложится.

– У меня такого похмелья много лет не было, – стонет она.

Потом закрывает глаза и через минуту или две уже спит. Вот бы тоже поспать. Но толпа бегунов начинает редеть, у нас мало времени.

Я достаю телефон и пытаюсь придумать, куда податься дальше. В углу экрана по-прежнему мигает буква «Д». Я быстро ищу в интернете компании по прокату автомобилей, потом у телефона садится батарея. Я ищу сотовый Элис в карманах плаща, но, похоже, она оставила телефон дома.

– Вставай, – легонько трясу я ее за плечо. – Надо двигаться.

– Куда?

– Здесь недалеко прокат, возьмем машину.

Мы идем вдоль Хейт-стрит навстречу редеющему ручейку бегунов.

– А если у них нет свободной машины?

– Должна быть.

Элис в помятом плаще и я в старой грязной рубашке и рваных джинсах не выделяемся из толпы пьяных участников карнавала. Мы идем на восток, к парку Панхэндл, и наконец доходим до пересечения улиц Стэньян и Хейт. Там по-быстрому забегаем в кофейню за горячим шоколадом и большой порцией американо. Потом снимаем максимум наличных с карточек в банкомате. Около салона проката Элис садится на бордюр и пьет кофе, пытаясь прогнать сонливость.

Когда я подруливаю к ней на оранжевом «камаро» с откидным верхом – других свободных машин в прокате не оказалось, – Элис встречает меня улыбкой.

Попетляв по городу, мы выезжаем к мосту «Золотые ворота» и едем на север по округу Марин. Там останавливаемся у магазинчика электроники и покупаем новую сим-карту. Элис устанавливает мне ее в телефон, а старую выбрасывает в окно. Когда мы въезжаем в Соному, Элис откидывает спинку сиденья, закрывает глаза и наслаждается теплом. Мне нравится, что она даже не спрашивает, куда мы едем.

Я включаю спортивную радиостанцию и слушаю трансляцию бейсбольного матча. В деревне Дженнер, там, где река встречается с океаном, я подъезжаю к супермаркету «Стоп энд Шоп». Элис идет в туалет, а я на заправку за едой. В машине Элис открывает бутылку витаминизированной воды и опустошает ее одним махом, потом заглядывает в пакет и радостно визжит:

– Ой, шоколадное печенье!

Мы объезжаем Дженнер по узкому серпантину вдоль отвесного обрыва. Ехать страшно, но вид восхитительный. В последний раз я так далеко ездил за рулем за неделю до того, как мы с Элис познакомились. С тех пор столько всего произошло! А теперь я спасаюсь бегством на оранжевом «камаро», а рядом со мной красивая, загадочная и не сходившая с утра в душ женщина жует шоколадное печенье.

В Гуалале я останавливаюсь на стоянке у продуктового магазина. Мы покупаем молоко и хлеб, кое-что к ужину, толстовки с капюшоном и шорты. Примерно через милю останавливаемся у риелторской конторы в Си-Ранч.

– Си-Ранч! – кричит Элис. – Всегда хотела сюда съездить.

Та же самая бледная девушка, которая в прошлый раз сдала мне целый особняк, сидит за письменным столом и читает роман Томаса Пинчона «Выкрикивается лот 49».

– А, это вы, – говорит она, поднимая глаза от книги. (Надо же, помнит.) – Новая стрижка вам не очень. Что-то бронировали?

– Нет.

Она откладывает книжку в сторону и поворачивается к компьютеру.

– На сколько?

– Неделю?

– Свободен тот же дом, в котором вы останавливались в прошлый раз, – сообщает она. – «Две скалы».

Она и вправду меня помнит.

– У меня память на лица хорошая, – поясняет она, будто прочитав мои мысли.

«Подозрительно, – думаю я. – Или мне кажется?»

Стараюсь отогнать эту мысль, невольно кошусь на ее руку. Кольца нет – она не замужем.

– Не думаю, что потяну.

– А я вам семейную скидку оформлю. Семью привезете в следующий раз.

– Жены хватит?

Я слышу чьи-то шаги в соседней комнате.

Риелтор берет карандаш, пишет на листке «двести двадцать пять долларов/сутки» и пододвигает его ко мне. Да, это на несколько сот меньше минимальной цены. Я кладу на стол кредитку и тихонько спрашиваю:

– Оставьте в залог, а оплата при выезде, можно?

– Идеальное состояние после себя гарантируете? – шепчет она в ответ.

– Никто даже не поймет, что мы там были.

Она кладет кредитку в конверт, запечатывает его и дает мне пакет с ключами и картой.

– Если кто-нибудь будет спрашивать, нас там нет.

– Да без проблем.

– Я серьезно, – шепчу я.

– Я тоже.

83

Когда я сворачиваю в Си-Ранч, Элис поднимает спинку сиденья и смотрит на океан. Мы едем на запад к скалам, дома из дерева и стекла становятся все красивее. Когда я въезжаю на территорию виллы, Элис легонько стукает меня по плечу.

– Ничего себе!

Открываю дверь дома. Элис тут же подбегает к огромным окнам с видом на океан. Я включаю обогреватель. Все здесь точно так же, как в прошлый раз. Даже запах. Океанский воздух, эвкалипты и немножко кедра из сауны.

– Раздевайся, – говорю я.

Ни о чем не спрашивая, Элис стягивает с себя платье.

– Белье тоже, – говорю я.

Она снимает белье и остается обнаженной. Я целую ее – меня переполняет облегчение от того, что мы вместе и наконец в безопасности, потом беру грязную одежду, иду наверх и включаю стиральную машинку. Когда я спускаюсь вниз, Элис, закутанная в плед, сидит в кресле рядом с телескопом и смотрит на океан.

– Может, сегодня повезет, – мечтательно произносит она.

Я знаю, что она высматривает. То же, что и всегда, когда оказывается на берегу.

Я иду на кухню готовить окуней со спаржей, и вдруг в гостиной раздается крик. Бегу туда, ожидая увидеть Деклана с подружкой, но там просто Элис смотрит в телескоп и показывает на океан.

– Киты, Джейк! Киты!

Я вглядываюсь в бескрайнюю серую массу воды и не вижу ничего необычного.

– Киты! – снова кричит Элис.

Я приникаю к окуляру: спокойные серо-голубые волны, скалистый берег и грузовое судно вдалеке.

– Видишь?

– Нет.

– Лучше смотри. – Плюхнувшись обратно в кресло, Элис принимается изучать книгу о китах Лайелла Уотсона[35].

Поворачиваю телескоп влево-вправо. Ничего. Еще раз. Опять ничего. И тут… К берегу движутся два фонтанчика. Самих китов не видно, но меня все равно пробирает до мурашек.

84

Рано утром я стою в очереди в пекарню. В прошлый раз она открылась в восемь, и к восьми пятнадцати уже все расхватали. Я приезжаю еще раньше, и мне удается урвать плюшку, черничный скон, шоколадный кекс, кофе и горячий шоколад. Сразу вспоминается моя первая поездка сюда и то, каким одиноким я себя чувствовал в огромной кухне пустого дома.

Элис уже приняла душ. Волосы у нее мокрые, а лицо такое милое без макияжа. Мы молча завтракаем, глядя на океан.

Весь день мы бездельничаем – хозяйская библиотека представляет собой обширную и эклектичную коллекцию книг. В три я наконец отрываю Элис от норвежского детектива, чтобы погулять по берегу. Мы сами на себя не похожи в одежде не по размеру, купленной в местном магазинчике. У Элис на толстовке неофициальная эмблема Университета Гумбольдта с листком конопли, а на моей толстовке написано «Соблюдай дистанцию».

Поднявшись по тропинке вдоль берега, набредаем на скамейку. Я вставляю новую сим-карту в телефон – теперь на экране больше нет буквы «Д». Мы оба отправляем на работу сообщения о том, что нас какое-то время не будет в городе. У меня сорвутся несколько консультаций с семейными парами и еженедельное занятие с подростками. Я всех подвожу, но ничего не поделать.

– Ужасно недовольны, – говорит Элис, получив ответ с работы.

Оно и понятно, ей хуже. Когда я вернусь, Ян, Эвелин и Хуан встретят меня с распростертыми объятиями, а вот не явиться в крупную юридическую фирму в разгар работы над серьезным делом – это совсем другое.

Вечером я жарю оставшихся окуней со спаржей, а Элис дочитывает книгу. Сидя на веранде и глядя на звездное небо, я поражаюсь, как быстро мы оба привыкли к этому красивому месту, к неторопливой жизни на побережье.

Элис сидит рядом со мной в деревянном шезлонге и впервые за долгое время по-настоящему отдыхает душой.

– А у нас хватило бы денег на домик здесь, – говорю я. – Если наш продать.

– И тебе бы тут не надоело?

– Нет. А тебе?

Элис смотрит на меня, будто удивляясь собственным ощущениям.

– Нет. Хорошо тут.

Ночью я крепко засыпаю под далекий шум волн. Мне снится Элис и то, что мы живем вдвоем в коттедже у океана. Больше ничего особенного в моем сне нет, но он оставляет ощущение счастья и безопасности. Я просыпаюсь, глубоко вдыхаю прохладный океанский воздух и вдруг ощущаю незыблемую уверенность в том, что мы действительно можем создать что-то новое, абсолютно свое.

Когда мы с Элис готовились к свадьбе, я беспокоился о том, как супружество впишется в нашу прежнюю жизнь. Сейчас я понимаю, что все, что было «до», больше не нужно́, что мне для счастья хватит отношений с женой, как бы они ни развивались дальше. Прошлое не имеет значения. Я точно знаю, что мы с Элис будем меняться вместе, и наши отношения будут развиваться так, как должны, порой и независимо от нас. И я впервые отчетливо понимаю, что все у нас будет хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы поцеловать Элис, рассказать ей о моем сне, описать всепоглощающее чувство счастья, которое я только что испытал, но ее нет.

Наверное, она в гостиной, смотрит на китов в телескоп.

– Элис! – зову я.

Молчание.

Я спускаю ноги с кровати и натыкаюсь на что-то твердое и холодное. На полу лежит мой перевернутый телефон. Меня сразу же захлестывает ужас, но потом я вспоминаю, что сим-карта у меня новая. Нас не могли выследить. Поднимаю телефон, похоже, он сам включился от удара при падении с тумбочки. На нем двадцать восемь текстовых сообщений, девять голосовых. В правом верхнем углу мигает буква «Д».

85

Я вскакиваю с постели и в одних трусах бегу в гостиную. В мозгу проносятся тысячи вопросов. Как давно телефон включен? Сколько на нем мигает буква «Д», выдавая наше местоположение? И как такое вообще возможно? Надо уезжать. Из Си-Ранч можно уехать только по одной дороге, и только на север – в Орегон, потому что если податься на юг, то точно наткнемся на Деклана.

И все же какая-то часть меня верит, что сейчас я увижу Элис, сидящую в кресле и глядящую в телескоп. Она посмеется над тем, что я бегаю по дому в трусах, как сумасшедший. Потом позовет меня к себе, я утяну ее в постель, и мы будем любить друг друга.

А потом мы снова пойдем гулять по берегу. Выпьем бутылку вина. Посидим в сауне, смоем с себя всю боль и страх.

Однако у телескопа ее нет. Огромные окна, дорожка к океану, волны, темные тучи, плывущие на юг, есть. А Элис нет.

Из кухни доносится какой-то звук, я с трудом перевожу дыхание. А-а, она воюет с новомодной кофемашиной.

Нет, на кухне ее нет. На столе стоит кофейная кружка, почти полная, от нее еще поднимается пар. Рядом лежит книга Лайелла Уотсона, открытая на странице про голубых китов. Страница разорвана с правого верхнего угла почти до самого низа.

Ерунда! В доме бывает столько гостей, наверняка книга попадала в руки детям.

Откуда этот запах? Плита включена, в ней противень с подгоревшими коричными булочками. Пульс ускоряется, внутри все переворачивается. Я хватаю полотенце и вытаскиваю противень на стол.

Что это только что было? Какой-то глухой удар.

Я достаю нож из кухонного ящика. Профессиональный поварской нож из немецкой стали.

Зажав его в руке, тихонько подхожу к столовой. Там Элис тоже нет.

Снова шум. Из гаража. Шарканье ног. «Может, она вышла взять что-то из машины и забыла про булочки?» – пытаюсь я убедить самого себя.

Я крадусь по коридору в сторону гаража. Снова звук… не из гаража, из маленькой прихожей, соединяющей дом с гостевым коттеджем.

Я двигаюсь осторожно, крепко сжимая в руке нож. Сердце стучит, как молот.

– Элис!

Тишина.

Да, шум идет из прихожей.

Шарканье, скрип, тишина. Теперь слышен только шум океана. Почему Элис молчит?

Открывается дверь. Боковая, из прихожей на улицу.

Теперь понятно, куда идти. Кто бы ни вышел сейчас оттуда, надо его опередить. В этих глупых, дурацких раздумьях я теряю несколько драгоценных секунд. Но как только я заворачиваю за угол, то вижу Деклана. Почему-то он кажется намного крупнее, чем я помню. За ним у двери стоит Дайана. Не одна – подталкивает кого-то перед собой. Руки у жертвы связаны, на голове черный мешок. Элис. Босая, на ней только футболка, в которой она спала.

– Друг, – говорит Деклан.

Я бросаюсь на него с ножом, его ручища проносится у меня перед глазами, и вот уже нож валяется на полу, а моя правая рука больно выкручена за спину. У Деклана порезана рубашка, из дыры течет кровь. Он с удивлением касается пореза.

– Плохое начало, Джейк.

– Элис! – с криком бросаюсь я вперед.

Дверь прихожей захлопывается, отрезая мне путь к Элис.

– Джейк, Джейк, – укоризненно качает головой Деклан. – Зря вы так. А я-то к вам всегда с уважением относился.

Я пытаюсь пошевелить рукой, однако хватка у Деклана железная. Пытаюсь ударить его левой рукой; он хватает меня за локоть и резко дергает так, что я ору от боли, отчаянно брыкаясь.

– Ох, глупо вы себя ведете, Джейк. Убегать вздумали… Ну почему вы решили, что от «Договора» можно скрыться?

Он бьет меня по ногам, я падаю на колени. Мне вдруг хочется рассказать ему про свой сон, про то, как я почувствовал, что можно начать все сначала.

– Джейк, серьезно, не испытывайте мое терпение. Я всю ночь разбирался с другими делами, ехал сюда долго… Я не в настроении.

– Заберите меня вместо нее, – говорю я.

Деклан выпускает мою руку, я пытаюсь встать. Мое лицо на уровне его запястья, пола пиджака распахнута, в кобуре – пистолет. Если бы только удалось схватить пистолет.

– Это невозможно. Чертовы глаза свои раскройте на то, что происходит. – Голос у него скорее раздраженный, нежели злой. – И не беспокойтесь, – добавляет он уходя. – За вами мы тоже приедем в свое время.

На улице хлопает дверца машины.

– В чем ее обвиняют? – Мне стыдно спрашивать, но я должен знать. – Хотя бы это-то скажите.

Деклан открывает дверь, оглядывается на меня. Потом с каким-то даже удовлетворением произносит:

– Супружеская измена. Преступление первой степени тяжести.

И оставив меня с этими словами, шагает в туман.

– Вы не имеете права никого судить! – выбегаю я за ним спотыкаясь. – Никто из вас не имеет! Чертова секта!

Деклан даже не оборачивается. Он садится в свой черный внедорожник, хлопает дверцей, заводит двигатель. Элис с мешком на голове едва видно сквозь тонированное стекло. Я стучу в водительское стекло.

– Я вызову полицию!

Деклан опускает стекло.

– Ну-ну, попробуйте. – Он презрительно улыбается. – Передавайте привет моим друзьям в участке.

– Вы блефуете.

– Проверьте, – подмигивает мне Деклан. – Элиот с Эйлин тоже так думали.

Стекло ползет вверх. Я бессильно падаю на колени, а машина медленно удаляется от меня вверх по дороге, выруливает на шоссе и исчезает из виду.

Я стою раздетый на холодном песке и чувствую свою абсолютную бесполезность. Элис. Элис.

До того как я увидел Деклана, я не был уверен, что жена мне изменила. Да, знаки были: два бокала у дивана, две тарелки в раковине – я знал, но просто не хотел верить.

Почему-то когда мы убежали из дома в то утро, я подумал, что «Договор» приехал за мной.

Измена. Преступление первой степени тяжести.

На меня внезапно обрушивается одиночество. Но есть еще одно чувство, и оно затмевает все остальные. Уверенность. Несмотря ни на что, я должен спасти Элис. Надо только придумать как. У нее никого нет, кроме меня. Что бы она ни сделала, она – моя жена.

86

У меня все болит, везде синяки, хорошо еще, что ничего не сломано. Я набираю девять-один-один. Но что-то не так. Автоответчик говорит: «Переадресация вызова».

Через секунду мне отвечает мужской голос.

– Что случилось?

– Я хочу заявить о похищении, – выпаливаю я.

– Друг, – отвечает мне голос. – Вы уверены?

Я вешаю трубку. Черт.

Одеваюсь, бросаю вещи в машину, выкидываю горелые булочки в мусор и быстро вытираю стол. Важно сдержать обещание. Не оставить никаких следов нашего присутствия здесь, никаких следов новой жизни, которая еще час назад казалась такой возможной.

Риелтор даже не удивляется мне. На ней футболка с логотипом «Оголтелой пропаганды». За ее спиной работает телевизор.

– Пришлось выехать пораньше, – говорю я, выкладывая ключи на стол.

– Хорошо. – Она достает мою карту из конверта, прокатывает ее через терминал и возвращает мне. – В следующий раз поселю вас в другом месте. У меня талант подбирать людям жилье по вкусу. Чем лучше я вас узнаю́, тем это проще. Мне казалось, дом вам подходит. Увы, ошиблась. Дайте мне еще шанс.

– Хорошо.

Сам-то я думаю лишь о том, что у меня больше нет шансов.

87

На ступеньках крыльца высится стопка писем. Я вдруг замечаю, что через трещины на дорожке проросли сорняки. Когда мы успели все так запустить? Тут же вспоминаю фотографии Джонстауна – до и после – и то, как быстро джунгли поглотили ту странную утопию, почти не оставив от нее следов. Я думаю о Джиме Джонсе, его деревянном троне и надписи над ним: «Тот, кто не помнит прошлого, обречен переживать его вновь».

В доме ужасно холодно. Такое ощущение, что наш маленький дом – все, что осталось от нашего брака. Надо привести дом в порядок. Нельзя позволять стихиям и природе одерживать над ним верх. В приступе хозяйственности я драю, чищу, включаю посудомоечную машину, складываю постиранное белье. Мне страшно от мысли, что островок уюта, который мы создаем вместе с Элис, может пропасть под натиском «джунглей» или неведомой стихии, которую мы не в силах остановить.

Восстановив порядок, я принимаюсь за самое важное дело – только так я смогу воссоединиться с Элис.

Я нахожу в интернете маленький остров у берегов Северной Ирландии и, составив маршрут, покупаю очень дорогие авиабилеты с пересадками. Потом достаю из сейфа паспорт, кидаю вещи в чемодан и вызываю такси.

По пути в аэропорт я проверяю телефон. На экране снова мигает буковка «Д». Новое текстовое сообщение, присланное с неизвестного номера, содержит ссылку на новостной сайт Сан-Франциско. На главной странице, между репортажем с открытия нового ресторана и диспутом о правах арендаторов, заголовок: «Музыкант пропал без вести». Внутренне содрогнувшись, открываю статью.

«Полиция сообщает о пропаже бывшего бас-гитариста группы Ladder Эрика Уилсона. В понедельник вечером его машина была обнаружена на пляже Оушен-Бич. В последний раз Эрика Уилсона видели ранним утром в воскресенье, после состоявшегося накануне в клубе «Боттом оф зэ Хилл» концерта памяти его бывшего коллеги по группе Дэмиана Ли. В бухте Келли-Коув, где Уилсон часто занимается серфингом, ведутся поиски».

В статье перечислены все группы, в которых он играл, и все альбомы, в записи которых он участвовал. Самый популярный из них как раз альбом группы Ladder, поэтому в статье упоминается имя Элис. Ниже приводятся слова одного из студентов факультета биологии, который не подозревал, что его преподаватель играл в группе, и слова бывшего товарища по группе, который не подозревал, что его друг преподавал в университете. Есть еще видео с концерта Ladder двенадцатилетней давности. Элис рядом с Эриком. Я не смотрю видео. Его родители и сестра прилетели из Бостона, чтобы участвовать в поисковой операции. Я перечитываю статью еще дважды, будто от этого что-то изменится.

Надо ли мне скорбеть по поводу того, что он пропал? Должен ли я испытывать что-то, кроме облегчения?

Что тогда сказала Джоанна? «Они просто исчезают».

88

Из-за непогоды на Восточном побережье приходится делать еще больше пересадок. Я прямо-таки скачу по городам и странам: из Сан-Франциско в Денвер, из Денвера в Чикаго, оттуда в Ньюарк, потом в Лондон и дальше в Северную Ирландию. Когда я наконец прилетаю в Белфаст, голодный и измученный долгим сидением, то сначала даже не могу понять, какой сегодня день. Как ужасно не знать ничего об Элис! В темной она камере или в яркой? В наручниках? На допросе? Как ее наказали? Хороший ли у нее защитник?

Очередь на таможенный досмотр кажется бесконечной – слишком много бизнесменов в строгих костюмах спешат на какие-то важные встречи. Веснушчатая таможенница внимательно разглядывает мой паспорт, потом глядит на меня.

– Долго летели, сэр?

– Очень.

Она снова смотрит в паспорт.

– У вас красивая ирландская фамилия.

И это правда. Моя семья родом из Ирландии. Мои предки переехали в Сан-Франциско четыре поколения назад, после того как мой прапрадедушка, вагоновожатый, спьяну наехал на женщину в этом самом городе и сбежал в Соединенные Штаты на пароходе. Я еще ни разу не был в Белфасте. Можно сказать, что я вернулся на место преступления предка. Может, во мне так и живет генетическая предрасположенность к убийству.

Таможенница долистывает паспорт до последней страницы, потом громко ставит большую красную печать и объявляет:

– Добро пожаловать на родину.

Я нахожу банкомат и запасаюсь наличными. Потом беру такси и еду на вокзал. Снимаю часы, чтобы перевести их на местное время, и перед тем как снова надеть, долго смотрю на выгравированную на обороте надпись: «Джейку от Элис. С любовью».

В голове у меня сумбур, сил нет. От утренней суеты и мельтешения машин на улицах становится еще хуже. На вокзале выясняется, что добраться туда, куда мне нужно, будет сложнее, чем я ожидал. На поезде можно проехать только часть пути, если вообще удастся сесть на поезд – на вокзале пикет, рабочие стоят с плакатами.

Я иду в отель под названием «Малмейсон». Когда я спрашиваю администратора – пухлого парня в мятом костюме – про поезд, он пускается в долгие путаные объяснения. Оказывается, я приехал в Северную Ирландию в неудачное время. Водители автобусов бастуют, железнодорожники тоже, да еще и крупный футбольный чемпионат начинается.

– Футбол любите? – спрашивает он.

– Э-э…

– И я нет. Если до обеда подождете, подброшу вас до Армоя. – Он протягивает мне какой-то бумажный квадратик, похожий на билет. – Купон на бесплатный английский завтрак, если захотите поесть.

Потом показывает на огромный мрачный зал, похожий на школьную столовую. Там ко мне сразу же подскакивает официант и настойчиво предлагает какой-то странный темный чай. Я говорю ему «спасибо», беру пластиковую тарелку и подхожу к шведскому столу.

На нем тарелки с вареными яйцами, тонкими колбасками, несколько кастрюлек с чем-то непонятным и горки тонко нарезанного белого хлеба для тостов. Беру две пачки чего-то под названием «Фруктово-сахарный сюрприз», вымоченного в молоке. В столовой сидят туристы, футбольные фанаты и англичане-молодожены, сияющие молодостью и счастьем. В руках у них фотоаппараты, карты, зонтики. Я им завидую.

В двенадцать администратор трогает меня за плечо. Мы втискиваемся в такую маленькую машинку, что каждый раз, переключая скорости, он задевает меня рукой. Всю дорогу парень не умолкает, хотя мне удается разобрать только половину из того, что он говорит. Он едет к бывшей жене, чтобы отвезти сына к кому-то на день рождения. Сыну десять, он не видел его месяц. Еще говорит, что отвез бы меня до самого Бэлликасла, да уже опаздывает. Бывшая разъярится, сынишка расстроится… В общем, надо торопиться.

Армой – так себе городишко, просто точка на карте. От него до Бэлликасла десять километров. Администратор говорит, можно найти такси, если повезет, но я говорю, что попробую дойти пешком. Он смеется.

– Да это же чертова Северная Ирландия! Тут дождем вымочит четыре раза, пока доберетесь, и ладно бы дождь, еще и ветром унесет обратно в Белфаст.

Около дома его бывшей жены мы расходимся. Отойдя на двадцать – тридцать шагов, я оборачиваюсь. Парень идет к крыльцу дома. К нему выходит бывшая жена, симпатичная, но ужасно уставшая. От жизни, может быть, от него. Даже на расстоянии чувствуется, что их отношения – клубок противоречий, в котором переплелись любовь и ненависть. Мальчик, высокий и долговязый, с ужасно глупой стрижкой, выходит и обнимает отца.

Скоро меня накрывает холодная пелена дождя – я промокаю насквозь, даже не успев достать куртку из сумки, однако продолжаю идти навстречу ветру. Проезжающие грузовики обдают меня брызгами из луж. Мне очень холодно, но дождь действует отрезвляюще, как пощечина, и это именно то, что нужно.

К тому времени как я вхожу в Бэлликасл, моя одежда успевает подсохнуть. И тут снова начинается дождь. Я плетусь к пристани, намереваясь сесть на паром до Ратлина. Увы, двери закрыты, парковка пуста. В конце пристани трое рыбаков разгружают лодку, не обращая внимания на холодный дождь. Я спрашиваю, могут ли они отвезти меня на Ратлин. Все трое смотрят на меня так, будто я инопланетянин, потом начинают что-то говорить на непонятном мне языке. Увидев мое замешательство, капитан терпеливо объясняет, что парома не будет из-за забастовки.

– Надеюсь, вы не торопитесь, – говорит он.

Черт.

Я иду обратно в центр города. Приходится признать, что он симпатичный, даже несмотря на безжалостный дождь. Дома, покрашенные в яркие цвета, зеленые скалистые берега. Элис бы тут понравилось. Я нахожу турагентство. Оно закрыто. Набредаю на паб. Он переполнен. Как только я вхожу внутрь, гул разговоров смолкает, и взгляды всех присутствующих устремляются на меня. Через мгновение гомон возобновляется. Много лет назад я выступал с речью на конференции в Тель-Авиве, а после пошел погулять по городу. И каждый раз, как я заходил в кафе или ресторан, люди там мгновенно переставали говорить и поворачивались посмотреть, кто пришел, а потом, мгновенно вычислив, что я не представляю для них угрозы, возвращались к своим разговорам.

Я сажусь за грязный столик у камина, вешаю мокрый плащ на спинку стула и даю глазам привыкнуть к темноте. Ужасно хочется выпить диетической колы, чтоб хоть немного восстановить силы, но у них тут одно пиво, много пива.

– На чем можно уехать из города? – обращаюсь я к бармену.

– До конца забастовки – ни на чем.

– А на водном такси?

Он качает головой – очевидно, его веселит мое невежество.

Я заказываю кружку пива и возвращаюсь за столик – обдумать следующий шаг. Телефон, как ни странно, работает. Я купил новый сотовый в аэропорту Сан-Франциско. Сам аппарат дешевый, а двухгодичный тарифный план – непомерно дорогой. Зато нет мигающей буквы «Д» в уголке экрана. Я включил переадресацию звонков со старого номера на новый, на случай если позвонит Элис.

Но она не звонит.

Я встаю и громко обращаюсь к присутствующим:

– Мне срочно надо на Ратлин.

Сначала все молчат, потом раздается скрип отодвигаемого стула, и ко мне подходит невысокий жилистый мужчина.

– Лодок нет. У нас бастуют по-серьезному.

– Это вопрос жизни и смерти, – говорю я, но вижу только упрямые сердитые взгляды.

Дождь кончился. Я быстрым шагом возвращаюсь на пристань, где на волнах покачиваются десятка два бесхозных лодок и катеров. Только в одной сидит рыбак и распутывает леску.

– Заплачу пятьсот фунтов, если отвезете меня на Ратлин. – Я достаю новенькие купюры из бумажника.

С минуту он смотрит на меня оценивающим взглядом.

– За тысячу отвезу.

Я сажусь в лодку, достаю еще пять сотенных, вкладываю купюры ему в руку.

Он смотрит мне на запястье.

– И часы в придачу.

– Это подарок жены, – говорю я.

– Если я вас отвезу, на меня тут все ополчатся, – говорит он и снова берется за удочку.

Я неохотно расстегиваю браслет часов. В последний раз смотрю на выгравированную надпись. Рыбак надевает часы себе на руку, любуется ими мгновение, потом показывает мне на ветхую скамейку у кормы.

– Спасательный жилет надень, друг, море сегодня неспокойное.

89

Если Бэлликасл маленький, то Ратлин – крошечный. Из достопримечательностей только маленькая гостиница, паб, кафе, сувенирная лавка, она же – почта, да простирающийся на мили вперед пустой берег.

– Народу много? – спрашиваю у юнца за стойкой администратора.

– Кроме вас, никого.

За дополнительные девять фунтов я получаю в свое распоряжение номер с видом на море. Санузел один на две комнаты, но подселять ко мне некого.

– Не могли бы вы связать меня с…

– Орла знает, что вы здесь, – говорит юнец. – Она позвонит вам, когда сможет.

И, не дожидаясь ответа, принимается снова смотреть футбол по телевизору, а я плетусь наверх, меряю шагами комнатушку и гляжу на море. Сотовый тут не работает.

Не находя покоя, иду прогуляться. Берег пуст, куда ни глянь. Удивительно, здешний берег выглядит в точности, как пляж, где мы с Элис гуляем каждую неделю. И море похоже: волны коварны, а туман напоминает о доме. Возвращаюсь в гостиницу затемно – для меня нет никаких новостей. Парень все еще смотрит футбол.

Все следующее утро я в нетерпении слоняюсь по холлу.

– Мне очень надо увидеться с Орлой, – говорю я неприветливому юноше.

– Послушайте, сэр, – отвечает он, – у нас на Ратлине дела делаются не так быстро, как в Сан-Франциско. Незачем тут ходить. Я сам вас найду.

Я отправляюсь побродить по острову. Поднимаюсь на холмы среди песчаных дюн, взбираюсь на скользкие скалы. Мне удается найти место, где сотовый ловит сигнал. От Элис по-прежнему ничего. В полной прострации я гляжу на океан. Неужели я больше не увижу жену?

Ночью просыпаюсь от кошмара – я плыву по штормовому морю к Элис, но никак не могу до нее добраться.

На третий день парень вручает мне пергаментный конверт, на котором изящным наклонным почерком написано мое имя.

Я поднимаюсь в свою комнату, сажусь на кровать и делаю глубокий вдох. Сердце бешено колотится в груди. В конверте карта острова. Где-то на северной его оконечности стоит синий крестик. На обратной стороне карты написано: «Десять утра. Наденьте удобную обувь».

Всю ночь я не могу уснуть. На рассвете одеваюсь потеплее и, поковырявшись в английском завтраке, отправляюсь на дальний конец острова. Там, где на карте стоит крестик, одинокая скамейка, на которой можно сидеть, глядя на серо-стальные волны. За скамейкой начинается туристическая тропа, ведущая вдоль скал на запад. Я пришел чуть ли не на час раньше срока. Сажусь на скамейку и жду. Вокруг ни души. Туман накатывает со всех сторон.

Вскоре я слышу какое-то движение. Поднимаю глаза. Передо мной стоит женщина.

– Друг, – говорит она. – Пойдемте.

90

Орла выше ростом, чем я думал. У нее серебристо-седые, коротко стриженные волосы. Одета она просто. Я чуть ли не задыхаюсь от злости, я ненавижу и ее саму, и ее творение – мерзкое тайное общество, которое причинило нам столько вреда. Мне так много хочется ей сказать – возразить, раскритиковать, произнести долгую уничижительную речь.

Однако действовать нужно осторожно. С Орлой, как и со многими моими пациентами, метод конфронтации не сработает. Да, тянет накинуться на нее и наорать, но толку от этого не будет. Еще сделаю хуже Элис. Крики подразумевают угрозу, а Орла – не тот человек, который будет отвечать на угрозы. Чтобы достичь цели, необходимо быть таким же спокойным, как она. И более расчетливым.

Мы куда-то идем. Я посматриваю на Орлу, жду, что она заговорит со мной, скажет что-нибудь язвительное. Ее молчание сводит с ума, и я уже с трудом удерживаюсь от того, чтобы не нарушить тишину первым.

– Люблю гулять, – наконец произносит она. – Это помогает трезво взглянуть на многие вещи. А вы, Джейк, сейчас трезво смотрите на вещи?

– Трезвее, чем несколько месяцев назад.

Она не отвечает.

Наконец мы доходим до вершины холма, и я вижу внизу, в зеленой долине, большой дом. Термообработанный брус, панорамные окна – именно этот коттедж я видел на фотографии, висящей на выходе из зала суда в Фернли. А вдруг Элис сейчас в том зале? Видела ли она эти фотографии? Смотрела ли на них, как я тогда, отчаянно желая оказаться где-нибудь в другом месте?

Орла бросает на меня такой взгляд, будто я произнес свои мысли вслух.

– Друг, – говорит она, когда мы спускаемся с холма. – Нам многое нужно обсудить.

Внутри дом поражает обилием пространства и простотой интерьеров. Все безукоризненно – гладкие бетонные полы и величественные виды, и вместе с тем скромно, без излишеств. Мебели мало, и вся она белая. Я ожидал увидеть что-то вроде штаб-квартиры международной организации: командный пункт с обилием мониторов и интерактивных досок, здание, полное персонала, администраторов, соратников, последователей.

Ничего такого тут нет. Тут вообще, похоже, никого, кроме нас, нет.

– Чувствуйте себя как дома, друг.

Орла снимает кроссовки и куда-то уходит. Я в нетерпении брожу по комнате, анализирую содержимое книжных полок, пытаюсь разгадать характер Орлы. Собрание сочинений Йейтса; прекрасный роман о семейных отношениях «Современная история» Уильяма Дина Хоуэллса; собрание сочинений Джоан Дидион, романы Синтии Озик и Дона Кэрролла; первые издания романов «1984» Оруэлла и «Уловка-22» Хеллера с автографами авторов. На верхней полке повесть «На дискотеке» Ромни Шелла соседствует с «Лекарством и медициной» Михала Хороманского. Рядом книга с потрепанным корешком. Вот это да! «Подчинение авторитету. Научный взгляд на власть и мораль» Стэнли Милгрэма.

А еще там много фотографий. Орла с каким-то мужчиной – наверное, мужем; вокалист группы «U2» Боно с женой Эли Хьюсон; Орла с Брюсом Спрингстином и его женой Патти Шиалфа. А вот Орла чуть помоложе – с премьер-министром Тони Блэром и его супругой Шери. Билл и Мелинда Гейтс. Рядом нечеткий черно-белый снимок Орлы с уже пожилым актером Джеймсом Гарнером и его женой; фотография с супругами Клинтон. Художник Джексон Поллок и кантри-певица Долли Партон с супругами. Среди книг и фотографий кое-где попадаются сувениры и безделушки.

Меня самого удивляет смелость, с какой я перебираю вещи на полках, но даже этот мой визит в дом Орлы кажется срежиссированным. Если бы она не хотела, чтобы я все тут разглядывал, то разве привела бы меня сюда?

На кухне стоит железная баночка с десятью кондитерскими лопаточками – все разных видов и цветов. Я как раз рассматриваю фиолетовую силиконовую, когда возвращается Орла.

– Пытался найти, где она сделана, – объясняю я. – Верите или нет, но я такие коллекционирую.

– Я знаю.

Я ставлю лопаточку обратно в банку.

– Эта из дизайнерского магазина в Копенгагене. Мы с Ричардом были там почти десять лет назад, и мне понравился цвет. И хотя я ничего не сказала, через несколько месяцев именно эта лопаточка загадочным образом появилась у нас на кухне.

Орла нажимает кнопку над столом, и из скрытой панели выезжает сенсорный экран.

– Когда архитектор отдавал мне ключи от этого дома, то сказал, что в нем становится уютнее, если включить музыку. Пожалуй, он прав.

Из спрятанных динамиков начинает звучать бетховеновская «К Элизе» в исполнении Альфреда Бренделя.

Орла достает из бара бутылку вина.

– Эта бутылка особенная, – говорит она. – Подарок от одного из членов «Договора». Я все собиралась ее открыть, да случая походящего не было. Хотя сейчас, наверное, еще рановато для вина.

– Где-то сейчас уже ночь, – замечаю я.

Она открывает бутылку, наполняет вином бокал. Это вино из винограда «пино нуар» – насыщенное, с лесным ароматом.

– Пожалуйста, садитесь, – говорит Орла, проводя меня в гостиную.

– Не стоит мне, наверное, пить красное вино на вашем белом диване.

– Не глупите.

– Серьезно, один чих, и мы с Элис никогда с вами не расплатимся.

Орла почти улыбается, и на какое-то мгновение я вижу настоящего человека за тщательно взвешенными ответами.

– Ну и ладно, терпеть его не могу. – Она наливает вино себе в бокал и, прикрыв глаза, отпивает маленький глоток.

Я ставлю бокал на кофейный столик и сажусь на диван. Орла опускается в кожаное кресло рядом. Двигается она с грацией молодой женщины, а сидит, подогнув ногу под себя. Бокал держит прямо и высоко.

– Я приехал поговорить с вами об Элис.

– Разумеется, – безмятежно отзывается она.

– Неделю назад мою жену похитили. Увезли куда-то полуодетую и напуганную.

Орла смотрит мне прямо в глаза.

– Простите, Джейк. Совершенно согласна, что такое обращение было совершенно ни к чему.

Ее ответ застает меня врасплох. Я-то думал, она ни в чем не признается, и уж тем более не ожидал услышать от нее извинения.

– Элис в Фернли?

– Да, но в гостинице.

Я вспоминаю удобную кровать, вид из окна, еду в номер. Надеюсь, Элис и правда там. Потом мне вспоминаются слова Деклана «супружеская измена первой степени тяжести». Вот и пусть Элис посидит там и подумает над своим поведением. Устыдившись своих мыслей, я представляю ее в одиночной камере или еще где похуже.

– Откуда мне знать, что вы не лжете?

– У вашей жены влиятельный покровитель. Финнеган, – невозмутимо отвечает Орла. – Подробности позже. Сначала давайте просто поговорим, я давно ждала случая пообщаться с вами.

Становится ясно, что про Элис она будет говорить только тогда, когда сама захочет. В голове крутится предостережение Элис: «Веди себя как можно вежливее».

Орла слегка наклоняется в мою сторону и оценивающе смотрит на меня.

– Позвольте задать вам вопрос. Представим нашу планету через пятьсот лет. Как вы думаете, институт брака по-прежнему будет существовать?

– К сожалению, не могу этого знать.

Чего это ей вздумалось болтать о всякой чепухе?

– А вы как думаете?

– Я первая спросила.

– Глубоко в душе каждый из нас мечтает о бессмертии, – помолчав, отвечаю я. – Единственный способ его достичь – оставить после себя потомство. Если мужчина и женщина живут вместе, а еще лучше – связаны официальными узами брака, у их детей больше шансов выжить, а у родителя, соответственно, обрести столь желанное «бессмертие». Если же не брать в расчет детей, то, полагаю, большинство людей испытывают сильное желание найти спутника жизни.

– Именно такого ответа я от вас и ожидала. – Орла пристально смотрит на меня.

Непонятно, комплимент это или нет.

– Не возражаете, если я расскажу вам одну историю? – спрашивает она.

Я ожидаю услышать что-то вроде того, что нам рассказывала Вивиан, когда принесла контракты, которые мы по наивности подписали, тем самым втянув себя в кошмар. Я напоминаю себе, что, несмотря на гостеприимство и внешнее радушие Орлы, эта хрупкая женщина с серебристо-белыми волосами – настоящий волк в овечьей шкуре или, точнее, волчица в элегантном одеянии.

– Я выросла в бедной семье, – начинает Орла. – Отец работал на угольной шахте в Ньюкасле, мать была швеей. Родители всегда поддерживали нас с сестрой, но не давали нам советов. Разумеется, у них было свое мнение, просто они нам его не навязывали. Все важные решения, касающиеся религии, политики, работы, я принимала самостоятельно. И правильно. Мир очень быстро меняется; как бы мы ни хотели, мы просто не в силах вооружить следующее поколение знаниями на все случаи жизни. Сегодняшний мир уже давно не такой, в каком выросли мои родители, даже не такой, в каком выросла я. Меня беспокоит, что современное общество идет в сторону постепенного отказа от такой модели отношений, как брак. Во многом это связано с глобализацией и объединенной экономикой.

– Не понимаю, как глобализация связана с умиранием брака? И как во все это вписывается жесткая система правил, которую создали вы?

Орла откидывается на спинку кресла, по-видимому удивленная моим резким тоном.

– Брак – неэффективная модель построения отношений! – провозглашает она. – Наглядная демонстрация пустого растрачивания ресурсов. Зачастую получается так, что жена сидит дома, заботится о детях или всего об одном ребенке и ради этого бросает карьеру, которую так усиленно строила, теряет самые продуктивные годы жизни. А как бездарно расходуются материальные ресурсы! В каждом доме столько лишних вещей. Например, сколько, по вашему мнению, в мире тостеров?

– Понятия не имею.

– Серьезно, попытайтесь угадать.

– Десять миллионов? – нетерпеливо говорю я.

– Более двухсот миллионов! А как часто среднестатистическая семья пользуется тостером? Всего две целых шесть десятых раза в год. Двести миллионов тостеров простаивают без дела в течение девяноста девяти целых девяноста семи сотых процента своего срока службы.

Орла допивает вино и идет на кухню за бутылкой. Не спрашивая, наливает вина сначала мне, потом себе.

– Перед человечеством встает задача сохранения ресурсов, Джейк. Люди начинают осознавать, что нам не нужно столько тостеров; и маленькие закрытые ячейки общества не нужны. Эволюция отбирает эффективные модели. Современный институт брака и семьи в том виде, в каком он есть, не входит в их число.

В том, с каким пылом она все это говорит, есть нечто безумное. Ну, разумеется, иначе «Договор» не существовал бы.

– Вы считаете, что общество должно в итоге отказаться от брака? – пораженно спрашиваю я.

Как можно вести разумный разговор с человеком, который столь явно противоречит сам себе?

– Вовсе нет! Я не экономист, Джейк, и слава богу! Я считаю, что эффективность – не всегда хорошо. То, что кажется нам простым и ясным, зачастую таковым не является. Вы спросите, почему я продолжаю верить в брак? – Орла теперь стоит прямо передо мной. – Потому что брак – это нелегко. Потому, что в браке приходится решать сложные задачи. Идти на компромисс, принимать во внимание точку зрения другого человека, жертвовать собственными интересами, наконец.

– Позвольте прояснить одну вещь. Вы верите в брак, потому что брак – это трудно?

– Важно не это, а то, что брак создает основу для понимания. Вы постоянно пытаетесь понять, о чем думает и чего хочет в жизни ваша вторая половина, по-настоящему постичь суть характера другого человека.

Орла начинает ходить по комнате.

– Понимание – отправная точка для творчества и полета мысли, который недоступен эгоистичному, сконцентрированному на себе человеку. Люди стремятся к предсказуемости, раз за разом выбирают то, что проще и где меньше риска. Брак же заставляет нас выйти из «зоны комфорта». Как вы знаете, идея «Договора» пришла мне в голову после того, как распался мой первый брак. У меня в голове сложился образ идеального брака, но я понимала, что большинство брачных союзов, включая и мой собственный, далеки от него. Нужны строгие правила, соблюдение которых поможет избавиться от эгоистичного поведения по отношению к партнеру.

– В теории звучит благородно, соглашусь. Однако то, чему я был свидетелем, Орла, благородным никак не назовешь.

Когда я произношу ее имя, она поворачивается ко мне.

– Вы приехали просить разрешения выйти из «Договора»?

– Да.

Она молча смотрит на меня.

– Вообще-то сам факт того, что я прошу об этом, абсурден. – Я встаю и понижаю голос до шепота, так чтобы Орла подошла ближе ко мне. – Вы верите, что служите благородной цели, что помыслы ваши чисты, и в то же время возглавляете организацию, которая по сути является жестокой сектой.

Орла тихонько ахает.

– Вы не хотите счастливого брака, друг? Не хотите прожить всю жизнь вместе с Элис? Бросить вызов самому себе?

– Конечно, хочу! Зачем я тогда сюда приехал, как вы думаете? Я хочу вернуть Элис, такую, какой она была до того, как мы стали жить в страхе. Хочу вернуть нашу жизнь. Мы были так счастливы, пока не явились вы и походя не превратили все в дерьмо.

– Были счастливы? – надменно улыбается Орла.

Мне хочется ее придушить.

– Да, Орла, были. Я люблю Элис. Я готов на все ради нее. На все.

Я вдруг понимаю, что раньше никому этого не говорил. И тут же думаю, что, может, пока я не произнес этого вслух, это и не было до конца правдой? Да, я хотел, чтобы Элис была моей, но, может, я любил ее недостаточно сильно?

– Тогда почему вы хотите все бросить?

– Да не все! Только «Договор». Я просто отказываюсь верить, что вы не видите разницы! Пожалуйста, объясните, как прослушивание телефонов, видеонаблюдение, угрозы и допросы способствуют достижению того идеала, о котором вы говорили? Выражаетесь вы как адвокат, но действуете как тиран!

Где-то звонит телефон. Орла бросает взгляд на часы.

– Извините, – говорит она. – Тиранам тоже иногда приходится работать. – Она уходит куда-то в глубину дома.

Я брожу по комнате десять минут, пятнадцать, жду.

Ну и как понять Орлу? Я не сомневался, что она окажется харизматичным волевым лидером, похожим на Джима Джонса или Дэвида Кореша[36]. Но она совсем на них не похожа. Она производит впечатление внимательного и почти мягкого человека, открытого новым знаниям, готового воспринимать свежие идеи и прислушиваться к критике.

Притворяется? Совпадение ли, что телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я обвинил ее в жестокости?

Я смотрю на групповой портрет над камином. По бокам от Орлы с мужем стоят Мэрил Стрип и Пирс Броснан с супругами. Неужели все эти знаменитости правда считают Орлу своей подругой? Или тоже попали в сеть, из которой не в состоянии вырваться? Сколько разговоров было записано? Какие тайны вышли бы наружу, если бы они попытались освободиться?

В комнату входит высокий мужчина, за ним семенит скотчтерьер. Вид у незнакомца усталый, рукава рубашки закатаны, на ногах поношенные ботинки. А я думал, мы с Орлой тут одни. Откуда он взялся?

– Здравствуйте, Джейк, – говорит незнакомец, протягивая руку. – Я Ричард. А это Шоки.

Ричард лет на десять-пятнадцать старше Орлы. Волосы у него взлохмачены, и вообще, во всей его внешности есть какая-то притягательная небрежность. Пес неотрывно смотрит на меня, готовый защищать хозяина.

– Орла очень хочет продолжить разговор с вами, но придется подождать.

– Послушайте, я уже и так долго ждал. Я просто намерен вернуть свою жену и…

– К сожалению, – перебивает меня Ричард, – такие вопросы надо обсуждать с нашим бесстрашным лидером. – Он заговорщицки мне подмигивает. – Уверен, она скоро подойдет. А пока располагайтесь в Альтшире – это гостевая резиденция на юге поместья. Там вам будет удобно. Пройдете по тропинке шестьсот метров, повернете возле дерева направо и идите, пока не увидите дом.

– Послушайте, не знаю, что за игру вы ведете…

Терьер рычит. Ричард протягивает руку мне через плечо и открывает дверь. Потом кладет ладонь мне на спину.

– Она больна.

Я тут же в панике думаю, что он говорит про мою жену.

– Элис?

Ричард отступает на шаг.

– Нет, не Элис. Орла.

Облегчение накатывает резко, до дурноты.

– Я… Я не знал…

Ричард бросает на меня грустный взгляд, хотя ладонь его по-прежнему слегка подталкивает меня к выходу.

– Рад был познакомиться, Джейк. Орла говорила о вас и об Элис с большим восхищением.

Дверь за мной закрывается. В лицо ударяет порыв морского ветра, холод пробирает до костей. Внутри в теплом доме лает Шоки.

Влажный воздух кажется густым от тумана. Коттеджа нигде не видно. Снова ловушка? Ведь вполне вероятно, это у них в «Договоре» что-то вроде условного шифра. Например, один говорит другому: «Что-то я Джерри не видел». А другой ему отвечает: «Его в Альтшир отправили». А на самом деле оба знают, что несчастного Джерри сбросили со скалы, и тело сейчас несет течением по морю на север, мимо Фарерских островов и дальше, в пучину океана.

91

Альтшир притулился к склону холма, полускрытого в дымке тумана. Коттедж – уменьшенная копия дома Орлы. На дверь приходится основательно подналечь плечом. Обстановка в доме спартанская. Спальня, ванная, гостиная, крошечная кухня. Очень холодно и попахивает плесенью. Я поворачиваю кран над раковиной, и из него льется ржавая вода. Никакой еды в кухонных шкафчиках нет, только в холодильнике одиноко стоит бутылка воды. Я открываю окна, вытряхиваю простыни.

В железном сарайчике рядом с коттеджем обнаруживается полполенницы дров и топор. Вытаскиваю поленья во двор и начинаю их колоть с таким остервенением, что скоро у меня горят мышцы рук и болит спина. Уставший и ошалелый, я стою, уставившись на кучу дров. В конце концов захожу в дом, закрываю окна и развожу огонь в дровяной печке. А теперь что?

Сколько Орла намерена меня здесь продержать? Это знак особого гостеприимства или очередная тюрьма? Элиот и Эйлин тоже побывали в Альтшире перед исчезновением?

Совершаю долгий путь в гостиницу за вещами. В магазине беру самое необходимое, запихиваю покупки в рюкзак и быстро возвращаюсь в Альтшир, торопясь успеть до заката, потому что боюсь потеряться в холодной туманной мгле. Я все время поглядываю на телефон – не появится ли сигнал.

В коттедже включаю свет, делаю бутерброд, но есть не хочется. Орла так и не пришла.

Около полуночи я достаю одеяла из шкафов, приношу в дом топор и кладу его рядом с кроватью. Потом долго лежу на жестком матрасе, глядя на тени на потолке и думая о прапрадедушке, который убил женщину в Белфасте и сбежал от правосудия в Америку. Мы все уверены, что уж самих-то себя мы знаем как облупленных. Каждый из нас носит в голове определенный образ самого себя, пребывая в наивной уверенности, что установил себе моральные границы раз и навсегда и ни за что их не переступит.

92

Утром пейзаж выглядит по-другому. Туман рассеялся, и теперь в большие панорамные окна видно море. Снова растапливаю печь – в доме быстро становится тепло – и моюсь под тепловатым душем. Рядом с диваном лежит книга отзывов. Я открываю ее на первой странице. Двадцать второго ноября две тысячи первого года некие Эрин и Берл отмечали здесь десятилетнюю годовщину свадьбы. Перелистываю несколько страниц. Второго апреля две тысячи восьмого года Джей с Джулией приезжали на встречу с писателем; видели три лисы, а еще всю неделю лил дождь.

Следующая запись датирована четвертым октября, год не указан: «Сочинил три песни, пока моя красавица жена готовила самый лучший ужин в нашей жизни. Снова чувствую прилив творческой энергии, готов записывать новый альбом. Наконец встретился с адвокатом, которая работает над нашим делом о защите авторских прав. Все считают, что она – идеальный кандидат. Финнеган».

Кандидат куда? Я содрогаюсь. Финнеган. Тот, с кого все началось. Если бы только Элис не встретила Финнегана!.. Я будто переношусь в прошлое. Какое-то время тешу себя фантазией, что можно просто вырвать страницу из книги, бросить ее в огонь, и все беды последних месяцев исчезнут. Пытаюсь представить, какой была бы наша жизнь, если бы в ней не было «Договора», но ничего не получается. Все наше пока что недолгое супружество связано с ним. Глубокое взаимное чувство, страстные ночи, когда Элис носила браслет и воротник, мое отчаянное желание защитить жену – во всем этом есть «Договор».

Я вспоминаю самые первые дни, когда я боялся, что Элис будет со мной скучно. Не стану отрицать – «Договор» бросил нам вызов. Добавил в нашу жизнь «перчинки», ярких переживаний. Воюя с общим врагом, мы с Элис невероятно сблизились. И все же этот враг чуть не сломил нас.

В спальне есть маленький телевизор и аккуратно сложенные стопочкой CD-диски. Включаю «Преступления и проступки»[37]. Проходит два часа, нервы мои на взводе, мне бы пройтись, но боюсь, что, пока меня нет, придет Орла. Наполняю раковину на кухне теплой водой, выливаю туда жидкое мыло и замачиваю грязную одежду, потом отжимаю ее и развешиваю у печки. Весь день я меряю шагами комнату и жду.

Гостевая книга прочитана от корки до корки. В ней благодарственные отзывы от пар, чьи фотографии стоят на полках в доме Орлы.

Днем раздается стук в дверь. Снаружи стоит Орла в дождевике и кроссовках. Жестом приглашаю ее войти, однако она не заходит, только смотрит на меня оценивающим взглядом.

– Пройдемся?

Беру куртку и выхожу – Орла уже ушла довольно далеко по тропинке. Я догоняю ее, и мы долго шагаем молча и поворачиваем к дому, только когда начинается косой дождь.

В доме Орла дает мне полотенце высушить волосы и выходит из комнаты. Возвращается переодетой и приносит бокал вина для себя и чашку горячего шоколада для меня.

– Наверное, мне стоит спросить, не подсыпали ли туда чего-нибудь, – машу я рукой в сторону чашки.

Орла не отвечает на мое саркастическое замечание.

– Садитесь.

Сама она опускается в кожаное кресло, ни словом не упоминая, что с нашей прошлой встречи прошло какое-то время. Здесь время вообще понятие растяжимое. Чувствуется, что в жизни Орлы что-то происходит – болезнь, о которой говорил Ричард? Впрочем, говорит Орла живо и собранно.

– Вы мне по-настоящему нравитесь, друг.

– И только поэтому я должен вам доверять?

Она машет рукой, будто это не важно.

– Пока нет, но будете. У вас ведь было время подумать?

– Да. – Я неожиданно понимаю, почему меня отправили в Альтшир и зачем потребовалось долгое ожидание в коттедже. Тут ничего не делается просто так.

– Вы по-прежнему считаете, что «Договор» мешает вашей с Элис счастливой жизни? – спрашивает она прямо, но без осуждения в голосе.

– Вы мне рассказали историю. Можно я расскажу вам свою?

Орла кивает.

– В детстве у меня было идеализированное представление о том, каким должен быть брак – какая-то дурацкая мешанина из всего, чего я нахватался, глядя на родителей, читая книги и смотря фильмы. Если это представление и имело что-то общее с реалиями, то явно не с современными. Когда я вырос, оно стало мне мешать в отношениях с девушками, я попросту не мог представить ни одну из них рядом с собой в этом идеализированном браке.

– Продолжайте, – говорит Орла, внимательно слушая.

– Но когда я встретил Элис, у меня в мозгу будто что-то щелкнуло, и идеализированное представление померкло, а вместе с ним ушла необходимость делать все «правильно». Я понял, что, если я хочу быть с ней рядом, мне придется избавиться от заранее сложившихся убеждений и положиться на судьбу. Элис приняла мое предложение руки и сердца, и мы оба решили для себя, что будем смело идти вперед, искать свой путь, строить такую жизнь, в которой будет хорошо именно нам. Когда же в нашей жизни появился «Договор», мы испытали что-то вроде облегчения от того, что перед нами очерчен некий путь. Может, это была лень с нашей стороны. Просто возникло такое ощущение, что мы стоим в пустыне и не знаем, куда идти, а вы даете нам в руки карту.

Орла молчит.

– В «Договоре» много хороших традиций – благодаря вам мы с Элис теперь всегда будем дарить друг другу подарки и вместе путешествовать. Еще мне нравится идея о том, чтобы окружить себя людьми, которые так же твердо верят в супружество. И надо отдать вам должное: после первой поездки Элис в Фернли был период, когда она стала приходить с работы пораньше, уделять больше внимания дому. Возможно, вы удивитесь, если я скажу, что, несмотря на тот ад, через который мы прошли, я вижу, что «Договор» задумывался с благородной целью, и понимаю, какая идея легла в основу его создания.

– И что это за идея? – Орле, похоже, нравится мой ответ.

– Баланс. «Договор» старается восстановить баланс и справедливость в браке. Давайте посмотрим фактам в лицо: в супружеской жизни бывают периоды, когда один из партнеров нуждается в другом больше. Часто происходит так, что один из супругов отдает больше, чем получает – любви, сил, времени. Роли могут меняться, но дисбаланс сохраняется. Мне нравится, что «Договор» изо всех сил старается сбалансировать отношения между супругами. Я консультирую семейные пары, и мне не понаслышке известно: большинство браков рушится, когда дисбаланс возрастает настолько, что уже ничего нельзя исправить.

Где-то в доме раздаются голоса. Орла хмурится.

– Не обращайте внимания, – говорит она. – Организационные вопросы.

– В «Договоре» мне не нравится то, – продолжаю я, тщательно взвешивая каждое слово, – какие методы он использует для достижения цели. Тех же результатов можно достичь с помощью мудрого наставничества, а не «железного кулака». Тому, что вы делаете, просто нет оправдания. Насилие – удел варваров. Не могу и никогда не смогу понять, почему вы такое допускаете.

– «Договор» применяет целый ряд оригинальных методов. «Железный кулак» – лишь частичка большой картины.

– Но он портит ее всю, – сердито возражаю я. – Угрозы порождают страх. Если в душах ваших сторонников поселится страх, вы не узна́ете, на самом ли деле они счастливы в браке или просто неукоснительно соблюдают правила, потому что боятся драконовских мер, которые последуют за нарушением.

Орла встает и подходит к окну.

– Джейк, почти все члены «Договора» изо дня в день живут продуктивной творческой жизнью, которая становится еще ярче благодаря поддержке супругов и сообщества единомышленников. Более девяноста процентов наших друзей никогда не были ни в Фернли, ни в Кеттенхаме, ни в Пловдиве.

Кеттенхам? Пловдив?

– Они и без этого живут полноценной жизнью, достигнув почти идеального супружеского баланса.

– А остальные?

– Честно? Незначительные или же в редких случаях значительные жертвы, на которые приходится идти меньшинству, оправданы, если они служат действенным примером, предостережением, благодаря которому остальные еще тщательнее берегут свой брак. – Теперь Орла стоит спиной ко мне; море за окном заволакивается туманом. – Я знаю вашу биографию, Джейк. Читала вашу дипломную работу. Когда-то вы были готовы с пеной у рта защищать подобные методы. Будете отрицать?

Я сжимаюсь. На последних курсах и в течение нескольких лет после окончания учебы я увлекался чтением по-настоящему ужасных научных трудов, посвященных, например, Стэнфордскому тюремному эксперименту[38] или эксперименту Милгрэма[39], а также менее известным психологическим опытам, проводившимся в Австрии и в Советском Союзе. Хотя я выбрал профессию психотерапевта из сострадания к людям и по зову сердца, должен признать, что вывод моей дипломной работы звучал сурово: «Полное подчинение индивида оправдано, если оно служит высокой цели, а страх крайне эффективно способствует выработке подчинения».

– Называйте меня как хотите, Джейк, но данные свидетельствуют о том, что даже те члены «Договора», чей брак изначально был гораздо благополучнее среднестатистического, после пребывания в наших исправительных учреждениях отмечают повышение уровня взаимопонимания в паре, отчего брак становится гораздо счастливее.

– Вы сами себя слышите? Как будто пропагандистский учебник цитируете!

Орла отходит от окна и вновь садится, но не в кресло, а на диван, так близко ко мне, что наши ноги и руки соприкасаются. Голоса в глубине дома стихли.

– Я пристально следила за вашим прогрессом, Джейк. Я знаю, что случилось с вами в Фернли. Не буду извиняться, однако должна признать, что в вашем случае меры воздействия были избраны жесткие. Чересчур жесткие.

– То есть меня целый час подвергали электрошоку, а вы просто сидели и смотрели, как я корчусь на полу от боли? Я честно думал, что умру в Фернли.

Орла морщится, как от боли.

– Я глубоко сожалею, Джейк. Вы даже не представляете как. В последние месяцы я передала слишком много полномочий некоторым влиятельным людям и кое-что ускользнуло от моего внимания.

– Это не оправдание.

Орла закрывает глаза, делает глубокий вдох. Ей больно физически. Потом открывает глаза и смело глядит мне в лицо.

Что я за идиот!.. Стриженые волосы, впалые щеки, синяки на венах. Эта женщина умирает. Как я раньше не понял?!

– Комитет повел себя предосудительно, Джейк. Мы внедряем новые правила, разрешающие тем, кто отвечает за порядок в нашей организации, отказываться от выполнения несправедливых, по их мнению, приказов. Что касается руководства, грядут перемены…

– Где они сейчас? – встреваю я. – Нил, Гордон, члены Комитета? Судья, который санкционировал допрос с применением жестких методов? Те, кто разрешил похищение Элис?

– Проходят перевоспитание. После этого нам придется решить, найдется ли им место в «Договоре». Нам многое предстоит сделать, Джейк. Я горжусь «Договором»; несмотря на недавние неприятные события, я каждый день вижу свидетельства его эффективности. Да, цель «Договора» – улучшение брака, но не только. У нас уже почти двенадцать тысяч друзей по всему миру. Лучшие из лучших. Умнейшие, талантливейшие люди. Все прошли тщательный отбор, каждая кандидатура живо обсуждалась. И попомните мое слово – нас будет еще больше. Не знаю точно, каким станет «Договор» в будущем, но я хочу, чтобы он рос и процветал. Возможно, институт брака когда-нибудь и исчезнет, однако я буду бороться за него сколько могу. Как вы и говорили, Джейк, брак должен расти и развиваться. «Договор» тоже.

Орла подходит к столу, нажимает на кнопки. Дом наполняется музыкой.

– Ошибался ли «Договор»? А сама я? Да. Тысячу раз! И все равно я горжусь тем, что пыталась что-то изменить. Друг, возможно, наши с вами подходы диаметрально противоположны, но хотим мы одного и того же. Мы делаем все, что только можем, и либо побеждаем, либо нет. Не надо бояться проигрывать. Страшно только одно – бездействие.

Я подхожу к ней, кладу руки на ее худые костлявые плечи; мое лицо всего в нескольких дюймах от ее лица.

– Все ваши теории – чистая болтовня. Пустой звук. Вы так слепы, что не видите этого? Мы с Элис хотим выйти из «Договора».

Орла морщится от боли, и я понимаю, что слишком сильно сжал ей плечи. Я убираю руки, она отступает назад. Вид у нее удивленный, но по-прежнему непреклонный.

В комнату входит молодая женщина в сером льняном платье и что-то говорит Орле на ухо, потом отдает ей какую-то зеленую папку и удаляется. В глубине дома вновь раздаются голоса, мужские; разговаривают по меньшей мере трое. Что со мной хотят сделать?

– Вас и Элис проверяли. Это было необходимо.

Я лихорадочно соображаю, что она имеет в виду.

– Некоторые не увидели в вас и Элис того, что увидели мы с Финнеганом, – говорит Орла, внимательно глядя на меня. – Не увидели ваш потенциал.

– Какой потенциал? – удивляюсь я.

Что за игру она ведет?

– Я всю жизнь проработала судебным юристом, Джейк, и почти всегда подвергаю сомнению то, что мне говорят. В вас это замечательное качество тоже присутствует. Сомнение – полезный инструмент, оно гораздо лучше слепой веры. Да, способность сомневаться значительно осложнила ваше знакомство с «Договором». Зато я стала вас уважать. Поверьте, у вас есть враги, но я не в их числе.

– Какие враги?

Я вспоминаю первое собрание в Хиллсборо в декабре. Все вели себя дружелюбно и приветливо.

Орла стоит у окна и испытующе смотрит на меня. За ее спиной бескрайнее волнующееся море. Она будто ждет, что я доделаю какое-то сложное математическое вычисление в уме и пойму, что такого она во мне увидела.

– Лучше просто прочтите эти документы. – Она протягивает мне зеленую папку.

Увесистая. Слегка пахнет сыростью, будто хранилась в каком-то подвале.

На титульном листе большими буквами выведено: «ДЖОАННА ВЕББ ЧАРЛЬЗ».

Орла выходит, оставляя меня наедине с документами. Я сижу над папкой и не решаюсь ее открыть.

93

На первой странице старая фотография Джоанны такой, какой я знал ее в колледже: спокойной, загорелой, счастливой.

На второй странице – резюме, где перечислены все ее профессиональные и личные достижения, но там нет ни брошенного института, ни учебы в школе экономики, ни работы в «Шваб». Все совсем не похоже на ту историю, которую она рассказала мне в фудкорте. Зато есть степень кандидата психологических наук по специальности «Когнитивная психология», незаконченная докторантура в престижном шведском университете, брак с Нилом.

Тут же свадебная фотография Нила и Джоанны: они стоят, держась за руки, на фоне впечатляющего пустынного пейзажа. На следующей странице фотография Нила с другой женщиной, внизу подпись: «Нил Чарльз. Вдовец. Первая жена Грейс. Причина смерти: несчастный случай».

Какого черта? Я трижды перечитываю подпись, мне не хочется в это верить.

Дальше идет статья из шведской газеты с переводом на английский. В ней говорится, что суд постановил взыскать семизначную сумму с Джоанны и с того самого шведского университета. Иск был подан добровольцами – участниками психологического эксперимента, закончившегося страшным провалом. Читаю описание – жестокое и до тошноты знакомое.

На следующих страницах неопубликованный черновик научной статьи, соавтором которой выступала Джоанна. Статья повествует о взаимосвязи между страхом и желаемыми поведенческими реакциями. Внизу подчеркнутая сноска: «Испытуемые, демонстрирующие легкое опасение или отсутствие страха за свою безопасность, склонны действовать вразрез со своими моральными принципами, если видят, что их друг или любимый человек оказывается под угрозой насилия».

С содроганием пролистываю следующие страницы. В конце папки пачка документов под красной обложкой, на которой размашистыми буквами написано: «Отчет по испытуемым 4879 и 4880».

Текст не отпечатан, а написан от руки. Узнаю Джоаннин почерк. «Встретилась с 4879 в торговом центре «Хиллс-дейл». Аудиозапись встречи прилагается. Ответы на вопросы, а также комментарии субъекта свидетельствуют об отсутствии лояльности к «Договору».

Трясущимися руками переворачиваю страницу. «Эксперимент со стеклянной клеткой» – написано рукой Джоанны сверху. «4879 продолжает демонстрировать отсутствие лояльности к «Договору» и обнаруживать странные наклонности. За моим состоянием он наблюдал с ужасом, но не без некоторого удовольствия».

С трудом подавляю рвотный позыв. Не Джоанна была подопытным в эксперименте со стеклянной клеткой, а я.

Переворачиваю страницу: «Отчет о супружеской измене субъекта 4880». Ладони резко влажнеют.

К страничке прикреплена нечеткая фотография мужчины, поднимающегося по ступенькам моего дома. У него в руках гитара. Он сфотографирован со спины, но я точно знаю, кто это.

«Объект, не являющийся членом «Договора» и идентифицированный, как Эрик Уилсон (см. Приложение 2 «а»), приходил в дом субъектов 4879 и 4880, в то время как субъект 4879 находился в Фернли. Уилсон приехал в десять сорок семь вечера в субботу вечером и уехал в четыре тринадцать утра в воскресенье. Всю ночь из дома слышалась музыка».

Музыка всю ночь. Пять-шесть часов – столько Элис обычно нужно для серьезной репетиции. Она говорит, что если меньше, то невозможно прочувствовать музыку, а если больше – то будет уже непродуктивно.

Я поднимаю глаза от папки и вижу, что в комнату вернулась Орла. Она сидит на стуле напротив и неотрывно смотрит на меня, потягивая вино.

– Мне надо кое-что знать, – говорю я. – Обвинение против Элис – супружеская измена первой степени – построено только на этом отчете?

Орла кивает.

И тут я вдруг понимаю: Элис не изменяла мне с Эриком. Да, он был у нас в доме. Да, выглядело все, как измена. Но простые факты, вырванные из контекста, не всегда означают правду. Эрик не спал с моей женой – они репетировали. Каким я был глупцом! Как можно было не доверять своей жене?

Я недоверчиво мотаю головой.

– Зачем Джоанна все это проделывала?

– «Договор» стал очень богатой и мощной организацией. В ней есть люди, отчаянно желающие всем командовать. Узнав о моей болезни, Нил и Джоанна усмотрели в этом шанс. Они давно представляли себя во главе «Договора». Но те, кто жаждет власти ради самой власти, редко становятся хорошими лидерами.

Орла задумывается.

– Теперь мне надо решить, что с ними делать. – По ее лицу скользит лукавая улыбка. – Вы бы что сделали?

Как я уже говорил раньше, у каждого есть темная сторона души, которая не дает нам стать такими, какими мы бы хотели быть в идеале. В голове у нас живет некое представление о себе, и мы испытываем наивную уверенность в незыблемости собственных моральных принципов. И лучше я буду стремиться к недостижимому идеалу, чем вообще ни к чему. Однако добро и зло – понятия сложные. И сделать хоть что-нибудь гораздо труднее, чем не совершить совершенно ничего.

Я отвечаю Орле уверенно, не испытывая ни тени сомнения.

94

В аэропорту Белфаста я ставлю телефон на зарядку и жду. Глядя из окна на мокрую от дождя взлетно-посадочную полосу, я обдумываю свой следующий шаг. Телефон наконец оживает, в углу экрана мигает синяя буковка «Д».

Телефон жужжит непрочитанными сообщениями и электронными письмами. Я отсутствовал всего неделю, а все, что было раньше, уже кажется невозможно далеким. Просматриваю сообщения и письма, ищу хоть что-нибудь от Элис. Удивительно, но моя прежняя жизнь за это время никуда не делась, вот она, по-прежнему ждет меня. Есть сообщения от Хуана, Яна и Эвелин. Дилан начал репетировать новую пьесу – он будет играть Капитана Крюка в «Питере Пэне». Изабель пишет: «Конрад сводил меня в новую буддистскую пекарню, где пекут просто изумительный хлеб. Еще мы с ним делали французские тосты. Хлеб – лекарство от всех бед».

Наконец где-то в куче сообщений мелькает имя Элис. Я прямо-таки на физическом уровне ощущаю облегчение, будто только что разжались какие-то обручи, сжимавшие мою грудь, и я впервые за долгое время могу по-настоящему глубоко вдохнуть. Открываю сообщение, надеясь прочесть какие-нибудь новости. Отправлено два дня назад, когда я был еще в Альтшире.

«Когда ты вернешься домой?»

И все. Я почти слышу ее голос.

Набираю ответ:

«Уже еду, как ты?»

Молчание. Я набираю ее номер. Нескончаемые долгие гудки.

Во время перелета из Белфаста в Дублин самолет трясет, рейс из Дублина в Лондон переполнен, в Гатвикском аэропорту ночью холодно, сиденье жесткое и неудобное.

Наконец самолет приземляется в Сан-Франциско. Я иду по сверкающему терминалу, ощущая всепоглощающую усталость. Брюки висят на талии – за время поездки я здорово похудел. Я тороплюсь пройти через зал аэропорта, чтобы случайно не напороться на знакомых. У эскалатора натягиваю капюшон пониже и сливаюсь с толпой.

Кто-то окликает меня по имени, я оборачиваюсь, но знакомых не вижу. Иду дальше. Подходя к стоянке такси, я снова слышу свое имя, потом, уже ближе, знакомый голос говорит:

– Друг.

Я пораженно оборачиваюсь.

– Что вы тут делаете?

– Машина ждет. – Вивиан мягко тянет меня за руку.

– Я лучше на такси.

– Звонила Орла, – улыбается Вивиан. – Просила обеспечить вам полный комфорт.

Вивиан ведет меня к золотистой «тесле», припаркованной у тротуара. Такую модель я еще не видел; возможно, это прототип. Из машины выходит водитель – в строгом костюме, очень крупный и мускулистый. Он убирает мою сумку в багажник и открывает заднюю пассажирскую дверь. Я с тоской смотрю на людскую очередь там, где вдоль тротуара тянется вереница такси. Вивиан слегка подталкивает меня внутрь автомобиля.

– Отдыхайте. У вас было долгое путешествие.

На сиденье рядом с нами корзина с бутилированной водой и пирожными. Чуть подавшись к водителю, Вивиан говорит:

– Мы готовы.

Она тянется куда-то вперед и передает мне стаканчик с горячим шоколадом, затем откидывается на спинку сиденья. Пока мы ползем в пробке на выезде из аэропорта, я отпиваю шоколад. Он густой, с мятным привкусом. Я пью еще. Вивиан протягивает ко мне руку, готовая забрать пустой стаканчик.

Неожиданно меня начинает клонить в сон. Перелеты были такими долгими, сама поездка, да и все события последних месяцев отняли у меня все силы. С трудом пытаюсь не закрыть глаза – куда мы едем? Нужно убедиться, что я еду домой.

– Поспите, – мягко говорит Вивиан.

– Вы отвезете меня к Элис? – спрашиваю я Вивиан, но она сосредоточенно набирает номер у себя на телефоне. Ее лицо видится мне как-то расплывчато.

Водитель выезжает на Сто первую магистраль, ведущую на север. Во рту у меня металлический привкус, голова кружится. Главное – не уснуть до перекрестка с Восьмидесятой, там одна дорога пойдет на побережье к нашему дому, а другая – к мосту и на восток в горы. Мерное покачивание автомобиля действует усыпляюще.

95

Мне снится, что я поднимаюсь по ступенькам крыльца, выуживаю ключ из сумки и вхожу в дом.

– Элис! – зову я, но мне никто не отвечает.

На кухонном столе лежит записка от Элис, написанная ярко-синей пастой. Внизу рисунок: мы вдвоем стоим перед домом в лучах яркого оранжевого солнца. Мне нравится настрой Элис. Я уже и не помню, когда в последний раз сквозь туман в нашем районе проглядывало солнце. К записке прикреплен какой-то билет.

А вот я у входа в клуб «Боттом оф зэ Хилл». Когда я захожу, концерт уже в разгаре. Элис в центре сцены, поет одну из своих новых песен. Свет в зале приглушен. Возникшая откуда-то официантка протягивает мне бутылку минеральной воды, потом встает рядом со мной у стены и случайно толкает меня плечом. Еще раз. Это действует на нервы. Я сердито поворачиваюсь к ней, но почему-то вижу тонированные стекла «теслы». Голова тяжелая, в мыслях туман. Я заставляю себя вновь уснуть, вернуться в клуб и увидеть Элис на сцене.

– Какая же она классная! – говорит официантка, глядя на Элис, и исчезает.

Меня снова толкают в плечо, свет такой яркий, что проникает даже через тонированное стекло. Голос Элис превращается в шепот, потом затихает. Где я? Неохотно приоткрываю глаза. Разве мы еще не дома?

Снова толчок. Автомобиль мотает туда-сюда. Мы едем по грунтовой дороге, вокруг клубится пыль, закрывая обзор. Солнце слепит глаза, даже несмотря на тонированное стекло.

Солнце? Это никак не Оушен-Бич и не Сан-Франциско. У нас дома солнца не будет еще месяца три.

Машина вздымает облако пыли. Жара, слепящий свет, равнинный пейзаж, однообразие цветов. Мы будто едем по бескрайней марсианской равнине. Может, я еще сплю?

Нет, что-то здесь не то. Совсем не то. Я резко дергаюсь вправо, ожидая увидеть Вивиан. Я потребую ответов, я хочу знать, где мы, и, самое главное – куда мы едем. Но Вивиан нет, я один на заднем сиденье, передо мной возвышается стеклянная перегородка. Я щурюсь от безжалостного солнца. Сквозь перегородку видны смутные очертания голов водителя и пассажира.

На меня накатывает паника. Я чувствую себя дураком. Опять то же самое. Да как можно было быть таким наивным?! Поверил Орле! Купился на ее доброту и умные фразы. Позволил усыпить свою бдительность.

Нельзя, чтобы Вивиан поняла, что я не сплю. Оглядываю сиденье. Ничего стоящего. Пакет с кексами, в ногах серое шерстяное одеяло – кто-то укрыл меня, пока я спал, а за время сна оно с меня сползло. Кнопок блокировки окон нет на привычных местах, они на блоке управления перед сиденьем. Медленно, стараясь не делать резких движений, я дотягиваюсь до кнопок. Плана у меня нет. Я просто хочу сбежать.

Я уже собираюсь нажать на кнопку с надписью «заднее левое», как вдруг понимаю, что лучше нажать правое. Хотя так придется перескочить через все сиденье, прежде чем вылезти в окно и припустить по пустыне. Если я выскочу слева, водитель схватит меня в два счета. А вот Вивиан на каблуках ни за что не догонит.

Я тихонько двигаюсь вправо, осторожно убираю одеяло с ног, заношу палец над кнопкой. На мгновение задумываюсь, перебирая в уме скудный набор вариантов, да, пожалуй, бежать через окно – мой единственный шанс. Спастись самому и спасти Элис. Жива ли она?

Я нажимаю кнопку и бросаюсь к окну. Придется нырять вниз головой. Будет больно, но как-нибудь перекачусь, встану и побегу.

Однако ничего не происходит: окна заблокированы. Я в отчаянии жму на дверную ручку, готовясь прыгнуть и покатиться по земле. Снова ничего. Кнопки отключены. Я в ловушке.

96

Машина останавливается. Кажется, что облако пыли никогда не рассеется. Мне ничего не видно, только слышно, как опускается стекло водителя, и он кому-то что-то говорит.

Потом слышится звук открывающихся ворот – грунтовая дорога под нами сменяется бетонной площадкой. Внутри у меня все сжимается. Даже из окна не надо смотреть, чтобы понять, где мы. В Фернли.

Что они сделали с Элис?

Мы проезжаем в ворота, охранник в серой униформе заглядывает в машину. Я ежусь, слышу, как открываются вторые ворота, потом закрываются за нами. Мы огибаем летное поле. В небе слышен гул самолета – «Цессна» заходит на посадку и приземляется перед нами.

Мы останавливаемся. Из самолета выводят мужчину. То, как он стоит, неуверенность в его позе говорит о том, что он здесь впервые. Охранники заводят его в крытый проход, ведущий к серой бетонной громаде.

Дверца с моей стороны открывается. Я уныло выхожу из машины, ладонью прикрывая глаза от солнца. Водитель подводит меня к переднему пассажирскому сиденью гольф-кара, засовывает руку себе в карман, и я внутренне сжимаюсь, но он извлекает оттуда всего лишь дорогие солнечные очки и протягивает их мне. Оправа прекрасно подходит мне по размеру.

На месте водителя в гольф-каре сидит рыжеволосый и до нелепого долговязый человек; его лицо, от природы бледное, обожжено пустынным солнцем. Он бросает на меня нервный взгляд и отворачивается. Вивиан садится за нами, встречая мой негодующий взгляд спокойной улыбкой.

– Где Элис?

Ни водитель, ни Вивиан не говорят ни слова. Фернли будто бы негласно требует от всех молчаливого поведения, как в церкви, в кабинете директора или где-то еще.

Мы объезжаем здание тюрьмы и сворачиваем на узкую дорожку, ведущую в какой-то тоннель. В нем сыро и холодно. Водитель так гонит, что приходится держаться за поручень впереди. Вскоре мы подъезжаем к каким-то складам, где нас ждет хорошо одетый мужчина с серебристо-седыми волосами.

– Друг. – Он протягивает мне руку.

Я смотрю ему в глаза, однако руку в ответ не подаю. Да ну их с этой безжалостной игрой, в которой дружеские рукопожатия и сердечные приветствия призваны скрыть невысказываемый страх.

Вдвоем мы идем вдоль складов и подходим к закрытой двери. Вивиан куда-то ушла, долговязый следует за нами на некотором отдалении.

За дверью находится коридор, потом лестница, потом следующий коридор, идя по которому мы попадаем в прачечную – воздух здесь наполнен влажным паром. Рабочие прекращают работу и провожают нас взглядами. Еще лестницы, коридоры, двери, все с замысловатыми кодами на панелях. Каждый раз, когда мы входим в следующий коридор лабиринта, дверь за нами захлопывается.

Коридоры пусты, кругом тишина, слышен только грохот захлопывающихся дверей да глухие звуки наших шагов. Мужчина постоянно молчит. Наверное, я усугубил свое положение тем, что не пожал ему руку. Хотя когда я не ответил на его приветствие, он вроде бы даже немного расстроился.

Мы проходим шумную бойлерную комнату, какие-то кладовые и поднимаемся на четвертый этаж. Пот застилает мне глаза. Мы идем до нелепости долго. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Я помню, как шел за Гордоном в свой самый первый день в Фернли. Тогда я еще не знал, куда меня ведут, но сразу понял, что побег невозможен.

Наконец, пройдя еще через несколько дверей и тамбур с металлодетектором, мы попадаем в самый длинный коридор, который я когда-либо видел. Бетонные полы сменяются ковровым напольным покрытием, в многочисленные окна струится такой ослепительный свет, что приходится прикрыть глаза рукой. Сзади по-прежнему слышны тихие шаги долговязого в огромных ботинках. В конце коридора виден дверной проем.

Коридор такой длинный, а солнце такое ослепительное, что сначала мне кажется, будто одетая во что-то красное фигура в дверном проеме мне померещилась. Но нет, там действительно стоит женщина. Мы идем к ней. Сердце бешено колотится в груди. Женщина обхватывает себя руками, словно замерзла, и от этого знакомого мне жеста я на мгновение замираю, не веря своим глазам.

Расстояние между нами сокращается, и я понимаю, что мне не показалось, и это действительно та, о ком я думаю.

97

Она стоит неподвижно посреди комнаты. На ней алое вечернее платье с открытыми плечами; волосы уложены набок и собраны в замысловатый узел. Весь вид ее безукоризненно элегантен: умелый макияж, безупречный алый маникюр, из украшений – нитка жемчуга, которую я никогда раньше не видел, и маленькие сияющие серьги. Я подхожу ближе, но она лишь смотрит на меня, не говоря ни слова.

– Полагаю, вы бы хотели остаться наедине, – говорит мой провожатый.

Выразительно посмотрев мне в глаза, он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Наверное, мы в гостиничном крыле. В комнате большая кровать, изящный столик, из окна видно пустыню.

Я открываю рот, однако слова не идут. Элис стоит рядом со мной, такая красивая, а я не могу произнести ни слова от счастья и облегчения. Как давно она ждет здесь?

Меня переполняют чувства. Я притягиваю Элис к себе. Она прижимается ко мне всем телом, кладет голову мне на плечо. Потом глубоко вздыхает, тоже от облегчения. Я сжимаю ее в объятиях, чувствуя ее тепло. Обнимать ее очень приятно, и все же факт остается фактом: Элис какая-то не такая. Может, из-за прически, макияжа или платья, не знаю. Я слегка отстраняюсь. Она выглядит превосходно, но как-то по-другому. Да, это моя Элис – одетая для какой-то роли в пьесе, которую я никогда не видел.

– Я ездил в Ирландию, – говорю я. – Искал Орлу.

– И наконец вернулся.

Слушая ее голос, я понимаю, что я в Фернли не в качестве наказания, и это не прощальная встреча. Орла не соврала.

– Можем попробовать сбежать, – говорю я.

– В этих туфлях? – грустно улыбается Элис.

Она целует меня, долго и нежно, и я на мгновение забываю, где мы находимся.

Потом рядом раздаются голоса. Я в панике оглядываю углы потолка, ища лампы и выключатели, пытаюсь услышать работающие микрофоны. Гляжу на полоску света под дверью, ожидая, что ее вот-вот пересекут тени. Подхожу к окну, пытаюсь разглядеть, что там – за забором, увитым плющом. Но вижу только огромную пустыню, песок и сухие кусты. Над нереальным, инопланетным пейзажем нависает оранжевый диск солнца. На минуту я замираю и смотрю в окно как завороженный.

Когда я поворачиваюсь, Элис стоит передо мной обнаженная, алое платье лежит у ее ног. В окна льется солнечный свет, я ошеломленно смотрю на жену. Она бледная и худенькая, на ребрах у нее что-то темнеет – то ли синяк, то ли просто тень.

Я подхожу к ней. Она протягивает ко мне руки, расстегивает рубашку, пряжку ремня, пробегает пальцами по груди. Я касаюсь ее лица, груди. Кожа под моими ладонями такая теплая. Я так скучал по ней.

Моя жена увлекает меня за собой, и я успеваю подумать: а вдруг этот прекрасный момент всего лишь сон? Или, еще хуже, все это подстроено с какой-то целью?

На мгновение я отчетливо представляю маленькую комнатку с мониторами, там сидит человек в серой униформе, смотрит на нас и слушает. Элис отстраняется от меня и идет к кровати. Ложится на белые простыни и протягивает ко мне руки.

– Иди сюда, – требовательно говорит она. Выражение ее лица невозможно понять.

98

Я поворачиваюсь на другой бок и протягиваю руку, однако кровать рядом со мной пуста. Вскакиваю в панике. Нет, Элис никуда не делась, она сидит на стуле возле кровати и смотрит на меня. Она снова в алом платье, но макияж несколько стерся, а прическа распустилась. Элис снова похожа на саму себя.

Я спрашиваю ее о том, о чем все это время боялся спросить.

– Тебе сделали больно?

Элис качает головой. Садится на постель рядом со мной.

– Продержали в карцере два дня, может, дольше, а потом перевели сюда без всяких объяснений и разрешили свободно ходить по территории. – Она указывает на окно: – Куда тут пойдешь?

Я встаю и тянусь к своей одежде на полу, но Элис говорит:

– Открой шкаф.

Отодвигаю раздвижную дверь шкафа. На вешалках с бархатными плечиками висят дорогой костюм, до хруста накрахмаленная белоснежная рубашка и галстук от Теда Бейкера. Внизу, в обувной коробке, стоят итальянские туфли.

– Когда я утром вышла из душа, – говорит Элис, – моей одежды не было. В шкафу висело вот это платье. Потом пришла женщина, причесала меня, накрасила, сделала маникюр. Я спросила ее, зачем все это. Она, явно нервничая, сказала, что не вправе говорить.

Я достаю из шкафа рубашку, брюки, пиджак. Одежда садится на меня как влитая.

Элис берет со стола маленькую бархатную коробочку. В ней золотые запонки с буквами «Д». Я вытягиваю руки, Элис надевает мне запонки.

– Что теперь? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, Джейк. Мне страшно.

Я подхожу к двери, ожидая, что она заперта снаружи, но ручка свободно поворачивается, дверь открывается. На всякий случай беру с собой большую стеклянную бутылку воды. Так себе средство самообороны. Мы выходим в пустой коридор.

99

Странно находиться здесь вместе. Я стою рядом с женой, и у меня почти получается представить, что мы тут одни, что за этими стенами нет бетонных заборов, колючей проволоки и бескрайней пустыни.

Мы направляемся к лифтам. Когда мы проходим мимо одной из дверей, она открывается, и из нее выходит высокий мужчина в темном костюме и красном галстуке. Хотя я совершенно не ожидал столкнуться с ним лицом к лицу, его появление здесь совершенно закономерно.

– Здравствуйте, друзья.

Я киваю.

– Финнеган.

Он пристально смотрит сначала на Элис, потом на меня.

– Орла хочет вам кое-что показать.

С этими словами Финнеган распахивает дверь. За ней узенькая комнатка без окон. Элис тянет меня внутрь. Финнеган кладет ладонь мне на спину, будто подбадривая. Одна из стен комнаты закрыта темной занавеской. Финнеган отодвигает ее, и за ней оказывается широкое окно. За ним – ярко освещенный люстрами зал, полный народу.

Слышен гул разговоров, у всех в руках бокалы с шампанским, но никто не пьет. Эти люди будто ждут чего-то. Как ни странно, когда Финнеган отодвинул занавеску, никто даже не посмотрел в нашу сторону.

– Они нас не видят, – заключает Элис.

Некоторые лица мне знакомы, большинство – нет. Я ищу Нила, Джоанну, Гордона, всех, кого видел на черно-белых фотографиях перед входом в зал суда. Помню, как я вглядывался в фотографии, ожидая своей участи. Где все эти люди? Затем я, кажется, понимаю где.

Финнеган молча стоит рядом с нами, нажимает на какую-то кнопку, и в комнате открывается еще одна дверь, ведущая в темноту. Тихонько охнув, Элис сплетает свои пальцы с моими и увлекает меня в неизвестность.

Я оборачиваюсь от прикосновения руки к моим плечам. Фиона, жена Финнегана. На ней то же самое зеленое платье, в котором она была у нас на свадьбе. Они с Финнеганом молча следуют за нами.

Узкий коридор освещают лишь мерцающие свечи в настенных канделябрах. Позади нас слышатся легкие шаги. Откуда-то спереди раздается стон. Мы тут не одни. Сердце бьется все чаще, по спине течет пот. Но Элис смотрит перед собой спокойно, даже с любопытством.

Звуки нарастают. Поблизости раздается тяжелое дыхание, отзвук натянутых или застрявших в чем-то цепей. Где-то в стене срабатывает датчик движения, перед нами загорается тусклый луч света. Я смотрю направо и замираю: всего в нескольких дюймах от меня стоит знакомая высокая конструкция: между двумя пластинами оргстекла зажата человеческая фигура с разведенными в стороны руками и ногами. На шее у человека надет фиксатор внимания, не дающий ему ни повернуть, ни наклонить голову. Когда мы проходим мимо конструкции, датчик движения снова щелкает, и луч света выхватывает из темноты лицо. Я встречаюсь глазами с судьей, который разрешил применить ко мне особые методы допроса. Он смотрит на меня ничего не выражающим взглядом, потом вновь погружается в темноту.

Элис смотрит в другую сторону. Там такая же прозрачная конструкция, напоминающая инсталляцию в музее. В ней женщина. Я видел ее на одном из собраний и в коридорах Фернли, она – член Комитета. Волосы у нее спутались, лицо блестит от пота.

Мы идем между двух рядов живых «инсталляций». На нашем пути один за другим срабатывают датчики движения, лампы по очереди освещают заключенных. По выражению их лиц невозможно понять, что они чувствуют. Стыд? Страх? Или что-то другое – понимание того, что правосудие свершилось? Что никто не может ставить себя выше «Договора»? Что он выполняет свою миссию – восстановить баланс любой ценой?

Финнеганы идут чуть позади нас, тоже останавливаются у каждой фигуры, потом следуют дальше – коридор озаряется вспышками света. Члены Комитета в цепях, за стеклом, вынужденные поодиночке переживать свой позор. Объекты изучения, такие же, каким был я. Микробы под микроскопом. Только застывший в их глазах страх и постоянный звон цепей одного из заключенных, который тщетно пытается освободиться, не дают забыть о том, что это – стеклянные клетки, а не художественные инсталляции.

Орла спросила меня, как наказать тех, кто злоупотребил данной им властью, извратил благородную цель «Договора» в угоду своим интересам. Я не жалею о своем ответе.

Добро и зло – сложные понятия. То, какими мы себе кажемся, и то, какие мы есть на самом деле, – не всегда одно и то же.

Возможно, я отличаюсь от Орлы и от «Договора» не так сильно, как мне думалось.

Впереди еще две «инсталляции»; они стоят в некотором отдалении от остальных, в круге мерцающих свечей. Мне не нужно на них смотреть, чтобы понять, кто внутри. Элис протягивает руку к тонкой перегородке, отделяющей ее от Джоанны. Когда срабатывает датчик света, я слышу, как ладонь Элис скользит по стеклу.

100

В конце темный коридор резко поворачивает вправо, потом еще раз вправо. Я пытаюсь сориентироваться в темноте. Такое чувство, что мы возвращаемся туда, откуда пришли, с каждым шагом заходя все дальше в глубь тюрьмы. Потом снова щелкает выключатель, и я вижу Орлу. Вся в белом, она стоит у высокого канделябра и ждет нас.

Элис легонько тянет меня вперед. Она идет уверенно, не останавливаясь, ее ладонь в моей руке теплая и родная. Все происходящее кажется каким-то сверхъестественным, нас будто неуклонно влечет вперед неведомая сила.

Мы останавливаемся перед Орлой. Пламя свечей отбрасывает тени на ее бледное лицо. Слева закрытая дверь, выкрашенная золотой краской. Справа еще одна закрытая дверь, просто белая.

– Здравствуйте, друзья. – Орла целует в щеку сначала Элис, потом меня. Она еще похудела со времени нашей встречи несколько дней назад. Ее голос ослаб, а кожа приобрела землистый оттенок. – Теперь я заслужила ваше доверие?

Я киваю.

– А вы – мое. – Она указывает на золотую дверь слева от себя. – Подойдите и послушайте.

Я приникаю ухом к двери. Элис тоже. За дверью слышны голоса. Много голосов. Звон бокалов, тихая музыка – празднуют какое-то событие. Там зал, который мы видели из окна.

Элис смотрит на свое алое платье. Теперь понятно, зачем оно.

– По другую сторону двери находятся сорок самых уважаемых, неподкупных членов «Договора», – говорит Орла. – Они не знают, по какому случаю их созвали.

Я смотрю на Элис. На лице у нее не страх, а любопытство.

– Я вела «Договор» вперед так долго, как только могла, – продолжает Орла. – Настало время уходить. Я не могу оставить этот мир спокойно, не убедившись в том, что «Договор» в надежных руках, что он будет расти и развиваться.

Элис неподвижно стоит рядом со мной. Орла внимательно смотрит на нее, и я вдруг понимаю, что Орла с самого начала знала, чем все закончится.

– Мудрый руководитель должен быть одновременно и добрым, и строгим. Я знаю, что вы способны соблюсти этот баланс. – Она подходит к нам ближе. – Элис, Джейк, я твердо верю в то, что вы способны возглавить «Договор», открыть новую страницу в его истории. Однако, чтобы стать таким руководителем, необходимо этого хотеть. Лидер должен принимать на себя ответственность без колебаний и без сожалений.

Орла кладет одну руку на плечо мне, а другую – Элис.

– Поэтому я даю вам выбор. Если выберете золотую дверь, все ресурсы «Договора» будут в вашем распоряжении. Вы сможете направлять их туда, куда сочтете нужным. Мы вместе войдем в зал, встанем рядом с друзьями, и я объявлю вас новыми руководителями «Договора».

– А белая дверь? – спрашивает Элис.

Орла заходится в кашле, обмякает, крепко сжав мое плечо. Я поддерживаю ее под руку и даже через пиджак чувствую ее на удивление цепкую хватку. Через несколько мгновений она овладевает собой и выпрямляется, будто собрав все силы.

– Мой дорогой Джейк, моя дорогая Элис, как вам известно, еще никому в истории «Договора» не разрешали его покинуть. Никогда. Однако учитывая исключительную важность того, о чем я вас прошу, будет справедливо предоставить вам выбор. Белая дверь – выход. Если вы выберете ее, все ваши обязательства по отношению к «Договору» немедленно прекратятся. Только знайте: стоит вам выйти, и вы не сможете больше рассчитывать на нашу помощь. Вы останетесь совершенно одни и либо выживете, либо умрете.

Я смотрю на Элис, такую царственную в алом платье. Ее глаза сияют, на лице застыло ожидание. Я пытаюсь понять, о чем думает моя жена, привыкшая побеждать. Моя жена, в которой «множество разных людей».

Я представляю, как мы открываем золотую дверь, идем сквозь толпу, нас приветствуют, легко касаясь наших рук и спин. Представляю, как смолкают разговоры, когда мы с Элис выходим вперед, поднимаем бокалы с шампанским и произносим одно, но такое важное слово: «Друзья».

Элис крепко сжимает мою руку, и я тут же все понимаю. «В горе и в радости» она со мной рядом. Элис притягивает меня к себе так близко, что я чувствую на шее ее дыхание, и шепчет на ухо слова поддержки и еще несколько слов, предназначенных только мне одному.

Я подхожу к двери и поворачиваю ручку.

101

В пустыне ночь. На небе мириады звезд, я никогда столько не видел. Мы идем по зеленой лужайке, еще влажной после полива. Перед нами во все стороны простирается огромный забор из сетки-рабицы, увитой плющом.

Элис снимает туфли и бросает их на траву.

– Давай, – шепчет она.

Мы бежим к ограде. От этого не включаются гудки, не начинают выть сирены. Слышен только легкий шорох наших шагов по траве.

Раздирая ногами сплетенные стебли плюща, мы взбираемся по сеточной стене, бок о бок, все выше и выше. За те дни, что Элис провела в Фернли, она не ослабла и не растеряла физическую форму, приобретенную благодаря утренним тренировкам на Оушен-Бич. Она добирается до самого верха за считаные секунды. Мы спрыгиваем на прохладный песок по ту сторону ограды и, хохоча, падаем в объятия друг друга, опьяненные новообретенной свободой.

Отдышавшись, мы глядим друг на друга, не в силах поверить, что нас отпустили.

Мы перестаем смеяться. Я смотрю в глаза Элис и знаю, о чем она думает. Нас правда никто не станет спасать?

Я представляю шоссе вдалеке и то, как луна высвечивает на темном асфальте желтую прерывистую полосу, которая приведет нас домой. Но шоссе нигде не видно.

Кое-где плоский пейзаж разбавляют гигантские кактусы. Кругом огромная безмолвная пустыня. Ни огней ближайших городов, ни звуков цивилизации.

У нас с собой только бутылка воды. Нужно успеть уйти как можно дальше до того, как взойдет солнце и начнется жара. Мы бегом устремляемся вперед, подальше от Фернли, к шоссе, которое должно быть где-то рядом, но песок мягкий и глубокий, мы бежим все медленнее и медленнее, а потом и вовсе еле бредем. Подол платья Элис волочится по песку.

В конце концов мы доходим до грунтовой дороги и дальше шагаем уже не по песку, а по земле, усеянной мелкими камушками. Я отдаю Элис свои туфли, а сам иду в носках. Небо прорезает блестящая дуга, потом еще одна и еще.

– Метеоритный дождь, – говорит Элис. – Как красиво!

Мы отпиваем по маленькому глотку из бутылки, стараясь не пролить ни капли.

Идем мы долго. Ноги болят, ступни онемели. Элис тяжело дышит. Где же шоссе? Звезды исчезли, луна побледнела, ночь медленно уступает место рассвету. Я откручиваю крышечку бутылки, заставляю Элис сделать глоток.

Она осторожно пьет, потом отдает бутылку мне и без сил опускается на каменистую дорогу.

– Давай чуть-чуть отдохнем.

Я тоже отпиваю глоток, тщательно закручиваю крышечку и сажусь рядом с Элис.

– Где-то должна быть заправка, – говорю я.

– Должна.

Элис кладет ладонь мне на затылок. Я целую ее долго и нежно, с тревогой замечая, что губы у нее пересохли и потрескались. В голову закрадывается страшная мысль: «Неужели мы сделали неправильный выбор?» Но когда я неохотно отстраняюсь, то вижу, что Элис улыбается.

Это все та же прекрасная, многогранная женщина, на которой я женился. Женщина, которая лежала рядом со мной на пляже на берегу Адриатического моря, танцевала со мной медленный танец в холле отеля, во весь голос распевая песню Let’s Get Married Эла Грина. Та женщина, которая, сидя у заброшенного бассейна теплым вечером в Алабаме, просто ответила мне: «Ладно».

Я вижу в ней твердую решимость идти вперед, не сворачивая с пути, готовность пройти через все испытания, которые ждут нас в этом странном путешествии, быть вместе до конца, что бы ни случилось.

Здесь, в пустыне, я понимаю то, что должен был понять давным-давно: наша любовь сильна. Наши узы крепки, и никакой «Договор» не сделает их еще крепче. Да, супружество – это огромная, неизведанная территория, без карты, без конца и края. Но мы найдем свою дорогу.

Неожиданно небо озаряется ослепительным светом, из-за горизонта показывается край огромного солнца. Над пустыней проносится ветер, от земли поднимаются волны жара. Мы сидим неподвижно, будто зачарованные. Мы так устали, а идти еще далеко. В голове ни единой мысли. Безжалостное солнце и сухой воздух как будто стерли все, что было в моей жизни до этого момента.

Скоро воздух раскалится, песок станет обжигающе горячим.

– Друг, – говорит Элис, поднимаясь.

Потом протягивает мне руку и с непонятно откуда взявшейся силой помогает встать.

Мы продолжаем путь.

Примечания

1

Хаф-Мун-Бэй (Half Moon Bay) – город и одноименный аэропорт в штате Калифорния. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Golden State Warrirors – профессиональный баскетбольный клуб из Окленда (Калифорния).

3

Город в одноименном округе Калифорнии.

4

Пассенджер (Passenger) – псевдоним английского музыканта Майкла Дэвида Розенберга.

5

«Фрэнни и Зуи» – роман американского писателя Джерома Дэвида Сэлинджера.

6

Ноб-Хилл (англ. Nob Hill) – один из богатейших и самых дорогих районов Сан-Франциско.

7

Джоли Холланд (Jolie Holland) – американская фолк-певица.

8

Боччист – игрок в бочче: спортивная игра с мячом, напоминающая боулинг.

9

Милл-Вэлли (Mill Valley) – город в Калифорнии.

10

«Сердце-обличитель» – один из «страшных» рассказов американского писателя Эдгара Аллана По, в котором убийца сам выдает себя полицейским, якобы услышав громкий стук сердца жертвы из-под половиц.

11

Братья Галлахер – основатели и участники группы Oasis. Известны, в частности, своими ссорами.

12

Улица в городе Менло-Парк, на которой расположены офисы крупнейших венчурных фирм мира.

13

Создатель «Симпсонов» и «Футурамы».

14

Квартал в Сан-Франциско.

15

Район в Сан-Франциско.

16

Портовый район в Сан-Франциско.

17

Участники английской альтернативной рок-группы The Beatiful South.

18

Городок в округе Монтерей (штат Калифорния), известный живописными пейзажами и сказочно красивой архитектурой.

19

Банковская и брокерская корпорация в Сан-Франциско.

20

Американская рок-группа, основанная в 1965 году в Сан-Франциско. Известна по уникальному эклектичному стилю песен.

21

Сеть художественных галерей с собственными магазинами.

22

Один из самых престижных и дорогих районов в Сан-Франциско.

23

People's Temple – религиозная тоталитарная секта, основанная Джимом Джонсом в 1955 году в Индианаполисе, а затем действовавшая в Сан-Франциско.

24

Поселок, основанный Джонсом и его последователями, которые поехали вместе с ним в 1977 году в Гайану (быв. Британская Гвиана), получивший всемирную известность после того, как 18 ноября 1978 года в нем погибли 918 человек в результате самого массового самоубийства в XX веке.

25

«Источник» – философский роман американской писательницы Айн Рэнд. Главные герои романа отстаивают свободу творческой личности в борьбе с обществом.

26

Полуостров в Лос-Анджелесе.

27

Golden State Warrirors – профессиональный баскетбольный клуб из Окленда.

28

Mariachi El Bronx – американская хардкор-панк-группа, параллельно работающая в жанре мариачи – мексиканской народной музыки. По одной из версий, слово «мариачи» является искажением французского mariage (брак, семья), поскольку именно такая музыка традиционно сопровождала мексиканские свадебные церемонии.

29

Столица штата Флорида.

30

Британская синти-поп-группа.

31

Британская группа, созданная в 1979 году и конкурировавшая с Duran Duran за внимание американских и европейских слушателей.

32

Федеральный суд апелляционной инстанции США, рассматривающий дела в штатах Вермонт, Коннектикут и Нью-Йорк.

33

Американская пост-панк и альтернатив-поп-рок-группа, основанная в Бостоне в 1984 году.

34

Строки из поэмы «Песнь о себе» из сборника «Листья травы» (1855–1891) (пер. К. Чуковского).

35

Южноафриканский ботаник, зоолог, биолог, антрополог, автор множества книг.

36

Лидер секты «Ветвь Давидова». Погиб в 1993 году во время осады поместья «Маунт Кармел» агентами ФБР.

37

Фильм Вуди Аллена.

38

Стэнфордский тюремный эксперимент – психологический эксперимент, который был проведен в 1971 году в Стэнфордском университете американским психологом Филиппом Зимбардо. Эксперимент представлял собой исследование природы насилия и жестокости, возникающих как реакция человека на ограничение свободы.

39

Эксперимент Милгрэма – серия экспериментов в социальной психологии, первый из которых был описан в 1963 году психологом Стэнли Милгрэмом из Йельского университета в статье «Подчинение: исследование поведения», а позднее в книге «Подчинение авторитету: экспериментальное исследование».

Content

Мишель Ричмонд
Брачный договор

Примечания