Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами (сборник)

Edited by Otto Penzler

BIBLIOMYSTERIES: Crime in the World of Books and Bookstores

Compilation copyright © 2017 by Otto Penzler

Introduction copyright © 2017 by Ian Rankin

An Acceptable Sacrifice © 2012 Jeff erey Deaver;

Pronghorns of the Third Reich © 2012 C.J. Box;

The Book of Virtue © 2011 Ken Bruen;

The Book of Ghosts © 2011 Reed Farrel Coleman;

The Final Testement © 2013 Peter Blauner;

What’s in a Name? © 2013 Thomas H. Cook;

Book Club © 2012 Loren D. Estleman;

Death Leaves a Bookmark © 2012 William Link;

The Book Thing © 2012 Laura Lippman;

The Scroll © 2011 Anne Perry;

It’s in the Book © 2013 Mickey Spillane & Max Allan Collins;

The Long Sonata of the Dead © 2013 Andrew Taylor;

Rides a Stranger © 2013 David Bell;

The Caxton Lending Library & Book Depositary © 2013 John Connolly;

The Book Case © 2012 Nelson DeMille

All rights reserved

© А. Ахмерова, перевод, 2017

© Д. Кальницкая, перевод, 2017

© А. Киланова, перевод, 2017

© Г. Корчагин, перевод, 2017

© Т. Матюхин, перевод, 2017

© Н. Машкина, перевод, 2017

© Ю. Павлов, перевод, 2017

© А. Сагалова, перевод, 2017

© С. Удалин, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Предисловие

Начинающие авторы часто спрашивают у меня совета насчет достижения литературного мастерства, и всякий раз я отвечаю по-разному, в зависимости от настроения. Но есть одна константа: чтобы стать хорошим писателем, крайне важно быть хорошим читателем.

Когда собирается наша писательская компания, мы большую часть времени тратим на горячее обсуждение книжных новинок или вспоминаем произведения, которые нам когда-то понравились. Рассказываем забавные истории про книжные магазины и библиотеки, отдаем должное книгам своего детства. Писателями мы стали через чтение, так и не сумев найти для себя лучшего поприща, чем литература.

Я рос в деревне, где не было книжного магазина. Торговец газетами и журналами держал на вращающемся стеллаже книги Свена Хасселя и Фредерика Форсайта, остаток же книжного голода утоляла скромная местная библиотека, откуда я буквально не вылезал. Помню, с каким душевным трепетом я воспринял разрешение посещать зал для взрослых, когда достиг соответствующего возраста.

Книги дарили мне другую жизнь, уносили в иные миры, очень далекие от реальности, которая меня окружала. И как только смог, я стал писать для собственного удовольствия, копируя стиль полюбившихся авторов и крадя кусочки чужих сюжетов (что было, то было). В университете я изучал английскую и американскую литературу, специализировался на литературе шотландской, но диссертацию так и не защитил. После занятий компания студентов, моих братьев по разуму, собиралась в местном баре, иногда зазывая одного-двух преподавателей, и там наши диспуты продолжались.

Примерно тогда я стал покупать книги в твердых обложках, отрывая деньги от сердца. Цены – хоть и фиксированные в ту пору, печатаемые на обложках – для студента были заоблачными. Но не мог же я дожидаться полгода или год, когда выйдет новый роман Уильяма Голдинга или Анджелы Картер. Я любовно сохранил все захватанные тома, под ними жалобно скрипят полки в моем доме. А придя в гости, я топаю прямиком к книжному шкафу, чтобы получить представление о личной жизни хозяев.

Когда вышли мои первые романы об инспекторе Ребусе, они не стали сенсацией, но мой издатель в США решил, что мне следует посетить эту страну. Что и произошло в конце 1980-х, и я узнал, что во многих американских городах есть независимые магазины, специализирующиеся на детективной литературе, как минимум один на город. К сожалению, за минувшую четверть века закрылось большинство из них, но сколько-то осталось.

Дожил до наших дней и «The Misterious Bookshop» в Нью-Йорке. Его владелец Отто Пенцлер эксперт в области детектива, коллекционер и фэн, он составляет биографии и пишет учебные пособия, публикует сборники рассказов и вот уже который год подряжает авторов писать рождественские истории, которые затем дарит постоянным клиентам своего магазина. Это ему принадлежит идея насчет сборника рассказов, в которых главную роль играет книга. Отто, большой поклонник жанра, увлекся этим проектом, будучи уверен, что он и для читателей окажется неотразим. Авторы, с которыми Отто связался, не отказались поработать для этой антологии. Да и как тут не согласиться? В детективных и приключенческих произведениях книга часто играет второстепенную или периферийную роль. На многих писателей, обожающих книжный мир во всех его формах и проявлениях, предложение Отто подействовало как валерьянка на кошку.

Вот так появилась на свет эта книга.

И чего только не припасли мы для вас!

А знаете, что меня больше всего восхитило, когда я впервые прочел рукописи? Разнообразие.

Вместе с Ридом Фаррелом Коулменом вы отправитесь в прошлое и узнаете о том, как спасенная из концлагеря книга изменила человеческую судьбу. Энн Перри переработала «Мальтийского сокола», добавив в него теологию и мистику, сделав сюжет закрученным и цепляющим. У Джеффри Дивера пара убийц пытается добраться в Мексике до преступника-книголюба. Эндрю Тейлор перенесет вас в Лондон и расскажет историю о библиотеках, утраченной любви и ревности – как профессиональной, так и житейской. Томас Х. Кук угостит отменной альтернативной историей, героиня которой – знаменитая книга. Рассказать больше – значит сорвать замысел автора, каковой заключается в том, чтобы спровоцировать у вас работу мышления. А тут еще Микки Спиллейн с незавершенным рассказом, доведенным до логического конца современным автором Максом Алланом Коллинзом. И Майк Хаммер, разыскивая гангстерский блокнот, встретится поочередно с полицейским, политиком и преступником.

И это лишь малая часть, дорогой читатель.

Книжные тайны – это, бесспорно, узкий поджанр, но он сулит многообразие форм. И очень интересно отметить, насколько разными путями подошли авторы к решению задачи.

В антологии есть и реальные, и воображаемые книги; действие разворачивается и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. От некоторых рассказов – мороз по коже, другие заставляют улыбнуться. Ловкость рук персонажа вызовет у вас одобрительный кивок, а бомба, готовая в любой момент рвануть, ускорит сердцебиение. Одни концовки вас развлекут, другие будут долго резонировать в голове, и вам захочется поразмыслить и лучше понять прочитанное.

Но все без исключения рассказы лишний раз подтвердят мастерство своих создателей, с превеликим азартом отозвавшихся на клич Отто Пенцлера.

Читайте – и наслаждайтесь.

Иэн Рэнкин

Джеффри Дивер

Оправданная жертва

Среда

Вчера вечером они впервые встретились и теперь, к середине утра, наконец немного раскрепостились, расслабились, поверили друг другу. Почти поверили.

Так бывает, когда твоя задача – убить, а твой партнер – незнакомец.

– Здесь всегда так жарко? – спросил П. З. Эванс, болезненно щурясь на слепящее солнце. Темные линзы очков «Рэй-Бэн» совсем не защищали от него.

– Нет.

– Вот и слава богу!

– Обычно еще жарче, – отозвался Алехо Диас. По-английски он говорил с сочным акцентом.

– Да ты гонишь!

На дворе май, на термометре – плюс тридцать шесть. Они стояли на Сарагоса-плаза, живописной площади, главной достопримечательностью которой были двое суровых бронзовых мужчин – генералов, как выяснил Эванс. Еще там был собор.

А еще солнце… как горящий бензин.

Эванс прилетел в Эрмосильо из Вашингтона, где жил, когда его не отправляли на задания. В столице, то есть в столице северной страны, температура была приятнейшая – плюс двадцать четыре.

– Летом у нас тепло, – согласился Диас.

– Тепло? – насмешливо переспросил Эванс.

– Но ведь… Ты в Аризоне бывал?

– Разок играл в гольф в Скоттсдейле.

– Так ведь Скоттсдейл в сотнях миль к северу отсюда, не забывай. Мы-то в сердце пустыни. Здесь должно быть жарко. Чего ты ждал?

– Я сыграл лишь шесть раундов, – признался Эванс.

– Что?

– В Аризоне я сыграл шесть раундов. Думал, что умру. Начали мы в семь утра. А ты в гольф играешь?

– Шутишь, да? Здесь слишком жарко, – с улыбкой ответил Диас.

Эванс потягивал колу из бутылки. Горлышко он тщательно протер влажной салфеткой и лишь потом начал пить. Эрмосильо, столица Соноры, был единственным мексиканским городом, где якобы обеззараживали воду. А значит, лед, в котором охлаждалась бутылка, предположительно не представлял опасности.

Предположительно.

Эванс снова протер горлышко. Жаль, нет с собой маленькой бутылочки «Джека Дэниелса»: можно было бы использовать виски как дезинфектор. У влажных салфеток отстойный вкус.

Диас пил кофе, в который положил три… нет, четыре пакетика сахара. Горячий кофе, не ледяной. Эванс этого не понимал. Фанат «Старбакса» дома, кофеман в любой стране третьего мира (от кипяченой воды дизентерию не подхватишь), в Эрмосильо он к кофе не притрагивался. Сейчас он думал, что в жизни не станет пить ничего горячего. У него вспотели и подмышки, и виски́, и промежность. Наверное, и уши вспотели.

Напарники огляделись по сторонам: люди спешили, кто в школу, кто на службу, кто на деловую встречу. Для любителей шопинга было рановато, а вот мамочки уже толкали перед собой коляски. Местные мужчины носили не костюмы, а сапоги, джинсы и вышитые рубашки. Эванс понял, что ковбойская культура в Соноре пользуется популярностью. Всюду попадались пикапы и старые американские машины.

Напарники были немного похожи – обоим слегка за тридцать, крепко сбитые, темноволосые, круглолицые. Кожу Диаса никто бы не назвал идеальной, но она не портила грубоватую красоту, типичную для индейцев-пима, его предков. У Эванса лицо было глаже и светлее, глаза – беспокойные, бедовые. Он тоже отличался той красотой, которая нравится любительницам острых ощущений.

Оба нарядились в джинсы и кроссовки, а рубашки с коротким рукавом оставили незаправленными – так не видно стволов; впрочем, сегодня они не взяли с собой оружия.

Врагов здесь они пока не нажили, но скоро это изменится.

Мимо шли туристы. Эрмосильо считался перевалочным пунктом для тех, кто едет из США на западное побережье Соноры. Много машин, много автобусов.

Автобусов…

– Ал, ты сегодня утром связывался с информатором? – спросил Эванс, понизив голос, хотя рядом никого не было.

При первой же встрече с мексиканским агентом Эванс назвал его коротким именем, чтобы посмотреть, как тот отреагирует – обидится, огрызнется, разозлится. Диас засмеялся. «Можешь звать меня Алом», – сказал он тогда, явно вспомнив песню Пола Саймона. Испытание превратилось в шутку, и Эванс решил, что этот парень ему понравится. Юмор вообще способствует доверию. Секретные агенты зачастую думают, что доверие строится на матерной ругани и на сальных шутках. Нет. Доверие строится на юморе.

– Sí, – ответил Диас. – По его словам… Легкой жизни нам ждать не следует. – Он снял крышку со стакана и подул на кофе, охлаждая его. Эванс чуть не расхохотался. – У него усиленная охрана. Начальник охраны Хосе, настоящий профи, всегда при нем. Еще, по слухам, охрана знает, что готовится нападение.

– Что?! – Эванс нахмурился. – Утечка информации?!

Теперь чуть не расхохотался Диас.

– Утечка есть всегда. На любом яйце в Мексике есть трещина. Охране известно не конкретно о нас, а что в город прибыл некто, чтобы его убрать. И sí, он в курсе.

Говоря «он», напарники подразумевали Алонсо Марию Карильо, больше известного как Кучильо, в переводе с испанского – «нож». О происхождении этого прозвища болтали разное. Вряд ли в честь любимого орудия убийства: Карильо ни разу не арестовывали за тяжкие преступления, да и вообще не арестовывали. Скорее, прозвище дали за ум. Мол, у Кучильо он острый как нож. Именно Кучильо считался главой одного из картелей Соноры, которая, вместе с соседним Синалоа, была штаб-квартирой крупных наркокартелей. Картель Эрмосильо, один из самых грозных, погубил более тысячи человек и производил тонны наркотиков, среди которых вместе с кокаином был и опасный метамфетамин – новый, крайне выгодный товар.

При этом на ловкого Кучильо не завели ни одного дела. Картель возглавляли другие люди – подставные лица, как полагали в федеральной полиции. Обыватели считали Кучильо бизнесменом-новатором и филантропом. Он окончил Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе и получил два диплома, по управлению бизнесом и по английской литературе. Казалось, свое состояние он сколотил, управляя законно созданными компаниями, которые славились хорошим отношением к рабочим, а также высокой финансовой и экологической ответственностью.

Если действовать согласно букве закона, Кучильо в суд не приведешь. Отсюда – совместная операция Алехо Диаса и П. З. Эванса. Операция, которую официально не проводили: это сказал бы кто угодно в Вашингтоне или в Мехико.

– Итак, он подозревает, что за ним охотятся. Тогда нам надо прибегнуть к дезориентации. Нужен отвлекающий маневр. Такой, чтобы он думал лишь о маневре и не понял, что мы затеваем на самом деле.

– Да-да, ты прав. Маневр, а лучше два. Есть еще одна проблема – его не выманишь из укрытия.

– Почему?

– Со слов моего человека, он просидит у себя в резиденции всю следующую неделю. А то и дольше, пока не решит, что опасность миновала.

– Черт! – пробормотал Эванс.

Им поставили жесткий срок. Поступили данные, что Кучильо планирует напасть на автобус с туристами. Автобус остановят, заблокируют двери и подожгут. Нападение произойдет в пятницу, то есть через два дня, в годовщину войны, которую мексиканский президент в очередной раз объявил картелям. На этом сообщение обрывалось и жизнь информатора наверняка тоже. Разве можно определить, на какой автобус нападут? Сотни их выходят на маршруты десятков разных компаний, большинство которых не желают приостанавливать работу и сотрудничать с полицией. Готовясь к операции, Эванс просмотрел данные об автобусных компаниях и отметил, что у всех в рекламе было нечто общее: в самом начале на разные лады утверждалось, что в Мексике безопасно.

Даже не располагая точной информацией об автобусе, Диас с Эвансом могли предотвратить нападение. Крупнейшие картели Синалоа и Соноры отказывались от насилия. Для репутации – а тем более для здоровья – вредно убивать туристов, даже по чистой случайности. Если ни в чем не повинные люди, особенно американцы, подвергнутся намеренной атаке, жизнь наркобаронов превратится в сущий ад. В самом картеле Эрмосильо против Кучильо никто открыто не выступит, но если, скажем так, с ним случится несчастье, его заместители откажутся от нападения.

Однако если Кучильо станет отсиживаться у себя в резиденции, пока автобус не сгорит дотла, тогда информатор Диаса прав и выполнить задание будет сложно. Разведка с помощью беспилотников показала: дом стоит на участке в пять акров, окруженном высоким забором с проволокой под напряжением, двор набит датчиками и просматривается камерами. Снайперы не помогут, ведь в каждом окне – в самом доме, в отдельной библиотеке, в гараже – установлены пуленепробиваемые стекла. Дорожки между постройками с позиций, пригодных для снайперов, не просматриваются.

Напарники сидели под палящим солнцем, и Эванс подумал, что на жаре человек соображает медленнее. Представилась овсяная каша, густая, горячая…

Эванс вытер пот со лба, глотнул колы и попросил подробнее рассказать о профессиональной и личной жизни Кучильо. Подробностей у Диаса хватало: в прошлом году Кучильо был под следствием. Эванс внимательно слушал и кивал. Он считался хорошим стратегом и в спецназе, и на нынешней службе. Эванс осушил бутылку, уже третью за день.

В девять сорок пять утра, черт подери!

– Расскажи о его слабостях.

– О слабостях Кучильо? Их нет.

– В смысле? Они у всех есть. Наркотики, девочки, мальчики? Выпивка? Карты?

На нынешней службе Эванс нередко использовал чужие слабости. Не реже, чем пули и взрывчатку. А то и чаще.

Диас всыпал в чашку еще пакетик сахара, хотя кофе осталось совсем немного. Мешал он тщательно, рисуя палочкой восьмерки. Пригубив кофе, он взглянул на Эванса.

– Разве только одно…

– Что же?

– Книги, – ответил мексиканский агент. – Книги – его слабость.

Майским вечером погода в Вашингтоне стояла прекрасная, поэтому он выбрал «Старбакс» с двориком. Почему бы и нет?

Когда еще водились яппи, это был их район. Отец Питера Биллингза был в числе яппи. Черт, сколько воды с тех пор утекло!

Биллингз пил обычный кофе, черный, без молочной пенки и новомодных добавок, которые, как он втайне считал, люди заказывают лишь из удовольствия произносить все эти названия.

Еще Биллингз купил себе скон, в котором море калорий, только что с того? К тому же съест он только половину. Дома в Бетесде жена накормит его диетическим ужином.

Биллингз ценил «Старбакс» за возможность стать невидимкой. Служащие здесь набирают резюме, не предназначенные для глаз начальства, жены и мужья строчат имейлы любовникам и любовницам, а правительственные агенты обсуждают, так сказать, щекотливые проблемы.

Биллингз ценил «Старбакс» еще и потому, что если сидеть внутри, беседу заглушает шум машины для капучино, а если снаружи, то шум транспорта. По крайней мере, в Вашингтоне.

Биллингз попробовал скон и стряхнул крошки с темно-синего костюма и с голубого галстука.

Секундой позже напротив него сел мужчина. Он тоже пил кофе от «Старбакс», но с кучей добавок – с фундуком или миндалем, взбитыми сливками, обсыпкой. «Юркий проныра, сущая ласка», – подумал Биллингз. Если, разменяв пятый десяток, ты ассоциируешься с лаской, впору задуматься о смене имиджа. Впору набрать вес.

Ну, хоть скон съесть.

– Добрый вечер! – сказал Биллингз Харрису.

Тот кивнул и слизнул гребешок взбитых сливок. Юркий, пронырливый язык вызвал у Биллингза отвращение.

– Мы решаем, давать или не давать отмашку.

– Верно.

– Вашему человеку на юге.

– Да, Адаму.

Вполне годная кличка для агента Харриса в Эрмосильо, ныне охотящегося на Алонсо Марию Карильо, он же Кучильо. Транспорт шумит так же, как машина для капучино, только громче. Он маскирует звуки, но не глушит. И Харрис, и Биллингз знали, что отдельные инженеры-звукотехники способны извлечь компромат из любой какофонии с точностью колибри, пьющей нектар в полете.

– Контакт на уровне? – чуть ли не шепотом спросил Биллингз.

Ответа не последовало. Разумеется, контакт на уровне. Харрис и его агенты – лучшие. Тут и кивать не нужно.

Биллингз захотел откусить кусок скона, но почему-то не решился сделать это в присутствии того, кто убил по меньшей мере двенадцать человек, как утверждалось в ненаписанном резюме Харриса. Косвенным образом Биллингз тоже убивал не раз, но чтобы непосредственно… Однажды он убил белочку. По чистой случайности.

– Он связывался с ОЛ?

С обозначенным лицом.

С Кучильо.

– Нет, он занимается подготовительной работой. Удаленно.

– Так он не видел, к примеру, оружие или наркотики в резиденции ОЛ?

– Нет, пока они держатся на расстоянии, – ответил Харрис. – И Адам, и его напарник из Мехико. Разведка только при помощи беспилотников.

Об этом Биллингз знал, но особой пользы в беспилотниках не видел.

Оба притихли: сидевшие за соседним столом встали и начали собирать пакеты с покупками.

Биллингз напомнил себе: спрашивать нужно аккуратнее. У Харриса вот-вот проснется любопытство. А это ни к чему. Биллингз не собирался делиться с ним тем, что тревожило его последние несколько часов, с момента поступления свежих разведданных. Он и его департамент заказали устранение не того человека.

Появились сомнения в том, что Кучильо возглавляет картель Эрмосильо.

Перехваченные данные, которые люди Биллингза отнесли к торговле наркотиками, на деле касались законных товаров с заводов-изготовителей Кучильо, отправленных американским компаниям. Крупный перевод на счет в банке на Каймановых островах тоже оказался законным – не отмывание денег, как предполагалось ранее, а доход от продажи ранчо в Техасе. Гибель местного наркодилера, которую первоначально повесили на Кучильо, объяснялась аварией по вине пьяного водителя. Большинство фактов, на основании которых Кучильо вынесли смертный приговор, выглядели двусмысленными.

Как надеялся Биллингз, Адам найдет в Соноре доказательства в пользу их гипотезы о том, что Кучильо – глава картеля Эрмосильо.

А он, получается, не нашел.

Харрис опять лизнул сливки, на этот раз захватив обсыпку.

Биллингз снова оглядел его. Да, Харрис похож на ласку, только не факт, что это минус. Юркая, пронырливая ласка не сильно отличается от благородного волка. Оба рыщут в поисках добычи.

– Так я даю Адаму зеленый свет? – прямо спросил Харрис.

Биллингз откусил кусочек скона. Ему следовало спасать пассажиров автобуса, не забывая о собственной карьере. Биллингз размышлял об этом, стряхивая крошки. Он изучал юриспруденцию в Университете Чикаго, где фактически зародился анализ эффективности затрат. В теории он сводился к соотношению стоимости профилактики несчастного случая, вероятности его наступления и серьезности возможных последствий.

Что до устранения Кучильо, то Биллингз рассматривал два варианта. Сценарий номер один: Адам убивает Кучильо. Если он невиновен и картель не возглавляет, автобус сожгут, потому что за атакой стоит кто-то другой. Если он виновен, атаки на автобус не случится ни сейчас, ни в будущем. Сценарий номер два: Адам бездействует. Если Кучильо невиновен, автобус сожгут. Если он виновен, атака случится сейчас и повторится в будущем.

В общем, холодные, неумолимые цифры четко показывали: нужно действовать, даже если Кучильо невиновен.

Очевидным недостатком плана было следующее: Биллингза растерзают, если последнее утверждение верно… и если на него выйдут через Адама и Харриса.

На ум пришло очевидное решение, очень удачное. Биллингз даже доел скон.

– Да, конечно, Адаму даем зеленый свет. Но с одним условием.

– С каким?

– Пусть действует, как хочет, но следы нужно замести. Целиком и полностью. Ни один след не должен привести к нам.

Харрис – ни дать ни взять помесь ласки с волком – кивнул и слизал остатки взбитых сливок.

– Хорошо, никаких проблем.

Диас и Эванс вернулись в благополучный район Эрмосильо, на квартиру, оплаченную компанией, принадлежащей другой компании со штаб-квартирой в почтовом ящике в Северной Виргинии. Эванс предоставлял не только свой профессиональный опыт, но и основную часть денег. Он шутил, что это скромный вклад с его стороны, ведь именно США в первую очередь снабжали картели оружием. В Мексике купить его законным путем практически невозможно.

Было почти пять вечера, Эванс читал зашифрованный имейл из США, который только что получил.

– Ну вот, нам дали зеленый свет, – объявил он, дочитав.

– Хорошо, – с улыбкой отозвался Диас. – Хочу, чтобы этот сукин сын отправился в ад.

Они взялись за работу, за изучение сведений о жизни Кучильо – о его бизнесе, партнерах, подчиненных, домашней челяди; о его друзьях и любовницах, покупках, ресторанах и барах, где он часто бывает; о компьютерных программах и приложениях, которыми он пользуется, о том, что он ест и пьет. Информации было море: службы безопасности Мексики и США собирали ее несколько месяцев.

Многие сведения действительно имели отношение к книгам.

Слабости…

– Только послушай, Ал: в прошлом году он потратил на книги больше миллиона долларов.

– Хочешь сказать, больше миллиона песо?

– Нет, я хочу сказать, больше миллиона долларов. Эй, ты что, сбавил мощность кондера?

Эванс почувствовал, как вечерняя жара заползает в квартиру медленным тяжелым потоком.

– Чуть-чуть сбавил, – ответил Диас. – Кондиционеры вредны для здоровья.

– От такой стужи не застудишься, – педантично заметил Эванс.

– Знаю. Я о плесени.

– О чем?!

– О плесени в каналах кондиционера. Она опасна. Я ее имел в виду, когда говорил о вреде для здоровья.

С этим Эванс согласился. По приезде в Мексику он и впрямь раскашлялся. Эванс достал очередную колу, вытер горлышко и сделал глоток. Потом выплюнул клочок салфетки. Потом кашлянул. Потом чуть увеличил мощность кондиционера.

– К жаре привыкаешь.

– Это нереально. У вас в Мексике есть слова, обозначающие зиму, осень и весну?

– Ха! Как смешно!

Напарники вернулись к добытой информации. У них имелись не только выписки со счета Кучильо, но и данные страховых компаний, в которых часто мелькали книги. Некоторые экземпляры оказались уникальными и стоили десятки тысяч долларов. Сплошь первоиздания.

– Да ты посмотри! – воскликнул Диас, перебирая документы. – Он ничего не продает. Только покупает.

Эванс понял, что так оно и есть. Не попадалось ни документов о продаже, ни налоговых деклараций, где в качестве капитального имущества указывались бы книги. Кучильо оставлял себе все, что покупал.

Кучильо наверняка не спускает глаз со своих книг. Грезит о них. Физически в них нуждается.

Многие члены картелей впадают в зависимость от собственного товара, многие, но не Кучильо. Впрочем, у него тоже имелась зависимость.

Как же ее использовать?

Эванс вгляделся в список. Идеи не заставили себя ждать – впрочем, как и всегда.

– Посмотри сюда, Ал. Неделю назад он заказал «Лавку древностей» с автографом Диккенса. За шестьдесят тысяч. Да, долларов.

– Шестьдесят тысяч долларов за книгу? – потрясенно спросил мексиканский агент.

– Да, причем подержанную, – уточнил Эванс. – Через пару дней книга должна поступить. – Он задумался и кивнул. – Есть идея, думаю, это сработает… Мы свяжемся с этим, как его?.. – Он разыскал имя на распечатке. – С сеньором Давилой. Похоже, он главный поставщик книг для Кучильо. Скажем ему, что тот подозревается в отмывании денег.

– Наверное, и впрямь деньги отмывает.

– Давила наделает в штаны, когда сообразит, что, если мы объявим об этом, Кучильо его… – Эванс провел указательным пальцем поперек горла.

– Вы в Америке так делаете?

– Как?

– Ты понял. Палец поперек горла. Я такое видел только в дрянных фильмах. С Лорелом и Харди[1].

– С кем?

Алехо Диас пожал плечами, явно разочарованный тем, что Эванс не слышал о них.

– Поэтому Давила сделает так, как скажем мы, – продолжал Эванс. – Позвонит Кучильо и объявит, что его Диккенс поступил раньше. И что продавец требует наличными.

– Отлично. Мне очень нравится. Поэтому кому-то придется встретиться с ним и забрать наличные.

– Я отправлюсь к нему домой и доставлю книгу. Начальник охраны наверняка станет возражать, но Кучильо пожелает забрать книгу лично, ведь он…

– Книгозависимый. Домой к нему отправлюсь я, а не ты, – добавил мексиканский агент. – Твой испанский – просто ужас, зачем тебя отправили на это задание?

В зону конфликта П. З. Эванса отправили вовсе не из-за его лингвистических способностей.

– Я люблю безалкогольные напитки. – Эванс открыл очередную колу, протер салфеткой, прочистил горло и постарался не закашляться.

– Нам понадобится та книга. Тот Диккенс, – кивнул на список Диас.

– Я позвоню своим людям в Штаты и попрошу отыскать, – пообещал Эванс.

– Ладно, допустим, я попал к нему в дом. Что дальше? – спросил Диас. – Я застрелю его. Охрана – меня.

– Очень эффективно, – заметил Эванс.

– Но не похоже на твои фирменные успешные планы, П. З.

– Это точно. Тебе придется подложить бомбу.

– Бомбу? – с тревогой переспросил Диас. – Я не очень люблю бомбы.

Эванс жестом показал на компьютер, ссылаясь на свежий имейл.

– Следов велят не оставлять. Никто не должен вычислить наших заказчиков. Поэтому нужна бомба, да такая, чтобы устроить пожарище.

– Сопутствующих потерь не избежать, – проговорил Диас.

Американский агент пожал плечами:

– У Кучильо нет ни жены, ни детей. Фактически он живет один. Люди из его окружения виновны не меньше, чем он. – Эванс постучал по снимку резиденции Кучильо, сделанному с беспилотника, и пожал плечами. – Оказавшиеся в доме – оправданные жертвы, только и всего.

Он любил свое прозвище.

Алонсо Марии Карильо льстило, что люди о нем весьма высокого мнения и дали прозвище, которое подошло бы мафиозо. Совсем как у Джоя «Ножа» Вителли из сериала «Седьмая авеню».

Кучильо – это нож, лезвие, кинжал. Так здорово! А ведь по иронии судьбы он не был головорезом, вроде Тони Сопрано[2]. Крепкий физически, он казался жестким, но бизнесмену в Мексике иначе нельзя. А вот голос у него звучал мягко, с нотками искреннего любопытства, почти невинно. Держался он скромно, из себя не выходил.

Кучильо работал дома, неподалеку от элитного района Идальго-плаза, в отдельном кабинете. Резиденцию окружали высокие стены, вокруг дома росли деревья, но из просторного кабинета Кучильо просматривалась Черро-де-ла-Компанья, самая высокая гора в городе, если тысячефутовую скалу можно назвать горой.

Пришла пора заканчивать работу – Кучильо трудился в кабинете с шести утра. Без перерывов. Итак, он отложил дела и загрузил приложения для нового айфона, который потом синхронизирует с айпадом. Кучильо любил гаджеты – и для отдыха, и для работы он неизменно выбирал новинки. Торговые представители его компаний работали во всей Мексике. Кучильо держал с ними постоянную связь через облако, которое считал лучшим изобретением десятилетия.

На сегодня хватит. Кучильо встал из-за стола и случайно глянул на себя в зеркало. Для старика неплохо.

Кучильо, ростом в пять футов девять дюймов, напоминал Эмилио Фернандеса, которого считал величайшим актером и режиссером Мексики. Фернандес сыграл во множестве фильмов, но лучшей стала роль генерала Мапаче в «Дикой банде», одном из немногих по-настоящему честных фильмов о Мексике.

«Неплохо», – снова подумал Кучильо, глядя в зеркало на густые черные волосы, на лицо, на умные карие глаза. Женщины до сих пор его любили. Да, некоторым Кучильо так или иначе платил, но он умел выстраивать отношения. Он умел разговаривать, умел слушать, а еще умел часами заниматься любовью. Не каждому пятидесятисемилетнему такое под силу.

«Старый черт», – прошептал Кучильо, криво улыбнулся при мысли о своем тщеславии и вышел из кабинета. Служанке он объявил, что поужинает дома.

Кучильо отправился в самое любимое свое место на всей земле – в собственную библиотеку. В большом – шестьдесят на сорок футов – здании царила прохлада, а влажность тщательно контролировалась (и это в Эрмосильо, лежащем посреди пустыни Соноры, где бывает два-три дождливых дня в год). Тюлевые занавески защищали обложки и кожаные переплеты от выгорания.

Высота потолков достигала тридцати футов. Стеллажи стояли по периметру зала, над ними – верхние ярусы полок, к которым попадали с узких мостков, поднявшись по металлической спиральной лестнице. В центре зала стояли параллельно друг другу три стеллажа в десять футов высотой, у входа – библиотечный стол в окружении удобных стульев, мягчайших кресел и торшера с неяркой желтой лампой. В маленьком баре хранились лучшие бренди и односолодовые скотчи. Кучильо обожал кубинские сигары, но в этом зале не курил никогда.

В библиотеке хранилось двадцать две тысячи книг, почти все – первоиздания. Многие существовали в единственном экземпляре.

Обычно, проработав целый день в одиночестве, Кучильо пользовался относительной вечерней прохладой и отправлялся ужинать в «Сонору стейк», а потом в бар «У Руби» с друзьями и, разумеется, с охраной. Однако слухи о готовящейся атаке казались слишком серьезными, чтобы их игнорировать – стоило бы отсидеться в резиденции, пока все не прояснится.

«Ну что за страна! – с досадой подумал Кучильо. – Будь ты бизнесменом-филантропом, трудолюбивым крестьянином или наркобароном, отношение одинаковое – тебя запугивают».

Когда-нибудь это изменится, а сегодня Кучильо без проблем посидит в любимой библиотеке. Он позвонил экономке и попросил приготовить на ужин лингуине примавера, пасту с органическими овощами и травами со своего огорода. Еще он заказал калифорнийское каберне и воду со льдом.

Кучильо включил небольшой телевизор высокой четкости, чтобы посмотреть новости. Несколько сюжетов касалось будущей пятничной церемонии в Мехико, в честь годовщины войны, которую президент в очередной раз объявил картелям. На церемонии должны были выступить президент и представитель американского Управления по борьбе с наркотиками. Другой сюжет касался убийств на почве наркотиков в Чиуауа[3]. Кучильо покачал головой.

Через полчаса принесли ужин. Кучильо сел за стол, снял галстук – он всегда одевался как на работу, даже если не выходил из дома – и заправил салфетку в воротник. За едой он думал о книге Диккенса, которую Давила, его агент, собирался доставить завтра. Кучильо радовался тому, что книгу привезут раньше, и тому, что цена будет ниже заявленной изначально. Торговец, которого нашел Давила, явно нуждался в наличных и готов был снизить ее на пять тысяч, если Кучильо заплатит наличными американскими долларами. Разумеется, Кучильо тут же согласился. Давила выразил готовность уменьшить соответствующим образом свой гонорар, но Кучильо заявил, что выплатит оговоренный процент. Давила устраивал его целиком и полностью.

В дверь постучали. Вошел Хосе, начальник охраны. Кучильо сразу понял: новости плохие.

– Сеньор, со мной только что связался информатор из столицы. Слышали про угрозу нападения на автобус в пятницу? На туристский автобус? Угрозу связывают с вами.

– Нет!

– К сожалению, да.

– Черт подери! – пробормотал Кучильо. Ругательств крепче этого он себе не позволял. Он вообще сквернословил редко. – Со мной? Бред какой-то! Я тут совершенно ни при чем. На меня все вешают!

– Мне очень жаль, сеньор.

Кучильо успокоился и обдумал ситуацию.

– Позвони в автобусные компании, в службы безопасности – кому только можно. Сделай все, чтобы пассажиры не пострадали. Нужно позаботиться, чтобы пострадавших не было вообще. Иначе все повесят на меня.

– Сеньор, я постараюсь, только…

– Понимаю, всю страну не проконтролируешь, – терпеливо проговорил Кучильо. – Просто используй по максимуму наши возможности.

– Да, сеньор, постараюсь, – пообещал Хосе и поспешил прочь.

Справившись с гневом, Кучильо закончил ужин и принялся, потягивая вино, шагать вдоль стеллажей, наслаждаясь их многочисленным содержимым.

Двадцать две тысячи…

Кучильо вернулся в кабинет и еще немного поработал над проектом, занимавшим его последние несколько месяцев, – за чертой Эрмосильо он хотел построить еще одно предприятие по производству автозапчастей. Американцы разместили в городе большой автозавод, и Кучильо отлично заработал, поставляя туда запчасти. Новый завод – это еще четыреста рабочих мест. Кучильо пользовался глупостью американцев, но не мог понять, зачем они переносят производство за рубеж. Сам он никогда так не поступил бы. В бизнесе, да нет, везде, все держится на верности.

В десять часов Кучильо решил лечь спать. Он вымылся и пошел к себе в спальню, снова думая о «Лавке древностей», которая придет завтра. От таких мыслей поднималось настроение. Кучильо надел пижаму и посмотрел на тумбочку.

Какую книгу выбрать, чтобы уснуть?

Кучильо решил продолжить чтение «Войны и мира», подумав, что это название очень точно описывает жизнь бизнесмена в Мексике.

В гостиной квартиры со сложной имущественной принадлежностью П. З. Эванс склонился над импровизированным верстаком, собирая бомбу.

Работал он тщательно, но не потому, что рисковал взлететь на воздух (это ему не грозило, по крайней мере сейчас), а из-за того, что схемы были маленькими, руки же Эванса – большими. Раньше ему пришлось бы заниматься пайкой, а нынче самодельные бомбы изготавливались по принципу «включи и работай». Эванс вдавливал схемы в супермощный пластит, которым начинил кожаный переплет книги, вскрыв его скальпелем.

На часах было одиннадцать вечера, а напарники за целый день ни разу не передохнули. Последние двенадцать часов они скупали необходимое для грядущей операции – хирургические инструменты, электронику и драму Шиллера «Разбойники» в кожаном переплете. Книгу посоветовал взять Давила, новый партнер напарников, потому что Кучильо очень любил немецкого поэта.

Эванс поглядел на сделанное им в ювелирную лупу и кое-что исправил.

С соседней площади в раскрытое окно лилась заразительная музыка в жанре нортеньо. Отчетливо слышался аккордеон. Окна открыли, потому что температура обещала стать терпимой, а кондиционер выключили. Эванс убедил себя, что кашляет из-за плесени.

Алехо Диас сидел рядом и молчал, заметно нервничая. Нервничал он не из-за бомбы: его явно пугала роль библиофила и эксперта по Диккенсу.

Тем не менее Диас периодически отрывался от труда «Как собирать первые издания современных книг» и поглядывал на бомбу. Эванса так и подмывало броситься на пол с криком: «Черт! Пять… четыре… три…» Чувство юмора у мексиканца имелось, но такая шутка, пожалуй, выходила за границы допустимого.

Примерно через полчаса Эванс приклеил кожу на место.

– Ну вот, готово.

Диас глянул на его работу.

– Малышка!

– Ага, бомбы, они такие. В этом их прелесть.

– Сработает?

– О да! – заверил Эванс, хохотнув.

– Здорово, – нервно пролепетал Диас.

У Эванса пискнул телефон: пришла зашифрованная эсэмэска.

– Наживка приехала, – объявил он, прочитав сообщение.

Минуту спустя в дверь постучали. В сообщении имелись все нужные кодовые слова, но оба агента вытащили оружие.

Однако пришел не самозванец, а тот, кто должен был явиться, – служащий Совета по экономическому развитию при консульстве США в Северной Мексике. Эванс с ним уже работал. Коротко кивнув, мужчина вручил Эвансу сверток, развернулся и ушел.

Эванс вскрыл упаковку и достал «Лавку древностей» Диккенса. Шесть часов назад книга лежала в известном нью-йоркском магазине на Уоррен-стрит. Доставивший ее заплатил наличными и чартерным рейсом привез книгу в Сонору.

Убивать мерзавцев не только опасно, но и дорого.

Эванс снова упаковал книгу.

– Что делаем дальше? – спросил Диас.

– Ты просто читай. – Эванс кивнул на книгу. – Когда закончишь, хорошо бы освежить познания в английской литературе. Никогда не знаешь, какая тема всплывет.

Диас закатил глаза, сел поудобнее и потянулся.

– Пока я прохожу школьную программу, чем займешься ты?

– Пойду гулять и напьюсь.

– Это несправедливо, – заметил Диас.

– И не говори! Может, еще и перепихнусь с кем-нибудь.

Четверг

Вторая часть плана не осуществилась, хотя Эванс был очень близок к этому.

Молодая красотка Кармелья из соседнего бара оказалась слишком напористой. Вот Эванс и заподозрил, что она вынашивает коварный план: заарканить американского мужа, привлекательного и явно имеющего работу.

Так или иначе, вовремя вмешалась текила, и до игры «К тебе или ко мне?» просто не дошло.

Сейчас было десять утра и, разумеется, жарко как на сковородке. Кондиционер не работал; впрочем, кашель у Эванса прошел.

– Выглядишь ужасно, – отметил Диас, глядя на напарника. – Ты в курсе, что большинство самых популярных романов Диккенса изначально печатались по частям? И что творил он под влиянием готических романов Викторианской эпохи, но придавал своему стилю налет экстравагантности?

– Если заведешь такой разговор у Кучильо, тебе капец.

– Хочу прочитать что-нибудь из Диккенса. Его на испанский переводили?

– Думаю, да. Не знаю.

Эванс открыл дипломат, который купил накануне и снабдил тайным отделением. Туда он спрятал томик Шиллера, над которым трудился накануне вечером, и закрыл. В другие отделения Эванс сложил квитанции, прейскуранты, листы бумаги – все, что может захватить торговец книгами на встречу с клиентом. Туда же отправился Диккенс в пузырчатой пленке. Затем Эванс проверил приложение связи на айпаде, который предстояло взять с собой Диасу. Айпад будет якобы находиться в спящем режиме, но гиперчувствительный микрофон уловит каждое слово Кучильо и Диаса. Приложение работало нормально.

– Так. – Эванс проверил свою девятимиллиметровую «беретту» и спрятал в поясную кобуру. – Приманка готова, устройство готово. За дело!

Напарники спустились к стоянке. Эванс направился к огромному старому «меркьюри», да, к настоящему «меркьюри», коричневому, выгоревшему на солнце, с идентификационным номером, которого официально не существовало. Диас двинулся к темно-синему «линкольну», зарегистрированному на «Коллекционные книги Давилы», который Давила согласился одолжить им сразу же, чуть ли не со слезами на глазах.

По неписаным законам проведения операций, в которых есть реальный шанс погибнуть через час, напарники не говорили ни об удаче, ни о надежде, ни об удовольствии от совместной работы. Даже руки друг другу не пожали.

– Ну, увидимся.

– Sí.

Они расселись по машинам, завели моторы и погнали прочь со стоянки.

По дороге к имению Кучильо Алехо Диас не мог не думать об автобусе. О туристах, которых этот мясник завтра сожжет заживо. Диас вспомнил вчерашние слова П. З. Эванса и подумал, что для Кучильо эти люди – тоже оправданные жертвы.

Диас с ненавистью подумал о том, что все эти Кучильо делают со страной. Да, в Мексике жарко, грязно, экономика нестабильная. Страна вечно прозябает в тени северного гиганта, которого мексиканцы любят и ненавидят.

Но эта страна – его родина, которую нужно уважать, несмотря на ее несовершенства.

Такие, как Алонсо Мария Карильо, откровенно презирают Мексику.

Разумеется, при встрече с Кучильо отвращение придется скрыть. Он, Диас, станет просто помощником книготорговца, а наркобарон – очередным богатым бизнесменом, любящим книги.

Если сорвать операцию, погибнет много людей, включая самого Диаса.

Вот и резиденция Кучильо. Ворота медленно открылись, Диас въехал на территорию и припарковал «линкольн» у скромной входной двери. Смуглый, явно вооруженный крепыш тепло поприветствовал его, попросил выйти из машины и подойти к столу у входа. Другой охранник обыскал Диаса, аккуратно, но тщательно.

Потом охранник взялся за дипломат. Диас наблюдал за ним с отстраненностью, удивительной для него самого, ведь буквально через минуту его могли застрелить.

Но вот охранник, нахмурившись, зарылся в дипломат, и отстраненность улетучилась. У Диаса бешено забилось сердце.

Господи…

Охранник вытаращил глаза, потом улыбнулся.

– Это новый айпад? – спросил он и, вытащив устройство, показал коллеге.

Дыхание безнадежно сбилось, но Диас кивнул, гадая, не порвались ли барабанные перепонки Эванса от такого вопроса.

– Связь четыре «джи»?

– Да, если есть сервер.

– На сколько гигов?

– На тридцать два, – пролепетал мексиканский агент.

– У моего сына такой же. Битком набит видеоклипами.

Охранник положил айпад на место и вернул дипломат Диасу. Томик Шиллера остался необнаруженным.

– У меня клипов немного, – ответил Диас, стараясь привести дыхание в порядок. – Айпад, он в основном для работы.

Через пару минут Диаса провели в гостиную. От воды и других напитков он отказался и уселся один, положив дипломат на колени. Вот он незаметно открыл дипломат, вытащил Шиллера и спрятал в поясную кобуру, рассеянно думая о том, что взрывчатка теперь находится в паре дюймов от его пениса. Поднятая крышка дипломата защищала от любопытных глаз камер, на случай, если те стояли в гостиной. Диас вытащил Диккенса и закрыл дипломат.

Минуту спустя на пол легла тень. Диас поднял голову и увидел, что в гостиную медленно и спокойно входит Кучильо.

Нож. Убийца сотен, а то и тысяч человек.

Широко улыбаясь, коренастый мужчина шел к Диасу. Он казался вполне симпатичным, но слегка рассеянным.

– Сеньор Абросса! – Кучильо назвал имя, которое Давила накануне сообщил ему по телефону. Диас протянул визитку, которую они с Эвансом напечатали за день до того. – Добрый день. Очень рад встрече.

– А я рад встрече со знаменитым клиентом сеньора Давилы.

– Как он? Я надеялся увидеть его лично.

– Сеньор Давила передает вам наилучшие пожелания. Он готовится к аукциону Библий восемнадцатого века.

– Да-да, я помню. Библия – одна из немногих книг, экземпляры которых я не собираю. И напрасно. Говорят, сюжет весьма занимателен.

– И герои тоже, – засмеялся Диас.

– Ах вот он, Диккенс! – Кучильо с благоговением взял сверток, развернул пленку и стал листать страницы. – Дух захватывает при мысли о том, что эту книгу держал в руках сам Диккенс!

Исполненный восхищения и трепета, Кучильо с головой ушел в книгу. Никаких бурных эмоций, никаких хозяйских замашек.

Воспользовавшись паузой, Диас огляделся по сторонам и заметил, что в доме много живописи и скульптуры. Все выглядит очень сдержанно и изящно. Ничего похожего на безвкусную обстановку в жилищах наркобаронов. Диас бывал в таких: избыток роскоши и легко одетых красоток.

Тут у Диаса и появилась неприятная мысль. Вдруг они совершили ошибку? Вдруг этот сдержанный интеллектуал вовсе не бешеный пес, как им твердят? В конце концов, доказательств того, что Кучильо – тот самый наркобарон, почти нет. То, что он богат и решителен, еще не значит, что он преступник.

Откуда именно взялись сведения о том, что виновник – Кучильо? Насколько они надежны?

Диас перехватил недоуменный взгляд Кучильо.

– Сеньор Абросса, а вы точно торговец книгами, за которого себя выдаете?

Огромным усилием воли Диас сдержал улыбку и с любопытством изогнул бровь.

– Вы не попросили у меня денег! – громко засмеялся Кучильо.

– Ах да, порой книги занимают меня настолько, что я забываю о бизнесе. Будь моя воля, я отдавал бы книги даром, особенно настоящим ценителям.

– Пожалуй, я не передам эти слова вашему боссу. – Кучильо достал из кармана толстый конверт. – Здесь пятьдесят пять тысяч. Американских долларов.

Диас протянул ему квитанцию на бланке Давилы и расписался: «В. Абросса».

– Спасибо вам…

– Виктор, – подсказал Диас, спрятал деньги в дипломат, закрыл его и огляделся по сторонам. – Дом у вас прекрасный. Мне всегда было интересно, как выглядят дома в этом районе.

– Спасибо! Хотите посмотреть?

– Да, конечно. И вашу коллекцию, если можно.

– Разумеется.

Кучильо устроил гостю экскурсию по дому. Весь он, как и гостиная, отличался сдержанной элегантностью. С фотографий смотрели молодые племянники и племянницы Кучильо, живущие в Мехико и в Чиуауа. О них Кучильо рассказывал с гордостью.

«Может, и впрямь ошибка?» – снова подумал Диас.

– Теперь в библиотеку! Надеюсь, она поразит вас как книголюба.

Кучильо повел гостя через кухню, где справился у экономки о состоянии ее больной матери. Пока та отвечала, он кивал с искренним сочувствием, а потом предложил взять выходной, если понадобится.

«Ошибка?..»

Они вышли через черный ход и зашагали к библиотеке в тени двойной кирпичной стены, той самой, что защищала от пуль снайперов.

Не будучи книголюбом, Диас все же был поражен. Хотя нет, «поражен» звучит слишком слабо. Размер библиотеки он знал по съемкам с беспилотников, но даже не представлял, что она заполнена до отказа. Книги, всюду книги. Казалось, сами стены выложены книгами, словно яркой плиткой разного размера, цвета и плотности.

– Сеньор, у меня нет слов.

Они медленно шли по прохладному залу. Кучильо рассказывал о жемчужинах своей коллекции.

– Мои суперзвезды! – объявлял он, указывая на книги.

«Собака Баскервилей» Конан Дойла, «Семь столпов мудрости» Томаса Эдварда Лоуренса, «Великий Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, «Сказка о Питере-кролике» Беатрис Поттер, «Брайтонский леденец» Грэма Грина, «Мальтийский сокол» Дэшила Хэммета, «День и ночь» Вирджинии Вулф, «Хоббит» Дж. Р. Р. Толкина, «Шум и ярость» Уильяма Фолкнера, «Портрет художника в юности» Джеймса Джойса, «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста, «Удивительный волшебник из страны Оз» Фрэнка Баума, «Гарри Поттер и философский камень» Дж. К. Роулинг, «Мост» Харта Крейна, «Над пропастью во ржи» Дж. Сэлинджера, «Тридцать девять ступеней» Джона Бакена, «Убийство на поле для гольфа» Агаты Кристи, «Казино „Рояль“» Яна Флеминга.

– Наши писатели у меня тоже есть. Вот эта стена целиком. Я люблю все книги без исключения, но мексиканцам очень важно слышать голос своего народа. – Кучильо шагнул к стеллажу. – Сальвадор Ново, Хосе Горостиса, Хавьер Вильяуррутия и неподражаемый Октавио Пас: его вы, конечно, читали.

– Да, конечно, – заверил Диас, отчаянно надеясь, что Кучильо не попросит назвать хоть одну книгу Паса и ее персонажей.

У мягкого кресла Диас заметил «Улисса» Джеймса Джойса. Книга лежала в витринном шкафу. Накануне вечером Диас читал о ней на сайте, посвященном редким книгам.

– Это оригинальное издание тысяча девятьсот двадцать второго года?

– Да, оно самое.

– Стоит около ста пятидесяти тысяч долларов?

– Нет, – улыбнулся Кучильо, – ничего не стоит.

– Ничего?

Кучильо медленно обвел рукой огромный зал.

– Вся моя коллекция не стоит ничего.

– В каком смысле, сеньор?

– Ценность книги определяется тем, за сколько владелец готов ее продать. Я никогда не продам ни одну из своих книг. Так же настроены большинство собирателей, а коллекционеры машин, скульптур и живописи – еще серьезнее.

Кучильо взял со стеллажа «Мальтийского сокола».

– Вы, наверное, удивлены, что у меня есть шпионские и детективные романы?

Диас повторил прочитанное накануне:

– Разумеется, популярные, ходкие произведения всегда ценнее высокой литературы.

Диас надеялся, что не переврал цитату. Очевидно, не переврал, потому что Кучильо кивнул.

– Я ценю их и как книги, и как предметы коллекции.

Вот это уже интереснее!

– Наверное, преступление – это тоже искусство, – проговорил Диас.

Кучильо наклонил голову набок, явно удивленный словами гостя. Сердце Диаса забилось сильнее.

– Я не об этом. Я о том, что авторы детективов и популярного чтива, как правило, владеют ремеслом лучше так называемых литературных гениев. Читатели это знают и ценят хорошее повествование больше претенциозных изысков. Возьмите «Лавку древностей», мое последнее приобретение. Изначально роман печатался частями, раз в неделю. Жители Нью-Йорка и Бостона ждали в порту, когда из Лондона привезут новую часть. «Скажите, Крошка Нелл жива?» – кричали они матросам. – Кучильо взглянул на книгу в витрине. – Подозреваю, что «Улиссом» так не интересовались. Вы согласны со мной?

– Да, конечно. Но разве «Лавка древностей» выходила не раз в месяц?

После секундной паузы Кучильо улыбнулся.

– Вы правы. Я периодику не собираю, поэтому часто путаюсь.

Настоящая ошибка или проверка на вшивость? Диас не знал.

– Это Марк Твен? – спросил Диас, показав на полку за спиной у Кучильо.

Хозяин дома отвернулся, и Диас быстро сунул томик Шиллера на полку рядом с креслом наркобарона. Прямо над «Улиссом».

Едва он опустил руку, Кучильо снова повернулся к нему.

– Нет, не он. Несколько книг Твена у меня есть. Вы читали «Приключения Гекльберри Финна»?

– Нет, хотя видел коллекционные издания.

– Некоторые считают, что это величайший из романов, созданных в Америке. Я считаю, что это, возможно, величайший роман, созданный в Новом Свете. В нем есть урок и для нас. – Кучильо покачал головой. – Бог свидетель, нашей бедной стране не помешает пара уроков!

Хозяин и гость вернулись в гостиную. Диас достал из дипломата айпад.

– Позвольте показать вам последние приобретения сеньора Давилы.

Эванс наверняка обрадуется, услышав его голос. Обрадуется, что его напарника не разоблачили, не похитили и не закопали в унылой пустыне Сонора.

Диас открыл браузер «Сафари» и зашел на сайт.

– Теперь у нас…

Выдумки лжепромоутера прервало громкое «бум!», испугавшее и Кучильо, и самого Диаса. Пуля с силой ударилась в непробиваемое стекло соседнего окна.

– Боже, что это?! – пролепетал Диас.

– Выходите из комнаты, к окнам не приближайтесь!

Начальник охраны Хосе жестом указал в сторону коридора.

– Окна непробиваемые, – возразил Кучильо.

– Стрелок может догадаться и перейти на бронебойные пули. Скорее, сеньор!

Хозяин и гость бросились прочь из гостиной.

П. З. Эвансу нечасто доводилось стрелять из своего пистолета.

Они с Диасом выражались иносказательно: с Кучильо «произойдет несчастный случай». Однако при устранении людей предпочиталась имитация естественной смерти. Полиция часто подозревает, что гибель очередного террориста или преступника не случайность. Пока они подозревают, хороший профессионал состряпает достаточно правдоподобную версию, чтобы избежать расследования. Годятся падение с лестницы, автокатастрофа, смерть в бассейне.

Но лучше всего вытащить итальянский длинноствольный пистолет и пальнуть.

Эванс расположился ярдах в пятидесяти от резиденции и сейчас стоял на мусорном контейнере за элитным жилым комплексом. Опоры не было, но Эвансу хватило сил – без крепких мышц стрелку никуда, – и он легко попал в окно, в которое целился. Он неплохо видел гостиную и для начала выстрелил туда, где никто не стоял. Вдруг окно обычное? Нет, пули отскочили, не повредив прочного стекла. Магазин опустел. Эванс перезарядил пистолет, спрыгнул с контейнера и бросился к машине. В этот момент открылись задние ворота и охранники Кучильо осторожно выглянули на улицу. Эванс разок пальнул по стене, чтобы они не высовывались, обогнул жилой комплекс и подъехал к резиденции с другой стороны.

Там мусорных контейнеров не оказалось, но Эванс забрался на крышу машины и трижды выстрелил в окно спальни Кучильо. Секунду спустя он слез с крыши, сел за руль и помчался прочь.

Окна закрыты, кондиционер включен на полную мощность. Может, в вентиляционных отверстиях есть плесень, но он рискнет. Эванс обливался потом, словно провел час в сауне.

Когда стрелок исчез и в доме вновь воцарилось спокойствие, пусть и относительное, Кучильо сделал то, что сильно удивило Алехо Диаса.

Он велел начальнику охраны позвонить в полицию.

Разве наркобароны так поступают? Кажется, им нужен минимум внимания, минимум контактов с властями.

Минут двадцать спустя прибыл капитан полиции с четырьмя своими сотрудниками в форме. Кучильо разговаривал с ними холодно и мрачно.

– На меня снова напали! Люди не понимают, что я бизнесмен. Раз дела у меня идут хорошо, значит я преступник и заслуживаю пули в лоб. Это несправедливо! Человек упорно работает, ведет себя ответственно, старается для города и для страны, а люди считают его чудовищем.

Полиция провела краткое расследование, но стрелка, разумеется, и след простыл. Никто ничего не видел: по указанию начальника охраны все попрятались – кто в спальне, кто в ванной, кто в кабинете.

– Боюсь, я тоже ничего не видел. Я же бросился на пол, – сказал полицейскому Диас и пожал плечами, будто стесняясь собственной трусости.

Полиция уехала, и Кучильо, уже не обозленный, а вновь охваченный рассеянностью, попрощался с Диасом.

– Сейчас у меня нет настроения просматривать книги сеньора Давилы, – заявил он, пообещав зайти на сайт позже.

– Да, конечно. Спасибо, сеньор.

– Не за что.

Диас ушел, смущенный пуще прежнего.

«Человек упорно работает, ведет себя ответственно, старается для города и для страны… А люди считают его монстром».

Господи, да кто же такой Кучильо: наркобарон или великодушный бизнесмен?

Диас не знал, виновен Кучильо или нет, но внезапно испытал чувство вины. Заложенная им бомба унесет жизнь человека в тот момент, когда он наиболее уязвим и занят тем, что приносит ему покой и удовольствие – читает книгу.

Час спустя Кучильо стоял у себя в кабинете, опустив жалюзи на пуленепробиваемые окна. Несмотря на атаку, он чувствовал облегчение.

Или, скорее, он чувствовал облегчение благодаря атаке.

Кучильо вспомнились слухи, которые доходили до него в последние несколько дней, добытые обрывки сведений: существует блестящий и коварный план его убийства, такой, что он ничего не сможет предугадать. А все обернулось простой стрельбой, которая не принесла вреда благодаря пуленепробиваемым окнам. Ну а нападавший наверняка сбежал куда подальше.

В дверь постучали. Вошел Хосе.

– Сеньор, появилась информация об атаке. От Кармельи из бара «У Руби». Вчерашний вечер она провела с американцем, бизнесменом, как сама утверждает. Захмелев, он начал говорить странные вещи. Кармелья услышала о стрельбе и позвонила мне.

– Кармелья, – произнес Кучильо, вспомнив красивую, слегка неуравновешенную девушку, которую пока что выручала ее внешность. Но если в ближайшее время она не подцепит какого-нибудь мужа, начнутся проблемы.

Впрочем, Кучильо не хотел, чтобы муж подвернулся слишком уж скоро: он время от времени спал с Кармельей и считал ее очень, очень талантливой.

– Так что с тем американцем?

– Он расспрашивал ее об этом районе. О местных домах. Спрашивал, есть ли здесь отели, хотя раньше сказал, что остановился у бара.

В разросшемся Эрмосильо было на что посмотреть, но резиденция Кучильо находилась в безликом жилом районе. Бизнесменов и туристов здесь нечем было привлечь.

– Из отеля удобнее стрелять? – предположил Кучильо.

– Я тоже так подумал. Из бара я заполучил данные о кредитке американца и «пробил» ее. Надеюсь добыть больше сведений, но одно ясно: имя у него вымышленное.

– Итак, он агент, но чей? Картеля с северной стороны границы? Киллер из Техаса, нанятый людьми из Синалоа? Или американским правительством?

– Сеньор, я надеюсь вскоре получить больше информации.

– Спасибо!

Кучильо поднялся, взял Диккенса, зашагал в сторону библиотеки, но вдруг остановился.

– Хосе!

– Да, сеньор?

– Я хочу изменить наши планы относительно автобуса.

– Слушаю, сеньор.

– Изначально я хотел обеспечить безопасность всех пассажиров автобусов на территории Соноры в пятницу. Хотел, чтобы здесь с пассажирами ничего не случилось.

– Да, сеньор, я распорядился, чтобы атаку начали после пересечения границы с Синалоа.

– А теперь распорядись, чтобы завтрашнюю атаку устроили прямо здесь.

– В Соноре?

– Именно. Наниматели того киллера должны уяснить, что меня не запугаешь. За любым покушением на мою жизнь последует возмездие.

– Да, сеньор.

Кучильо внимательно посмотрел на начальника охраны.

– Ты считаешь, что я не должен так поступать?

Кучильо поощрял своих служащих быть откровенными, особенно тех, кто с ним не соглашался.

– Если честно, сеньор, я считаю, что не нужно трогать туристский автобус. Не нужно трогать мирных жителей. Я считаю, это нам навредит.

– Я не согласен, – спокойно проговорил Кучильо. – Мы должны занять жесткую позицию.

– Конечно, сеньор, если вам так угодно.

– Да, угодно, – сказал Кучильо и тут же нахмурился. – Погоди, в твоих словах что-то есть.

Начальник охраны посмотрел на босса.

– Прежде чем поджечь автобус, пусть выведут женщин и детей. Сгорят только мужчины.

– Да, сеньор.

Кучильо полагал, что, приняв это решение, он проявил слабость. Но Хосе был прав. Новая реальность порой заставляла думать о пиаре.

В восемь вечера, когда Кучильо сидел в библиотеке, раздался звонок.

Новости его обрадовали. Один из его помощников сообщил, что вооруженные боевики уже на месте. Они нападут на большой автобус, который завтра утром поедет по шоссе номер двадцать шесть на запад, в сторону Баия-де-Кино.

Боевики остановят его, оставят в салоне мужчин, заблокируют двери, обольют автобус бензином и пристрелят любого, кто попробует выпрыгнуть в окно.

Представитель боевиков позвонит журналистам, чтобы фотографии и видеоролики были сделаны до окончания пожара.

Кучильо поблагодарил помощника и отсоединился, предвкушая, как об этом будут говорить в выпусках новостей.

Он надеялся, что стрелявший в него посмотрит новости и почувствует свою ответственность за страдания погибших.

Кучильо посмотрел на стеллаж и заметил книгу, попавшую не на свое место.

Она лежала на полке над витриной с «Улиссом».

Кучильо поднялся и глянул на кожаный переплет. «Разбойники». Как сюда попал Шиллер? Кучильо не любил беспорядок, а в библиотеке – особенно. Наверное, кто-то из служанок напутал.

Едва он взял книгу с полки, дверь распахнулась.

– Сеньор!

– Что такое?

– Думаю, здесь заложена бомба. Агент Давилы, книготорговца, – подставное лицо. Он работает в связке с тем американцем!

Кучильо глянул сперва на Диккенса, но нет, он пролистал всю книгу, в ней взрывчатки не было. Диккенс – приманка, пропуск в его резиденцию.

Тогда он посмотрел на книгу, которую держал в руках. Шиллер.

– В чем дело, сеньор?

– Этой книги раньше здесь не было. Абросса! Он подложил ее, когда я показывал ему дом. – Кучильо понял, что том тяжеловат для книги такого размера.

– Положите ее! Бегите!

– Нет! Книги!

Кучильо обвел взглядом библиотеку.

Двадцать две тысячи книг…

– Бомба может взорваться в любую секунду.

Кучильо начал опускать книгу, но замер.

– Нет, я не могу! Посторонись, Хосе!

Держа бомбу в руке, Кучильо бросился прочь из библиотеки, верный Хосе последовал за ним. Едва выбежав в сад, Кучильо швырнул Шиллера как можно дальше и вместе с Хосе бросился на землю у кирпичной стены.

Бомба не взорвалась.

Подняв голову, Кучильо увидел, что книга открылась. Начинка – электроника и комок бурой взрывчатки – вывалилась наружу.

– Господи, господи!

– Сеньор, пожалуйста, идите в дом!

Кучильо и Хосе вернулись в дом и велели всем уйти подальше от комнат, примыкающих к участку сада, где лежала бомба. Хосе позвонил специалисту, которому бомбы заказывал сам Кучильо. Тот пообещал приехать в ближайшее время и разобраться с устройством.

Кучильо налил себе большую порцию виски.

– Как ты это выяснил?

– Я получил анализ данных об американце из бара, о том самом, который выпивал с Кармельей. Известно, что он звонил вашему книготорговцу. По карте Давилы оплатили электронику, купленную у местного поставщика, – схему, которую используют в самодельных взрывных устройствах.

– Да-да, понимаю. Они заставили Давилу помогать им с помощью угроз. Или подкупили этого урода. Я ведь подозревал Аброссу. Недолго, но подозревал, а потом решил, что он нормальный.

«Потому что я сильно хотел Диккенса».

– Отличная работа, Хосе. Я очень благодарен тебе. Хочешь выпить?

– Нет, сеньор, спасибо.

– Ну, раз американец собирался нас убить и едва не уничтожил бесценную коллекцию книг… Что, если мы велим боевикам с шоссе номер двадцать шесть не выводить женщин и детей из автобуса, прежде чем его подожгут?

– Отличная мысль, сеньор! – улыбаясь, ответил Хосе. – Я позвоню тем людям.

Несколько часов спустя бомбу поместили в стальной транспортный контейнер и увезли. По словам инженера, Кучильо непреднамеренно обезвредил ее сам: его судорожный удар оторвал провода от детонатора.

Кучильо с удовольствием понаблюдал за роботом для обезвреживания бомб: ему нравилось следить за работой завода по производству автозапчастей и лабораторий, где синтезировались наркотики. Ему нравилось смотреть, как работают высокие технологии. Кучильо давно мечтал о «Лестерском кодексе» – манускрипте с научными записями Леонардо да Винчи. Несколько лет назад Билл Гейтс заплатил за него тридцать миллионов долларов. Кучильо охотно выложил бы эту сумму, но книга пока не продавалась. Кроме того, покупка привлекла бы слишком много внимания, а человеку, который до смерти замучил сотни людей и застрелил еще около тысячи, милосердно избавив их от мучений, лишнее внимание не нужно.

Остаток вечера Кучильо провел у телефона – выяснял у помощников, нет ли новостей о двух наймитах и их потенциальных сообщниках. Пока ничего не было, известия должны были поступить завтра. Почти в полночь Кучильо сел за скромный ужин: курица-гриль с бобами и соусом из физалиса.

Вопреки ужасам этого дня, еда и прекрасное каберне принесли покой и удовлетворение. И он, и его люди остались целы. Двадцать две тысячи книг не пострадали.

Ближайшие планы сулили немало приятного. Разумеется, он убьет Давилу. Он выяснит, кто играл роль его помощника Аброссы и кто стрелял. Кучильо догадался, что стрельба – неловкий отвлекающий маневр. Вероятно, палил тот американец. В отличие от книготорговца, эти двое умрут медленно. Они искорежили книгу Фридриха Шиллера, пусть даже третье издание с корешком, подпорченным водой. В полном соответствии со своим прозвищем, Кучильо лично воспользуется ножом. В подвале библиотеки у него имелась специальная пыточная.

И самое прекрасное – завтра сгорит автобус, полный истошно орущих пассажиров!

Пятница

В час ночи Кучильо умылся и забрался в постель, застланную не гладким шелком, а мягчайшим дорогим хлопком.

Сегодня он прочтет что-нибудь успокаивающее. Не «Войну и мир».

Может, стихи?

Кучильо взял айпад с тумбочки и кликнул по иконке приложения для чтения. Разумеется, он предпочитал книги традиционного вида, но, как человек двадцать первого века, находил, что электронные издания куда проще и удобнее своих бумажных предков. В айпаде он держал около тысячи книг.

Глянув на планшет, он понял, что кликнул не ту иконку, – вызвав вместо читалки фронтальную камеру, он теперь смотрел на самого себя.

Камеру Кучильо отключил не сразу. Он внимательно оглядел себя и прошептал обычные в таких случаях слова: «Неплохо, старый черт».

В пятистах ярдах от имения Кучильо Алехо Диас и П. З. Эванс сидели на передних сиденьях большого «меркьюри» и, подавшись вперед, смотрели на экран внушительного ноутбука Эванса.

Они глядели на ту же картинку, которой сейчас любовался Кучильо, – на его широкоугольный портрет. Изображение передавалось с камеры айпада на ноутбук через программу наблюдения, которую загрузил Эванс. Напарники слышали голос Кучильо: «Неплохо, старый черт».

– Он один в постели, – объявил Эванс. – По-моему, самое то. – Эванс глянул на Диаса. – Теперь он в твоем распоряжении.

– Sí?

– Ага.

– Gracias.

– Nada.

Без всяких мелодраматических жестов Диас нажал на кнопку того, что выглядело как открыватель гаражных ворот.

В спальне Кучильо сдетонировал кожаный чехол для айпада, который накануне вечером Эванс начинил мощной воспламеняющейся взрывчаткой. Взрыв получился куда сильнее, чем ожидал американец. Пуленепробиваемые окна раскололись на мелкие осколки, облако горящего газа вырвалось в ночную тьму.

Напарники убедились, что спальня объята пламенем, которое уничтожит все следы нападения: именно так распорядились в Вашингтоне. Диас завел машину, и они медленно поехали по ночному городу.

Минут десять оба молчали, то и дело оглядываясь – нет ли полиции или других преследователей, – а потом Диас сказал:

– Нужно отдать тебе должное, amigo. Прекрасный план.

Ни шумной радости, ни ложной скромности – Эванс знал, что план хорош. В объемном досье Кучильо обнаружилось немало полезного. С субъектами вроде него это не редкость: богачи склонны много тратить. Эванс и Диас отметили, что Кучильо покупал не только коллекционные книги, но и товары из сегмента хай-тек – айпад, приложение-читалку, электронные книги и кожаный чехол для гаджетов Apple.

Воспользовавшись этой информацией, напарники запаслись нужной моделью айпада и нашпиговали чехол взрывчаткой. Это чехол был оружием – снабженное им новое устройство Диас пронес в дом и положил на место айпада Кучильо, местонахождение которого обнаружили благодаря взломанной Эвансом программе-пеленгатору. Когда Диас проник в дом и показывал Кучильо новинки Давилы, Эванс пальнул по окнам. Он перепугал всех, позволив напарнику проскользнуть в спальню и поменять айпады. Он выстрелил и по окнам спальни, на тот случай, если Диас был там не один.

Обстрел преследовал и еще одну цель – заставить Кучильо и его охранников поверить, что это и есть нападение, о котором они слышали, и уменьшить их подозрения относительно новой атаки.

Уменьшить, но не устранить. Нож был слишком проницателен.

Понадобился еще один отвлекающий маневр. Эванс «проболтался», накормив ложными сведениями о себе Кармелью, подругу Кучильо из бара «У Руби»: судя по телефонным распечаткам, Кучильо звонил ей пару раз в месяц. К тому же Эванс распространил дезинформацию, заставлявшую думать, что Диас пронес бомбу в библиотеку. Американец выпотрошил оригинальное издание Шиллера (прости, Фридрих!), нашпиговал его схемами и взрывчаткой, а детонаторы не соединил.

Кучильо, знающий библиотеку как свои пять пальцев, быстро обнаружил бы постороннюю книгу, которую Диас намеренно положил небрежно.

Бомбу найдут, окончательно уверятся, что других угроз нет, и не увидят смертельной угрозы в айпаде, лежащем у Кучильо на тумбочке.

Теперь Диас звонил Хосе, начальнику охраны покойного наркобарона, и на повышенных тонах – у Хосе внезапно ослабел слух – объяснял, что в случае нападения на любой автобус Хосе загремит в тюрьму, где всем сообщат, что он продал Кучильо. В соперничающих картелях Кучильо не жаловали, однако стукачей в мексиканских тюрьмах, мягко говоря, терпеть не могут.

Хосе заверил, что нападения не случится. Диасу пришлось прощаться три раза, прежде чем начальник охраны его услышал.

План действительно получился хороший, но сложноватый. Куда проще было бы заложить в библиотеку настоящую бомбу и взорвать ее, когда при помощи беспилотников выяснится, что Кучильо пребывает в своей сокровищнице.

Однако так вопрос не стоял. Агенты ни за что не уничтожили бы библиотеку. Помимо моральных принципов – а они у П. З. Эванса имелись, – сильный пожар в библиотеке создал бы проблемы с прессой. Что написали бы журналисты, если бы разоблачили напарников и их работодателей?

Можно безнаказанно убить наркобарона и его приспешников, но двадцать тысяч томов классики – это неоправданная жертва. После такого промаха твоей карьере конец.

Через полчаса напарники вернулись в отель и посмотрели новости. Сообщалось, что Алонсо Мария Карильо, он же Кучильо, предполагаемый глава картеля Эрмосильо, погиб. Больше никто не пострадал. Ответственность за взрыв возложили на конкурирующий картель – вероятно, из Синалоа.

К удивлению Эванса, сообщение о трагедии не стало центральным сюжетом выпуска, что наверняка расстроило бы Кучильо. С другой стороны, тут была и его вина. При его участии торговля наркотиками в Мексике стала обычным делом, и новости о связанных с ней убийствах не были сенсацией.

Эванс подумал, что это похоже на собирание книг: чем выше тираж первых изданий, тем ниже цена.

Эванс выключил телевизор. У них с Диасом в программе стояли легкий ужин и море текилы, только не в любимых заведениях Кучильо – «Сонора стейк» и бар «У Руби». Лучше отправиться на другой конец города. По всей видимости, напарникам ничто не угрожало: картель Эрмосильо был нейтрализован, к тому же у каждого под рубашкой навыпуск скрывался пистолет, а в левом кармане лежал запасной магазин.

– Только представь его библиотеку! Столько книг… – начал Диас, когда они шли к большому старому «меркьюри». – Я в жизни столько не видывал.

– Угу, – равнодушно отозвался Эванс.

– Что значит «угу»? Ты не любишь книги?

– Я люблю книги.

– Судя по твоему ответу, непохоже, – хохотнул мексиканец. – Ты хоть что-нибудь читаешь?

– Конечно читаю.

– И что, если не секрет?

Эванс сел на пассажирское сиденье, прежде чем ответить, посмотрел на три проехавших мимо пикапа.

– Что ты хочешь знать? Я читаю спортивные новости, и больше ничего.

Диас завел машину.

– Sí. Я тоже.

– Ал, давай включим кондер? В этом чертовом городе хоть когда-нибудь бывает прохлада?

Чарльз Дж. Бокс

Антилопы и Третий рейх

Утро началось как обычно. Слепой и глухой пес Пола Паркера, старый лабрадор по кличке Чемп, известил о том, что ему пора по нужде – уткнулся мордой в шею хозяина и громко засопел. Паркер знал: если он немедленно не откинет одеяло и не встанет, Чемп загавкает и не успокоится, пока не поднимет его с кровати. Деваться было некуда – он встал. Когда-то пес кубарем скатывался с лестницы и, точно безумный, несся по паркету к двери черного хода. Теперь же он еле полз, постанывая, пересчитывая ступеньки животом, а большой нос служил чем-то вроде бампера. Паркер подумал, что Чемп ориентируется в пространстве, как летучие мыши, при помощи эхолокации. Ему взгрустнулось. Зевнув и потуже затянув пояс халата, Паркер последовал за псом, гадая, сколько еще таких утренних пробуждений ему осталось.

Спускаясь по лестнице, Паркер поглядел на себя в зеркало. Что ж, неплохо: шесть футов и два дюйма роста, стального оттенка волосы, холодные голубые глаза. Но общую картину портил намечающийся второй подбородок. Паркеру была ненавистна мысль о втором подбородке, поэтому он бессознательно приподнял нижнюю челюсть. И еще он выглядел уставшим. Не просто уставшим – вымотанным. Прямо-таки старый дед. Да, в последние дни здорово пришлось попотеть в суде. Вне зависимости от исхода – выигрывал он или проигрывал – судебные процессы отнимали у Паркера массу энергии, а восстанавливаться с каждым разом было все труднее. Глядя, как Чемп ковыляет к выходу, он задумался: помнит ли пес свои молодые годы?

Паркер проследовал через кухню. На столе стояла бутылка бурбона, которую он забыл закрыть прошлым вечером, и кофеварка, в которую он не засыпал кофе и не залил воду. Он выглянул в окно над раковиной. Еще темно, небо сплошь затянуто тучами, из них сыплет снег; порывы ветра раскачивают голые ветви деревьев. Гор на горизонте не видно – словно какой-то великан опустил штору из черных туч.

Паркер дождался, когда слепой пес сориентируется и найдет дверь, сделал глубокий вдох и протянул руку к замку, готовясь к удару ледяного ветра по лицу.

Лайл и Хуан стояли у дома адвоката на окраине города, по обе стороны двери черного хода, прижавшись к стене и съежившись, чтобы защититься от ветра. На них были теплые пальто, перчатки и балаклавы. Лайл пристроил поверх балаклавы серый поношенный стетсон, несмотря на подтрунивания Хуана – мол, в шляпе он выглядит по-дурацки.

Вот уже час они стояли в темноте, на ледяном ветру. Оба были привычны к таким суровым условиям, хотя Лайлу казалось, что напарник начинает терять концентрацию. В неверном свете едва намечающегося рассвета Лайл видел, как Хуан, вместо того чтобы сосредоточиться на двери, время от времени переводит взгляд на далекие горы, щурясь от слепящего снега и мечтая о чем-то. Возможно, о ласковом солнышке Чиуауа. Или просто о теплой постели. Пришлось несколько раз отклеиваться от стены, хлопать Хуана по щекам и напоминать, что игра далеко не завершена.

– Какая еще игра? – спросил Хуан. По неизвестной причине на холоде акцент его усиливался, и прозвучало это примерно так: «Какааааая еще играааааа?»

Лайл хотел было шикнуть на тупого мексиканца, чтобы он заткнулся, но тут внутри зажегся свет.

– Идет. Приготовься. Сосредоточься, наконец. Помни, о чем мы говорили.

В доказательство того, что он все услышал, Хуан скорчил зверскую рожу и кивнул.

Лайл снова прижался спиной к стене и крепче сжал правой рукой в перчатке «кольт М1911» сорок пятого калибра. Он уже дослал патрон в патронник и готов был выстрелить в любой момент, но пока что опустил руку с пистолетом вниз.

По ту сторону крылечка Хуан вытащил из кармана толстовки фирмы «Carat» «магнум» калибра 0,357.

Дверь черного хода открылась, из нее высунулась массивная, тупая собачья морда. Животное засопело и стало, переваливаясь, медленно спускаться с крыльца. Хуан навел ствол «магнума» на затылок пса. Ему было поручено приглядывать за собакой и при необходимости пристрелить ее.

Лайл шустро ринулся вперед и, ухватившись за дверную ручку, с силой дернул дверь на себя.

Пол Паркер вывалился на крыльцо и скатился на засыпанную снегом лужайку. Полы халата распахнулись, явив взору бледные ноги с синими венами. Опираясь на локти и колени, он приподнялся и воскликнул:

– Господи Исусе!

– Вовсе нет, – возразил Лайл, наставив пистолет на лоб адвоката. – Всего лишь мы.

– Чего вы хотите?

– То, что принадлежит мне по праву наследования. То, что я заслужил, а ты у меня отобрал.

На лице Паркера отразились смешанные эмоции: узнавание и ужас. Лайл читал в его глазах животный страх. И ему было приятно.

– Лайл? Это ты?

Паркер не понимал, что́ могло потребоваться Лайлу. В доме почти не было ценных вещей – не то что в особняке Англера, расположенном поодаль от города, с коллекцией книг по истории Запада Штатов. Но Лайл? Лайл, извращенный образчик жителя западных штатов…

– Встань уже и заткнись, к чертовой матери! – рявкнул Лайл и махнул пистолетом. – Пойдем в дом, в тепло.

Рядом с Паркером старый Чемп припал к земле и опорожнил мочевой пузырь.

– Он даже не знает, что мы здесь, – заметил Хуан. – Сторожевая такая собака. Надо бы положить конец его страданиям. («Страдаааааниям».)

Паркер наконец поднялся и произнес умоляюще:

– Не надо, пожалуйста. Это мой охотничий пес, и он многие годы был прекрасным охотником. Он и не подозревает о вашем присутствии.

Пока Паркер говорил, Лайл обратил внимание, что к его голым коленям прилипли сухие травинки.

– Сейчас, без адвокатской мантии, ты кажешься не таким уж крутым.

– У вас ведь найдется горячий кофе? – вставил Хуан.

– Да, я приготовлю.

– Твоя жена дома?

– Нет.

Лайл ухмыльнулся под маской:

– Что, бросила тебя?

– Вовсе нет, – солгал Паркер. – Поехала навестить сестру в Шеридан.

– Кто-нибудь есть в доме?

– Нет.

– Только не ври.

– Я не вру. Послушайте, что бы вы…

– Заткнись. – Лайл взмахнул кольтом и скомандовал: – Двигай в дом. Медленно. И постарайся не дурить.

Паркер осторожно поднялся по ступенькам и прошел в дверь, которую заботливо придержал Лайл. Лайл зашел следом. Уютное тепло обжитого дома окутало его даже через теплое пальто и балаклаву.

Оставшийся на улице Хуан спросил:

– А что с собакой?

– Пристрели ее.

– Господи, помилуй! – дрожащим голосом воскликнул Паркер.

Спустя несколько секунд на заднем дворе грохнул выстрел, раздался жалобный визг, а еще через мгновение Хуан вошел в дом вслед за остальными.

Пол Паркер сидел на пассажирском сиденье пикапа, а Лайл расположился прямо у него за спиной, на сиденье во втором ряду. Дуло его пистолета упиралось в затылок адвоката. Хуан управлял машиной. Они съехали с шоссе и сейчас двигались по двухполосной дороге, через заросшие полынью предгорья, находясь в восемнадцати милях от города. За пикапом следовало стадо из тридцати-сорока вилорогих антилоп. Стоял поздний октябрь – до ноября оставалось всего несколько дней, – пожухлая трава сделалась коричневой, повсюду виднелись белые пятна выпавшего ночью снега. Пейзаж был суровым и безрадостным, и антилопы идеально подходили к нему: коричнево-белые, они сливались с местностью и временами казались частью ландшафта. Если же животным вдруг что-то не нравилось – например, вторжение помятого пикапа, «форда» 1995 года выпуска, тянущего за собой дребезжащий пустой прицеп для перевозки скота, – они просто уносились за холмы, подобно текущей лаве.

– Они возвращаются, – сообщил Хуан Лайлу. Пикап принадлежал ему, а прицеп компаньоны одолжили у одного торговца, который приобрел себе новый. – Здесь так много этих антилоп.

– Следи за дорогой, – оборвал его Лайл. Он уже давно снял маску – теперь в ней не было необходимости – и запихал ее в карман пальто.

Паркер сидел и смотрел прямо перед собой. Бандиты разрешили ему надеть пижаму и домашние тапочки, а также толстое зимнее пальто на подкладке. И все. Кроме того, Лайл велел взять ключи, а бумажник и все остальное приказал оставить дома. Паркеру было стыдно и страшно. Лайл Пиблз и Хуан Мартинес сняли свои дурацкие маски, и это означало лишь одно: они больше не беспокоятся, что адвокат сможет их опознать. Очень нехороший признак. И еще Паркер тосковал по Чемпу.

Лайл сидел достаточно близко к адвокату, чтобы ощущать его несвежее утреннее дыхание. А также запах страха. Вблизи он разглядел, что кожа Паркера имеет нездоровый цвет. В зале суда он этого не заметил.

– Итак, ты знаешь, куда мы едем.

– В особняк Англера.

– Верно. А знаешь, что мы там будем делать?

После длительной паузы Паркер ответил:

– Нет, Лайл, не знаю.

– А я думаю, знаешь.

– В самом деле, я…

– Заткнись, – велел Лайл пленнику, а Хуану сказал: – Там есть ворота. Когда остановишься возле них, я возьму нашего приятеля Пола с собой, чтобы он помог открыть их. Ты проедешь через ворота, и мы снова их закроем. Если заметишь, что он что-то задумал, сделай с ним то же, что с псиной.

– Его звали Чемп, – без выражения произнес Паркер.

– Хо-кей, – бросил Лайл.

Хуан Мартинес был загадкой для Паркера. До сегодняшнего утра адвокат никогда его не видел и ничего о нем не слышал. Мексиканец был плотным, приземистым мужчиной с иссиня-черными волосами и тонкими ковбойскими усиками, отчего лицо казалось неопрятным. Еще он обладал пронзительными черными глазами, в которых невозможно было что-либо прочитать. Он был моложе Лайла и, очевидно, подчинялся ему. Казалось, двум мужчинам вполне комфортно друг с другом; такие тесные, братские отношения подразумевали многие дни и ночи, проведенные вместе. В целом Хуан казался Паркеру грубоватым субъектом: прямолинейным, жестким, без всяких угрызений совести.

Лайл Пиблз, смуглый, среднего роста и нормального телосложения, выглядел, по мнению Паркера, старше своих пятидесяти семи лет. Узкое, худое лицо и грубая темная кожа заставляли думать, что он проводит почти все время на солнце и ветру. У него были запавшие щеки пьяницы и тонкий, бледный шрам, деливший лицо почти напополам: он начинался от верхней губы и терялся в волосах. Взгляд был печальным и одновременно высокомерным, зубы в пятнах от никотина, длинные и узкие, напоминали лошадиные. Говорил он низким голосом с гнусавым сельским выговором, при этом уголки рта поднимались, хотя улыбкой это назвать было нельзя. Паркер подумал, что от Лайла ощутимо веет скрытой угрозой. Таких людей инстинктивно сторонятся, если встречают их на дороге или в хозяйственном магазине. Они подвержены резким переменам настроения и могут ни с того ни с сего заорать, начать нецензурно выражаться или даже распускать руки, пока их не усмирят силой. В целом, заключил про себя Паркер, Лайл выглядел и вел себя точно занюханный ковбой, однако с большими претензиями.

Тогда, во время процесса, Паркер очень надеялся, что впоследствии никогда больше не увидит Лайла Пиблза.

Паркер стоял, глубоко засунув руки без перчаток в карманы пальто. Он чувствовал, как свирепый ветер хлещет по голым лодыжкам, торчащим из пижамных штанов, и обжигает ледяным дыханием лицо и шею. Он знал, что из машины за ним внимательно наблюдает Хуан, поэтому старался не совершать подозрительных телодвижений и ничем не выдавать своих мыслей.

Единственным оружием Паркера были руки и ноги, а также связка ключей, которую велел прихватить Лайл. Адвокату никогда еще не приходилось драться, однако тяжесть ключей придавала ему уверенности, и он крепко сжал связку в кулаке, спрятанном в кармане.

Паркер огляделся, стараясь как можно меньше вертеть головой. Во всех направлениях, куда хватало глаз, раскинулась прерия. Они отъехали довольно далеко от города: нигде не было видно ни других автомобилей, ни строений, ни даже линий электропередачи.

– Взгляни на это, – сказал Лайл, махнув рукой на северо-запад.

Паркер обернулся и увидел стремительно накатывающиеся на них свинцово-серые тучи, из которых сплошной пеленой валил снег.

– Идет охренительная снежная буря, – бросил Лайл.

– Может, вернемся? – робко предложил адвокат.

Лайл только осклабился.

Паркер задумался о побеге, но бежать было некуда.

Они стояли перед обычными воротами фермерского хозяйства, вросшими в землю от долгого неиспользования и увитыми колючей проволокой. Кольца заржавевшей «колючки» были намотаны между двумя перекладинами, верхней и нижней. На воротах висела тяжелая цепь с замком, сильно тронутым ржавчиной.

– Доставай ключи, – взмахнув кольтом, скомандовал Лайл.

Паркер вытащил из кармана связку и наклонился над древним замком. Он не знал, какой именно ключ подойдет и удастся ли совладать с проржавевшим механизмом. Пока он сражался с замком, шар перекати-поле размером с большой надувной мяч оторвался от земли и, гонимый ветром, ударил Паркера пониже спины. От неожиданности тот подпрыгнул. Лайл разразился смехом.

Наконец ему удалось отыскать нужный ключ. Он почувствовал, как подается механизм, с силой дернул замок, и цепь с лязгом упала на землю.

– Отойди в сторону, – велел Лайл, метнув в Паркера грозный предупреждающий взгляд, затем сунул пистолет в карман и налег на ворота.

Чтобы открыть старые неповоротливые ворота, нужно было навалиться на одну из половинок, начать просовывать руки между витков колючей проволоки, пока плечи не упрутся в поперечную перекладину, нащупать шпингалет и потянуть его вниз. Таким образом, Лайл на какое-то время оказывался беззащитным.

Паркер подумал, что если он хочет что-то сделать, предпринять попытку освободиться, то сейчас самое подходящее время. Можно стремительно наброситься на Лайла – Хуан не успеет даже выбраться из машины. Он почувствовал, как напряглись мышцы, и задышал чаще.

В этот момент сражающийся с воротами Лайл, лицо которого покраснело от натуги, прохрипел сквозь сжатые зубы:

– Нехрен стоять и глазеть. Помоги открыть эту чертову штуковину.

Паркер покачнулся на пятках и подумал о том, как он, подобно реактивному снаряду, бросится на противника, станет бить его ключами по лицу, раздирая кожу и ослепляя. Он мог бы выхватить у Лайла пушку, пристрелить негодяя, а потом расправиться с Хуаном. Именно так поступил бы на его месте решительный человек. Именно так действовал бы герой фильма или сериала.

Но вместо этого Пол Паркер подошел, встал рядом с Лайлом и тоже уперся плечом в створку ворот. Совместных усилий хватило для того, чтобы Лайл дотянулся до шпингалета, после чего он смог перекинуть проволоку через верхнюю перекладину и открыть ворота.

Затем они вернулись в пикап, продолжили путь – и угодили в самый центр снежной бури. Разбушевавшаяся стихия накрыла их невероятно быстро. Снег с силой стучал по крыше, ударялся в треснувшее ветровое стекло, угрожая окончательно разбить его. Печка работала на пределе – в салоне ощутимо воняло жидкостью из радиатора. Паркеру наконец удалось согреться, он перестал клацать зубами, однако руки и ноги по-прежнему оставались ледяными и с трудом его слушались. А где-то глубоко внутри поселился страх перед неизвестностью.

Хуан низко склонился над рулевым колесом и, прищурившись, как будто это могло помочь, вглядывался в снежную муть.

– Вот так мы и живем изо дня в день, – сообщил Лайл Паркеру. – Каждый чертов день мы с Хуаном болтаемся в этом дерьме. Мы не сидим в роскошных офисах, не треплемся по телефону, не подписываем всякие там бумаги. Здесь вот такая жизнь, гляди.

Паркер не знал, что сказать, и ограничился кивком.

– Дорога раздваивается, – обернулся к товарищу Хуан. – Куда ехать?

– Налево.

– Ты уверен?

– Черт побери! Хуан, ты позабыл, сколько лет я провел на этих дорогах?

Хуан молча пожал плечами и повернул на дорогу, уходившую влево. Видимость составляла не более полусотни футов в любом направлении. Ветер со свистом швырял снежные заряды в левый борт грузовичка, и при особенно сильных порывах тот скрипел и раскачивался на своих рессорах.

Паркер осмелился нарушить молчание:

– А что будет, когда все закончится и вы получите то, что хотите?

– Я как раз думаю над этим, господин адвокат. Но первым делом мы должны добраться до того дома, так что не отвлекай меня.

– Думаю, тебе стоит рассказать, что именно ты задумал, – откашлявшись, обратился к Лайлу Паркер, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. – Ну то есть я играю кое-какую роль в этом деле и мог бы принести больше пользы, если бы точно представлял ваши намерения.

В ответ Лайл съездил Паркеру левым кулаком по уху. Тот ойкнул от боли.

– Заткни пасть и молчи, пока не приедем на место. В этом гребаном зале суда я слышал от тебя столько болтовни, что хватит на всю мою оставшуюся жизнь. Поэтому просто заглохни, а то я живо всажу тебе пулю в затылок.

Хуан скорчил неопределенную гримасу, которая, как предположил Паркер, была подобием улыбки.

Лайл негромко произнес:

– У тебя ведь есть ключи от потайной комнаты в доме Англера? В которую он никого не пускал? Где хранятся книги.

– Далеко еще? – спросил Хуан.

Скорость пикапа не превышала пяти миль в час. Снег был настолько густым, что Паркеру казалось, будто они находятся внутри облака. Полынь, подступавшая к дороге с обеих сторон, сгибалась под порывами ветра. За этими зарослями существовали лишь два цвета: белый и светло-голубой.

– Что это такое на дороге? – воскликнул Хуан и нажал на тормоза. Машина почти совсем остановилась.

Паркер вгляделся в белесую мглу, в которой неотчетливо проступали очертания шести или семи продолговатых предметов. Они казались подвешенными в воздухе и напоминали небольшие гробы на ходулях.

Пикап еле полз вперед. Неясные фигуры наконец обрели форму, и стало понятно, что это вилорогие антилопы – то ли из уже встреченного стада, то ли из другого. Самец и его гарем. Они стояли посреди бури и даже не заметили приближающегося автомобиля. Хуан подъехал так близко к ним, что Паркер хорошо видел снег, забившийся между щетинок шкур, морды, напоминающие козьи, и черные глаза на них. У самца оказались длинные ресницы, на которых оседали хлопья снега. Длинные рога расходились в стороны, а их изогнутые крючком кончики были цвета слоновой кости.

– Гребаные антилопы, – рявкнул Лайл. – Столкни их с дороги или задави на хрен.

Но Хуан просто нажал на клаксон. На фоне завывающего ветра гудок был едва слышен, словно звук шел издалека, однако антилопы встревожились: наклонили головы, взбрыкнули задними ногами. Через мгновение их и след простыл, точно здесь никого не было.

«Если бы я мог убежать, как они», – с грустью подумал Паркер.

– Осталось несколько миль, – сообщил Лайл. – Проедем через арку, которую я помогал строить. Ну, ты знаешь.

– Нет, не знаю, – ответил Хуан.

– Мы с Хуаном, – рассказывал Лайл Паркеру, – работаем вместе уже… сколько? Двенадцать лет?

– Да, двенадцать, – подтвердил мексиканец.

– Вкалывали на ранчо в таких дерьмовых местах, что ты и представить не можешь. Изъездили вдоль и поперек Монтану и Вайоминг. Были кое-где в Айдахо, а еще в Южной Дакоте. Сами хозяева там живут очень редко, делами заведуют управляющие, и все они, я тебе скажу, самодовольные недоноски. С такими связываться хуже всего. Им ведь ничего не принадлежит, ни земля, ни скот, поэтому для них главное – власть. Получат немного власти и начинают обращаться с работниками как с полным дерьмом. Так ведь, Хуан?

– Даааа, все так.

Не слушая Лайла, Паркер подумал: «Выглядит так, словно мы единственные люди на Земле». Мир, который окружал его еще утром, – привычный мир гор и долин, мир людей и автомобилей, офисов и деловых встреч, – съежился до размеров вот этого… Три человека в кабине старого пикапа, который с убийственно низкой скоростью тащится сквозь снежную мглу, и весь остальной мир, казалось, сомкнулся вокруг них. В пикапе пахло по́том и страхом. Снаружи свирепствовала буря.

Между ними тремя, подумал Паркер, возникла вынужденная близость, в которой нет ничего приятного. Ему пришлось опуститься на уровень этих двух недалеких работяг с ранчо, у которых ветер свистит в карманах. Да, конечно, они вооружены и поэтому имеют над ним определенное превосходство, но оно, если хорошенько подумать, сродни хитроумию койотов и других хищников, присущему им от рождения: эти звери знают, как выжить, но понятия не имеют, как подняться выше этого. С Лайлом все стало ясно, когда Паркер слушал его сбивчивые объяснения в суде – обрывочные предложения, с трудом подобранные слова. А когда перед судьями предстал с показаниями его сломленный горем девяностовосьмилетний дед, все было кончено. Паркер хлестал старика словами, точно плетью, пока на его древних костях не осталось ни клочка плоти.

Он прекрасно понимал, что пытаться вразумить Лайла бесполезно. Это все равно что взывать к разуму койота или ворона. Койот не станет собакой, ворон не превратится в певчую птичку, Лайл Пиблз никогда не будет разумным, адекватным человеком. Вся его жизнь – это сплошные обиды и недовольство.

– А погодка-то все хуже и хуже, – заметил Хуан, нависнув над рулевым колесом, словно, приблизившись на десяток дюймов к стеклу, он должен был видеть яснее. «Хууууже».

Паркер крепко держался за приборную доску. По мере увеличения снежного покрова шины пикапа вели себя все менее предсказуемо. Хуан управлял автомобилем, больше полагаясь на чутье, чем на зрение, колеса не раз соскакивали с проторенной дороги, и Хуану приходилось крутить баранку в разные стороны, чтобы найти колею.

– Неудачный день мы выбрали для этого дела. («Дееееела».)

– Рули давай, – огрызнулся Лайл. – Бывало и похуже. Помнишь то время в Прайор-Маунтинс?

– Sí. Было так же хреново, как сейчас.

– Тогда было хуже, – убежденно заявил Лайл.

Раздался металлический лязг, и Паркер услышал, как что-то пронзительно скрежещет по борту пикапа.

– Что еще за черт? – спросил Лайл приятеля.

– Столб ограды, я думаю.

– Значит, мы по-прежнему на дороге.

Хуан что-то засвистел.

– Можно было бы повернуть назад, – заметил Паркер.

– Можно, – согласился Хуан. – По крайней мере, я мог бы вернуться по нашему следу. А так вообще не вижу, куда мы едем.

– Все нормально, черт бы вас побрал! – рявкнул Лайл. – Я знаю, где мы. Рули давай. Мы в любой момент можем увидеть тот старый дом.

Паркер посмотрел в окошко. Снег налипал на стекло и покрыл его почти полностью, кроме небольшого участка размером со спичечный коробок. Впрочем, через него все равно нельзя было ничего разглядеть.

Паркер не сразу сообразил, что Лайл обращается к нему.

– Что ты сказал?

– Я говорю: ты наверняка не думал, что сегодня у тебя выдастся такой денек.

– Нет.

– Люди вроде тебя считают, что судья говорит только истинную правду, так, мать твою?

Паркер пожал плечами.

– Думал, сделаешь посмешище из моего деда и позабудешь об этом, да?

– Послушай, мы все выполняем свою работу. Я сделал свою. Ничего личного.

Паркер ждал, что Лайл станет спорить, но тот молча врезал ему по уху, и из глаз адвоката посыпались искры. Он услышал крик и лишь через мгновение понял, что кричал он сам.

Он повернулся к своему мучителю, баюкая ухо левой рукой.

Лайл ухмыльнулся. На кончике ствола кольта Паркер заметил кусочек кожи. Своей кожи. А пальцы были липкими и горячими от крови.

– Говоришь, ничего личного, господин адвокат? Эй, посмотри на меня. Посмотри на меня! Что ты видишь?

Паркер скривился от боли и медленно покачал головой, не зная, что и ответить.

– А видишь ты, господин адвокат, неудачника в третьем поколении. Вот что ты видишь, и не пытайся возражать, иначе я тебя измолочу до потери сознания. Еще раз спрашиваю: что ты видишь?

Наконец Паркер заговорил и обнаружил, что его голос дрожит:

– Я вижу работящего человека, Лайл. Труженика с добрым сердцем, который зарабатывает на жизнь честным, упорным трудом. Не понимаю, что в этом плохого.

– Неплохая попытка, – осклабился Лайл и сделал вид, будто хочет снова ударить Паркера, резко ткнув ему в лицо пистолетом – точно змея высунула язык. Паркер отшатнулся, и Лайл вновь мерзко ухмыльнулся. – Этот человек обмишурил моего деда, и из-за него наши дела пошли херово. Он просто развел деда, а потом слинял и спрятался за своими деньгами и своими адвокатами на всю оставшуюся жизнь. Представляешь, какой была бы жизнь деда, если бы его тогда не обвели вокруг пальца? Представляешь, как бы я жил? Уж точно не так, как сейчас. Почему этот человек совершил преступление и вышел сухим из воды? Разве ты не видишь, что из-за него пострадали и другие люди? Вот уже несколько поколений мучаются из-за этого урода!

– Я всего лишь скромный адвокат, – вставил Паркер.

– А я всего лишь никчемный работяга-неудачник. Из-за таких людей, как ты, господин адвокат.

– Послушай, Лайл, – начал Паркер, отнял руку от уха и тут почувствовал, как струйка теплой крови течет по шее за воротник пальто, – возможно, нам удастся вернуться к судье с новой информацией. Нужно где-то взять ее. Что-нибудь еще, кроме рассказов твоего деда и этих его теорий про нацистов и…

– Это не просто теории, – взорвался Лайл. – Все это правда.

– Это было так давно.

– Не важно когда, все так и было!

– Послушай, вы не предъявили доказательств. Найди мне хоть одно доказательство, и я буду представлять твои интересы, а не владения Англера.

Паркер кинул взгляд в зеркальце и обнаружил, что Лайл погрузился в глубокое раздумье.

– Занятно говоришь, господин адвокат. Много я видывал проституток, но ни одна из них не носила костюма.

– Лайл, – обреченно произнес Хуан, – похоже, мы заблудились.

Слушания в суде продолжались меньше двух дней. Пол Паркер представлял богатую ферму Фрица Англера, судьба которой, казалось, не вызывала сомнений после того, как старый Англер отдал концы и оставил единственного наследника – сварливую внебрачную дочь, живущую в Хьюстоне. Но тут буквально из ниоткуда объявились Бенни Пиблз и его внук Лайл, которые предъявили претензии на бóльшую часть земель Англера. Бенни утверждал, что когда-то его обманным путем лишили прав на ранчо, и теперь жаждал восстановить справедливость. Согласно его показаниям, дело обстояло следующим образом.

Бенни Пиблз и Фриц Англер – обоим тогда было чуть за двадцать – совместно владели монопланом фирмы «Райан». Фирма «Пиблз энд Пиблз» предоставляла фермерам из Северного Вайоминга свой самолет для поиска заблудившейся скотины и доставки грузов в отдаленные районы. Кроме того, у них были контракты с федеральными и местными властями на развозку почты и контроль над хищными животными. Несмотря на свою молодость и на Великую депрессию, Пиблз и Англер оказались чуть ли не самыми успешными предпринимателями города Коди за всю его историю. В то же время прибыль от воздушных перевозок еле покрывала текущие и непредвиденные расходы, так что партнеры едва сводили концы с концами.

Как заявил Бенни Пиблз судьям, в 1936 году его и Англера нанял фермер по имени Уэнделл Оукс, чтобы они нашли и согнали в стадо его разбредшуюся по прерии скотину. Просьба была необычной, поэтому партнеры провели небольшое расследование и выяснили, что Оукса оставили все его наемные работники, так как он не заплатил им за два месяца. Биржевой крах лишил Оукса всего состояния, и единственной надеждой откупиться от банка, грозившего отнять у него право собственности на ранчо площадью в десять тысяч акров, было стадо герефордских коров. Оуксу нужно было продать коров и выручить двадцать тысяч долларов, чтобы сохранить свои владения, но для этого следовало их найти. Он убедил партнеров, что непременно заплатит им из средств, вырученных от продажи скота.

Бенни утверждал, что Фриц буквально влюбился в ранчо Оукса – безбрежные поля, участок реки длиной в несколько миль, отличный лес и роскошный викторианский особняк, обошедшийся Оуксу в умопомрачительную сумму. Фриц сказал партнеру: «Этот человек живет на моем ранчо, только еще не знает этого».

В тот момент Бенни не совсем понял, что имел в виду Фриц, хотя, по его выражению, тот всегда «бредил богатством».

Фриц отправил партнера на север, в Биллингз, чтобы закупить материалы для постройки большого временного загона. Сам же он в это время планировал облететь на самолете ранчо и выяснить, где находятся коровы.

Бенни вернулся в городок четыре дня спустя вместе с грузовиком, доверху нагруженным рулонами металлической сетки и столбами для загона, и обнаружил, что Фриц исчез. Вместе с ним исчез и моноплан. Дела Уэнделла Оукса были совсем плохи. Банкиры из Коди уже собирались ехать на ранчо и описывать имущество.

Через три дня, когда Бенни и несколько поденщиков из числа местных жителей трудились над сооружением загона, он услышал гудение самолета. Узнав знакомые нотки, он задрал голову и увидел, как Фриц Англер сажает их моноплан на сенокосный луг.

Не успел Бенни высказать партнеру все, что он о нем думает, как Фриц взял под руку одного из банкиров, и оба укатили в город. Бенни обследовал самолет и обнаружил, что Фриц убрал сиденье второго пилота, а также разломал деревянные барьеры, разделяющие на части грузовой отсек, чтобы освободить побольше места. Пол был усеян белесыми волосками и экскрементами животных. Запах стоял неприятный.

Пока Бенни осмысливал происходящее, на ранчо объявились люди шерифа и силой выдворили вон Уэнделла Оукса. После этого они приказали Бенни и его рабочим покинуть частное владение, согласно распоряжению шерифа, банка и нового собственника ранчо Фрица Англера, который полностью выплатил задолженность и стал полноправным владельцем ранчо Оукса.

Внезапно из белой мглы выступила арка. Хуан проехал через нее. Паркер испытал облегчение оттого, что особняк совсем близко, но в то же время со страхом ожидал дальнейших событий.

Лайл находился на взводе и не мог спокойно усидеть на месте.

– Этот немец, сукин сын, даже не подумал извиниться, – горячо заявил он. – Он взял самолет, который наполовину принадлежал моему деду, чтобы облапошить нашу семью и лишить ее законной доли, и даже не извинился. А ведь мы должны были владеть половиной ранчо. Но вышло так, что моя семья влачит жалкое существование. Он уничтожил моего деда, разрушил жизнь папы, теперь вот и я пашу как проклятый – и все ради чего? И что мне остается после того, как ты ловко развел нас в суде?

– Я не разводил вас, – мягко произнес Паркер, не желая спорить с Лайлом, когда он так возбужден. – Просто не было доказательств…

– Дедушка рассказал о том, что произошло.

– Но эта ваша история…

– Он не лгал. Хочешь сказать, он все наврал?

– Нет, не хочу, – терпеливо сказал Паркер. – Но… просто послушай. Кто поверит в то, что Фриц Англер поймал сотню молодых антилоп, а потом развозил их на самолете по стране и продавал в зоосады? Что он будто бы продал несколько штук самому Адольфу Гитлеру и пролетел на этом вашем самолете до Лейкхерста в Нью-Джерси, а там полдюжины животных погрузили на борт дирижабля «Гинденбург», который должен был доставить их в берлинский зоопарк? Ну же, Лайл, подумай сам.

– Так было! – крикнул Лайл. – Если дедушка сказал, что так было, значит, мать твою, так и было!

Паркер припомнил скептическую мину на лице судьи, который, однако, терпеливо выслушал невнятные показания Бенни Пиблза. Во время рассказа старика из зала доносились смешки.

Хуан покачал головой и сказал Паркеру:

– Я слышал эту историю. Много раз. Про самолет и про антилоп.

Паркер предпочел промолчать. Спорить не имело смысла. Лайл был почти что невменяем, говорил с убежденностью настоящего фанатика и действительно верил в правдивость этой нелепой истории.

– Ты посмотри по сторонам. На этом ранчо тысячи антилоп, так же было и в тридцать шестом году. Англер летал на самолете, ловил этих чертовых животных и отвозил в ближайший каньон. Дедушка показывал мне это место. Там он связывал их, снова грузил в моноплан и дальше летел уже на восток и по дороге продавал их зоопаркам или еще куда. У него были связи с Гитлером, ведь он был немцем. Его семья по-прежнему жила в Германии. И все это были гребаные нацисты, как и сам Англер. Он знал, к кому обратиться. Он брал за каждую антилопу от ста до двухсот баксов, потому что их тогда почти не встречалось за пределами Вайоминга. Он заработал достаточно денег на авиационный керосин, чтобы долететь до Нью-Джерси и вернуться обратно, а потом еще заплатить долг за Уэнделла Оукса. Самолет наполовину принадлежал моему деду, но чертов выродок даже не подумал взять его в долю.

Лайл говорил все быстрее и все больше нервничал. В уголках его рта появилась слюна.

– Потом он начал покупать и другие ранчо. А потом они нашли эту гребаную нефть. У Англера было до хрена бабла, и он платил адвокатам и бандюганам, чтобы держать моего дедушку и папу подальше от его поместья. Мы попытались оспорить права старого нацистского мерзавца в суде – но ты, можно сказать, послал нас по известному адресу!

Паркер вздохнул и прикрыл глаза. Он вырос в Коди и презирал людей, которые считали причиной своих нынешних бед и неудач события из прошлого, заявляя, что им, дескать, так «на роду написано». Неужто Лайл не знает, что на Западе человек – творец своего счастья? И семейные ценности здесь не значат ровным счетом ничего?

– Я не могу забрать с собой его долбаное ранчо, – все сильнее кипятился Лайл. – Не могу взять достаточно скотины, или машин, или проклятого сена, чтобы восстановить справедливость. Но я, черт возьми, могу прихватить его книжную коллекцию. Я слышал, она стоит сотни тысяч. Это правда, Паркер?

– Не знаю. Я не коллекционер.

– Но ты же видел ее, да? Ты бывал в этой тайной комнате?

– Однажды.

Паркер вспомнил большую мрачную комнату, уставленную высокими – от пола до потолка – дубовыми книжными полками, от которых пахло бумагой и временем. Фриц любил сидеть в красном кожаном кресле, под мягким желтым светом от лампы «Тиффани», и читать. Он никогда не раскрывал книги полностью и вообще обращался с ними очень осторожно, чтобы случайно не повредить. Шестьдесят лет ушло у него на то, чтобы собрать свою исключительную коллекцию, состоящую в основном из переплетенных в кожу первоизданий. По большей части это были книги об американском Западе, а также немецкоязычные труды, имеющие отношение к Третьему рейху. Просматривая корешки книг на полках, Паркер обнаружил оба тома «Майн кампф» и встревожился, однако хозяину говорить ничего не стал.

– И что там было? – допытывался Лайл. – Видел те книги, о которых я слышал? Подлинные дневники Льюиса и Кларка? Книги Кэтлина про индейцев? Первое издание Ирвина Уистера?

– Оуэна Уистера, – поправил его Паркер. – Он написал «Виргинца». Да, видел.

– Ба! – воскликнул Лайл. – Говорят, Англер хвастался, что книга про индейцев стоит полмиллиона.

Паркер внезапно осознал, что Хуан остановил пикап и они находятся совсем недалеко от величественного старого особняка – его готические очертания проступали в белесой мгле.

– Книги?! – недоуменно вопросил Хуан. – Мы притащились сюда за гребаными книгами? Ты говорил, нас ждет настоящее сокровище.

– Хуан, книги и есть его сокровище. Поэтому мы и притаранили прицеп.

– Не хочу я никаких книг! Я-то думал, там будут драгоценности или оружие. Ну ты понимаешь, редкие вещи. Я не знаю ничего про старые книги.

– Все будет в порядке, не дрейфь. – Лайл похлопал товарища по плечу. – Доверься мне. Люди тратят целые состояния на эти книги.

– Значит, они дураки, – покачал головой Хуан.

– Давай-ка заезжай прямо на лужайку. Поставь прицеп как можно ближе к входной двери, чтобы не пришлось далеко ходить.

– И чтобы мы могли загрузить его дурацкими старыми книгами. Тьфу! – проворчал Хуан, оскалившись в усмешке.

– Успокойся, amigo. Я когда-нибудь предлагал тебе фигню?

– Да тысячу раз, amigo.

Лайл фыркнул, между тем как Паркер внимательно наблюдал за Хуаном. Было непохоже, что тот подыгрывает партнеру.

Наконец Лайл велел:

– Внимательно следи за господином адвокатом, пока я буду открывать парадную дверь. – И прибавил, обращаясь уже к Паркеру: – Дай ключи.

Паркер молча протянул ему связку и стал смотреть, как Лайл, сражаясь с бурей, продвигается к крыльцу. Из-за яростного ветра Лайлу приходилось одной рукой придерживать на голове шляпу. Внезапный порыв едва не сдул его с крыльца. Снегопад, похоже, усилился еще больше.

– Книги, – пробормотал Хуан. – Он надул меня.

Массивные двойные двери особняка Англера, увенчанные остроконечным фронтоном, имели восемь футов в высоту и были обиты железными заклепками. Англер был прямо-таки помешан на безопасности – Паркер вспомнил, как во время визита к старому землевладельцу обратил внимание на толщину входных дверей. Ни много ни мало, два дюйма. Сейчас он наблюдал за тем, как Лайл счищает снег с замочной скважины и сражается со связкой ключей, еле двигая непослушными пальцами в теплых перчатках.

– Книги – это не сокровище, – заявил Хуан.

Паркер ухватился за благоприятную возможность.

– Конечно нет. Чтобы продать их, нужно выйти на богатого коллекционера, который посмотрит сквозь пальцы на то, что книги эти украденные. Лайл не понимает того, что на каждой из них есть экслибрис.

Когда Хуан непонимающе воззрился на него, Паркер пояснил:

– Это знак, удостоверяющий имя владельца книги. Фриц не был настоящим коллекционером, поэтому он мог продавать книги. А собирал он их, потому что любил это дело. В общем, продать их в открытую будет чертовски тяжело. Мирок собирателей книг очень мал.

Хуан чертыхнулся.

Паркер продолжил:

– Это такое же безумие, как его история о торговле антилопами и о «Гинденбурге». Он просто не понимает, о чем говорит.

– Он ненормальный.

– Боюсь, что так. И он втянул в эту историю тебя.

– Я не убивал вашего пса.

– Что???

– Я не убивал его. Я выстрелил рядом с его головой, и он взвизгнул. Не мог я пристрелить такую старую собаку. Я вообще хорошо отношусь к собакам, если только они не хотят меня укусить.

– Спасибо, Хуан.

Паркер надеялся, что в городе буря свирепствует не так сильно и Чемп найдет какое-нибудь укрытие.

Некоторое время они молча смотрели, как Лайл безуспешно пытается открыть дверь. Его пальто уже было засыпано снегом сверху донизу.

– А человек в такую метель запросто может умереть, если долго пробудет на улице, – заметил Паркер, сделал глубокий вдох и замер в ожидании ответа.

– Лайл, он безумец, – сказал Хуан. – Он хочет помочь своей семье. Но не понимает, как правильно это сделать.

– Хорошо сказано. Непонятно, почему у тебя должны быть неприятности из-за его безумия.

– Мистер, я знаю, к чему вы клоните.

– Но это не значит, что я не прав.

Хуан промолчал.

– Моя жена… – начал Паркер, замялся, потом продолжил: – У нас непростые отношения. Нам нужно поговорить и все уладить. Не могу представить, что мы больше никогда не будем разговаривать. Боже, вот последнее, что я ей сказал: «Смотри, не ударься о косяк, когда будешь выходить на улицу».

Хуан хихикнул.

– Пожалуйста…

– Он хочет, чтобы вы ему помогли, – перебил его Хуан, прижавшись лицом к лобовому стеклу. Стоящий на крыльце Лайл отчаянно махал им руками.

– Мы можем просто развернуться и уехать. Вернуться домой.

– А его оставить здесь?

– Да. Я никому не скажу ни полслова. Клянусь.

Казалось, Хуан всерьез задумался над этим предложением. Тем временем исступление и ярость Лайла все возрастали. От ураганного ветра снег летел горизонтально, рукава пальто и штанины Лайла развевались, как паруса. Порыв ветра сорвал с него шляпу, он попытался поймать ее, но та мгновенно улетела.

– Идите, – велел Хуан.

– Но я думал…

– Идите давайте, – повторил мексиканец и направил на Паркера пистолет.

Бушующая на улице буря на несколько мгновений оглушила и ослепила Паркера. Колючий снег больно жалил лицо, и он попытался кое-как укрыть голову руками. Ледяной ветер обжигал кожу на незащищенных участках тела.

– Помоги мне открыть эту чертову дверь! – проорал Лайл. – Я не могу подобрать ключ.

И он протянул связку Паркеру.

– Я разбираюсь в этих ключах не больше твоего, – крикнул в ответ Паркер.

– Не трепись, а просто попробуй ее, на хрен, открыть! – размахивая кольтом, рявкнул Лайл.

Паркер вплотную прижался к двери, как делал до этого Лайл, чтобы хоть немного защититься от ветра и видеть замок и ключи, а также получить пространство для манипуляций с ними. Он перебрал несколько ключей, но ни один не повернулся в замочной скважине. Правда, один вроде бы подходил к замку. Паркер решил попробовать его еще раз. От зверского холода он уже почти не чувствовал пальцев рук и ног.

Вдруг он понял, что Лайл орет словно безумный.

– Хуан! Хуан! Какого черта! Что ты творишь?

Паркер обернулся. Лайл стоял на ступеньках спиной к нему, кричал и размахивал руками вслед пикапу с прицепом, исчезающим в снежной мгле. В последний раз мигнули стоп-сигналы – и Хуан был таков.

В то же мгновение Паркер левой рукой потянул железную дверную ручку на себя и вверх, а правой рукой повернул ключ. Древний замок заскрипел и подался.

Паркер надавил плечом на дверь, ввалился в темную прихожую, закрыл массивную дверь и задвинул стальной засов.

На улице Лайл отчаянно заматерился и закричал на Паркера, требуя, чтобы тот немедленно перестал валять дурака и впустил его.

Вместо этого Паркер поспешно отступил в сторону и прижался спиной к ледяной каменной стене. Очень вовремя – озверевший Лайл расстрелял в дверь всю обойму, проделав в ней восемь дырочек размером с десятицентовик. Через них на сланцевый пол упали тонкие неяркие лучики.

Паркер обхватил себя руками за плечи и затрясся от холода. Изо рта вырывались густые облачка пара.

Он бродил по особняку Англера, закутавшись в пальто и сгорбившись, чтобы сохранить тепло и не позволить крови застыть в жилах. Свет нигде не работал, телефон отключили несколько месяцев назад. Через щели в тяжелых портьерах пробивался приглушенный свет. За окнами буря все так же неистовствовала и швыряла снежные заряды в стены старого дома, но внутрь проникнуть не могла. Как и Лайл. Снег почти полностью залепил единственное окно в библиотеке, остался лишь небольшой свободный участок, через который Паркер попытался разглядеть на улице Лайла или его тело, но ничего не увидел. Он захлопнул дверь перед Лайлом двадцать минут назад.

Однажды ему показалось, что на улице слышен крик. Он остановился и прислушался, но услышал лишь рев ломящегося в окна ветра.

Он развел огонь в камине, взяв для растопки старые книги, а потом побросал туда разломанную мебель. В ход пошли также несколько декоративных поленьев, которые он отыскал в огромном зале на первом этаже. Оранжевые отблески пламени весело заплясали на корешках книг.

Паркеру нужно было такое пламя, которое не только согрело бы его, но и послужило щитом от обезумевшей непогоды и надвигающейся темноты.

После полуночи закончилась мебель, и Паркер принялся кидать в камин книги Англера, в основном немецкие. Буран, похоже, начал понемногу стихать.

Потянувшись к полке за новой порцией «дров», Паркер непроизвольно отдернул руку от томов «Майн кампф». Мысль о необходимости дотронуться до них непонятным образом приводила его в ужас.

Потом он сообразил, что «Майн кампф» нужно предать сожжению в первую очередь. Он швырнул оба томика в огонь – и вдруг из одного вылетел квадратик бумаги и приземлился на пол перед камином.

Паркер нагнулся, чтобы поднять его и также отправить в огонь, но обнаружил, что держит в руках старинную фотографию. Увиденное заставило его разинуть рот от изумления.

В почти полной темноте Паркер слетел по лестнице в холл, подбежал к входной двери и отодвинул засов. От порыва ветра распахнулись обе двери, снег полетел в лицо. Паркер прищурился и стал отчаянно вглядываться в ночь сквозь бушующую снежную бурю.

– Лайл! – крикнул он что есть мочи. – Лайл!

Ответа не последовало.

От автора

Вся эта история – вымысел, но фотография является подлинной.

В истории американского Запада было немало любопытных эпизодов; один из них имел место в 1936 году. Фермер и известный фотограф из Вайоминга Чарльз Белден действительно отлавливал на своем ранчо молодых вилорогих антилоп и развозил их по всей стране на принадлежащем ему моноплане «Райан». Несколько экземпляров он доставил в Лейкхерст, штат Нью-Джерси, где их погрузили на борт немецкого пассажирского дирижабля LZ 129 «Гинденбург» для доставки в берлинский зоопарк.

Фотографию из собрания Чарльза Белдена любезно предоставил Центр по сохранению американской истории из Университета штата Вайоминг.

Мне не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе антилоп. Они должны были прибыть в Берлин вскоре после закрытия гитлеровской Олимпиады 36-го года.

Ч. Дж. Бокс

2011

Кен Брюен

Книга добродетелей

Мой старик:

упертый,

злобный,

беспощадный.

И это – на выходных, когда бывал доволен. Если психопаты вообще бывают довольны.

Его приятели-копы говорили:

– Фрэнк – да Фрэнк просто душу во все вкладывает.

Ну да.

Обычные детишки хвастают:

– Папочка меня сводил на «Янкиз»[4].

А мой зубы мне выбил.

С душой.

Ужасы мирной жизни. Когда он откинул копыта, мне было семнадцать. А мама – мама укатила в Бойсе, в Айдахо.

Тот еще тоже ад.

Хоронили старика с американским флагом. Он был патриот – кто ж спорит.

А я поставил:

«Another One Bites the Dust»[5].

Он бы взбесился, что на похоронах играют «Куин».

Что в наследство?

Книжка.

Зашибись, да?

Умирал отец жутко. Рак медленно пожирал его потроха. Папашины приятели восхищались, что я не отхожу от больного ни на шаг.

Ага.

Хотел удостовериться, что он вдруг не излечится каким-нибудь чудом. Перед самым концом пришел ирландский священник его соборовать и говорит:

– Скоро он отправится к Господу.

Скорее уж к дьяволу. Если повезет.

В свои последние минуты папаша был в полном сознании. Смотрел на меня в ужасе.

Я спросил:

– Страшно тебе?

Он кивнул, едва не плача. Тогда я наклонился поближе и прошептал:

– Вот и славно. И знаешь, будет-то еще хуже.

В мертвых карих глазах вспыхнул гнев, а я сказал:

– Ну и что ты сделаешь? Кого звать будешь, громила проклятый?

Перед смертью папаша хрипел – громко и страшно. В палату вбежал доктор, пощупал ему пульс:

– Примите мои соболезнования.

Я исхитрился не ухмыльнуться. Хоронили старика в дешевом гробу – дешевой душонке под стать. А через неделю мне вручили наследство.

Одна-единственная книжонка.

Красивая, кто спорит, в мягком кожаном переплете, с золотым обрезом. Тяжелая такая.

И вся зачитана до дыр.

Чуднó. Старик ничего, кроме спортивного раздела в «Дейли ньюз», не читал отродясь.

И чтоб книжку?

Что за?..

На обложке потускневшими золотыми буквами значилось:

«Добродетели».

Будто он знал, что это вообще такое.

Пролистал я ее.

???

Повсюду заметки тонким корявым папашиным почерком. На первой странице:

«Когда открываешь книгу, всегда что-нибудь узнаешь».

Конфуций.

Я отложил книжку.

– Самообразованием, что ли, вздумал заняться?

Козел.

Запиликал мобильник.

Звонил Брейди, мой босс. Забубнил:

– Соболезную насчет твоего старика.

Ну да. И прочее в том же духе.

Две минуты языком трепал. А потом:

– Прошлым вечером в клубе беда стряслась.

То есть:

– Где тебя черти носят?

И не вслух:

– Ну, откинул твой старик копыта, но ты-то должен следить, чтобы в клубе дела шли гладко.

Клуб «Кхесань» рядом с центром.

Излюбленное место

мафиози,

копов,

стриптизерш,

всякой мрази,

мелких сошек,

громил,

политиканов.

Место, где все оттягиваются, худо-бедно заключив перемирие.

Моя работа – чтобы все шло гладко. Оружие при входе я никого не просил оставлять, но типов с гонором старался сдерживать. И помощник у меня имелся. Мак-5 подошел бы лучше, но за неимением оного у меня была…

Сиси.

Смертельное оружие.

Брейди помешался на Вьетнаме, как Брюс[6] в свою золотую пору. Сомнительную эту традицию начал еще Джон Уэйн мерзкими «Зелеными беретами»[7]. Стоит поразглагольствовать о проигранной войне – и вот уже кажется, будто ты на ней воевал. И конечно же, Брейди постоянно крутил «Born in the USA»[8], будто это его личный гимн. И без разницы, что сам он с Украины.

Я заправлял клубом, и делал это хорошо.

Учил меня лучший из лучших – самый близкий дружок мой Скотти, но об этом потом.

Я умел ходить по ниточке, балансируя между бардаком и порядком. Когда растешь с папашей, любящим распускать руки, выучиваешься таким вот вещам. А когда мамаша тебя бросает, так уж и вовсе доверия ни к кому. Старик мой, ирлашка во втором поколении, был чувствителен, как всякий законченный психопат. Девиз у него был простой:

колоти ребенка до посинения да крути слезливые песенки –

«Danny Boy»,

«Galway Bay»,

«Molly Malone»[9].

Вылакай бутылку «Джеймисона».

Поплачься о себе несчастном.

Термин такой есть – «неблагополучная среда».

Выпивка, мозги набекрень, буйство.

Но книжки?

Да ни в жизнь.

Так на кой хрен ему этот красивый том в коже? Я открыл еще одну страницу наугад.

И прочел:

«Книга должна быть топором,

способным разрубить

замерзшее море

внутри нас»[10].

Фига себе.

Да если папаша способен был такое цитировать, да еще, господи упаси, в отношении себя, то какого хрена мне тогда делать с тем, что я про него уже знаю и понимаю?

Решил обговорить это с Сиси.

Сиси была малышкой Брейди. Во всех смыслах.

От роду двадцать пять, а опыта на все пятьдесят наберется, гнусного такого опыта.

И жестокого.

Личико потрясающее, глаза редкостного зеленого цвета, ротик, будто бы гением «Плейбоя» сотворенный.

В душе-то Сиси была девушка простая.

И хотела всего-навсего хренову тучу денег.

Желательно к весне.

Красотка редкая: увидишь – обомлеешь.

И что еще хуже, Сиси об этом знала.

И пользовалась вовсю.

И конечно, я ей вставлял. Если уж жизнь твоя – сплошное клише, то уж это самое общее место. Но вот в чем штука, мне с ней вроде как было о чем поговорить. А еще…

Как вам это?

Она читала.

В нашем клубе толклись молодые панки, выращенные на киношках вроде «Казино» и «Толковых ребят».

Разговаривали, как недоделанный Джо Пеши[11], со вставками из Трэвиса Бикла[12].

Книжки? Вот уж нет.

В книжках они не смыслили ни черта – что электронные читалки возьми, что «Нейшнл инквайер»[13]. А вот у Сиси – у той частенько рядом с вегетарианским коктейлем лежала книжка. Последняя, например, называлась «Этика городской девчонки».

Ей-ей.

Так что соображала она неплохо. Добавьте к этому проблески видавшей виды души в умопомрачительных глазах – что получится?

Чувственность с мозгами.

Стоял конец февраля, Нью-Йорк был холоднее, чем глаза моего старика.

Оставался час до открытия клуба, и все шло как обычно:

повар в запое,

официантки воют.

И огромный долг у одного парня. У всех кишка была тонка спросить:

– Ты, недоделок, не хочешь ли счет свой гребаный погасить?

Переведите

меня.

Типа надо задницу лизать и как-то снять денежки с опасного мерзавца.

Сиси хорошо понимала жаргон молодых да ранних.

Объяснила мне, что такое

«гнать пургу».

И еще эту идиотскую манеру – добавлять в конце предложения «ну как же», чтобы получилось ровно наоборот. Типа:

– Хорошо мне.

Выразительная пауза,

а потом:

– Ну как же.

Твою туда!

Но было одно словечко, которое меня выводило сверх всякой меры – универсальный ответ на все.

Типа:

– У тебя жена умерла.

– …а мне фиолетово!

Или даже хорошие новости:

– Ты в лотерею выиграл.

А тебе в ответ:

– …а мне фиолетово.

У меня от этого «фиолетово» крышу сносит.

Тогда прошло уже пять месяцев со смерти моего старика. Ну, пять с хвостиком.

Я считал. Еще бы – и радость ведь можно измерить.

Сиси в пьяном порыве рассказала, что у Брейди в квартире тонна коки и куча денег. Начала придумывать план.

Скотти к тому времени уже три месяца как умер.

Мы вовсю наслаждались моментом, пока не заявился Брейди. Сиси ставила мои любимые песни. У нас уже целая традиция сложилась. Сиси спрашивала:

– Корретто?

Это такая тонизирующая штука на итальянский лад. Кофеин с «Джеймисоном». И песни: U2 и «Bad».

Сразу слышно, как Эдж крут на гитаре.

Лорина Маккенит и «Raglan Road».

Старинная тоска. Ирландское наследство.

Клэш и «Condon Calling».

Потому что они круче всех.

Гретхен Петерс и «Bus to San Cloud».

Изнывающая красота.

Мы уже до середины дошли, и тут распахнулась дверь и ввалился Брейди. Сам он плотный – и мускулы имеются, и жирок. Лицо сплюснутое, в глазах ни капли веселья.

Вот его первая фраза:

– Выключайте-ка это дерьмо.

То есть надо «Born in the USA» ставить.

Снова-здорово.

Сам на взводе.

Каждый раз все новые высоты брал.

Типа:

– Сучка, давай ко мне в кабинет. Обслужи-ка меня.

Просто душка.

Скотти.

Мой лучший и, по правде, единственный друг.

Все говорят (а кто эти «все» – хрен их знает):

«Один друг или вообще нет друзей – разница огромная».

Скотти раньше был управляющим в «Кхесани». Меня взяли его помощником. Папаша наседал изо всех сил, чтобы я пошел по его стопам – тяжелым, скотским стопам – и поступил в нью-йоркскую полицию.

Ну да, хрена с два.

Я ходил на курсы по вечерам. Уразумел, что научиться там можно одному: корысть – это круто.

А я очень хотел быть крутым.

Днем работал – товары по полкам раскладывал. А еще –

как вам это?

Таскал сумки клиентам до машины. Почти невидимкой сделался – унижения, прости господи, хлебнул сполна. А потом

в одну прекрасную пятницу волок целую тонну какому-то мужику сорокалетнему к его «порше». Одет мужик был небрежно, но шмотки дорогие – явно не из «Гэпа»[14] (разве что он «Гэпом» владел), а загар какой – от такого ньюйоркцы на стенку лезут.

Зависть берет? Именно.

Ботинки – итальянские, так и кричат:

– Бедным-то быть – отстой.

Допер я тяжеленные пакеты до машины. Мужик даже глаз на меня ни разу не поднял – сунул доллар. Я говорю:

– Да вы охренели.

Он повернулся, посмотрел на меня голубыми глазищами (чисто Голливуд), засмеялся и сказал:

– Ты же мальчик на побегушках – вот и скажи спасибо.

Кое-что по наследству мне все-таки передалось – взрывной характер.

Вдарил я ему, а он перехватил кулак и спросил:

– Ты совсем тупой, шва?

Что еще за «шва»?

Мужик достал сотню.

– Этого тебе, обаяшке, хватит?

Я на него глянул со значением, мол:

«Повыеживайся еще надо мной – увидишь, что будет».

А потом произошли две вещи, которые изменили мою жизнь.

Во-первых, я его завалил.

Во-вторых, мой начальник все видел – прибежал тут же, помог мужику подняться, беспрестанно бормоча неискренние извинения, и пообещал:

– Сию минуту уволим мерзавца.

Мужик потер подбородок и начальника услал:

– Дайте-ка мне с ним переговорить.

Спросил:

– И что теперь делать будешь – в смысле с работой?

В руке у него все еще была зажата сотня, из губы текла кровь. Ну, я и говорю:

– Не знаю.

Мужик снова на меня посмотрел – внимательно.

– А в клубах тебе как – нравится, в ночных?

– Нравится, чему ж тут не нравиться.

– Хочешь работать в «Кхе»?

Вот такое было прославленное (вопрос – в котором смысле) местечко – можно даже полное имя не называть. Издевается он, что ли?

– Издеваетесь?

Нет.

Абсолютно серьезен.

Мужик-то был ого-го – тот самый, который и превратил это сомнительное заведение в эксклюзивный клуб. Повернулся к своему «порше» и сказал:

– Приходи туда вечером. Ровно в шесть. Черные штаны, галстук на резинке, белая рубашка и ботинки поудобнее.

До меня доходило, но худо. Я переспросил:

– Галстук на резинке?

– Ага, захочет клиент тебя отделать – сначала за галстук схватится, как пить дать.

Я уставился на сотку, которую он запихивал в карман (ничего не мог с собой поделать). Мужик рассмеялся.

– Съездил по физиономии новому боссу: штраф – сотня.

Великолепный «порше» газанул, а я прокричал ему вслед:

– А что за «шва» такая?

– Шва… это шваль.

Это уже потом я узнал, почему он такой

невозмутимый,

спокойный,

тормозной.

Мешал клоназепам с текилой – не только буйство помогает разогнать, но и голову охлаждает вдобавок.

Явился я в назначенное время и кое-как продержался следующие несколько недель. Учился всему на собственной шкуре, в основном лажал. Скотти был из Южного Детройта и с улицей знаком не понаслышке – кого угодно закопает. Обучил меня тонкому искусству – как с мафиози дело иметь: типа счет не оплатили – спускай все на тормозах, пока владелец клуба не решит вмешаться. Скотти меня предупредил:

– Если велят напрямую деньги требовать, раздобудь себе пушку побольше.

И добавил:

– Не будешь голову включать, головы лишишься.

Именно.

Скотти успел заработать кучу бабла – он это называл:

– Творческий подход к воровству.

Творческий подход – это по мне.

Мы с ним начали тусовать по воскресеньям – единственный день, когда клуб не работал. Я его умудрился вытащить на стадион «Шей стадиум». Он, конечно, все равно остался фанатом «Янкиз», но уж благодаря мне хотя бы Рейеса[15] заценил.

Скотти пристрастился к моему любимому «Джеймисону». В наше последнее с ним воскресенье позвал меня в свой обычный паб – «Мерзавец», 39-я Западная улица, между Пятой и Шестой авеню. Там «Гиннесс» наливали – чего еще требовать от заведения? Скотти чем больше пил, тем больше напрягался. Сказал:

– Брейди связан с русской мафией.

По сравнению с этими типчиками итальяшки – младенцы невинные, это я усвоил быстро. Бывали у нас регулярно. И всегда с шикарными женщинами. С физиономии ухмылочка не слазит, мол:

– Не балуй со мной – закопаю.

Я поверил.

Скотти спросил:

– Смотрел фильм такой корейский «Я видел дьявола»?

Не смотрел.

Из азиатского только шлюх пользую. Скотти засмеялся:

– Ну ты и фрукт. Послушай-ка, если я вдруг исчезну, это точно Брейди.

Что?

Я так и спросил:

– Что?

И Скотти рассказал.

Брейди прикидывается американцем, но это прикрытие для связей с мафией. На самом деле этот хрен из Минска… гребаного Минска, каково?

Скотти всегда держал себя в руках, был так крут, что я и представить не мог, что кто-нибудь его уделает. Он словно мысли мои читал:

– У Брейди в квартире бабла лежит – на небольшую страну хватит. Сам мне показывал. Любит повыпендриваться, будто просится, чтоб я его обчистил.

Я переваривал услышанное. Повисло зловещее молчание. Скотти сказал:

– Если – если тебе придется вместо меня впрягаться, а я ударюсь в бега, накопи на пенсию, а потом пристукни Брейди, пока он тебя на тот свет не отправил.

У меня тогда в голове крутилась только папашина книжка, так что я списал все эти разговоры на виски. Сменил тему и рассказал Скотти о своем «наследстве».

Он выложил на стойку пачку мятых двадцаток – на радость барменше. Неудивительно, что они его любили. Любили ведь. Опрокинул последний стакан и сказал:

– Некоторые думают, что можно прикинуться хорошим, даже если сам отъявленный сукин сын, и переписать свою жизнь, как книгу.

Глубокая мысль.

Я не купился и спросил:

– Думаешь, мой папаша это и пытался провернуть?

Скотти встал, накинул пальто из овчины (три сотни баксов – не меньше), посмотрел на меня будто бы с теплотой и сказал:

– Ну да, его персональная «Книга добродетелей».

Мы шли по Пятой авеню, а в спину дул ветер – будто отчаянная мертвая мольба. Остановились на углу, Скотти поймал такси, повернулся, поднял руки, увидел, какое у меня сделалось лицо, и рассмеялся.

– Что – решил, обниматься полезу?

Помолчал немного.

– Что я точно про ирлашек знаю: до сантиментов они не охочи.

Мало о чем в своей жизни жалею – даже о большом дерьме не очень, но Иисус сладчайший, почему же я тогда не сказал хотя бы:

– Спасибо, что дружбаном моим стал. Не волнуйся, я рядом.

Не сказал.

И рядом меня не было.

Вот оно неподдельное ирландское горе.

В понедельник выдался прекрасный нью-йоркский денек. Солнце, воздух холодный, но свежий. Вот поэтому никто и не уезжает.

Никогда.

Скотти на работу не пришел. А через два дня его отметеленный труп выловили в Ист-Ривер.

Я прочитал в своей «Книге добродетелей» (так я ее теперь называл): «Когда случается невероятное, накинь вероятное на счет». Брейди в тот вечер был в превосходном настроении, прямо приплясывал от радости, угощал подонков из разных банд шампанским, со мной почти по-человечески себя вел.

Будто это надолго.

Конечно ненадолго.

Ухмыльнулся мне:

– Скотти съехал.

И:

– Теперь ты босс.

Будто это награда.

Стал я тогда разнюхивать по поводу смерти Скотти?

Не стал, слишком занят был – денежки подгребал.

Шли месяцы, я читал папашину книгу, ел, спал (частенько с Сиси).

Парило меня, что она спит с Брейди?

А вы догадайтесь с трех раз.

Почти дочитал «Книгу добродетелей» и в конце нашел:

«Что за обитель ожидает теперь мою душу?»[16]

Я пробормотал:

– Главное, чтоб горячо было, как в аду.

И подумал:

«Скотти, где же ты, когда так мне нужен?»

Памятуя о том, что…

«Где же я сам был, когда он нырнул в Ист-Ривер?»

Так и шло, пока Брейди не решил со мной покончить. Для начала объявил о неоплаченных клубных счетах.

Буквально за руку меня схватил и прошипел:

– Со счетами разберись.

Я попытался отбиться, подбавил в голос холодцы, насколько духу хватило:

– Скотти бы был с этим поосторожнее.

Брейди ухмыльнулся, да злорадно так, и сказал:

– Жаль, Скотти так и не научился плавать.

И, приплясывая, отошел, бросив на ходу:

– Д’Агостино мне должен, вот об этом и подумай.

Д’Агостино был старым мафиози, задолжал кучу денег. Я спросил:

– Вы и правда рискнете с ним связаться?

Брейди улыбнулся кривой улыбочкой, злобной и злорадной, и ответил:

– Не рискну.

Помолчал немного.

– А вот ты рискнешь.

И добавил:

– Ко вторнику чтоб разобрался.

Дружки-копы были эдаким мерзким приложением к моему папаше. За исключением Кейси. Ну да, ирлашка и коп во втором поколении. Почти ходячий штамп.

Любитель выпивки.

Упертый.

Повернутый на всем ирландском.

Был бы Джин Хэкмен[17] ирландцем – получился бы Кейси. Но ко мне Кейси хорошо относился.

Очень.

После смерти отца сказал:

– Если когда-нибудь что-нибудь понадобится…

Ну и вот.

Мы с ним встретились в ирландском баре рядом с Мэдисон-сквер-гарден. На Кейси были толстый бежевый аранский свитер, тяжелый бушлат и твидовая кепка – будто на прослушивание собрался для фильма «Ирлашка в Нью-Йорке». Копна непослушных седых волос, лапищи с пол-Манхэттена – вот вам ирландцы из нью-йоркской полиции во всей красе. Эти парни не ждали милостей от жизни. Вот уж черта с два. Хватали эту самую жизнь за глотку, поддавали хорошенько, а если и это не помогало, дубасили ее от души.

Кейси устроился в отдельной кабинке – подальше от посторонних глаз (хотя у кого бы пороху хватило глазеть на Кейси). Сказал вместо приветствия:

– Парень, я тебе «Джеймисона» взял. Садись-ка.

Виски двойной, не меньше, и безо льда, боже упаси. Эти ирландские ребята святотатства не терпят. Кейси не взъерошил мне волосы, но было такое чувство, что ему очень хотелось. Даже в восемьдесят я для этих доисторических чудищ останусь «пацаном».

Порядок я знал: пропустим по стаканчику, а потом уж можно медленно обиняками заходить на разговор. Торопиться вздумал – забудь. Кейси заказал жареную картошку и маринованные яйца на закуску (заказывал так – по столу стукнул разок, ей-ей!) и предложил, вернее, скомандовал:

– Налетай.

У этих стариков девиз простой:

– Вяжи-ка их, Дэнно[18].

Когда мы расправились с положенной выпивкой и яйцами, Кейси откинулся на стуле.

– Как жизнь, пацан?

Я соврал, что все путем, и спросил:

– Ты что-нибудь знаешь про Брейди? Босса моего из «Кхесани»?

Кейси вздохнул (словно бы весь Нью-Йорк ветром продуло), покачал огромной головой и сказал:

– Дерьмец форменный, знается с русской мафией. Звери – не люди.

Помолчал немного.

Смерил меня долгим внимательным взглядом – натренировался за двадцать лет на негодяев смотреть (а негодяи – это все на свете, кроме копов и родни).

– Это как-то связано с тем козлиной, которого в Ист-Ривер выловили?

Можно смеяться над этими ископаемыми ревнителями правосудия, но, Господь Всемогущий, котелок у них варит что надо. Без мозгов шариться два десятка лет по Нью-Йорку не выйдет.

Я сказал, хоть и тихо:

– Он дружбан мой был.

Кейси фыркнул (попробуйте-ка фыркнуть, поднеся к губам порцию «Джеймисона» – эффект убойный, но старик не пролил ни капли), опрокинул стакан, хлопнул им по столу и сказал:

– Никогда тебя за засранца не держал, а уж за тупицу и подавно.

Мне хватило ума заткнуться. Повисла тишина… Мало что сравнится с мрачным молчаливым ирлашкой. Наконец Кейси сказал:

– Дай-ка, сынок, мне тебя просветить. Скотти хорошо знали в полиции Детройта, но он был скользкий хрен, так его и не смогли прижать. Отбыл на запад, спелся с Брейди – тоже дерьмец тот еще, имечко себе взял ирландское, чтобы с отморозками проще было дело иметь. Они вдвоем срубили бабла и вложили в клуб, чтобы все шито-крыто. А в прошлом году Скотти решил Брейди подсидеть.

Кейси помолчал.

– Усек, пацан?

Усек вполне.

Кейси добавил:

– Брейди даст тебе в клубе похозяйничать – год, не больше, а потом пристукнет и нового лопуха себе найдет.

Я извинился, вышел в туалет, по пути заказал еще «Джеймисона», а потом так по стенке вдарил, что руку отбил. Вернулся за столик и сменил тему:

– Ты когда-нибудь видел, чтоб мой старик книжками увлекался?

Мы чокнулись, выпили, и Кейси ответил:

– Ни в жизнь. Ты это серьезно?

Я ему рассказал про «Книгу добродетелей». Кейси присвистнул и сказал:

– Я-то в книжках никогда силен не был.

Будто герой второсортного вестерна.

Помолчали немного – подумали, а потом он добавил:

– Матушка моя, Господь упокой ее душу и души всех бедолаг Кейси, иногда пела стих один из Йейтса[19]. Да, именно пела. Помню только: «Ведь на свете столько горя, нам и не уразуметь».

Слава тебе господи, хоть петь не стал. Мало я «Джеймисона» выпил, чтоб такое терпеть. Потом Кейси наклонился, положил лапищу мне на плечо и сказал:

– Фрэнк был не святой, но глубоко внутри оставался хорошим человеком.

У меня желчь взыграла, и я огрызнулся:

– Это как – типа добра желал?

Столько злобы было в голосе, что Кейси отшатнулся.

– Томми, Господи Иисусе, да ладно тебе, он же тебя любил.

Я ответил:

– На свете столько горя… Фрэнк от себя щедро добавил.

На том разговор и закончился.

Кейси велел не подставляться и звонить, если что понадобится. Я вышел из бара и на мгновение пожалел, что огорчил его, а потом подумал: «Это же моего папаши дружок, ну и черт с ним».

В папашиной книжке

была такая заметка на переплете:

«Сшито вручную – самый надежный и самый дорогой вариант. Страницы вшиваются специальным приспособлением».

А потом приписка отцовской рукой:

«Проверить блокноты фирмы „Молескин“, в которых писали Хемингуэй и Чатвин»[20].

Вот уж я озадачился.

И что вовсе странно: когда я держал книжку в руках, мне становилось, черт возьми, хоть и не хочется признавать,

спокойно?

Какого хрена?

Я полез в Интернет, набрал

www.realbooks.com[21].

Копался на разных сайтах, пока не нашел один, где рассказывалось не о том, что в книгах, а о том, из чего они.

Продрался через бесконечный тоскливый текст: как книги печатают, переплетают. Пробормотал:

– Ох уж эти библиофилы.

Это была последняя среда эпопеи в эпопее с добродетелью.

На последней странице папашиной книги приводились цитаты из двух стихотворений – «Небесной гончей» Фрэнсиса Томпсона[22] и «Александрии» Кавафиса[23]. А суть такая: вечно его гнали, жил он в ужасе и, что бы ни делал, от жизни убежать не мог. Типа раз напортачил, так и дальше всегда будешь портачить.

Неудивительно, что копы стреляются, если такое почитывают тайком на досуге.

У Сиси был выходной, и она пришла ко мне – в квартиру на последнем этаже коричневого нью-йоркского особняка, на которую я спускал свои сбережения. Разговорчива была не в меру, ей-ей. Спросила:

– На сколько ты клуб нагреваешь?

На хорошую такую сумму.

Я ответил:

– Если бы.

Сиси не стала настаивать.

Так посмотрела.

Меня прямо обожгло.

А потом и вовсе полыхнуло.

После я выкурил сигарету (очень редко это делаю). Сиси, прости господи, дала.

«Вирджиния слимс».

Не очень-то по-мужски. Она натянула мою выцветшую джинсовую рубашку. Сто лет уже у меня эта рубашка. Смотрелась в ней Сиси что надо – горячая штучка. От нее прямо пар шел, когда она пошла смешать пару шпритцеров с водкой.

Когда мы почти наигрались, Сиси взяла папашину книжку и спросила:

– Читаешь?

Что?

Я ей болван какой-нибудь безмозглый, что ли?

Эгей!

Пролистала книжку.

– Вот это словечко!

Я зашел в большую комнату (на мне была футболка «Янкиз» самого большого размера) и спросил:

– Что там?

Сиси прочитала:

– Несострадный.

– Это что еще, нафиг, такое?

Сиси вытащила из моего потрепанного собрания не менее потрепанный словарик, нашла слово и прочитала вслух:

– Испытывающий радость при неудаче другого.

Посмотрела на меня,

сказала:

– Брейди.

Я возражать не стал.

Сиси вручила мне стакан с коктейлем.

Холодный,

приятный,

как

надежда.

Вот так вот затейливо.

И так же долго.

Я сказал:

– Или мой старик.

Она уселась на диване в позе лотоса и смерила меня долгим взглядом.

Потом:

– Нужно разобраться с Брейди.

Ясное дело.

Как?

Я и спросил:

– Как?

Сиси сделала большой глоток, глядя на меня поверх стакана.

– Нужно его обналичить.

Уж тут и словарь не нужен.

«Я хотел воспитать в себе необъятное и ненасытное любопытство и желание узнать все слова английского языка, звучавшие не манерно и не напыщенно».

Пэт Конрой.

«Неудачный сезон»[24].

Я начал понимать, что для моего старика эта книжка была тщетной и поздней попыткой заиметь себе образование. Достойна ли такая попытка восхищения? Я мысленно сравнил ее с тем ужасом, который он мне внушал всю свою никчемную жизнь.

Часики тикали: мне вроде как пора было идти к мафиози – требовать, чтоб уплатил по счету. Он бы, конечно, воспринял это как крайнее проявление неуважения. Этот тип раз официанта отметелил до полусмерти: тот подошел слишком близко, когда психопат из-за стола вставал (не оплатив ужин, разумеется).

Да этот козлина никогда (в смысле ни разу в жизни) чаевых не оставлял.

Вполне веская причина надрать ему зад. У меня имелся незарегистрированный «Браунинг-9». Заправляешь в моем клубе – заимей что-нибудь посерьезнее понтов.

Сиси все продумала.

Брейди снимал хату на 45-й Западной улице между Мэдисон и Пятой авеню. Вечером по пятницам звал туда Сиси, чтоб она… его развлекала. У нее был ключ, и она мне дала дубликат.

А еще хренову тучу коки. Сказала:

– В спальне рассыпь везде, будто посиделки с кокой были, а потом все слетело с катушек.

У самой Сиси был запланирован обед с какими-то друзьями, большими шишками, стопроцентное алиби. У меня алиби никакого не было, что при некотором раскладе тоже говорит в мою пользу.

Пистолет нельзя было отследить. Я его нашел год назад – за сиденьем в вип-зале.

В пятницу ближе к полудню я чувствовал себя совершенно спокойно. Убрать Брейди будет чертовски приятно. Такое странное чувство, будто я при этом и старику своему дам сдачи. Оделся как обычно (как принято на убийство одеваться – не знаю): старые джинсы, потрепанная ветровка, ношеные «Конверсы» – на размер мне малы. Можно в кровь наступить и оставить копам отпечаток.

Все прошло как по маслу.

Когда я вошел, Брейди расхохотался. Валялся на диване в снежке по самые уши. Проквакал:

– Господи Иисусе, вот уж думал, у тебя кишка тонка меня грабить.

Почему он не перепугался?

Мозги от коки спеклись… В таком отрыве был, что не до испуга.

Сначала всадил пулю ему в живот, послушал чуток, как он хнычет, порадовался – вот она расплата… Но хорошенького понемногу, так что еще три пули в тупую башку.

И все на этом.

Рассыпал коку по хате – будто снегом припорошило.

Нашел чемодан с деньгами.

Ага, представьте себе, чемодан!

Бабла на два новых клуба хватит.

И свалил оттуда.

Тихонечко.

На следующий день явились копы.

Ей-ей.

Один угрюмее другого. Оба – «плохие полицейские».

Второй спросил,

подвигая ко мне книжку:

– Ваша?

– Это ж отцовская книга!

Добавить я ничего не успел, потому что первый сказал:

– Отпечатки на ней ваши есть?

Ордер у них имелся, и чемодан нашли в два счета.

Сиси.

Стерва.

Я, конечно, постарался ее примазать, но алиби было безупречное. Более чем.

Адвокат у меня, молодой совсем, хорошо знал эту их модную манеру выражаться. Сказал:

– Волноваться совершенно не о чем.

Заглянул в протокол и добавил:

– Ну как же.

Я откинулся на спинку жесткого тюремного стула, посмотрел на него и протянул:

– А мне…

на хрен…

фиолетово.

Рид Фаррел Коулмен

Книга призраков

Куинс, Нью-Йорк, 2011

Якоб Вайсен знает о смерти все – так знают близнеца, с которым выросли вместе. Продержавшись три года в пяти концентрационных лагерях, он видел смерть в самых зверских ее проявлениях и получал от нее самые жестокие уроки. Но тот период обучения завершился семьдесят лет назад. Смерть придержала для Якоба только один, финальный урок – и ждать его осталось недолго.

Вайсен не боится, поскольку тысячу раз имел возможность убедиться, что смерть дарует покой. Не боится – но и не спешит с ней встретиться. Слишком уж отчаянно он сражался за жизнь в те адские годы, чтобы теперь сдаться по такой банальной причине, как старость.

– Зейде[25], о чем ты думаешь? – спрашивает Лия, внучка Вайсена, заметив его хмурость.

– О смерти.

– О нет! Ну сколько можно?!

– Мэйдэлэ[26], однажды пойдет дождь. Вода поднимет меня, как пролитое на асфальт масло, и унесет в канализацию. Был человек – и нет его. Никто не оплакивает масляные пятна, а мы… мы, пожалуй, еще меньше заслуживаем скорби.

– Зейде, прекрати, пожалуйста. Терпеть не могу, когда ты вот так…

Лия крутит баранку. Они выезжают из аэропорта Кеннеди на скоростное шоссе Ван-Вик.

– Не нравится, когда я правду говорю?

– Это только твоя правда, зейде, не всеобщая.

Он задирает рукав пиджака, закатывает рукав рубашки и стучит узловатым пальцем по дряблой коже предплечья с выблекшей татуировкой лагерного номера.

– Нет, мэйдэлэ, это не только моя правда, это просто правда. Я постиг правду масляных пятен и пепла… Сегодня ты жив, а завтра тебя нет, и все, ты забыт. А из забвения нет возврата.

– Забывают не всех, – раздраженно возражает Лия. – И тебя, и твоего друга Исаака Бекера будут помнить. Ваши имена навсегда связаны с «Книгой призраков».

«Ну конечно, „Книга призраков“. Вот же дерьмище, – сетует Якоб. – Насчет того, что мы с Исааком навсегда связаны, Лия права. Но откуда ей знать, что мы с ним дружили, как паук с мухой?»

Якоб пугается собственных мыслей. Слишком много накопилось горечи и вины за десятки лет, и достаточно малейшей трещины в самообладании, чтобы все это хлынуло наружу. Он решает не говорить ни слова, пока не приедет на аукцион. Уж что-что, а держать язык за зубами он умеет. Там, где пришлось осваивать эту науку, плохим ученикам двоек не ставили – их наказывали пулей или «дезинсекцией». Хочешь выжить – помалкивай. А еще учись обманывать, ложь должна стать твоей второй натурой. Особенно ценилась она в Биркенау, в «предбаннике» газовой камеры.

«Не забудьте повесить бирки, чтобы после душа забрать ваши вещи».

Эту подлую фразу он научился выдавать без запинки и абсолютно уверенным тоном на идише, немецком, русском, украинском, польском, венгерском, чешском, голландском… Список длинный. Иногда по ночам Якоб просыпается с многоязыкой ложью на устах. Охранник Хайльманн, редкостный подонок с куском угля вместо сердца и физиономией точно место авиакатастрофы, любил однообразно пошутить над Вайсеном. После того как очередную партию мертвецов отвозили на тачках к печам, он говорил: «У вас, евреев, останутся ужасные воспоминания – как ваши соплеменники не смогли вернуться за своим барахлом. Кстати, интересно, куда они все отправились?»

Каждый раз он смеялся, и этот смех ранил, точно нож. Якоб не мог понять, почему столько лет спустя вспоминает Хайльманна. Как будто вдруг разом закровоточила тысяча колотых ран.

Есть немалая ирония судьбы в том, что Якобу Вайсену все-таки не удалось удержать рот на замке. Однажды после войны глупая и ненужная ложь круто изменила его жизнь. С тех пор Якоба преследует призрак Исаака Бекера с его проклятой книгой. Книгой, ради которой этот болван принес себя в жертву. Ирония эта горька, и с годами она все горше, и временами Якоб давится ею, точно разлившейся желчью.

Давится он и сейчас, пока Лия ведет машину по Лонг-Айлендской магистрали к изломанному абрису Манхэттена, к зданию, где проходят аукционы редких книг. И Якоб задает себе в тысячный, нет, в десятитысячный, в миллионный раз тот самый вопрос, что возник еще в лагере, освобожденном Советской армией: почему?

По-че-му?

Всего-навсего шесть букв, всего-навсего три слога. Но это самый острый вопрос во Вселенной, когда он бьется в человеческое сердце. Почему ты не сохранил благоразумие, когда в госпиталь к тебе пришел человек из агентства по переселению евреев? Почему наплел про Исаака Бекера и «Книгу призраков», если и без того имел все шансы попасть в Америку?

И вопрос не оставался без ответов – их рождало подсознание, – иногда вполне логичных и до того жутких, что ночь напролет не уснешь. Он не желал иметь дела с советскими, поскольку был непосредственным свидетелем их варварства и не видел разницы между ними и нацистами. Не испытывал и охоты строить новую жизнь на кровавых руинах Европы или драться с британцами за историческую родину в Палестине. Только Америка! Когда от тебя остались жалкие лохмотья, нужен новый мир, где можно из этих лохмотьев что-то скроить. Якоб Вайсен внушил себе, что, если в глазах американцев он будет выглядеть героем, они уж точно заберут его к себе за Атлантику. Всем известно: у американцев к героям слабость. Поэтому он взял факты и срастил их с вымыслом, с преувеличениями, – создал миф о своем спасении. Вот только теперь, когда до Манхэттена считаные минуты езды, этот миф выглядит сущим проклятием.

– Якоб Вайсен, правильно? – прочла в анкете жгучая брюнетка из агентства по переселению. Весьма хороша собой, деликатная, она бегло говорила на идише. – Тут написано, что вы хотите переселиться в Соединенные Штаты или Канаду.

– Только в Штаты. Внимательнее посмотрите, в графу альтернативного выбора я тоже вписал США, но кто-то зачеркнул и поставил Канаду.

Женщина не удержала улыбку.

– Якоб, почему только Штаты? – спросила она, открывая перед ним вожделенную лазейку.

И Вайсен рассказал ей о том, как его отчаянный друг детства Исаак Бекер, Писака (даже эсэсовцы его так называли), за полтора года, проведенных в Биркенау и других лагерях комплекса Аушвиц, написал роман с главным героем, у которого не было имени, только кличка – Цыган.

– В этом романе, – объяснял Якоб американке, – Цыгану являются призраки людей, с которыми он познакомился в лагере, перед тем как их задушили газом. Каждый призрак рассказывает свою историю, и Цыган ее запоминает, чтобы поведать миру, если сам останется жив. Исаак так и не раскрыл мне названия книги, но для меня она – «Книга призраков».

– Якоб, это поразительно, но я не понимаю, какая тут связь с вами или вашим ходатайством о переселении в Соединенные…

Вайсен перебил собеседницу, повел дальше свой рассказ:

– Дело в том, что по вине литературного таланта Исаак стал, так сказать, личной собственностью обер-лейтенанта Кляйнманна. Вроде любимой зверушки. Кляйнманн снабдил Исаака блокнотом и авторучкой, чтобы тот записывал свои сочинения. Мерзавец и знать не знал, что блокнот нужен моему другу для работы над «Книгой призраков». Исаак только притворялся, что пишет рассказы на потеху нацистской свинье. В благодарность за придуманные байки полковник не отправлял Писаку в душевую. И хитрость работала, пока очередной рассказ не понравился Кляйнманну настолько, что было решено отобрать блокнот у автора и сохранить. Исаак протестовал, но что толку? Кляйнманн глянул на первую страницу, увидел текст на венгерском и запер блокнот в письменном столе.

– Как ни увлекательна эта история, я все же не понимаю, чем она может помочь в вашем случае. – Но дрожь в голосе выдала волнение агентши.

– Бедняга Исаак запаниковал и пришел ко мне. Он объяснил ситуацию, сказал, что боится, как бы из-за его неосторожного поступка не пострадал весь барак. «Если заподозрят, что вы все знали о моей книге и не донесли, – сказал он, – кто знает, как вас накажут?»

И рыбка села на крючок! Да как крепко!

Женщина протянула через стол руку, положила ее на кисть Якоба.

– Пожалуйста, расскажите, что было дальше.

– Мы с Бекером под покровом ночи забрались в контору, где Кляйнманн прятал книгу. А он вдруг явился и застал нас за возней с замком. Я пырнул это чудовище в горло острым куском стекла. Вот сюда, – тихо пояснил Якоб, дотрагиваясь до нежной белой кожи на шее американки. – Но еще раньше он ранил в ногу моего приятеля. Я хотел остаться и помочь, да тот отказался наотрез. Для него важнее всего на свете была книга. «Ты должен выжить, – сказал он, – и любой ценой спасти ее. Чтобы мир узнал о творившихся здесь злодеяниях». И я пытался выполнить просьбу. Завернул блокнот в тряпье и санитарную клеенку, которую выменял у охранника. На следующее утро спрятал сверток на телеге с золой для ближайшей фермы, – по слухам, ее хозяин был связан с польским Сопротивлением. Или вы не в курсе, что поляки удобряли поля нашим пеплом? Живые мы им были не нужны, зато мертвые…

– О боже! – ахнула собеседница, и по щекам побежали слезы. – А Бекер? Что сталось с Исааком Бекером?

– Его пытали. Потом он висел распятым у всех на виду. Умирал трое суток, его клевали птицы.

– А книга? Удалось ли ее найти? – Брюнетку объял жгучий интерес.

Якоб Вайсен пожал широкими плечами:

– Пропала бесследно. Наверное, тот поляк запахал ее в землю. Боюсь, ее судьба так и останется для нас загадкой.

На этом Якоб мог бы и закончить разговор, но не закончил. Его настолько воодушевило участие женщины, ее слезы, ее красота, что он решился сделать еще один шаг.

– Как видите… Простите, я невежлив. Нельзя ли узнать ваше имя?

– Ава, – чуть покраснела она. – Ава Левински.

– Как видите, мой долг – отправиться в Америку и рассказать обо всем нашему народу. Он увидит фотоснимки лагерей, но может не узнать об ужасах, пережитых нами, немногими уцелевшими европейскими евреями. «Книга призраков» потеряна, однако необходимо объяснить нашим людям в США, что не все узники шли как овцы на бойню – некоторым удалось сохранить гордость. Бесстрашие Исаака, его труд – все это должно стать достоянием гласности. Помните, что он мне сказал, перед тем как я его оставил возле трупа Кляйнманна? «Чтобы мир узнал о творившихся здесь злодеяниях».

Вот так родилась легенда об Исааке Бекере и «Книге призраков». Правда выглядит несколько иначе, но не осталось живых, чтобы оспорить историческую версию Якоба Вайсена. В его бараке последний узник умер от тифа накануне прихода советских войск, а из эсэсовцев, ухитрившихся избежать правосудия или внесудебной расправы после войны, не нашлось желающих выступить с разоблачающей критикой. Так что власти США удовлетворили просьбу Якоба Вайсена, и несколько месяцев спустя он начал новую жизнь за океаном.

Якоб поселился в Бруклине, на Фостер-авеню, в однокомнатной квартире на первом этаже викторианского дома, и занялся шматом, швейным ремеслом, устроившись закройщиком в ателье на Тридцать второй улице. Ничто не помешало бы ему в тишине и достатке скоротать холостяцкий век или обзавестись женой и детьми, но хотелось максимально увеличить разрыв между настоящим и прошлым, поэтому Якоб Вайсен стал зваться Джеком Вайзом и даже обратился в адвокатскую контору с целью легальной смены имени и фамилии.

Все сложилось бы совершенно иначе, если бы не та девушка, а кто-нибудь другой беседовал с ним в больнице после войны.

Когда одолевало одиночество – а это происходило постоянно, – Джек вспоминал красивую молодую американку с черными как смоль волосами, орудие, с помощью которого он претворил в реальность мечту о новой жизни. Вспоминал ее беглый идиш, теплую и мягкую руку, гладившую его кисть, и нежную белую шею, к которой он прикоснулся пальцами. Мысленно он нараспев, как колыбельную, повторял ее имя в шуме и сутолоке метро, когда ехал на работу или возвращался в пустую квартиру. Мисс Ава Левински… Мисс Ава Левински… Мисс Ава Левински… Бывали минуты слабости, когда он подумывал, не нанять ли частного детектива для ее поисков. Но так и не рискнул – внушил себе, что слишком опасно строить вместе с ней будущее из мокрого песка своей лжи.

Как-то раз в безоблачное весеннее утро Джек Вайз сидел на волноломе, спиной к парашютной вышке. Он обзавелся привычкой ловить рыбу по воскресеньям в любую погоду. Жара или холод, сушь или хлябь – без разницы; лагеря закалили его. Вставал с первыми лучами солнца, добирался на метро до Шипсхед-бей или до конца кони-айлендской линии и забрасывал удочку. Рыбалка – единственное развлечение, которое он себе позволял. Одинокое это занятие спасало от удушающего чувства вины, от воспоминаний о пережитых в Польше ужасах. Только в воскресные утра ему удавалось полностью изгнать из ноздрей вонь горелого человеческого мяса.

То утро выдалось особенно погожим: легкий бриз, запах морской соли вперемешку с ароматами закусочной «Натанс фэймос», детский смех – все это он бы запомнил, даже если бы не подцепил акулу и не вытащил ее из воды, чем привлек к себе толпу зевак. С добычей в руках он позировал перед фотокамерами, как ему казалось, добрый час, а на самом деле несколько минут. Наконец он отправил бестию к ее хозяину Нептуну, толпа рассосалась, и другие рыбаки вернулись к своим удочкам.

И вдруг раздался ее голос:

– Якоб Вайсен!

Он изо всех сил притворялся, будто не услышал, внушал себе, что разум шутит шутки, но понимал: это она. Джек крепко зажмурился и взмолился к Господу – впервые с 1933-го, с того года, когда Всевышний оглох, – чтобы она ушла. Но его сердце молилось совсем о другом.

– Якоб, – повторила она и на этот раз схватила его за плечо.

И все, на этом его воля к сопротивлению иссякла. Сердце получило ответ, ибо взывало оно к слабому и одинокому человеку, а не к холодному, отчужденному богу.

– Мисс Ава Левински, – произнес Джек Вайз, поворачиваясь, чтобы увидеть лицо, о котором мечтал три года. И на краткий миг его объял страх. – Вы ведь все еще мисс Левински?

– Да, но надеюсь, это ненадолго.

– Мы об этом позаботимся, юная леди, – пообещал он, склоняясь к ней и нежно целуя в губы.

И этот поцелуй открыл ему путь к Исааку Бекеру, к «Книге призраков», к пожизненной одержимости. Джек Вайз понял, что не будет объяснять, почему сменил имя и так внезапно перебрался с потогонной фабрики в примерочную «Изящных мужских костюмов „Бекермана и сыновей“», а покается в грехах прямо здесь и сейчас. Глядя на девушку и не веря в свое счастье, он мысленно произносил отрывки из этой исповеди.

«Мисс Ава Левински, позволь мне кое-что рассказать о человеке, с которым ты только что целовалась. Он лжец, убийца и лицемер. Помнишь ту историю о его друге и книге? Доля правды в ней есть. Книга была, и этот лжец знал Исаака Бекера с детских лет, когда они жили по соседству в крошечном немецком городке возле польской границы. Но они не дружили, а наоборот, враждовали. С первой же встречи люто ненавидели друг друга. Якоб всегда считал Бекера мечтателем и глупцом, а сам в глазах Исаака был приземленным и расчетливым. И когда оба оказались в лагере, взаимное отвращение только усугубилось. Мужчина, за которого ты собралась замуж, в бараке был ликвидатором, он убивал голыми руками тех, кто воровал пайки и стучал эсэсовцам. Но с другой стороны, своей ложью он способствовал гибели единоплеменников – нацистов в Нюрнберге повешено вдвое, если не втрое меньше. Конечно, мисс Левински, Бекер тоже не был святым. Талантливым рассказчиком – да, но ведь он стакнулся с Кляйнманном, чтобы не выгребать из печей золу. И за каждую байку, сочиненную для ушей обер-лейтенанта, Бекер получал отсрочку от смерти и даже доппаек. А ведь эта еда не с неба падала, ее недодавали другим. Часто ценой рассказа были одна-две смерти.

Это правда, что Кляйнманн забрал блокнот. Но, мисс Левински, стоящий перед вами лжец не пошел с Бекером выкрадывать „Книгу призраков“. Он же не сумасшедший. Нет, Бекер отправился в одиночку. И это он, а не лжец, прикончил обер-лейтенанта Кляйнманна, проткнув ему печень, а не горло. А хотите знать, как поступил мужчина, с которым вы целовались? Заложил Исаака за несколько хлебных корок и черпак супа из крыс. Был там и Цыган, но он не стал героем Бекеровой книги. Этот человек жил в другом бараке и якшался с охраной, его стараниями в лагерь попадал и выносился разный мелкий товар. Не кто иной, как Цыган, спрятал „Книгу“ на телеге с золой. Что же касается настоящего содержания „Книги“ – о том лжец и убийца не имеет ни малейшего представления. Может, Бекер записывал кулинарные рецепты, или стихи, или венгерские ругательства. „Книга призраков“! Да этих призраков столько, что не поместятся во все книги мира.

Правда и то, что Бекера пытали и распяли и что птицы выклевали его глаза».

Ничего такого Джек ей не выложил, а вместо этого поведал душещипательную историю о том, как погано ему жилось в Польше. Он вообще не испытывал ни малейшего желания обсуждать свою лагерную жизнь.

– Потому-то я и сменил имя. Потому-то и тружусь в поте лица – хочу стать американцем. Что было, то было. Оставим прошлое в его могиле, вместе с мертвыми.

Аву такое объяснение как будто удовлетворило. За океаном она достаточно наобщалась с бывшими узниками концлагерей, чтобы понять, почему мало кого из них тянет на откровенность. За краткий период ухаживания Джеку ни разу не был задан вопрос о Бекере или «Книге призраков». А что в конце концов она оплошала, так виной тому море шампанского на свадебном банкете. Болтая с мистером Бекерманом, работодателем Джека, Ава проговорилась о прошлом своего жениха.

– Выжил в лагере? Джеки? Подумать только! – изумился Бекерман. – А я ни сном ни духом!

– Он что, не говорил вам о «Книге призраков»?

– Ни словечка!

– А мне рассказал в первую же встречу. Он тогда лежал в больнице, и звали его Якоб, и…

И в ту же секунду, глядя через весь ресторанный зал на Бекермана, Джек по его лицу моментально понял, что влип. А вернувшись через два дня из медового путешествия к Ниагарскому водопаду, услышал, что шеф ждет его у себя в кабинете.

– Вот что, Джеки, твоя жена рассказала мне о книге, а я переговорил с моим раввином, – с густым акцентом сообщил старик Бекерман. – Видел бы ты его реакцию! Он весь как на шпилкс, на иголках, места себе не находит. Джеки, он ведь мудрый человек, наш ребе Гринспэн. Считает, что ты обязан рассказать людям о твоем друге и его книге. Как бы ни было тебе больно, нельзя держать эту историю в тайне. Не поделиться ею с твоим народом – это позор, шанда. Ребе просил поговорить с тобой, вразумить. В следующее воскресенье в нашем храме будет специальное собрание, он хочет, чтобы ты выступил перед нами.

Джек даже не пытался протестовать. Он давно знал, что роковой день рано или поздно наступит. Было и практическое соображение: мистеру Бекерману он обязан крышей над головой и пищей на столе. Тем и другим он очень дорожил – уж чему-чему, а этому лагеря учат хорошо. Разочаровать нанимателя – все равно что совершить самоубийство в профессиональном плане. Да и нравился ему старик.

Поэтому Джек явился на собрание и выступил. К великому его облегчению, на том дело и затухло.

Лишь несколько раз в течение года по просьбам представителей еврейской общины он повторял свой рассказ. И только когда героическим Писакой Бекером, другом его детства Якобом Вайсеном и «Книгой призраков» заинтересовался Форвард, легенда попала в прессу. Не много времени понадобилось нью-йоркским таблоидам и «Таймс», чтобы ее раскрутить.

А что Джек Вайз? Разумеется, он уже не мог расплести клубок своей лжи. Подхваченный потоком истории, сознавал, что невозможно двигаться вспять. Если все плывут по течению, он тоже не будет сопротивляться – авось не скоро потонет.

Стремясь извлечь из ситуации максимум пользы, он вернул себе имя Якоб Вайсен. От платных выступлений никогда не отказывался, даже побывал в Аргентине и новом государстве Израиль. Деньги не бывают лишними, к тому же Ава вынашивала первенца и надо было копить на дом на Лонг-Айленде. Мистер Бекерман, сама любезность, отпускал Якоба в любое время.

До 1952-го не нашлось свидетелей, способных подтвердить или опровергнуть историю Вайсена, и книгу тоже никто не откопал, так что жизнь вошла в уютную и бедную событиями колею. Снова забеременела Ава. Сын, трехлетний Дэвид, рос проказником. Жили они в Ванте, в одноэтажном длинном доме, а работал Якоб на Лонг-Айленде, куда ездил пять раз в неделю на электричке, а не на метро.

Освенцим (Аушвиц), Польша, 1946

Ничто не удерживало Бронку Качмарек на семейной ферме возле Освенцима, зато желания убраться оттуда ко всем чертям было хоть отбавляй. Перед уходом нацисты «попрощались», убив ее родителей и старшего брата; сама она пряталась на сеновале и слушала хлопки «вальтера». Не прошло и недели, как взвод солдат Советской армии заполнил образовавшуюся с уходом немцев пустоту. Сразу по прибытии они увели с фермы последнюю убогую коровенку, а Бронку почти непрерывно насиловали двое суток. Судя по обращению с ней, русские ненавидели поляков едва ли меньше, чем немцев. В общем, теми и другими она была сыта по горло. Те – чудовища, но и эти ничем не лучше.

За восемь месяцев она распродала по соседним фермам и на черном рынке все, что не было прибито гвоздями. Такой большой срок понадобился для того, чтобы не вызвать подозрений. Возможно, предосторожность была излишней – большевики, проглотившие страну, считали частную собственность пережитком капитализма. Не пшеница, а отчаяние давало в послевоенной Польше самые обильные урожаи. Только одну вещь Бронка не продала – ту, которую глаза бы ее не видели. Маленькую, завернутую в изорванную полосатую пижаму еврея из концлагеря. Откуда она узнала, что это был еврей? На тряпке не было шестиконечной звезды, но остался ее силуэт. Она не любила евреев, как и ее отец, человек суеверный. На ферму однажды приехала телега с золой, и отец вскоре отвел Бронку в сторону и показал сверток.

– Что это, папа?

– Ихний клад, – ответил тот шепотом, как будто скотина могла подслушать.

– Может, там деньги? Или алмазы жидовские? Дай-ка я развяжу узел и посмотрю.

Отец прижал сверток к груди.

– Нет, Бронка! Ни за что! – Он перекрестился и сплюнул. – Я это нашел, и я это должен сохранить! Иначе быть нам проклятыми. Пускай евреи убили Христа, но все-таки они избранники Божьи. У них есть сила!

Бронка подняла отца на смех:

– Сила?! И на что ее хватает, этой силы? Растекаться по небу сизым дымом? И для чего они избраны, для скотской смерти на бойне?

Она получила такую затрещину, что следы толстых крестьянских пальцев не сходили несколько дней. Бронка злилась на себя за то, что память об отце лучше всего сохранила этот его удар. Сверток же, так много значивший для родителя, остался единственной ниточкой к нему. И поскольку Бронка Качмарек не имела охоты и времени размышлять о судьбах Вселенной, она просто зашила сверток в подкладку пальто и под покровом ночи в кузове грузовика с картошкой навсегда покинула Освенцим.

Склонностью к самоиронии она никогда не обладала, а потому не придала значения тому обстоятельству, что через два года после отъезда с фермы очутилась в Западном Берлине, замужем за англичанином по имени Дэниел Эпстайн. Симпатичный, поджарый Дэниел работал на Всемирную службу Би-би-си, и хоть был галахическим евреем, не упрашивал Бронку перейти в его веру. Если на то пошло, он вообще редко обращался к ней с просьбами. Для него она была больше домоправительницей, чем женой. Утром поцелуй при расставании, вечером поцелуй при встрече – ее это более чем устраивало. После тех приключений с русскими при мысли о близости с мужчиной, будь он хоть эталонный красавец с безупречными манерами, ее бросало в холодный пот.

Так продолжалось три года, пока однажды утром Бронка не попала под грузовик возле местного рынка. Куда бы ни отправилась в тот момент вечная душа, даже Бронка оценила бы иронию, заключавшуюся в расставании с нею.

Разбираясь с вещами покойной жены, Дэниел в глубине платяного шкафа нашел пальто, в котором Бронка уехала из Освенцима. И если бы он не обхлопал карманы в поисках чего-нибудь ценного, жизнь Якоба Вайсена и дальше текла бы в относительно мирном русле. Но Дэниел Эпстайн обхлопал – и обнаружил за подкладкой поношенного пальто завернутый в ветхую тряпицу блокнот. Какой прок можно извлечь из находки, он даже не догадывался, зато сразу понял, к кому следует обратиться. К человеку, с которым был знаком более чем близко.

Проведя семь лет в Штатах, Макс Баумгартен, бывший офицер армейской разведки, на войне занимавшийся в основном переводом документов, попал в Берлин в качестве корреспондента «Геральд трибьюн». Ему безумно нравилась эта работа, дававшая, помимо прочего, возможность утолять особого рода зуд подальше от любопытных глаз. Максу, в отличие от Дэниела, не требовалось женское прикрытие, но, будучи британцем, он должен был блюсти приличия. Черт возьми, Дэниел даже изображал скорбь после смерти Бронки, даже отказался «встречаться» с Максом, пока не закончится внушительный период «траура». Так что спустя неделю после похорон крестьянки для Макса стал неожиданностью – конечно же, приятной – звонок Дэниела.

Они договорились встретиться в съемной квартире, за которую раз в месяц платили наличными, не называя владельцу своих настоящих имен. Даже через семь лет после войны фунт и доллар пользовались в Европе уважением, и тому, кто ими расплачивался, лишних вопросов не задавали. Еще оставалось сколько-то дней до конца оплаченного месяца, но Макс полагал, что Дэниел, лишившийся своей польки, больше не захочет снимать это жилище.

Первым прибыл Макс. Он накрыл стол: горящие свечи, бутылка «Вдовы Клико» довоенного разлива в ведерке со льдом, банка охлажденной жемчужно-черной икры, сметана, поджаренные ломтики багета. Но когда явился Дэниел с бумагами, завернутыми в лохмотья пижамы, у его приятеля моментально пропала похоть. Макс пришел в сильнейшее возбуждение.

– Да будь я проклят! Это же «Книга призраков»!

У Дэниела голова свесилась набок, как у растерявшегося щенка.

– Чего?

– Разве Бронка тебе не говорила, что она родом из Польши? – ответил Макс вопросом на вопрос.

– Сказала, но не сразу. Должно быть, стеснялась. Но водка по вечерам развязывает язык, особенно когда ее вволю. Бронка мне призналась, что выросла на ферме…

– …Рядом с Освенцимом, – договорил за любовника Макс.

– Откуда ты знаешь?

– После войны я вернулся домой, и родители потащили меня в наш старый шул[27]. Там выступал с лекцией один менш[28], который выжил в Аушвице. Он рассказал жуткую легенду, как в Биркенау они с приятелем прикончили лейтенанта СС, похитили книгу и вывезли ее за пределы лагеря в телеге с пеплом, служившим удобрением для окрестных полей. История донельзя увлекательная, жаль только, что полная чепуха. Ты же знаешь, большинство выживших испытывают громадное чувство вины, им стыдно, когда их обвиняют, особенно другие евреи, в том, что они как бараны шли в гетто, а оттуда в душегубки. Вот я и решил: парень просто сочинил героическую сказку, чтобы как-то оправдаться самому и оправдать людей, которые на его глазах погибли от рук нацистов. Получается, я ошибся.

– Похоже, что так. Откроем?

Макс порывисто схватил Дэниела за руку.

– Нет! Дай мне сначала кое-что разузнать насчет ее потенциальной стоимости и исторического значения. С такой вещью обращаться нужно исключительно осторожно. Оставим ее пока здесь – это место надежное. – Макс взял сверток. – Дома поищи в бумагах Бронки сведения о ее семье и о той ферме. Очень важно выяснить источник происхождения…

Дэниела настолько взволновал шанс войти в историю, что он вмиг позабыл про траур и опустился на колени.

Нью-Йорк, Лонг-Айленд, Ванта, 1952

Ава повезла Дэвида к своим родителям в Скарсдейл. Когда вернувшийся из утренней поездки в Твин-Лейкс Якоб Вайсен усаживался читать газету, кто-то позвонил в дверь. В этом звуке не было ничего зловещего, дата и время суток тоже не сулили беды, а рыбалка всегда придавала Дэвиду жизненных сил. Так что в прихожую он шел едва ли не с радостью.

От хорошего настроения не осталось и следа, когда сквозь стекло входной двери он увидел полного мужчину в плохо сидящем костюме и мятой фетровой шляпе. Гость представился Карлом Ольсоном из «Геральд трибьюн».

– Чем я могу быть вам полезен, мистер Ольсон?

– Неправильный вопрос, мистер Вайсен. Или к вам следует обращаться «мистер Вайз»?

– Вайсен.

– Повторяю, вопрос стоит иначе: чем могу быть вам полезен я, вернее, моя газета?

– Извините, мистер Ольсон, но я вас не понял.

Гость слишком долго пробыл в репортерской шкуре, чтобы не заметить, как насторожился собеседник. Он совершенно не желал ссориться с Вайсеном, а потому перешел к плану «Б». В левой руке Ольсон держал тонкую папку; открыв ее, он достал фотографию восемь на двенадцать и показал через стекло.

– Мистер Вайсен, вы узнаете эту вещь?

Собеседник мог бы ничего не говорить, Ольсон понял ответ по мимике – зрачки расширились, на лице сполохом молнии отразился страх. Якоб Вайсен был близок к потере сознания – а ведь он не падал в обмороки уже со второго наряда на уборку трупов из газовой камеры.

Быстро взяв себя в руки, Якоб сказал:

– Простите. Это был просто шок.

– Так вы считаете…

– …что это блокнот Исаака, «Книга призраков»? Знаю, вы ждете именно такого ответа, но не могу сказать с уверенностью. – Якоб солгал. – Прошло восемь лет. Все эти годы я воевал сам с собой, хотел и забыть, и вспомнить. Да к тому же любой прохвост, слушавший мой рассказ о «Книге», может изготовить внешне похожую. Видите ли, Ольсон, этих страшных полосатых пижам тогда были миллионы, их и нынче в мире сотни, а то и тысячи. Я часто рассказывал, как купил у того охранника, мерзавца Хайльманна, кусок черной клеенки. А поверх клеенки обернул «Книгу» тряпьем. – Вайсен жестикулировал, будто аккуратно сворачивал невидимую ткань. – Это была пижама злосчастного товарища по бараку – в ту ночь он уснул и не проснулся. Длинной полосой, оторванной от рукава, я надежно обмотал сверток и затянул прочный узел. – Он показал, как тянет за концы невидимую полосу, и даже скривился при этом. Имитировать – дело нехитрое.

Приводя этот аргумент, Якоб не сомневался, что «Книга» настоящая. Ведь он упаковал ее именно так, как потом описывал. Упаковал и отдал Цыгану с поручением тайно вывезти из лагеря на золовозке. Но всякий раз Якоб опускал одну подробность – силуэт шестиконечной звезды, легко заметный на этой фотографии. Стоило его увидеть, и на Якоба накинулись все былые ужасы. Будто вонью печей повеяло с фотоснимка.

– Ольсон, вы уж меня извините, но нельзя же было не догадываться, как такая фотография может подействовать на такого, как я.

Слишком уж бурно протестует этот лагерник, подумал репортер – и счел за лучшее не перечить Вайсену, а спросить:

– Но кому и зачем это может понадобиться? Я про подделку.

Якоб пожал плечами:

– Ну, мало ли причин… Например, извращенное чувство юмора. Денежный интерес. Порча репутации. Все, что угодно. Кстати, где эта вещь?

– В Западном Берлине.

– Занятно. И как она там оказалась?

– Нюансов я не знаю, – ответил Ольсон. – Вроде какая-то женщина несколько лет назад бежала из Польши, прихватив эти бумаги.

– Женщина?

– Ага. Она жила на ферме около Аушвица.

Снова будто молния осветила лицо.

– И кто теперь владеет свертком? – У Якоба дрогнул голос.

– Мистер Вайсен, вряд ли я вправе делиться с вами этой информацией. Прошу подтвердить, что это действительно «Книга призраков». Больше мне ничего от вас не нужно.

Якоб опять угодил в собственноручно сплетенную паутину лжи. Ему требовалась передышка, минута на размышления.

– А зачем это вам? Хотите написать статью?

– Еще не решил, – ответил Ольсон. – Пока только проверяю – надо же убедиться, что это не откровенный фальшак. Возьмусь предположить, что рано или поздно вас попросят засвидетельствовать подлинность.

– Рано или поздно?

Парень тянет время, сообразил Ольсон. Догадка, порожденная первой реакцией Вайсена на фотоснимок, лишь окрепла. Но в репортерской работе догадки, мнения и впечатления мало значат. Надо было получить от Вайсена подтверждение, так что Ольсон надавил:

– Мистер Вайсен, а ведь вы не ответили на мой вопрос. Считаете ли вы эту вещь явной подделкой?

– Нет, – будто издали донесся до Якоба собственный голос. – Явной – не считаю. Но и не могу сказать наверняка…

– Благодарю вас, сэр, – перебил Ольсон, поворачиваясь к нему спиной. – На сегодняшний день я получил все, что хотел.

Федеративная Республика Германия,

Западный Берлин, 1952

«ЯВ подтверждает возможную подлинность свертка. Ольсон».

В тот день, когда Ольсон отправлял шифровку для Макса Баумгартена, у телетайпа в берлинской редакции «Геральд трибьюн» дежурил Эрнст Флеш, тот самый сотрудник, который пересылал запрос Макса в Нью-Йорк. Под левой мышкой Флеш носил маленький шрам – след ожога. И в ФРГ – Западной Германии, и на востоке, в ГДР, такими шрамами сразу после войны обзавелись многие. В ретроспективе это выглядит сущей глупостью, ведь пятно, оставшееся после выжигания татуировки с группой крови, красноречиво указывало на факт, который эти люди так старались скрыть, – на принадлежность к войскам СС.

То обстоятельство, что у телетайпа сидел бывший солдат ваффен СС, не привело бы к катастрофе, будь Макс Баумгартен чуть больше похож характером на своего любовника Дэниела. Сдержанный и осторожный Дэниел нипочем не доверил бы столь важное сообщение оператору телетайпа. Он бы все сделал сам, но Макс, даром что служил в военной разведке, часто совершал безрассудные поступки. А с Эрнстом Флешем ему особенно «повезло» – вряд ли нашелся бы другой бывший эсэсовец, способный понять значение переписки Макса Баумгартена и Карла Ольсона.

К несчастью Макса, этому капралу довелось недолго послужить в Биркенау под началом некоего обер-лейтенанта Кляйнманна, каковой офицер приблизил его к себе. Не кто иной, как Флеш, после гибели Кляйнманна железнодорожными костылями прибивал к кресту кисти и ступни Исаака Бекера.

Он выдернул из аппарата лист с сообщением, скомкал и бросил в мусорную корзину. Почти так же легко было выяснить адрес Баумгартена, проникнуть в дом под предлогом доставки важного послания из Нью-Йорка и удавить еврея рояльной струной, которую крепко держали руки в перчатках. И лишь когда из санузла вышел второй мужчина, мокрый после душа, дело усложнилось – но не настолько, чтобы Флеш не справился. Казалось, вид бездыханного тела на полу ошеломил этого второго куда меньше, чем собственная нагота в присутствии незнакомца. Не дав голому опомниться, Флеш нанес апперкот пястью и своротил нос набок. Дэниел зашатался и рухнул без чувств. Флеш вынул старый вальтер, набросил Дэниелу на лицо подушку, вдавил в нее ствол и нажал на спуск. А потом подождал затаив дыхание, не всполошатся ли соседи.

Не всполошились. Никто не звал полицию, не визжал, не носился по коридору, не лупил в дверь. Эрнст Флеш выдохнул и приступил к обыску, не забывая переворачивать выдвижные ящики и опра́стывать банки с продуктами. В тот же вечер ту же процедуру он повторил в квартире Дэниела Эпстайна, но свертка не нашел и там.

Нью-Йорк, Лонг-Айленд, Ванта, 1952

Далеко не всегда результат совпадает с целью, вот и Эрнсту Флешу не удалось сделать дело по-тихому. На двойное убийство газеты Западного Берлина откликнулись огромными заголовками – даже больше, чем у лондонских и нью-йоркских газет.

Разумеется, репортеры лишь вскользь касались природы отношений между Максом Баумгартеном и Дэниелом Эпстайном, но не требовалось гениальности, чтобы читать между строк. Благодаря веянию времени и энергии Карла Ольсона история имела продолжение, да еще какое скандальное! Его версию о связи между расправой в Западном Берлине и «Книгой призраков» подхватили все газеты от Нью-Йорка до Йоркшира, от Пекина, штат Иллинойс, до Пекина китайского. Об Исааке Бекере и Якобе Вайсене теперь не слышал только глухой и не читал только слепой.

В жизни Вайсена наступил ужасный период – хуже было разве что в Биркенау. Даже после того, как улегся поднятый Карлом Ольсоном шум, Якоб не обрел покоя. Разгоралась холодная война, близилась казнь Розенбергов, антикоммунистическая паранойя ширилась, как эпидемия гриппа; на всем этом фоне история «Книги призраков» заложила причудливый вираж. Буквально в одночасье легенда из героической и жизнеутверждающей превратилась в нечто подозрительное и смутно-зловещее. Рождались версии о принадлежности Исаака Бекера к советской разведке и зашифрованных секретах, которыми набита его «Книга». Либо русскими, освободившими узников Аушвица, был завербован Вайсен. В этом случае лживая «Книга» подсунута с целью опорочить в глазах американцев их новых союзников, западных немцев. Подобные бредни не выдерживали никакой критики, но кого это смущало в 1952-м?

Больше всего Вайсена взбесил визит чиновника из Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Мало того что лощеный говнюк явился допрашивать Якоба в манере гестапо или КГБ – он посмел третировать и Аву!

– Ваша девичья фамилия Левински, не так ли, миссис Вайсен? – Следователь не ждал ответа. – Вы дочь Сола Левински, адвоката, обслуживающего бакалейный профсоюз. Это так?

– Совершенно верно.

– А вам известно, что председатель этого профсоюза обвиняется в связях с Нью-Йоркским комитетом Социалистической рабочей партии?

– Нет.

– Как думаете, ваш отец слышал об этом обвинении?

Ава была само хладнокровие:

– Полагаю, вам надо спросить у моего отца.

Разговор продолжался в том же духе. Якоб отвечал коротко, он от отчаяния едва язык себе не откусил – понимал, что на самом деле виноват не этот инквизитор с его беспочвенными инсинуациями и плохо скрываемым антисемитизмом, а он сам. Якоб, и никто другой, навлек беду на свою семью.

До судебного преследования не дошло, но в те дни для разрушения судеб хватало слухов и сплетен, и особенно доставалось евреям, говорившим с иностранным акцентом. И вообще, кому нужна правда, когда есть разнузданная демагогия?

По сравнению со многими другими, Якоб и Ава оказались счастливчиками, государство не испортило им жизнь. Куда больше, чем от HUAC[29], они пострадали от Карла Ольсона и поднятой им шумихи.

С тех пор как легенда о «Книге призраков» стала мировой сенсацией и сделанные Максом Баумгартеном фотоснимки тряпичного свертка попали в прессу, Якоб не знал ни сна ни отдыха. Еврейские организации собрали деньги и наняли детективов. Федеративная Республика Германия пустила по следу убийцы собственных ищеек, это был акт искупления и жест уважения к еврейскому народу. По слухам, правительство Израиля отрядило на поиски «Книги призраков» моссадовских охотников на нацистов. В те дни казалось, что все авантюристы, все репортеры-фрилансеры, все зарубежные правительства забыли прочие дела и кинулись добывать проклятый блокнот. И конечно же, всем до зарезу понадобилось проинтервьюировать Якоба Вайсена.

Мало того что постоянно менялись слухи о местонахождении «Книги призраков» – менялись и слухи о ее содержании. Из коварной сказки она превратилась в смесь легенды о Святом Граале с романом «Мальтийский сокол». Часа не проходило без звонка, телефонного или дверного.

Миновали месяцы, если не годы, пока эта суета не улеглась и Якоб с Авой не смогли полностью посвятить себя детям. А потом и внукам. Конечно же, чертова «Книга» не соизволила раз и навсегда уйти из их жизни. Она непременно напоминала о себе, стоило очередному беглому нацисту попасться в руки закона.

Год суда над Эйхманом был поистине адским. А фильмы на тему холокоста, такие как «Ростовщик», «Список Шиндлера», «Марафонец», «Шоа», «Досье „ОДЕССА“», «Мальчики из Бразилии» и даже «Продюсеры», снова и снова загоняли Якоба обратно в им же самим сотворенный ад. С появлением Интернета стало только хуже. Но к тому времени Вайсен уже вышел на пенсию и перебрался с семьей в Бойнтон-Бич. Ава умерла в 2002-м, и на недолгий срок Якоба объяло поистине дзенское равнодушие. Что случилось, то случилось, потерянного не вернешь. Но он тогда не знал, что история еще не закончилась.

Федеративная Республика Германия,

Берлин, 2009

Поначалу объявили, что теракт осуществила Аль-Каида, поскольку эпицентр мощного взрыва располагался в считаных метрах от входа в метро. И лишь на следующий день, после того как спасатели извлекли из-под обломков старого дома выживших и собрали куски взрывного устройства, стало ясно, что это «выстрел из прошлого». По всей вероятности, двухсотфунтовая бомба выпала из брюха «Б-17» или «Б-24». Зарывшаяся в землю, она пролежала под тротуаром шестьдесят с лишним лет.

Когда сменившие спасателей чистильщики разгребали щебень, от авиабомбы сдетонировала взрывчатка другого рода. Из груды битого кирпича, искореженного металла, древесной щепы и алебастровой пыли кто-то достал блокнот, завернутый в ветхую лагерную пижаму. По предписанию суда было проведено расследование, которое выявило зыбкую связь между «Книгой призраков», Бронкой Качмарек и Дэниелом Эпстайном, ненадолго пережившим свою жену. В интервью главный следователь высказал предположение, что в снесенном доме когда-то снимали квартиру Дэниел Эпстайн и Макс Баумгартен. Конечно, нельзя сказать с уверенностью, что «Книга призраков» была спрятана под половицей или за шкафом, но согласитесь, такая догадка напрашивается. Одно не вызывает сомнений: никто из десятков людей, снимавших квартиру с тех пор, не обнаружил тайник.

Нью-Йорк-Сити, Манхэттен, 2011

Они наконец приезжают, и наступает Судный день. «Аукцион Квинби» любезно предоставил своего человека; тот уже поджидает на тротуаре, чтобы проводить Якоба Вайсена в здание. Но седой и сгорбленный гость недовольно мотает головой и что-то бурчит.

– Зейде, пожалуйста, повежливей, – увещевает Лия.

– Простите старика, – извиняется Якоб, любуясь тонкой и гибкой блондинкой из «Квинби».

– Конечно, мистер Вайсен. Прошу следовать за мной.

Блондинка отворяет для гостей дверь, а другой сотрудник фирмы отправляется парковать их машину.

Наконец-то Якоб видит сверток, найденный на развалинах два года назад. Впрочем, нет: он летал в Берлин, чтобы засвидетельствовать подлинность «Книги». И это могло породить новую ложь. Достаточно было сказать: «подделка, мастерская, но подделка».

Он так и намеревался поступить до самого последнего момента – но произнес совсем другое: «Это сверток, который я в сорок четвертом положил в телегу с золой».

Якоб стоял в шаге от смерти, он слишком устал от разрухи, в которую вверг собственную жизнь. Сейчас он не мог солгать. Вдобавок ему, как и многим другим, очень хотелось понять, ради чего этот идиот Исаак Бекер принес себя в жертву. Вайсен моментально узнал силуэт звезды, и сердце забилось сильнее. И хотя прошло шестьдесят пять лет с того дня, как сверток лег в золовозку, от него пахло гарью, в этом Якоб мог поклясться.

Архивисты, историки, начальники музеев, религиозные лидеры и бывшие узники концлагерей не сошлись во мнениях о том, как следует обращаться с находкой. Некоторые утверждали, что ее надо аккуратнейшим образом распаковать и все компоненты – пижаму, клеенку и саму книгу – отправить на изучение и сохранение. Другие возражали: нельзя рисковать, очень уж легко повредить вещь, имеющую столь огромную историческую ценность. Третьи настаивали, что вообще нельзя прикасаться к свертку – от этого пострадает его духовная сущность.

Ждали распоряжений от правительства ФРГ, но оно уклонилось под тем предлогом, что едва ли имеет право решать подобные вопросы.

Дали результат интенсивные поиски кровной родни Исаака Бекера, продолжавшиеся без малого год. Хайман Яблонски, троюродный брат, двенадцатилетним мальчишкой вместе с семьей попал в Треблинку и выжил, а после войны поселился в бруклинском Мидвуде. С Исааком он никогда не встречался и легенды о «Книге призраков» ранее не слышал, а теперь считал, что является ее законным владельцем. Характером Яблонски оказался схож со своим троюродным дядей. Человек скромного достатка, он был бы не прочь извлечь прибыль из свертка, однако понимал его многоуровневое значение.

От будущих участников аукциона потребовали гарантии соблюдения ряда жестких условий владения. Маленькие фрагменты пижамы и санитарной клеенки, а также отдельные страницы книги безвозмездно передаются библиотеке Яд Вашем, Мемориалу жертвам холокоста в Израиле, Музею холокоста в Вашингтоне, Музею «Аушвиц» в Польше и Мемориалу жертвам холокоста в Берлине для постоянной экспозиции; все же остальное будет ежегодно перевозиться по разным музеям и мемориалам планеты и демонстрироваться на полугодовых выставках. А после смерти Хаймана Яблонски «Книгу призраков» приобретет Яд Вашем по заранее назначенной цене.

В главном зале «Квинби» стоит возбужденный гул. Здесь собрались многочисленные журналисты и дипломаты из Соединенных Штатов, Израиля, Германии и Польши. Тут же и начальство музеев и мемориалов холокоста. Ну и конечно, присутствуют заявленные участники аукциона, все до одного. Чтобы не допустить продажу реликвии отрицателям холокоста, представителям человеконенавистнических организаций или иным субъектам, способным нарушить условия хранения и уничтожить реликвию, торги по телефону в этот раз исключены. У всех на виду стоит специально для «Книги призраков» сконструированный плексигласовый перчаточный бокс, не лишенный сходства с камерами для работы с плутонием. Решено снять обертки с «Книги» сразу по ее продаже. Для зачитывания фрагментов текста приглашены специалисты по лингвистике.

Но наибольшее оживление в этом зале, полном государственных мужей и знаменитостей, богачей и мудрецов, вызывает прибытие Якоба Вайсена. Кто-то хлопает в ладоши, другой подхватывает, и вот уже все на ногах, и аплодисменты оглушительны. Старик подавлен таким приемом – но об этом знает только он, и никто не догадается о причине подавленности. Якоб просит разрешения отлучиться на минуту и уединяется в мужском туалете.

Там он наполняет раковину умывальника холодной водой, окунает в нее лицо, а когда выпрямляется, видит в зеркале себя молодого. Исаак Бекер с черными дырами вместо глаз, с кровоточащими стигматами застыл у него за спиной, чуть справа.

– Да, Бекер, – кивает зеркалу Якоб, – я знаю, что должен сделать.

И лезет в карман.

Потом Якоб напивается из сложенных ковшиком ладоней и возвращается в главный зал. Там он садится между перчаточным боксом и Лией. Начавшийся с двух миллионов долларов торг длится меньше, чем ожидал Вайсен. Когда цена дорастает до пяти миллионов, Джеффри Мейер, управляющий несколькими хедж-фондами и владеющий внушительными пакетами акций многих крупных компаний мира, вдруг показывает, что готов заплатить двенадцать. Никто не пытается повысить цену, аукционист стучит молотком по конторке и заявляет:

– Продано!

Якоб, которого все хуже держат ноги, позволяет несколько раз сфотографировать себя возле Мейера и перчаточного бокса, а затем садится. Наступил момент, которого он ждал и боялся больше шестидесяти лет. Переполненный зал зачарованно умолкает – вперед выходит специалист по архивному делу и просовывает руки в перчатки, совсем не такие жесткие и неподатливые, как те, что используются при работе с опасными веществами. В ящике лежат наготове тонкие, деликатные инструменты; с их помощью архивистка аккуратно развязывает узел и разматывает длинную полосу пижамной ткани. После этого она разворачивает клеенку и обнажает книгу, которой Исаак Бекер так дорожил, что заплатил за нее собственной жизнью.

Зал ахает. Слабые, с тяжелыми веками глаза Якоба узнают «Книгу призраков» сразу. Края чуть обветшали и прибавилось грязи, но это точно она.

Разумеется, в том, что в свертке оказалась «Книга призраков», нет ничего удивительного. В Германии находку просветили задолго до сегодняшнего аукциона. Сканирующие устройства настолько чувствительны, что даже увидели фрагменты записей Бекера, но распознать текст не удалось.

Все с той же осторожностью архивистка переворачивает обложку, и лингвисты придвигаются к ящику, чтобы увидеть поблекшие строки на первой странице. Текст проецируется на большой экран позади конторки, на установленные тут и там для удобства публики телеэкраны.

– Венгерский! Точно венгерский! – слышит чьи-то возгласы Якоб Вайсен, уже проваливаясь в небытие. У него слипаются глаза – таблетки, целый пузырек которых он проглотил в туалете, берут свое. До смерти остались считаные удары сердца.

– Что там написано?! – выкрикивает какой-то журналист.

– «Книга призраков», – отвечает лингвист.

Якоб Вайсен качает головой. Какая ирония судьбы! Там не стихи, не кулинарные рецепты, не колоритные венгерские ругательства. И что теперь значит правда, погребенная под горой лжи?

Ответа на этот вопрос не будет. Время вышло.

Якоб Вайсен вздыхает последний раз и валится ничком.

Кто-то потом скажет, что видел, как старик улыбался в миг своей смерти.

Питер Блаунер

Последний завет

Доктор взял дрожащими руками специальную прищепку и сунул в рот. Порой это был единственный – хотя и приносящий боль – способ широко раздвинуть челюсти. Очень осторожно он пропихнул головку булавки в рот, до самых десен, и попытался вставить ее между стиснутых зубов.

С трудом сдерживая слезы, он приступил к совершению внутренней сделки. Тупую пульсирующую боль он стерпит, если это позволит отказаться от морфина и сохранить ясность ума. Временами казалось, будто раскаленный вертел пронзает скулы, но он держался, хотя глаза туманились от слез. В глубине души он боялся лишь подавляющих, парализующих волю страданий, которые рано или поздно сделали бы его беспомощным, поставив крест на деле всей его жизни.

Стояла осень тысяча девятьсот тридцать восьмого года, по радио передавали неутешительные новости. В марте немцы вторглись в Австрию, не встретив никакого сопротивления. Доктор старался внушить себе, что это еще можно пережить. Однако вскоре ввели расовые законы и издали указы об имуществе евреев, якобы полученном нечестным путем и поэтому подлежавшем немедленной конфискации без предупреждения. Когда его книги начали сжигать прямо посреди улицы, он шутил о том, какой большой путь прошла цивилизация. «В Средневековье сожгли бы меня самого». А потом нацисты появились в его собственном издательстве и, угрожая пистолетом его сыну, конфисковали бухгалтерские книги. После этого в его венскую квартиру на улицу Берггассе, девятнадцать, без приглашения пришли люди из гестапо и унесли с собой шесть тысяч шиллингов наличными. Оставалось лишь искать помощи у влиятельных друзей из-за границы, выбрать страну, где он с семьей мог бы найти приют, если бы они каким-то чудом бежали из Австрии, прихватив с собой остатки ценностей.

Теперь он в Лондоне, а войска Гитлера заняли Польшу. Как сообщили по радио, фюрер потребовал от чехов покинуть Судетскую область. А в Австрии коричневорубашечники, орудуя дубинками, переколотили витрины в магазинах, принадлежавших евреям. Оставшимся в стране родственникам доктора угрожала опасность, на их улице почти каждую неделю происходили грабежи и погромы. Всего этого нельзя было ни предотвратить, ни хоть как-то сдержать. Между тем рак уже распространился почти по всему его организму.

В последнее время доктор перенес несколько серьезных операций: ему удалили большую часть верхнего неба с правой стороны, и потребовался протез, разделяющий рот и носовую полость. Фрейд называл его «монстром» – протез постоянно раздражал слизистую рта и мешал говорить. Его выговор никогда не был благозвучным, но теперь, когда слова давались ему с трудом, стал гнусавым и неприятным для него самого. Он не признавал обезболивающих, кроме простого аспирина. Старику было восемьдесят два. Рукопись его последней и самой рискованной книги, которая пугала и в то же время волновала доктора, лежала на столе, ожидая завершения. Для работы требовался ясный ум. Но следовало как-то отвлечься, чтобы легче переносить мучения. Он вынул прищепку изо рта и покрутил там пинцетом, чтобы между протезом и нижней челюстью образовалась щель. Затем он воткнул туда кубинскую сигару, чиркнул спичкой и закурил, откинувшись на кушетку, где пациенты, такие как Дора и Человек-крыса, делились с ним своими самыми страшными тайнами и душевными волнениями.

Он уже давно был заядлым курильщиком. Недуг разрушал его тело с тысяча девятьсот двадцатого года, и если бы дочь Анна увидела отца с сигарой, она бы страшно рассердилась. Но это было единственным удовольствием, оставшимся старику в чужой стране. Правда, вопреки его ожиданиям, после уплаты непомерно высоких налогов и пошлин нацисты вдруг вернули мебель и книги из его кабинета в Вене. Немного успокоившись, он огляделся. У стены стояла знаменитая кушетка с бархатными подушками и персидским ковром, рисунок на котором был столь же ярким и замысловатым, как и сны пациентов, оказывавшихся на ней. У изголовья примостилось зеленое кресло-бочонок: оно позволяло доктору быть вне поля зрения пациента и делать заметки. На стенах висели фотографии, перевезенные из венской квартиры: высеченный в скале храм Абу-Симбел, Сфинкс, задающий загадку Эдипу, и несколько близких друзей. Покрывало, книжные полки и даже рабочий стол терялись среди множества египетских древностей, в числе которых были статуэтки Осириса, Исиды и богини-воительницы. Но самое почетное место занимала фигурка Афины. Своим невозмутимым видом и задумчивостью она напоминала доктору любимую дочь Анну. Он провел немало часов в этом кабинете, окруженный знакомыми вещами, и все равно тосковал, чувствуя себя потерянным. Теперь же, сделав первую затяжку, он приободрился и вновь стал властным и мудрым. Запах сизого дыма пьянил, проникая в легкие, и воскрешал в памяти лучшие времена. Да, иногда сигара – это не просто сигара.

– Отец, что ты делаешь? – В дверях появилась Анна. – Отдай мне эту гадость.

Она двинулась вперед, протягивая к нему руку. Любимая дочь. Увы, девочка выросла слишком умной, на свою беду, и оставалась незамужней в свои сорок три года. Доктор беспокоился о ней, тем более с учетом высокой степени вытеснения, выявившейся в результате проведенного им самим психоанализа. И все же она была его отрадой и подавала большие надежды на будущее. Самая младшая из шести детей в семье и самая способная, острым умом и проницательностью она напоминала отца; тот твердо верил, что однажды она и сама станет выдающимся психоаналитиком. Во время бегства из Австрии ей пришлось взвалить на себя тяжелую ношу. Что еще важнее, только ей он позволял ежедневно устанавливать протез в свой горящий от боли рот, и только она могла продолжить дело всей его жизни, когда он уйдет.

– Откуда она у тебя? – спросила Анна, забирая сигару.

– Недавно приходил этот назойливый мистер Дали и принес ее, – признался доктор. – Его картины меня не впечатляют, а вот сигары по-прежнему бесподобны.

– Раз ты куришь, значит ты такой же ненормальный, как он. Ты же сам доктор, так почему не слушаешься своего врача? Разве ты недостаточно болен?

– Верно, но если ты не хочешь моей немедленной смерти, позволь мне докурить эту сигару.

– Вздор, – ответила она и вытащила сигару из его сморщенных пальцев, – если не образумишься, совсем лишишься челюсти.

– Тогда пусть мне сразу отрежут голову, и дело с концом, – процедил он сквозь зубы.

– Ладно, послушай, к тебе пришел посетитель.

– Ему было назначено?

Переезд и бессонница в последнее время совсем выбили его из рабочего графика.

– Нет, и я не уверена, что его стоит принимать.

– Кто же это?

– Антон Зауэрвальд.

Доктор сидел в своем рабочем кресле прямо, словно древний тотем. Одна нога свисала с подлокотника. Услышав это имя, он встрепенулся.

– Зауэрвальд из Вены?

– Он самый.

Фрейд взглянул на лицо дочери, на ее слегка вытаращенные глаза, и скривил рот в подобии улыбки.

– Он ждет внизу, – добавила Анна.

Доктор погладил седую бороду, уход за которой в последнее время стал для него обузой.

– Чего он хочет?

– Он мне не докладывал, – Анна заговорила торопливо, в несвойственной ей манере. – Настаивает на приватной беседе. Говорит, дело чрезвычайно важное. Странно, как его вообще пустили в страну.

– Некоторые англичане все еще уповают на мирный исход, – пробормотал доктор. – Они пока не испытали на себе вражеского натиска.

– Я велела ему уйти, но он очень настаивал. Вежливо попросил хотя бы сообщить о своем визите и назвать имя вашего общего знакомого, Йозефа Херцига.

– Ну хорошо, зови его, – со вздохом согласился доктор, разгоняя застоявшийся в воздухе дым.

– Ты уверен?

– Мне просить тебя дважды?

Анна глянула с отвращением на сигару, дымящуюся в ее руке, и вышла из комнаты.

До него донеслись подчеркнуто вежливые голоса из передней и щебет птиц из сада. На лестнице послышалась тяжелая поступь, и доктор напрягся. Он пожалел о сигаре, которую забрала дочь.

– Доктор Фрейд?

Перед ним стоял человек лет тридцати, среднего телосложения, со светлыми волосами и серо-голубыми глазами, в темном твидовом костюме, узком в талии и широком в плечах – вероятно, приобретен у одного из лучших венских портных с приличной скидкой. Нос покраснел и казался восковым, словно его слишком сильно терли. Под мышкой он держал пухлый кожаный портфель для документов.

– Извините, что не встаю вам навстречу, – процедил доктор сквозь зубы и красноречивым жестом обвел свое дряхлое тело.

– Понимаю, – кивнул Зауэрвальд. – Могу я присесть?

Фрейд указал на простой деревянный стул около книжного шкафа. Однако Зауэрвальд занял зеленое кресло доктора, стоявшее у изголовья кушетки.

– Вы знаете, кто я? – спросил он, повернув кресло так, чтобы в упор глядеть на доктора.

– Мне знакомо ваше имя.

– Не сомневаюсь. – Зауэрвальд положил портфель на колени. – Много лет назад я учился у профессора Йозефа Херцига в Венском университете.

– Херциг был хорошим человеком и неплохо играл в карты, – сказал доктор, делая паузы в словах. – А вы тогда работали химиком.

– Да, я заведовал лабораторией в Вене, когда меня наняло правительство.

– Э-э…

– Конечно же, это было давно, тогда кое-кто носил нагрудный знак Отечественного фронта[30] на лацкане и свастику за отворотом пиджака. Национал-социалисты считались группой террористов, ответственной за взрывы по всей Вене. От меня требовалось сотрудничать с полицией и анализировать состав взрывчатых веществ, использованных в бомбах. В этом я преуспел, поскольку благодаря нашему общему другу доктору Херцигу развил в себе такие качества, как терпеливость, наблюдательность и способность к тщательному планированию.

Фрейд прикрыл рот ладонью, скрывая усмешку. Он и виду не подал, что уже слышал эту историю перед отъездом из Вены. В действительности Зауэрвальд превосходно разбирал и анализировал взрыватели, поскольку сам создавал их за день до того в своей лаборатории. Вот и вся терпеливость, наблюдательность и способность к тщательному планированию.

– Полагаю, вы приехали ко мне не для разговоров об артиллерийских орудиях, – как ни в чем не бывало заметил Фрейд.

– Разумеется, господин профессор, вы правы, – согласился Зауэрвальд, похлопав по своему чемоданчику. – У нас есть дела поважнее. В последнее время вы наверняка слышали обо мне, ведь я состою в национал-социалистической партии. Мне и моим товарищам поручили изъять незаконно нажитое имущество евреев в пользу германского государства. Кроме того, я должен особенно внимательно присмотреться к вам и членам вашей семьи.

– Понимаю.

– Доктор Фрейд, вы, разумеется, помните, как в Вене к вам в издательство и на квартиру пришли представители партии, дабы провести тщательное расследование и конфисковать соответствующие бухгалтерские записи.

Разбой с одобрения правительства. Доктор поморщился, и протез вонзился в его травмированное нёбо. Надавив языком, он попытался удержать инородный предмет. Нацистские варвары пришли в издательство и, угрожая пистолетом его сыну Мартину, обчистили сейф до последней монеты, а затем явились к доктору домой и забрали шесть тысяч австрийских шиллингов как ни в чем не бывало. Но что самое возмутительное, гестаповцы увезли на допрос его драгоценную Анну, а он ходил из угла в угол, беспрестанно курил, будучи не в силах ни есть, ни говорить, и тревожился, как бы ее не забрали в лагерь Дахау, о котором уже ходили слухи. А когда она наконец вернулась, измученная, но невредимая, он плакал и клялся употребить все силы, оставшиеся в изъеденном болезнью теле, чтобы устроить их побег из Австрии.

– Вы могли не знать, – продолжал Зауэрвальд, – но я тоже побывал в вашем издательстве после того, как там потопталось стадо этих баранов, и забрал все, что они не заметили.

– Насколько я помню, там мало что осталось. – Фрейд беспокойно заерзал на вращающемся стуле.

– Напротив, эти идиоты были так заняты, набивая карманы деньгами, что пропустили самое ценное – ваши книги и записи.

Фрейд ничего не ответил, лишь поправил очки и внимательно всмотрелся в собеседника.

– Каюсь, хоть я и слышал, как высоко ценит вас профессор Херциг, но так и не удосужился ознакомиться с вашими работами.

Зауэрвальд потер свой чемоданчик ухоженными руками, входя во вкус.

– Как я уже сказал, мои интересы лежали главным образом в области химии, поэтому до сих пор меня не слишком занимали подавляемые желания и скрытая агрессия. Но, изучив ваши записи, я обнаружил ранее неведомый мне мир. Вы великий мастер по раскрытию чужих секретов, не так ли, господин профессор?

– Да, некоторые так утверждают, – возразил Фрейд, пожав плечами. – Однако я нахожу это толкование психоанализа поверхностным и примитивным.

– В самом деле? – Зауэрвальд притворно надулся, выпятив нижнюю губу. – Что ж, доктор Фрейд, я, кажется, раскрыл кое-какие ваши секреты.

Доктор судорожно глотнул воздух. Холодная струя проникла сквозь отверстие во рту и обожгла нёбо.

– Не понимаю вас.

Зауэрвальд достал из чемоданчика кипу бумажных листов.

– Вот переписка с банками Цюриха, Парижа и Лондона. Вы многие годы отправляли деньги за границу, что абсолютно незаконно.

Доктор молчал.

– При выезде из Австрии вас могли задержать и заключить в тюрьму вместе со всей семьей, – укоризненно произнес Зауэрвальд, повысив голос. – С вашей стороны это чистейшее предательство, которое заслуживает наказания.

Доктор попытался кончиком языка поправить протез, чтобы расслабить напряженные связки.

– Вас следует наказать по всей строгости закона, – говорил Зауэрвальд, брызгая слюной. – Вы наживались на неврозах буржуазии, а тем временем наш народ умирал с голоду. Вы нарушали расовые законы, ограничивающие еврейское тунеядство. Вы совершили государственную измену, утаивая эти деньги от государственной казны.

С этими словами Зауэрвальд хлопнул рукой по чемоданчику, по-прежнему выпуклому, будто содержимое все еще находилось внутри. Голос его начал срываться, а черты лица стали жесткими.

– Возраст и слава не послужат вам оправданием, – продолжал он. – Вы должны болтаться на виселице вместе со всей вашей семейкой, а не жить припеваючи в окружении любимых статуэток и фотографий, попивая чай, заваренный на кухне дочерью. Мне ничего не стоит положить всему этому конец и оставить вас умирать без медицинской помощи. Партийное начальство отблагодарит меня повышением по службе.

– Но вы ведь так не поступите, – спокойно заметил Фрейд.

– Нет.

Зауэрвальд выдохнул и разжал кулаки, краска вновь прилила к его лицу.

– Мне вернули паспорт, – заметил доктор, чеканя слова, невзирая на протез, – и позволили сесть на «Восточный экспресс» вместе с семьей. Теперь я в другой стране, вдали от виселицы. Со мной моя жена, дети в полной безопасности. Почему же вы говорите так, будто у меня есть причины вас опасаться?

– Доктор Фрейд, ваши сестры все еще живут в Австрии?

– Да, это так.

– Пока что все четыре целы и невредимы, но даю вам слово, в Рейхе они недолго будут наслаждаться свободой.

Доктор окинул взглядом уцелевшую часть своей коллекции древностей, думая о незамужней сестре Дольфи. Старая дева посвятила жизнь заботам о матери. У Фрейда заныла челюсть, на глазах выступили слезы. Он презрительно фыркнул.

– О чем же вы хотите говорить со мной?

– Доктор Фрейд, я хочу говорить с вами о книгах.

С этими словами Зауэрвальд скрестил ноги, устраиваясь поудобнее.

– О книгах?

– Да, о ваших книгах, еще не опубликованных. Разумеется, вы лучше разбираетесь во всем этом. Давайте поможем друг другу.

– Каким образом?

– Вы позволите? – Зауэрвальд прищурился, отложил чемоданчик и поднялся. – Сидя за вашим столом, я заметил кипу бумаг. Для рукописи стопка слишком толстая.

Фрейд не обернулся – он знал, какие бумаги лежат на столе.

– Простите мне мое любопытство, доктор, не над этой ли книгой вы сейчас работаете? – спросил Зауэрвальд, пересекая комнату.

– Возможно, – пробормотал Фрейд.

– В таком случае это долгожданная «Книга Моисея».

Зауэрвальд остановился в шаге от Фрейда и, склонившись над его столом, стал жадно разглядывать листы, написанные от руки ценой многих часов мучительной боли.

– Возможно, – повторил Фрейд, избегая взгляда Зауэрвальда. Он не желал видеть, как незваный гость переходит все границы, бесцеремонно вторгаясь в его личное рабочее пространство.

– Вы уже давно работаете над этой книгой? – Зауэрвальд слегка пригладил кончиком пальца загнутый угол страницы. – Я читал отрывок из нее в журнале «Имаго».

Фрейд покосился на него.

– Не ожидал, что высокопоставленные члены нацистской партии подписываются на малопонятные журналы по психоанализу.

– Вы забываете, что я тоже доктор и ученый, господин Фрейд, – ответил Зауэрвальд, обиженно поджав губы. – И я занимаю не слишком высокое положение в партии, по крайней мере пока. Но, как уже было сказано, заглянув в бумаги, я сразу заинтересовался вашей работой.

– Что ж, я польщен, – сухо ответил Фрейд, все еще избегая смотреть на собеседника; к тому же пахучий одеколон Зауэрвальда раздражал его и вызывал жжение в глазах.

Зашуршала бумага. Фрейд понял, что гость листает страницы.

– Вы храбрый человек, доктор Фрейд. В своих работах вы затрагиваете такие темы, о которых другие побоялись бы даже заикнуться.

– Некоторые мои критики предпочли бы вовсе о них не слышать.

– Да, конечно.

Фрейд обернулся и заметил, что гость кивнул и стал листать еще энергичнее.

– Собственное «я» и подсознание, – продолжил тот, – вред подавления сексуальных желаний, анальная и оральная фиксация, влечение к смерти. Мало кто рискует думать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы доверить их бумаге.

– Может, и так.

Пшеничные кудри упали на глаза Зауэрвальда. Он откинул их, все больше распаляясь.

– До сих пор вы не боялись публиковать свои книги. Я читал «Тотем и табу», «Толкование сновидений», «Будущее одной иллюзии», «Три очерка по теории сексуальности»…

– Надеюсь, вы их купили, – прервал его Фрейд, – а не взяли в библиотеке.

Зауэрвальд хрипло рассмеялся:

– Разумеется. Еще я читал «Остроумие и его отношение к бессознательному». Удивительные, потрясающие труды. Никто, кроме вас, не осмелился бы написать такое.

– Вернее, не совершил бы подобной глупости, – заметил Фрейд.

– Однако вы еще не опубликовали «Книгу Моисея».

– Она не готова.

– В самом деле?

Доктор обернулся и увидел, как его гость берет со стола всю стопку и взвешивает ее в руке. Затем Зауэрвальд снова устроился в кресле у изголовья кушетки, скрестив ноги, нацепил очки и приступил к более тщательному изучению текста.

– Вы помните, что я побывал в издательстве и видел ваши записи? – спокойно спросил Зауэрвальд, поправляя очки. – Ведь я знаю, сколько лет вы работали над «Книгой Моисея». Почти весь этот материал я уже видел в Вене. Книга давным-давно написана, почему же вы ее не публикуете?

– Лишь автор может сказать, готова его книга или нет.

– Мы оба знаем, что вы лжете, – сказал Зауэрвальд, холодно взглянув на доктора. – Вы не опубликовали ее, потому что испугались.

– Я слышал, – перебил его Фрейд, – что нацистские ученые работают над революционными проектами, но никак не думал, что один из них предполагает чтение мыслей. Может статься, вы упраздните психоанализ за ненадобностью, и тогда не придется меня убивать.

– Я не осуждаю вас за страх перед собственной книгой, – ответил Зауэрвальд, пропуская слова доктора мимо ушей и продолжая перебирать страницы рукописи. – Ваши идеи выглядят крайне провокационными. Одна теория о том, что Моисей был не евреем, а египтянином, способна вызвать бурю негодования.

– Что вам угодно, мистер Зауэрвальд?

– Доктор Зауэрвальд, если позволите. Я изучал в университете медицину и право, так что заслуживаю уважения не меньше вашего. Позвольте напомнить, что мы говорили о ваших сестрах.

Фрейд прикрыл рот рукой и стиснул челюсти, едва не сойдя с ума от боли.

– Да, я не забыл, – процедил он сквозь зубы.

Зауэрвальд взял лист, лежавший сверху, и переложил его в самый низ.

– Это кощунственная идея, но вы на этом не остановились, – продолжал он невозмутимо. – Вы утверждали, что если Моисей существовал, он, без сомнения, был приверженцем фараона Эхнатона.

– Верно, – равнодушно кивнул Фрейд. В его голове промелькнул образ кричащего человека с картины Мунка.

– А этот фараон был первым в истории монотеистом, он приказал уничтожить изображения всех великих богов Египта и поклоняться одному лишь богу солнца.

– Не я первый заговорил об этом. Крупнейшие специалисты выдвигали похожие теории.

– Однако вы пошли дальше остальных. – Зауэрвальд потянулся было за статуэткой богини Нейт, стоящей на ближайшей полке, но тут же раздумал. – Вы заявили, что после смерти Эхнатона, когда народ Египта вернулся к многобожию, язычник Моисей, этот фанатик, отправился в пустыню с разномастной группой евреев. Там он убедил их стать кочевниками, присоединиться к культу жестокого бога вулканов и создать новое религиозное течение.

Фрейд сцепил пальцы в замок, осторожно подыскивая слова, будто скульптор, выбирающий камень для работы.

– Что ж, возможно, именно так все и было, однако я никогда не претендовал на звание историка или археолога. Я всего лишь старик, высказывающий свои догадки.

– Верно, доктор. Это ваше ремесло. Вы исследуете человеческий разум, размышляете и строите предположения, основываясь на фактах. А ваша слава и положение говорят о том, что ваши догадки чаще всего верны.

– «Чаще всего» не значит «всегда», – возразил Фрейд. – Мне случалось крупно ошибаться.

– Не скромничайте. – Зауэрвальд взял еще несколько страниц и положил на приставной столик из красного дерева. – Мы подходим к самому главному. К расследованию убийства.

Фрейд переместил давление с правой стороны челюсти на левую, чтобы, скрежеща зубами, не лишиться остатков лица.

– Вы начитались приключений Шерлока Холмса?

– Вовсе нет, я нахожусь под впечатлением от книги Зигмунда Фрейда. Никто, кроме него, не смог бы так написать. Среди прочих утверждений есть и самое невероятное. Вы обвиняете собственный народ в величайшем преступлении за всю историю человечества.

Фрейд попробовал сглотнуть и не смог: подвела слюнная железа.

– Вы неверно истолковали мою книгу.

– Не думаю, господин профессор, – возразил Зауэрвальд, постукивая по столу ногтями. – Вы написали, будто евреи убили своего пророка, а затем скрыли преступление. Вы заявили об этом крайне недвусмысленно и смело. По вашим словам, запреты новой религии показались этим блуждающим евреям слишком суровыми, поэтому они взбунтовались, убили своего вождя и похоронили в песках Синайской пустыни, где его останки никто и никогда не найдет. Чувство вины за неискупленный грех переполнило души следующих поколений, и тогда они провозгласили Моисеева бога своим, а об убийстве пророка, много лет назад призывавшего их к единобожию, благополучно позабыли. Блестящая и свежая идея. Только вы способны написать такое, доктор Фрейд. Понимаю, почему вам не хватило духу опубликовать книгу.

Фрейд поморщился и презрительно фыркнул. Хуже всего, что этот нахал был недалек от истины. На днях сосед доктора, величайший еврейский библеист Авраам Шалом Йехуда, заглянул к нему и умолял не публиковать скандальную «Книгу Моисея», а ведь он прочел лишь небольшую выдержку в журнале «Имаго». О том же писали американские евреи: до них дошли слухи о статье, и они просили Фрейда изъять из продажи этот выпуск, особенно теперь, когда мир балансировал на грани войны. А недавние события в Германии показали, что еврейский народ в Европе находится под угрозой уничтожения. «Зауэрвальд…» Это имя звучало как заклинание, от него веяло болотной жижей и зловонными поганками.

– Не могу представить себе, что вы проделали долгий путь из Вены в Лондон только для разговора о книге, еще не ушедшей в типографию.

– Еще? – переспросил гость, раздувая ноздри. – Это обдуманное решение или всего лишь знаменитая «оговорка по Фрейду», в которой вы уличаете своих пациентов?

– Я собираюсь опубликовать эту книгу, – заявил Фрейд, воздев дрожащий указательный палец. – Всю жизнь я занимался вопросами, о которых не принято говорить в приличном обществе, что же мне помешает теперь?

Зауэрвальд слегка наклонился и протянул руки, повернутые ладонями вверх, так, словно желал вызвать собеседника на откровенный разговор.

– Некоторые могут подумать, будто вы оказываете поддержку врагам своего народа.

Фрейд прочистил горло от мокроты, не сводя глаз с собеседника.

– Вы ошибаетесь. Цель книги – не опорочить религию моего народа, а исследовать отличительные черты евреев и понять, как они могли изменяться с течением времени.

– Не станете же вы отрицать, что для некоторых она станет оправданием их нежелания участвовать в войне и спасать евреев, – с издевкой сказал Зауэрвальд.

– Вы переоцениваете мое влияние на людские умы, – возразил Фрейд, покачав головой. Он не проглотил наживку. – Я даже не уверен, способна ли эта тоненькая книжечка, которую вы держите в руках, хоть кого-то взволновать.

– Автор далеко не всегда может предугадать прием, который встретит его книга. – Зауэрвальд усмехнулся и откинулся назад, оторвав ноги от пола. – Тем не менее я приветствую ваше решение двигаться дальше. Когда ждать публикации?

– Нужно еще перевести книгу на несколько языков и отредактировать. Мой американский издатель планирует выпустить ее будущей весной.

– Wunderbar[31]. – Улыбка на губах Зауэрвальда погасла, как вспышка. – Извините, доктор Фрейд, но я хочу задать вам нескромный вопрос.

– Вы вдруг вспомнили о приличиях?

– Ни для кого не секрет, что ваше здоровье за последние месяцы значительно ухудшилось и вы жестоко страдаете. – Гость поджал свои губы кирпичного цвета. – Рассчитываете ли вы дожить до выхода книги в свет?

Наступила тишина. Сперва ее заполнили птичьи трели, потом они стихли. Послышался шум воды в уборной. На улице заплакал ребенок.

Всю жизнь он изучал эмоциональные реакции пациентов, отчего выработалась привычка как можно объективнее отслеживать и анализировать собственные отклики на происходящее. Однако на мгновение он превратился в маленького мальчика с венской улицы, пылающего гневом, когда какая-нибудь грубая скотина, ненавидящая евреев, сбивает новую меховую шапку с его кроткого отца, а он не может дать отпор.

– Говорить так подобные вещи – мерзко и бесчеловечно, – спокойно ответил Фрейд. – Если бы не мои сестры, я указал бы вам на дверь.

– Но вы так не поступите.

– Что же вам от меня надо? Говорите наконец, ради всего святого.

Зауэрвальд вальяжно развалился в кресле, заложив руки за голову.

– Я нуждаюсь в вашей помощи, чтобы стать писателем.

– Вы серьезно.

– Больше, чем когда-либо. – Гость открыл свой чемоданчик и достал тоненькую книжечку в кожаной обложке, с золотым тиснением на корешке. – Я отдал рукопись лучшему в Вене переплетчику и заплатил ему из своих денег.

«И забрал их обратно, арестовав беднягу», – мрачно подумал Фрейд.

Зауэрвальд улыбнулся, и кожа на его скулах натянулась, как колбасная оболочка. Он отложил чемоданчик, поднялся, бодрым шагом пересек комнату и протянул книгу Фрейду.

Доктор взял ее, положил на колени и на секунду прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки.

– Вы сами ее написали?

– В некотором роде, – кивнул Зауэрвальд.

– Вы хотите, чтобы я прочитал ее и высказал свое мнение?

– Не совсем так.

– Я не понимаю… – прищурился Фрейд.

– Откройте книгу.

Негнущимися шишковатыми пальцами Фрейд перевернул обложку и прочитал заголовок: «Украденное первородство». Набрано шрифтом «Гарамон» размером в четырнадцать пунктов. Тут взгляд доктора скользнул к строке с указанием имени автора, и его сердце на миг замерло.

– Как это понимать?

Он поднял голову. Перед глазами все плыло.

– Вам должно это льстить.

– Мне должно льстить то, что мое имя стоит на чужой книге?

– Многие писатели мечтают, чтобы другие делали работу за них, – ответил Зауэрвальд, шаловливо двигая бровями. – Я ожидал от вас благодарности.

Дрожащими руками Фрейд стал переворачивать тонкие страницы в поисках мыслей и слов, свойственных его стилю. Как и у большинства писателей, у него имелись страстные поклонники и ярые критики, и доктор всегда испытывал удовольствие, находя в чужих работах следы своего влияния. Однако в этой он значился автором, а между тем ее стиль повергал в шок. Буквально каждый абзац изобиловал примитивными фразами и умонастроениями: «Этот самодовольный, так называемый „избранный“ народ… Пример ложной, вводящей в заблуждение отваги, повторяющейся на протяжении всего искаженного хода истории… самая ужасная ложь, произнесенная с муравьиной мудростью… ханжеская законность паразитического воровства…»

– И вот это вы хотите приписать мне? – Фрейд закрыл книгу, положил на край стола и, ощущая головокружение и тошноту, рухнул на свой скрипучий стул. – Зачем вы это сделали?

Зауэрвальд вернулся в зеленое кресло.

– Просто я взял идею, высказанную вами в «Книге Моисея», и довел ее до логического завершения. Даже вам, господин профессор, не хватает храбрости, чтобы сказать всю правду.

– Какую еще правду?

– О том, что вся эта религия, весь этот народ, вся его культура, вопреки мнению многих, основаны на лжи гораздо большей, чем умолчание об убийстве пророка и сокрытие своего преступления. Все началось с вопиющего обмана и предательства. И с тех пор положение становится только хуже.

Фрейд схватил себя пятерней за палец, так, будто бы держал сигарету.

– Объяснитесь.

– Будет лучше, если вы сами прочтете на досуге. Я весьма горжусь этим трудом.

– Увольте. Я уже слишком стар. Думаю, вас не затруднит пересказать мне краткое содержание книги.

Зауэрвальд вздохнул.

– Что ж, если вы настаиваете… – согласился он обиженно; уголки его рта разочарованно опустились. – Я постарался, насколько мог, перенять ваш стиль и ваш подход к работе. Подобно вам, я взял за основу Библию, положил ее на кушетку, как пациента, а затем препарировал, решительно и бесстрастно.

– Я не препарирую пациентов, а подвергаю анализу.

Фрейд стал водить языком во рту, пытаясь избавиться от тошнотворного привкуса.

– Разница не слишком существенная, – самодовольно ухмыльнулся Зауэрвальд. – Начну с легендарного события, которое произошло задолго до истории с Моисеем. Вам, разумеется, знакомо жизнеописание Авраама в Книге Бытия.

– Полагаю, речь идет о его попытке принести в жертву своего сына Исаака? – с беспокойством спросил Фрейд. – Я уже писал о чем-то подобном в книге «Неудовлетворенность культурой».

– Пожалуйста, не гадайте. Желательно, чтобы вы восприняли эту книгу без предубеждения. Мы коснемся того, что предшествовало упомянутому вами эпизоду. Итак, Аврам, как его тогда звали, покинул землю Ур вместе со своей бесплодной и сварливой женой Сарой и поселился в Ханаане. Затем они оказались в Египте, где Аврам испугался, что его убьют, и в приступе постыдного малодушия солгал фараону, назвав Сару своей сестрой. Фараон все равно узнал правду и поступил с ними как порядочный человек.

– Занятный случай, – заметил Фрейд, пожав плечами, – и не более.

– Это лишь первый пример, дальше все становится хуже. В последующих главах Бог обещает Авраму произвести от него великий народ и расселить потомков от Нила до Евфрата. У Аврама родился сын, не от бесплодной Сары, а от рабыни-египтянки по имени Агарь. Измаил, сильный и способный мальчик, обещал стать достойным наследником.

– Да-да, я знаком с этой историей, – прервал его Фрейд, заламывая руки и стараясь скрыть отвращение. – Ближе к сути, пожалуйста.

– Все просто: первенец должен был занять законное место в ряду пророков, – объяснил Зауэрвальд с радостью, нет, даже с наслаждением в голосе! – Между тем автор повествования выдумывает нелепую историю о том, как Агарь насмехается над Сарой, за что ее с ребенком якобы прогоняют в пустыню. Там они чудом остаются живы и становятся прародителями великих арабских племен. Тем временем Саре наконец удается зачать ребенка, Исаака, который занял место своего сводного брата в линии наследования.

– Зауэрвальд, это ни для кого не секрет. Незачем тыкать меня носом в эти истории…

– Прошу вас, господин профессор, вы сами себя задерживаете. – Зауэрвальд откинулся на спинку кресла и скрестил руки на животе. – В следующей главе вашей книги, которую я отредактировал, так сказать, одним махом, вы наглядно показываете, что эта склонность к обману и воровству прослеживается и в следующем поколении. У Исаака рождаются два сына, Исав, сильный и волосатый, и Иаков, слабый и беспомощный. По закону Исав как первенец должен унаследовать все земли своего отца. А на деле Иаков хитростью крадет у старшего брата право первородства. Он приходит к Исаву, изнемогшему от усталости и голода после тяжелой работы, и уговаривает его отказаться от своих прав за миску каши. На этом обман не заканчивается. Иаков идет к своему слепому умирающему отцу, обернув руки шкурами, из-за чего они становятся похожи на волосатые руки Исава, и крадет отцовское благословение, предназначенное старшему брату. Много веков спустя потомки Исава образовали народ Эдома, влившийся в состав арабских племен и…

– Ради бога… – Фрейд забарабанил ладонями по подлокотникам кресла, теряя терпение. – Чего вы добиваетесь?

– Хочу показать истинное положение дел. Опровергнуть откровенно лживые сионистские россказни и раскрыть их истинную психологическую подоплеку. Говоря по-вашему, евреи стараются скрыть чувство вины за свои прошлые преступления, но их выдает враждебный тон.

Фрейд дрожал всем телом, но старался говорить ровным голосом.

– Иными словами, вы хотите поддержать антисемитов всего мира и воспрепятствовать вовлечению союзных держав в войну.

– Ей-богу, ознакомьтесь уже со своей собственной рукописью, – ответил Зауэрвальд, кивнув на книгу, лежащую у Фрейда на коленях. – Она, скажу я вам, и в самом деле занимательна. Вы привели неоспоримые доводы, опираясь на многочисленные научные труды. Я потратил больше года на выявление и отбор источников, беседовал с виднейшими археологами и религиоведами Австрии и Германии, изучал древние тексты, сравнивал переводы.

– Уверен, что добрую их половину вы сочинили сами, – заметил Фрейд.

– Если и так, не я первый поступаю подобным образом, – парировал Зауэрвальд. – Неужели вы действительно верите, что большинство читателей заглядывает в сноски?

– И вы надеетесь, что я опубликую такую книгу под своим именем? – в ярости произнес Фрейд, тут же ощутив боль от резкого движения челюстей.

– Думаю, вас это нисколько не затруднит. Ведь вы влиятельная персона, и не только в области психиатрии. На днях я прочел в газете, что вас удостоили чести подписать устав Лондонского королевского общества, как некогда Ньютона и Дарвина.

Фрейд вздрогнул, и перед его мысленным взором предстала именная надгробная плита, которую секретари общества принесли к нему домой.

– С чего кто-то станет прислушиваться к моему мнению? – возразил он. – Ведь я не историк и не библеист.

– Однако вы и впрямь пользуетесь большим влиянием на континенте, – возразил Зауэрвальд, – и, более того, во всем мире. Международная общественность внимает каждому вашему слову и безоговорочно вам доверяет.

– Зауэрвальд, – произнес Фрейд, изо всех сил ударив по столу кулаком, словно судейским молотком, – мир на грани войны. Евреев грабят, преследуют, прикрываясь законом, и даже убивают на улицах и в собственных домах, во всех странах, где хозяйничает ваша партия. Неужели вы думаете, будто я помогу вам причинить вред моему народу?

– Думаю, вы пойдете на все, лишь бы спасти своих сестер.

– Стало быть, вы ставите меня перед выбором? Спасти сестер или поставить свое имя на книге, призванной навредить моему народу, смешать его с грязью.

Уголки рта Зауэрвальда дрогнули в улыбке.

– Да, по-видимому, – ответил он, сложив руки на животе и играя пальцами. – Если вы ставите вопрос так.

Фрейд бессильно ссутулился на стуле, проклиная свою беспомощность, предавшее его тело, своих соотечественников, вернувшихся на родину, европейских союзников, проклиная человечество за то, что такие, как Зауэрвальд, безнаказанно распространяют чудовищную ложь и тем самым позволяют немцам зверствовать дальше. Фрейд тяжело задышал, словно задыхался под тяжестью веков. Нет, этому не бывать. Он по-стариковски затряс подбородком, вертя его вправо-влево, и задумчиво покачал головой. Затем, почти неосознанно, взял книгу с колен, отложил ее на стол и схватил авторучку, верную помощницу в ремесле, которой делал записи о знаменитых пациентах. Взмахнув ручкой, как взмахивал ковбой своим лассо в одном американском фильме, он взял свой блокнот, сощурился и представил, будто Зауэрвальд не сидит в зеленом кресле, а растянулся на кушетке.

– Зауэрвальд, объясните мне, с какой целью вы написали эту книгу?

– Доктор Фрейд, кажется, я достаточно внятно изложил свои мотивы.

– Вот как? – спросил Фрейд и дотронулся пером до пустой страницы блокнота. – Создание любой книги – серьезная затея, которая требует от автора полной самоотдачи, больших затрат времени и усилий. Интересно, почему вы решили коснуться именно этих тем в книге, которая будет подписана моим именем. Предательство по отношению к Измаилу, украденное первородство Исава.

– Очень умно с вашей стороны, – прервал его Зауэрвальд. – Возможно, вы задумали нечто намного более важное.

– Как так?

– Вы сказали, что эта книга может послужить нашим военным целям. – Кадык Зауэрвальда запрыгал вверх-вниз под узлом красного шейного платка. – Однако я писал книгу с прицелом на будущее. По-моему, будущее принадлежит арабам.

– Арабам?

– Разумеется. – Зауэрвальд выставил ладони, как официант, демонстрирующий карту дорогих вин. – В ближайшие несколько лет всеобщее внимание будет приковано к войне в Европе. Однако рано или поздно конфликт переместится в колониальные владения союзников, то есть в Северную Африку, где преобладает арабское население. Еще там добывают нефть. Нефть – это топливо для танков и самолетов, и кто владеет нефтью, тот выиграет войну.

– Позвольте, Зауэрвальд, – Фрейд снова взял книгу со стола, уставленного тотемами и статуэтками, – а какая польза немцам двадцатого столетия от лживой книжки о древних пророках?

– Лидеры арабских стран будут признательны нам за нападки на их кровных врагов, евреев, и в знак благодарности окажут нам поддержку.

Фрейд кивнул пару раз и склонил седую голову, будто соглашаясь с его логикой. Он вдруг осознал, что слухи о Зауэрвальде были полностью верны. Этот человек вполне способен сначала сконструировать бомбу для нацистов, а на следующий день разобрать взрыватель по просьбе полиции и поставить это себе в заслугу.

– Однако эта идея имеет серьезный изъян, – заметил Фрейд. – Разве арабы будут благодарны вам и Германии за нападки на евреев и окажут содействие, если на титульной странице книги будет стоять имя старого еврейского доктора?

Зауэрвальд скрестил руки на груди и гордо вздернул подбородок.

– Доктор Фрейд, если бы вы не пожалели времени, открыли книгу и изучили ее более внимательно, то нашли бы страницу со словами благодарности. В них вы отдаете должное вашему бесценному коллеге и преемнику, доктору Антону Зауэрвальду, без которого этот последний завет никогда не был бы создан. Арабы по своим дипломатическим каналам проверят подлинность авторства и отблагодарят нас честь по чести.

Фрейд долго смотрел на гостя, не произнося ни слова. Солнце ушло, в комнате стемнело. На первом этаже пробили часы. Он слышал, как по другую сторону коридора жена встряхивает простыни, меняя постельное белье, слышал шаги Анны на лестнице. В оконное стекло у него за спиной ударили капли, затем вода стала хлестать по траве и пионам в саду, и наконец зарядил настоящий ливень.

– Зауэрвальд, сдается мне, самого себя вы понимаете еще меньше, чем мою «Книгу Моисея».

– Что вы хотите сказать? – Зауэрвальд снова прислонился узкими плечами к зеленой обивке кресла.

– По вашим словам, вы тщательно изучили мои публикации. Вам не приходило в голову при изготовлении этой фальшивки, что вы зациклены на сюжетах определенного вида? Авраам отказывается признать Измаила, Исаак принимает Иакова за Исава.

– Все это есть в Библии, доктор Фрейд, я ничего не придумал.

– Однако вы заострили внимание на историях об отцах и сыновьях. – Фрейд снова сделал запись в блокноте, намеренно привлекая внимание гостя. – Любопытно, как вы считаете?

– К чему вы клоните, господин профессор?

– Вы писали эту книгу не для своих соотечественников. – Фрейд потянулся к кожаной обложке и постучал по ней узловатым пальцем. – И не для арабов. Одним словом, война тут вообще ни при чем.

– Ради чего же, по-вашему, я ее написал, доктор Фрейд? – спросил Зауэрвальд, пытаясь изобразить улыбку и по-прежнему сидя со скрещенными на груди руками.

– Разве не очевидно? – пожал плечами Фрейд. – Вы упомянули моего доброго друга, доктора Йозефа Херцига из Вены. И назвали себя моим преемником. Нетрудно допустить, что вы связываете нас обоих с образом отца.

Зауэрвальд покачал головой:

– Вы прибегаете к нелепому упрощению.

– Меня не удивляет ваша реакция. – Фрейд перевернул страницу блокнота, и его ручка снова забегала по бумаге. – Большинство людей не подозревают о своих истинных мотивах, и вы – яркое тому подтверждение. По-видимому, вы пришли сюда, чтобы добиться от меня одобрения и прощения…

– Господин профессор, это полнейший вздор! – воскликнул Зауэрвальд. Манжеты его брюк приподнялись, и стали видны бледные голени и черные подвязки, поддерживающие носки. – Не смейте подвергать меня психоанализу, как своих пациентов-невротиков. В этой игре у меня есть все козыри, как вы могли бы сказать, играя с доктором Херцигом. Судьба ваших сестер в моих руках.

– В самом деле? – Фрейд оторвал ручку от страницы и держал навесу, для пущего эффекта. – Не вы ли признались в самом начале, что занимаете не слишком высокое положение в нацистской партии?

– Верно, но я скромничал. – Зауэрвальд презрительно взглянул на доктора и широко расставил ноги. – Всем известно, как благоволят ко мне наши лидеры, и моя звезда в Берлине стоит высоко.

– Зачем же вы приехали в Лондон и выкручиваете руки больному раком старику?

Фрейд взял книгу Зауэрвальда и бросил ее на ковер между ними. Та упала с глухим стуком и распахнулась, несколько страниц выпало. Непростительно для лучшего переплетчика Вены.

– Вы пожалеете об этом, доктор Фрейд, – сказал Зауэрвальд, сильно покраснев.

– Избавьте меня от своих пустых обещаний, – покачал головой Фрейд. – Если даже вы говорили искренне, все равно вашего влияния не хватит, чтобы спасти моих сестер.

– Вам-то откуда знать? – самодовольно отозвался Зауэрвальд.

– Господин Зауэрвальд, мне осталось жить недолго. – Фрейд медленно поднял глаза от книги, лежащей на полу. – Вы тоже когда-нибудь умрете и, возможно, не испытаете таких мучений, как я. Кстати, они заставляют усомниться в существовании справедливого Бога. Долго еще после нашего ухода на Земле будут жить хорошие и плохие люди. Они будут писать хорошие и плохие книги. Среди них найдутся и люди, похожие на евреев, и те, кто их ненавидит. Для будущего не важно, как мы себя вели сегодня и что друг другу наговорили. Поэтому выбросьте свою глупую книгу, когда покинете мой дом. Берегите леса, не заставляйте вырубать деревья ради подобной чепухи. Мир ее праху.

Зауэрвальд порывисто встал, схватил книгу с пола, бережно закрыл ее, протер ладонью и крепко прижал к груди.

– Господин профессор, вам не следует так говорить.

– Почему? Вы все еще надеетесь запугать меня? – Фрейд закрыл блокнот и отложил ручку. – Я старик, чей конец близок. Мои ближайшие родственники приехали со мной в Англию и находятся в полной безопасности, а судьба моих сестер от вас не зависит. Почему же я должен молчать?

– Потому что это неправда, – начал Зауэрвальд осипшим, как у подростка, голосом, но тут же спохватился. – Вернее, не вся правда. Мне и впрямь не под силу помочь вашим сестрам, но своим спасением вы обязаны мне.

– Простите?

– На этот раз я не лгу. – Глаза Зауэрвальда лучились злобой. – От меня вам так просто не избавиться. Без моей помощи вы со своей семьей нипочем бы не выбрались из Вены живыми, ведь благодаря мне вам вернули паспорта. Мне ничего не стоило арестовать всех вас за утаивание денег в зарубежных банках и отправить в трудовой лагерь, где вы наверняка встретили бы ужасную смерть, и «Книга Моисея» так и осталась бы неоконченной. Да, я мог уничтожить вас, и моя карьера взлетела бы до самых высот после одного, всего одного звонка.

– Возможно…

– А мои благодеяния не прекратились и после вашего бегства, – продолжал Зауэрвальд, переходя на хриплый крик. Он обвел рукой обстановку комнаты. – Посмотрите на свои любимые вещи, утешающие вас в тяжелые времена. Ведь это я устроил так, чтобы вы получили их обратно. Книги, ковры, тщательно расставленные предметы старины, фотографии, картины, кресло, на котором вы сидите. Я мог бы утаить все это от вас. И мог бы не возвращать паспорта вашим самым драгоценным приобретениям – вашим детям, вашему наследию.

Кипя от возмущения, Зауэрвальд не заметил, как в дверях появилась встревоженная Анна. Фрейд бросил на дочь суровый взгляд, давая понять, что запрещает ей входить или вмешиваться.

– Я мог лишить вас всего в последние дни вашего пребывания там, – продолжал Зауэрвальд, потрясая стиснутым кулаком, – обречь вас на нищенское существование ради собственной выгоды, но я не стал этого делать.

– Почему же? – спросил Фрейд, спокойно глядя на гостя, как любопытная сова.

Рука Зауэрвальда бессильно упала.

– Сам не знаю, – пробормотал он, запинаясь. – Много раз я задавал себе этот вопрос.

Он собрался с духом и глубоко вздохнул, словно намеревался произнести отрепетированную речь.

– Фюрер, а ему лучше знать, вовремя разглядел, что наша родина оказалась на осадном положении. Зарубежные связи и склонность к индивидуализму не позволяют евреям стать группой населения, заслуживающей доверия. Поэтому их следует уничтожить. Мера, возможно, жесткая, но вполне оправданная. Однако это вовсе не означает, что в отдельных случаях нельзя идти на уступки и облегчать страдания тем или иным людям.

– Что ж, возможно. – Фрейд выдвинул ящик стола. – Некоторые аспекты поведения человека не поддаются теоретическому обоснованию. Они остаются тайной, покрытой мраком. А иногда сигара – это просто сигара.

Он достал новую сигару и зажал ее кончик в углу рта, не обращая внимания на протестующие жесты Анны.

– Итак, – заключил он, – нам больше не о чем говорить. Прощайте, Зауэрвальд.

– Прощайте. – Зауэрвальд направился к двери. Заметив дочь Фрейда, ставшую свидетельницей его фиаско, он сразу сник.

– И кстати, Зауэрвальд…

– Да, господин профессор?

Фрейд указал незажженной сигарой на выпавшие страницы, лежащие на полу.

– Заберите с собой все, что осталось от вашей книги.

Справка. Антон Зауэрвальд – реальная личность. Некогда он учился у доктора Йозефа Херцига, друга Фрейда. Впоследствии нацисты доверили ему наблюдение за конфискацией доходов семьи Фрейда от издательского дела. Зауэрвальд действительно обнаружил, что Фрейд в условиях оккупации обходил закон, отправляя свои капиталы в зарубежные банки. Однако, находясь на хорошем счету в нацистской партии, он не предупредил свое начальство, а, наоборот, помог Фрейду и его семье бежать в Англию, где доктор и скончался 23 сентября 1939 года.

Зауэрвальд служил в военно-воздушных силах в качестве технического специалиста, был арестован союзниками и направлен в американский лагерь для военнопленных, откуда освободился в июне 1945 года. Спустя несколько месяцев его снова арестовали по настоянию Гарри Фрейда, племянника доктора, в то время являвшегося офицером американской армии. Зауэрвальда, как надзирателя, заподозрили в злоупотреблении служебным положением и вменили ему в вину кражу ценного имущества семьи Фрейда – наличных денег, рукописей, произведений искусства и книг. Суд над ним длился восемнадцать месяцев, все это время Зауэрвальд находился под стражей. Его освободили, когда Анна, дочь Зигмунда Фрейда, написала в суд письмо, утверждая, что нацистский офицер помог ее семье. Позже Зауэрвальд переехал в Тироль. Умер в Инсбруке в 1970 году.

Томас Х. Кук

Что значит имя?

Альтман никогда еще не видел Нью-Йорк таким нарядным. Из окон свисали флаги, Бродвей был увешан красно-бело-синими украшениями. Немногим раньше прошел грандиозный парад, и в городе царила праздничная атмосфера. Люди смеялись, разговаривали и всячески радовались пятидесятой годовщине Дня перемирия – 11 ноября 1968 года.

Альтману не верилось, что этот день настал. Великая война закончилась пятьдесят лет назад, и неправдоподобные предсказания горстки сумасшедших оптимистов сбылись. Это действительно оказалась «война, которая положит конец всем войнам».

По пути к небольшому книжному магазину, где он должен был прочесть речь, Альтман вдруг осознал: он никогда по-настоящему не верил, что мир продержится целых пятьдесят лет после ненавистного соглашения о прекращении военных действий с «одиннадцати часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца» 1918 года, которое его родная Германия была вынуждена унизительным образом подписать в железнодорожном вагоне под Компьенью.

В свое время Альтман и представить себе не мог, что договор, заключенный на таких чудовищных условиях, действительно положит конец войне в Европе. И он был не одинок в своих сомнениях. Не кто иной, как знаменитый экономист Джон Мейнард Кейнс, предсказывал, что негодный мир, взваливший на Германию неподъемное бремя репараций, непременно приведет ко второй мировой войне. В сущности, последовавшая за перемирием инфляция и ее верный спутник, социальный хаос, побудили Альтмана эмигрировать в США, променять нищий побежденный Берлин на цветущий победоносный Нью-Йорк. Он приехал сюда, чтобы начать жизнь с чистого листа, и в день, когда пышно отмечалась полувековая годовщина мира, не сомневался, что это ему удалось.

Поэтому Альтман вошел в книжный магазин в полной уверенности, что мудро распорядился собственной жизнью, и, отвесив пару комплиментов слушателям, начал речь. Он завершил ее всего через несколько минут, как и планировал, своим всегдашним пассажем:

– Итак, несмотря на блестящее владение языком, которое Томас Карлейль продемонстрировал в своем великом сочинении «Герои, почитание героев и героическое в истории», его теория о том, что один человек способен изменить ход истории, попросту неверна.

Альтман был весьма доволен тем, как он разгромил Карлейля. Совсем недурно для простого торговца редкими изданиями, который имеет дело с книгами и рукописями на своем родном языке – по большей части написанными сразу после Великой войны, когда Германия, казалось, балансировала на грани экономической и социальной катастрофы, увлекаемая в бешеный водоворот, из которого могло подняться на поверхность что угодно.

Более того, на встречу пришло неожиданно много людей, причем вечером они наверняка собирались отмечать пятидесятую годовщину Дня перемирия. Альтман полагал, что в праздник мало кто захочет его слушать, хотя «Книги по истории» старались угодить вкусам образованной аудитории.

– Ход римской истории остался бы таким же и без Цезаря, – добавил Альтман, – а ход французской истории – без Наполеона.

Он подумал о своей обширной коллекции книг и рукописей: мечта библиофила, бесчисленные полки с трудами знаменитых и малоизвестных писателей. Он не собирался опровергать Карлейля и тщательно искал в этих трудах доказательства того, что великий человек способен изменить мир, но в конце концов пришел к противоположному выводу.

– Нация может нуждаться в герое, способном вселить в нее оптимизм и возродить веру в себя, – сказал Альтман. – Но историю творят великие силы, а не великие люди. – Альтман улыбнулся. – К такому выводу я пришел за многие, многие годы исследований.

Он сделал паузу.

– Вопросы?

Ему задали несколько вполне грамотных вопросов, и Альтман ответил на них любезно и даже не без юмора.

– Что ж, спасибо, что пришли, – поблагодарил он, закончив отвечать на вопросы.

Слушатели стали готовиться к уходу.

Альтман полагал, что к тому моменту, когда он уберет заметки в портфель, все уже разойдутся. Он поднял взгляд и увидел, что один из них все же остался. На него смотрел, пристально и слегка вопросительно, бледный старик с седыми волосами.

«Наверное, хочет еще о чем-то спросить», – подумал Альтман и не ошибся.

– Мистер Альтман, – произнес старик, – ваше выступление было весьма интересным.

Старик продолжал сидеть на своем месте – третьем от прохода во втором ряду. На нем были темно-синие брюки и голубая рубашка. Весь он был какой-то потрепанный, с криво застегнутыми пуговицами, с неровно подвернутыми штанинами, но Альтману прежде всего бросился в глаза легкий тремор. У бедолаги дрожали руки и голова, и казалось, что он из последних сил цепляется за жизнь, как осенний листок на ветру.

– Я рад, что вы нашли мои мысли интересными.

Старик робко улыбнулся:

– Я был бы не прочь иметь много книг, как у вас, но я на пенсии.

– Понимаю.

Альтман прошел между рядами, размышляя о сэндвиче с куриным салатом в ресторане на углу Восемьдесят третьей улицы и Бродвея. Он не отказывал себе в этом удовольствии, несмотря на предупреждения врача о вреде майонеза.

– Вы помните реальную школу? В Линце.

Альтман замер, застигнутый врасплох.

– Реальную школу в Линце?

Старик с трудом поднялся на ноги.

– Вы учились там перед Великой войной.

– Да, учился.

Он много лет не вспоминал о реальной школе. С чего бы? Он перебрался в Америку через несколько лет после войны. Богатые берлинские родственники пособили с переездом, хотя не одобряли его настроения «На Запад, молодой человек!»[32], с которым он уехал из Германии в Новый Свет. Альтман втайне посмеивался над их патриотизмом. Отец считал, что, несмотря на тяготы, выпавшие Германии после Великой войны, его «благородные сыновья» должны остаться на родине и поднимать ее.

– Я тоже там учился, – еле слышно прошептал старик. – В реальной школе.

– Правда? Нас, наверное, осталось мало после Великой войны. – Альтман покачал головой. – Настоящая бойня. Столько молодых парней полегло…

Старик кивнул, и его зачесанная наискосок седая челка упала на глаза.

– Бойня, – пробормотал он. – Верно.

В старике было что-то тревожащее, и Альтману хотелось поскорее избавиться от него. К тому же его неодолимо манил сэндвич с куриным салатом. И все же Альтман считал своим нравственным долгом уделить бедолаге еще немного времени. По-видимому, они вместе учились в школе, и очевидно, что этому жалкому, немощному старику в жизни пришлось нелегко. От него так и веяло несчастьем.

– Вам нравилось учиться в реальной школе? – спросил Альтман.

Старик покачал головой.

– Почему?

Сам Альтман с удовольствием учился в реальной школе и даже влюбился в одну юную блондинку с ясными голубыми глазами. Он много лет не вспоминал о девушке, но сейчас она возникла перед его мысленным взором как наяву.

– Со мной плохо обращались.

Альтман не знал, что ответить, и поэтому просто смотрел на незадачливого старика, который мешал ему впиться зубами в сэндвич, на эту бледную до прозрачности хрупкую фигуру, на шляпу, дрожащую в искривленных пальцах.

– Был там один задира, – добавил старик.

Он действительно был похож на вечную жертву, которой приходится несладко не только на школьном дворе, но и везде – на фабрике или лесопилке. Над ним измываются, он вечно оказывается последним в очереди, ему достается холодный суп, да и тот на него проливают. Что это было за слово, которым отвратительные польские евреи, работавшие на отцовской фабрике, называли таких, как он?

«Шлемазл», – вспомнил Альтман.

– Какая жалость. У меня остались самые приятные воспоминания о реальной школе.

– Вы были умны, – сказал старик.

Альтман небрежно махнул рукой, хотя ему было приятно, что его запомнили в этом качестве. Но он и вправду был умен. И до сих пор не утратил остроты ума.

– А я не был, – добавил старик.

Альтман подумал, что сама природа дурно обошлась с бедолагой, вложив слишком мало в его голову. Ростом он тоже не вышел, и, судя по мятой серой шляпе и ветхому пиджаку, не преуспел в делах. Ходячее несчастье, да и только! Впервые за долгое время Альтман поблагодарил судьбу за то, что родился в богатой семье, мог свободно предаваться познанию без страха перед нуждой и жить в довольстве среди книг и рукописей. Да, он прожил хорошую жизнь.

– Я не блистал в учебе, – сказал старик и грустно улыбнулся. – И вообще не блистал ни в чем и никогда. – Он пожал плечами. – Разве что совсем немного, во время Великой войны.

Карие глаза старика были затянуты молочной пленкой, белки отливали желтизной.

«Он нездоров, – сказал себе Альтман. – Даже в этом природа обделила его».

– А вы сражались на той войне, Зигги?

Зигги!

Альтмана не называли так с тех пор, как он учился… ну да, в реальной школе Линца. Отец и родственники называли его тогда Зигфридом, но после переезда в США он стал Францем, а затем Франклином. С тех пор все звали его «Франклин Альтман». Это имя стояло в свидетельстве о браке, на визитных карточках… везде. Зигфрид и тем более Зигги канули в Лету, как и многое другое из его прошлого.

– Да, сражался, – с гордостью ответил Альтман, хотя в бою он не бывал. Блестящий ум в очередной раз сослужил ему хорошую службу. Всю войну он прослужил в Берлине, в разведке, катался как сыр в масле, не видел ни одного окопа и ни разу не стрелял из винтовки.

– И разумеется, на нашей стороне.

Альтману не понравилось его замечание. Конечно, он сражался… в некотором роде… на стороне Германии. На чьей же еще? Он грозно посмотрел на старика, подозревая, что тот хочет его оскорбить.

– Разумеется, – подтвердил Альтман с едва заметной обидой.

– Я дважды был ранен. И отравился газами под Ипром.

Альтман подумал о миллионах погибших – расстрелянных в упор, разорванных снарядами, погребенных заживо в вытоптанном месиве ничейной полосы.

– Поля во Фландрии, здесь маки шелестят, – процитировал он, отдавая дань памяти павшим товарищам, – между крестами, где на ряде ряд[33].

Несчастный старик явно не слышал этого знаменитого стихотворения, и все же оно тронуло его за живое.

– Так много павших. – Помолчав, он добавил: – Вы служили в разведке.

– Да. Откуда вы знаете?

– Видел фотографию после войны. Вы все получили медали. На том снимке были и вы. Я помнил вас по реальной школе. Вы стояли рядом с кайзером.

Альтман прекрасно помнил тот счастливый день. Все члены высшего командования разведки выстроились на ступенях Рейхстага, исполненные чувства собственного достоинства, несмотря на поражение. В тот день старая аристократия в последний раз сомкнула ряды, и Альтмана внезапно охватила сильная тоска по простоте и изяществу его прошлой жизни, по роскошным особнякам и балам, по Германии, еще не обремененной выплатой репараций, не пострадавшей от безудержной инфляции, не павшей жертвой мстительности Франции и Великобритании.

– Нам, немцам, надо было верить в себя, – меланхолично произнес старик.

Альтман не раз слышал подобные речи от побежденных.

– Несомненно.

Внезапно Альтман ощутил прочное родство со своим бывшим соотечественником и протянул ему ладонь, повинуясь зову общей крови.

– Значит, мы с вами два старых солдата.

Старик не стал пожимать его руку.

– В Ипре мы пытались зайти британцам в тыл, – сказал он. – По подземному ходу. Это был секретный план. Мы должны были выйти за линией фронта.

Он резко умолк, словно его прервал пулеметный огонь.

– Но нас поджидали британцы, – добавил он.

– Поджидали? – неуверенно переспросил Альтман.

– Знали, что мы придем, – пояснил старик. – В нас принялись палить со всех сторон.

Он пристально уставился на Альтмана.

– Они застрелили Макса, – сказал он. – И Герхардта. Хорошие были парни. Баварские фермеры.

Альтман внезапно стал наблюдать за ним с опаской, будто старик шаг за шагом вел его по темному коридору.

– Война ужасна, – чуть помолчав, сказал он.

– Предательство – вот что ужасно. Нож в спину от своих.

– Своих?

Альтман опустил руку. Старик то ли не разглядел ее, то ли не пожелал принять.

– При чем здесь свои?

– Кто-то из разведки отправил нас в подземный ход.

– Откуда вам знать?

– Только они знали о нашем задании. От всех остальных его скрывали.

– Выходит, вы считаете, что кто-то из моих коллег предал вас, – напряженно проговорил Альтман. – Такими обвинениями нельзя бросаться.

– Никто больше не знал, – повторил старик.

Он покачал головой и чуть понизил голос.

– Хорошие баварские парни, – произнес он почти что себе под нос. – Бедняги.

На его лице лежала черная пелена тоски.

– Столько времени прошло с тех страшных дней, – заключил он.

– И мы оба постарели. – Альтман снова протянул ему руку. – Давние товарищи по оружию.

На этот раз старик взял ладонь Альтмана и вяло пожал.

– Пятьдесят лет уже прошло, – добавил Альтман, пытаясь отнять руку. – Пятьдесят лет и…

– Вы переехали в Англию, – перебил старик и сжал кисть Альтмана. – После войны.

Альтман осторожно кивнул. Почему у него такое чувство, будто он ступает по минному полю? Старик мал ростом и болен. Что он сделает Альтману, могучему здоровяку? И все же в нем было что-то пугающее, какая-то темная сила. В старике, подумал Альтман, горит неугасимый огонь.

– И начали собирать редкие книги, – добавил старик, отпустив руку собеседника.

– Да.

Старик улыбнулся:

– Вы стали библиофилом. Кажется, это так называется? Вы всегда умели управляться со словами. В реальной школе постоянно читали книги.

– Разве?

– Английские книги, все время английские. Может, вы еще и англофил? – Прежде чем Альтман успел ответить, старик засмеялся. – Я теперь знаю много умных слов.

Он тихонько хихикнул, но Альтману показалось, что это не столько смешок, сколько потаенный упрек.

– В реальной школе я любил выступать, – сказал старик. – Хотел стать оратором, но задира мне не позволил.

– О ком вы говорите? – спросил Альтман. – Не помню никакого задиры. Ни разу не видел, чтобы кто-то полез с кулаками…

Старик чуть отступил.

– О нет, не с кулаками. Со словами. Вы поймете, как библиофил. Вам известна сила слов. Вы ведь собираете слова. Собираете слова, заключенные в книгах.

– Собираю, – осторожно сказал Альтман, точно в его адрес выдвинули обвинение; он никогда бы не подумал, что ему придется оправдываться в наличии такой склонности. А этот старик вызывал желание занять оборонительную позицию. Внезапно ему показалось, что он понял причину. – Это я был задирой? Я вас обижал?

– Нет, что вы, – мягко ответил старик. Затем его голос странно помрачнел. – Вы меня не замечали.

«Опять скрытый упрек», – подумал Альтман.

– Простите, если я… вас не замечал.

Очевидно, Альтман и впрямь не замечал бедолагу. Он понял, что сохранил память только о самых близких школьных друзьях. Еще несколько мальчиков и девочек он помнил в лицо, но и только. Не считая Магды, конечно. Магду он никогда не забудет.

– Я и не рассчитывал, что вы меня заметите, – тихо сказал старик. – Вы происходили из хорошей семьи. Для вас реальная школа в Линце была только…

Он посмотрел на Альтмана, как бы предлагая закончить мысль.

– Временной остановкой. Меня отправили в нее на год, пока отец занимался нашим переездом в Вену.

– И там вы жили до войны?

– Да, а мой отец – и после войны. По крайней мере, несколько лет.

– Точно, вы переехали в Вену. Я об этом слышал. – Старик улыбнулся. – И поэтому, конечно, реальная школа была для вас временной остановкой, как вы сами сказали.

– И все-таки жаль, что я вас не помню.

– Ничего страшного.

– Тогда до встречи?

С этими словами он пошел по проходу, но старик вновь схватил его за руку – намного быстрее, чем можно было ожидать от бледного, немощного человека в преклонных летах.

– Мы оба до сих пор говорим с немецким акцентом, Зигги.

– Время стирает не все.

Альтман осторожно вытянул руку из его пальцев.

– Например, дни нашей юности, – согласился старик. – То, что формирует характер. Особенно наши преступления.

– Наши преступления? Да, пожалуй.

Старик внезапно сконфузился:

– Извините, что побеспокоил, Зиг…

Он замолк и выпрямился, словно рядовой перед офицером.

– Герр Альтман.

– Пустяки.

Альтман пошел по проходу между рядами пустых стульев. В конце прохода он по неведомой причине остановился и обернулся. Старик сидел и смотрел на кафедру. Его плечи поникли под пиджаком – не только ветхим, как еще раньше заметил Альтман, но и, пожалуй, чересчур большим. Очевидно, куплен в благотворительном магазине. Внезапно Альтман ощутил приступ жалости к старому бедолаге, выглядевшему таким одиноким в конце своих горестных дней.

«Быть может, ему довелось бы познать вкус скромных побед, повернись все иначе? – задался вопросом Альтман. – Жениться на красивой девушке, завести детей, наслаждаться хотя бы уважением немногих, если не поклонением толпы?»

Он взглянул на часы на противоположной стене и внезапно задумался о собственной жизни. Жена его умерла, дети разъехались по дальним городам. Впереди был одинокий вечер. Если бы не эта встреча, он бы вернулся домой и поработал над каталогом своей обширной коллекции книг и рукописей, созданных после Великой войны людьми, которые прошли через огонь боев и великое смятение, наступившее после Версальского мира. Некоторые из этих трудов он цитировал несколько часов назад во время лекции о Карлейле. Запланированное продолжение вечера казалось совершенно логичным. И все-таки… разве он не может слегка порадовать старика, с которым когда-то сражался – хоть и не бок о бок – на залитых кровью полях? Быть может, он сумеет внушить бедолаге, что тот не прав и его уважают чуть больше, чем он считает? Поначалу Альтмана беспокоило смутное ощущение, что старик его в чем-то обвиняет, но оно рассеялось. Теперь он испытывал только жалость.

– Вы ужинали? – неожиданно для себя самого выпалил он.

Старик продолжал сидеть, склонив голову. Он даже не пошевелился после вопроса.

«Возможно, несчастный старикан просто не в силах вообразить, что уважаемый герр Альтман пригласил его на ужин? Если так, это очень грустно».

Он подошел к старику и увидел, что тот сидит, сложив руки на свертке, словно неусыпно сторожит его. Прямоугольный сверток, обернутый дешевой коричневой бумагой и перевязанный бечевкой.

Рукопись!

«Так вот зачем бедняга вышел на улицу в дождь, – подумал Альтман. – Само собой, он считает рукопись ценной».

Но, разумеется, она ничего не стоила. Люди часто обращались к Альтману как к собирателю книг, сжимая в руках книги и рукописи, которые обладали ценностью в их глазах. Они развязывали точно такие же серые бечевки и разворачивали точно такую же коричневую бумагу, под которой скрывалось… потрепанное сорокалетнее издание «Трагической истории доктора Фауста» или нечто вроде сборника стихов Генриха Гейне для книжного клуба. И все же эти жалкие, невежественные люди отчаянно цеплялись за свои «бесценные» сокровища, то с любовью, то с алчностью. Отличить одно от другого зачастую было сложно.

Но не в этом случае. Стариком, несомненно, руководила любовь. Альтман видел, как бережно его узловатые пальцы обхватили уголки рукописи, как ласково он водит указательными пальцами по бумаге, словно утешает ребенка. По правде говоря, Альтман никогда не видел, чтобы к книге прикасались с такой нежностью. Старик словно напевал ей колыбельную с помощью пальцев.

– Прошу прощения? – тихо произнес Альтман.

Старик поднял взгляд.

– Я подумал, может, мы поужинаем вместе?

– Поужинаем… вместе?

– Да. Мой любимый ресторан всего в паре кварталов отсюда. Там замечательно готовят сэндвичи с куриным салатом.

Старик с сомнением посмотрел на него.

– Я пенсионер, – напомнил он.

– Не беспокойтесь, – с чувством проговорил Альтман. – Я приглашаю. Считайте это вознаграждением за то, что вы покинули дом в дождь, пришли в книжный магазин и выслушали мои малоинтересные соображения.

– Ну что вы, – запротестовал старик. – Ваши соображения показались мне весьма убедительными.

– Давайте поужинаем вместе, – жизнерадостно сказал Альтман и неожиданно выдал горькое признание: – Порой мне ужасно надоедает есть в одиночестве.

– Я не хочу показаться навязчивым, – нерешительно сказал старик.

– Нет-нет, это совсем не так.

– Что ж, если вы уверены…

Старик прижал сверток к груди и привстал.

– Право же, я не хочу навязываться…

– Уверяю вас, мне это в радость.

Видя, что несчастный никак не может подняться, Альтман подхватил его под руку.

– Потихоньку-полегоньку, – хохотнул он. – Старость – не радость.

Он протянул руку к свертку, полагая, что без него старику будет проще встать, но тот лишь крепче вцепился в свою рукопись.

– Все в порядке, – сказал старик. – Я привык носить ее.

– Вот как? Вы носите ее с собой?

– Это единственное, что я… создал в своей жизни.

«Так он и впрямь ее баюкал», – подумал Альтман.

Альтман наблюдал за тем, как старик накидывает черный дождевик, висевший на спинке стула. Обтрепанные рукава и вытертые плечи красноречиво говорили о скудных средствах, и Альтман внезапно почувствовал гордость за то, что пригласил на ужин бывшего одноклассника, кем бы тот ни был. Ведь, несмотря на столь различную судьбу, оба бежали из разоренной войной Германии и беспомощно наблюдали за несчастьями, что обрушивались на их родину.

– Нам направо, – сказал он старику, которого теперь искренне считал своим соотечественником. – До ресторана всего пара кварталов.

Во время выступления пролился короткий дождь, и тротуар все еще был мокрым и скользким. По дороге Альтман заметил, что старик прихрамывает.

– Старая рана? – спросил он.

– Нет. Работа. Я переломал себе ноги на работе.

– Где вы работали?

– На верфи. В Бруклине.

– Кем?

– Грузчиком.

– На вас что-то упало?

– Здоровенный ящик. С ружьями. На нем было написано «Стальная арматура», но туда положили ружья. Сотни ружей. И патроны.

– Куда его отправляли?

– В Палестину.

– Понятно. Горячая точка.

Они дошли до угла и остановились на красный свет.

– Я сказал начальнику верфи, – продолжил старик. – Какие-то люди пришли и забрали ружья. – Он пожал плечами. – Их наверняка послали в другом ящике.

– Вы видели и другие ружья?

Старик поднял голову и кротко улыбнулся:

– Им постоянно посылают оружие. Евреям.

Альтман кивнул. Он неплохо разбирался в палестинских проблемах. За полвека никакого решения так и не появилось. С каждым годом конфликт разгорался все сильнее, и конца ему не было видно.

Включился зеленый, и они зашагали дальше. Альтман шел намного медленнее обычного, старик хромал рядом. Альтман не представлял, как можно вести такую жизнь, и поэтому считал, что очень важно как следует накормить бедолагу и дружески потолковать с ним.

Через несколько минут они дошли до ресторана, где все хорошо знали Альтмана и окружили его вниманием. Это явно произвело впечатление на старика.

– Я завсегдатай, – скромно пояснил Альтман.

– Приятно, когда тебя замечают.

Жить в безвестности – как это грустно! Ни слова похвалы, ни капли уважения или почета. Альтман подумал, что малые мира сего должны испытывать особенную горечь, особенную боль оттого, что они всего лишь крошечные рачки в море планктона. Разумеется, ему хватило такта не проявлять жалости, и он с удовольствием открыл меню, хотя, как и все работники ресторана, прекрасно знал, что именно он закажет.

Сделав заказ, Альтман протянул меню официанту.

– Что-нибудь выбрали? – спросил он своего гостя.

Старик положил огромное меню на стол. На его лице читалась растерянность.

– Не знаю… – сказал старик, еще раз посмотрел в меню и наконец заказал блюдо – самое дешевое, насколько было известно Альтману.

– Суп из лущеного гороха? И все?

Старик кивнул.

– Ну, как хотите.

Альтман повернулся к официанту.

– Суп из лущеного гороха для моего доброго друга.

Когда принесли суп, стало ясно, что старик голоден. Об этом можно было догадаться и раньше по его птичьей хрупкости и обвисшей коже. Альтман не впервые видел голодного человека и поэтому удивился, даже немного встревожился из-за того, что тучные американские годы стерли из его памяти лица этих призраков: запавшие щеки, провалы глаз… Старик жадно откусил сразу два куска от хлеба, который подали к супу, торопливо вытер рот и откусил еще два.

По-немецки это называется Fressen – «есть как животное».

– Вы были правы, – сказал старик. – Здесь замечательно готовят.

Альтман кивнул:

– Венский шницель тоже выше всяких похвал. Иногда я беру сэндвич «Рубен». Доктор говорит, что мне вредна копченая говядина, но я ее обожаю. Что толку ограничивать себя на склоне лет? Мы все рано или поздно умрем.

– Да, мы все умрем, – согласился старик.

Он с хлюпаньем всосал суп из ложки, после чего словно увидел себя глазами Альтмана: голодный и поэтому жалкий. Старик неторопливо положил ложку и медленным, печальным жестом убрал прядь седых волос со лба.

– Да, мы все в конце концов умрем, – повторил он, – и уже не сможем загладить свою вину.

– Вину за что?

– За наши преступления, как я уже говорил.

Альтман взглянул на сверток, который лежал рядом с ним, на столе у окна. Быть может, это исповедь? После Мировой войны царила такая страшная нужда, что ходили слухи об убийствах и даже о каннибализме. Неужели этот несчастный старик?..

«Хватит выдумывать», – сказал себе Альтман. И все же присутствие рукописи будоражило его воображение, словно дверь, за которую неудержимо хочется заглянуть.

– Это рукопись? – Он кивком указал на сверток. Старик наклонил голову в знак подтверждения. – В ней говорится… о вас?

Старик снова наклонил голову. Ему явно не хотелось говорить об этом, и Альтман решил зайти с другого бока.

– Наверное, вам нелегко пришлось после войны?

– Очень нелегко. – Старик направил на Альтмана пытливый взгляд, в котором, казалось, сквозила давняя злоба. – Это просто ужасно, что с нами сделали.

– Да, ужасно, – согласился Альтман. – Настоящий кошмар. К нам относились как к монстрам, способным на любое зверство. Все эти выдумки о жестоких гуннах… Большей частью их распространяли британцы, но и американцы тоже. Чудовищное нагромождение лжи.

– Бесстыдная ложь!

Старик оскалился, с трудом сдерживая злость. Альтман удивился и встревожился.

– Родина Бетховена! Родина Гёте! – с яростью добавил старик. – Будто бы мы убивали детей. Убивали женщин и стариков. Ложь, наглая ложь!

– Вы правы. Цивилизованные люди на это просто не способны.

Старик отвел глаза – его внимание опять приковал мир за окном. Казалось, он сдерживается из последних сил. Через мгновение он снова посмотрел на Альтмана.

– Ваш дядя преподавал английский язык. В реальной школе. Я учился у него.

– Правда?

– Превосходный учитель.

Альтман слегка откинулся на спинку стула.

– Неловко признаваться, но я никак не могу вас вспомнить.

– Вы младше меня. Мне пришлось покинуть реальную школу в тот самый год, когда вы поступили.

– Значит, мы не были одноклассниками?

Старик покачал головой:

– Мое имя ничего вам не скажет. Я видел вас в школе. Вот и все. На игровой площадке или в коридорах. Иногда вместе с вашим дядей.

Он улыбнулся – едва заметно, но при этом тепло.

– Я восхищался вами. Все говорили, что вы очень умны. Прекрасно успеваете по математике. И по английскому.

Старик протянул дрожащую руку к ложке, но тут же отдернул, точно боялся вновь оказаться в унизительном положении.

– По всем предметам, – добавил он.

Затем он снова посмотрел в окно и, слегка помедлив, взглянул на Альтмана.

– Мне семьдесят девять, – сказал он.

– А мне – семьдесят пять, но в нашем возрасте это небольшая разница. Мы с вами – два старика, вот и все.

Старик улыбнулся, но взгляд его оставался безрадостным, словно он тонул в море дурных, если не кошмарных воспоминаний. Альтман подумал, что он, конечно же, бежал в Америку в поисках земли обетованной, как и многие другие немцы в прошедшие десятилетия, – но не сумел ее обрести. Да, жизнь несправедлива. Вспомнилась латинская фраза, услышанная от отца – что-то из Горация: «Mutato nomine de te fabula narrator?» («Лишь имя стоит тебе изменить, не твоя ли история это?»)[34].

«Как это верно!» – решил он, припомнив собственное бегство из смертоносного водоворота.

Старик словно прочел мысли Альтмана или, по крайней мере, угадал их направление.

– Я не мог найти себе места после войны, – сказал он. – Повсюду царил хаос, множились беды. Не сомневаюсь, что вы помните эти времена.

– Боюсь, даже слишком хорошо.

Взгляд старика похолодел.

– Унижать людей опасно. Загнанный в угол человек становится животным.

Альтман кивнул:

– Вы правы. В таких случаях людям нужен герой, как я сегодня уже говорил. Прирожденный лидер. Но герой не может изменить судьбу нации.

Старик согласился:

– Мы искали такого человека. Действительно искали. Но вы совершенно правы. Он не смог бы ничего изменить. Историю творят великие силы, а не отдельные люди. – Он улыбнулся. – Вы так умны, герр Альтман, столько всего знаете.

Альтман постарался пропустить лесть мимо ушей.

– Я не марксист, – сказал он, – но кое в чем Маркс был прав. За великими событиями стоят великие силы. Человека несет река истории. Он не может управлять течением или изменить русло.

– Верно.

Старик мрачно, почти горько улыбнулся.

– В юности я мечтал изменить мир, – с грустью произнес он тоном маленького человека, который признается, что когда-то мечтал стать великим.

Этот тон настолько тронул Альтмана, что он похлопал старика по руке.

– Конечно. В юности все мечтают изменить мир.

– Но, слушая вас, я уяснил, что никто и ничто – ни человек, ни книга – не может изменить историю. Пустячные вещи изменяют другие пустячные вещи, только и всего. Как с теми баварскими парнями. Кто-то кому-то что-то прошептал или послал телеграмму, и для них все было кончено. – Он пристально посмотрел на Альтмана. – Они были маленькими людьми, и маленькая вещь отняла у них жизнь.

Альтману вновь стало не по себе под взглядом старика.

– А школьный задира может изменить жизнь только того, кого задирает, – добавил тот.

– Именно из таких пустячных вещей складывается история, – уверенно сказал Альтман. – Из миллионов незначительных действий маленьких людей, которыми движут великие силы.

Старик явно не собирался оспаривать точку зрения, с которой согласился раньше, поэтому Альтман сменил тему – просто из вежливости.

– И чем вы занимались после реальной школы в Линце?

Старик пожал плечами:

– Да так, ничем, пока не повзрослел. А когда повзрослел, всего лишь сменил имя.

Альтман испытал облегчение оттого, что старик отпустил пакет и резко перешел на другой предмет.

– Почему?

– Я ненавидел своего отца. Всегда ненавидел, но я ведь был обычным мальчишкой и считал, что надо уважать и слушаться его. Вы же знаете, каковы мы, немцы. Мы отлично умеем исполнять приказы.

– Наверное, вам было нелегко сменить имя и тем самым проявить неуважение к отцу.

– Очень нелегко. Отрекаться от отца всегда нелегко, даже если он – жестокий человек.

– И вы взяли другое имя?

– Да. Имя бабушки. Она была очень доброй, ласковой женщиной. Мне хотелось взять имя доброго и ласкового человека. – Мысли его явно витали в прошлом. – Я хотел, чтобы ее имя служило мне утешением, потому что дела мои шли плохо. У меня не было дома. Я питался объедками. Ходил в лохмотьях. Это ужасно – не знать, когда в следующий раз доведется поесть или помыться. Так ужасно, что можно сойти с ума. Возможно, я и вправду слегка свихнулся.

– После войны каждому из нас казалось, что у него больше нет дома, – сказал Альтман. – Наш мир был разбит вдребезги.

– Вы сошли с ума? – напрямик спросил старик.

– Нет.

– Вы знали, что такое бедность?

– Нет, не знал.

– Отец помогал вам?

– Да.

Альтман понял, что этот ответ ослабил его позиции: теперь он выглядел изнеженным баловнем. Ему не просто повезло больше, чем несчастному старику: ему повезло намного больше, прямо-таки до абсурда.

– Да, он помогал мне.

– Как именно?

– Он помог мне перебраться в Америку.

– Каким образом?

– Ну, у нас кое-что осталось после войны, – осторожно ответил Альтман. – Немного… денег.

– Но немецкие деньги обесценились после войны.

– У нас были и другие деньги, – еще более осторожно сказал Альтман.

– Другие деньги?

– Фунты. Франки. Доллары.

– Деньги победителей. У вашего отца их было много?

– Достаточно, – признался Альтман.

– Достаточно, чтобы вы перебрались из Германии в Америку?

Альтман кивнул.

Старик долго разглядывал его, прежде чем продолжить.

– Я не мог уехать из Германии. Разве что в Австрию, и то ненадолго.

– Ну, мы считали Австрию почти что Германией, – заметил Альтман. – Единство всех германских народов. По крайней мере, так гласили лозунги.

Старик кивнул:

– Да, я помню те лозунги.

– Австрия, – тихо прошептал Альтман, заблудившись в лабиринтах собственной памяти. – У отца было в Австрии дело. Я подумывал, не пойти ли по его стопам, но я был сделан из другого теста.

Альтман натянуто хохотнул и добавил:

– Я всегда был книжным червем. Хотел преподавать в университете, писать книги.

Он пожал плечами.

– Но больше всего я хотел их собирать. Особенно немецкие книги, – заключил он.

– Зов Отчизны, – прошептал старик.

Он пристально смотрел в пустую тарелку, словно прозревал в ней несбывшееся будущее.

– Зов Отчизны, – повторил Альтман. – Недурно сказано.

Он улыбнулся.

– Возможно, вам стоило стать писателем.

Старик провел скрюченными пальцами по свертку и растопырил их, как лапы паука.

– Это все, что у меня есть.

– Кажется, вы говорили, что ходите с ней уже давно?

– Я написал ее после войны. Она напоминает мне о прошлом.

Внезапно Альтман ощутил резкий укол страха, подобный электрическому разряду. На ум пришли слова старика о преступлении. Возможно, книга содержит признание в каком-то чудовищном деянии?

– В ней говорится о том, что творилось в нашей стране, – пояснил старик, и его глаза мрачно вспыхнули. – Вы наверняка это помните.

Разумеется, Альтман помнил, что творилось в Германии после войны. Экстремистские партии появлялись как грибы после дождя. На улицах лилась кровь. Страна трещала по швам.

– Германия стояла на краю пропасти, – сказал Альтман. – Коммунисты и фашисты делили власть. Два моровых поветрия… Тогда казалось, что все летит в тартарары.

– И поэтому вы уехали? Боялись того, что может случиться?

– Да, – признался Альтман.

– А я уехал из-за Эльзы, – сказал старик.

– Из-за Эльзы?

– Он была такой милой. Такой доброй. Она работала в гостинице.

Он со значением посмотрел на Альтмана.

– Вы понимаете, о чем я? – спросил он.

– Да, понимаю.

– Ее убили.

– Убили?

– Мне сказали, что ее убил один богач. Из Вены.

– Ясно.

– Я пришел в ярость из-за того, что такую милую девушку убили.

– Ну конечно, – осторожно согласился Альтман.

Он вновь стал испытывать необъяснимое напряжение в присутствии старика, словно внезапно завидел змею в высокой траве.

– Еврей, – добавил старик. – Богатый еврей из Вены.

На Альтмана нахлынуло облегчение. Он боялся, что старик может винить в убийстве его отца, но теперь, к счастью, стало ясно, что он считает убийцей Эльзы еврея. Значит, отец Альтмана вне подозрений.

Старик кивнул на свой сверток.

– Здесь все описано. То, как я себя чувствовал в то время.

– Это мемуары? – спросил Альтман в надежде закончить неприятный разговор о бедной проститутке с добрым сердцем, убитой зловещим и, разумеется, богатым евреем.

– Да, мемуары. Никто не хотел их печатать. Говорили, у меня дурацкое имя. И это правда. Это помешало мне подняться после войны. С дурацким именем нельзя добиться успеха.

У Альтмана возникло вполне естественное желание спросить, как его зовут, но он видел, что старику до сих пор неловко из-за своего имени.

– Что ж, по крайней мере, все наладилось, – сказал он. – Германия вышла из мрака… невредимой.

Он посмотрел на рукопись. Старик вновь принялся поглаживать ее.

– Итак, это ваша книга.

Старик ничего не ответил. Его печаль была столь глубокой, а разочарование столь бесконечным, что Альтман вновь испытал прилив жалости.

– Я хотел бы прочитать ее. – Он кивком указал на рукопись. – Вы не против? По вашим словам, здесь говорится о том, что творилось в Германии после Великой войны, а я как раз собираю материалы на эту тему. Когда-нибудь я помещу свою коллекцию в архив. Эти… документы станут моим наследием.

Он откинулся на спинку стула и широко улыбнулся, подумав, что ему удалось подарить старику надежду на бессмертие.

– Ваша рукопись навсегда останется в истории, – объявил он.

Старик взглянул на рукопись, словно прощаясь с ней, и внезапно взмахнул рукой. По-видимому, он наконец решил, что его записки не имеют никакой ценности.

– Забирайте, – сказал он, после чего взял рукопись и протянул ее Альтману. – Мне она не нужна.

– Я буду бережно хранить ее, – пообещал Альтман. – Спасибо.

– Пожалуйста.

Старик накинул на плечи дождевик.

– Спокойной ночи, – проговорил он, с трудом поднялся и полез в карман.

– Не надо, – быстро сказал Альтман. – Я угощаю.

Он ласково погладил рукопись:

– Считайте это вознаграждением за дар, который вы принесли истории.

Старик, похоже, растрогался.

– Возможно, моя жизнь в конце концов принесет хоть какую-то пользу, – тихо произнес он.

– Кстати, а как вас зовут? – спросил Альтман.

Старик лишь отмахнулся от любопытства Альтмана, а может, от любопытства всего мира.

– У меня дурацкое имя.

Он застегнул плащ дрожащими руками, вяло кивнул и еще раз пожелал Альтману спокойной ночи.

Альтман смотрел, как старик, шатаясь, бредет по проходу – в ночь, в холод, под дождем, который внезапно полил вновь. Это придавало его облику еще большую хрупкость, он казался Альтману олицетворением человека, беспомощного перед великими силами и разрушительным действием времени, не менее могучего, чем мощные социальные и экономические течения, которые ни один герой, говоря учительским языком Карлейля, не может одолеть или повернуть в другое русло, – в конечном счете время побеждает всех и вся. Так или иначе, было ясно одно: старику, как и миллионам других, грозила намного более страшная участь. Уезжая из Германии, Альтман был уверен, что скоро все пойдет вразнос. Почти все чувствовали то же самое. Прогнозы были один мрачнее другого: в Германии придет к власти диктатор, разразится новая чудовищная война, которая, подобно первой, охватит всю Европу и целый мир. Альтман улыбнулся, благодарный движущим силам истории. Они обошлись с миром намного мягче, чем все опасались в те годы.

С теплой улыбкой на губах Альтман оглядел рукопись, затем, повинуясь внезапному импульсу, развязал бечевку и взглянул на титульный лист. Адольф Шикльгрубер, «Моя борьба».

Он снова улыбнулся. Шикльгрубер?

«Старик был прав, – подумал Альтман, – имя и вправду дурацкое». Но даже если бы оно звучало иначе, ничто не изменилось бы. Старик мечтал изменить мир, но отдельный человек не может творить историю. На это способны лишь великие силы.

Альтман снова посмотрел на рукопись и усмехнулся – вот это имя! Старик явно винил его в своих неудачах. Альтман покачал головой. Нелепость!

«В конце концов, что значит имя?» – спросил он сам себя, надевая пальто.

Лорен Д. Эстлеман

Книжный клуб

Начальник полиции Докерти знал, что самое мрачное место в штате Нью-Мексико вовсе не медный рудник Санта-Рита. Нет, оно находится здесь, в городке Гуд-Эдвайс. Книжный магазин Эвери Шейркросса.

Шейркросс открыл его задолго до рождения многих жителей городка в здании, построенном три века назад. Некогда в нем размещались любительский театр и приют Армии Спасения для бездомных. Одно время его облюбовали броненосцы, а еще там собирались юные маргиналы – покурить травку и послушать рок-н-ролл. Стены сложены из необожженного кирпича в три фута толщиной. Окна достаточно велики, чтобы стрелять по индейцам и то же время укрываться от летящих с улицы стрел. Когда дом стоял пустым, он мало отличался от пещеры – такой же темный и замшелый. Шейркросс ухитрился сделать его еще более мрачным, расставив высоченные книжные шкафы и заполнив полки томами, часть которых имела столь же почтенный возраст, что и само здание. В довершение всего проходы между шкафами были узкими. Уже много лет мальчишки подзадоривали друг друга – слабó прийти к «страшному месту» после наступления темноты, когда по дому бродят призраки Шекспира и Марка Твена, или днем, когда там обретается загадочный хозяин? Никто ни разу не отважился. Даже в солнечный полдень посетителю приходилось включать фонарик, чтобы ненароком не наткнуться на увесистый том Теккерея или Гиббона и не выбить себе зуб.

К счастью для начальника полиции с его новым зубным протезом, Шейркросс недавно повесил у себя люминесцентные светильники, которые включались для удобства посетителей при помощи свисающих с потолка шнурков. По всему магазинчику были развешаны рукописные объявления с просьбой выключать за собой свет по мере продвижения между рядами шкафов. При включении лампы мигали, гудели, проливали бледный свет на литературные сокровища, что создавались в течение многих веков, но до пола из толстых досок он не доставал. А между тем на полу, по обе стороны и без того узких проходов, громоздились стопки книг, и Докерти приходилось ногой нащупывать себе путь.

Старинные шкафы были изготовлены из дубов, срубленных в девственных лесах на Востоке. Постепенно эти шкафы стали серыми от многолетней пыли, которая чуть ли не въелась в древесину. И хотя Шейркросс делал все, чтобы его постоянные клиенты не перепачкали новый костюм (или новое платье) и не стали после этого избегать его магазина, обратившиеся в пыль кости доисторического бизона и исчезнувших индейских племен, обитавших близ Тропы Санта-Фе[35], все равно проникали в помещение и в ноздри начальника полиции.

Чихнуть. Прочистить нос. Осторожно продвинуться вперед. Повторить все сначала.

Так как Докерти читал исключительно полицейские сводки и донесения, он редко бывал здесь – в последний раз это случилось много месяцев назад – и поэтому имел весьма смутное представление о внутренней планировке. Кроме того, забота Шейркросса о своих клиентах не простиралась настолько далеко, чтобы не дать им попасть в тупик: открытые с обеих сторон проходы чередовались с теми, в конце которых стояли шкафы. К тому же владелец магазина все время что-то переставлял, так что сам Дэниел Бун[36] отчаялся бы отыскать здесь дорогу.

Но сегодня был вторник, а это означало, что начальнику отделения полиции Гуд-Эдвайса (со штатом в целых пять человек, трое из которых – с неполным днем) повезло. Именно в этот день проходили заседания Книжного клуба. Его члены собирались у Шейркросса, чтобы попить холодного чая, съесть лимонного печенья и поговорить о Сюжете, Замысле и Персонажах. От Докерти требовалось только идти на шелест голосов.

– Я от нее просто переплевался. Шестьсот страниц разглагольствований о танцующих медведях и мальчике, укусившем собаку.

Этот каркающий голос принадлежал девяностодевятилетнему Скоффилду, «дяде Неду». Воздух со свистом вырывался через щели между его вставными зубами.

– Нед, книга ведь совсем не об этом. Гарп – трагический персонаж[37].

А это Берди Флэтт. Сорок лет проработала в телефонной компании, была уволена после того, как там отказались от старого коммутатора. Когда Докерти только поступил на службу, он всякий раз слышал ее пронзительный голос, набирая номер.

Еще кто-то прочистил нос. Должно быть, Карл Лэтроп, глава муниципального совета, который на собраниях легко заглушает голоса оппонентов звуками из своих носовых каналов.

– Это карикатурный персонаж. Книг много, а «Грозовой перевал» один.

– Народ, танцующий медведь – это просто символ, – заметил новый участник дискуссии, чей голос Докерти сразу не признал. – Ирвинг указывает на безрассудство, свойственное человеку.

И снова Нед вставил свое веское слово:

– Символы, шмымволы. Пусть газетчики восторгаются книгами о мальчишках, которые кусают собак.

Стало ясно, кто выступал перед ним: Гордон Толливер, издатель еженедельника «Добрый советчик»[38], основанного, как все считали, Хорасом Грили[39]. Пятидесятилетний Толливер был самым молодым членом клуба.

Последовал бурный обмен мнениями. Особенно выделялся визгливый голос Берди.

– Друзья, друзья, – пронзительным тенором заговорил Шейркросс, сразу заставив спорщиков успокоиться, – у нас ведь литературная дискуссия, а не сеанс борьбы. Нед, «Мир глазами Гарпа» – не история о собаке, покусанной мальчиком, а гораздо более серьезное произведение. Ты бы понял это, если бы соизволил прочесть роман, а не просто сосчитал в нем страницы. Мисс Флэтт, Гарп – не совсем трагическая фигура, поскольку произведение задумывалось как «черная комедия», а тут вариантов нет: или трагедия, или комедия. И в нем нет ничего карикатурного, Карл. Для этого он слишком хорошо прорисован. Гордон, мне очень жаль, но должен заметить, что танцующий медведь – это просто танцующий медведь. Он появляется почти в каждом произведении Ирвинга. Это его фирменный знак, как мрачное озеро у Эдгара По или монологи у Айн Рэнд.

– В следующий раз почитаем Луиса Ламура, – предложил дядя Нед. – У него собак никто не кусает, а медведи не танцуют польку.

– Давайте немного усложним задачу. Каждый выберет одну книгу, и мы на следующей неделе сравним их достоинства и недостатки. Не забудьте перед уходом записать их в журнале.

Докерти выбрался из «литературного лабиринта» как раз тогда, когда члены клуба вставали со складных стульев. Шейркросс председательствовал на собрании, сидя за своим массивным письменным столом, такой же древний и серый, как книжные полки. «Черт! Да он и впрямь такой же древний, как они!» – подумал начальник полиции. Сейчас Шейркросс поднялся с вращающегося деревянного стула, чтобы поприветствовать посетителя. Остальные рассеянно кивнули Докерти, поглощенные поиском книги для чтения в ближайшую неделю.

– Какой приятный сюрприз, шеф! Неужели вы поддались на мои уговоры и решили присоединиться к нам? Опытный криминалист окажется очень кстати, когда мы будем обсуждать Эда Макбейна.

Владелец книжного магазина был настоящей ходячей карикатурой: худющий, грива серых, как книжные полки, волос доходит до воротника, очки с толстыми стеклами, руки и ноги напоминают согнутые ершики для чистки курительных трубок. Локти и колени, казалось, так и норовят прорвать ткань поношенного, некогда черного шерстяного костюма, который Шейркросс носил даже при ста градусах[40]. Начальник полиции вдруг поймал себя на мысли о том, что никогда не видел Шейркросса вспотевшим. Если его ударить, из пор, вероятно, вырвутся только сухой воздух да книжная пыль.

– Я же простой коп, а не детектив, – заметил Докерти. – В отличие от вас.

– Я работаю книготорговцем дольше, чем служил детективом. В мои времена главным инструментом сыщика была лупа, а об анализах ДНК никто и слыхом не слыхивал.

Поначалу Докерти не мог представить себе, как это старое пугало могло арестовывать и допрашивать преступников. Любой режиссер в Голливуде не задумываясь дал бы Шейркроссу роль рассеянного отшельника, корпящего над заплесневелыми архивными документами. Но однажды начальник полиции набрал в «Гугле» фамилию Шейркросса. После этого он на протяжении получаса читал приказы с объявлением благодарности и рассматривал фотографии, на которых тот пожимал руку генеральному прокурору, директору ФБР и выпускникам Полицейской академии Нью-Йорка. На одном снимке (комиссар полиции прибавляет очередную медаль к тем, что сияют у него на груди) Шейркросс выглядел уставшим и напоминал себя сегодняшнего. Уже тогда он выглядел как скромный преподаватель заштатного университета. А Докерти тогда, двадцать лет назад, усвоил первое правило работы в полиции: внешность обманчива.

– Нет, Эвери, я пришел не для того, чтобы вступить в клуб, а по работе.

Шейркросс чуть повысил голос:

– У меня сейчас нет этой книги, но на следующей неделе я собираюсь посетить распродажу из одной частной коллекции в Альбукерке и поищу ее там.

Докерти застыл в замешательстве, но затем оглянулся и увидел стоящего на пороге Лэтропа – последнего из членов клуба, который оставался в магазине. Когда дверь за ним закрылась и медный колокольчик немелодично прозвенел, Шейркросс обратился к начальнику полиции:

– Глава муниципального совета, конечно, имеет право обсуждать полицейские дела, но я полагаю, что на начальной стадии расследования вы предпочли бы не разглашать подробности.

Докерти кивнул, несколько смущенный тем, что ему это не пришло в голову.

– Дело касается Ллойда Фистера.

– Ллойд – мой лучший клиент. Что случилось?

– Несчастный случай, надеюсь. Хотя похоже на убийство.

– Господи!

Необычная реакция для бывалого детектива. Но, в конце концов, Шейркросс не был обычным детективом.

Ллойд Фистер родился в Гуд-Эдвайсе. К тому времени представители уже пяти поколений семейства, считая его самого, появлялись на свет в просторном викторианском особняке, смотревшем на город с вершины холма. Его прапрадед протянул в город железную дорогу, что принесло процветание городу и самому Фистеру. Когда же спустя сто лет дела здесь пришли в упадок, Ллойд остался в Гуд-Эдвайсе и потратил бóльшую часть своего наследства на создание одного из самых выдающихся частных книжных собраний. Он интересовался главным образом историей Юго-Запада, и стараниями Шейркросса его коллекция регулярно пополнялась. Дружба двух книгоманов устояла даже под натиском Интернета: Фистер не доверял поиск редких изданий бездушной электронике и предпочитал по старинке обращаться к другу. Давно став вдовцом, он мог полностью отдаваться своему увлечению.

– Я распечатаю фотографии в отделении, – сказал Энди Барлоу, заместитель Докерти, и показал ему цифровой фотоаппарат. – Сделал снимки со всех ракурсов.

Докерти чуть склонился над телом, лежащим на полу и прикрытым простыней.

– Хорошо. Имей в виду: как только Толливер прослышит об этом, он тут же прибежит в участок за фотографией. Я сам решу, что давать ему для газеты. Не хочется, чтобы новость попала на первую полосу.

– Ему только дай волю, он враз сотворит сенсацию, – кивнул Барлоу.

За исключением множества разнообразных книг, библиотека Ллойда Фистера не имела ничего общего с книжным магазином, в котором он приобрел многие свои раритеты. Книжные полки из красного дерева с затейливой резьбой, сработанной давно покойным мастером-мексиканцем, тянулись вдоль каждой стены помещения площадью в семьсот квадратных футов и достигали в высоту двенадцати футов – до самого потолка. Тысячи томов, переплетенных в кожу, коленкор и пергамент, выстроились ровными рядами. Кое-где были оставлены пустые места для будущих приобретений, которых теперь, увы, не приходилось ждать. Возле одной стены была лестница из того же дерева, прикрепленная к рельсу под потолком, чтобы передвигать ее и доставать книги с верхних полок. На большом письменном столе – тоже из красного дерева – стояла большая настольная лампа и высились стопки книг, а в каждом углу комнаты, под высокими светильниками, помещались кресла, обитые бордовой кожей с натуральным лицевым покрытием. В воздухе витал приятный запах бумаги и кожи с легким, благородным оттенком разложения.

Единственным предметом, нарушавшим идеальный порядок, был труп под простыней.

Шейркросс присел и откинул край простыни. На лице его отобразилась слабая надежда – что, если с проломленным черепом лежит вовсе не коллега-библиофил и старый друг? Но вот он отпустил покров и поднялся на ноги. Колени его при этом скрипнули, а на худом лице появилась гримаса разочарования.

– Нас вызвала экономка, – сообщил Докерти. – Она обнаружила тело примерно час назад, когда пришла убираться. Ей стало плохо. Доктор Симмс накачал ее успокоительным.

– Бедная Грета. Она ведь не ночует здесь?

– Нет, живет с сестрой в городе. Когда это случилось, ее здесь не было, док готов поклясться. Как он считает, к моменту его прибытия Фистер был мертв часа два, не меньше. Причиной смерти, вероятно, стал удар по голове тупым предметом, хотя наверняка можно будет утверждать только после вскрытия. Я хотел, чтобы вы увидели тело до того, как его уберут отсюда.

– Не стоило. Я и так поверил вам: он мертв.

Шейркросс прошелся по библиотеке, разглядывая верхние полки шкафов, уставленные предметами искусства.

– Мы сперва подумали, – заметил Докерти, – что одна из этих штуковин могла упасть ему на башку. Но на полу ничего не было, да и угол, под которым был нанесен удар, свидетельствует о том, что Фистера стукнули сзади. Предметом, достаточно тяжелым, чтобы проломить череп. Орудие убийства неизвестный унес с собой.

– Я искал совсем не орудие убийства.

– Тогда что же?

Владелец книжного магазина вернулся к телу и встал так, что его ботинки оказались на одной линии со ступнями покойника.

– Он стоял здесь, в нескольких ярдах от двери. Либо убийца поджидал его, притаившись за дверью, либо это был человек, которого Ллойд знал и которому доверял. По крайней мере, он не ожидал нападения. Удар нанесли сзади, и бедняга упал на пол ничком. Поправьте меня, если считаете, что я ошибаюсь. Боюсь, я уже немного не в форме.

«Да уж, не в форме, как победитель чемпионата мира в тяжелом весе», – подумал начальник полиции, а вслух произнес:

– По мне, все было именно так. Очень надеюсь, что верным окажется первый вариант. Что это случайный грабитель. Не хочется думать, что убийца живет здесь, рядом с нами.

– Ну, все люди должны где-то жить, – заметил Шейркросс и продолжил: – А это что такое?

Докерти посмотрел туда, куда указывал бывший детектив, но увидел только книжную полку футах в девяти от пола.

– Между двумя книгами есть пустое место, – сказал он.

– Там везде пустые места. Полагаю, он просто не хотел переставлять всю свою библиотеку, когда нужно было поставить новую книжку. Разрази меня гром, если я представляю его систему, но система определенно была. Фистер любил порядок во всем.

– Ллойд расставлял тома по времени создания, начиная с трудов ранних испанских исследователей и заканчивая сборниками последних поправок в законы штатов. Но, как легко заметить, он оставлял достаточно большие промежутки, чтобы можно было поставить сразу несколько книг. А этот рассчитан на две обычные книги или одну толстую. И он один такой во всей библиотеке. Похоже, здесь стояла книга, а потом исчезла.

– Может, это одна из тех, что лежат на столе?

– Нет-нет, я рассмотрел их. Сплошь справочные издания: обычное дело для библиофила. Я тоже ими пользуюсь. Нужны часто и должны всегда быть под рукой. Никто не будет лазать за ними по лестнице, а тем более подниматься на такую высоту. Уверен, вы понимаете, к чему я клоню.

– Ну что ж, ограбление – это понятный для меня мотив. И вы считаете, что Фистер спугнул воришку, когда тот пытался умыкнуть книжку с полки?

– Да. Возможно, все было так: Ллойд неожиданно возвращается в библиотеку, и вор прячется за дверью, а затем, улучив момент, наносит Ллойду удар. Но это мог оказаться и человек, которого Ллойд знал. Едва Ллойд повернулся спиной, как негодяй ударил его, а потом украл книгу.

– Мне больше по душе первая версия. И не только потому, что не хочется видеть убийцей одного из горожан. Просто в этом случае мы имеем дело со случайным порывом, а не с преднамеренным убийством. Может, он хотел оглушить Фистера и сбежать, только и всего.

Шейркросс снял очки и принялся протирать их платком. В отличие от большинства близоруких людей, без очков он, казалось, глядел зорче. Сейчас он походил на старого, матерого орла.

– Единственное, что противоречит этой версии, – отсутствие орудия убийства. Куда оно подевалось? Это не была вещь из библиотеки. Если преступник ударил Ллойда и обрел путь к бегству, да к тому же заполучил желаемое, вряд ли он унес бы этот предмет. А если он принес его с собой, мы имеем дело с заранее спланированным преступлением.

– Но отпечатки пальцев?

– Меня учили ставить себя на место преступника. Я скорее стер бы их, чем пошел на риск быть замеченным на улице с бронзовой вазой или мраморным бюстом в руках.

– А анализ ДНК?

– Возможно. Я же говорил, что далек от современных методов расследования. – Он водрузил очки на нос. – А у Ллойда в последнее время не брали интервью для телевидения?

– Да, недавно приезжал кто-то. Снимали реалити-шоу вроде «Барахольщиков», только более навороченное, про богатых коллекционеров. Это был пилотный выпуск, но потом они надеются запустить сериал.

– В общем-то, одни недалеко ушли от других. Часто вся разница между состоятельным книгоманьяком и тетушкой, чья квартира завалена старыми газетами и жестянками из-под пива, заключается лишь в стоимости добра.

– Вроде шизиков из «Богатых и знаменитых».

Шейркросс помрачнел.

– Я бы не стал отзываться так о Ллойде. И вообще, я заговорил об этом, потому что…

– На этот раз мы мыслим одинаково. Попробую раздобыть эту запись, и мы сравним ее с картиной места преступления. Если нам повезет, станет ясно, что именно находилось на пустом месте. Если, конечно, Фистер за это время не передвинул тут вообще все.

– Маловероятно. Все выглядит так же, как во время моего последнего прихода. Тогда он сказал, что не планирует никаких серьезных перестановок, – невесело произнес Шейркросс.

– Не падайте духом, Эвери. Однажды утром вы проснетесь и вскочите на ноги, горя желанием провести старую добрую генеральную уборку.

– Я уже лет тридцать твержу себе это.

– Никак не могу поверить. Мне не уснуть. Все время думаю о том, что меня могут зарезать в моей собственной постели.

– Не надо так переживать, Берди, – сказал дядя Нед. – Далеко не все жители города, знающие вас, мечтают об этом.

Карл Лэтроп ударил по столу своим председательским молотком.

– Довольно, Нед. Слово предоставляется мисс Флэтт.

– Ей нужно тщательнее следить за словами, а то выходит так же непонятно, как у Билли Фреда Мастера с его жевательной резинкой.

Билли Фред, сидевший в заднем ряду и жевавший свою неизменную жвачку, решительно замотал головой:

– Старый хрен! Завидуешь, что не можешь жевать резинку вставными челюстями?

– Замолчите оба! – воскликнула Берди и потуже затянула корсет. – Мы жили в прелестном городке и могли спокойно растить своих детей. А за одну только прошлую неделю количество убийств возросло на сто процентов.

– Это потому, что за неделю до того количество убийств равнялось нулю, – заметил начальник полиции. Он стоял около двери, засунув большие пальцы под форменный ремень. Над ремнем нависал внушительный живот.

Лэтроп указал на него своим молотком:

– Если вам хочется поговорить, Докерти, может быть, вы поделитесь с участниками нашего заседания новостями о ходе своего расследования?

– Ну, мы с мистером Шейркроссом…

– «Ну» – это слово-паразит, – вставил Нил Бонн, директор начальной школы и подменный преподаватель английского языка.

– Хорошо, мистер Бонн. Не знал, что вы тут посовещались в мое отсутствие, – ухмыльнулся Докерти. – Так вот, мы с мистером Шейркроссом сегодня ожидаем срочной бандероли из головного офиса телекомпании Зет-би-си в Нью-Йорке. Режиссер пилотного выпуска реалити-шоу отправил нам диск с записью, сделанной в марте в библиотеке Фистера. Если повезет, мы увидим, какую книгу украли.

– И для чего все это, хотела бы я спросить? – заявила Берди. – Зачем привлекать к расследованию хозяина книжного магазина? У моего племянника Роя – высший бойскаутский ранг. – Она гордо оглядела присутствующих, оценивая произведенное впечатление, и продолжила: – А еще значок следопыта. По-моему, он гораздо лучше подходит для этого дела, которое явно не по зубам нашей доблестной полиции, хотя мы исправно платим налоги на ее содержание.

Докерти вынул правый палец из-под ремня и решительно помахал рукой, так, словно собирался вышибить Берди Флэтт из ее парика.

– Даже если не брать в расчет его прошлый опыт, о котором все, похоже, забывают, мистер Шейркросс хорошо разбирается в книгах. Когда мы установим, из-за какой книги убили Фистера, он поможет сузить круг подозреваемых до коллекционеров, которые специализируются в этой области. Даже если убийца не из их числа, он все равно обратится к ним, чтобы продать украденное. Я поговорю с каждым из них.

– Надеюсь, вы правы, шеф, – сказал Гордон Толливер, издатель «Доброго советчика», поднявшись во весь свой немаленький рост. – Очень хотелось бы для разнообразия поместить в газете хорошие новости. Что-нибудь поинтереснее рассказа о том, как Шерм Макдонах ищет наконечники индейских стрел доколумбова периода.

– Которые надо отличать от наконечников европейских стрел доколумбова периода, – вставил Нил Бонн, порой преподававший и американскую историю.

– Ну-ну, веселитесь, – подал голос Шерм Макдонах, оторвавшись от важного занятия: он вытаскивал репьи из носков. – Смитсоновский музей, между прочим, предложил мне штуку баксов за кловисский[41] наконечник, который я нашел на Чертовом Плато.

Лэтроп постучал по трибуне:

– Мы отклонились от темы. Где же Эвери Шейркросс?

– Он занят, – сообщил Докерти. – Никто и никогда не смел упрекнуть Эвери в лени или праздности.

– Чем именно он занят? – настаивал Лэтроп. – Изучает улики? Сравнивает версии? Допрашивает подозреваемых? Граждане Гуд-Эдвайса имеют полное право знать, на что тратятся их кровные денежки.

Начальник полиции снова засунул оба пальца за ремень и перенес вес с одной ноги на другую.

– Не могу сказать, чем Эвери занят прямо сейчас, но когда мы встречались утром, он переписывал свой каталог в соответствии с десятичной системой Дьюи[42]. Будь я проклят, если понимаю, что это значит.

– Вот здесь! – воскликнул Шейркросс и схватил Энди Барлоу за плечо. Тот вздрогнул, хотя старый библиофил весил ненамного больше самого плеча. А скинь начальник полиции столько же фунтов со своего живота, никто бы вообще этого не заметил.

Энди нажал на паузу, и картинка на мониторе в кабинете Докерти послушно замерла.

– Можете приблизить?

– Конечно.

Энди сыграл адажио на клавиатуре компьютера, и экран заполнила та самая полка.

– Здесь нам повезло, – заявил Энди и помассировал плечо. – Не все телекомпании перешли на формат «блю-рей». Десять лет назад у нас была бы видеокассета, и хорошо, если бы удалось разглядеть тавро на корове миссис О’Лири.

Шейркросс шикнул на него и сдвинул очки с толстыми стеклами на кончик длинного носа, потом поднял их к самой переносице и наконец зафиксировал примерно посередине. Сейчас он был похож на китайского мудреца, манипулирующего с косточками на абаке. Но вот он выпрямился и вернул очки на законное место.

– Что-нибудь нашли?

Начальник полиции был терпеливым человеком, но сейчас они с Шейркроссом, казалось, пребывали в параллельных вселенных, где время текло с различной скоростью.

– «L’Exploration d’Descubrimientos en Nuevo Espano». Джентльмены, я просто потрясен.

– Я тоже, – заметил Докерти. – Не понял, это латынь или суахили?

– Это кастильский диалект испанского языка, но уверяю вас: я в нем не разбираюсь. Приблизительный перевод – «Обзор открытий в Новой Испании». Книга напечатана, если меня не подводит память, в Мадриде, в тысяча пятьсот сорок пятом году.

Докерти присвистнул:

– Такая древность должна стоить уйму денег.

– Совсем необязательно. Нельзя оценивать книгу по ее возрасту. Иначе любая старинная семейная Библия в Северной Америке стоила бы тысячи долларов. Но поскольку от них никто не избавляется, они встречаются так же часто, как прищепки для белья. Редкость книги тоже не всегда определяет цену, хотя этот экземпляр определенно раритетный. Думаю, отпечатали штук десять, не больше – вручную, специально для двора Филиппа Второго Испанского и его придворных. Сохранность книги часто значит очень много, но не в этом случае. Даже отсутствие обложки и важных страниц едва ли сказалось бы на стоимости этого экземпляра. Спрос, джентльмены, – это главный двигатель капитализма, и в нашем случае он перевешивает все возможные недостатки. Я знаю с десяток богачей, которые станут яростно торговаться и предлагать какие угодно деньги, лишь бы заполучить «Обзор…» в любом состоянии. Насколько я могу судить, вряд ли отыщется экземпляр в лучшем виде, чем этот.

– У нас тут расследование дела об убийстве, а не заседание вашего книжного клуба. Надеюсь, вы не станете читать нам лекцию про эту книженцию.

– Вообще-то, история этого труда очень любопытна, и…

– Эвери!

– Прошу прощения. Но если бы я был убийцей, то обязательно обратил бы внимание вот на что. Автор книги – Эрнандо Кортес, завоеватель Мексики. Принимая во внимание мизерное число экземпляров, а также высокое положение тех, кому дарили книгу, я почти не сомневаюсь, что Кортес лично вручал каждый экземпляр. Он держал этот том в своих руках.

Докерти сдвинул на затылок стетсоновскую шляпу, обнажив лысеющий череп.

– Мне сложно это понять, но я могу представить, что кто-то готов заплатить сумасшедшие деньги за эту книжку. Назовите фамилии, и я тут же отправлюсь к ним.

– Я как раз хотел сказать об этом. Верн Плэтт из библиотеки хорошо разбирается в компьютерах. Он может погулить…

– Погуглить, – поправил Энди.

– Он может погуглить и найти людей, которые больше всего заинтересованы в этом экземпляре. Вот шанс сделать отличную карьеру, шеф. Должно быть, у подозреваемых есть миллионы наличными деньгами.

– Моя карьера меня вполне устраивает. Прелестный городок, достойное жалованье, четыре акра земли, на которой я смогу выращивать подсолнечник и развлекать внуков, когда они появятся. Будь здесь на одного убийцу меньше, было бы еще лучше.

– Вы хороший человек, шеф.

– Эвери, это вы продали ему книгу?

– Хотел бы я иметь в своей коллекции этот том. Я бы мог сразу выйти в отставку, если бы не сделал этого уже давно. Должно быть, Ллойд нашел его в Интернете, хотя не очень любил заниматься такими поисками. Или приобрел во время какой-нибудь поездки. Удивительно, что он не поделился своим открытием со мной. Половина удовольствия от коллекционирования состоит в том, чтобы похвастаться новым приобретением перед коллегами.

– Может, она появилась у него недавно.

– Тогда круг подозреваемых сужается: надо выяснить, кто интересовался книгой одновременно с Ллойдом. Что показало вскрытие?

– Трещина в черепной коробке, обширное повреждение мозга, смерть наступила практически мгновенно, чего и следовало ожидать. Доктор Симмс все изложил по-латыни в протоколе. В ране на черепе обнаружены мельчайшие частицы кожи – скорее всего, от орудия убийства. Возможно, в момент убийства на Фистере была кожаная кепка, но ее не обнаружили.

– Ну, вряд ли Ллойд имел в своем гардеробе такую прозаичную вещь, как кепка. Он предпочитал носить костюм-тройку и свежерастянутую фетровую шляпу. Как насчет дубинки, обтянутой кожей?

– Не хочу думать об этом. Получается, что убийца действовал преднамеренно.

– Я не отказываюсь от этой версии. Ллойд был очень спокойным человеком, но ради защиты своей коллекции пошел бы на что угодно.

– И сражался бы до смерти?

– До смерти. Любовь к кому-нибудь или чему-нибудь – главная движущая сила наших поступков.

– Ладно. Давайте подумаем вот о чем: книга довольно велика по размеру, а убили его средь бела дня. Вдруг кто-нибудь видел человека с большим томом под мышкой?

– Да, почти тысяча страниц из плотного пергамента – это немалый вес. И еще обратите внимание на застежки из цельного железа, которые придают жесткость переплету. – Шейркросс ткнул пальцем в экран и указал на толстые горизонтальные полосы в верхней и нижней частях корешка. – Если преступник передвигался пешком, то, достигнув места назначения, он или она, если это была сильная женщина, должен был чертовски устать. Возможно, кто-нибудь обратил внимание на человека, который выглядел сильно уставшим в это раннее время.

– Да, возможно. Энди проверил подъездную дорожку к дому, но нашел только отпечатки шин от фистеровского «лендровера», который так и стоит в гараже. Если это был обычный домушник, он не стал бы извещать о своем появлении звуком мотора.

– «Если это был обычный домушник…» – повторил Шейркросс. – Назовите это чутьем старого копа, но у меня есть нехорошее предчувствие: мы ищем того, кого уже знаем.

Заместитель начальника полиции Барлоу громко постучал по косяку двери, ведущей в кабинет босса. Дверь всегда была открыта – с тех пор, как Докерти занял эту должность.

– Во время обхода жителей обнаружилась зацепка. Гордон Толливер кое-что видел.

Докерти бросил недоеденный бигмак обратно в пакет и вытер руки.

– Ну же, Энди, не держи меня в неведении. Это ведь я все время предлагаю совету повысить твое жалованье.

– А я-то гадал, кого мне благодарить за лишние десять центов в час. Если позволите мне закончить, скажу, что он ждет в коридоре.

– Так пусть заходит. Не понимаю, к чему вся эта говорильня.

Вошел Толливер, по привычке нагнув голову. Правда, между дверным проемом и его макушкой оставалось дюйма два, но это был очень высокий проем. Хотя Толливер уже разменял шестой десяток, он был в отличной форме: ни грамма лишнего жира, прекрасная копна каштановых волос.

– Я даже не думал ни о чем таком, но потом Энди рассказал, что вы ищете человека, который казался усталым и, возможно, нес тяжелый предмет, – начал Толливер, неловко пристраиваясь на стуле. – Я как раз вывешивал в окне первую страницу последнего номера еженедельника. Так всегда делают газетчики в маленьких городках. Смысл в том, чтобы читатель заинтересовался и заплатил за просмотр всего остального.

– Занятно. Мне всегда казалось, что вы, наоборот, выставляете свою продукцию для бесплатного чтения.

– Нет, шеф, все продумано. После ухода из предыдущей газеты я все время мечтал сделать что-то свое. Это настоящий вызов, особенно сегодня, в эпоху Интернета и прочей цифры. Я продолжаю обращаться к людям при помощи бумаги и чернил.

Докерти понимающе кивнул, преодолевая желание схватить этого типа за шкирку и вытрясти все, что ему известно. Если жить в Гуд-Эдвайсе и день за днем иметь дело с одними и теми же людьми, нужно быть хорошим дипломатом.

– Расскажите мне то, что рассказали Энди.

– Я закрепил страницу и тут же увидел мужчину, пробегающего мимо окна. Лицо красное, и еще он задыхался, будто бежал уже давно. Под мышкой – какой-то предмет.

– Какой именно?

– Я не разглядел. Мне был виден другой бок.

– Что-нибудь еще? Дубинка, например?

– Какая дубинка?

– Ну, у него могла быть дубинка, но необязательно она. То, чем можно расколоть человеку череп.

– Ничего такого я не видел.

– Уверены?

– Вам не кажется, что человек, который бежит по городу и размахивает палкой, должен обратить на себя внимание?

– Вы удивитесь, когда я вам скажу, чего не замечают люди. Не у всех же такой острый глаз, как у вас, журналистов. Узнали его?

– Я никогда раньше его не видел, а мне хочется думать, что я знаю всех в городе. Это часть моей работы.

– Узнаете его, если снова увидите?

– Думаю, да.

Работающий на полставке полицейский Флойд Дебнер когда-то изучал живопись в Университете Нью-Мексико и сейчас нарисовал со слов Толливера портрет предполагаемого убийцы: крысиное личико с выпученными глазами, раскрытый рот с зубами, которые могут понравиться лишь профессиональному ортодонту. Докерти велел сделать с рисунка копии и показал оригинал Эвери Шейркроссу.

Книготорговец осторожно спустился по шатающейся лесенке и взглянул на рисунок. Его вельветовый пиджак был покрыт слоем пыли: Шейркросс уже неделю наводил в магазине порядок, хотя начальник полиции и не заметил особых перемен в этом хаосе.

– Все сходится, – сказал Докерти, пока бывший сыщик изучал портрет. – Офис газетчика находится на полпути между домом Фистера и автобусной станцией. Убийца не собирался задерживаться в городе ни одной лишней минуты.

– Звучит логично. Да, этот человек явно привлек бы к себе внимание. – Шейркросс сдвинул очки на переносицу. – Он не кажется вам знакомым?

– Кажется. Но будь я проклят, если узнаю его.

– Возможно, вы видели его в кинотеатре Орвилла Поттса?

– Почему именно там?

– Орвилл питает слабость к детективным фильмам. А во многих из них играет Стив Бушеми.

Докерти выхватил рисунок и уставился на него.

– Известно что-нибудь про отпечатки пальцев? – спросил Шейркросс.

– Да, сегодня утром пришли результаты из лаборатории полиции штата. Хорошо, что мы взяли отпечатки у вас. Я смог исключить вас и еще двух-трех человек, которые были близко знакомы с Фистером и могли оставить у него отпечатки. Над остальными мы работаем.

– А стремянку проверили?

– Первым делом – мы же обратили внимание, как высоко стояла книга. Но там были только отпечатки Фистера.

– Как насчет перчаток?

– Ну, они тоже оставляют следы, хотя, конечно, не такие уникальные, как пальцы. – Докерти покачал головой. – Убийца не стер их, иначе мы не заполучили бы отпечатки Фистера.

Шейркросс поглядел на настенный календарь с изображением гусеницы в очках. Казалось, он посмотрелся в зеркало.

– Сегодня ведь среда?

– Она бывает каждую неделю, примерно в это время. Что с того?

– Сегодня выходит очередной «Добрый советчик». Пожалуй, пойду и куплю себе номер.

– Зачем? Там будет много информации об этом деле, портрет подозреваемого на первой полосе. Но вы не узнаете ничего нового для себя.

– Согласен.

Лицо, напоминающее морду грызуна и уже виденное им сегодня, глядело на него из высокого окна рядом с дверью офиса Толливера – на первом этаже здания с декоративным фасадом, старого, как сама Америка. «ИЗДАТЕЛЬ ОПОЗНАЕТ УБИЙЦУ», – гласил заголовок на первой полосе газеты, приклеенной скотчем к стеклу.

– Эвери! Что заставило старого филина покинуть свое гнездо?

Толливер вскочил из-за стола и, возвышаясь над книготорговцем, принялся энергично трясти его руку.

– Поиски информации. Вы опытный журналист и должны понять. Да и вообще, эта тема вам, наверное, близка. Ведь вы сами говорили, что вели книжное обозрение в газете, перед тем как перебраться сюда?

– Да, в «Эль-Пасо таймс». Но мою колонку закрыли. Сказали, что интерес к книгам очень невелик. Вам не кажется, что это несколько нелогично?

– Лучше сказать, глупо. А вы бывали в особняке Ллойда Фистера?

– Да, совсем недавно. Он был так любезен, что дал мне интервью по поводу своего появления на телевидении. Увы, его убили до того, как я смог опубликовать материал. Жаль.

– У вас когда-нибудь брали отпечатки пальцев?

– Странный вопрос. Вообще-то, нет. Я не служил в армии, не имею дома огнестрельного оружия. И к счастью, никогда не был под арестом.

– Ну, не зарекайтесь. Но теперь можно исключить отпечатки, которые полиция не смогла идентифицировать. Вы обсуждали с Фистером его коллекцию?

– Меня подозревают?

– Я не вправе делать выводы, но я помогаю в расследовании начальнику полиции Докерти. Беседую со всеми, кто общался с Фистером незадолго до его смерти.

– Понятно. Да, он показывал мне кое-что из самых ценных приобретений.

– А книгу под названием «L’Exploration d’Descubrimientos en Nuevo Espano»?

– Так, с ходу, сказать не могу. У него были книги с испанскими названиями, но я не знаю этого языка. Возможно, в моих записях…

– Не стоит рыться в них. Это книга большого размера, в сафьяновом переплете, с железными застежками на корешке. Если бы Ллойд показывал ее вам, вы бы обязательно запомнили.

– Нет, ничего такого не помню.

– Книга пропала. Полиция разрабатывает версию о похищении.

– Тогда понятно, почему я ее не видел. Но, возможно, Фистер продал ее.

– Вряд ли. Ллойд посвятил всю свою жизнь этой коллекции. И наверное, не расстался бы запросто с ценным экземпляром. Гордон, какой у вас рост?

– Довольно-таки личный вопрос.

– Думаю, вам его часто задают. Вы выделяетесь из толпы.

– Шесть футов и семь дюймов.

– Да, в самый раз. Неудивительно, что на лестнице в библиотеке Фистера обнаружили только его отпечатки. Вам не пришлось бы даже вставать на цыпочки, чтобы снять эту книгу с полки.

Толливер вскочил и выпрямился во весь свой рост.

– Пожалуйста, уходите. Я не желаю выслушивать всяческие домыслы в доме, за который вношу арендную плату.

– И это лишь одна из многочисленных статей ваших расходов. Должно быть, это пришло вам в голову, когда вы увидели новейшее приобретение Ллойда. Конечно, он не позволил дотронуться до такой старинной и редкой книги, но вы кое-что понимаете в книготорговле и сразу уяснили ее ценность. Ближайший телефон у него внизу. Вероятно, раздался звонок, и Ллойд спустился, а вы остались один в библиотеке. Что бы там ни случилось, Фистер отсутствовал недолго, и вы не успели припрятать книгу, чтобы забрать ее на обратном пути. Видимо, вы услышали, как он возвращается, и притаились за дверью?

– Предупреждаю, Шейркросс, я вышвырну вас отсюда.

– Вам оставалось только применить насилие. Вы запаниковали и ударили Фистера по темени книгой, которую схватили с полки и держали в руках.

– Ладно, – произнес Толливер, ухватил книготорговца за лацканы пиджака и приподнял в воздух.

– Отпустите его!

Властный голос принадлежал начальнику полиции Докерти. Он стоял в дверях, широко расставив ноги и сжимая револьвер обеими руками. Дуло было направлено в грудь журналиста.

Толливер заколебался, потом вдруг расслабился и опустил книготорговца на пол.

– Боже мой, – воскликнул Шейркросс и поправил помятый пиджак.

– Руки на затылок, Толливер!

– Не стоит, – остановил полицейского Шейркросс. – У него нет пистолета. Думаю, здесь он не солгал. Его оружие – то, ради обладания которым он совершил убийство.

Докерти покачал головой и положил на стол лист с показаниями Шейркросса.

– Никогда не слышал ни о чем подобном. Похищенный предмет послужил орудием убийства.

– Это был случайный порыв. Если бы он хорошо подумал, то не стал бы рисковать – можно было повредить книгу. Все это ужасно, конечно, но она уцелела благодаря тому, что застежки оказались прочнее черепа бедняги Ллойда.

Шейркросс указал на стол, где лежало вещественное доказательство – внушительный талмуд с поблескивающими железными вставками.

– Но как вы догадались, что Толливер солгал насчет того незнакомца?

– Можете назвать это интуицией. Он лишен воображения, как и все, кто ищет символы в книгах вроде «Гарпа», иначе не снабдил бы выдуманного преступника внешностью известного актера. А отсутствие отпечатков на лестнице навело меня на мысль о том, что вор был достаточно высоким, раз он дотянулся до полки на высоте в девять футов.

– Он мог бы запросто смыться с книгой, но решил сбить нас со следа.

– Не совсем так. Известен лишь еще один экземпляр «Обзора…», который хранится в Библиотеке Конгресса. При попытке продать книгу Фистера Толливер выдал бы себя. Как я уже говорил, никакого воображения. И к тому же высокая неуравновешенность.

– Ничего, в тюрьме все это пройдет. Кстати, что нам делать с книгой?

Шейркросс озабоченно покачал головой:

– Ее нельзя хранить в комнате для вещдоков, там ведь нет нужного микроклимата. А у нас впереди суд и неизбежные апелляции. Лично я держу самые ценные свои экземпляры в Санта-Фе – у меня там специальное хранилище. Предлагаю правосудию воспользоваться им бессрочно и бесплатно.

– Но вы гражданское лицо. Возникают сложные коллизии. Ни один судья этого не позволит.

Шейркросс разочарованно уставился в пол.

Докерти поднялся со стула.

– Встаньте и поднимите правую руку.

– Зачем?

– Я привожу вас к присяге в качестве сотрудника отделения полиции Гуд-Эдвайса и поручаю вам хранение вещественных доказательств по делу об убийстве.

Старый книготорговец встал и, улыбаясь, спросил:

– Всех?

– Всех до последнего тома.

Уильям Линк

Книга-улика

В последний раз Трой Пеллингхэм открывал книгу, когда учился в колледже.

Он считал, что в жизни есть занятия поважнее, но ни одно из них пока не принесло ему богатства. Забавно, что его дядя Родни Хаверфорд торговал редкими книгами в дорогущей антикварной лавке на Мелроуз-авеню. Дядя Родни был ужасно чванлив и так задирал нос, что Трой в шутку интересовался, как ему удается сморкаться. Старикан был здоров как бык и дожил до восьмидесяти с лишним, ни разу не подхватив даже насморка. Это несколько расстраивало Троя.

Его дядя одевался на Сэвил-Роу и носил выписанные из Лондона плотные твидовые костюмы с жилетами и кармашками для часов даже в жаркие летние дни. И похоже, никогда не потел. Наверное, старый сноб считал это чем-то неподобающим – такое, мол, приличествует лишь фабричным рабочим и прочим представителям низших классов, занимающимся физическим трудом.

Разумеется, у дяди Родни был трастовый фонд, основанный его отцом: покойная мать Троя однажды сказала сыну, что тот тоже был чертовым снобом.

Родни был таким же надутым болваном, как его отец. Два надменных аристократа из тех, что вытирают пальцы надушенным платочком, если приходится пожать руку кому-нибудь нижестоящему.

Трой старательно льстил дяде, лизал ему зад каждый день, а по воскресеньям – дважды. Он всегда лебезил перед богатенькими, особенно перед теми, которые могли оставить ему часть своих сокровищ, окочурившись в своей мягкой постели.

Из родственников у дяди Родни остались только племянница жены и племянник Трой. Племянница Марселла была хороша собой и сорила деньгами, будто в любой момент могла напечатать еще. Роль печатного пресса выполнял добрый дядюшка. В детстве Марселла проводила каждое лето у дяди Родни вместе с матерью, и они нашли общий язык. Позже она жила у Родни в его доме в Беверли-Хиллс, когда училась в Калифорнийском университете. Они так подружились, что Марселла не съехала даже после выпуска.

Узнав, что Трой не слишком-то любит читать и постоянно терпит неудачи в делах, старик списал его со счетов, как неудачное капиталовложение. Он даже грозил вычеркнуть его из завещания, но Трой доподлинно знал, что до этого пока не дошло и вряд ли дойдет. В конце концов, семейные узы для дяди Родни были священны.

Трой также знал, что не позволит старому снобу мирно помереть в мягкой постели, в окружении льстивых врачей и медсестер, жадно тянущих руки к наследству. Слишком долго пришлось бы ждать. Но как поскорее отправить дядюшку на тот свет? Вот в чем вопрос. До сих пор все деловые планы Троя шли наперекосяк, но сейчас надо постараться. Этот план должен стать самым выверенным в его жизни. Трой слышал, что в детективных романах встречаются идеально продуманные схемы убийства, но он не любил читать. Раз он даже хотел притвориться, будто читает книгу, но не стал делать этого из опасения, что дядюшка задаст пару хитрых вопросов и выведет его на чистую воду.

Родни явно обожал Марселлу. Она была немного взбалмошной и эгоистичной, но Трой не отказался бы разделить с ней наследство дяди Родни. Возможно, они в конце концов поженятся, и тогда все богатство окажется в его руках. «Хватит мечтать», – мысленно одернул он себя. Предстоит еще долгий путь, прежде чем можно будет раскатывать в «роллс-ройсе» и швырять деньгами. Для начала нужен план без единого изъяна.

Дядя заставил его работать в своем книжном магазине. Трой заворачивал книги перед отправкой книжным червям в США и Европу, ходил с посылками на почту, следил за порядком и разбирал новые поступления. Дядя Родни превратил его в мальчика на побегушках, словно он принадлежал к презренному рабочему классу. Позже, трудясь в лавке, Трой начал обдумывать план убийства. Для начала нужно железное алиби, такое, что не прикопаешься. В шутку Трой подумал: «Вот если бы старик сам состряпал идеальный план!»

По счастливой случайности оказалось, что план вообще не нужен.

Солнце медленно перевалило за полдень. Дядя Родни читал за столом в глубине магазина. Трой изнывал от скуки. Оставалось только глазеть на прохожих, в большинстве своем шагавших с таким же скучающим видом.

Оглядывая магазин, пока дядя увлеченно читал книгу, Трой заметил, что за большим книжным шкафом у западной стены есть узкая щель. В шкафу стояли разрозненные альбомы по искусству, детективы и своды законов. Черт знает что такое! Надо будет навести порядок. Если сейчас скользнуть за шкаф и подождать, пока дядя не начнет поиски…

Но для этого нужны крепкие руки и плечи, а Трой перестал ходить в спортзал из-за хронической нехватки денег. А вдруг кто-нибудь войдет в неподходящий момент? И все же дело того стоит.

Повинуясь порыву, он закрыл жалюзи на передней двери и втиснулся в щель за высоким книжным шкафом.

«Боже, неужели я действительно решился?»

Он собрался с духом и окликнул:

– Дядя Родни!

– Чего тебе? – ворчливо отозвался старик.

– Ты не подойдешь на секунду?

Он услышал приближающиеся шаги.

– Да где ты, черт возьми? – раздраженно спросил дядя Родни.

Трой уперся в книжный шкаф обеими руками и ведущей ногой. До сих пор его жизнь текла безмятежно, и ему никогда не приходилось делать ничего настолько тяжелого. Он сумел сдвинуть шкаф и опрокинуть его на старика. Грохот, наверное, был слышен в соседних магазинах и на улице.

Он тут же выскочил из укрытия, заглянул между голыми полками и увидел дергающегося, едва живого старика. Нужно довести дело до конца, и поскорее!

Он лихорадочно огляделся. На полу валялось несколько раскрытых художественных альбомов большого формата. Трой цапнул самый тяжелый, едва не уронил, подхватил у самого пола и закрыл. То, что надо. «Букинист пал жертвой собственной книги: как это иронично», – подумал он и ударил старика по голове в пространстве между полками. Убедившись, что он мертв, Трой носовым платком стер кровь и отпечатки пальцев с передней и задней обложки альбома. И на всякий случай – с корешка. Затем он швырнул книгу на пол рядом с головой своей жертвы. Надо не забыть избавиться от платка.

Трой замер, задыхаясь, и прислушался, вопреки всему надеясь, что никто не проходил мимо и не слышал грохота. Глубоко вдохнул. Задержал дыхание. Подождал. Застыл. Слава богу, снаружи было тихо.

Он знал, что не оставил отпечатков на задней стенке шкафа, поэтому схватил две посылки, которые должен был отправить, и выбежал через заднюю дверь.

Оказавшись на небольшой парковке, он промчался мимо «роллс-ройса» Родни и запрыгнул в свой «додж», которому исполнилось уже одиннадцать лет. По переулку ехала машина, но Трой вовремя свернул. Он летел на крыльях удачи, быстрее любого самолета FedEx!

Он катил по Мелроуз на почту и рисовал себе картины счастливого будущего, расцвеченного неоновыми огнями. Половина многомиллионного состояния дяди Родни скоро отойдет к нему! И кто знает, не суждено ли ему жениться на кузине Марселле? Как раз пора остепениться.

Трой выбросил окровавленный платок в мусорный бак вдали от книжного магазина и засыпал мусором.

В тот вечер по телику ничего не говорили о «странном несчастном случае» с его дядей. Около одиннадцати позвонила до смерти перепуганная Марселла и сообщила, что дядя Родни до сих пор не вернулся домой. Она позвонила в лавку, но попала на автоответчик.

– Может, позвонить в полицию? – спросила она.

– Конечно. Почему ты не позвонила мне раньше?

– Я думала… Я думала, может, он поужинал с другом, а потом оба решили пропустить по стаканчику. Господи, Трой, такого еще никогда не случалось!

– Позвони в полицию. Мне прийти?

Она замешкалась с ответом.

– Ну… да. Почему бы и нет?

– Я мигом.

Он повесил трубку, причесался и надел свою лучшую спортивную куртку. Марселла сейчас в растрепанных чувствах, самое время проявить капельку сочувствия и начать строить отношения. Романтические.

«Ах ты, жадный свин, – подумал он, мысленно улыбаясь. – Тебе мало половины огромного наследства? Хочешь, чтобы хорошенькая девушка подала тебе пирог целиком? Да, хочу».

Особняк Родни в георгианском колониальном стиле полностью отражал изысканные и требующие больших затрат вкусы старика. Приятно сознавать, что и дом вскоре перейдет в руки Троя и его кузины. В доме было темно, свет проникал только из-за штор в гостиной.

Марселла плакала. Покрасневшие глаза ничуть не портили ее. У нее были светлые, почти белые волосы, длинные, как раз во вкусе Троя. Голубые глаза и бледные соблазнительные губы, при виде которых он испытывал подъем, отнюдь не душевный. Настоящая куколка.

Трой обнял кузину, на мгновение задержав руки на ее хрупком теле. Грудь маловата, но это не беда. Он не любитель больших бюстов.

– Ты обратилась в полицию? – спросил он, не отпуская Марселлу.

– Да. Они отправили человека в магазин – проверить, не заработался ли он допоздна.

– Но ты сказала, что звонила туда.

Марселла медленно отстранилась, пытаясь собраться с духом.

– Да, звонила. Но дядя Родни иногда не берет трубку, если очень увлечен чем-нибудь. Ты же знаешь, сам с ним работал.

– Да, ты права.

Она присела на роскошную мягкую кушетку. Трой устроился рядом, но не слишком близко. Он ошибся, сейчас не время к ней подкатывать. Но почему-то в этот вечер она выглядела особенно соблазнительной. На ней были джинсы и простой серый свитер. Трою казалось, что даже в вечернем платье с голыми плечами она не смогла бы завести его еще больше.

Он начал было говорить, что волноваться не о чем, когда прозвенел звонок. Марселла вскочила, чтобы открыть дверь.

Вошел, мягко говоря, совершенно непримечательный тип и показал удостоверение на имя лейтенанта Коломбо. На нем был поношенный дождевик, который явно выдержал не один ливень с грозой. Лейтенант прошел в комнату, и Трою показалось, что он вдобавок еще и слегка кривоног.

– Вы нашли нашего дядю? – спросил Трой.

Марселла все еще стояла у двери. Коломбо помедлил, его лицо помрачнело.

– У меня плохие новости, – наконец сказал он, глядя на Марселлу.

Она потрясенно молчала.

– Что случилось? – намеренно глухим голосом спросил Трой.

– Мы нашли мистера Хаверфорда в его магазине. На него упал большой книжный шкаф…

– Господи боже! – воскликнул Трой.

Он вскочил и приобнял Марселлу, которая в ужасе смотрела на копа.

– К сожалению, это не все, – добавил Коломбо.

Трой почувствовал, как напряглась Марселла.

– Кто-то разбил ему голову одной из книг. Мне очень жаль.

Коломбо и впрямь выглядел расстроенным, будто укокошили его собственного дядюшку.

Марселла содрогнулась и бросилась в объятия Троя.

«Господи, какая горячая крошка!» – подумал он.

От нее пахло духами «Шанель», и Трою казалось, что она благоухает, словно розовый цветник ясным летним днем. Он едва сдерживался, чтобы не ухватить ее за попку.

– Лейтенант… Не знаю, что и сказать…

Он попытался изобразить глубокое горе, но ему хватило ума не переигрывать.

– До утра мы вряд ли сможем что-то предпринять, – сказал Коломбо. – Остальные магазины давно закрыты. Как вас зовут, сэр?

– Трой Пеллингхэм.

Он кивнул в сторону Марселлы.

– Мы с Марселлой дальние родственники.

Он не стал упоминать, что работал в книжной лавке. Утром сам раскопает.

Коломбо долго рылся в поисках блокнота и наконец нашел его в заднем кармане брюк. Он принялся что-то записывать.

«Наверное, наши имена», – решил Трой. Он почувствовал, что Марселла начинает дрожать.

– Марселла, дорогая, – мягко произнес он. – Тебе лучше присесть.

Он усадил ее обратно на кушетку. Марселла опустила голову, точно боялась услышать еще что-нибудь ужасное.

Коломбо закрыл блокнот и не без труда нашел для него пустой карман.

– Пожалуй, это все, – с мрачным видом сообщил он. – Я понимаю, что́ вы оба сейчас чувствуете, и хочу еще раз вас заверить, что мне очень жаль.

Трой кивнул.

– Вы очень добры, лейтенант… Костелло, если не ошибаюсь?

– Коломбо.

Он качнулся к двери, чуть запнулся и обернулся к Марселле. На самом деле ноги его не были кривыми, просто заплетались, словно за весь день он не присел ни на минуту.

– Проследите, чтобы юная леди легла спать сразу после моего ухода.

– Конечно, лейтенант.

– Вы не знаете, в доме есть снотворное? Ей может пригодиться.

– Не знаю, но непременно поищу.

Коломбо подошел к двери.

– Что ж, спокойной ночи вам обоим.

– Спокойной ночи, лейтенант, – попрощался Трой.

Марселла что-то пробормотала себе под нос.

Коломбо ушел, и Трой присел на кушетку, на приличном расстоянии от кузины.

«Похоже, этот парень – простофиля, – подумал он. – Но с копами надо держать ухо востро».

Раньше он не имел дела с полицейскими, но, может, ему повезло с этим рассеянным типом? Кто знает. Он предчувствовал, что опыт окажется очень интересным.

Наконец он довел Марселлу до лестницы.

– Проводить тебя наверх? – спросил он.

Дрожащая улыбка.

– Нет, я справлюсь. Когда мы увидимся?

– Завтра. Я зайду проверить, как твои дела.

Он рискнул коснуться губами щеки кузины. Та не стала возмущаться, а лишь еще раз слабо улыбнулась и принялась медленно подниматься по лестнице.

Утром Трой позвонил кузине и узнал, что у нее «все нормально». Он пообещал заглянуть и пообедать с ней в городе, если она захочет.

Стоило повесить трубку, как телефон немедленно зазвонил. Это был коп, Коломбо.

– Вы не могли бы встретиться со мной в лавке своего дяди?

– Когда?

– Как можно скорее.

Трой помедлил.

– Я обещал кузине пообедать с ней в городе. Это важно.

– Я понимаю, сэр, – сказал Коломбо. – Но, боюсь, моя просьба важнее. Вы не попросите ее немного подождать?

– Ладно. Надеюсь, от меня будет польза. – В голосе Троя чувствовалось раздражение.

– Как знать, как знать. Я уже жду вас в магазине.

– Договорились.

Лучше поплясать под его дудку. Трой позвонил Марселле и сказал, что слегка задержится. Нужно помочь копу с расследованием. Та ответила, что все понимает.

«Славная куколка», – подумал он.

Через полчаса он встретился с Коломбо в книжном магазине. Повсюду рылись люди в штатском – наверное, бригада криминалистов. Книжный шкаф все еще лежал на полу, книга, которой Трой прикончил Родни, – на столе старика.

– Есть улики? – спросил Трой у Коломбо.

Коп держал в руке наполовину выкуренную сигару.

– Убийца воспользовался книгой на столе, чтобы разбить голову вашему дяде после того, как на него упал книжный шкаф.

Трой старательно вздрогнул.

– Какой ужас!

– Да уж, приятного мало. Убийца опрокинул на него шкаф. Другого объяснения быть не может.

– На обложке есть отпечатки?

Вполне невинный вопрос.

– Нет. Пока не нашли. Очевидно, убийца их стер.

Трой сделал вид, будто размышляет над его словами.

– Вы уже посыпали книгу порошком?

– Да. Нам обещали новое электронное устройство для снятия отпечатков, но обещанного три года ждут.

– Надо же! В наши дни кругом одна электроника.

Коломбо неопределенно кивнул.

– А что это за книга?

– Большой толстый альбом по искусству. Впрочем, он наверняка схватил первую попавшуюся.

Трой мог бы подтвердить его догадки. Он действительно схватил первую попавшуюся ему большую и тяжелую книгу. Он взглянул на обложку книги, которую криминалист положил на стол. Первый том аннотированного каталога произведений Магритта.

– Что ж, лейтенант, полагаю, вы в этом разбираетесь. Вы, наверное, расследовали массу подобных случаев.

Коломбо нахмурился:

– Тех, в которых жертву придавило книжным шкафом? Нет, прежде не доводилось. Это для меня что-то новенькое… Кстати, мистер Пеллингхэм…

– Да?

– Вы не сказали, что работали здесь.

Вполне нейтральное утверждение, без подтекста.

– Да, простите. После вашего вчерашнего сообщения мы оба были в шоке. Думаю, мы с Марселлой просто не могли ясно мыслить.

– И давно вы здесь работали?

– Около года. Дядюшка был немолод и нуждался в помощи. Я отправлял посылки, наводил порядок, решал организационные вопросы, общался с клиентами и так далее.

Коломбо почесал в затылке.

– Кстати, где вы были, когда это случилось? Разумеется, не здесь, но где именно?

Трой знал ответ назубок.

– Наверное, на почте. Отправлял книги коллекционерам. В Дейтон, штат Огайо. В Бангор, штат Мэн. Примерно такие города.

Коломбо продолжал чесать в затылке.

– И когда вы отправились на почту?

– Наверное, часа в три. Можете спросить на почте.

– Если вам интересно, я пытаюсь вычислить время, когда убийца наведался в лавку. Он явно не хотел повстречаться с вами.

Трой кивнул с мрачным видом.

– Да уж, наверняка не хотел. Что-нибудь еще?

– Жалюзи на передней двери, – произнес Коломбо, не глядя на них.

– Жалюзи?

Такого вопроса он не ожидал. При чем тут жалюзи?

– Мне неловко задерживать вас, сэр, но жалюзи были закрыты, когда мы пришли.

Черт! Он забыл открыть проклятые жалюзи, прежде чем дать деру.

– Очевидно, убийца закрыл их, прежде чем сделать свое грязное дело. Не убивать же человека на глазах у прохожих.

– Я тоже так подумал, мистер Пеллингхэм. Просто хотелось узнать ваше мнение.

Он на мгновение задумался.

– Только вот что…

Этот парень начинал его бесить. Хорошо хоть перестал чесать в затылке.

– Что?

– Если он не дурак, то смылся через заднюю дверь. Если бы он ушел через переднюю, его могли бы заметить.

– Разумно. Что-нибудь еще или я могу пообедать со своей кузиной?

Коломбо покусывал губы, размышляя.

– Нет, пожалуй, на этом все.

Трой поспешно повернулся в сторону задней двери, и тут Коломбо произнес:

– Ах да, еще один вопрос, сэр…

– Какой?

– Вы должны сдать отпечатки пальцев перед уходом.

– Да они же по всему магазину. Я ведь здесь работал.

– Я помню, сэр, но мы должны отличать ваши отпечатки от чужих. Вдруг убийца был недостаточно осторожен и оставил нам хотя бы один…

Коломбо простодушно смотрел на него.

– Ладно, только побыстрее. Моя кузина в расстроенных чувствах, и я хочу вывести ее в люди, дать подышать свежим воздухом, пока она совсем не раскисла.

– Вывести ее в люди – превосходная мысль. Обещаю, это не займет и минуты.

Один из криминалистов в штатском снял отпечатки, и Трой покинул магазин.

Он заехал за Марселлой в особняк и отвез ее в «Спаго», что в Беверли-Хиллз. Накрашенная и наряженная, кузина выглядела куда лучше, чем вчера вечером. Трой забронировал столик у задней стены, чтобы поговорить без помех.

– Что бы ты посоветовал заказать? – спросила она, бесхитростно глядя на Троя поверх меню.

Он вновь был очарован ее красотой.

– Что угодно – салаты, рыбу, отбивные. Здесь превосходно готовят.

Марселла выбрала американскую камбалу-ерш. Трой о таком и не слыхивал.

Официант как чуял – подлетел в тот же миг.

– Чего изволите?

Трой заказал рыбу для Марселлы и стейк для себя.

– Прекрасно! Сэр, какую степень прожарки вы предпочитаете?

– Слабую.

– Как насчет закусок?

Трой взглянул на Марселлу. Та покачала головой.

– Не сегодня, – ответил Трой.

– Прекрасно.

Официант растворился в переполненном зале.

– Похоже, сегодня тебе намного лучше, – заметил Трой.

– Да, наверное. Сон – лучшее лекарство. Но я никогда не свыкнусь с мыслью о смерти дяди Родни. Вернее, об убийстве.

– Я тоже, – солгал он. – Как тебе этот лейтенант Коломбо? Думаешь, он справится с расследованием?

– Я видела его всего пару минут. А что ты о нем думаешь?

Трой пожал плечами:

– Сложно сказать, я прежде не общался с полицейскими. Коп как коп. Немного рассеянный, забывчивый. Видела, как он искал карман для блокнота? И эта манера переступать с ноги на ногу, точно он не знает, что делать. Если искать убийцу дяди Родни будет он, я бы не стал ставить на успех расследования, прости господи.

Марселла улыбнулась:

– Звучит не слишком обнадеживающе.

– Поживем – увидим.

Трою захотелось взять ее за руки, но он подавил порыв.

– Давай просто поедим и попытаемся на время забыть о случившемся.

Она кивнула в знак согласия.

Принесли еду, и оба молча принялись за дело. Когда они закончили, рядом вырос официант.

– Как насчет десерта?

Марселла снова покачала головой.

– В другой раз, – сказал Трой.

– Хорошо, сэр. Надеюсь, вам понравилось.

Трой кивнул:

– Да, очень. Мы непременно вернемся.

Польщенный, официант удалился.

– Прокатимся? – предложил Трой. – Умчишься на пару часов прочь от дома, подальше от проблем.

Она поразмыслила.

– Давай. Смена обстановки не повредит.

Он повез ее к океану, повернув на север по Тихоокеанскому шоссе.

– Махнем в Санта-Барбару? – спросил он.

– Нет. Лучше до полпути и обратно.

– Как скажешь, босс.

Примерно посередине пути он развернулся и направился обратно.

– Кто мог убить дядю Родни? – пробормотала она.

– Хороший вопрос. Вряд ли у него были враги.

Рука Марселлы лежала на сиденье. Трой заметил, что ногти на руке не накрашены.

– Клиенты его просто обожали. Насколько мне известно, он всегда был честен в делах.

– Мы можем чего-то не знать, – возразил он. – Иногда люди недовольны, даже если с ними обошлись по справедливости.

– Тебе откуда знать? Хоть одно твое дело было успешным?

Марселла улыбнулась, чтобы смягчить укол. На что она намекает?

– Нет, но я старался, черт побери. И мне доводилось работать с людьми, которые вечно недовольны.

– Но теперь, после уплаты всех налогов, у тебя будет куча денег.

Куда она клонит, черт возьми? Подозревает, что он убил Родни?

– У тебя тоже. Но разве наследство может смягчить горечь утраты?

– Насколько я помню, дядя Родни считал, что ты слишком ленив.

– Мне он такого не говорил.

Еще как говорил. Много раз. К счастью, Марселла при этом не присутствовала. Почему она вообще завела этот разговор?

Он решил брать оленя за рога, или как там говорится.

– Почему ты об этом вспомнила?

– Да просто так. Тебе здорово повезло, что дядя Родни умер. Я имею в виду наследство.

– Может, меня и в завещании-то нет. Он никогда об этом не говорил.

Девушка чуть опустила окно, и ветер растрепал ей волосы.

– Я думаю, он скопил миллионы. Каково это – быть без двух минут мультимиллионером?

– Понятия не имею. Но если он оставил мне немного деньжат, выплачу кредит за этот драндулет. Только пока об этом рано говорить.

Марселла улыбнулась своим мыслям, достала шарф из сумочки и повязала на голову. Трой отметил, что это ей очень к лицу.

Он решил показать ей зубы.

– А что насчет тебя, Марселла? Ты хоть что-то заработала в своей жизни?

Вопрос ее ничуть не смутил.

– Нет. Я была избалованным ребенком, с тех пор как дядя Родни взял меня под крыло. Разумеется, его никто не заставлял. Мы любили друг друга.

– Какая безмятежная жизнь.

Трой покосился на нее.

«Лучше не перегибать, – подумал он. – Как, черт возьми, влюбить ее в себя?»

Она только и делала, что придиралась к нему.

– Да. Весьма безмятежная. Дядя хранил меня в коробке, набитой ватой. В колледже я изучала политологию, а от нее нет прока в реальной жизни.

Он заглянул ей в глаза:

– Возможно, Родни считал, что ты встретишь богатого молодого человека, который похитит твое сердце? Ты ведь очень красива.

Ее улыбка стала шире.

– Трой, это так мило! Я думала, ты меня не замечаешь.

– Я же не слепой.

– А ты мог бы в меня влюбиться?

Господи, она приперла его к стенке.

– А может, я уже в тебя влюблен? Влюблен с тех пор, как ты еще пешком под стол ходила?

– Я не знала.

Трудно было понять, искренне она говорит или нет.

– Что ж, теперь ты знаешь.

– Почему ты раньше не говорил?

– Я умею скрывать свои чувства.

«Например, к дяде», – мысленно добавил он.

– Я этого не ожидала.

Трой смотрел на дорогу и в то же время поглядывал на Марселлу. Это было нелегко. Кажется, она раскраснелась. Господи, неужели он ее заводит?

– Что ж, теперь ты знаешь, – повторил он и снова покосился на нее, рискуя разбить машину. – И что мы будем с этим делать? Я тебе хоть немного нравлюсь?

– Ты же знаешь, что хорош собой. Не пора ли нам раскрыть карты?

В ее голосе больше не слышалось насмешки.

– В смысле?

Его сердце подскочило к горлу.

– Может, снимем номер в мотеле? Всего на день.

Господи, неужели она серьезно? Неужели это не сон? Напрасно он думал, что его счастливая звезда закатилась!

Мотели с видом на океан тянулись вдоль дороги.

– Выбирай, – сказал он.

– Они все на одно лицо. Скажем, вот этот.

Трой пропустил несколько несущихся на полной скорости машин и свернул к мотелю.

– Спрошу насчет номера, – сказала она, вылезая из машины.

Он ждал с колотящимся сердцем. Счастливый сегодня день или нет? Порой леди Удача улыбается, даже когда ты на нее не смотришь.

Марселла вышла из кабинета управляющего и показала большой палец.

Трой припарковался.

Он почти что выплыл из машины, словно на ковре-самолете.

Марселла открыла дверь номер четыре ключом с биркой. Трой вошел следом за ней, глубоко дыша. Если она не замечает, как в нем нарастает желание, значит она слепа и глуха.

Типичный номер в мотеле. Заплесневелые зеленые шторы, вид на шоссе, двуспальная кровать с выцветшим красновато-коричневым покрывалом. Но кого это волнует?

Марселла задернула шторы и откинула покрывало вместе с одеялом. Простыни выглядели свежими и чистыми.

Не успел он опомниться, как уже стягивал с нее свитер и юбку. Трусики и лифчик полетели прочь, и при виде ее ослепительной наготы Трой испугался, что окажется не на высоте. Однако опасения вскоре развеялись.

Марселла подарила ему полчаса потрясающего секса. В ее сумочке даже нашелся презерватив! Трой напрочь забыл, где они находятся, наслаждаясь ее роскошным телом.

Когда все закончилось, он обессиленно упал на спину. Чертовски хотелось курить, хотя он завязал с этим много лет назад. Он был приятно удивлен, когда Марселла достала пачку сигарет и зажигалку из своей сумочки, истинного рога изобилия. Она вытряхнула из пачки сигарету и протянула ему.

Он сунул сигарету в рот.

– Господи, – пробормотал он, – ты что, все спланировала? Знала, что мужчины любят покурить после секса?

Она молча улыбнулась, дала ему прикурить и легла рядом на простыню, глядя на него прозрачными голубыми глазами.

– Я думаю, ты все спланировала, – заключил он и, в свою очередь, широко улыбнулся.

– А знаешь, что Я думаю? – спросила она.

– Нет. Что?

– Я думаю, это ты избавил дядю Родни от страданий.

Улыбка ее оставалась все такой же безмятежной.

– Что? Господи, как ты можешь? Я любил старика. И ни за что бы так не поступил.

– Неужели? Даже за половину его состояния?

Он приподнялся на локте, глядя на Марселлу.

– Нет! Разумеется, нет! Да у меня кишка тонка такое провернуть!

«„У меня кишка тонка“. Какое глупое выражение».

– Я уверена, что это ты. Тони, мы только что переспали. Ты парень крепкий, даже там.

Она игриво указала пальцем вниз.

– Нет, не я. Тот коп найдет настоящего убийцу, и это буду не я.

– Ты порозовел, котик. С чего бы это?

Трой ласково ткнул ее пальцем в грудь.

– Это твоя работа, котик. Ты и мертвого из могилы подымешь, сама знаешь.

– Может быть. Ни разу не пробовала.

– Меня уж точно подняла.

Теперь она приподнялась на локте.

– Во время столь серьезного разговора?

– Это не серьезный разговор. Это глупый разговор. Выброси из своей хорошенькой головки эту нелепую мысль. Коломбо наверняка схватит убийцу.

– Кажется, ты сомневался в его способностях.

– Возможно, он умнее, чем кажется. Я уже говорил, что никогда не имел дела с копами. Он вполне может найти убийцу.

Она ухмыльнулась:

– Убийца только что ублажил меня по полной программе.

– Я не убийца, черт возьми! Сколько можно повторять?

Марселла надела лифчик, лишив его невероятно восхитительного зрелища. Возможно, она переспит с ним еще раз, несмотря на то что считает убийцей. А она явно так считает.

Стройные ножки по очереди скользнули в трусики. У Троя снова закружилась голова. Он просто обязан завалить ее еще раз. Может, признаться, что это его рук дело? Чертовски похоже, что ей наплевать. Господи, как он в ней ошибался! Маленькая мисс Невинность с презервативом в сумочке.

Она словно прочла его мысли.

– Мне плевать, даже если это ты убил старика. Он много лет держал меня взаперти и не давал заниматься тем, чем мы только что занимались. Теперь я свободна, и мне это нравится.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

Марселла молча смотрела на него и внезапно стала сыпать вопросами.

– Коломбо может что-нибудь найти? Как насчет той книги? Ты уверен, что стер отпечатки? Отвечай! Ты уверен?

– Ну конечно уверен.

Она взглянула на него и удовлетворенно улыбнулась.

Господи, ну вот, признался. Может, еще не поздно пойти на попятную? Как же это он оплошал? Она смогла бы вытащить правду даже из политика.

– Погоди минутку, э-э-э, погоди.

«Ну все, теперь не отвертишься», – подумал Трой.

Неужели коп подговорил Марселлу выбить из него признание? Не может быть. Он был уверен, что Коломбо здесь ни при чем, хотя знал, что Марселла такая же хитрюга, как и он сам, если не хитрее.

Они помолчали.

– Ты не в курсе, когда огласят завещание? – спросила она.

– Нет.

Она задумалась.

– А ведь ты можешь придушить меня сейчас и забрать все деньги. Тебе не приходило в голову?

– Ты серьезно? Разумеется, нет.

– Я указала в анкете чужие номера и имена. Администратор видел только меня. И я не заметила, чтобы кто-то проверял твою машину и номера.

Ей снова удалось его удивить.

– Ты смотрела в окно, когда мы занимались любовью?

– Ну а когда еще? Конечно, я наслаждалась процессом. Но я умею делать сразу несколько дел, милый Трой.

Он покачал головой:

– Ты потрясающая женщина. Снимаю шляпу.

Она порочно улыбнулась:

– Совсем недавно ты снял куда больше.

– Подловила. Поедем домой?

– Нет. Поедем в рыбный ресторан на берегу океана и как следует поедим. После хорошего секса я всегда умираю от голода.

Он вскочил с кровати и принялся одеваться.

– Замечательная идея. Может быть, это разожжет другой голод.

– Мм. Звучит заманчиво.

На следующее утро Коломбо получил от Марселлы просьбу: навестить ее в доме дяди.

Он выехал из участка, не зная, чего ожидать. Вспомнила врага или врагов покойного? Сам он еще ничего похожего не раскопал, но расследование едва началось.

Марселла открыла ему дверь. Девушка выглядела намного более собранной, чем в прошлый раз. На ней были изящная блузка и пышная юбка. Весьма приятная юная леди.

Она отвела его в гостиную и предложила сесть в кресло.

– Чудесная погода, – сказала она.

– Определенно. Зачем я вам понадобился?

– Кузен только что признался мне.

Его взгляд оставался равнодушным.

– В убийстве вашего дяди?

– В чем же еще?

– Признался просто так? – спросил Коломбо, хрустя костяшками. – Или вы выудили у него признание?

– Мы переспали, лейтенант. Он размяк, и я его расколола. К тому же дурачок мне доверяет.

Коломбо поразмыслил над ее словами.

– Вы и раньше с ним спали?

– Нет. В первый раз. Секс был сносным, но я дала понять, что он был просто потрясающим. Вами, мужчинами, очень просто управлять. Он так завелся, что хотел повторить. Немедленно.

Коломбо не сводил с нее глаз. Это было несложно.

– Почему вы рассказываете это мне?

– Я любила дядю и хочу, чтобы его убийца понес заслуженное наказание. Даже если это мой собственный кузен. Что тут странного?

Коломбо вгляделся в нее еще внимательнее.

– Ничего, особенно учитывая, сколько денег стоит на кону. Вполне естественно, что вы хотите убрать кузена с пути.

– Вы имеете в виду наследство? По-вашему, я хочу получить пирог целиком?

– Угу. Именно это я имею в виду.

– Вам кто-нибудь говорил, что у вас пронизывающий взгляд, лейтенант?

– Да, жена, кажется, однажды говорила. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Вы сдали кузена из-за денег? Чтобы получить пирог целиком?

– Если честно, отчасти да. Даже в основном. Но дело в том, что убийство не должно сойти ему с рук.

– Дело в том… – задумчиво пробормотал он. – Том. Первый том каталога.

– Да хоть четвертый! – взвилась она. – Я принесла вам убийцу на блюдечке с голубой каемочкой, а вы толкуете о той чертовой книге. Наверное, Трой был прав насчет вас.

– В чем именно?

– В том, что вы звезд с неба не хватаете. А сами вы как думаете?

Коломбо пожал плечами:

– Люди относятся ко мне по-разному. Такова жизнь.

– Вам действительно все равно, что о вас говорят?

– Наверное. Я просто делаю свое дело так, как считаю нужным.

Его ответ не удовлетворил Марселлу. Она явно была недовольна равнодушием Коломбо.

– Вы не верите, что он мне признался?

Коломбо начал расстегивать пуговицы на своем плаще.

– Отчего же, это вполне вероятно. Но я считаю вас весьма коварной особой. Вы же сами сказали, что выудили у него признание.

– Так идите и допросите его!

Коломбо положил ногу на ногу и сцепил пальцы на колене.

– Легко сказать. Вам он, может, и признался, но мне вряд ли признается. Ваши слова против его. Полагаю, вы не записали разговор на пленку? И свидетелей у вас нет?

– По-вашему, я ношу в сумочке диктофон на тот случай, если кто-то признается в убийстве?

Коломбо улыбнулся:

– Действительно, глупый вопрос. Извините. Хотя если вы подстроили свидание, то могли бы и диктофон захватить.

Она саркастично засмеялась:

– И вот еще что, лейтенант… Вы занимаетесь любовью с женой в присутствии свидетелей?

Очко в ее пользу. Он порозовел от шеи до корней волос. Марселла сразу поняла, что выбила его из колеи, и испытала удовольствие.

– Нет-нет, я не об этом! Еще раз извините. Но я должен был спросить, потому что обстоятельства бывают разными.

На этот раз она засмеялась искренне.

– Так вы не станете его допрашивать? Я вас правильно поняла?

– Отчего же, непременно допрошу. Но он может заявить, что вы ему помогали. – Он сделал короткую паузу. – Возможно, так и было.

Предположение ничуть не встревожило ее.

– Не беспокойтесь, я с ним справлюсь, – сказала она. – Вам не надоело сжимать свое колено?

– Да, действительно. – Он опустил ногу на землю. – Порой я слишком увлекаюсь и не замечаю, что делаю.

Марселла невольно развеселилась.

– Ладно. Разумеется, он станет отрицать, что признался мне в убийстве после секса. Что вы намерены предпринять в этой связи?

– Копать в нужном направлении.

– В каком же?

Коломбо встал с кресла.

– Мне нужно найти надежные улики. И поскорее, пока кто-то из вас не получил половину состояния вашего дядюшки.

– Почему? – удивилась она.

– Богатый наследник или наследница может нанять лучшего адвоката в стране. Окружной прокурор этого не любит, и я его не осуждаю.

– А я осуждаю. Он хочет, чтобы все прошло легко и быстро, не желая опоздать к ужину? И это называется усердной работой на благо страны?

Коломбо снова пожал плечами:

– Другого окружного прокурора у нас нет. Спасибо за разговор. Я очень вам благодарен.

– Пожалуйста. – Она тоже встала. – Если Трой будет меня донимать, я обращусь к вам за помощью.

– Думаю, вы бы не стали убивать дядюшку собственноручно. Наняли бы кого-нибудь. Киллера, знакомого или даже кузена.

– Чтобы он меня шантажировал? Вы считаете меня полной дурой?

– О нет, мисс, вовсе нет. – Он шагнул в сторону двери. – До свидания.

Коломбо вышел. Полы расстегнутого плаща хлопали его по ногам.

В тот же день, около трех часов, Трой зашел в кабинет Коломбо. После обеда он получил сообщение, что коп снова хочет его видеть.

– Что на этот раз, лейтенант? – спросил он.

– Я побеседовал с вашей кузиной.

Трой напрягся.

– Вот как?

– Она сообщила кое-что очень интересное о вас. Якобы после секса вы признались ей в убийстве.

Трой широко улыбнулся, чтобы скрыть злость. Предательница!

– Я и правда признался.

– Вы признались?! Вы признаетесь в преступлении? – удивленно переспросил Коломбо.

Трой поудобнее развалился на стуле.

– Ей чертовски хотелось это услышать. Я уловил намек и пошел у нее на поводу. Решил, что это такая постельная игра, и подыграл. Соврал, чтобы затащить ее в кровать еще раз. Она явно возбудилась при мысли, что я убил дядю. Довольно некрасиво, но ничего криминального.

Коломбо, похоже, был удивлен.

– Надо же! Вот это объяснение! С таким я еще не сталкивался. Отличный способ выскользнуть из ловушки. Вы двое – это нечто.

Коломбо оперся ладонями о стол и встал.

– Знаете что? Я не думаю, что вы солгали, мистер Пеллингхэм. Она заподозрила вас в убийстве, и вы сознались. Или она подговорила вас убить дядю.

Трой злобно топнул ногой:

– Идите к черту. Я соврал, чтобы завалить ее еще раз… или много раз. А теперь предъявите свои доказательства, если они есть. Я знаю, что у вас ничего нет.

– Заносчивость до добра не доведет.

Трой не испугался.

– Ну так где доказательства? Хватит тянуть кота за хвост.

Коломбо достал из журнала регистрации лист бумаги.

– Думаете, я обвинил бы вас в убийстве без веских доказательств?

Трой резко откинулся на спинку стула, как будто его толкнули в грудь.

– Я жду, – чуть менее уверенно сказал он.

– Вы опрокинули книжный шкаф на дядю, а когда увидели, что старик еще жив, забили его до смерти книгой.

– Пустые выдумки. В суде вас на смех поднимут.

Коломбо посмотрел на лист бумаги.

– Заключение лаборатории – не выдумка.

– И что же в нем написано? Надеюсь, что-нибудь веское.

Коломбо швырнул заключение на стол.

– Вас выдала книга. Орудие убийства.

– Что? – со злобным недоверием переспросил Трой.

– Да, вы стерли отпечатки с обложки. И все же на книге остался отпечаток.

– Где?

Коломбо взял книгу со стола.

– Видите обрез? Края страниц идеально подогнаны друг к другу.

Трой видел, и у него начали потеть ладони.

– Вот почему я снял у вас отпечатки. На обрезе нашелся сносный частичный отпечаток. При пролистывании он исчезает.

Коломбо зашуршал страницами.

– Когда вы били старика закрытой книгой, то нечаянно оставили отпечаток на ровном обрезе. – Он взял книгу со стола. – Вот, попробуйте на этой.

Трой нерешительно протянул руку, и Коломбо дал ему книгу. Трой посмотрел на обрез, но ничего не сказал.

– Взгляните на название, – предложил Коломбо, набирая на телефоне добавочный номер.

Трой посмотрел на обложку. «Уголовный кодекс Калифорнии». Он поднял взгляд и мрачно уставился на Коломбо.

– У вас будет уйма времени, чтобы прочесть его. Двадцать лет в тюрьме за убийство первой степени.

На другом конце линии взяли трубку.

– Пагано, зайди ко мне. Нужно произвести арест.

Трой швырнул тяжелую книгу обратно на стол.

– Теперь ваша бессердечная сексапильная кузина получит все дядюшкино наследство, – добавил Коломбо.

– Вот сучка, – пробормотал Трой.

– Она знала, что это ваших рук дело, мистер Пеллингхэм, но у нее не было нашей лаборатории.

– Или вас, – с горечью сказал Трой.

Коломбо пожал плечами со своей обычной скромностью:

– Или меня.

Лора Липпман

Книгокрад

Тэсс Монаган старалась полюбить стильный магазинчик детской книги, который открылся пару лет назад на Двадцать пятой улице Северного Балтимора, где издавна было много букинистических лавок. Магазинчик – само очарование, на застекленной террасе стоят яркие креслица и стульчики, ручная майна умеет говорить «Привет, дорогуша!», «Эй, кто там?» и, самое замечательное, знаменитый рефрен из «Ворона» – «Больше никогда».

Тэсс обожала постер с Арнольдом Лобелом[43] напротив входной двери: дюжий бородач сидит в уютном домике, окруженном башнями из зачитанных книг. Тэсс одобряла тот факт, что сопутствующие товары там действительно были сопутствующими, кроме мягких игрушек и боа из перьев в стиле Фэнси Нэнси[44]. Тэсс радовалась тому, что подарочную упаковку предоставляют бесплатно круглый год и что в магазине можно заказывать букинистические издания. Тэсс с нетерпением ждала, когда ее дочка, двухлетняя Карла Скаут, подрастет и сможет тихо сидеть на субботних «часах чтения», хотя всерьез опасалась, что с этим придется подождать до поступления в колледж. Но больше всего Тэсс восхищала нелогичность решения: открыть книжный в наше время, когда многие считают книги анахронизмом.

Жаль только, хозяйка «Детского книжного» не любила детей…

– Аккуратнее! – рявкнула черноволосая хозяйка в не по-осеннему холодный октябрьский день, когда Карла Скаут походкой Франкенштейна двинулась к нижней полке книг с картинками. Вообще-то, руки у Карлы Скаут чистыми не были: они вдвоем сейчас предавались любимому пороку мамы – поеданию шоколадно-арахисовых плиток из магазина Эдди. Тэсс спикировала на дочь с салфеткой в руках и смущенно улыбнулась хозяйке.

– Извините! – сконфуженно улыбнулась Тэсс. – Книги она любит до умопомрачения. Порой в буквальном смысле.

– Вам помочь? – спросила хозяйка так, словно видела Тэсс впервые. Кредитка Тэсс с этим не соглашалась.

– Мы ищем подарок на день рождения, но уже кое-что придумали. Моя тетка работает в детской муниципальной библиотеке.

Тэсс умолчала о том, что ее тетка, владелица книжного в другом конце города, с удовольствием закажет любую книгу по себестоимости. Просто ей очень хотелось, чтобы этот магазинчик, близкий к ее дому, процветал, как и все местные заведения, – не самый простой жизненный принцип, хотя простых принципов вообще нет. Ночами, когда дочка спала, а в доме царила тишина, Тэсс украдкой наведывалась в интернет-магазины, так упрощающие жизнь. Как же без них?

– Вы, наверное, одна из этих? – спросила хозяйка.

– Из каких именно?

Хозяйка показала на айпад Тэсс, торчавший из сумки без застежек.

– Ой нет… То есть да, я покупаю цифровые книги, в основном те, которые нужны для дела. Программу-читалку использую для больших документов. Я много работаю с документами, а их удобно загружать в айпад и носить с собой.

– Да, конечно. – С этими словами хозяйка закатила глаза и ушла за ширму из цветастого ситца, отделявшую магазин от ее рабочего места, словно считала разговор с Тэсс чересчур утомительным.

– Извините! – чуть слышно прошептала единственная служащая магазина, молодая женщина с обильным пирсингом и уточкой Джемаймой[45], вытатуированной на правом предплечье. Хозяйка вышла из-за шуршащей ширмы с сумочкой в руках.

– Мона, я попью кофе, потом в банк.

Тэсс подождала, думая, что хозяйка сядет на велосипед – может, даже с корзиной для кусачих дворняжек, – но та зашагала по Двадцать пятой улице, наклонив голову из-за сильного ветра.

– У нее трудные времена, – объяснила девушка с утиной татуировкой. Мона, так назвала ее хозяйка. – Сами понимаете. Больше всего ее бесят те, кто приходит с читалками. Они выуживают у нее информацию, а потом загружают цифровые книги или покупают по дешевке в интернет-магазинах.

– Ну, вряд ли многим нужны детские книги в цифровом виде.

– Вы не поверите, но они бывают нужны. Есть даже интерактивные книги доктора Сьюза, хотя я не очень доверяю методике «Читай сам». По-моему, очень важно, чтобы родители читали своим детям.

Тэсс сконфуженно покраснела: она тоже загрузила на айпад «Хоп-хоп-хоп» и несколько игр, хотя пока что Карле Скаут больше всего нравилось открывать, а потом стирать мамины имейлы.

– Она злится, потому что у нас внезапно начались кражи, – продолжала Мона. – Исчезает все самое дорогое и красивое, например Гюго или книги с иллюстрациями Калдекотта[46]. А вот книги Ньюбери[47] – никогда. Воры явно выбирают иллюстрированные издания, хотя и не самые редкие: их мы держим под замком.

Мона показала на шкаф, тянувшийся вдоль прилавка и заполненный книгами в отличном состоянии: «Элоиза в Москве»[48], несколько книг Мориса Сендака, «Эмили из Дип-Вэлли»[49], «100 платьев» Элинор Эстес, которую Тэсс не читала, «Эпамидондас и его тетушка»[50] с крайне неполиткорректной обложкой.

Тэсс мигом сменила амплуа, из затурканной мамаши превратившись в частного детектива-профессионала, консультирующего по вопросам безопасности. Она огляделась по сторонам.

– Маленькие залы уютны, но это же рай для воров. У вас есть сигнализация и колокольчик на двери, а камер нет. Сумки и рюкзаки досматривать не пробовали?

– Пробовали, но Октавия сама запуталась, а в стрессовой ситуации… Она проявляет себя не с лучшей стороны, скажем так.

– Октавия?

– Ну да, хозяйка.

Стоило назвать имя, и хозяйка – тут как тут – влетела внутрь с кофе в руках.

– Всегда забываю, что банки работают до трех, кроме пятницы. Ну и ладно, взнос у меня небольшой. – Хозяйка посмотрела на Мону, и лицо ее смягчилось. Она была моложе, чем думала Тэсс: даже пятый десяток не разменяла. Но ее старили черные волосы и строгий вид. – Если хочешь, выпишу тебе чек сегодня, но если ты можешь подождать до пятницы…

– Конечно, Октавия. Тем более Хеллоуин на носу. Еще немного, и люди начнут закупаться к праздникам.

– Станет больше людей в магазине. Больше отвлекающих факторов. Больше шансов.

Октавия поглядела на Карлу Скаут. Девочка сидела на полу с книгой Виллемса Мо[51] и «читала». Тэсс подумала, что Октавия невольно растрогается. Что может быть очаровательнее читающей малышки? Тем более вот этой малышки, которой хватило здравого смысла унаследовать папины светлую кожу и густые темные волосы, отросшие до плеч. К тому же Тэсс одела ее в кожаный бомбер от «Гэп», красные джинсы и футболку фанатки группы «Клэш». «Какая миленькая!» С начала дня Тэсс слышала это уже раз сорок и приготовилась к сорок первому.

– Она испачкала книгу шоколадом, – пожаловалась Октавия.

Да, испачкала. А книжка «Не давай голубю водить автобус»[52] у них уже была. Но теперь оставалось лишь смириться с покупкой испорченной книги.

– Я оплачу ее вместе с другими покупками, – пообещала она, понимая: не стоит отнимать у Карлы Скаут то, ради чего она притихла. – Насколько я понимаю, вас беспокоят кражи?

– Мона!

Октавия гневно взглянула на продавщицу. Под таким взглядом Тэсс съежилась бы, а девушка лишь пожала плечами.

– Октавия, стыдиться тут нечего. У нас воруют не потому, что мы плохие люди. И даже не потому, что мы плохие продавцы. Люди воруют потому, что они авантюристы.

– Здесь очень помогла бы камера, – проговорила Тэсс.

– Я не покупаю всех этих гаджетов! – фыркнула Октавия, зло взглянула на айпад и добавила, уже с меньшим запалом: – Да и лишних расходов сейчас не могу себе позволить.

Тэсс была тронута такой честностью.

– Вы не заметили в кражах какой-нибудь системы?

– Я не провожу инвентаризацию каждую неделю… – начала Октавия, но Мона не дала ей договорить:

– Крадут по субботам. Я почти уверена, что по субботам. В этот день мы проводим «час чтения», но посетителей и без того много. Часто приходят разведенные отцы – выбирают подарок в последнюю минуту или просто не знают, как еще развлечь ребенка.

– Я могла бы помочь…

Октавия подняла руку:

– На это денег тоже нет.

– Да я бесплатно, – проговорила Тэсс неожиданно для себя самой.

– Почему? – с подозрением спросила Октавия.

Тэсс поняла, что к проявлениям доброты хозяйка не привыкла. Если только со стороны Моны, согласной ждать своего чека несколько дней.

– Я считаю, что ваш магазин нужен Северному Балтимору, и хочу, чтобы моя дочь приходила сюда. Пусть она вырастет настоящей городской девчонкой – приезжает к вам на велосипеде или на автобусе и сама выбирает книги. «Бетси-Тейси»[53], «Миссис Пиггл-Виггл»[54], «Ведьма с пруда Черных Дроздов»[55], Эдварда Игера и Эдит Несбит – все то, что обожала я.

– Все хотят передать своих «любимчиков» по наследству, но как показывает практика, если мы хотим вырастить детей настоящими читателями, то должны предоставить им свободу выбора.

– Ладно, пусть так. Но где же ей выбирать книги, если не в магазине или не в библиотеке? Счастливые открытия не сравнятся ни с чем. – Тэсс повернулась к дочери и заметила, не успев, однако, ничего сделать, как Карла Скаут тянется грязными руками к очередной книге и хватается за нее. – Мы и эту возьмем.

На Двадцать пятой улице Тэсс усадила Карлу Скаут в коляску и стала катить ее одной рукой; другой она держала телефон и проверяла электронную почту. Разумеется, коляска наехала на пятки мужчине, которого Тэсс знала – по крайней мере, в лицо.

Тэсс и Ворон, отец Карлы Скаут, прозвали его Ходоком и часто гадали, чем он занимается, раз имеет возможность проходить несколько миль по Северному Балтимору каждый день, в любую погоду – так, словно выполнял некое задание. Ходок был бы даже красив, если бы улыбался и не горбился, но он не улыбался никогда, а горбился так, словно был вообще не способен выпрямиться. Когда Тэсс налетела на него, Ходок резко повернулся в другую сторону и задел ее своим неизменным рюкзаком. Тэсс показалось, что она налетела на каменную стену. Может, Ходок носит рюкзак, чтобы исправить плохую осанку?

– Извините! – проговорила Тэсс.

Ходок не отреагировал никак – просто двинулся дальше своей медвежьей походкой, согнувшись наподобие буквы «С». Ни пружинящей, ни упругой такую походку не назовешь – Ходок словно отбывал повинность, переставляя ноги одну за другой. Тэсс подумала, что беднягу околдовали, и он обречен ходить по Балтимору, пока чары не рассеются.

Перед ближайшей субботой в книжном Тэсс поговорила с теткой, предположив, что товар «исчезает» и у нее.

– Вообще-то, нет, – сказала Китти. – Книги тяжело украсть, еще тяжелее перепродать. Такое, конечно, случается, но ничего систематического и планомерного, как ты описываешь, не было. Похоже, кто-то мстит хозяйке.

Октавия, конечно, резковата, и, по словам Моны, нервы у нее не очень крепкие, но чтобы недовольный покупатель пошел на это… Большинство просто оставляют ругательные отзывы в соцсетях.

– Много лет назад, как раз на Двадцать пятой улице, где букинистов тогда было еще больше, произошел всплеск краж. Владельцы изумлялись количеству украденного и случайному выбору. А потом кражи вдруг прекратились.

– Что случилось? Почему кражи прекратились? Кого-то арестовали?

– Нет. Насколько я знаю, не взяли никого.

– Наверное, стоит поговорить с продавцами других магазинов. Вдруг они что-то заметили, – сказала Тэсс. – Но почему стали красть именно сейчас?

– Наверное, кто-то беспокоится, что скоро книги совсем исчезнут.

Разумеется, Китти шутила, но Тэсс не смогла удержаться от вопроса:

– А они исчезнут?

В трубке воцарилось молчание, затянувшееся настолько, что Тэсс испугалась, не сбросился ли вызов. Когда Китти заговорила, в ее голосе не слышалось обычной бодрости:

– Я не осмеливаюсь предсказывать будущее. Например, я никогда не думала, что газеты сдадут свои позиции. Впрочем, мне кажется, что спрос на бумажные книги сохранится, а вот каким он будет, я не знаю. Я знаю лишь то, что я держусь на плаву – пока держусь. Магазин у меня в собственности, есть постоянные покупатели. Неплохой доход приносят и туристы. В итоге все сводится к тому, что для людей имеет ценность. Книжные магазины имеют ценность? А книги? Не знаю, Тэсс. Бесплатные библиотеки существуют много лет, а ценность книг от этого не уменьшилась. Здесь, в Балтиморе «Бук тинг»[56] задаром раздает книги всем желающим. Заходи и бери. Мне они совершенно не мешают. Старыми книгами издавна торговали и на блошиных рынках, и на Книжной ярмарке колледжа Смита[57]. Но вот когда ты щелкаешь мышкой, покупаешь что-то нематериальное за девяносто девять центов, а потом раз, и оно уже у тебя… это что-то особенное. Помнишь «Чарли и Шоколадную фабрику»?

– Ну конечно.

В детстве Тэсс, как и многие дети, зачитывалась мрачноватыми сказками Роальда Даля. Само собой, он вошел в список авторов, которых стоило бы прочесть Карле Скаут.

– А если бы мы могли делать то же, что Вилли Вонка у Даля? Протянуть руку к телевизору и взять шоколадку? Получать что угодно, когда угодно, круглые сутки, семь дней в неделю? Сегодня почти так и есть. Не жизнь, а безграничная свобода выбора. Но по-моему, теперь куда сложнее понять, чего именно ты хочешь.

– В Балтиморе такой проблемы нет, – заметила Тэсс. – У нас доставляют только пиццу и китайскую еду. Причем не ту пиццу и не ту китайскую еду, которые мне нравятся.

– Ты просто шутишь, чтобы отвлечь меня от мрачных мыслей.

– Не совсем так.

Тэсс не шутила. Доставка еды в Балтиморе оставляла желать лучшего. Впрочем, раньше Тэсс не подозревала, что ее жизнерадостная тетушка способна так хандрить, и сейчас действительно хотела отвлечь ее. Поэтому она и попробовала резко перевести стрелки, как порой делала в играх с Карлой Скаут. Все получилось. Оказывается, ежедневное общение с маленьким ребенком – отличная школа жизни.

По субботам в «Детском книжном» и впрямь царила суматоха. Впрочем, Тэсс быстро заметила, что активность покупателей у кассы далеко не соответствует суете у книжных полок.

Тэсс обратила внимание и на то, о чем говорила Мона: некоторые использовали магазин как реальную площадку для виртуальных покупок. Кто отвратительнее – те, кто достает гаджеты и делает виртуальные покупки прямо в магазине, или те, кто шмыгает за порог и достает телефоны и читалки украдкой, словно совершает преступление? С одной стороны, они не делают ничего противозаконного, с другой – отнимают у Моны время, превращая ее в бесплатного консультанта.

В разгар суматохи доставщик привез коробки с книгами и повез их на ручной тележке по узким проходам между полками, причем верхняя книга в какой-то момент упала. Невероятно симпатичный и в чем-то элегантный, доставщик был еще и страшно неловок. Пробираясь вглубь магазина, он ронял коробки как минимум трижды. Одна из них открылась, и книги разлетелись по полу.

– Извините! – проговорил он, широко улыбаясь, и наклонился, чтобы собрать книги. Только… Тэсс почудилось или он впрямь схватил несколько книг с полки и сунул в коробку? Зачем ему? Коробки-то доставляются в магазин, с собой он их не заберет.

– Тейт – самый неловкий парень на свете, – с чувством проговорила Мона, когда он ушел. – Душка, но обе руки левые.

– То есть он постоянно роняет книги?

– Роняет книги, путает заказы и так далее. Но Октавия его обожает. Такие ямочки…

Ямочек Тэсс не запомнила, зато увидела, как они действуют на Октавию. Через пятнадцать минут Тейт вернулся с довольно сконфуженным видом.

– Тейт! – с неподдельным восторгом воскликнула Октавия.

– Получилось так глупо… Одну из коробок, которую я оставил у вас, на самом деле заказали «Роял букс» в другом конце квартала.

– Ничего страшного, – заверила Октавия. – Субботние доставки мы разбираем ближе к вечеру, когда схлынет поток покупателей.

Тейт перебрал привезенные им коробки, показал Октавии, что одна предназначена для «Роял букс», и поднял ее на плечо. Тэсс отметила, что коробка не заклеена, а просто закрыта с помощью клапанов – такие часто используют при переездах. Тэсс выскользнула на улицу следом за Тейтом и увидела, как он убирает коробку в пикап, уезжает в западном направлении, а потом поворачивает на север к Говард-стрит, минуя «Роял букс».

«Он похож на кого-то, – подумала Тэсс. – И я знаю этого „кого-то“, но не знакома с ним. Знаменитость?»

Да, вероятно, Тейт напоминал кого-то из телезвезд.

Тэсс вернулась в магазин, но поделиться подозрениями с Октавией не смогла – ведь та прямо-таки просияла при виде Тейта. Кроме того, у Тэсс не было доказательств. Пока не было.

– Вы что-нибудь заметили? – спросила хозяйка в конце дня.

– Возможно. Если сегодня что-то украли, то с этой полки.

И Тэсс показала на нижнюю полку, неподалеку от того места, где Тейт уронил коробку, рассыпав содержимое.

Мона села на корточки и провела пальцем по корешкам.

– Точно не скажу, пока не проверю по компьютеру, но вчера полка была полной. Не осталось Доктора Сьюза, а он у нас есть всегда.

– Раз видели, надо было что-нибудь сказать, – ответила Октавия сварливо, как покупатель на кассе. – Или сделать, черт возьми.

– Я точно не могу сказать, видела я что-то или нет, и не хотела обижать… потенциального покупателя. В следующую субботу я вернусь. Эта работа на двоих.

Жизнь несправедлива. Тэсс Монаган с маленькой дочкой в детской переноске не замечал никто, кроме мужчин: те глазели на малышку, прильнувшую к материнской груди, и отпускали комментарии: «Вот это козырное место!» и все в таком духе. А вот когда переноску с Карлой Скаут носил Ворон, человечество таяло от умиления – по крайней мере, его прекрасная половина. В следующую субботу Ворон стоял у книжного, стараясь быть вежливым с женщинами, воркующими вокруг него, а на самом деле проверял, не случится ли чего-нибудь похожего на то, что неделей раньше видела Тэсс. Как и неделю назад, в разгар «часа чтения» появился Тейт с шестью коробками в тележке.

«Пока ничего не роняет», – пришла эсэмэска от Ворона.

«Черт подери! – подумала Тэсс. – Может, Тейт достаточно умен, чтобы делать это в разные дни, хотя Мона уверена, что кражи совершаются по субботам. Может, Мона ошиблась. Может…»

Телефон пискнул – пришла новая эсэмэска: «Забирает одну коробку с собой. Говорит, что доставил ее по ошибке. Действует ловко, я ничего не заметил».

Тэсс была с велосипедом, решив, что так проще всего преследовать человека в Северном Балтиморе в субботу. Доставщик, даже сомнительный и работающий по выходным, должен часто останавливаться. Тэсс рассчитывала, что будет ехать параллельно ему и при этом не отстанет. И она сумела нагнать Тейта, хотя у Балтиморского художественного музея едва не сбила Ходока. Так она катила, наблюдая, как Тейт объезжает магазины и выгружает одну коробку за другой, пока не почувствовала, что в ее плане есть изъян. Как определить, какая именно коробка – та самая, из «Детского книжного»?

Тэсс вздохнула и решила посвятить магазину Октавии еще одну субботу.

А потом еще одну. Потом еще и еще. Четыре субботы пролетели без всяких происшествий. Тейт появлялся, привозил коробки, ничего не путал, ничего не ронял. Но среди недели посетители спрашивали книги, которых не оказывалось: в электронной базе они числились, а на полках отсутствовали.

К пятой субботе началась предрождественская суматоха, суета в магазине усилилась. В разгар всего этого приехал Тейт и уронил коробку в дальнем углу – тот не просматривался ни от кассы, ни из ниши на террасе, где проводили «час чтения». Тэсс, ждавшая на улице с велосипедом наготове, наблюдала за происходящим благодаря «фейс-тайму» на телефоне, который Ворон держал на уровне бедер. Вдруг картинка стала слегка размазанной: Мона, посвященная в планы Тэсс, бросилась помогать Тейту. Тот отмахнулся, но на коробку непонятным образом упала поилка Карлы Скаут. Крышка отскочила, красный сок испачкал бок коробки. Ворон сфотографировал пятно и переслал в эмэмэске. Тэсс через дорогу наблюдала за тем, как Тейт грузит коробки, и запомнила, в каком месте появилось большое пятно.

Холодный день тянулся долго, а Тэсс, преследовавшая пикап, не получила ни малейшей передышки. Она даже кофе не могла выпить из боязни, что придется искать туалет.

К четырем часам начало смеркаться. Тейт покатил вверх по одному из самых высоких холмов предместья Роланд-парк неподалеку от дома Тэсс. Она с радостью подождала бы его у подножия, но было неизвестно, кому предназначалась доставка. Тэсс дала Тейту пятиминутную фору, надеясь, что он, как и большинство балтиморских водителей, не замечает велосипедистов.

Пикап припарковался у просторного особняка в викторианском стиле: изначально это был летний дом, построенный в ту пору, когда балтиморцы, проехав десяток миль, могли спастись от городской жары и духоты. Теперь, окруженный соседями стоимостью в миллион долларов, он явно переживал не лучшие времена. Кедровая дранка осыпа́лась, словно дом линял, крыша была неумело залатана, труба грозила иском об ответственности за несчастный случай. Тейт не заглушил мотор пикапа и не стал слезать с водительского сиденья. Тэсс остановилась за три дома до особняка и склонилась над велосипедом, якобы ремонтируя его. В итоге появился мужчина, хотя вышел он не из дома, а из конюшни в начале подъездной аллеи. Бывшие надворные постройки либо превратили в отдельные дома, либо снесли, а конюшня осталась нетронутой. Внутри горел свет, но больше Тэсс ничего не смогла разглядеть – дверь закрыли.

«Он похож на кого-то, – подумала Тэсс, совсем как при первой встрече с Тейтом. – Знаменитость или мы пересекались?»

По подъездной аллее шел Ходок. Рюкзака он не взял, но Тэсс узнала его: без своего обычного противовеса он сутулился пуще прежнего. Ходок пожал Тейту руку, и Тэсс поняла, почему любимец Октавии показался ей знакомым. Тейт был очень похож на Ходока – только моложе и красивее.

Тейт вручил Ходоку коробку с красным пятном, но денег взамен не получил. Как и вообще ничего. Несмотря на сумерки, Тэсс четко различала пятно. Ходок занес коробку в конюшню и закрыл дверь.

Перед Тэсс встала непредвиденная дилемма. Она могла догнать Тейта и поговорить с ним. Тейт рисковал больше других, так как мог потерять работу. Но как доказать его вину, не заглянув в коробку? Если поехать за Тейтом, то к моменту ее возвращения сюда коробка исчезнет, и доказать ничего не удастся. Надо было заглянуть в коробку.

Тэсс отправила Ворону эсэмэску с изложением своего плана. Потом она пошла на подъездную аллею, не дождавшись ответа, – Ворон наверняка попросит проявить осторожность или вызвать полицию. Но ведь дело касалось коробки с книгами из детского магазина. Неужели риск так велик?

Тэсс постучала в дверь конюшни. Прошло несколько минут. Тэсс постучала снова.

– Я вас видела! – закричала она в сумерки, то ли себе, то ли укрывшемуся там мужчине. – Я знаю, что вы там!

Прошло еще около минуты – достаточно долго, если стоишь на улице, а вокруг темнеет и холодает. Наконец дверь открылась.

– Я вас не знаю, – заявил Ходок с детской категоричностью.

– Меня зовут Тэсс Монаган. Мы немного знакомы. Вы…

Тэсс вовремя прикусила язык. Ходок ведь не подозревал о том, что он – Ходок. Тэсс слишком поздно сообразила, что его существование не может сводиться к странному хобби. Кем бы ни был этот человек, сам для себя он вовсе не Ходок. У него есть жизнь, есть прошлое – вероятно, печальное, если взглянуть на его дом и вспомнить его страстное увлечение. Но ведь он наверняка занимается не только прогулками по Северному Балтимору.

Или только ими?

– Я сама живу неподалеку и видела вас на улице. Можно сказать, что мы соседи.

Ходок молча таращился на Тэсс. Он стоял, упершись рукой в дверной проем, и Тэсс могла войти, только оттолкнув его. Тэсс чувствовала, что Ходоку это не понравится, что он не привык к прикосновениям. Как резко он отпрянул в тот день, когда она задела его коляской! В таких случаях люди обычно поворачиваются к обидчику, а Ходок повернулся в другую сторону.

– Можно войти?

Ходок опустил руку. Тэсс восприняла это как приглашение и как доказательство того, что он ничего не опасается. Ходок не выглядел человеком, который чувствует, что он виноват или не прав. Впрочем, он не знал, что Тэсс пришла сюда по следу, оставленному книгами.

Коробка с пятном от сока стояла на рабочем столе, освещенная потолочным светильником с длинным кабелем. Тэсс шагнула к коробке, стараясь не поворачиваться к Ходоку спиной. Жаль, что ей неизвестно его имя: когда Тэсс представилась, он не назвался.

– Вы позволите? – спросила Тэсс, взяв канцелярский нож, лежавший рядом с коробкой. Ей очень хотелось добраться до ножа первой.

– Это мое, – заявил Ходок.

Тэсс посмотрела на наклейку: адрес местный. Что это – уловка, на случай, если махинация откроется?

– Получатель – Уильям Кемпер. Это вы?

Кемпер вел себя странно. С другой стороны, это же она, Тэсс, заявилась к нему домой, решив осмотреть коробку, посланную ему. Наверное, он принял ее за очередную эксцентричную балтиморку. И выбрал для нее обидное прозвище – например, Любопытная Грымза.

– Может, вы откроете коробку?

Кемпер подошел к столу и открыл. Там было не меньше дюжины книг. Все с картинками, все новые. Кемпер внимательно осмотрел их.

– Вполне подойдут, – объявил он.

– Подойдут для чего?

Кемпер посмотрел на нее как на идиотку.

– Для моей работы.

– А чем вы занимаетесь?

– Творчеством.

– Парень, который привез вам книги…

– Это Тейт, мой младший брат. Он говорит, что знает место, где их отдают даром.

– Книги совершенно новые.

Кемпер равнодушно пожал плечами.

Тэсс сделала еще одну попытку:

– Зачем брат приносит вам книги?

– Говорит, так лучше, чем если бы я забирал их сам.

– Но время от времени вы все-таки забираете книги?

Кемпер ответил не сразу. Обманщик солгал бы, и глазом не моргнув. Обычный человек взвесил бы все «за» и «против»: стоит лгать или нет. Уильям Кемпер очень тщательно подбирал слова.

– Время от времени. Только те, которым я нужен.

– Книгам нужны вы?

– Книгам нужна свобода. Они так долго ждут. Целыми днями томятся взаперти. Слепому видно, что их давно никто не читал. И даже никто не открывал.

– Так вы «освобождаете» их? Вы этим занимаетесь?

Ходок, то есть Уильям, отвернулся и начал разбирать книги, которые принес брат. Разговор с Тэсс он закончил, – по крайней мере, ему так хотелось.

– Но ведь эти книги не обделены.

– Нет, но Тейт может достать только такие. Он думает, главное – картинки. Я не хочу говорить, что книги не совсем меня устраивают. Обхожусь тем, что он приносит, и пополняю запасы по мере надобности.

Кемпер вздохнул: так вздыхают старшие братья, привыкшие к проколам младших. Тэсс почему-то подумала, что сам Тейт тоже часто вздыхает.

– Уильям… вы какое-то время отсутствовали?

– Да.

Кемпер листал книги и разглядывал картинки, плохо прислушиваясь к словам Тэсс.

– Вы в тюрьме сидели?

– Это называлось иначе. – Кемпер не отрывался от страниц с картинами. – Но домой я вернулся. В конце концов, вернулся.

– Когда?

– Две зимы назад.

Что за странная манера выражаться! Манерная, в духе американских индейцев. Но для Ходока различия между временами года, видимо, были особенно важны.

– Это ваш дом?

– Наш с Тейтом. Пока мы платим налоги. Большего позволить себе не можем. Только налоги заплатить.

В этом Тэсс не сомневалась. Налоги за такую развалюху в этом районе наверняка достигали пятнадцати-двадцати тысяч в год. Только жил ли Уильям в доме? Глаза Тэсс привыкли к мраку, и она поняла, что конюшню превратили в своеобразную квартиру. Тут были и кровать, и кухонька с плитой, и мини-холодильник, и радио. Ванной Тэсс не видела, но, судя по виду Уильяма, он где-то мылся и стирал одежду.

Одного в жилище не было – книг. Ни одной книги на виду, кроме доставленных.

– Уильям, где книги?

– Там, – ответил Кемпер после секундного замешательства. Чем бы ни страдал Ходок, выражался он предельно четко.

– Нет, я имею в виду другие книги. Другие ведь тоже есть?

– В доме.

– Могу я на них взглянуть?

– Уже почти стемнело.

– И что?

– Придется включить свет.

– В доме нет света?

– У нас с Тейтом уговор. Он велит пореже пользоваться коммунальными услугами. Иначе соседи начнут жаловаться, говорить, что это опасно. Газ, вода, электричество… Включаем все это только для стирки и душа. Если сильно похолодает, я переберусь в дом, но там тоже холодно, даже с отоплением. Дом очень большой. Главное, чтобы он выглядел прилично, тогда никто не пожалуется.

Эта реплика, сравнительно длинная реплика Кемпера. Тесс чувствовала, что ее присутствие тяготит его. Впрочем, разоблачения он явно не боялся и вообще не испытывал страха. Кемперу просто было неспокойно при посторонних. Может, и Ходоком он стал для того, чтобы никто не смог его догнать и навязать разговор.

– Уильям, я хочу увидеть книги.

– Зачем?

– Я… представляю человека, которому эти книги принадлежали раньше.

– Эти книги никто не любил.

– Может быть, – согласилась Тэсс, решив, что спорить бесполезно. – Но я хотела бы их увидеть.

Тэсс поняла, что, глядя с улицы, она не могла оценить истинных размеров строения. Даже по местным меркам здание было огромным и занимало чуть ли не весь участок. Свободным оставался лишь крутой склон. С высоты открывался великолепный вид на город и на прилегающий отрезок шоссе. Уильям провел Тэсс через черный ход в заурядную, немного старомодную постирочную с техникой десяти-пятнадцатилетней давности.

– Соседи могут вызвать полицию, – раздраженно проговорил Уильям. – Просто из-за того, что здесь горит свет.

– Они думают, что дом пустует?

– Они готовы на все, чтобы нас выселить. Или чтобы привлечь к нам внимание. Тейт говорит, что им ни в коем случае не надо давать повода.

Не зажигая света, Уильям провел Тэсс через кухню, опять-таки слегка старомодную, но вполне обычную и чистую, разве что слегка запыленную от редкого использования. Из кухни они прошли в длинный темный коридор, упиравшийся в полузакрытые застекленные двери, которые вели в большую комнату. Уильям открыл двери, и они очутились в зале со множеством окон: темноватый, он был все же светлее коридора.

– Бальный зал, – объявил Уильям. – Правда, насколько я знаю, балы в нем не проводились.

Бальный зал… Действительно, это был один из старейших особняков Роланд-парка.

– Уильям, где книги? – спросила Тэсс.

Кемпер удивленно захлопал глазами:

– Нужно больше света. Я надеялся, хватит того, что доходит из дома напротив.

Он щелкнул выключателем, и потолочная люстра озарила зал. Совершенно пустой.

– Книги, Уильям. Где книги?

– Вокруг вас.

Лишь тогда Тэсс поняла, что странные, неряшливые обои состояли из страниц: десятков, сотен книжных страниц. Кое-где были страницы с одним только текстом, но начиная с определенного места – проект был грандиозным, высота потолка достигала двадцати, а то и тридцати футов – шли детские книги. Тэсс подошла ближе, чтобы оценить работу. Рукоделием она никогда не занималась, но подумала, что техника напоминает декупаж: на страницах виднелись следы герметика. А вот защиту от ультрафиолета не нанесли, и на стене, обращенной к югу, появились белесые полосы.

Тэсс посмотрела вниз и убедилась, что пол тоже преображается – по крайней мере, начинает преображаться: кое-где еще лежал паркет.

– И так по всему дому?

– Еще нет, – ответил Кемпер. – Дом большой.

– Уильям, книги не ваши, а вы их испортили.

– Как это так? – спросил Кемпер. – Читать их можно. Страницы в порядке. Я дарю им жизнь. Они же умирали на полках. Кто на них смотрел? Никто! А теперь они навеки открыты и готовы к прочтению.

– Здесь их тоже никто не видит, – проговорила Тэсс.

– Я вижу. Вы видите.

– Уильям – мой сводный брат, – объяснил Тейт Кемпер несколько дней спустя, сидя вместе с Тэсс за ланчем в «Бумажной луне», которую в Северном Балтиморе считали чем-то вроде музея старых игрушек. – На пятнадцать лет старше меня. Одно время его держали в закрытой клинике. Потом наш дед с отцовской стороны согласился оплачивать его лечение, поселил в квартирке недалеко отсюда и приставил к нему сиделку. После смерти деда нам с Уильямом по завещанию отошел этот дом, а его третьей жене – все остальное. Мы с мамой привыкли затягивать пояса, а Уильям рос тогда, когда у нашего отца еще водились деньги. Поэтому никто не беспокоился о том, как он будет зарабатывать себе на жизнь.

– Если вы продадите дом, то сможете без труда платить за лечение Уильяма. По крайней мере, какое-то время.

– Конечно. Даже с учетом спада на рынке недвижимости, устаревших коммуникаций и древней техники он уйдет почти за миллион. Но Уильям упросил меня не продавать его. Сказал, что один только дед относился к нему по-человечески. Это правда. Его мать умерла, наш общий отец – полное дерьмо. Он бросил нас обоих, а его собственный отец лишил его наследства. Я разрешил Уильяму жить в конюшне, но лишь несколько месяцев назад догадался, чем он занимается.

– Но ведь это у него не впервые?

– Нет, – покачал головой Тейт. – Много лет назад его ловили на воровстве книг. Несколько раз. Мы боялись, что он попадет под какой-нибудь закон о повторных правонарушениях, и дед согласился оплатить психиатрическую клинику по досудебному соглашению. После клиники за Уильямом присматривал помощник, не давая ему портить себе жизнь. Но едва он попал к деду…

Тейт вздохнул и покачал головой точь-в-точь как Уильям.

– Сколько книг он украл у деда?

– Пятьдесят. Или сто. Я пытался распределить их по разным местам, но другие владельцы книг оказались, скажем так, внимательнее Октавии.

«Или ты не сразил их наповал», – захотела сказать Тэсс, но промолчала.

– Вы сможете возместить убытки?

– Да, со временем. Но будет ли толк? Уильям снова станет красть, я на мели, и потом… По-моему, то, что он делает, – прекрасно, – добавил Тейт с гордостью и вызовом.

С этим Тэсс была согласна.

– Тейт, если с вами что-то случится, если вас поймают или уволят, пострадаете вы оба. Так продолжаться не может. Вы должны возместить убытки Октавии. Можно сделать это анонимно, через меня. Выделите посильную для вас сумму. А я покажу Уильяму место, где любые книги можно брать даром.

– Не понимаю…

– Доверьтесь мне, – попросила Тэсс. – И еще кое-что…

– Да?

– Вы не могли бы пригласить Октавию на кофе? Хоть разок?

– Октавию? Если приглашать на свидание кого-нибудь из этого магазина, то…

– Мону, ясное дело. Только знаете, Тейт, девушка с уточкой на плече достается не каждому.

В следующую субботу Тэсс встретила Уильяма у его дома. Кемпер нес рюкзак на спине, Тэсс – на груди: в нем устроилась Карла Скаут с поилкой. Маленькая для своего возраста, девочка не весила и двадцати пяти фунтов, но для пешей прогулки ноша все равно была нелегкой.

– Готовы прогуляться со мной?

– Обычно я гуляю один, – отозвался Уильям. Нововведение совершенно не понравилось ему, он согласился только под давлением Тейта.

– С завтрашнего дня вы снова сможете гулять в одиночестве. А сегодня мне хотелось бы кое-куда вас отвести. Это почти в трех милях отсюда.

– Пустяки! – заявил Уильям.

– На обратном пути ваш рюкзак может потяжелеть.

– Это часто случается.

«Да уж, наверное», – мысленно произнесла Тэсс. Что бы ни думал Тейт, ей не верилось, что Уильям перестал воровать книги.

Они зашагали на юг по предместью, прекрасному, несмотря на голые деревья и хмурое небо. К удивлению Тэсс, ее спутник предпочитал большие улицы. При своей антипатии к людям Уильям вполне мог углубиться в тихие проулки или в зеленое море Стони-ран-парка, тянувшегося параллельно их маршруту, но он держался самых оживленных магистралей. Водители наверняка смотрели в окна и думали: «Ага, у ходока-мужчины появились ходок-женщина и ходок-малышка».

Уильям молчал, не отвечая на попытки Тэсс завязать беседу. Он вел себя так, словно гулял один – лицо неподвижное, походка ровная. Тэсс почувствовала, что Уильяму неприятно следовать за ней, и начала проговаривать маршрут, поворот за поворотом, чтобы он мог опережать ее на пару шагов.

– Идем по Роланд-авеню до Юниверсити-паркуэй, затем до Барклей-парка, а там сворачиваем налево.

С точки зрения Тэсс, Уильям шагал медленно, но он ведь не стремился куда-то добраться. Он шел, чтобы идти. Он шел, чтобы провести время. Биполярное расстройство с обсессивно-компульсивным навязчивым состоянием – по словам Тейта, официальный диагноз звучал именно так, и назначить лекарственные препараты в оптимальном сочетании было сложно. Уильям утверждал, что работа повышает его эмоциональную устойчивость, поэтому Тейт ее одобряет.

Примерно через час они оказались у здания, сложенного из голубовато-розовых шлакобетонных блоков.

– Нам сюда, – объявила Тэсс.

– Что это?

– Входите!

Они вошли на склад, набитый книгами, и не просто книгами, а, как выразился бы Уильям, такими, которые никто не любит. Эту литературу отдали «Бук тинг», балтиморской благотворительной организации, принимающей любые книги с условием бесплатно отдавать их всем желающим.

– Здесь десятки тысяч книг, – сказала Тэсс. – По выходным все раздают бесплатно.

– Есть ограничения на вынос?

– Есть. Не больше десяти зараз. Но вы ведь больше и не унесете?

На довольно причудливом сайте «Бук тинг» устанавливалось ограничение в сто пятьдесят тысяч экземпляров, но Тэсс решила, что ее тетя права: люди больше ценят то, что не падает в руки само. Если внушить Уильяму, что еженедельно можно уносить лишь десять книг, он станет больше ценить их.

Уильям шагал вдоль рядов книг, не сводя глаз с переплетов.

– Как же я спасу их все? – спросил он.

– Приходите раз в неделю, – ответила Тэсс. – Но вы должны пообещать, что отныне это место… станет единственным источником книг для вас. Начнете брать из других мест – сюда больше не придете. Уильям, вы понимаете? Вы согласны?

– Согласен, – ответил Кемпер. – Я нужен этим книгам.

Первую книгу, «Многоликая судьба», рассказывающую о том, как готовить на автомобильном двигателе, Уильям выбирал сорок пять минут.

– Вы и вправду считаете, что эту книгу нужно спасать? – спросила Тэсс.

Уильям взглянул на нее с жалостью, как на безнадежно узколобую мещанку.

– Он выбирал книги пять часов, – рассказывала Тэсс Ворону в тот вечер за ранним ужином. Субботними вечерами Ворон работал, и они ужинали пораньше, чтобы подольше побыть вместе.

– И ты вообще не чувствуешь себя виноватой? Он ведь изорвет книги, испортит их.

– Неужели? В смысле, неужели испортит? Или, как считает его младший брат, Уильям творит нечто прекрасное? Я не могу определиться.

– Эмоционально нестабильный мужчина, кромсающий дома книги, гулял по городу с тобой и с нашей дочкой, второе имя которой – Скаут. Во время прогулки ты хоть раз пошутила насчет Бу Рэдли?[58]

– Ни разу, – ответила Тэсс. – Иди мыться, я уберу со стола.

Но Тэсс не убрала – по крайней мере, не сразу. Она отправилась в собственную библиотеку, уютную солнечную комнату, заставленную полками. Во время беременности Тэсс частенько сидела здесь, но за три месяца затворничества море непрочитанного уменьшилось буквально на каплю. Тэсс всегда казалось, что это здо́рово – иметь столько непрочитанных книг, но, с точки зрения Уильяма, она не давала им свободы. Кроме нее и Ворона, никто их не видел. Чем ее библиотека отличается от библиотеки Уильяма Кемпера?

Разумеется, за свои книги Тэсс заплатила – за большинство из них. Как почти все книголюбы в мире, Тэсс брала кое-что у друзей и не возвращала. И наоборот, часть ее любимых книг навсегда осела в их домашних библиотеках.

Тэсс взяла свой айпад. В него было загружено только семьдесят книг. Только! В основном издания, необходимые для работы, но попадались и пособия, обещавшие раскрыть тайны детской психики. Тэсс побрела в комнату Карлы Скаут, где появился новый постер с бородачом, живущим среди книжных гор. Тот самый постер Арнольда Лобела из «Детского книжного» – не то подарок, не то вознаграждение от вспыльчивой Октавии, которая не знала, как Тэсс остановила пропажу книг из ее магазина, и тем более не знала, что в этом деле замешан предмет ее обожания. Укладывая Карлу Скаут спать, Тэсс теперь останавливалась у постера, читала стишок на нем и прибавляла куплет собственного сочинения: «Каждый день – как волшебный миг для живущего в доме из книг!»

«В книге главное – содержание». Тэсс стояла в комнате дочери, тоже заставленной книжными полками, и вдруг вспомнила эту фразу. Так сказала героиня одной хорошей книги, когда ее упрекнули за то, что в жару она обмахивалась Библией, как веером. Но Тэсс никак не могла вспомнить, откуда это.

Получается, та книга перестала для нее существовать? Тэсс лихорадочно пыталась вспомнить название. Эта повесть – или рассказ – могла оказаться здесь, среди любимых детских книг Тэсс, ожидающих, что Карла Скаут рано или поздно откроет их. Или, как предрекла Октавия, девочка отвергнет все это ради собственных мифов и легенд? Сколько любимых книг Тэсс уже не будут переиздавать через пять-десять лет? И что означают слова «уже не будут переиздавать» в мире, где книги живут в гаджетах, сияют, как джинны в бутылках, страстно желающие вырваться на свободу и выполнять людские желания?

Влажные волосы блестят, щечки порозовели – в комнату влетела Карла Скаут.

– Киика! – попросила девочка. Это слово переводилось как «книга» или, возможно, «игрушечная киска». – Мама, киика!

Карла Скаут даже пижаму не надела – прибежала к маме в памперсе и в полотенце с капюшоном. Лишь пообещав книгу, Тэсс могла уговорить девочку надеть пижамный комбинезон и собрать игрушки. Долго еще книги будут считаться хорошей взяткой? Или девочка забросит их, как Плюшевого Кролика[59], по мере появления новых ярких игрушек? Захочет ли Карла Скаут читать про Плюшевого Кролика? Тэсс вдруг подумала, что Уильям Кемпер – само здравомыслие по сравнению с людьми, у которых книг нет вообще.

– Три книги, – объявила Тэсс. – Выбери три книги. Только три, Карла Скаут. Одна, две, три. Можешь выбрать три.

В итоге они прочитали пять.

От автора

«Бук тинг» – реально существующая организация. Часы и принципы ее работы таковы, как описано в рассказе. «Детский книжный» на Двадцать пятой улице Северного Балтимора и все персонажи – плоды моего вымысла.

Энн Перри

Свиток

Декабрьский вечер клонился к ночи. Монти Данфорт сидел в подсобке букинистического магазина далеко от центра Кембриджа и распаковывал коробки с книгами и бумагами Гревилла, после чего заносил все в каталог. Оставалась последняя коробка. Полные собрания Диккенса и Теккерея, Вальтера Скотта и Джейн Остин, все в кожаных переплетах, многие русские авторы в таких же переплетах, «Закат и падение Римской империи» Гиббона, «История англоязычных народов» Черчилля – примерно этого и ожидал Монти. Плюс обычные справочники и энциклопедии и не совсем обычные книги, которые выглядели интереснее, – мемуары и путевые заметки, большей частью о Средиземноморье. Такое вмиг не расхватают, придется подыскать для них свободное место на полках.

Владелец магазина Роджер Уильямс заболел и остался дома – он жил северо-восточнее города, у болотистых низин. Возможно, на аукционе он захочет выставить все содержимое коробки одним лотом.

Монти заглянул на дно коробки, проверяя, все ли он вытащил, и обнаружил нечто вроде жестянки из-под печенья. Монти взял ее в руки: судя по весу, банка не была пустой. Он снял крышку и заглянул внутрь. Там лежало что-то непонятное.

Он поднес жестянку к лампе и щелкнул выключателем. Подсобку залил желтый свет, тени в углах сделались еще темнее. Стало ясно, что в жестянку положили какой-то старый свиток. Монти аккуратно вытащил его из футляра, положил на стол прямо под лампой и принялся потихоньку, дюйм за дюймом, распрямлять. Закончив, он изумленно уставился на свою находку. На испещренном пятнами свитке имелись письмена – расплывшиеся, неразборчивые. Монти попробовал разобрать слова, но это точно был не английский, даже не древнеанглийский. Скорее, древнееврейский. Монти видел несколько таких текстов.

Интересно, каков он на ощупь? Монти дотронулся до свитка кончиками пальцев. Мягкий, гладкий, никакой хрупкости, свойственной бумаге, – больше похоже на велень. Кое-где попадались пустые места, а некоторые слова были наполовину заляпаны кляксами или вообще стерты.

Рассказывали, что члены семейства Гревилл в девятнадцатом веке и в начале двадцатого много путешествовали по Ближнему Востоку. Они могли привезти свиток откуда угодно – из Египта, Месопотамии, Иордании, из земель, позднее ставших частью Израиля.

А вдруг свиток окажется ценным? Надо бы сделать копию и отдать ее переводчику, а оригинал оставить у себя.

Монти поднялся, подошел к принтеру и включил его. Действуя очень осторожно, он развернул первую половину свитка, разложил на стекле, прикрыл крышкой, затем нажал кнопку «один». Лист бумаги съехал в лоток.

Ну-ка посмотрим, как там с четкостью изображения. Монти взял листок в руки и обнаружил, что на бумаге не отпечаталось ни слова – только несколько клякс.

Бред какой-то. Попробуем еще разок. И снова почти чистый лист. Монти проверил наличие бумаги, чернила, настройки и запустил аппарат в третий раз. Опять ничего.

Может, что-то не так с машиной? Монти вытащил свиток и положил на его место старое письмо от клиента.

Отлично, каждая буковка как новенькая. С аппаратом все в порядке. Ладно, в конце концов, у него же есть мобильный с вполне приличной камерой. Цифровой, понятное дело, так что результат будет виден сразу. А потом, если понадобится, можно перебросить на компьютер и распечатать.

Монти сфотографировал письмо от клиента и полюбовался результатом на экране. Идеальное фото. Прижав концы свитка двумя книгами, чтобы распрямить его, он сделал снимок. В видоискателе все тоже выглядело идеально: каждая строчка и клякса на месте. Монти навел камеру так, чтобы свиток попал в кадр целиком, и щелкнул раз, другой, третий. Сам пергамент неизменно выходил прекрасно – даже тени, которые отбрасывали загнутые или оторванные края. Но ни единой буквы на снимках не было.

Монти поморгал и потер глаза. Как это вообще возможно? Что он делает не так?

Он все сидел, уставившись на свиток, когда раздался звонок в дверь. С ума сойти, подумал он. Нет, конечно, есть любители редких книг или гравюр, которые заявляются в магазин на ночь глядя. Кто-то не может днем уйти с работы. Кто-то хочет изучить предмет в приватной обстановке, чтобы ему не мешали. Это понятно. Но такие клиенты всегда договариваются заранее. Или он просто забыл, что кому-то из них назначено?

Снова звонок. Монти спрятал свиток назад в жестянку – подальше от посторонних глаз – и пошел открывать. Сквозь стеклянную дверь он увидел на пороге старика – сутулого, седого, с лицом, изборожденным морщинами, то ли от возраста, то ли от печали. Рядом стояла девочка лет восьми со светлым, чистым лицом и пушистыми волосами: золотистые, в свете лампы они казались нимбом. Девочка внимательно разглядывала Монти через стекло.

Он открыл дверь.

– Чем могу служить? – спросил он.

Девочка застенчиво улыбнулась и придвинулась поближе к дедушке, или кем он ей приходился.

– Добрый вечер, сэр, – произнес старик. – Меня зовут Джадсон Гарретт. Я коллекционирую редкие книги и рукописи. Если не ошибаюсь, к вам только что поступили книги из собрания Гревилла. Я пришел по адресу?

– Да, конечно, – ответил Монти. – Но они только что получены. В каталог еще не вносились, цены пока не назначены. Книги в очень хорошем состоянии. Сказать по правде, многие, похоже, ни разу не открывали.

Гарретт улыбнулся, но его темные глаза смотрели с грустью.

– Боюсь, такое нередко случается с книгами. Старая кожа, тонкая бумага – все это прекрасно, но ведь главное в книге – слова. Слово – вот истинное сокровище ума и сердца.

Монти шагнул назад, придерживая дверь и впуская посетителей:

– Заходите. Обсудим, что можно сделать.

– Благодарю.

Гарретт вошел в магазин; девочка не отставала от него ни на шаг. Монти запер дверь и повел посетителей в кабинет Роджера Уильямса, где решались все деловые вопросы. Там он зажег лампу. В ее свете книжные полки и мягкие кресла излучали тепло и уют.

– Присаживайтесь, мистер Гарретт. Расскажите о своих пожеланиях, и я передам их мистеру Уильямсу. Мы узнаем, что именно к нам поступило, и уже тогда поговорим о ценах.

Но старик не стал садиться. Он застыл в дверях, девочка по-прежнему держала его за руку. На лице Гарретта, остававшемся в тени, лежал отпечаток усталости, словно старик проделал долгий путь без сна и отдыха.

– Меня интересует лишь один предмет, – негромко произнес он. – Все прочие мне безразличны, делайте с ними что заблагорассудится.

– Правда? – Монти был удивлен. Ничего особо ценного он не заметил. – И что же это?

Взгляд старика точно был прикован к чему-то бесконечно далекому, к иному миру или прошлому – к тому, что выходило за пределы разумения Монти.

– Свиток, – наконец ответил он. – Очень старый. Скорее всего, завернутый во что-нибудь для сохранности. С арамейским текстом.

У Монти мороз прошел по коже, будто от ледяного прикосновения. Девочка не сводила с него своих ясных, небесно-голубых глаз. Казалось, она совсем не моргает.

Сперва Монти решил соврать, сказать, что он слыхом не слыхивал ни о каком свитке. Но старик явно все знал. Врать было бы глупо, а может быть, даже опасно. Монти набрал в легкие побольше воздуха.

– Я не имею права продавать свиток, мистер Гарретт, но передам ваше пожелание мистеру Уильямсу, как только он будет здесь. Не могли бы вы оставить свой номер телефона или электронный адрес?

– Я вернусь, мистер Данфорт, – объявил старик. – Прошу не продавать свиток никому, пока я не предложу свою цену.

Он в упор смотрел на Монти: темные, почти черные глаза на непроницаемом лице.

Девочка потянула старика за руку, вцепившись в нее, казалось, еще крепче.

– Ценность свитка очень высока, – продолжил тот. – Надеюсь, вы понимаете это?

– О нем еще никто не знает, – заверил Гарретта Монти. – Свиток не попал в опись, я наткнулся на него… буквально полчаса назад. Могу я поинтересоваться, откуда вам известно о нем?

На лице старика мелькнула тень улыбки и тут же исчезла. Монти так и не понял, что она выражала: радость или сожаление.

– Многие знают, что свиток здесь, – совсем тихо проговорил старик. – Они будут приходить сюда и предлагать вам разное… деньги, и не только. Будьте осторожны со свитком, мистер Данфорт, предельно осторожны. Он таит в себе силу, с которой вам лучше не иметь дела.

Монти снова ощутил ледяное прикосновение. Озноб пробрал его до костей.

– И что же это за сила? – хрипло спросил он.

Старик хотел было ответить, но девочка снова вцепилась в его руку, и вместо ответа он просто вздохнул. Он все смотрел и смотрел на Монти, как человек, хорошо знающий, что такое зло и что такое страдание.

– Будьте осторожны, мистер Данфорт, – повторил старик. – Вы взяли на себя опасную ношу. Возможно, это было единственным достойным выбором. Тут я вас понимаю. Но это тяжкое бремя. То, что вы держите в руках, таит в себе разрушение и обман. Не предпринимайте ничего, пока хорошенько не подумаете.

У Монти комок застрял в горле. Шумно сглотнув, он спросил:

– А как мне найти вас, мистер Гарретт?

– Не нужно меня искать. Я сам приду.

Раздраженно стряхнув руку девочки, старик распахнул дверь и вышел из кабинета.

Монти пошел вслед за ним ко входу в магазин. Встав в дверях, он проводил взглядом старика и ребенка, семенившего за ним по пятам. Снаружи было довольно темно, ближайший фонарь не горел – видно, сломался. Когда Монти снова вгляделся в темноту, он никого не увидел.

Монти запер дверь на щеколду и на засов, а затем направился к себе в подсобку. Там он открыл жестянку и извлек свиток. Такой мягкий на ощупь, почти теплый. Неужели и вправду древний, как говорит старик? Арамейский? Из времен Христа, получается?

Если так и есть, тут может крыться много чего, реального и воображаемого. Как манускрипт очутился у Гревиллов? Выходит, они в своих путешествиях наткнулись на что-то вроде свитков Мертвого моря?

Да нет, скорее всего, им подсунули подделку. Интересно, сложно ли такое изготовить. Можно ведь не возиться – просто всучить покупателю старый свиток. А на самом деле там будут указания, как построить дом, или список грузов, отправленных из одного порта в другой. Таких древних деловых документов сохранилось множество, как и домашней глиняной утвари – куда больше, чем ваз с орнаментом или изображений богов.

Монти развернул свиток под лампой и придавил оба конца к столу. Не такой уж длинный текст, тысяча слов или чуть больше. Для списка товаров многовато. Но ни рисунков, ни схем нет – вряд ли это какой-то план.

Он внимательно рассматривал свиток в поисках повторяющихся элементов, чего-нибудь, способного подтолкнуть к разгадке. Алфавит еврейский – с ним Монти немного знаком, а язык, как сказал Гарретт, арамейский.

Монти сам не понимал, зачем он разглядывает свиток, ведь ему в жизни не разобрать эти письмена. И все же он не мог оторваться от рукописи. Вдруг кто-то, живший в бурную эпоху Христа, изо всех сил пытается докричаться до него через этот свиток? Вдруг здесь запечатлена история власти и жертвенности, агонии и воскресения?

Или это все-таки квитанция из прачечной, уцелевшая только потому, что никому не понадобилось ее красть?

Воображение Монти рисовало красочные картины – люди в длинных одеяниях и сандалиях, пыльные дороги, шепот в темноте, кровь и боль.

Лампа вдруг мигнула. Неподвижные тени в углах зашевелились, заволновались и снова встали на место. Монти приготовился к тому, что сейчас кто-нибудь появится из воздуха, что тьма сгустится и обретет зримые очертания. Кто же? Мефистофель, приходящий за легкой добычей – Фаустом? И что он предложит? Запретное знание?

– Хватит уже глупить, – сказал Монти сам себе вслух. – Просто перебои с электричеством. Лучше проверь, не вырубился ли компьютер.

У Монти всегда было буйное воображение, он словно чувствовал присутствие темных сил. Его истории о привидениях славились в кругу друзей. Некоторые даже любили Монти именно за это. Укол страха, быстрый выплеск адреналина – такое людям обычно нравится.

Лучший друг Монти, Хэнк Сэвидж, здравомыслящий ученый, все время поддразнивал его. Но и Хэнк признавал, что зло существует, просто не видел в нем ничего сверхъестественного. Мол, нет ни ангелов, ни дьявола – есть только люди. Среди них встречаются впечатлительные натуры и любители винить других в собственных ошибках. А кого же еще винить, как не дьявола?

Монти взял свиток и скатал его в плотную трубку, лишний раз удивившись тому, насколько мягок он на ощупь. Возможно, не такая уж и древность. Высохшим его не назовешь, и трещин не видно. Монти убрал свиток в футляр и запер в сейф – на всякий случай.

Все, пора домой. Поужинать и выпить чашечку обычного бодрящего чая. А лучше две. Крепкого, с сахаром.

Следующим днем была суббота, идти в магазин не требовалось. Остатки книг Гревилла подождут до понедельника. Монти не терпелось встретиться с Хэнком Сэвиджем и спросить, что он думает. Уж он определенно скажет что-нибудь здравое и логичное. Без всяких эмоций и болезненных фантазий.

Хэнк прохлаждался у себя в студии, устроенной в большой светлой мансарде. Здесь он занимался своим любимым делом. Хэнк скупал по дешевке на аукционах старые рисунки и гравюры, приводил их в порядок – чистил, вставлял в рамки – и продавал. Это приносило ему какие-то деньги, которые Хэнк потом раздавал. Ему нравился сам процесс и тот восторг, который он испытывал, обнаруживая что-нибудь по-настоящему прекрасное.

Сейчас Хэнк вырезал паспарту для рисунка. Отложив нож, он воззрился на друга с насмешливым сочувствием.

– Ну и видок у тебя, Монти, краше в гроб кладут. Что стряслось? – бодрым тоном осведомился он.

Определенно Монти выглядел хуже, чем если бы просто провел бессонную ночь.

– Наткнулся на древний свиток, – пояснил Монти, бочком устраиваясь на краешке заваленной бумагами ступеньки. Хэнк был ученым, и в голове у него царил образцовый порядок. Зато в его доме царил столь же образцовый хаос.

– Насколько древний? – спросил Хэнк с раздражающей дотошностью.

Это был долговязый брюнет с кроткими голубыми глазами. У Монти глаза были карими. И по его собственному выражению, при такой комплекции, как у него, стоило бы еще подрасти.

– Да я не знаю. Текст, похоже, на арамейском, мне не прочесть. – К удовольствию Монти, на лице Хэнка мелькнуло жадное любопытство. – Он на велени, – добавил Монти для пущей убедительности. – Я его нашел в жестянке из-под печенья. Лежала на дне последней коробки от Гревилла.

– А что в описи?

Хэнк отложил свою раму и внимательно слушал друга.

– В описи его нет. Я попытался сделать копию. Ничего не выходит.

– Так, может, принтер сломался? – предположил Хэнк. – Если свиток и вправду настолько древний, не стоит никуда его тащить, но сфотографировать-то можно. Сделай снимок, пока мастер чинит принтер.

– Я пытался. Ничего не выходит. – Монти вдруг вспомнил вчерашнее ледяное прикосновение. – Да, я знаю, что ты скажешь. Но с камерой все в порядке. И с принтером, вообще-то, тоже. Я попробовал на других бумагах: работают как миленькие.

Хэнк нахмурился:

– И как ты это объяснишь? Только без злых духов и всего прочего.

– У меня нет объяснения. Я нахожу свиток, а спустя примерно полчаса в магазин является наистраннейший старикан с внучкой лет восьми и предлагает его продать.

– И почем? – с сомнением в голосе спросил Хэнк. – Нет, ну ты же его не продал?

– Скажешь тоже, – язвительно отозвался Монти. – Нет, конечно. И вообще спрятал его перед тем, как открыть дверь. Но ты забыл задать мне очевидный вопрос!

– Кем был этот старикан?

– Да нет же! – с довольным видом ответил Монти. – Откуда старикан вообще узнал о свитке? И о том, что свиток у меня? Я никому о нем не говорил и, конечно, никому его не показывал.

– И Роджер не знал? – На лице Хэнка отражались замешательство и любопытство одновременно.

– Роджера там не было, он болеет. Несколько дней уже.

– Ладно, и что сказал старикан?

– Его зовут Джадсон Гарретт, ни адресов, ни телефонов он не оставил. Сказал, чтобы я не продавал свиток никому другому и что все это очень опасно.

Хэнк изумленно раскрыл глаза:

– Он тебе угрожал?

– Это больше смахивало на предупреждение, – признался Монти, вспомнив лицо старика, сумрачное и скорбное.

– А он объяснил, зачем ему свиток? – поинтересовался Хэнк, все еще пытаясь разгадать головоломку.

– Нет. Сказал, что за свитком придут и другие, но, кто именно, не уточнил.

– А ты сам смотрел на свиток, Монти?

– Ясное дело! – Монти набрал в грудь побольше воздуха. – Хочешь взглянуть?

– Если ты не против, я бы с радостью взглянул. – В голосе Хэнка не звучало ни сомнения, ни страха – ни единого признака дурных предчувствий, которые испытывал Монти. Здравомыслие Хэнка нередко бесило Монти, но сейчас стало поддержкой для него. Иногда душевное равновесие друга – надежная защита от теней, нависающих над твоим сознанием.

В магазине Монти отпер сейф и достал жестянку из-под печенья. Свиток был на месте. Монти вытянул его из футляра: на ощупь все та же сухая, теплая велень. Монти разложил свиток на столе, чтобы Хэнк мог посмотреть.

Хэнк долго молчал, внимательно изучая свиток, и наконец проговорил:

– Ладно, предположим, это арамейский. Несколько слов я разобрал. Похоже, текст из эпохи римского владычества в Иудее. Может быть, относится ко времени жизни Христа. Довольно много грамматических конструкций в первом лице, точно это описание каких-то действий… дневник, что ли. Тебе нужно найти эксперта, Монти. И не только для перевода – свиток нужно датировать и засвидетельствовать его подлинность. Но прежде всего ты должен позвонить Роджеру и рассказать о находке. Ты больше не пытался его скопировать?

– Нет. Попробуй своим телефоном, – предложил Монти. – Вдруг у тебя получится. Ты же у нас натура творческая.

Хэнк уловил насмешливую нотку и бросил быстрый взгляд на друга, но препираться с ним не стал. Вынув телефон из кармана, он проверил настройки, навел камеру и сделал три снимка с разных ракурсов. Затем открыл первый, нахмурился, вывел на экран второй, третий – и озабоченно посмотрел на Монти.

Тот снова почувствовал, как его знобит.

– Ничего, – почти шепотом произнес Хэнк. – Пустые кадры.

– Я звоню Роджеру, – сказал Монти. Надо же было сделать хоть что-то. Он схватил телефон и набрал номер Роджера Уильямса. Потом еще раз и еще. И так пятнадцать раз. Ответа не было.

На следующий день он опять попытался дозвониться до Роджера, но тот по-прежнему не отвечал. Монти с головой ушел в составление каталога книг из собрания Гревилла и вдруг почувствовал, что кто-то стоит в дверях и смотрит на него: круглолицый, с открытым лбом, доброжелательная улыбка, но в темных глазах скрыта угроза. Держался незнакомец важно и явно знал себе цену. На нем были пурпурная сутана и такого же цвета накидка поверх белого воротничка.

Монти так и подскочил.

– Прошу прощения, сэр, – неловко извинился он. – Я не слышал, как вы вошли. Могу вам чем-нибудь помочь?

Посетитель заулыбался еще шире:

– Можете и поможете, мистер Данфорт.

Монти стало тревожно, от предчувствия близкой опсносности покалывало кожу. Этот церковный иерарх знает, как его зовут. И тот старик тоже знал. В пятницу Монти не обратил на это внимания, а сегодня задумался. На двери магазина и на фирменном бланке стояло имя Роджера. Монти вообще нигде не упоминался. Почему же они не принимают его за Роджера? Это было бы вполне логично.

– Не имею чести вас знать, ваше преосвященство, – твердо произнес Монти. – Будь мы знакомы, я, несомненно, запомнил бы это.

Посетитель опять улыбнулся:

– Еще как запомнили бы. Как бы то ни было, вы приветствовали меня по форме и притом весьма учтиво. Поэтому вдаваться в дальнейшие подробности мы не станем. Полагаю, вам также известна цель моего визита. Вы не только знаток самых разнообразных книг, мистер Данфорт, и не только образованный человек, вы еще необычайно чувствительны ко злу. И к добру, разумеется, тоже.

Монти сначала почувствовал себя польщенным, а потом перепугался. Да, рассказчик он отменный и знает такие истории, что у слушателей дух захватывает… Но ведь это всего лишь сказки для дружеских посиделок. И кроме приятелей Монти, его историй никто не слышал. Среди друзей Монти были в основном ученые, такие как Хэнк, а также студенты, художники и прочие творческие люди. И никаких епископов – ни католических, ни протестантских.

– В настоящий момент в ваших руках оказался весьма необычный древний манускрипт, – продолжил гость, по-прежнему улыбаясь. – Раз он является частью имущества Гревилла, вы вскоре выставите его на продажу вместе с прочими книгами, не сравнимыми с ним по стоимости. Без сомнения, все они находятся в прекрасном состоянии, однако подобные издания можно найти в любом приличном букинистическом магазине. А вот свиток уникален. Впрочем, это вам уже известно.

Все это епископ произнес, не сводя глаз с Монти. Внезапно тому стало холодно, будто кто-то распахнул дверь в холодную ночь. Отрицать нет смысла, Монти это сразу понял. Он сглотнул комок в горле – раз, другой – и только тогда смог заговорить, правда каким-то писклявым голосом.

– Такой необычный предмет непременно должен дождаться мистера Уильямса. – Это, конечно, отговорка, но в то же время не ложь. – Полагаю, вы хотели бы, чтобы свиток прошел экспертизу. Выглядит он довольно древним, но пока его не изучил специалист, я ничего не могу сказать насчет цены. Я даже не знаю, что это за манускрипт.

Епископ все так же улыбался, но взгляд его был острым и ледяным.

– Это древняя рукопись, мистер Данфорт. Древняя и пропитанная злом. Если о свитке узнают и он окажется в плохих руках, это принесет неисчислимые бедствия. Эксперт может назначить любую сумму, и если вы ее запросите, уверяю вас, Церковь согласится. Но так как вы человек чести и принципов, цена, надеюсь, не превысит рыночную стоимость подобных рукописей.

Руки у Монти словно закостенели, по плечам забегали мурашки. Фигура епископа словно приподнялась над полом, потемнела, потом посветлела, и ее края вдруг стали размытыми. Но это же бред какой-то! Монти моргнул, помотал головой и снова посмотрел на посетителя. Все нормально. Пожилой епископ, вполне осязаемый, из плоти и крови, стоит возле двери и, глядя на Монти, по-прежнему улыбается.

Монти снова сглотнул.

– Цену назначаю не я, ваше преосвященство, но, думаю, мистер Уильямс установит ее самым справедливым образом. Насколько мне известно, иначе и не бывает.

– И никаких аукционов, мистер Данфорт, – мрачно произнес епископ. Всю его улыбчивость внезапно как ветром сдуло, будто туча закрыла солнце. – Не совершайте крайне опасной ошибки, последствий которой, боюсь, вы даже представить себе не можете, несмотря на живое воображение.

– Я передам ваши слова мистеру Уильямсу, – пообещал Монти, но прозвучало это не так веско, как ему хотелось бы.

– У меня такое чувство, мистер Данфорт, что я не единственный, кто явится к вам за свитком, – заметил епископ. – Заклинаю вас всей своей властью: не продавайте его никому, как бы вас к этому ни побуждали.

И тут Монти разозлился:

– Не знаю, на что вы намекаете, ваше преосвященство. Как будто мне сплошь и рядом взятки предлагают. Может, в ваших кругах так и заведено, но уж точно не в нашем магазине. У нас подкуп не работает, и запугивание тоже.

Едва Монти произнес все это, как им овладел удушающий страх. От ужаса его даже стало потряхивать.

– Я вас не запугиваю, мистер Данфорт. – Епископ понизил голос, перейдя почти на шепот. – Я вас предупреждаю. Вы столкнулись с силой настолько древней, что начало ее для вас непостижимо, а конец не снился вам в самых зловещих кошмарах. Вы неглупы, так не совершайте же глупостей под действием невежества и гордыни.

С этими словами он развернулся и, не утруждая себя дальнейшими объяснениями, вышел из магазина. Ни одна половица не скрипнула под его ногами, не щелкнула ручка входной двери.

Монти застыл как вкопанный – просто не мог двигаться. Воображение рисовало картины одна кошмарнее другой; его кидало то в жар, то в холод. То, что свиток нельзя скопировать, – это, конечно, удивительно, но, говоря о его силе, епископ явно имел в виду что-то посерьезнее. Кто его создал и когда? Это древность или современная подделка? Манускрипт определенно скрывает какую-то страшную тайну, и тут явно не обошлось без Церкви. Может, дело в простой алчности? Про несметные богатства Католической церкви чего только не пишут. Или тут замешан личный грешок какой-нибудь важной церковной особы? А то и крупное преступление. Сейчас такого полным-полно. Подкуп, насилие или, хуже того, убийство? Или нападки на принципы, которые никто не дерзает оспаривать, даже ставить под сомнение?

В голове у Монти крутились вопросы и предположения – и все они наводили ужас.

Наконец Монти поднялся. Ноги совсем затекли и слушались с трудом. Он подошел к телефону и набрал номер Роджера Уильямса. Двадцать гудков – ответа нет. Монти повесил трубку, вызвал молодого человека, который открывал магазин в отсутствие Роджера, и предупредил, что завтра на работу не выйдет.

Монти вел машину к деревне, где жил Уильямс. В этот ранний час на дорогах было пустынно, и в окрестностях Кембриджа, залитых утренним солнцем, царила тишина. По обеим сторонам тянулись безмятежные поля. Здешние равнины почти целиком были заняты под сельские угодья; там и сям овцы, низко склонив голову, пощипывали траву.

Монти прокручивал в голове свой будущий разговор с Роджером. Как описать ощущение зла, которое исходило от старика, а еще больше от епископа – такого доброжелательного и страшного одновременно? А может, он, Монти, все это напридумывал? И с техникой он вечно не в ладах, вот и не смог сделать копию.

Но ведь и Хэнк не смог. Ладно, положим, Хэнк иногда бывает рассеянным, юморок у него холодноватый и вообще своеобразный. Но с техникой-то он дружит, да и неучем его не назовешь.

Впереди простиралось поле с колосьями. А рядом Монти вдруг заметил такое, от чего волосы на голове зашевелились. Жирная темная земля была усеяна человеческими черепами – словно многотысячное войско полегло здесь и осталось гнить, как вечное напоминание о смерти.

Пальцы Монти соскользнули с руля, машина покатилась в сторону, развернулась и остановилась в каком-то футе от края канавы. Еще полтора десятка дюймов – и прощай, передний мост! Монти жадно хватал ртом воздух и трясся, обливаясь потом.

Он с трудом заставил себя взглянуть на поле. Над землей, словно маленькие курганчики среди сорняков, торчали корешки турнепса. Очень похоже на черепа.

Что это за видение, ради всего святого? Воображаемый Армагеддон?

Монти дал задний ход и очень осторожно выбрался на обочину. Его все еще потряхивало, и он посидел, приходя в себя, а потом двинулся дальше. Ехать оставалось всего милю пути. Монти подкатил к самому дому, заглушил мотор, неуклюже выбрался из машины – озноб все еще не проходил – и позвонил в дверь. Ни звука. В обычное время Монти подождал бы возвращения Роджера в ближайшем пабе, за чашечкой кофе или кружкой пива. Но дело не терпело отлагательств. Монти подергал дверь: не заперто.

Внутри стоял резкий запах дыма, будто Роджер спалил сковородку вместе с едой.

– Роджер! – позвал Монти, стоя у подножия лестницы.

Никто не ответил. Полный дурных предчувствий, Монти потопал вверх. Наверное, Роджер болен серьезнее, чем предполагалось. Монти постучал в дверь спальни и, не дождавшись ответа, толкнул ее.

Он отступил на шаг и, задохнувшись от ужаса, прикрыл рот рукой. Теперь понятно, почему никто не отвечал на стук. Тело Роджера – точнее, то, что от него осталось, – покоилось на обугленной постели, окостенелое и черное. Возле полусгоревшей кровати лежал опаленный коврик. Вся комната была покрыта сажей и копотью, словно по ней промчался огненный вихрь, который сжег все на своем пути и унесся прочь.

Чуть ли не на ощупь Монти пробрался по лестнице вниз, к телефону, и вызвал полицию.

Полицейские из ближайшего городка прибыли через двадцать минут и попросили Монти не покидать дома.

Лишь через два часа или около того угрюмый сержант сообщил ему, что это, по всей вероятности, умышленный поджог. Огонь распространился моментально, шансов у Роджера не было. Монти задали кучу вопросов: о книжном магазине, о личной жизни Роджера, о том, что он делал и где был накануне. К большому облегчению Монти, оказалось, что он помнит все.

После допроса Монти с разрешения полицейских вернулся в Кембридж и поехал к адвокату Роджера – сообщить о смерти и выяснить, что теперь делать с магазином. Монти был ошеломлен, раздавлен горем и не мог толком ни о чем думать, даже о собственном будущем.

– Боюсь, теперь это ваш крест, мистер Данфорт, – мрачно сообщил адвокат Инглз. – Из родственников у мистера Уильямса есть только племянница в Австралии. Я попробую с ней связаться, но, как говорил он сам, эта молодая дама – путешественница или что-то вроде того. Видимо, понадобится время, чтобы выйти на нее и получить распоряжения. Между тем мистер Уильямс завещал свое дело именно вам. Он беседовал с вами об этом?

Монти помотал головой.

– О, простите, – сказал адвокат. – По вашему лицу ясно, что нет. Приношу извинения. Но, увы, я ничего не могу поделать.

Монти охватило смятение. А как же свиток? Получается, теперь он сам должен решать, продавать манускрипт или нет.

– Когда вы сможете найти эту женщину? – с отчаянием в голосе спросил он. – Сколько нужно времени? Может, полиция Австралии ее разыщет? Или еще кто-нибудь? Ведь где-то она числится? Есть телефон, электронный адрес? Ну хоть что-то!

– Осмелюсь предположить, что на ее поиски уйдет несколько недель, мистер Данфорт, – мягко ответил Инглз. – А пока вот вам совет: просто ведите свой бизнес, как раньше.

Монти показалось, что вокруг него рушатся стены, одна за другой. Он стоит на виду у всех, противостоя жестокости и мраку. И никто его не защитит.

– Да нет же, вы не понимаете! – В голосе Монти звучали нотки истерики, но он никак не мог совладать с собой. – В последней коробке был древний свиток, и его хотят купить двое. А я понятия не имею, сколько он стоит и кому его продавать!

Брови адвоката удивленно поползли вверх:

– Почему бы вам не пригласить эксперта?

– Да нет же, я не могу… Оба покупателя приписывают свитку что-то такое… Я не знаю, что это… это…

– Вы расстроены, мистер Данфорт, – сочувственно проговорил Инглз. – Смерть Роджера опечалила вас, и это понятно. Уверен, вам нужно просто поразмыслить денек-другой и хорошенько выспаться: тогда вы поймете, что делать. Вы же знаете, Роджер был о вас очень высокого мнения.

В другое время Монти оказался бы на седьмом небе от счастья, услышь он такое. А сейчас ему стало только хуже. На лице Инглза отчетливо читалось: «Ну и лопух этот Данфорт!» Адвокат явно не мог взять в толк, за что Роджер так ценил этого недотепу.

– На свиток претендует Церковь, – объявил Монти.

– Вот и отлично. Пусть беспристрастный оценщик определит его стоимость, и вы сможете продать свиток Церкви по указанной им цене, – вставая, предложил адвокат.

Как же все объяснить ему, рассказать о мощи, которая исходила от старика, о странном выражении лица, о взгляде… Забыть всего этого Монти не мог, но и выразить словами не сумел бы. С какого конца ни начни, получается нескладица.

– Я приглашу оценщика.

Он не смог выдавить из себя ничего более вразумительного.

– Вот и хорошо, – улыбнулся Инглз. – Буду ждать известий от вас.

Дома Монти оказался совсем поздно: весь день пришлось заниматься делами магазина. Нужно было переворошить кучу бумаг, получить доступ к счетам и все такое – тоска смертная, но деваться некуда.

Вечером он отправился в любимый паб, чтобы поужинать в знакомой, душевной обстановке. Хотел позвать с собой Хэнка, но дома его не оказалось, а на звонки он не отвечал. Пришлось ужинать в одиночку.

Он заказал королевский ужин: свежеиспеченный пирог с бужениной, остренькие, сладкие помидоры, домашние маринованные огурцы, овсяные лепешки с сыром кайрфилли и бокал сидра. И проглотил все это, почти не почувствовав вкуса.

Вечернее солнце золотило речной берег. За большими окнами ветви деревьев лениво подрагивали от слабого ветерка. Монти любовался закатом и вдруг увидел человека, идущего от прибрежной тропинки. Человек шагал по траве в сторону паба и при этом, казалось, излучал сияние. Его окружало что-то вроде нимба.

К удивлению Монти, незнакомец, зайдя внутрь, двинулся прямиком к нему, словно к давнему приятелю, и остановился у его столика.

– Разрешите присоединиться к вам, мистер Данфорт? – спокойно произнес незнакомец. – Нам нужно о многом поговорить. – Не дожидаясь позволения, он придвинул второй стул и уселся. Монти протянул ему меню. – Нет-нет, спасибо, я не голоден.

– Мне не о чем с вами разговаривать, – слегка раздраженно ответил Монти. – Мы незнакомы. У меня был тяжелый день. Мой близкий друг только что трагически погиб. Если вы не против, я хотел бы закончить ужин в одиночестве.

Это прозвучало не очень вежливо, но Монти сейчас было все равно.

– Ах да, – печально покачал головой незнакомец. – Смерть несчастного мистера Уильямса. Еще одна жертва сил тьмы.

– Он сгорел в своей постели, – бросил Монти, внезапно почувствовав злость и неподдельную грызущую боль. – Огонь не назовешь орудием тьмы.

Собеседник Монти был довольно красивым мужчиной с высоким лбом и большими голубыми глазами, в которых светился ум.

– Я имел в виду не плотскую тьму, а тьму, застилающую разум. От начала времен огонь был ее орудием. Мы привыкли считать, что огонь уничтожает зло. Мы сжигали мудрых женщин и целителей из суеверного страха перед колдовством. Мы сжигали еретиков, поскольку они дерзали усомниться в наших верованиях. Мы сжигали книги, опасаясь, что заключенные в них знания и суждения распространятся по миру. Простите, что напоминаю об этом, но вы совсем недавно наблюдали результат действия огня. И вы находите его очищающим?

Монти попытался прогнать воспоминание о запахе пожара и обугленном теле на остатках кровати, но ничего не получалось. Его стало мутить, словно он поел чего-то несвежего.

– Кто вы и что вам надо? – прорычал он.

– Я ученый, – пояснил незнакомец. – Тот, кто умножает знания. Но при этом я не берусь судить, кто и что должен знать, имеет ли человек право скрывать истину только потому, что не согласен с ней, или потому, что ее могут счесть неприятной или неудобной. Я никого ни к чему не принуждаю, но дозволяю все.

– И что же, по-вашему, есть в этом свитке? – с любопытством осведомился Монти.

– Уникальное свидетельство времен Христа, – ответил ученый. – Оно может укрепить основы нашей веры или полностью их разрушить. Перед нами новая истина или, напротив, очень старая.

– Почему же вы беспокоите меня в этот печальный день и мешаете мне ужинать? – спросил Монти, заранее зная ответ.

– Строго говоря, ужинать вы закончили. – Его собеседник указал на пустую тарелку. На его правильном лице играла улыбка. – И мне с трудом верится, что вам неизвестна причина моего появления. Я желаю купить свиток за цену, которую вы сочтете справедливой. Мне бы хотелось видеть текст опубликованным, но вряд ли я смогу уговорить вас сделать это. Я понимаю, что вы несете определенные обязательства по имуществу, в состав которого входит свиток. Однако не говорите, что вы не вправе продавать рукопись. Памятуя о печальной кончине мистера Уильямса, это не только ваше право, но и ваш долг.

Солнце уже село, стало прохладно. Тем не менее у Монти на лбу выступил пот.

– Вы не единственный, кто спрашивает про свиток, – пробормотал он.

– Разумеется, нет, – с довольным видом подтвердил ученый. – В противном случае я бы усомнился в его подлинности. Церковь готова дорого заплатить за него, а может, и не только она. Но вас заботят не одни лишь деньги. Иначе я серьезно разочаруюсь в вас, мистер Данфорт. А вы стоите в моих глазах очень высоко.

– У меня даже не было времени на экспертизу, – попытался увильнуть Монти. – Я пока не могу назначить цену.

– Экспертиза тут не поможет, – вздохнул ученый. – Но вы хитрите. Думаю, вы неплохо представляете, что́ попало к вам в руки. Уверяю, это именно то, о чем вы думаете.

– Ни о чем я не думаю, – сердито возразил Монти.

Лицо ученого исполнилось благоговения, а глаза едва ли не засияли в свете гаснущего дня.

– Это утраченное Евангелие от Иуды Искариота, – еле слышно проговорил ученый. – Мы давно знали о его существовании. Кто только за ним не охотился… Одни искали его, чтобы навсегда спрятать от людей, другие – чтобы поведать о нем человечеству.

Да, он не обманывал. Монти сидел в сгущающихся сумерках на берегу реки, в центре Англии, и уносился мыслями на две тысячи лет назад, в Иерусалим. Он думал о предательстве и жертве, о крови и страданиях, о тех обычных людях, которые шагали к бессмертию по пыльным дорогам. А еще о вере, печали и любви.

– Правда? – спросил он.

– Вы сами знаете, Монти, – улыбнулся ученый. – Мир должен обрести это знание. Люди имеют право знать, что содержит свиток: другую версию или ту, к которой мы привыкли. И если применять самые элементарные нравственные правила, разве обвиняемый не может защищаться?

Эта мысль взбудоражила Монти, он не находил слов для ответа. Насколько же важен этот свиток – просто не укладывается в голове… Неудивительно, что с него не снять копии!

Перегнувшись через стол к Монти, ученый снова заговорил, голос его звучал крайне напряженно:

– Вы можете послужить делу справедливости, Монти. Вы порядочный человек, настоящий ученый, для которого истина выше эмоций и денег. Вы кристально честны.

Это было искушение, и Монти чуть было ему не поддался. Но, вздохнув, он вспомнил старика с внучкой и данное им обещание. Зачем свиток понадобился старику? В отличие от епископа и ученого, он не дал никаких объяснений. И эти глаза старика, полные знания и боли.

– Я подумаю, – сказал он наконец. – Дайте свой адрес, и я свяжусь с вами. А сейчас оставьте меня, пожалуйста. Я хочу выпить еще сидра и съесть пирожное.

Конечно же, ни пить, ни есть он не стал – оплатил счет, вышел из паба, сел в машину и набрал номер Хэнка. На этот раз Хэнк ответил.

– Нам нужно встретиться прямо сейчас, – выпалил Монти, даже не спросив друга, как дела и чем он занят. – Пожалуйста, приходи в магазин. Я буду ждать тебя там.

– Ты в порядке? – встревожился Хэнк. – У тебя ужасный голос. Что случилось?

– Приходи в магазин, ладно? – повторил Монти. – Позвони в дверь, и я тебе открою.

Спустя полчаса Монти с Хэнком сидели в подсобке перед развернутым свитком.

– Кто этот ученый? – хмуро допытывался Хэнк. – Он хоть имя свое назвал?

– Нет, – ответил Монти. – Но он знает об этом, как и старик с внучкой, и епископ, или кто он там. – Он кивнул на свиток. – И все они знают, как меня зовут и где меня найти. Но я никому, кроме тебя, ничего не говорил. Даже Роджеру сказать не успел.

Хэнк склонился над свитком и впился в него взглядом, приподняв очки, чтобы лучше видеть вблизи. Он молчал так долго, что Монти забеспокоился и хотел было заговорить, но Хэнк распрямился на стуле.

– Слабоват я все-таки в арамейском. – Голос Хэнка звучал совсем тихо, тревожные морщины на его лице были глубже, чем обычно, – может, конечно, из-за освещения. – Ручаюсь лишь за несколько слов. Правда, я тот еще знаток. Это же не математика. Просто я интересовался немного Христом и его учением – хороший был человек. В моральном отношении, может, даже лучший из всех.

– И?.. – дрогнувшим голосом произнес Монти.

На лице Хэнка заиграла легкая улыбка.

– Нельзя сказать, что меня посетило озарение. Несколько слов я вроде бы понял, но их можно толковать по-разному. Есть имена собственные, и я почти уверен, что одно из них – «Иуда». Но здесь много непонятного для меня, и мне даже не высказать никакой догадки. И дело не в том, что я упускаю нюансы. Я могу не заметить отрицания, и перевод выйдет прямо противоположным по смыслу.

– Но ученый… – не сдавался Монти. – Как думаешь, он правду говорил? Это на самом деле исповедь Иуды Искариота?

– Это может быть чья угодно исповедь или обычное письмо, – ответил Хэнк. – Или вообще подделка.

– Нет, не подделка, – твердо возразил Монти. – Потрогай свиток. Попытайся сфотографировать. Он настоящий. Даже ты не станешь этого отрицать.

Хэнк закусил губу, морщины на его лице обозначились еще резче.

– Если ученый не соврал, тогда ясно, почему епископ охотится за рукописью. Вероятно, хочет ее уничтожить или по меньшей мере спрятать как следует.

– Но зачем? Это же сенсация! Все вспомнят о религии, особенно о христианстве. Церкви это только на руку.

– Ага, если рукопись подтверждает то, чему Церковь учила все эти две тысячи лет, – кивнул Хэнк. – А если нет?

– Ты о чем?

Но Монти уже и сам догадался. Словно кто-то потихоньку убавил свет – везде, куда хватало взгляда, куда дотягивалось воображение.

Хэнк молчал.

– В смысле, никакого распятия? – настаивал Монти. – Никакого воскресения? – И тут ему стало не по себе. Лучше бы он не произносил этих слов. – Но это ведь ужас что такое. Миллионы верят в рай, в загробную справедливость после земных страданий. – Он проглотил комок в горле. – Люди надеются на встречу с любимыми после смерти… И те, кто здесь не смог… Получается, они верят зря?

– Получается, зря, – негромко подтвердил Хэнк. – Но если бы я знал это наверняка, то молчал бы. Я бы отдал свиток епископу. Пусть его сожгут.

– Сжечь рукопись? Хэнк, и это говоришь ты? – поразился Монти.

– Если выбирать между истиной или тем, что кажется истинным, и милосердием… я, наверное, выбрал бы милосердие, – мягко сказал Хэнк. – Иначе я навредил бы многим труждающимся и обремененным.

– «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», – пробормотал Монти. – И ты бы отдал свиток на сожжение, даже не зная, что в нем написано?

– В этом-то и загвоздка, – согласился Хэнк. – Мы не знаем, что там написано. Может, это вообще не то, что мы думаем. Помнишь, что Христос сказал Иуде? «Что делаешь, делай скорее».

Монти не сводил глаз с друга. Хэнк продолжил, глядя на свиток:

– Если предательства не было, значит не было ни суда, ни распятия, ни воскресения. Или Иуда действовал по уговору, приводя в исполнение великий замысел?

Монти не мог пошевелить языком. Мысли в голове крутились как бешеные.

– В этом случае Иуда – не предатель. А Церковь привыкла обвинять его в предательстве, ведь это так просто, – рассуждал Хэнк. – И вот вся история Иуды переворачивается с ног на голову, становится убийственно реальной и жутко сложной. Не так-то просто обрушить все это на головы верующих, которые ценят свою веру за простоту. Добро и зло. Черное и белое. И никакого трудного выбора. Мы ведь не любим стоять перед трудным выбором. Две тысячи лет нам говорили, во что верить, и мы верили. Даже не сомневайся, Монти: если свиток не достанется Церкви, текст мигом разлетится по Интернету. Все узнают о нем.

– Да, с Церковью-то все ясно, – покивал Монти. – Епископа я в целом понимаю. Ученого интересует новое знание, независимо от того, какое оно, разрушительное или созидательное. Но что со стариком? Зачем ему свиток? И откуда все они узнали о его существовании и о том, что он у меня?

– А как его зовут, напомни? – вдруг заинтересовался Хэнк. – Он единственный, кто представился.

– Ага. Джадсон Гарретт.

Хэнк застыл на месте:

– Джадсон Гарретт? Ну-ка, скажи громче. А что, если это?.. – Он снова уставился на свиток. – Спрячь его под замок, Монти. Не знаю, будет ли из этого толк, но пусть он лежит в надежном месте.

На следующее утро, совсем рано, раздался звонок из полиции. Монти сообщили, что версия об убийстве Роджера Уильямса подтвердилась, и попросили подъехать в участок, лучше всего прямо сейчас. Надо кое-что прояснить с помощью Монти.

– Конечно, – ответил Монти. – Буду через пару часов.

Его встретила миловидная женщина лет тридцати пяти и представилась: «Сержант Тобиас».

– Прошу прощения, что побеспокоили вас, – с ходу извинилась она. – Не желаете кофе?

– Э-э-э… да, пожалуйста. – Не очень-то вежливо отказываться. Да и будет куда руки девать, а то видно, что он нервничает. Интересно, женщина заметила его волнение? Ведь он не знает, о чем говорить, а о чем умалчивать. – Вы сказали, что Роджера убили, – начал он, когда они уселись в ее маленьком кабинете. Если это и впрямь так, почему дело ведет сержант, да к тому же молодая женщина? Похоже, этому преступлению не придают большого значения.

– Да, – мрачно подтвердила она. – Кто-то устроил поджог, это установлено окончательно. Мистера Уильямса сначала убили ударом по голове и лишь потом подожгли его спальню. Я подумала, что вам надо знать об этом. Он почти наверняка не мучился.

Монти на мгновение утратил дар речи. Он не осмеливался даже думать о том, какие страдания пришлось перенести Роджеру.

– Спасибо, – неловко поблагодарил он. – Но почему? Я имею в виду… кому понадобилось его убивать?

– Мы надеемся, что вы поможете нам выяснить это. Никаких личных мотивов мы не выявили. Убийца тщательно обыскал дом, но не вынес ничего ценного, хотя там было чем поживиться. Много красивых украшений, в том числе довольно ценных, старинное столовое серебро, электроника, пара очень дорогих телефонов, айподы. Все эти вещи легко вынести, но они остались на месте.

Монти помотал головой, словно прогоняя докучливую мысль:

– Нет человека, который бы ненавидел Роджера до такой степени. А убийца не мог, например, быть под кайфом?

– Мог, – согласилась она. – Но обыск произвели очень уж методично. Убийца проверил все до последней мелочи, при этом ничего не сломал и не разбросал.

– А откуда вы знаете, что он обыскал дом?

Сержант Тобиас слабо улыбнулась.

– Следы на пыли, – пояснила она. – Если бы со времени последней уборки мистер Уильямс сам вытаскивал то одну книгу, то другую, следы выглядели бы иначе. А здесь следы на каждой полке, и все свежие. Чем торгует ваш книжный магазин, мистер Данфорт? Как выглядит ваш самый дорогой товар?

Монти пробрал холод, кофе показался горьким на вкус. Ответ может быть только один, если только не солгать. Мысль о том, чтобы скрыть правду, мелькнула у него в голове и тут же испарилась.

– Обычно это редкая книга, иногда рукопись или прижизненное издание, часто – первоиздание. Они могут стоить тысячи, даже десятки тысяч долларов. Бывает, к нам попадает старинный манускрипт, порой украшенный миниатюрами.

Сержант не сводила с Монти пристального взгляда.

– Ну а сейчас? – настаивала она.

Монти набрал в легкие побольше воздуха и выдохнул:

– А сейчас это древний свиток, обнаруженный мной на дне коробки с обычными книгами. Коробка – часть имущества, которое распродают.

– Древний? – перепросила сержант. – Насколько древний?

Что она может знать о книгах? Скорее всего, ничего. Для нее Вторая мировая – уже глубокая древность.

– Мистер Данфорт?

– Возможно, свиток времен Христа, – выдавил он. Прозвучало до ужаса театрально.

Женщина проявила живой интерес:

– Неужели? И на каком языке? Латынь? Древнееврейский? Арамейский?

– Похоже, арамейский. Видимо, это очень важная вещь: уже трое пытались купить у меня этот свиток. А я даже не успел его датировать.

– Но уже выставили на продажу?

В голосе сержанта прозвучало осуждение.

– Вовсе нет, – возразил Монти. – Не выставил. Я понятия не имел, что кто-то знает о свитке. И не уверен, что текст арамейский. Мой друг кое-что понимает в этом и разобрал несколько слов: это он сказал насчет арамейского. Мне все еще нужен эксперт.

– У вас есть соображения относительно содержания свитка? – продолжала расспрашивать сержант. – И материала? Пергамент или велень? Какова его длина?

Монти слегка отшатнулся:

– Почему вы спрашиваете об этом?

На лице сержанта появилась улыбка, мягкая и гордая.

– Мой отец – Эли Тобиас. Специалист по древним арамейским рукописям. Мы сразу подумали, что мистера Уильямса убили из-за редкой книги. Поэтому мне и поручили вести расследование.

– Ясно, – вздохнул Монти. – Трое разных людей являлись ко мне и просили продать рукопись, предлагая все, что я пожелаю. А я не могу даже снять копию со свитка. В него словно… вселился кто-то.

– Тогда вам точно нужен эксперт, – заявила сержант. – И скорее всего, не один. А кто-нибудь из этих людей объяснил, что это за свиток и почему он им так нужен?

Монти пересказал свои разговоры со всеми тремя. Женщина слушала внимательно, не перебивая. Закончив, Монти уставился на нее поверх чашки с остывшим кофе.

– Держите свиток в надежном месте, мистер Данфорт, – сказала она. – Мы отправим к вам двоих экспертов завтра или послезавтра. Думаю, мы установим причину гибели несчастного мистера Уильямса. И пожалуйста… пожалуйста, будьте осторожны.

Монти пообещал, что будет, и, пошатываясь, вышел на улицу. Затем он вернулся в Кембридж и трудился в магазине до самого вечера. Занеся в каталог последние поступления из собрания Гревилла, он решил пойти домой и поужинать, а потом позвонить Хэнку и сообщить последние новости. Разговоры с Хэнком все-таки очень успокаивают. Его здравый смысл – как глоток свежего воздуха: помогает проветрить мозги и выдуть оттуда всякую застарелую дурь.

Оказалось, что пока Монти сидел в магазине, на улице прошел сильный дождь, а он и не заметил. Сточные канавки переполнились, под ногами кое-где хлюпало. Слава богу, он вышел из магазина в удачный момент, а то промок бы до нитки. На востоке небо уже темнело, а на западе полыхало красным. Значит, завтра будет погожий денек, если, конечно, верить всем этим старинным погодным приметам.

Монти свернул за угол, и в лицо ему ударил солнечный свет. На мгновение он зажмурился, а когда открыл глаза, замер, точно пришибленный. Асфальт был залит кровью. Повсюду лужи крови – алые, сверкающие. В сточных канавках журчала кровь.

Монти оцепенел от беспредельного, всеохватного ужаса.

Из-за угла вылетел велосипедист, затормозил, развернулся поперек дороги и задел Монти. Тот бухнулся наземь, ушибся, ободрал кожу. Несколько мгновений было невозможно дышать: легкие отказывались впускать воздух. Наконец ему удалось сделать вдох; боль не проходила, в голове туманилось. Монти кое-как поднялся на колени.

К нему спешила чрезвычайно встревоженная старушка.

– Все хорошо? – с беспокойством осведомилась она. – Ох уж эти мальчишки. Носятся как угорелые. И хоть бы остановился. Вы ничего себе не повредили?

Она протянула руку, помогая ему встать. Правда, старушка выглядела слишком хрупкой, чтобы полагаться на ее помощь. Монти поднялся на ноги и, к своему удивлению, обнаружил, что, оказывается, ничего себе не сломал. Разве что вымок, свалившись в канаву с дождевой водой, и весь перепачкался. Рукава куртки, манжеты рубашки, брюки были хоть выжимай. А на ладони красовалась кровавая полоска.

– Спасибо, все в порядке, не волнуйтесь, – ответил он. – Наверное, я сам виноват: стоял посреди дороги. Просто… задумался.

Никакой крови не было и в помине – асфальт как асфальт, в закатных лучах поблескивают обыкновенные дождевые лужи. Хэнку о видении, пожалуй, рассказывать не стоит. Тот любит повторять, что все эти сверхъестественные явления просто плоды буйного воображения. Человеческие страхи, которые фантазия превращает в реальность.

С Хэнком он тем не менее встретился. Пришел домой, принял душ, переоделся, поужинал как следует. А потом явился Хэнк, и выяснилось, что он тоже встревожен не на шутку.

– Ты понял, почему его нельзя сфотографировать? – спросил Монти. Друзья сидели за поздней чашкой кофе и тешили себя шоколадками с мятой.

– Нет, – признался Хэнк с горькой улыбкой. – В кои-то веки логика меня подводит. В голову не приходит ни одного разумного ответа. Подозреваю, есть какое-то объяснение тому, что эти трое проведали о свитке еще до объявления о продаже. И если уж они умудрились отыскать тебя, то беднягу Роджера выследили без труда. Монти…

– Что?

– Нам нужно разобраться с этим прямо сейчас. Не сочти меня паникером, но если они убили Роджера из-за свитка, то и с тобой церемониться не станут.

Тьма, что разрасталась в сознании Монти, внезапно обрела облик. Его обдавало жаром, словно тело уже лизали языки пламени.

– Я не знаю, какую цену выставить, – удрученно произнес он. – И зачем только я нашел эту штуковину? Сержант Тобиас сказала, что на неделе придет ее отец и посмотрит на свиток. Но что, если они не станут ждать? Или не захотят платить назначенную цену? Наверное, надо сказать адвокатам Гревилла, как думаешь?

– Нет, – покачал головой Хэнк после минутного размышления. – Ты сам говорил, что Роджер купил книги по дешевке на аукционе. Теперь это твое собрание, а не Гревилла. Но ты прав: нельзя дожидаться оценки. Это займет немало времени, особенно если тот ученый прав. В этом случае свитку нет цены.

– Но что же мне делать? – гнул свое Монти. – Передать рукопись Британскому музею?

Хэнк прикусил губу.

– Ты всерьез считаешь, что епископ или Гарретт позволят тебе это сделать? Как по-твоему, кто из них убил Роджера?

Монти закрыл глаза и запустил руку в волосы.

– Понятия не имею, – честно ответил он. – Кто-то из них. Хэнк, что же мне делать?

Хэнк надолго погрузился в молчание.

Монти ждал.

Наконец Хэнк заговорил, медленно и очень тихо:

– Думаю, мы не можем ждать, Монти. Не знаю, что это за свиток, но в нем явно скрыта великая сила. Чем бы это ни было и что бы о нем ни рассказывали, сила эта существует, и она чрезвычайно опасна. Роджер уже мертв. Мы должны покончить со всем этим до того, как за свиток возьмутся эксперты. Для начала подумай вот о чем: вряд ли епископ, или кто он там есть, позволит экспертам прикоснуться к нему. Его задача – купить свиток и уничтожить его, чтобы никто никогда не узнал о его содержании: ни один эксперт, ученый, простой обыватель и, самое главное, ни один прихожанин.

– А что с Гарреттом? Что он думает о свитке и чего хочет? – спросил Монти.

– Не знаю, кто он такой, но у меня есть безумная мысль на этот счет. Может, конечно, я совсем сбрендил. Гарретт хочет заполучить свиток, чтобы пересмотреть приговор истории.

– И что нам делать? – снова спросил Монти, ловя взгляд ясных голубых глаз Хэнка.

– Объяви всем, что готов встретиться с ними в доме Роджера и провести там аукцион. Только для троих.

– Но у меня же нет адресов и телефонов, – напомнил Монти.

– Зато есть колонка объявлений в «Таймс», – просто сказал Хэнк. – И потом, они могут выяснить по своим каналам. Странно, правда, что они промахнулись и стали искать свиток не там, где нужно.

– В смысле? А, ты… о доме Роджера? Ну да, почему они отправились туда? Почему убили его? Ведь он знать не знал об этом свитке!

– А на коробке со свитком стоял его адрес?

Перед мысленным взором Монти тут же возникла этикетка на коробке.

– Да, точно. Его адрес…

– Вот тебе и ответ. В тот момент они не сообразили, что Роджер был болен и в магазине не появлялся. Решили, что он взял свиток домой.

– Но как они вообще пронюхали о свитке? – допытывался Монти.

– Тут мне ответить нечего, – развел руками Хэнк. – Я не верю в привидения из твоих рассказов. Правда, в привидениях нет ничего сверхъестественного: все можно объяснить фактами или игрой больного воображения. Но я признаю, что существуют вещи, которые я не в силах объяснить. И еще я допускаю, что это может быть связано со злом… С необычным злом, воплощенном в чрезвычайно могущественном человеке. И проявления этого зла нам пока непонятны.

– Вот спасибо, – язвительно пробурчал Монти. Может быть, даже чересчур язвительно – слишком уж он был напуган. Но Хэнк пропустил сарказм мимо ушей.

– Размести в колонке объявлений «Таймс» что-нибудь в этом духе: «Всем, кто желает приобрести древний свиток. К сожалению, копирование невозможно. Аукцион начнется в девятнадцать часов в доме ныне покойного владельца магазина. Ответа не требуется». Те, кому надо, откликнутся.

У Монти пересохло в горле, язык почти намертво прилип к гортани.

– И что тогда? – прохрипел он.

– Запрем свиток здесь, а сами будем ждать в доме Роджера, – ответил Хэнк. Лицо у него сделалось белее простыни, а в глазах угадывался страх.

К семи часам Хэнк и Монти были в гостиной у Роджера. Оба слишком нервничали, чтобы спокойно сидеть в кресле. Хэнк стоял у окна, рассматривая садик на заднем дворе, а Монти мерил шагами комнату – от центра до окон на улицу и обратно. Едкий запах дыма все еще не выветрился. Электричество вышло из строя во время пожара. Когда в гостиной начал сгущаться мрак, Хэнк чиркнул спичкой и зажег принесенную с собой керосинку.

– Они не придут, – объявил Монти в четверть восьмого. – Мы дали им мало времени. Или они отправятся прямиком в магазин, взломают сейф и украдут свиток, пока мы тут сидим. Не надо было сюда идти.

– Украсть его они могли бы в любой момент, – возразил Хэнк. – Ты же оставлял его в сейфе на ночь, так?

– Ну и почему же они его не украли? – поинтересовался Монти.

– Да мало ли почему. Может, им надо, чтобы все было по закону. Или взломщики из них никудышные. Это же крепкий сейф, да?

– Крепкий…

Пламя керосинки, взметнувшись, озарило темные углы комнаты и выхватило из мрака силуэты старика и девочки лет восьми с пушистыми волосами. Казалось, ее блестящие ледяные глаза испускают сияние.

Монти бросило в жар, потом в холод. Струйки пота, едва побежав по телу, тут же застыли. Он повернулся было к Хэнку, но взгляд его упал на облаченную в рясу фигуру. Епископ неумолимо шагнул в дверь; лицо его источало презрение.

Застоявшийся дымный смрад сделался тяжелее и удушливее.

Епископ прошел в гостиную, а на его месте в дверях возник ученый – на красивом лице застыла улыбка, в глазах пылало неугасимое любопытство.

Хэнк покосился на Монти:

– Ну что, приступим к торгам?

Монти прокашлялся и заговорил:

– Мне неизвестно, что это за свиток и является ли он подлинным. Однако каждый из вас выразил желание его приобрести. Прошу делать ставки, сообразно вашей оценке свитка.

– Где он? – рявкнул епископ.

– Помолчите. Речь сейчас не об этом, – перебил его ученый. – Мистер Данфорт предоставит нам свиток, когда потребуется. Мы же не хотим нового пожара, который его уничтожит?

– Очень мудро, – улыбнулся старик. – Боюсь, епископ именно этого и хочет. И ради этого пойдет на что угодно.

– Гореть тебе в геенне огненной! – яростно прорычал епископ.

– Я и так в ней горю, – устало произнес старик. – Как мало ты знаешь. Истина куда глубже, тоньше и совершеннее твоего убогого учения…

Епископ кинулся к Монти, выхватил у него лампу и грохнул ее о пол прямо у его ног. Пламя мигом разбежалось по разлитому керосину и жадно метнулось вверх по одежде Монти.

– Предатель! – заорал епископ.

Ученый, не сводивший глаз с Хэнка, бросился на него, сбил с ног и завладел дипломатом, который тот сжимал в руках. Крепко держа свою добычу, ученый помчался к окну, а Хэнк так и лежал оглушенный.

Старик сдернул с себя плащ и бросил его на ноги Монти, прибивая пламя, которое уже ползло по брюкам и обжигало ноги.

Но керосин потек в сторону дивана, который тоже занялся. Клубы черного дыма стали гуще и удушливее. Епископ пропал из виду. Хэнк все еще лежал на полу; Джадсон Гарретт склонился над ним и заговорил, помогая ему подняться.

Сквозь густую пелену черного дыма Монти смутно видел ребенка. Девочка ошалело прыгала вверх-вниз, ее лицо сияло от ликования. Она смотрела, как разрастается и мечется пламя, как оно охватывает одежду старика, пока тот поднимает Хэнка, и глаза ее светились вековечным злом. Лицо старика помолодело, волосы потемнели, тело налилось силой. Он подтащил Хэнка к окну и, выбив стекло, вытолкнул наружу. Бушевавшее за спиной старика пламя поглотило его.

Монти кое-как добрался до двери и вывалился в прихожую. Пламя нагоняло его. Монти распахнул входную дверь и вышел наружу, в прохладную чистую ночь. Позади ревел огонь. От дома сейчас останутся одни угли. Нужно срочно найти Хэнка и увести его, пока внутри что-нибудь не рвануло.

На углу дома Монти наткнулся на Хэнка. Тот ковылял пошатываясь ему навстречу. Передвигался Хэнк не слишком уверенно, но на ногах стоял.

– Монти! Монти! – позвал он. – Что с Гарреттом?

Монти ухватил друга за руку:

– Не знаю. Надо убираться отсюда. В любую минуту может рвануть. Эти сухие балки – все равно что бомба. Пошли!

Хэнк неохотно позволил увести себя. Они отошли по дороге ярдов на семьдесят и оттуда наблюдали, как огненный столб прорывается сквозь крышу и пронзает небо.

Целое облако ворон устремилось ввысь, словно рваные клочья тени – тысячи, десятки тысяч, – и хрипло закаркали в ночном мраке.

– Кто-нибудь выбрался? – дрожащим голосом спросил Хэнк.

– Нет, – твердо ответил Монти.

– Он думал, свиток у меня в дипломате, – прошептал Хэнк. – Епископ. Старенький такой дипломат…

– А что там было?

– Да ничего, – пожал плечами Хэнк. – Он бы уничтожил свиток.

– А ученый опубликовал бы его, не думая о том, чья вера пострадает, – кивнул Монти. – Людям нужна мечта, не важно какая. Хочешь лишить человечество мечты – изволь дать ему новую.

– А что с Гарреттом? – повторил Хэнк с болью в голосе, словно опасался услышать ответ.

– С ним все хорошо, – ответил Монти, твердо зная, что так оно и есть.

Хэнк пристально посмотрел на друга и перевел взгляд на пылающий дом.

– Но он же там!

– Нет, сейчас нет. С ним все хорошо, Хэнк.

– А девочка?

– Ее больше нет. Наверное, он освободился от нее… то есть от этого самого…

– Ты сам понимаешь, что несешь? – спросил Хэнк, не с недоверием, а с надеждой.

– Еще как понимаю. Я говорю о жертве и искуплении, о вере и надежде, которая сильнее тех демонов, что наводняют разум воспоминаниями и сказками о ненависти, искушают тебя, заставляя искать себе оправдания любой ценой.

– А свиток? Что ты собираешься делать с ним?

– Давай вернемся и поглядим, что со свитком. Наверняка его больше нет, – сказал Монти. – Мы еще не готовы принять то, что он несет.

Хэнк улыбнулся, и вдвоем они зашагали вперед, во тьму. То была самая обыкновенная ночная тьма, и в небесах уже занимался рассвет.

Микки Спиллейн и Макс Аллан Коллинз

Книга тайн

Предуведомление соавтора. Мне неизвестна точная дата, когда Микки начал эту новеллу, оставшуюся незавершенной. Но судя по некоторым деталям, это 1980-е годы, так что я дорабатывал рукопись, ориентируясь на это время.

M. A. К.

Копы всегда ходят парой. В дверь постучит один, а войдут двое – дуэтом легче справиться с тобой, если вздумаешь рыпнуться. Когда они в форме, один ведет служебную машину, другой говорит по рации. Когда в штатском, один задает вопросы, другой записывает в блокнот. Мне порой думается, коп выступает соло только на приеме у стоматолога. Ну, еще в койке ночью. И в процессе самоубийства.

Клиент уже десять минут ждал, когда я закончу телефонный разговор. Я вышел в приемную и кивнул топтавшемуся там шестифутовому детине. Коричневые туфли, коричневый костюм, карие глаза, каштановые волосы. Сущим облегчением было узнать, что его фамилия не Браун.

– Мистер Хэнсон, я готов вас выслушать.

За стойкой приема посетителей сбоку от двери в мой кабинет Вельда, жгучая брюнетка в белой блузке и черной юбке – просто картинка, а не женщина, – едва заметно улыбнулась мне глазами. Она тоже оценила этого посетителя.

Мистер Хэнсон кивнул мне в ответ. Ни нервной улыбки, ни дерготни в движениях – спокоен как слон. Нуждающиеся в услугах частного детектива обычно ведут себя по-другому. При моем приближении он протянул лапу, но я прошагал мимо и распахнул дверь.

В коридоре его напарник стоял у стенки, точно часовой, сцепив за спиной руки. Ростом пониже, в одежде он предпочитал другие тона коричневого, и галстук в желто-белую полоску придавал дикости его облику. Само собой, он был помоложе, лет тридцати, тогда как Хэнсон явно разменивал пятый десяток.

– Почему бы вам не присоединиться к приятелю? – Я сопроводил слова жестом «после вас».

Второй коп тоже не улыбнулся. Он лишь молча оглядел меня с головы до ног и присоединился к Хэнсону. Вдвоем они застыли, точно приговоренные перед расстрельной командой.

Я расположился за рабочим столом и дал знак присаживаться. Но полицейские не любят приглашений. Эти двое остались на ногах.

Откинувшись в кресле, я заговорил:

– Парни, ордером вы не размахиваете, значит это не обыск и не арест. Так что садитесь.

Они неохотно подчинились.

– Да с чего ты взял, что мы из полиции? – тоном оскорбленной невинности спросил напарник Хэнсона.

Я не любитель корчить из себя великого мастера дедукции, поэтому лишь буркнул:

– Тоже мне задачка.

– А на бизнесменов что, не тянем?

– Бизнесмены не таскают ствол на ляжке, а если таскают, то могут себе позволить костюмчик подходящего кроя. Для бандюков вы слишком чистенькие, но и на федералов не похожи – холености нет. Значит, Департамент полиции Нью-Йорка или гости из Джерси.

Они переглянулись, и Хэнсон пожал плечами. И правда, какой смысл отпираться? Они копы, и у них ко мне дело. Ничего личного. В манере аристократа, жалующего коридорному огромные чаевые, Хэнсон достал из бокового пиджачного кармана сложенную стодолларовую банкноту и бросил на стол.

– Ну хорошо, – сказал я. – Слушаю вас внимательно.

– Мы хотим тебя нанять.

Ох и тошно же ему было в этом признаваться! До того тошно, что я с трудом сохранил равнодушную мину и не расхохотался.

– «Мы» – это кто?

– Ты же сам сказал, – ответил Хэнсон, только что не давясь словами, – полиция Нью-Йорка.

– А деньги зачем? – кивнул я на сотку.

– Для легальности. Для конфиденциальности. Принимая плату, ты нам гарантируешь и то и другое, этого требует твой лицензионный договор со штатом Нью-Йорк.

– Что, если я отклоню ваше предложение?

Секунду-другую мне казалось, что оба посетителя улыбнутся, но они справились с соблазном. Только в глазах промелькнуло что-то вроде облегчения.

Не очень-то им нужно мое согласие. Интересные дела.

Так что я взял деньги, заполнил квитанцию и отдал ее Хэнсону. Он тщательно прочитал, сложил, запихал в бумажник.

– Ну и что дальше? – спросил я.

Подавив раздражение, Хэнсон сел и сцепил пальцы на колене. Я отметил, что пальцы у него на диво гибкие для таких больших рук.

– Идея не в Департаменте родилась, – проворчал он.

– Да кто бы сомневался.

Несколько секунд он мялся, подбирая слова, наконец сказал:

– Хаммер, ты наверняка в курсе: есть в правительстве люди, у которых власти побольше, чем у шефов полиции или мэров.

Я кивнул. Он мог бы и не сотрясать воздух. Понятно, к чему клонит.

Наступила пауза. Взгляд Хэнсона многозначительно сместился на мой телефон, затем обежал комнату. Я не дожидался вопроса.

– Да, разговоры с клиентами могут записываться… но я не трогал кнопку. Вам не о чем беспокоиться.

Копы так не считали. Они помалкивали и переглядывались.

– Все-таки беспокоитесь. Ладно, можем выйти. Да хоть на улицу.

Хэнсон кивнул, ни на секунду не задержавшись в кресле:

– Так и сделаем.

Я приотстал от клиентов, сказав в приемной Вельде, что не знаю, сколько продлится мое отсутствие. Темные глаза уже не улыбались – ее встревожил мой уход в компании двух несомненных копов.

Мы воспользовались укромной лестницей, служившей уборщику для выноса мусора. На улице можно говорить без опаски: шум транспорта и болтовня пешеходов заглушат любой микрофон, ноги унесут от любопытных ушей. Хочешь приватности – ищи толпу погуще.

Мы шагали по тротуару. Весеннее утро выдалось холодным, но ясным.

Через полтора квартала Хэнсон заговорил:

– В Манхэттен прибыл сенатор Соединенных Штатов для участия в конференции ООН.

– Что ж, кто-то и дерьмо должен разгребать.

– И пока сенатор в городе, ты разыщешь одну штуковину.

– Как понимать? – нахмурился я. – Просто кража?

– Нет, не просто. В этой ситуации нет ничего простого. Но есть нюансы, которые делают твое участие… крайне целесообразным. – Видит бог, Хэнсону ужасно не хотелось этого говорить.

– А вы, полиция, уже подключились?

– Нет.

– Это почему же?

– Не твоя забота, Хаммер.

Не моя забота? Хм…

Мы остановились на углу, и пока светофор горел красным, я спросил:

– А что же ФБР, почему не ведет расследование? Сенатор США – не самая мелкая сошка. Что ему мешает подергать за ниточки?

– Это дело местное, в границах Нью-Йорка.

Да-да. И Департаменту полиции Нью-Йорка оно оказалось не по зубам.

Свет сменился, и мы двинулись через перекресток в густом потоке пешеходов.

Мне показалось странным, что Хэнсон воспользовался словом «разыщешь». Если это не кража, следует ли понимать так, что таинственная вещь потеряна? Или мне поручается что-то стянуть? Я демонстративно укоротил шаг и заинтересовался витринами магазинов.

– Не хочешь ли спросить, кто этот сенатор? – поинтересовался Хэнсон.

– Ты же сказал про границы Нью-Йорка. А в этих границах только два сенатора.

– И не тянет узнать, кто именно из двух?

– Не тянет.

– Почему? – нахмурился Хэнсон.

– Потому что ты сам скажешь, когда будешь готов, или он со мной встретится.

Ни на лице полицейского, ни даже в голосе не отразилась досада. Только в выборе слов.

– И это называется частный сыщик? Хаммер, ты хоть один вопрос задашь?

Я резко остановился, повернулся к витрине спиной и поочередно оглядел спутников. Посмотришь на нас со стороны – компания друзей решает, где бы перекусить или опрокинуть по стопочке. Только опытный глаз мог заметить в наших позах и движениях желание скрыть выпуклость кобуры, а на лицах – мину, предназначенную исключительно для прохожих.

– Неудивительно, парни, что вы злитесь, – сказал я. – У нью-йоркского Департамента такой громадный опыт, а сенатор хочет, чтобы пропавшую вещичку вместо вас искал я. Забавно.

Хэнсон наконец кое-что выдал:

– Может, эта вещичка и невелика, но кипежу из-за нее… на самом верху…

– Наверху – это в офисе сенатора?

Хэнсон ничего на это не ответил, но молчание было красноречивым.

– А бывает выше?

И тут до меня дошло. Предположение казалось безумным, но я не удержался от вопроса:

– Неужели… президент?

Хэнсон трудно сглотнул и снова пожал плечами:

– Я этого не говорил… Но самая большая шишка у нас он, разве нет?

Будь эти двое не полицейскими, а федеральными агентами, я бы схлопотал обвинение в государственной измене или в подстрекательстве к бунту, а как минимум упрек в дурости. Но эти двое знали правильный ответ. По крайней мере, его знал Хэнсон. На всякий случай я его озвучил.

– В нынешние времена, – сказал я, – рулят банковские воротилы и лоббисты. Как бы ни высоко сидел политик, он всего лишь шахматная фигура, которую двигают деньги. Это всех касается, даже шишек в Овальном кабинете.

– Цинично на жизнь смотришь, Хаммер, – упрекнул меня напарник Хэнсона.

Из-за угла выкатился мальчишка на скейтборде. Когда он проехал мимо нас, я спросил:

– И что же за работу я должен проделать, чтобы оправдать такой мощный прессинг?

– Почем я знаю? – Хэнсон пожал плечами. – Наше дело маленькое. Мы пешки. Ладно, пошли.

– Куда?

– К сенатору.

Лакированные стенные панели, удобная мягкая мебель, восточный ковер – и вся эта роскошь, достойная уэстчестерского особняка, в президентском номере отеля «Сент-Мориц» на Сентрал-Парк-Саут.

Да и в кресле, которое с легкостью сошло бы за королевский трон, восседала не августейшая особа, а всего лишь человек, вот уже третий срок занимавший пост сенатора США. Хью Бойлан, дородный, бледный, выглядел здесь столь же неуместно, сколь и я. Плохо отглаженный бежевый костюм из крепа и небрежно завязанный галстук в красную и белую полоску отменно сочетались с истосковавшейся по стрижке шевелюрой. Густые черные брови – ни дать ни взять косые восклицательные знаки – мужественно контрастировали с пухлым чувственным ртом.

Этот джентльмен со взглядом лепрекона позаботился о том, чтобы нам с Хэнсоном принесли пива. И не в стаканах, а непременно в бутылках – тонкий жест своего в доску парня. Бутылки были поставлены не на подложки, а на низкий журнальный столик между нами, куда я уже бросил шляпу. Я устроился на диванчике с такими тугими выпуклостями, что им бы позавидовала дорогая девушка по вызову.

Сенатор наклонился вперед; его голубые глаза, полускрытые тяжелыми веками, были сплошь в красных прожилках. Он сделал приветственный жест толстопалой кистью – мягкой, но уж никак не холеной. Когда-то Бойлан работал грузчиком в порту. Очень давно.

– Странно, мистер Хаммер, что за столько лет нам так и не довелось познакомиться. – Голос у него был густой, как звук льющегося в стакан «Гиннесса». – Видно, это из-за разных политических взглядов.

– Я не интересуюсь политикой, сенатор.

Брови Граучо Маркса[60] скакнули к растрепанной челке.

– Вы ведь знаменитость, мистер Хаммер. Тот скандальный случай в России, когда вы в качестве телохранителя сопровождали моего коллегу из консервативного лагеря, сенатора Джаспера…

– Сэр, я просто делал свою работу.

– То есть не будете возражать, если работу вам предложит политический деятель… с либеральными убеждениями?

– При условии, что вы не будете пытаться обратить меня в свою веру.

– Что ж, это разумно, – хохотнул он и сплел пальцы, откинувшись в кресле. – Все же смею надеяться, что вы, являясь так же, как и я, гражданином великого государства, заметили мою борьбу за интересы нашего избирательного округа и стремление покончить с однопартийной политикой в его границах. Ставя превыше всего благо народа, я то и дело вынужден конфликтовать с собственной партией.

– Ну к чему эта реклама, сенатор? Без обид, но я уже забыл, когда в последний раз ходил на выборы.

Край мясистой щеки дрогнул в улыбке.

– Полно, не надо ершиться, я вам не враг. Всего лишь рассчитываю на толику уважения к моим заслугам.

– Вы честны, и вы боец. Для меня это очень важные качества.

Бледные щеки залились краской. Я что, ненароком задел за живое?

– Спасибо, я оценил, – тихо произнес он.

Сквозь занавески из ткани органди сочился свет, в нем витали золотистые пылинки – да, пыль есть даже в «Сент-Морице». Внизу взревывали клаксоны, но высота скрадывала звуки. Город живет своей жизнью, и какое ему дело до ранимого политического деятеля и забытого героя таблоидов?

– Вчера умер Николас Джиральди, – сказал сенатор.

Что за черт?

Дон Николас Джиральди в Нью-Йорке возглавлял так называемую шестую семью мафии. Вчера на склоне дня он уснул и не проснулся в частной палате больницы «Сент-Люк». Об этом сообщили вечерние газеты и все прочие СМИ. Ушел из жизни Старый Ник, самый добрый представитель весьма и весьма недоброго рода.

– Я в курсе, – кивнул я.

С улыбкой священника, увещевающего строптивого прихожанина, Бойлан продолжал:

– Вы были с ним знакомы. По слухам, время от времени выполняли его поручения. И он вам доверял.

Глотнув «Миллер-лайта», я пожал плечами:

– Какой смысл отрицать? Да, у меня были дела с Ником, но гангстером от этого я не стал, как не стану либералом, поработав на вас.

Он снова рассмеялся:

– Вот уж кем я вас не считаю, так это гангстером. Но все-таки… Простите, мистер Хаммер, но все-таки странновато, что истребитель бандитов, о котором кричали газетные заголовки, заключил союз с одним из донов.

– Сенатор, «заключил союз» – это чересчур сильное выражение. Я всего лишь оказал ему несколько услуг, никак не связанных с его… бизнесом. Просто он не доверял своим подручным – они бы все испортили.

– А нельзя ли поконкретнее?

– Нельзя. Смерть клиента не снимает с меня обязательства хранить в тайне сведения о нем. Коп Хэнсон, что сидит за этой стенкой, перед тем как мы направились сюда, выдал мне сто долларов и получил квитанцию. Поинтересуйтесь, что там напечатано мелким шрифтом.

Темные брови метнулись вверх-вниз.

– На самом деле это кое-что упрощает. Мистер Хаммер, я хочу задать вам вопрос – и надеюсь услышать ответ, который будет балансировать на грани конфиденциальности. Взамен вы сможете рассчитывать на мое молчание.

– Пожалуйста, спрашивайте.

Он сложил на груди руки – ни дать ни взять здоровенный ирландский джинн, готовый исполнить желание.

– Скажите, вы что-нибудь получали от старого дона незадолго до… или сразу после его смерти?

– Нет. А что я мог от него получить?

– Книгу. Возможно, бухгалтерскую.

Я поставил пиво на журнальный столик.

– Нет. Так это ее я должен для вас разыскать?

Он кивнул. А потом продолжил, снизив голос почти до шепота:

– Все, что я сейчас сообщу, должно остаться между нами. Дон очень долго пробыл у власти… с конца сороковых. Сейчас его методы кажутся старомодными, но он ими пользовался до самого конца. В частности, у него была весьма несовременная манера вручную записывать сведения о каждой сделке, о каждом соглашении. Что именно содержится в его леджере – о том не знает никто. Джиральди вел и другие бухгалтерские книги, но они предназначались для Службы внутреннего налогообложения; в них отмечены по большей части фиктивные сделки. В леджере же, по слухам, он фиксировал реальные события, настоящие этапы своего бизнеса. Когда его спрашивали о подобных вещах, он отвечал кратко: «Это есть в книге».

Я пожал плечами:

– Слухи и до меня доходили. Якобы свой гроссбух он держал то ли дома под замком, то ли в банковской ячейке и ему поверял все тайны. По-моему, это чушь.

– Почему?

Я пренебрежительно махнул рукой:

– Да потому что Ник был слишком хитер, не стал бы он копить компромат на самого себя. А вдруг книга попадет в чужие руки? Нет, сенатор, вы поверили в миф. И если собираетесь отрядить меня на поиски этой вещи, мой вам совет: бросьте.

Но он медленно покрутил большой головой:

– Ошибаетесь, мистер Хаммер. Книга очень даже реальна. В нынешнем году у Старого Ника резко пошатнулось здоровье, и он наказал своим ближайшим помощникам передать леджер человеку, которому он особенно доверяет.

Я нахмурился, затем тоже пожал плечами:

– Ну, пусть я ошибаюсь. Но все равно я не тот человек и дон не передавал мне чертову книгу. Кстати, вы-то откуда знаете про наказ ближайшим помощникам?

– Фэбээровская прослушка. – Улыбка сделалась хитрой, но взгляд оставался тверд, будто сенатор смотрел на меня стеклянными глазами. – Как считаете, мистер Хаммер, вам удастся найти этот леджер?

– Город велик, – развел я руками. – Он любой стог сена заткнет за пояс. И на что вам леджер? Как вы намерены им распорядиться? Неужели ФБР считает, что он даст материал для уголовных дел?

Сенатор тяжело сглотнул и вдруг перестал играть со мной в гляделки.

– Мистер Хаммер, нет никаких сомнений в том, что имена, даты и факты, содержащиеся в книге дона, представляют интерес для органов правопорядка, как местных, так и федеральных. Бесспорно также, что леджер крайне ценен для наследников Старого Ника.

Я покивал.

– Наследники хотят прикрыть собственную задницу и получить порочащие сведения о других гангстерских семьях, о продажных полицейских, о многочисленных публичных личностях. Возможности для шантажа откроются поистине…

Я не договорил, потому что у сенатора опустилась голова и на секунду закрылись глаза. Мне все стало ясно.

– Сенатор, вы всегда были порядочным человеком. Но вам не посчастливилось родиться в богатой семье. В самом начале пути понадобились деньги. И дон вам их предоставил.

– Мистер Хаммер…

– К черту! И не только вам. – Ужасно фальшивя, я просвистел несколько аккордов из «Hail to the Chief»[61].

– Мистер Хаммер, ваш долг перед страной…

– Вот этого не надо. С долгами перед страной я рассчитался в Тихом океане. Поэтому могу с чистой совестью смотреть кино о том, как вы тонете, и хохотать до упаду. Уотергейт будет всего лишь мультиком перед сеансом.

Для человека, который родился и вырос в очень жесткой среде, Бойлан выглядел слишком мягким.

– Вы в самом деле намерены этим заняться?

Я вздохнул. А потом и впрямь рассмеялся, только совсем не весело:

– Нет, сенатор. Я знаю, в какое гнилое болото вы угодили. Ваша официальная биография чиста, и забавно, что президент был вынужден послать именно вас – политика, чьи методы так не похожи на его. Но вы увязли с ним вместе, я прав? Как динозавры в смоляной яме?

Мои слова вызвали у него грустную улыбку.

– Вы же не уйдете, оставив нас гнить, мистер Хаммер?

– А что мне мешает?

– Ну, во-первых, где-то здесь, в большом городе и вне его, в огромной стране, есть люди, которым доверял Старый Ник. Люди вроде вас, не замаранные бандитизмом. И теперь им грозит смертельная опасность.

Тут он был прав на все сто.

– А во-вторых, мистер Хаммер, другие заинтересованные стороны – к примеру, остальные пять семей – будут искать совсем не так, как это делаем мы. И начать они могут с вас.

Я опять рассмеялся:

– Вот уж не знал, что из-за делишек Старого Ника я попал кому-то на мушку. Получается, я вам должен как минимум большое спасибо.

– Да не за что. – Сенатор наконец-то позволил себе хлебнуть пива. Он слизнул пену с чувственных губ, и в глаза вернулся лепреконов блеск. – Мистер Хаммер, гонорар в десять тысяч долларов вас устроит?

– Десять тысяч долларов из денег налогоплательщиков? – Я встал и нахлобучил шляпу. – А почему нет? Получу наконец назад часть своих.

– Принесите мне книгу, мистер Хаммер. – Улыбка теперь была ободряющей, взгляд же – стальным. – Принесите книгу нам.

– Я посмотрю, что можно сделать.

Громилы всегда ходят парами. Парни с ломаными носами охраняют своих боссов на деловых встречах и в ресторанах. Иногда сидят рядом с главарем, иногда за соседним столиком. Либо один торчит в зале, а другой ждет за баранкой и присматривает за входом. Кто похитрее, паркует тачку в переулке. В бандах сторожевые псы непременно разбиты на пары. Как и убийцы.

Типчику, топтавшемуся в холле «Хаккард-билдинга» у дверей моего офиса, было за двадцать, он носил желтую рубашку с остроугольным воротником без галстука, а поверх – голубой костюм, на котором не проглядывала выпуклость от кобуры. Но пушка была при парне, в этом я не сомневался. Он бы сошел за смазливого, если бы не расплющенный нос – как будто скульптор пришлепнул к его физиономии кусок глины и не удосужился придать ей форму. Лак для волос обеспечил пышность темной шевелюре, а баки визитер взял у братьев Смит, с их коробки таблеток от кашля, не иначе. Нынешние бандюки – те еще фаты.

– Входи, – разрешил я. – Составь компанию боссу и приятелю.

– Чего? – У него оказался писклявый голос и тупые глазки-бусинки, а хмурая гримаса только придала комичности облику.

Я высказал обоснованное предположение:

– Ты из свиты Сонни Джиральди. Сонни и твой напарник ждут внутри. Я Хаммер. – Я ткнул большим пальцем в сторону двери. – Как на табличке.

Пока он скрипел мозгами, я шагнул в приемную и придержал для него дверь.

Джон Джиральди по прозвищу Сонни, племянник дона Николаса Джиральди и вероятный наследник его трона, сидел у стеночки – вот точно так же пациент ждет, когда освободится доктор. Был наследник невелик ростом, деликатного сложения, смуглокожий, узколицый, крючконосый, с большими темными, обманчиво сонными глазами. Второй телохранитель, покрупнее того, что топтался в коридоре, тоже выглядел стилягой с дискотеки: и баки при нем, и остроугольный воротник. А еще выступающий лоб и скошенный подбородок. Этот субъект расположился через кресло от босса.

Уж коли речь зашла о нарядах, Сонни щеголял дизайном какого-то итальянского модельера, возможно самого Армани: элегантная серая тройка, серый же галстук, черная рубашка, туфли-лоферы. Пушка нигде не проглядывалась – таскать артиллерию Сонни предоставлял наемникам.

– Мистер Хаммер, – заговорил он баритоном радиодиктора, на удивление звучным для столь субтильного организма, – я бы предпочел, чтобы Флавио остался на своем посту в коридоре… Видите ли, сейчас… гм… переходный период. Нельзя исключать нежелательного визита.

– Прелестно. Ладно, пусть Флавио постоит на шухере. Нежелательные визиты мне самому осточертели.

У Вельды чуть дрогнули губы, а прежде она сидела с равнодушием парковочной билетерши. Наследник банды Джиральди, конечно же, не подозревал, что эта прекрасная статуя держит под столом револьвер.

Я затворил дверь приемной и направился в кабинет, бросив по пути:

– Мистер Джиральди, только вы. Нужна моя консультация, я правильно понял?

Он кивнул мне, встал, жестом велел телохранителю сидеть на месте. Вельда чуть повернула голову, и я просигналил взглядом: будь готова к любым сюрпризам. Она ответила только мне одному заметным кивком.

В кабинете я указал Сонни на клиентское кресло, а сам устроился за рабочим столом. Из внутреннего кармана пиджака он достал серебряный портсигар. Нет, такой покрой точно не позволяет носить оружие. Узкой кистью с отменным маникюром он протянул сигареты мне, но я помотал головой:

– Давным-давно избавился от этой привычки. Иначе разве бы я прожил так долго?

Он улыбнулся с таким видом, будто пробовал мою шутку на вкус.

– Да, это всем нам кажется удивительным. Мистер Хаммер, вы догадываетесь о цели моего визита?

– Вам нужен дядюшкин леджер.

– Да. Он у вас?

– Нет. Следующий вопрос.

Сонни заложил ногу на ногу и зажег сигарету. Я бы не назвал его женственным, но и мужского в нем было немного.

– Догадываетесь, почему я считаю, что леджер может быть у вас?

– Ага. На смертном одре ваш дядя завещал эту штуковину человеку, которому он доверял.

Собеседник медленно кивнул, взгляд больших темных снулых глаз уперся в меня.

– Вы кое-что сделали для старого дона. Выполнили несколько заказов, которые он не считал возможным поручить собственным людям.

– И это сущая правда.

– Мистер Хаммер, почему он вам верил? И почему вы соглашались на него работать? Ваша вражда с коза нострой у всех на слуху. Карл Эвелло, Альберто Бонетти – два дона, главы двух семей из шести, и вы прикончили обоих. А та стрельба в мужском клубе «Вай энд Эс»? Сколько бойцов вы там положили? Три десятка?

– Кто их считал? Да и не доказана моя роль в этой истории.

Снова дегустаторская улыбка. На столе я специально для посетителей держал пепельницу, и Сонни воспользовался ею, унизанные золотыми перстнями пальцы картинно стряхнули пепел. Может, и впрямь от Армани костюмчик, да только в костюмчике – заурядный дешевый макаронник.

– И тем не менее дон Николас, наш Старый Ник, – продолжал Сонни, – не пытался вас убить. Более того, он вам поручал разные дела. Почему?

– А с чего бы ему меня убивать? Я одного за другим устранял его соперников. Избавлял старика от лишних хлопот. Что же касается согласия на него работать… Скажу так: он тоже нередко оказывал мне услуги.

– Что же это за услуги, мистер Хаммер? Или вас можно называть Майком? Ведь вы с моим дядей были закадычными друзьями.

– Так уж и закадычными… Ладно, зови меня по имени… Сонни. Имея дело с криминальным миром, я иногда влипал в неприятные ситуации, и твой дядя меня выручал. Вот и вся дружба.

Сонные глаза сузились в щелочки.

– Говорят, он вам помог выбраться из города после той перестрелки в порту с Солом Бонетти.

Я промолчал.

Джиральди выдохнул в сторону дым. Какая деликатность!

– Вам заплатило правительство? – спросил он.

– Правительство? Мне? За что?

– Майк, вас возили в «Сент-Мориц». Там живет сенатор Бойлан. Правительству понадобился леджер – либо для расправы над нами, либо для самосохранения, ведь в книге могут быть громкие имена. Либо еще по какой причине – мне без разницы. Майк, я хочу получить эту книгу.

– У тебя в распоряжении целая армия, а я кто? Одиночка. Ищи сам.

И снова он пустил дым в сторону. Внешне невозмутим, но можно догадываться, что внутри – тугой комок.

– Что-то мне подсказывает: у тебя есть способ узнать, где книга. Назовем это интуицией. И вряд ли леджер достался кому-то из нашего семейного бизнеса. Я был ближе всех к дяде. Он бы отдал книгу мне!

И так шарахнул по столу кулачком, что подпрыгнула пепельница. Но не подпрыгнул я.

– Он бы отдал книгу мне, – очень тихо повторил Сонни.

Я откинулся на спинку кресла.

– Какой прок от книги для того, кто не входит в семью?

– Не знаю. Честно, Майк, не знаю.

– А она вообще существует? Ты всерьез веришь, что твой дядя фиксировал в ней каждую важную сделку, каждую значительную выплату?

Сонни сел прямо, из глаз вдруг исчезла вся сонливость.

– Я видел леджер у дяди в руках. Он существует. Дядя сидел у себя в кабинете… Он, вообще-то, был невелик, моей комплекции, совсем не похож на жлобов, которых в нашем бизнесе полным-полно… Маленький, седой, всегда безупречно одетый… Облысел за последние годы… Провернув какое-нибудь важное дело, дядя уединялся у себя в кабинете, чтобы корпеть над чертовой книгой, точно монашек над свитком.

– Как она выглядит?

– Не гроссбух, как у бухгалтеров, поменьше. Вроде дневника деловых встреч, но и не маленькая, не записная книжка. Примерно шесть дюймов на четыре. Переплет изношенный, кажется, коричневая кожа. Толщина приличная, дюйма три.

– Где дядя ее держал?

– Ну, не в кабинете… Мы и в сейфе смотрели, и в ящиках стола. Да весь дом обыскали. – Он наклонился вперед и напустил на себя самый что ни на есть серьезный вид. – Майк, если я пообещаю, что семья Джиральди не сойдет с пути, по которому шел Старый Ник, для тебя это будет что-нибудь значить?

– Ты про азартные игры, проституцию, гангстерское ростовщичество и так далее? Сонни, я что, должен гордиться тобой?

– Зато ты прекрасно знаешь: Старый Ник не связывался с наркотой. Из шести семей только мы не торгуем дрянью. Детское и гей-порно, малолетние проститутки – это тоже не наше.

Интересно, у Нобелевской премии есть номинация «благородный разбой»?

Сонни перешел на скороговорку:

– И мы тоже… я тоже буду жертвовать на благотворительность, через церковь Святого Патрика в Маленькой Италии. Мы даем деньги сиротским приютам и реабилитационным центрам для наркозависимых, и тебе, Майк, об этом известно. Из шести семей – только мы…

– Хорошо, хорошо. Из плохих парней Джиральди – самые хорошие. Но при чем тут я?

Сонни пожал плечами:

– Подозреваю, это и есть та причина, по которой ты помогал моему дяде. Не только потому, что он спас твою задницу, когда Сол Бонетти обезумел и возжелал тебе смерти.

Я изобразил мою фирменную кривую ухмылку.

– Сонни, ну нет у меня этой книги.

– Но ты знаешь, где нужно искать. Сто тысяч баксов, Майк, если принесешь книгу мне. Наличными.

– Куча зелени за леджер, в чьем содержимом ты не уверен?

– Найди его, Майк! Найди! – Сонни встал, раздавил окурок в пепельнице, оправил костюм. – Думаешь, я один в курсе, что ты был у старика в списке самых надежных помощников? Думаешь, остальные пять семей еще не бросились на поиски книги?

Десять тысяч от правительства вдруг перестали мне казаться громадным кушем. И даже щедрость Сонни теперь выглядела сомнительной.

– Конечно, Майк, ты и без моей помощи способен выкрутиться. И это еще одна причина нанять именно тебя для поиска именно этой книги. Ну а если по ходу дела ты устранишь кого-нибудь из членов остальных пяти семей – что ж, нам обоим от этого хуже не станет.

Сонни вручил мне визитку с личными телефонными номерами; тот, по которому можно звонить «после работы», был написан от руки на обороте. Затем посетитель удалился. Отвечать на его прощальный кивок я счел лишним.

Я сел и крепко задумался. Было слышно, как затворилась дверь приемной, а вскоре в кабинет вошла Вельда. Она обогнула клиентское кресло и всмотрелась в меня, уперев ладони в стол. Черные глаза излучали тревогу.

– Майк, что происходит? Сначала копы, теперь эти бандиты. Кого еще ждать?

– Пропустил обед, – сказал я. – Как насчет раннего ужина?

Она ухмыльнулась и покачала головой, всколыхнув локоны цвета воронова крыла.

– Только ты можешь думать о еде в такие моменты.

– Звякни Пэту: через полчаса в «Синей ленте».

– С чего ты взял, что начальник убойного отдела все бросит и кинется на твой зов?

– Куколка, это на твой зов он кинется, все бросив. Иль забыла, что он неравнодушен к тебе? Кто ему Майк Хаммер? Всего лишь парень, который раскрыл половину его «висяков».

Ресторан «Синяя лента» на 44-й Западной улице между обедом и ужином не страдал от наплыва посетителей – вся часть зала, что возле бара, нам с Вельдой досталась на двоих. Мы расположились за любимым столиком в углу; стены там пестрели фотографиями знаменитостей с автографами. Я заказал сардельку, а Вельда – салат. О фигуре она заботилась не в пример мне.

Не съев и половины кроличьего корма, Вельда отодвинула тарелку.

– Итак, ты считаешь, что леджер можно найти. Как собираешься действовать?

– Есть пара ниточек.

– А поконкретнее?

Я хлебнул «Миллера» из расширяющегося кверху стакана.

– Первая ниточка – преподобный Мандано в Маленькой Италии.

– Разумно, – кивнула Вельда. – Дон Джиральди был главным меценатом его прихода.

– Меценат! – рассмеялся я. – Красивое слово.

– Дон покупал себе билет в рай?

– Сомневаюсь, что гангстеры верят в загробную жизнь. Мафиозные боссы уж точно не набожны. Скорее Ник пытался купить симпатии общества. Помнится, в Чикаго времен депрессии Аль Капоне с такой же целью открывал бесплатные столовые.

– Итак, святой отец – это первая ниточка. А вторая?

Я лукаво взглянул на нее и понизил голос почти до шепота:

– Помнишь, лет двадцать назад мы проделали для Старого Ника один фокус? С перемещением человека?

Вельда покивала, отвечая мне таким же лукавым взглядом. И тоже сбавила тон:

– Ты прав, этот вариант стоит проверить. Хочешь, составлю тебе компанию?

– Хочу. Ты ей понравилась, в твоем присутствии она будет говорить свободнее. Зато святого отца я полностью беру на себя.

– Ну да, – усмехнулась Вельда, – в исповедальной кабинке есть место только для двоих.

Через дверь-вертушку прошел Пэт и двинул прямо к нам – он знал нашу привычку. В летнем бежевом костюме, при шоколадного цвета галстуке, он на этот раз явился без шляпы. По-моему, на весь Нью-Йорк нас, шляпоносцев, осталось двое. Возле барной стойки Пэт задержался, чтобы взять у Джорджа пива. Потом расположился между нами: слева я, справа Вельда.

– Не подождал меня, – упрекнул он, заметив мою полуопустошенную тарелку. – Ладно уж, доедай.

– Я же сказал: полчаса. А ты добирался сорок пять минут. Человеку нельзя без пищи.

– В общем, до меня дошел слушок. Ты молчишь как рыба, так что я сам изложу: престарелый дон Джиральди наконец врезал дуба. И теперь все, даже его собака, ищут легендарный леджер.

– Пэт, а он в самом деле легендарный?

Выражение его лица осталось дружелюбным, но взгляд серо-голубых глаз обрел стальную твердость.

– Легендарный в смысле знаменитый в определенных кругах. Но я полагаю, что он существует, иначе с чего бы такой ажиотаж у любителей зити?

– Ты про другие семьи?

– На самом деле только про одну – Пьерлуиджи. С этой бандой Старый Ник поддерживал самый тесный союз. У них перемежались территории – настоящий слоеный пирог. Я проконсультировался у парней из отдела по борьбе с организованной преступностью, они утверждают, что репутация Старого Ника – сплошная туфта, вовсе он не был самым гуманным из капо мафии. Говорят, через Пьерлуиджи Ник вкладывался в наркотрафик. Участвовал он и в других грязных предприятиях, поэтому нельзя сказать, что Маленькая Италия на него молилась.

– Намекаешь, что если дон в самом деле записывал все свои приходы-расходы, – произнес я, – то для клана Пьерлуиджи его амбарная книга должна представлять огромную ценность?

– В яблочко! Но это не единственная заинтересованная сторона. В семье Джиральди парочка боссов средней руки восприняла кончину старого дона как призыв к восхождению.

– Намекаешь, что Сонни Джиральди метит в кресло Ника?

– Этот может… но для такого скачка ему необходим леджер. Вот что, Майк… – Пэт расплылся в улыбке, но в глазах оставалась хитреца. – Эта штучка у тебя?

– Я, конечно, уже не молод, но надеюсь, эта штучка по-прежнему у меня. Вел, что скажешь?

– Скажу, что она в порядке, – ответила Вел.

– Кончайте кривляться, – буркнул Пэт. – Майк, я ведь отлично знаю, что Старый Ник симпатизировал тебе.

– Чепуха, Пэт. У меня никаких иллюзий насчет этого мафиозо. Может, в его мире он и правда самый порядочный, но больно уж гнусен этот мир.

Пэт глотнул пива и тихо произнес:

– На улицах говорят, что книга попала к человеку, которому дон особенно доверял. Майк, не ты ли этот человек?

– Нет. Расскажи-ка мне о некоем Хэнсоне.

– Хэнсон? Что за Хэнсон?

– Хэнсон из Департамента полиции. Он не показал жетон, но и так понятно. С ним был дружок, молодой; я не ухватил его имени.

– Это, должно быть, капитан Брэдли.

– Даже капитан? – ухмыльнулся я. – Не высоковато ли для такого юнца? Ты, Пэт, небось обзавидовался.

– Уймись, приятель. Хэнсон жополиз… Извини, Вельда. Он всегда играл в политику. В тридцать пять получил инспекторский чин. Ты что, раньше с ним не пересекался?

– Ни разу.

– И когда познакомился?

Я проигнорировал вопрос и задал свои:

– Стало быть, Хэнсон с Полис-плаз?[62] Неудивительно, что раньше я о нем не слышал. А он чист?

– Считается, что чист.

– А может, скурвился? И не чуть-чуть, а совсем?

Пат отрицательно качнул головой:

– Не думаю.

– Что-то уверенности не слышно.

– Майк, мы с Хэнсоном крутимся на разных орбитах. Никаких слухов о его коррумпированности до меня не доходило, но ведь это не гарантия чистоты. Как-никак он политикан по натуре.

С провокационной улыбочкой я задал коварный вопрос:

– Инспектор Хэнсон может значиться в леджере?

Пэт глотнул пива и подумал над услышанным.

– Конечно может, если он гнилой. Как и многие другие копы. А что, он приходил к тебе за книгой?

Я и этот вопрос оставил без ответа.

– Похоже, наберется немало вооруженных людей, желающих прибрать книгу к рукам, и им без разницы, в чьей библиотеке она осела.

– Брат, ты так не шути.

Я положил ему на плечо ладонь:

– Пэт, давай закажем и тебе сардельку? За мой счет.

– С чего вдруг такая щедрость?

– Да вот, пришло сейчас в голову: жаль, что рядовые граждане вроде меня никак не удосужатся отблагодарить государственных служащих вроде тебя за бескорыстный труд на благо общества.

– Издеваешься, да? Вот так и хочется послать тебя в известном направлении.

Но он не послал. И от сардельки не отказался.

Построенный в 1870-х на Пятой авеню собор Святого Патрика был новоделом по сравнению с одноименной церковью, что на углу Принс-стрит и Мотт-стрит. Тот храм спасал души жителей Маленькой Италии еще за семьдесят лет до появления мидтаунского выскочки.

Мы с отцом Мандано расположились в его кабинете, в приходском флигеле на Принс-стрит – по средам в старом Святом Патрике не велись службы. Вельда осталась в приемной читать допотопный номер «Католического дайджеста», благо стол ее коллеги в рясе оказался свободен. Вечер только начинался – я подгадал к завершению рабочего дня.

Широкоплечий священник в повседневной черной сутане с белой крапиной колоратки сидел, опустив молитвенно сложенные кисти на поверхность настоящего короля письменных столов, чьи аскетические контуры контрастировали с вычурными орнаментами. В кабинете с отделанными дорогим деревом стенами и стрельчатыми окнами был еще и стол для совещаний, и многочисленные книжные шкафы. Просторное помещение скудно освещалось настольной лампой с зеленым абажуром и несколькими тусклыми бра.

В Маленькой Италии святой отец был так же легендарен, как и леджер дона Джиральди. Пожилой священник слыл человеком крутого нрава, но честным; его щедрость и отзывчивость была у всех на слуху. Разменяв восьмой десяток, он остался крепок телом, с твердым взглядом футбольного тренера; седые волосы стриг по-военному коротко; возраст почти не исказил строгих черт квадратного лица.

– Конечно, Майк, слухи об этом знаменитом леджере давно здесь бродят, – произнес он сочным баритоном, отшлифованным в бесчисленных проповедях. – Но покойный дон мне его не отдавал.

– Святой отец, за столько лет вы много раз виделись с Джиральди. Нет ли предположений, кому он мог доверить эту книгу?

Он разок качнул головой, да с таким хмурым видом, что это могло означать лишь категоричное «нет».

– С мистером Джиральди я встречался редко. Хотя на протяжении многих лет имел дело с его женой – Антуанетта была чудесной женщиной, весьма благочестивой.

– И как же ее благочестие сочеталось с замужеством за главарем мафиозной банды?

– «В доме Отца моего обителей много»[63].

– Ну да, наверняка хватает. На гангстерские деньги можно много обителей понастроить.

Хоть мой собеседник и улыбался, его лицо вмиг сделалось почти непроницаемым.

– Майк, когда ты в последний раз был на богослужении? Полагаю, ты все-таки верующий, как-никак ирландский парень.

– Святой отец, парнем меня уже давно не называют. И с тех пор как я вернулся из-за моря, на мессы не хожу.

– Война изменила тебя.

– Война мне дала понять, что Господу или наплевать на нас, или у него очень нехорошее чувство юмора. Уж простите за прямоту, святой отец.

Я заметил, как смягчился взгляд темных глаз.

– Прощать – это моя работа, Майк. Ты на Господа обижаешься за грехи человеческие?

– Святой отец, вы на войну намекаете? Но разве борьба с лютыми бесами вроде Гитлера считается грехом?

– Нет. Однако хочу предостеречь тебя: винить Всевышнего в деяниях людских – это опасная философия. И я понял из твоих слов, что ты все-таки веришь в Бога.

– Верю.

Теперь на его лице уже ничего нельзя было прочитать.

– Когда-то ты вершил громкие дела, газеты наперебой кричали о том, как Майк Хаммер наказывает злодеев. Ты был крещен и воспитан в вере, так что должен знать, кем является твой соименник святой Михаил.

– Знаю. Ангел-мститель.

– Думаю, это чрезмерное упрощение. Он еще и ведет небесное воинство против слуг сатаны, против сил ада.

– Святой отец, я теперь далек от всего этого. И пусть вам не довелось выслушивать мои исповеди, но как насчет Старого Ника? Уж он-то наверняка был с вами откровенен.

Улыбка исчезла, священник вновь сделался мрачен.

– Джиральди не приходил на исповедь. Ни разу.

– Правда?

– Он, конечно, будет похоронен в освященной земле. Я соборовал его в церкви Святого Луки. Но он так и не исповедовался. И скажу тебе откровенно, Майк: меня удивило, что после смерти жены он не прекратил спонсировать ее благотворительные проекты. Если Ник не пытался таким образом расширить свою империю, значит цель у него могла быть только одна: почтить память усопшей.

– Здесь, в Маленькой Италии, старик приобрел себе изрядную популярность.

– Что да, то да. Но едва ли он совершал благие дела только потому, что рассчитывал на прощение. Прежде чем ты спросишь, как я мог принимать пожертвования у таких, как дон Джиральди, я скажу: даже духовное лицо, служитель Господа, должен выживать в сем физическом мире. И если для священника, берущего криминальные деньги, предусмотрены страдания на том свете, я смиренно вынесу эту кару, и для меня не имеет значения, честен жертвователь или лицемерен. Можешь считать меня циником, Майк, или даже эгоистом. Но в сей… в сей…

– Юдоли слез, святой отец?

– Да, сын мой, в сей юдоли слез, в полном проблем мире, в физическом чистилище мы очутились с единственной целью постичь свободу выбора. И уж коли плоды грешных деяний я могу употребить на богоугодные нужды, я сделаю это с легким сердцем, и мне не будет стыдно.

Ну а если и было бы стыдно? Чего проще: идешь к священнику чином постарше, несколько раз молишься Деве Марии и получаешь отпущение грехов.

Разумеется, я ничего такого не сказал. Может, отец Мандано и правда лицемер, но он помог очень и очень многим. А практичность в мой список смертных грехов не входит.

Я поднялся, взял шляпу.

– Спасибо, святой отец, что нашли для меня время. Такая вот просьба: если вдруг услышите что-нибудь о местонахождении леджера, дайте знать. В любой момент на наших улицах может вспыхнуть война, погибнут невинные люди.

– Майк, тебя это правда беспокоит?

– О чем вы, святой отец? Для меня это всего лишь работа. Если быстро разрулю ситуацию, внакладе не останусь. Книга стоит очень дорого.

– Для таких, как я, Майк, – сказал он, – по-настоящему ценна только одна книга.

Пляжный городок Уилкокс в округе Саффолк хоть и жил исключительно за счет туризма, но выглядел процветающим. Его население могло за месяц вырасти с семи тысяч до черт знает скольки, и в центре весь день бурлила курортная жизнь. Но сейчас, в полдевятого вечера, это был город-призрак.

В одном из переулков мы нашли жилище Шейлы Берроуз, с небольшим, но благоустроенным двором на фоне леса. Возведенный, очевидно, в пятидесятые, двухкомнатный кирпичным домик был лишен прикрас, зато ухожен. Гараж из такого же кирпича стоял за домом, во дворе. Мы остановились у переднего крыльца. Над дверью горел фонарь – нас ждали.

Я обогнул машину, но Вельда вышла, не дождавшись, когда я изображу из себя джентльмена. Одетая в брючный черный костюм и серую шелковую блузку, она выглядела по-деловому, насколько позволяли длинные ноги, телесные округлости и рассыпанные по плечам кудри цвета воронова крыла. В дорогу она прихватила наплечную сумку приличных размеров, в которой хватало места для различных дамских аксессуаров, в том числе и для револьвера двадцать второго калибра.

Пока мы ехали, она непрестанно оглядывалась. И теперь сказала:

– Не могу избавиться от ощущения слежки.

– Все может быть, – кивнул я. – На чертовой автостраде трудно заметить хвост, но проселок был вроде чист.

– Давай я тут постою, покараулю.

– В доме от тебя будет больше пользы. Я же помню, как быстро ты тогда подружилась с этой бабенкой. А меня она боялась до смерти.

Глядя на кирпичный дом, Вельда сказала:

– Как же не бояться? Она подозревала, что дон Джиральди решил от нее избавиться, вот и подослал головореза. Да и манеры твои… Когда в глазах мужчины ты «бабенка», об этом нетрудно догадаться.

– Да, в те годы я еще не был таким культурным.

– Вот уж точно, – с сарказмом произнесла она, вместе со мной поднимаясь на крыльцо. – С тех пор, малыш, ты прошел изрядный путь.

Лет двадцать назад мы с Вельдой переправили Шейлу Берроуз сюда, в лонг-айлендскую глухомань. Тогда эта женщина носила другое имя, и жила она перед побегом не где-нибудь, а в пентхаусе на Парк-авеню. Дон Джиральди так и не снизошел до объяснения причины, по которой его любовница должна была исчезнуть. Но мы догадывались.

В хозяйке дома, встретившей нас у порога, трудно было узнать ту девчонку из бродвейского хора, которой мы подсобили с переселением. Тогда, в период правления Линдона Джонсона, она была миниатюрной блондинкой с точеной фигуркой. Теперь же мы видели перед собой невзрачную дебелую брюнетку. Милое личико с чертами Конни Стивенс и легким макияжем сменил бесформенный блин.

– Рада снова вас увидеть, – жестом приглашая нас войти, сообщила женщина в розовом топе, синих джинсах и сандалиях.

Прихожая в доме отсутствовала, с крыльца мы шагнули прямо в гостиную – с обтянутой полиэтиленом мебелью и не сказать что уютную. У стены справа – спинет, над ним картина в позолоченной раме, пастельный портрет хозяйки в зените ее белокурой славы.

Не задержавшись в гостиной, Шейла провела нас в маленькую общую комнату через совсем уж крошечную кухню с деревянными шкафчиками и вполне современной утварью; короткий коридор отсюда вел к спальням. Мы сели в капитанские кресла возле круглого кленового стола, посреди которого красовалась ваза с весенним пластмассовым букетом.

Кофе для нас уже был сварен. Размешивая в чашке сахар и молоко, я смотрел на ближайшую стену – там на грубых деревянных панелях висели рамки с рисунками. Всего лишь две темы: хозяйка на скорбном пути к ожирению и ее сын – детство, отрочество, юность. Из манежика – в песочницу, из музыкальной школы – на баскетбольную площадку, с выпускного бала – к знакомому мне корпусу Нью-Йоркского университета. На этом последнем снимке молодой красавец стоял рядом с привлекательной девушкой.

– Наш сын, – с придыханием произнесла Шейла вторым сопрано.

Помнится, некогда такой голос считался очень сексуальным.

– Мы догадывались насчет беременности, – сказала с улыбочкой Вельда.

Голубые глаза расширились.

– Правда? Вы знали? Но ведь тогда, на первых месяцах, было почти незаметно.

– Вы просто светились от счастья.

Хозяйка хихикнула:

– Должно быть, отечность меня выдала. Мисс Стерлинг, как вам удалось сохранить прекрасную фигуру? Вы с мистером Хаммером уже женаты?

– Не совсем, – ответила Вельда. – Пока.

– Она только салатики ест, – сообщил я.

Шейла Берроуз поморщилась, а Вельда метнула в меня убийственный взгляд. Иногда и не хочешь, а ляпнешь какую-нибудь глупость.

– Наверное, вы не рассчитывали еще раз встретиться с нами, – сказал я.

– Верно, не рассчитывала. – Шейла глотнула кофе. – Но ваш визит меня не удивил.

– Почему? – спросила Вельда.

– Николас умер, и я прикинула, что должны быть последствия. С тех пор как мы расстались, меня посещал адвокат по фамилии Симмонс, очень приятный мужчина; он занимался финансовыми вопросами. Приезжал раз в полгода узнать, как мне живется. Справлялся о сыне.

– А с доном Джиральди после переезда вы встречались? – спросил я.

– Прямых контактов не было. Вначале я не понимала, почему мы расстались. После рождения Ника – наш сын тоже Николас – надеялась на возобновление отношений. Видите ли, мистер Хаммер, Николас Джиральди был само обаяние. Такой изящный, обходительный. Любовь моей жизни…

– И вы были только с ним? Пять или шесть лет?

– Да, и это чудесные годы. Мы путешествовали, даже Европу посетили – в сущности, у нас была настоящая семья. Он ведь только в первые годы брака жил с женой, а потом охладел к ней.

– Кажется, у них родились три дочери.

– Да, – подтвердила она довольно сердито, – но все это было до появления нашего Ника на свет.

Занятно, что она постоянно говорит о сыне в такой манере – «наш Ник», – хотя любовник бросил ее с ребенком на руках. И эта женщина, некогда красивая, сексуальная, возбуждавшая мужской интерес не только со сцены, сделалась домохозяйкой и матерью. Да еще и живет в захолустье без мужа.

– Понимаю, почему вы надеялись на возвращение Николаса после рождения сына, – сказала Вельда. – Если бы Николас в самом деле хотел вычеркнуть вас из своей жизни, то не держал бы так близко от себя.

– Бродвей от Уилкокса ох как далек, – тоскливо вздохнула Шейла.

– Но все же это не Луна, – возразил я. – Полагаю, дон не хотел, чтобы вы находились рядом. Ведь вы знаете то, что для него было опасно.

У нее снова округлились глаза.

– Да что вы! Я бы никогда…

– Я не про вас. Полиция, ФБР. Конкуренты. И конечно же, он хотел защитить сына. Чтобы мальчика не использовали для давления на него.

– Это верно, – кивнула Шейла. – Он так и сказал, перед тем как отослал меня. Говорил, нашему сыну не поздоровится, если кто-нибудь узнает о его существовании. Но обещал всегда заботиться о младшем Нике. «Нашего малыша ждет большое будущее» – вот его слова.

– Вы сказали, что у вас не было прямых контактов с Николасом, – напомнила Вельда. – А не прямые?

Шейла улыбнулась, и на блине проглянули прежние красивые черты.

– Да. Может, единожды в год, и каждый раз в новых обстоятельствах. Видите ли, наш Ник очень талантливый мальчик… теперь уже талантливый юноша. Очень активно участвовал в школьных мероприятиях – и художественных, и спортивных. И учился блестяще: был первым в классе! Так ведь отец у него гениальный, вы же знаете.

– Что значит «ежегодно, и каждый раз в новых обстоятельствах»? – спросил я.

Она перевела взгляд на стену с фотоснимками. Пальцы, на удивление тонкие, сохранившие изящество, заскользили по нитям воспоминаний.

– Вот здесь наверняка был Николас, – показывала она. – Среди зрителей на концерте, на футбольном матче, на школьном спектакле. Глядел на сына и гордился. Думаю, от меня Нику достался артистический талант – уж не сочтите это нескромностью… А самое главное, Николас был на церемонии вручения аттестатов, слушал речь сына.

– Они встречались хоть раз? – спросила Вельда.

– Нет. – Шейла указала на стену. – Вы обратили внимание вот на этот снимок? Наверху, крайний слева?

Нескольким фото ребенка предшествовал строгий портрет парня в военном хаки.

– Он погиб во Вьетнаме, – продолжала Шейла. – Мистер Симмонс, адвокат, дал мне и другие снимки, а также документы этого молодого человека. Его звали Эдвин Берроуз, и мы никогда не пересекались. Ни родителей, ни братьев и сестер. Боевые награды, в том числе Серебряная звезда. Очень достойный отец для Ника.

– И никаких подозрений? – осведомился я.

– Да откуда им взяться? Ник очень гордился героическим папой, когда был помладше.

– А теперь?

– Ну… вы же знаете современную молодежь. Она перерастает такие вещи.

Я имел на этот счет другое мнение, но придержал его при себе.

– Миссис Берроуз, – спросил я, наклонившись вперед, – в последнее время вы ничего не получали от дона Джиральди? Может, по почте?

– Нет…

– А конкретно леджер. Книгу.

Ее взгляд остался бесхитростным.

– Нет, – повторила она. – Не получала. Раньше нас посещал мистер Симмонс, но он умер, и тогда явился другой адвокат, один-единственный раз. Мне была вручена щедрая денежная сумма и сказано, что впредь я должна рассчитывать только на себя. Еще тот адвокат добавил, что для моего сына создан трастовый фонд и Ник сможет распоряжаться им, когда отучится в Нью-Йоркском университете.

– Вы с сыном когда в последний раз беседовали?

– Не далее как вчера, – ответила Шейла. – Мы созваниваемся каждую неделю.

– А он не упоминал леджер, полученный от отца?

– Нет, мистер Хаммер. Вроде бы я четко объяснила: Ник уверен, что его отец – Эдвин Берроуз, герой Вьетнама.

– Да, объяснили, – кивнул я. – А теперь слушайте внимательно.

И я рассказал Шейле о книге.

Эта домохозяйка из пригорода когда-то была любовницей мафиозного босса. Она с легкостью следила за моим повествованием, иногда кивала, ни разу не перебила.

– Вы в списке людей, которых дон Джиральди ценил и которым доверял, – сказал я. – И это очень короткий список. Вами могут заинтересоваться плохие люди.

Она качнула темными локонами.

– Просто не верится… Столько лет – и никаких тревог… Я надеялась, что Ник в безопасности…

– Вы затронули очень важную тему. Логика подсказывает, что свою книгу дон мог отправить именно ему.

Шейла озабоченно нахмурилась, но ничего не сказала.

– Миссис Берроуз, – продолжал я, – мне от вас нужны две услуги, а вот чего не нужно, так это споров. Вы переедете в безопасное место – есть у нас на примете один мотель на севере штата. Поживете там, пока не улягутся страсти. Машиной располагаете? Вельда вас отвезет и побудет рядом, пока я не разрешу вернуться. Со сборами прошу не тянуть.

Шейла тяжело сглотнула и кивнула.

– А вторая услуга?

– Нужно, чтобы вы сейчас же позвонили сыну и предупредили о моем визите. Я сам коротенько переговорю с Ником, чтобы он знал мой голос. Я буду один. Если к нему явятся двое или больше и даже если кто-нибудь назовется моим именем – не впускать! Выбраться из дома и драпать со всех ног! Это понятно?

– А знаете, мистер Хаммер, – ответила Шейла со странной улыбочкой, – похоже, в тот раз, много лет назад, у меня сложилось совсем неправильное впечатление о вас.

– Правда?

– На самом деле вы очень милый и заботливый мужчина.

Я взглянул на Вельду, она больше не сдерживала ухмылку.

– Ну да, – сказал я, – мне часто приходится это слышать.

Если в полдевятого вечера Уилкокс – город-призрак, то Ист-Виллидж в одиннадцать с чем-то – шоу уродов. Жилье ветхое, бездомных на улицах едва ли не больше, чем обычных прохожих, в кондитерской можно купить и батончик «Сникерс», и вмазку героина. А поутру на улицах и в переулках, точно мешки с мусором, собирают покойников с пулевыми дырками и другими, совсем крошечными, но не менее смертельными.

В Томпкинс-сквере, самом популярном месте коллективного времяпрепровождения, работали столовые и прачечные. Здесь собирались студенты, голосовавшее еще за Рузвельта старичье, панки, художники и поэты, ищущие жизненного опыта и дешевого приюта. Фасад каждого второго многоквартирного дома был похож на картинную галерею, и живописцев явно вдохновляла трагическая, но красочная уличная жизнь.

Студент Нью-Йоркского университета Ник Берроуз жил на втором этаже, над галереей с полотнами граффити-художника, чьи работы, на мой взгляд, немножко отличались к лучшему от бесплатной мазни на фасадах.

У Ника работал звонок – удивительно для подобной трущобы. Хозяин встретил меня на лестничной площадке, такой же гнилой, как и все ступени в этом пролете. Парень был в черной футболке с эмблемой CBGB[64], джинсах и сникерах. Выглядел он лет на двадцать, жилистый; фигура похожа на отцовскую, но рост повыше; от матери Нику достались миловидные черты лица, которому придавали мужественности густые брови.

Мы пожали друг другу руки в тусклом желтоватом свете единственной лампы.

– Я благодарен вам, мистер Хаммер, за помощь, которую вы оказали моей матери. Вроде я раньше что-то слышал о вас.

– Очень многие что-то слышали обо мне, – сказал я, проходя мимо Ника в квартиру, – но сейчас они в этом уже не уверены.

Типичная берлога студента: мебель из комиссионки, в пятидесятые модерновая, а ныне старый хлам; книжные полки из бетонных блоков и досок; на полках в основном учебники и беллетристика в мягких обложках; на нештукатуренных кирпичных стенах тут и там постеры с рекламой арт-шоу в Ист-Виллидже или театральными постановками. Из кухоньки дверной проем без двери ведет в спальню с водяной кроватью.

Мы уселись на диван с тощими подушками, обтянутыми бирюзовой, с блестками тканью.

Ник предложил закурить, я отказался. Он взял сигарету, откинулся назад, руку забросил на верх подушки и внимательно рассмотрел меня смышлеными глазами.

Мать предупредила его по телефону, что у меня к нему важный разговор. Я тогда кратко обрисовал Нику ситуацию, но насчет книги не обмолвился ни словом.

Интересно ведет себя парень: понимает, что ему угрожает серьезная опасность, но остается невозмутим. Значит, не слаб характером.

– Ник, ты ведь знаешь, кто твой настоящий отец?

Он кивнул.

Я ухмыльнулся:

– Не сомневался, что такой толковый мальчик не поверит в чепуху с героем Вьетнама. У тебя бывали встречи с доном? Слышал, он иногда заглядывал в твою школу.

Ник затянулся дымом.

– Бывали ли встречи? Да как сказать… Чтобы он представился – нет. Но после концерта или матча находил меня и говорил: «Хорошая работа» или «Так держать». Даже руку пожал пару раз.

– То есть ты знал о его визитах.

– Да, а стал постарше, так и имя узнал. Его часто упоминали СМИ. Я заинтересовался, решил копнуть – искал в старых газетах, еще кое-где. У мамы сохранились фотографии, на которых она вместе с Джиральди. Мама ведь в ту пору красотка была обалденная, и не простая хористка, не верьте прессе, – она играла в спектаклях, ее обсуждали критики.

– Твоей матери неизвестно, что ты догадался.

– Зачем ее расстраивать?

– Ник, у твоего отца был леджер, книга, в которой он будто бы копил свои секреты. Вот почему я здесь. По слухам, он планировал передать эту книгу человеку, которому доверял, как никому другому. Не ты ли этот человек?

Парень затянулся, улыбнулся и позволил себе ехидный смешок.

А потом спросил:

– Может, пивка? Судя по внешности, пиво вы себе позволяете.

– День был долгий.

Он принес две холодные банки и снова откинулся на диване. Я последовал его примеру. И Ник рассказал свою историю.

Два дня назад ему позвонил дон Николас Джиральди. Слабый, одышливый голос человека, стоящего на пороге смерти, попросил молодого Ника явиться в такую-то палату больницы Святого Луки. Тема отцовства в том телефонном разговоре не затрагивалась.

– Но в больнице, когда я подошел к его кровати, – продолжал Ник, – он признался. Вышло очень мелодраматично. Смотрели «Звездные войны»? Точь-в-точь как там: «Я твой отец».

– А что ответил ты?

Ник пожал плечами:

– Просто сказал, что знаю. Уже далеко не первый год. Похоже, старик был потрясен, но у него не оставалось сил выяснять подробности и вообще обсуждать эту тему. Он лишь пообещал: «Когда отучишься в университете, у тебя будут деньги».

– Вы не знали о трастовом фонде?

– Не знал. Я и сейчас не представляю, сколько там на счету. Но, сколько ни есть, возьму охотно. Думаю, я их заслужил – как-никак рос без отца. Надеюсь, хватит, чтобы открыть свое дело. Мистер Хаммер, пусть эта богемная обстановка вас не обманывает. Мой основной предмет специализации – бизнес.

– А может, это Старый Ник готовил для тебя именно такое будущее?

Парень наморщил лоб, затем покачал головой:

– Ну, не знаю. Возможно, он хотел, чтобы я унаследовал его место в… организации. А возможно, его устраивало, что я иду своим путем. Остается только гадать. На прощание он сказал: «Хочу тебе кое-что подарить. Чем бы ты в жизни ни занимался, она обязательно пригодится».

– Книга?

Ник кивнул:

– Книга, мистер Хаммер. Прямо там, в больничной палате, я и получил книгу его тайн.

Я сел прямо.

– И в ней все то, чем жил твой отец? Аферы, рэкет, коррупционные схемы, посягательства на все писаные и неписаные законы?

– Что-то вроде этого.

– Парень, – сказал я, качая головой, – даже для того, кто решил идти по прямой дорожке, эта книга может быть очень ценной.

– Верно, она ценная, – кивнул Ник. – Но для меня, мистер Хаммер, не представляет ни малейшего интереса.

– И как же ты намерен ею распорядиться?

– Отдать вам. – Ник пожал плечами. – Делайте с ней, что хотите. Попрошу взамен только одного.

– Я весь внимание.

– Позаботьтесь о моей матери. Чтобы ей не угрожала никакая опасность. Меня тоже прикройте, если можно. Но главное – мама… Она для меня столько сделала… Все отдала, что у нее было. Я хочу, чтобы ей жилось спокойно.

– Думаю, мне эта задачка по силам.

Ник протянул руку, и я ее пожал.

Он встал и направился к окну, за которым мигала неоном улица. Под этим окном была дощато-бетонная полка; среди беспорядочно наваленных книг парень нашел старинную на вид, в переплете из овечьей кожи.

И тут дверь с грохотом распахнулась от мощного пинка, полетели щепки.

Вы уже в курсе, что бандиты ходят парами. Это касается и тех, которые работают на парней вроде Сонни Джиральди.

Первым в комнату ворвался Флавио, все в том же голубом костюме и желтой рубашке с остроугольным воротником. Имени его спутника, детины с вялым подбородком и неандертальским лбом, я в прошлый раз не услышал.

Каждый держал в лапе здоровенную дуру, годную под патрон магнум 0,357. В этой части города стрельба – явление обыденное, нет смысла брать на дело двадцать второй калибр с глушаком.

Второй гангстер так живописно нарисовался в дверном проеме, что хоть пиши с него картину в ист-виллиджском стиле. А Флавио проделал от порога два шага и взял на мушку нас с молодым Ником, стоявших вплотную друг к другу.

– Это она? – зазвучал комичный писк. – Чертова книга? Давай ее сюда.

Ник поморщился от омерзения, но страха я на его лице не заметил.

– Бери. – Он шагнул вперед, протягивая толстый том, – и на миг заслонил меня от гангстеров.

Я воспользовался этим мигом, чтобы выхватить из кобуры пистолет, повалить Ника на пол и открыть огонь.

Магнум 0,357 – это, конечно, серьезный козырь. Но его с легкостью побивает сорок пятый калибр, особенно если стреляет первым, притом в голову, прекращая всякую телесную моторику. Уж до чего жалкие были мозги у подонка, да и те разлетелись заодно с брызгами крови и обломками кости, и этот душ окатил его приятеля. Тому будто хеллоуинским «кровавым» пирогом в физиономию залепили, и он среагировал, как положено неандертальцу, то есть дал мне полсекунды, чтобы расколоть пулей его скошенный лоб и покрыть кирпичную стену лестничной площадки абстрактным узором, достойным любой ист-виллиджской арт-галереи.

В такой кровавой бойне, разразившейся у Ника на пороге, он, конечно же, сохранить выдержку не мог при всей его смелости.

– О господи! Что вы теперь будете делать?

– Позвоню копу. Телефон у тебя найдется?

– Да! Да! Звоните копам! Телефон вон там!

Я подобрал с пола книгу в переплете из овечьей кожи.

– Нет, не копам. Копу.

И я позвонил Пэту Чемберсу.

А с Сонни Джиральди связался уже в три ночи, когда добрался до своего офиса. Хотел довезти туда книгу в целости и сохранности.

Наследник мафиозного трона притворялся, будто я его разбудил, но он, конечно же, с нетерпением дожидался весточки от своих парней. Либо кто-то из карманных копов уже сообщил ему о неудавшемся налете на квартиру в Ист-Виллидже, а подобные новости не располагают к крепкому здоровому сну. Так или иначе, а на звонок по приватному номеру, им же самим мне и предоставленному, Сонни ответил.

– Известно ли тебе, – спросил я бодро, – что твой мальчик Флавио и его дубинноголовый приятель выиграли бесплатную поездку в окружной морг?

– Чего?

– Того. Я их туда отправил. Точно так же, как ты отправил их на дом к юному Берроузу. Они проследили за мной. Вельда их заметила, а я нет. Видать, и впрямь старею.

Если раньше Сонни говорил четким голосом радиодиктора, то теперь слова мешались в кучу.

– Хаммер, я их не посылал, правда! Они, может, на кого-то из моих соперников работали, что-нибудь вроде того. Я с тобой честно играл, абсолютно честно, Богом клянусь!

– Да какое там «честно»… Ты хотел, чтобы я привел тебя к книге и чтобы умер тот, у кого она находилась, ведь он знал, что в ней. Заодно и я должен был отдать концы, чтобы ты спрятал их в воду. Логично рассуждаю? Кто будет слезы лить по вышедшему в тираж частному сыщику?

– Хаммер, поверь, я не…

– Не могу я тебе поверить, Сонни. Зато ты можешь поверить мне.

То, что я произнес далее, было наглой ложью, но он не имел никакой возможности ее разоблачить.

– Книга отправится в далекий банк, в надежную ячейку, и пролежит там до моей смерти. Если эта смерть будет мирной и безболезненной, кое-кто выполнит мой наказ и сожжет ее. Но если прощальная вечеринка меня не обрадует, книга попадет к федералам. Усек?

– Усек…

– А женщина по фамилии Берроуз и ее сынишка тут не при делах. Малейший вред любому из них – и книжка из ящика с нафталином перемещается в ФБР. Capeesh?[65]

– Capeesh, – мрачно подтвердил Сонни.

– Переходим к вопросу о моем гонораре.

– Гонорар? Какого черта?!

– Сонни, ты просил найти книгу, я ее нашел. Ты мне должен сто кусков.

Его голос сделался тонким, противным:

– Много плохого я о тебе слышал, Хаммер, но никто не называл тебя гребаным шантажистом.

– Человек каждый день чему-то учится, был бы интерес к учебе. Эту сотню тысяч ты пожертвуешь на благотворительность, счета тебе укажет отец Мандано. Хорошая репутация, Сонни, дорогого стоит, и ты обязательно ее приобретешь, продолжая добрые дела твоего покойного дяди в Маленькой Италии.

На этом я закончил разговор.

Общеизвестно, что копы всегда ходят парами. Но утром, явившись в мой кабинет, Хэнсон оставил закадычного дружка в приемной листать старые журналы. Вельда должна была прийти с минуты на минуту.

– Присаживайтесь, инспектор, – предложил я.

Коричневый томик с обшарпанным корешком лежал на моем столе под небрежным углом. Я специально его так поместил, ожидая этот визит.

У полицейского полезли на лоб глаза.

– Та самая книга!

– Та самая книга. И она ваша. За десять тысяч баксов.

– Можно? – Он протянул руку.

– Не стесняйтесь.

Большим пальцем он откинул переднюю обложку. На его лице радость уступила место смятению, затем потрясению.

– Ничего себе… – пролепетал Хэнсон.

– Книга и впрямь очень ценная. Но я не специалист – подозреваю, что вы можете переплатить. Если угодно, просто возьмите ее на время.

– Черт бы вас побрал! – выругался Хэнсон, переворачивая страницы.

– Книга и впрямь содержит все, что Старый Ник знал о грязных схемах и двойной бухгалтерии, насчет этого слухи оказались верны. Жулики, копы, сенаторы и даже президенты – все они могут почерпнуть здесь полезные для себя сведения.

Хэнсон качал головой, не отрывая глаз от книги.

– Но мы заблуждались, считая ее леджером. Скорее это учебное пособие от другого итальянского гангстера. Там указана дата первого издания на английском языке – тысяча шестьсот сороковой год.

– Гангстер носил фамилию Макиавелли, – сухо добавил Хэнсон.

– А книга, – сказал я, – называется «Государь».

Эндрю Тейлор

Долгая соната мертвецов

С Адамом мы не встречались больше двадцати лет. Видеть-то я его видел – он мелькал в телевизоре, причем появлялся на экранах все чаще и чаще, и в конце концов не наткнуться на него стало трудно, – но общался с ним последний раз на вручении дипломов. С ним и с Мэри.

– Ну что, – сказал тогда Адам, легонько хлопнув меня по руке, – слава богу, все позади. Пойдем выпьем. Отпраздновать же нужно.

– Нет, – ответил я. – Не хочу.

А Мэри промолчала.

Не стану отрицать, я испытал потрясение, когда спустя столько времени увидел Адама на улице. И весьма неприятное потрясение – первое из трех, обрушившихся на меня в тот день одно за другим.

Во вторник после обеда я стоял в читальном зале возле высокого окна, выходившего на Сент-Джеймс-сквер. Моросил февральский дождь. Я наблюдал за зонтами, снующими внизу, как мокрые жуки, и машинами, что непрерывным потоком огибали площадь по часовой стрелке. Адам, видимо, только что пересек скверик посреди площади и остановился у ворот на северной стороне, выжидая удобного момента, чтобы перейти дорогу.

Тут-то я его и узнал. Несмотря на дождь, Адам был без шляпы и зонта. Плащ от «Бёрберри» расстегнут, голова запрокинута, ноги чуть расставлены. Адам улыбался, будто сырость и слякоть были ему совершенно нипочем.

В такой же позе он красовался, когда я увидел его впервые – это был первый день первого семестра в университете. Погода мало отличалась от сегодняшней. Я смотрел из окна своей комнаты на мощеный дворик и жалел, что не остался дома. А во дворике стоял Адам – с таким видом, словно он тут хозяин. Через полминуты выяснилось, что это мой сосед по комнате. Адам тоже поступил на английское отделение, так что весь год, не считая каникул, мы проводили вместе почти каждый день.

Поток машин расступился перед Адамом, будто Красное море. Он перешел дорогу. Сумка покачивалась у него на плече. И я понял: он идет сюда – в Лондонскую библиотеку.

Адам поднял голову и посмотрел прямо на окно читального зала. Меня он, конечно, не видел – было слишком далеко. Но я все равно повернулся и поспешил отойти, будто меня застигли за каким-то дурным занятием.

Лучше, наверное, сначала рассказать про Лондонскую библиотеку. Прежде всего, это дом – старый дом, который в 1841 году переделали в частную библиотеку, выдающую книги по абонементу. Среди читателей числились Диккенс и Теккерей, Карлейль и Джордж Элиот. С годами она разрасталась вширь, ввысь, вглубь, пока не превратилась в настоящий книжный лабиринт.

Читальный зал с колоннами на первом этаже все еще напоминает изысканно обставленную библиотеку весьма достойного джентльмена: кожаные кресла перед камином, полки со свежими номерами журналов, ряды высоченных книжных шкафов. Сколько лет сюда хожу – ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь повысил тут голос.

Говорят, собрание библиотеки насчитывает более миллиона книг на пятидесяти с лишним языках, а если измерить длину всех полок, получится больше пятнадцати миль. Теперь тут появились еще и электронные хранилища информации, но важнее всего, конечно, настоящие книги, напечатанные на бумаге. Я часто думаю, сколько же все это весит – бумага и типографская краска, слова и их смыслы.

Лондонская библиотека – в своем роде республика букв. У всех читателей, пока они оплачивают абонемент и соблюдают правила, равные права и привилегии. Возможно, именно поэтому я так дорожил этим местом. В Лондонской библиотеке я был наравне с остальными. Брак мой распался три года назад, и здесь я чувствовал себя дома в большей степени, чем в собственной квартире.

С годами книги множились, собрание росло, а с ним росла и сама библиотека. У читателей есть свободный доступ к полкам, уходящим в самые недра зданий, которые громоздятся за фасадом на Сент-Джеймс-сквер. В этом суровом и практичном мире литературы во все стороны, куда ни глянь, разбегаются книжные стеллажи.

Библиотека – единый организм, развивающийся на протяжении многих десятилетий. Здесь своя логика уровней и этажей, свои тайники, узенькие железные лесенки, неопрятные уголки, куда редко кто-нибудь забредает и где краска на стенах помнит еще Вирджинию Вулф. Иногда мне кажется, что библиотека на самом деле – это огромный мозг, а мы, читатели, с годами сменяющие друг друга, всего лишь мимолетные мысли, импульсы в этом мозгу.

Никогда не знаешь, что обнаружится на полках. Здесь прячется множество забытых томов, в которые, возможно, никто не заглядывал с самого их поступления в библиотеку. Где бы еще, к примеру, я раскопал «Голос ангелов» или узнал о долгой сонате мертвецов?

Но теперь в моем райском книжном саду завелся змей. Змей по имени Адам.

Я спустился по отделанной панелями лестнице в зал выдачи на первом этаже. Адам как раз прошел через рамку и убирал в бумажник ламинированный читательский билет. Значит, заглянул не просто так – он тут числится.

Адам свернул направо в небольшую комнату со шкафчиками для личных вещей. Я был уверен, что он меня не узна́ет. Адам никогда не замечал других людей. Да и, в отличие от него, я сильно изменился с нашей последней встречи: обрюзг, отрастил неопрятную бороду, в которой уже пробивалась седина, начал лысеть.

Стоя у окна, выходившего в читальный зал Лайтвелл, я уткнулся в блокнот и притворился, что просматриваю записи. Открылся блокнот на странице, куда я скопировал данные из компьютерного каталога, когда в первый раз искал там Фрэнсиса Юлгрива: всего две книги – «Суд незнакомцев» и «Ангельские языки», и то и другое – перепечатки с изданий 1950-х годов.

Краем глаза я заметил, как Адам прошел через зал к длинной стойке, за которой дежурили библиотекари, и положил на нее две книги – видимо, возвращал их. Библиотекарь, что была ближе к нему, впилась в него глазами – так делают многие, когда встречают знаменитость, – и заулыбалась. Лица Адама я не видел, зато мог полюбоваться, как он весь подтянулся, расправил плечи, будто бы даже чуть вырос – ну точно распушивший перья павлин.

Затем Адам отправился в комнату с каталогами и копировальными аппаратами, дверь в которую находилась у меня за спиной. Его книги так и остались лежать на стойке. Я подошел и взял верхнюю – обзор британской поэзии конца девятнадцатого века, сделанный в 1930-х годах критиком, который регулярно писал для литературного приложения «Таймс». Я и сам брал эту книгу, когда занимался Юлгривом, но не нашел там почти ничего ценного; Юлгрив упоминался лишь мельком.

Библиотекарь подняла на меня взгляд:

– Извините, я еще их не оформила. Хотите взять?

– Точно еще не знаю. Можно взглянуть? И на вторую тоже.

Она проверила коды и вручила мне книги. Я поднялся с ними обратно в читальный зал и уселся за свой стол. Вторая книга оказалась биографией Обри Бердслея. Эту книгу я тоже брал здесь. Бердслей иллюстрировал коллекционное издание 1897 года одного из самых известных стихотворений Юлгрива – «Последние четыре». В биографии мало что говорилось о связи Бердслея и Юлгрива: автор, как водится, мимоходом упоминал, не подкрепляя свое утверждение доказательствами, что эти двое вращались в одном сомнительном лондонском кругу, и рассказывал о том, как Бердслей пытался выбить деньги из публиковавшего Юлгрива издателя. Верхний уголок у страницы с этим рассказом был загнут. Отвратительная привычка! Адам постоянно вот так загибал уголки в моих книгах, отчего я впадал в бешенство.

Именно тогда я и понял: второе потрясение за день не было простым совпадением. Адам наверняка тоже раскапывает биографию Фрэнсиса Юлгрива.

«Мерзавец, – подумал я. – Мало ему? Мало он у меня отнял?»

Я машинально перелистывал страницы, и взгляд вдруг зацепился за что-то желтое – желтый стикер рядом со сноской на источник, относящийся к иллюстрации. Еще одна излюбленная привычка Адама – он вечно оставлял в чужих книгах закладки. Раз запихал высохший ломтик бекона в мое «Сентиментальное путешествие» Стерна.

На стикере было что-то написано карандашом.

«Ну ты и дерьмо! Тебе это с рук не сойдет», – прочитал я.

Третье потрясение. Дело в том, что я узнал почерк: эти петельки, легкий наклон, точки над «i» в виде крошечных разомкнутых кружочков – слева и по часовой стрелке. Почерк сильно изменился, буквы стали еще неряшливее и походили теперь на колючую проволоку вдоль тюремной стены.

Но я все равно его узнал. Навыки в области палеографии иногда оказываются весьма к месту. Я сразу же понял: это писала Мэри.

До Мэри мне было как до луны. Она училась на курс младше. Я видел ее на лекциях, в кафе, раз даже в баре «Игл» – она сидела на коленях у гарвардского аспиранта, который водил «порше». Короче, я думал, что Мэри меня не замечает.

Все изменилось одной майской ночью. Я пришел на чью-то вечеринку – наш общий друг привел меня туда из паба. В садике перед домом кого-то тошнило. Музыка гремела так, что стекла в окнах дрожали.

Мы протолкались через толпу в прихожей и нашли кухню, где наливали выпить. В кухне тоже было негде яблоку упасть. Кто-то передал мне косячок. Все орали, пытаясь перекричать музыку. Спустя минут двадцать я понял, что косячок гораздо забористее, чем казалось поначалу. Мне захотелось выбраться оттуда – подальше от людей, от жары и шума.

Задняя дверь стояла нараспашку. На нетвердых ногах я вышел наружу. Ветерок охладил лицо. Позади дома прятался небольшой садик, заросший сорняками и заваленный ржавым хламом. На старом матрасе обжималась парочка. Из открытой двери лился свет и долетала музыка, но приглушенно и вполне терпимо. Я посмотрел на небо в надежде увидеть звезды. Но над головой лишь тускло светилось желтоватое городское марево.

Я уселся на валявшийся возле изгороди холодильник. Из-за травки голова все еще шла кругом, но уже не так сильно – было почти приятно. Текли минуты. Копошилась и стонала не замечавшая ничего и никого вокруг парочка на матрасе. И тут вдруг кто-то появился в дверном проеме.

Тень заслонила льющийся из двери свет, и я поднял голову. На пороге кухни стояла Мэри в облегающем бархатном платье цвета красного вина. Лицо в обрамлении темных волос оставалось в тени. Свет из кухни окутывал фигуру мягким ореолом.

Я отвернулся – а то решит, будто я пялюсь на нее. Послышались шаги. На меня повеяло духами вперемешку с запахом самой Мэри – неповторимый аромат.

– У тебя всегда такой грустный вид, – сказала она.

– Что? – Я удивленно поднял голову.

– Почему ты всегда такой грустный?

– Не знаю. Мне не грустно.

– Не грустный, нет, – это не то слово. Кажется, что ты размышляешь о чем-то трагическом, сложном.

– Внешность обманчива.

– Сигаретой угостишь?

Это был уже вопрос попроще. Я выудил сигареты, предложил ей одну, протянул зажигалку, и Мэри наклонилась прикурить. Язычок пламени отразился в ее глазах, высветил высокие скулы, темную влекущую впадинку меж грудей.

– Подвинься, – велела она, когда я достал вторую сигарету, для себя. – Здесь и двоим хватит места.

Места действительно хватило, но едва-едва. Она уселась на холодильник, касаясь меня бедром, и я даже сквозь джинсы почувствовал тепло ее тела.

– Господи, холодно-то так.

– Возьми мою куртку.

Она надела куртку, и несколько мгновений мы молча курили, прислушиваясь к доносящемуся из дома шуму и к возне парочки на матрасе.

– Ну, – наконец сказала она, – пусть у тебя и дальше будет грустный вид.

– Почему?

– Потому что так красиво. Проникновенно.

Я никак не мог придумать ответ. Может, она тоже под кайфом? Или же меня самого прихватило гораздо крепче, чем казалось на первый взгляд, и теперь начались галлюцинации?

– Я, кажется, тебя встречала несколько раз, – продолжала Мэри. – Смешно, что мы при этом незнакомы. В смысле, только сейчас познакомились. Тебя как зовут?

– Тони.

– А я Мэри. – И она меня поцеловала.

«Ну ты и дерьмо! Тебе это с рук не сойдет».

От этих слов меня охватила острая, сладкая радость. Это точно почерк Мэри, а «ты» – явно про Адама. Они жили вместе почти двадцать лет – поженились через два года после окончания университета.

Все минувшие годы я следил за Адамом через выпуски энциклопедии «Кто есть кто» и ежегодник «Современные люди» издательства «Дебретс», так что про свадьбу знал. А еще знал про основные вехи в его карьере: он был назначен заместителем литературного редактора в «Нью стейтсмен», сколько-то лет работал для Би-би-си, написал несколько книг, по последним снял четыре документальных фильма. Эти документалки обычно крутили по каналу «Би-би-си-2», а одна даже попала на «Би-би-си-1».

Мы с Адамом были ровесниками, но выглядел он на десять, а то и на все пятнадцать лет моложе меня. Он принадлежал к той славной когорте известных писателей, которые настолько заняты, что диву даешься: когда это они умудряются писать? Я просматривал его статьи в «Сандей таймс» и «Обсервер» и постоянно натыкался на него по радио и в телевизоре. Два года назад Адам председательствовал в жюри на вручении Букеровской премии. Он вообще вечно что-то судил или комментировал. Даже друзей заводил в профессиональном кругу: к примеру, играл в теннис с автором бестселлеров и владел загородным домиком в Умбрии напополам с исполнительным директором крупного издательства.

Я положил книги на тележку, откуда библиотекарь потом заберет их и поставит на полку, и уже собрался было вернуться на место, но тут в читальный зал вошел Адам – через северную дверь, которая вела к новой лестнице. Эта лестница, словно позвоночник, прошивала разнообразные уровни и помещения библиотеки – старые и новые.

Меня охватила паника. Адам оглядел зал. Все произошло так быстро, что я не успел отвернуться, и на мгновение наши взгляды встретились… Но он меня не узнал. Я испытал облегчение и одновременно злость. Адам высмотрел свободное место возле окна и направился туда. У него в руках было три или четыре книги.

С меня словно заклятие спало. Я выскользнул через стеклянную дверь на главную лестницу старого здания и торопливо устремился вниз по ступенькам. С портретов, висевших на стенах, на меня молча взирали многочисленные немые свидетели – знаменитые посетители библиотеки.

В голове слегка прояснилось. Я понял, что веду себя по-идиотски. Будто сделал нечто дурное и у Адама есть повод меня выслеживать – с чего вдруг? И что это такое происходит между ним и Мэри? И действительно ли он раскапывает что-то про Фрэнсиса Юлгрива? Я уверил себя, что мое любопытство вполне обоснованно.

К тому же Адам вряд ли в ближайшее время покинет читальный зал.

Замедлив шаг, я спустился на первый этаж и свернул в комнату, где слева стоят запирающиеся шкафчики для личных вещей, а справа – высокие открытые шкафы, куда посетители вешают пальто и кладут сумки.

Плащ от «Бёрберри» обнаружился в четвертом по счету шкафу между твидовым пальто и рваной кожаной курткой. Внизу на полке должна быть сумка Адама…

И вот тут-то я переступил черту, хотя тогда мне так не казалось. Наоборот, подумалось, что в свете моей книги о Юлгриве поступаю я вполне логично. Нужно же следить за потенциальными конкурентами.

Я оглянулся через плечо. Никто не обращал на меня внимания. Сумка у Адама была холщовая, с кожаными вставками – увидишь такую, и сразу представляется, будто внутри непременно лежит окровавленный фазан или снулая форель. Я расстегнул и проверил основное отделение и боковые карманы, но нашел только номера «Гардиана» и «Спектейтора» да пару мятых бумажных платочков.

Тогда я ощупал плащ: в одном кармане пачка мятных леденцов «Поло» и список покупок, нацарапанный почерком Адама на обратной стороне конверта (бургундское, цветы, молоко, салат вегет.), в другом – пусто.

Я чуть не пропустил третий карман, внутренний, застегнутый на пуговицу. Там лежало что-то маленькое, прямоугольное и твердое. Просунув туда руку, я нащупал телефон.

Айфон. У меня самого был айфон, хотя и более старой модели. Переключатель стоял на беззвучном режиме. Я нажал кнопку, и экран ожил.

Телефон был заблокирован, но высветилась чья-то эсэмэска: «Когда мы не вместе, скучаю по тебе, и с каждым мгновением все сильнее. Целую, Д.».

Имя в сообщении не отображалось – только телефонный номер.

«Теперь понятно насчет той записки на желтом стикере», – подумал я.

У этого «дерьма» роман на стороне.

Ничего нового.

Так что вернемся лучше к Мэри. Позже она призналась, почему поцеловала меня тогда на вечеринке – хотела охолодить своего парня, только что перешедшего в разряд бывших. Он как раз наблюдал за нами из окна кухни. Но этим все не закончилось.

Народ постепенно расходился по домам, а мы все сидели в садике – разговаривали, пили, выкурили еще один косячок. О чем разговаривали – вылетело из головы, зато помню, что впервые за всю свою жизнь умудрился преодолеть застенчивость, из-за которой обычно впадал в ступор, пытаясь завести разговор с красивой девушкой, и безо всяких усилий перешел к чему-то весьма напоминавшему дружбу.

Я проводил Мэри домой, и когда мы прощались, она снова меня поцеловала. На следующий день мы отправились пить кофе в перерыве между лекциями (я вздохнул с облегчением, потому что боялся, что за ночь она забудет обо мне), а вечером легли в постель.

Я будто бы превратился в иное, гораздо более приятное существо – как лягушка, которую поцеловала принцесса. Мэри была такой красивой, такой живой, всегда знала, чего хочет, и действовала напрямик. Я завидовал этому ее качеству. Всегда было загадкой, почему вдруг она захотела меня.

Продержались мы почти семестр – и не вместе, и не врозь, – а потом Адам решил отнять у меня Мэри. Мы с ним больше не жили в одной комнате, как на первом курсе, но по-прежнему часто виделись. Адам умело пользовался мной: из нас двоих я был более собранным, помнил расписание лекций и семинаров, знал, какие книги нужно взять в библиотеке, как раздобыть дополнительные материалы, чтобы получить на балл выше.

В некотором роде Мэри и Адама свел вместе Фрэнсис Юлгрив. Я уже тогда кое-что знал об этом поэте, потому что моя мать выросла в Розингтоне, а Юлгрив в начале двадцатого века служил в тамошнем католическом соборе. У мамы хранился его стихотворный сборник «Суд незнакомцев», который когда-то принадлежал бабушке с дедушкой. Именно по Юлгриву я написал большую выпускную работу (и еще раньше понял, как полезно изучать малоизвестных литературных деятелей: во-первых, меньше второстепенных источников, а во-вторых, гораздо проще впечатлить экзаменаторов своим рвением).

Однажды вечером Мэри сидела у меня в комнате, и тут явился Адам. Сказал, что подождет меня, а сам принялся рыться в бумагах на моем столе и болтать с ней. Нашел кое-что из заметок по Юлгриву, а Мэри вдобавок рассказала ему о моей работе.

Когда я вернулся из индийского ресторана с ужином на двоих, они уже курили косячок и дружески беседовали. И беседа эта явно грозила перейти в нечто большее. Мэри тянулась к харизматичному Адаму, как цветок к солнцу. Мой бывший сосед обладал бесценным свойством – мог казаться заинтересованным в собеседнике. Ужин пришлось поделить на троих. Адам и Мэри здорово накурились, а я сидел и дулся.

На следующей неделе мы с Мэри официально расстались – в пабе за обедом. Она изо всех сил старалась быть тактичной и мягкой, но при этом так и светилась от радости, словно хеллоуинская тыква со свечкой внутри.

Сказала перед уходом:

– Тони, не принимай это на свой счет, пожалуйста. Понимаешь, я всегда чего-то ищу, но никак не могу найти. Быть может, однажды опишу полный круг и вернусь к началу или все-таки найду то, что мне нужно. Чем бы оно ни оказалось.

Не знаю, что взволновало меня больше: то, что у Адама роман на стороне и его брак с Мэри рушится, или то, что он покусился на Юлгрива, вероятно даже не осознавая, что делает.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что наследие Фрэнсиса Юлгрива на самом деле мне не принадлежит. Он давно умер, этот священник с замашками эксцентрика, который написал несколько незначительных стихотворений, иногда печатавшихся в сборниках. Более того, я признавал, что его стихи по большому счету не особенно хороши. Если хоть чуть-чуть верить рассказам современников, он толком не смог ничего добиться, потому что пил слишком много бренди и курил опиум.

При всем при том Юлгрив был весьма занимательной личностью и вечно стремился заполучить то, что было ему недоступно. Его также весьма интересно рассматривать в контексте истории литературы: не викторианец, но еще и не модернист, он кое-как балансировал между этими двумя направлениями.

Приближалась сто пятидесятая годовщина со дня его рождения. Издательства просто обожают всяческие годовщины, и я умудрился разрекламировать редактору, с которым когда-то работал, идею написать короткую биографию Юлгрива с подборкой лучших его стихотворений. К моему удивлению, редактору предложение пришлось по душе, и в конце концов она заказала мне книгу. Аванс заплатили весьма скромный. Но все-таки у меня будет книга, и она выйдет в достойном издательстве.

Я знал, что материалов по Юлгриву сохранилось очень мало. На самом деле до странного мало, – видимо, родные после смерти поэта избавились от многих его личных бумаг. В разговоре с редактором я упирал на дружбу Юлгрива со знаменитостями вроде Оскара Уайльда и Алистера Кроули, а также на то влияние, которое он оказал на последующих модернистов. Кое-кто утверждал, что элементы поэзии Юлгрива встречаются в «Бесплодной земле» Томаса Элиота, что, в общем, не было так уж притянуто за уши.

К тому же то немногое, что было известно о Юлгриве, выглядело весьма таинственно. Он был вторым сыном баронета, еще в Оксфорде опубликовал свой первый томик под названием «Последние стихи». Юлгрива рукоположили, и в девяностых годах девятнадцатого века он служил викарием в Лондоне. Потом получил назначение в розингтонский собор. Некоторые полагали, что это родня поэта дернула за кое-какие ниточки, чтобы услать Фрэнсиса подальше от искушений столицы. Он рано вышел в отставку по причине слабого здоровья.

Умер в сорок с небольшим. Я просматривал отчеты о расследовании. Юлгрив разбился насмерть. Он выпал из окна своего дома – то есть дома брата, у которого жил. Утверждали, что это несчастный случай, но никто на самом деле не знал наверняка. И вероятно, никогда не узнает.

У меня имелось одно важное открытие, и я в красках расписал его редактору. Юлгрив на протяжении многих лет жизни был читателем Лондонской библиотеки, и после его смерти родные передали туда некоторые книги.

Среди прочих – личный экземпляр «Голоса ангелов». Последний сборник стихов Юлгрива, увидевший свет в 1903 году, назывался «Ангельские языки». «Голос» представлял собой изданный частным образом вариант «Языков», но в нем было еще одно стихотворение – «Дети Геракла», в котором весьма недвусмысленно упоминался каннибализм. Не очень приятное произведение даже по сегодняшним меркам. По всей видимости, издатель Юлгрива отказался включать его в «Языки».

Я подозревал, что получивший книгу библиотекарь не понимал, насколько она редкая: такой не было ни в Британской, ни в Бодлианской, ни в Кембриджской библиотеках. По моим сведениям, лишь лондонский экземпляр был доступен широкой публике, хотя, возможно, еще несколько хранилось на руках у частных коллекционеров.

«Голос» представлял ценность не только из-за своей редкости и неизвестного стихотворения: в этом конкретном томе сохранились карандашные заметки автора. Некоторые даже можно было разобрать.

И самое замечательное – на втором форзаце Юлгрив набросал несколько разрозненных строчек и словосочетаний. Видимо, размышлял над стихотворением, которое так и не успел написать. Одна фраза сразу бросилась мне в глаза: «Долгая соната мертвецов».

Я узнал эти слова (это открытие должно было стать гвоздем моей будущей книги): их использовал Сэмюэл Беккет в своем романе «Моллой», опубликованном почти пятьдесят лет спустя после смерти Юлгрива. Для совпадения слишком уж необычно. К тому же в «Детях Геракла» имелась такая строчка: «…что знают слова и мертвые предметы». Беккет почти дословно повторил ее в «Моллое».

Тут могло быть только одно объяснение: каким-то образом Беккету попал в руки именно тот экземпляр «Голоса ангелов», который я обнаружил в Лондонской библиотеке. Ему настолько понравились стихи, что он утащил как минимум две строчки.

И вот теперь Адам хотел присвоить и это.

Все это промелькнуло в моей голове, пока я стоял в библиотеке с чужим телефоном в руках.

У меня пока еще оставалось важное преимущество: «Голос ангелов» лежал дома на полке. Пока книгу не успели занести в компьютерный каталог, и она упоминалась лишь в старом бумажном, который представлял собой собрание огромных томов с вклеенными печатными названиями и рукописными аннотациями на полях, принадлежавшими перу давным-давно почивших библиотекарей. Но если Адам настроен серьезно, то рано или поздно он отыщет упоминание о книге и закажет ее. И тогда мне придется вернуть ее в библиотеку.

Возможно, он и не заметит разницы в названиях сборников. Допустим, Адам на самом деле не занимается серьезным исследованием, связанным с Юлгривом. Вот это-то и нужно было выяснить.

Я сразу же подумал о Мэри: уж она-то знает наверняка. Ее имя упоминалось в списке исследователей в книгах и документальных фильмах Адама. И это хороший предлог, чтобы ее повидать, а именно этого мне и хотелось.

Однако… сама мысль о встрече с Мэри вселяла в меня ужас. С тех пор как Адам появился в Лондонской библиотеке, одна за другой рушились все те уютные и незыблемые основы, которые поддерживали мою жизнь. Станет ли Мэри вообще разговаривать со мной после стольких лет? А если я покажу ей сообщение на телефоне Адама и это послужит доказательством, что у ее мужа роман на стороне?

Но для начала нужно было разрешить весьма практическое затруднение: я просто-напросто не знал, где искать Мэри. В энциклопедии «Кто есть кто» адрес Адама не указывался. В библиотеке, конечно, есть личные данные подписчиков, но их не разглашают.

Тут я вспомнил о мятом конверте в кармане плаща и достал его. Там обнаружился адрес Адама: Рован-авеню, двадцать три.

Я оглянулся через плечо. На меня никто не смотрел. И я опустил чужой телефон в карман брюк.

В библиотеке имелся адресный справочник Лондона. Рован-авеню располагалась неподалеку от Ричмонда, возле Кью-Гарденс.

Я не стал тратить время на раздумья – взял свое пальто и вышел из библиотеки. Пересек Пэлл-Мэлл, потом Мэлл и углубился в Сент-Джеймс-парк, из-за дождя почти безлюдный. Когда я добрался до Куин-Эннс-Гейт, голова и плечи успели промокнуть насквозь. Через мгновение я уже нырнул в метро, дрожа от холода и, вероятно, от возбуждения.

Пруст был совершенно прав со своими мадленками: стоит открыть дорогу воспоминаниям, как они тут же изливаются на тебя потоком. И теперь я тонул в собственных воспоминаниях лишь потому, что увидел мужчину под дождем напротив Лондонской библиотеки.

«Адам всегда был мерзавцем», – подумал я. А люди не меняются. Если и меняются, то не совсем. Со временем они лишь все больше становятся собой.

На линии Дистрикт всего через пару минут подошел нужный поезд, станция «Кью-Гарденс» была последней перед Ричмондом. Приближался вечер. Я сидел в последнем полупустом вагоне.

Сидел и смотрел на свое отражение в черном стекле. Оттуда на меня глядел неопрятный незнакомец в возрасте, а я ведь почти ожидал увидеть стройного студента со встрепанной шевелюрой и острыми чертами лица.

Я вышел из вагона и огляделся. Все еще моросило. Приятное местечко – как раз для приятных людей вроде Адама и Мэри. Трудно представить, чтобы здесь жили бедняки. Но и не богачи – нет, не те, кто выставляет состояние напоказ и тычет им тебе в нос. В более совершенном мире я сам мог бы жить в таком районе.

Рован-авеню отыскалась в пяти минутах ходьбы от станции – чуть изогнутая улица с отдельными или стоящими попарно эдвардианскими домами, ухоженными и, видимо, достаточно просторными. На подъездных дорожках ждали «мерседесы», «БМВ» и разные дорогие машины, прекрасно подходящие для того, чтобы возить выводок милых детишек.

В доме под номером двадцать три было маленькое застекленное крылечко с выложенным плиткой полом и зеленая входная дверь с небольшим витражным окошком. Я позвонил. У Мэри и Адама детей не было (это я знал по выпускам «Кто есть кто»), но, может быть, откроет уборщица, секретарь или еще кто-нибудь в этом роде. А может, Мэри вышла. Чем дольше я ждал, тем больше мне хотелось, чтобы ее не оказалось дома.

В прихожей послышались шаги. На витражное стекло легла тень. В животе у меня заскребло. Я точно знал, что это Мэри.

Дверь с шумом приоткрылась на несколько дюймов: она была закрыта на цепочку. Я почему-то обрадовался: Лондон – опасный город и с каждым годом становится все хуже и хуже; как хорошо, что Мэри ведет себя осмотрительно.

– Здравствуйте, – сказала она вопросительным тоном.

– Ты, наверное, меня не помнишь. – Я прокашлялся. – Столько времени прошло.

С крыльца мне было видно лишь верхнюю часть ее лица. Мэри оказалась чуть ниже, чем я помнил. Волосы тщательно уложены, но стали намного короче.

– Боюсь, я не… – Она нахмурилась.

– Мэри, это я – Тони. – Меня постепенно охватывало отчаяние. – Неужели не помнишь?

– Тони? – повторила она все тем же недоуменным голосом – чуть с придыханием и хрипотцой.

Раньше ее голос казался мне невероятно сексуальным. Впрочем, и сейчас тоже.

– Тони? – Она все еще хмурилась. – Университет?

– Да, – сказал я громче, чем собирался, и дотронулся до бороды. – Представь меня без нее.

– Тони, – наконец узнала она. – Тони, да, конечно. Проходи.

Она отстегнула цепочку и открыла дверь. Это все еще была Мэри – моя Мэри, в джинсах и зеленой рубашке с накинутым поверх шерстяным жакетом.

«Кашемир», – подумал я.

Под ее взглядом мне вдруг стало очень неловко за свой вид, хотя обычно я о таком и не задумывался.

Теперь я наконец увидел лицо Мэри целиком.

– Что с тобой случилось? Ты в порядке? – спросил я.

Правый уголок верхней губы у Мэри распух, будто ее укусила пчела. Или кто-то ударил.

– В порядке. Вчера ночью наткнулась на дверь в ванную. Ужасно глупо.

В длинной просторной прихожей на деревянном полу лежали ковры. Мэри провела меня в гостиную с огромным телевизором и современной мебелью. Повсюду были разложены книги в твердом переплете – новые, видно, их недавно просматривали. Кофейный столик украшала ваза с цветами.

– У вас тут… мило, – сказал я, потому что надо же было хоть что-то сказать.

Мэри включила несколько ламп.

– Чаю хочешь?

– Нет, спасибо.

Мне показалось, что мой отказ ее немного разочаровал.

– Присаживайся. Приятно видеть тебя спустя столько лет.

На самом деле она имела в виду: «Зачем ты пришел?»

Я сел на диван, а Мэри устроилась на том, что стоял под прямым углом к моему.

– Столько лет прошло, – протянула она. – Как поживаешь?

– Хорошо. Я…

– Что поделываешь?

– Да все понемножку: пишу обзоры, подрабатываю для издательств – читаю, занимаюсь литературным редактированием, сочиняю аннотации. Сделал кое для кого мемуары. В таком вот духе. Сейчас работаю над биографией одного поэта.

– Кого именно?

– Фрэнсиса Юлгрива.

– Да ну! – Глаза ее распахнулись. – Да, ты всегда им увлекался. Забавно, Адам тоже хочет что-то про него сделать.

– Скоро годовщина.

Мэри кивнула.

– Адам хочет включить его в серию – снять еще один документальный фильм.

– А о чем?

– О литературе конца девятнадцатого века. «Порочные девяностые» – кажется, так звучит рабочее название. А потом будет и книга.

– Ну конечно.

– В фильме Адам собирается пересмотреть кое-какие взгляды – в том смысле, что по-настоящему влиятельными были не самые известные люди вроде Уайльда и Генри Джеймса.

– И потому – Юлгрив?

– Видимо. Точно не знаю. Тони, я и правда очень рада тебя видеть, но ты ведь не просто так пришел? Вот так вот – без предупреждения.

– Все довольно сложно… – Мне хотелось быть честным. – Сегодня я видел Адама. В Лондонской библиотеке. Оказывается, он туда записан…

– Он знает, что ты здесь?

– Нет… Вряд ли он меня заметил. Но я… Мне попался его телефон… Лежал просто так. Там было сообщение.

Мэри резко распрямилась, кровь прилила к ее щекам.

– Сообщение? В каком смысле? Ты что – читал его эсэмэски?

– Во всяком случае, не собирался… – Я почувствовал, что тоже краснею. – Но, Мэри, думаю, тебе нужно это увидеть. Потому я и пришел.

Я достал из кармана айфон и протянул ей. Мэри уставилась на экран. Я не видел выражения ее лица.

«Когда мы не вместе, скучаю по тебе, и с каждым мгновением все сильнее. Целую, Д.».

– У него что – роман? – спросил я. – Ты знала об этом?

Мэри, не поднимая глаз, пожала плечами.

– Так это он тебя ударил?

– Да, если уж непременно хочешь знать. – Мэри положила телефон на подлокотник дивана и взглянула на меня. – Мы разводимся. И… решаем, кому что достанется. Старая история.

– Мне так жаль.

Ее лицо смягчилось.

– Мне кажется, ты говоришь искренне. Спасибо.

– Я знаю, каково это. Сам был женат, да ничего не вышло. Кто эта «Д.»? Ты ее знаешь?

– Ее зовут Джанин. Раньше работала у Адама секретарем. Лет на десять моложе меня. – Мэри сглотнула. – Хорошая женщина.

– Видимо, не очень-то.

Неожиданно Мэри встала.

– Я все-таки заварю чаю. Будешь?

– А ничего, что я здесь? Вдруг Адам вернется?

– Он в девять ужинает со своим агентом в «Уилтонсе». Во всяком случае, так написано в его ежедневнике. А до того собирался работать в библиотеке.

Я прошел следом за ней в кухню. Мэри поставила чайник, замерла у окна, выходившего в садик позади дома, сложила руки на груди.

– Это будет просто ужасно. Почти все наши активы он вложил в две компании. Одна офшорная, что еще больше усложняет дело. Обе компании контролирует он, в этом как раз и проблема. Ты не поверишь, какой я была наивной – просто подписывала там, где он указывал.

Мне вспомнился желтый стикер в книге: «Ну ты и дерьмо! Тебе это с рук не сойдет». Видимо, все же сойдет.

– Ты говорила с адвокатом?

– Да. Если буду судиться за свою долю, это обойдется в целое состояние. А у меня нет состояния. У меня вообще почти ничего нет. Зря я это тебе говорю, это не твоя проблема.

– Не важно.

– В любом случае, если дойдет до суда, я, скорее всего, проиграю.

– Что будешь делать?

– Бог его знает.

Мэри повернулась ко мне. Лица ее было толком не разглядеть, ведь она стояла спиной к окну, за которым уже сгущались зимние сумерки. Мы немного помолчали. Чайник зашипел – сначала тихо, потом все громче и громче – и наконец отключился со щелчком.

– По вечерам я обычно пью зеленый, – сказала Мэри как ни в чем не бывало. – Но есть и обычный, если хочешь. Или травяной…

– Мне вполне подойдет зеленый.

Она взяла пакетик с чаем и ложку, а потом вдруг застыла, и от «как ни в чем не бывало» не осталось и следа.

– Тони, я так сглупила, да? Как жаль…

– Чего тебе жаль? – почти шепотом спросил я.

– Жаль, что время не повернуть вспять. Как бы я хотела снова оказаться в том садике. Только ты и я, помнишь? Помнишь ту глупую вечеринку? Тогда казалось, что все так просто.

По вторникам Лондонская библиотека работает до девяти. Когда я вернулся туда, было уже почти шесть. Плащ от «Бёрберри» по-прежнему висел в шкафу. Я повесил рядом свое пальто.

Прощаясь, я спросил у Мэри, нужно ли положить телефон туда, где я его взял. Но она сказала, не стоит беспокоиться. Адам часто забывает телефон дома или засовывает его куда-нибудь, если не найдет в библиотеке – не спохватится. «С вещами он обращается так же небрежно, – заметила она, – как и с людьми».

Библиотека к тому часу изрядно опустела. Мне особенно нравилось тут зимними вечерами, когда оставались лишь немногочисленные библиотекари да несколько посетителей вроде меня. На стоявших повсюду стеллажах были установлены лампы. Читателей обычно просили выключать те, которые никто не использует, поэтому такими вот февральскими вечерами в библиотеке то тут, то там мерцали одинокие островки света. Звуки казались приглушенными. Повсюду, куда ни кинь взгляд, в бесконечные лабиринты здания убегали бесчисленные корешки книг.

Адама ни в одном из читальных залов не обнаружилось. Я решил, что он либо ищет книги на стеллажах, либо работает за маленьким столиком где-нибудь рядом с полками. Не важно – я не хотел его видеть. Вообще никогда – ни видеть, ни слышать. Думать о нем не желал.

Я уселся за стол и попытался заняться делом. В конце концов, именно работать я и планировал нынешним вечером. Но Мэри не шла у меня из головы, и я никак не мог сосредоточиться. Машинально я набросал карандашом на форзаце блокнота: «Долгая соната мертвецов» – и целую минуту смотрел на эту фразу, гадая, знали ли сами Фрэнсис Юлгрив и Сэмюэл Беккет, что означают эти слова.

Пробило четверть девятого, и вскоре я решил, что на сегодня хватит. Собрал вещи, спустился на первый этаж и в зале выдачи едва не столкнулся с Адамом, который как раз выходил из комнаты с каталогами.

Мы оба успели отпрянуть в самый последний момент и хором пробубнили извинения. Адам извинился машинально. Он смотрел сквозь меня. Я для него не существовал.

Он подошел к стойке. Я отвернулся и притворился, будто внимательно изучаю висящий на стене план библиотеки.

– Нашел в старом бумажном каталоге одну книгу, но никак не могу отыскать ее на полках, – сказал Адам библиотекарю. – Можете проверить?

– Что за книга?

– Фрэнсис Юлгрив. – Адам продиктовал фамилию по буквам. – Называется «Голос ангелов».

Библиотекарь проверила и ответила:

– Боюсь, эта книга сейчас на руках. Должны вернуть шестого марта. Хотите оставить заявку?

– Да, пожалуйста.

Адам поднялся по лестнице, то и дело поглядывая на наручные часы. Чуть погодя я последовал за ним. На мне были кроссовки, поэтому двигался я почти бесшумно. Адам повернул в старый раздел библиотеки и уверенным шагом прошел в конец секции. Я его не видел из-за рядов книжных шкафов, зато слышал гулкие шаги по железному решетчатому полу. В этих помещениях сквозь пол можно разглядеть, что происходит уровнем ниже и уровнем выше. Видимо, железные решетки установили, потому что книги очень уж тяжелые.

За ближайшим ко мне стеллажом стоял еще один – с исторической литературой. Лампы здесь едва горели. Я затаился в тени полок с книгами по садоводству, у прохода, ведущего в конец секции.

В старой части библиотеки уровни соединены крутыми узкими железными лесенками – эдакая игра «Змеи и лестницы». На некоторых еще сохранились старинные указатели в виде изящной кованой руки с вытянутым пальцем и соответствующей подписью (например, «История выше» или «Социология ниже»). Рядом со мной как раз оказалась такая лесенка, и я легко мог ускользнуть, если кто-нибудь появится.

Я внимательно прислушивался. Вот шаги Адама стихли, и несколько минут ничего не было слышно, кроме гудения неоновой лампы и тихого шелеста, напоминающего далекий шум дождя за окном.

Наконец Адам вышел из дальней секции. Я наблюдал за ним сквозь щель между корешками и полкой. Руки у него были заняты – он нес четыре или пять тяжелых томов, поверх которых лежали папка с записями и тонкий серебристый ноутбук. На носу у Адама красовались очки для чтения в золотой оправе. Это придавало ему незаслуженно ученый вид.

Адам прошел буквально в нескольких шагах от меня и начал торопливо спускаться по железной лестнице.

Сначала я всего лишь прикоснулся к нему – положил руку на его плечо.

Адам стремительно повернулся ко мне.

В этом-то и было дело: все произошло слишком быстро. Он еще по инерции двигался вперед, к тому же ему мешали тяжелые тома в руках. Адам боялся уронить книги и ноутбук и потому, вероятно, не сумел толком защититься.

И я толкнул его в плечо. Едва-едва, не толкнул даже – легонько хлопнул, как при встрече со старым другом. Такое похлопывание словно говорит: «Привет, как приятно видеть тебя спустя столько лет».

Только вот мне совсем не было приятно его видеть. Ни для него, ни для меня ничего приятного из нашей встречи не вышло.

Адам потерял равновесие и с ужасающим грохотом рухнул вниз. По лестнице запрыгали ноутбук и остальные вещи. Их громыхание словно складывалось в некую резкую атональную мелодию. Долгую сонату мертвецов.

Я сбежал по лестнице. Адам распластался на полу лицом вниз, вокруг валялись его книги и записи. Он не двигался, не издавал ни звука. Его голова плавала в луже крови. Я вдруг подумал, не протечет ли она сквозь решетчатый железный пол на нижний уровень. Еще, чего доброго, испортит книги.

Я насторожился, но мой слух не уловил ни торопливых шагов, ни голосов – лишь знакомые гудение и шелест. Еще я слышал собственное учащенное дыхание, которое шумно вырывалось изо рта.

В момент падения отскочил и теперь лежал подле стеллажа ноутбук. Он выглядел неповрежденным. Рядом с головой Адама валялись очки – они тоже уцелели. Помню, как я подумал: «Действительно, тут очень легко оступиться, если ты забыл снять очки для чтения. Особенно на лестнице».

На полу у моих ног лежал телефон. Видимо, Адам нес его в руке.

Я поднял его – еще один айфон. По экрану змеились трещины. Машинально я нажал на кнопку, но экран не загорелся. Телефон разбился. Но откуда он у Адама?

«Мертвый телефон, – подумал я. – Что знают мертвые предметы».

Я вышел из библиотеки, в третий раз пересек под дождем парк, а потом сел на поезд до Кью-Гарденс.

В такое время пассажиров в подземке почти не было. На соседнем сиденье кто-то оставил вечерний номер «Метро», и, пока поезд устало катил на запад, я делал вид, что изучаю газету.

Кроме меня, в вагоне было еще четыре человека. Никто ни на кого не смотрел. Напротив, чуть в стороне, сидела женщина с тонкими чертами лица, моложе меня, на вид лет тридцати с небольшим. Вылитая героиня русского романа. Ей бы на тройке путешествовать, а не в лондонской подземке (хотя читала она при этом электронную книжку).

Вот и Кью-Гарденс. Поезд остановился, но я не спешил – подождал, пока станцию покинут остальные пассажиры. Трое воспользовались восточным выходом на Мортлейк-роуд. Спустя пару минут я последовал за ними.

Дождь припустил еще сильнее. Первый пассажир, идущий впереди, куда-то свернул, второй зашел в дом справа. Передо мной по блестящей от дождя мостовой шагала только та женщина с тонко очерченным лицом. На ней были длинное черное пальто, высокие черные сапоги, в руках она держала зонт. Она явно направлялась к Рован-авеню.

Чтобы она не подумала, будто я за ней увязался, я не сразу повернул за угол – постоял немного под деревом. Хотя прятаться от дождя толку не было: я уже весь промок насквозь.

Спустя пару секунд я вышел на Рован-авеню. Дом номер двадцать три располагался на другой стороне улицы. В прихожей и в окне эркера, закрытом жалюзи, горел свет. Я совершенно не представлял, что скажу Мэри, и хватит ли мне храбрости позвонить в дверь. Но это было не важно. Лишь бы узнать, что она тут, в этом доме. Убедиться, что она жива и здорова.

Женщина из поезда пересекла Рован-авеню. Я медлил. Она подошла к воротам дома двадцать три и открыла их.

Я бросился следом и притаился за черным джипом – таким огромным, что за ним с легкостью укрылся бы и слон. Чуть передвинулся, и теперь мне стало видно маленькое крылечко, на котором остановилась незнакомка. Она закрыла зонт и поставила его на пол рядом с дверью.

Над крыльцом горел фонарь, и казалось, что женщина стоит на крошечной сцене. Она оглянулась через плечо, и я увидел ее ярко-белое лицо, будто составленное из острых углов и теней.

Дверь открылась. На пороге стояла Мэри. Она успела переодеться в темно-синее платье.

– Джанин, – сказала Мэри. – Джанин.

Они обнялись, но объятия эти были отнюдь не дружескими.

– Мне так жаль, – продолжала Мэри. – Представляешь, он взял мой телефон.

– И теперь он знает?

– Наверное, прочел сообщения. Но ты заходи.

И Мэри увлекла гостью внутрь. При этом она лучезарно улыбалась. Дверь захлопнулась.

Я закрыл глаза. Капли дождя стучали по черной блестящей крыше джипа. Где-то на Мортлейк-роуд просигналила машина. Приглушенно гудели моторы, шелестели о влажный асфальт шины. В каком-то доме неподалеку на мгновение приоткрылась дверь, и до меня донеслись звуки фортепиано – звуки грустнейшей на свете мелодии.

Закрыв глаза, я слушал долгую сонату мертвецов.

Дэвид Белл

Путь одиночки

Отец умирал медленно.

Всю жизнь он был здоров как бык, но, едва ему перевалило за шестьдесят, заболел редким неврологическим расстройством, которое постепенно его убило. Сначала у него отнялись ноги. Вскоре он уже не мог самостоятельно одеваться и принимать пищу, а затем и вовсе оказался прикован к постели и вынужден лежать в подгузниках для взрослых. Их несколько раз в день меняла сиделка, без лишних церемоний умело переворачивая больного с одного бока на другой.

Глаза отца оставались умными и проницательными. Мы прекрасно знали, что разум не покинул его. Лишь тело понемногу выходило из строя, словно электроприбор, у которого садились батарейки. У отца будто бы кончался завод, и все жизненные процессы медленно останавливались, по мере того как он терял способность двигаться и контролировать себя.

В конце концов он утратил и дар речи.

На несколько месяцев его голос превратился в хриплый шепот. Любое слово давалось с огромным трудом. Даже простые слова вроде «да» стоили ему пяти минут времени и множества драгоценных сил, которых у отца и без того оставалось мало.

Я навещал его куда реже, чем следовало бы. Жил я в четырех часах пути, в маленьком студенческом городке посреди Кентукки, и вел в местном университете курс американской литературы для ленивых и безразличных ко всему подростков из среднего класса. В целом работа мне нравилась, и я постоянно использовал свою занятость как оправдание, чтобы лишний раз не ездить к отцу и не видеть, как он умирает на больничной койке. По правде же, я просто не знал, чем ему помочь. Даже когда отец был здоров и разговаривал нормально, мы не часто общались. Наши политические взгляды расходились; он узнавал последние новости по «Фокс ньюс», а я – по «Эм-эс-эн-би-си». Он всю жизнь был деловым человеком и торговал автомобильными запчастями по всему Ржавому поясу, я же всегда хотел жить в башне из слоновой кости, то есть проза бытия меня мало волновала.

Наши литературные предпочтения также не совпадали. Темой моей диссертации был Фицджеральд, в частности «Великий Гэтсби». Вкусы отца были куда более заурядными. Он штудировал все, что попадало в списки бестселлеров. Когда я был ребенком, он читал Алистера Маклина и Джека Хиггинса. Затем перешел на Тома Клэнси и Джеймса Паттерсона. Книги с большими яйцами, как говорила моя бывшая жена – преподаватель английского языка. Книги с большими яйцами.

Самым любимым жанром «книг с большими яйцами» у отца был вестерн. Он обожал ковбойские романы, саги о жизни на Диком Западе – словом, главное, чтобы много стреляли. Он читал Макса Брэнда, Уилла Генри и Люка Шота. Любимцем отца был Луис Ламур. Отец прочитал все его произведения, когда-либо издававшиеся. Он регулярно их перечитывал и приобретал по нескольку экземпляров одной и той же книги. Зачитав том до дыр, он брал такой же и читал снова и снова. Для человека, выросшего в Вермонте, прожившего почти всю жизнь в Огайо и ни разу не выезжавшего западнее Миссисипи, такое поведение было необычным.

Поэтому книги мы тоже не обсуждали.

Но я слышал его самые последние слова.

Это случилось примерно за три недели до его смерти. Я пожаловал к нему с редким визитом. В университете начались осенние каникулы, и мать постоянно названивала мне, намекая, что старику недолго осталось. Она использовала для этого выражения вроде «Что ж, твой отец уже не так бодр, как прежде» или «Ну, теперь нам остается только ждать». Я все понял. Мама хотела, чтобы я попрощался с ним.

Я приехал. Вошел в родительскую спальню, где был зачат и где теперь стояла широкая больничная койка. Под одеялом отец казался маленьким и напоминал больного ребенка. Он потерял добрых шестьдесят фунтов и выглядел бледной тенью самого себя в прошлом – силуэтом без объема и массы.

Присев рядом, я взял его за руку. Ощущение было неприятное. У отца была привычка регулярно теребить руками подгузники и даже стаскивать их. Не знаю, делал ли он это потому, что ему было неудобно, или просто не мог смириться с тем, что ему приходилось их надевать. Как бы то ни было, его руки постоянно елозили под одеялом. Я никогда не видел на них ничего ужасного, но все равно думал – не вляпаюсь ли я в фекалии или что похуже? Поэтому после каждого визита к отцу я тщательно мыл руки.

Старик посмотрел на меня. Его глаза, как и мои, были голубыми. Чуть водянистыми, но ясными и умными. Не было никаких сомнений, что на меня смотрит мой отец – Джозеф Генри Кертвуд. Он был в здравом уме, это я знал наверняка.

– Папа, как самочувствие? – спросил я.

Он не ответил. Я сказал, что ему не обязательно отвечать и тратить на это лишние силы, если он устал. Не знаю, впрочем, на что еще ему могли понадобиться силы, – и думаю, отец тоже не знал. Мои слова были формальностью, желанием нарушить царившее в доме молчание – тишину, в какую обычно погружается дом, где находится умирающий.

Мама встала у меня за спиной.

– Дон, сынок, расскажи отцу об университетских выборах, – как всегда жизнерадостно сказала она. – Джо, наш Дон теперь штатный преподаватель!

– Я думал, ты хотела, чтобы я сам ему это сообщил, – проворчал я.

– Не дуйся, – сказала мама. – Расскажи ему.

– Ладно, – ответил я. – Хуже не будет.

Я повернулся к отцу. Действительно, от моего рассказа хуже не будет. Вот только мои успехи отца ничуть не волновали, да и меня самого тоже. Невеликое достижение – получить постоянную должность в общественном учебном заведении средней руки. Всего-то нужно было опубликовать несколько статей, выступить на паре конференций, не опаздывать на встречи и не упиться вдрызг на вечеринке для преподавательского состава кафедры. Мою кандидатуру одобрили единогласно, не принимая в расчет наш развод с Ребеккой. Да что там – Ребекка сама за меня проголосовала.

Что ж, такой повод для разговора – лучше, чем ничего. Я чувствовал себя как ребенок, принесший родителям аттестат, в котором четверок больше, чем троек.

– Папа, меня приняли в штат, – сказал я. – Я теперь доцент.

Отец пожал мне руку.

Я решил, что так он поздравляет меня, и произнес:

– Спасибо.

Он пожал руку снова, сильнее и настойчивее.

– Ну, – добавил я, – меня выбрали единогласно…

На этот раз он не столько сжал, сколько потянул руку, едва не стащив меня со стула. Я удивился, что у старика осталось столько сил.

– Папа, в чем дело?

Теперь он не стал ни сжимать, ни тянуть. Его лицо напряглось и побледнело, плечи еще плотнее вжались в матрас, и казалось, что отец стал еще меньше.

Губы его пошевелились, но он не произнес ни звука.

– Папа, в чем дело? – повторил я.

– Может, он пить хочет? – предположила мама. – От таблеток его всегда мучит жажда.

– Хочешь пить? – спросил я, прекрасно понимая, что дело не в этом.

Голова отца едва заметно, буквально на четверть дюйма, сдвинулась.

– А чего хочешь? – Я привстал со стула.

Губы отца вновь пошевелились.

– Он пытается что-то сказать? – спросила мама.

– Не знаю, из-за твоей болтовни ничего не слышно.

– Хватит дерзить маме!

– Тсс.

Я склонился над койкой и почти прижался ухом к губам отца, чувствуя кожей его горячее, влажное дыхание. Дыхание умирающего. Ему оставались считаные недели.

Казалось, что момент упущен и отец уже ничего не скажет, сколько бы я ни старался.

Но тут он произнес одно слово. По крайней мере, мне так показалось.

– Удивил.

Через три недели отца не стало.

Пока он умирал, у нас было время подготовиться. В день его смерти я спросил маму по телефону, нужна ли ей помощь, и она ответила, что нет.

– Я уже обо всем договорилась, – сказала она. – Просто приезжай на похороны.

В трубке послышалось шуршание, а затем – треск, будто что-то порвалось.

– Мама, как ты? – спросил я.

– Я?

Она не ожидала от меня такого вопроса. Подозреваю, что она слышала его от многих людей за эти несколько лет, прошедшие с того времени, как заболел отец, – и особенно перед его неминуемой смертью.

– Кто же еще? Мама, как ты? Держишься?

– Все хорошо, – ответила она, и я снова услышал, как что-то рвется. – Разбираю вещи твоего отца. Начала… заранее. Несколько коробок уже вынесла, но никак не могу отделаться от мысли, что это неправильно. Складывать его вещи, пока он еще… был здесь. Но работы непочатый край.

Может показаться, что моя мать была чересчур практичной или даже бесчувственной, но это не так. Да, она даже в самые трудные минуты сохраняла спокойствие, но это не мешало ей быть заботливой. Когда я был маленьким, она постоянно читала мне книги и всячески поддерживала мое желание учиться и учить. Она была и по-прежнему остается прекрасной матерью. Что же касается их отношений с отцом… Скажем так, они не любили друг друга по-настоящему. Они были друзьями, сожителями, партнерами в прямом смысле слова. Они вместе воспитали сына и плыли по течению в одном направлении. Но любви между ними не было. Думаю, что мама воспринимала уход папы как завершение одного периода жизни и начало другого. Когда она позвонила, чтобы известить меня о его смерти, то просто сказала: «Он ушел».

– Тебе там не слишком одиноко? – спросил я.

– Одиноко ли мне? – удивилась мама. – Дон, мне стало одиноко с тех пор, как ты уехал. Мы с отцом оба были одиноки. Ничего страшного. – Что-то снова порвалось. – У твоего отца целая уйма книг. Даже не сосчитать.

Тут я догадался, откуда этот звук. Скотч. Мама заклеивала коробки с отцовскими книгами, чтобы отправить на библиотечную ярмарку, в которой участвовала дважды в год. В этом была ее отдушина.

Множество вопросов вертелось у меня на языке. Я хотел спросить, почему она вышла замуж за отца. Почему они не развелись. И что могло значить последнее папино слово: «Удивил».

И конечно, я хотел задать ей самый главный вопрос: знала ли она отца? Знал ли его на самом деле хоть кто-нибудь?

Но мама прервала ход моих мыслей.

– Ну что, – сказала она, отрывая очередной кусок скотча. – Во вторник, договорились? Не опаздывай!

В похоронном зале, где проходило прощание, я стоял в уголке. Гроб был открыт, и несмотря на то что я виделся с отцом за три недели до смерти и знал, как он исхудал, я никак не находил в себе сил подойти к телу. По словам мамы, в похоронном бюро его «прихорошили», и он, должно быть, выглядел умиротворенно, или как там еще принято говорить в подобных случаях. Я был уверен, что отец бы этого не оценил. Все мероприятие казалось досадной ошибкой. Подумать только, мой старик в гробу, наряженный в костюм с галстуком, которых ни разу в жизни не надевал. Он был все равно что голым, беззащитным.

И мертвым. Вне всякого сомнения, мертвым.

Как бы я ни пытался укрыться в углу, меня все равно находили родственники – двоюродные братья и сестры, тетушки, дядюшки, – а также знакомые матери. Они пожимали мне руку, чмокали в щеки, обнимали и всячески со мной сюсюкались. Еще бы – я был единственным ребенком в семье и потерял отца. Мама стояла у гроба и принимала соболезнования, изредка улыбаясь.

Все закончилось.

Когда ко мне подошел этот человек, я сперва принял его за очередного маминого приятеля – кого-то из прихода или местной школы. Вот только он не был похож на других маминых знакомцев. Маленький, кругленький, едва ли больше пяти футов ростом и примерно столько же в ширину. На нем был коричневый пиджак с потертыми рукавами и воротником, а некогда белая рубашка выглядела тускло-серой.

– Вы, должно быть, сын покойного, – обратился он ко мне и протянул руку. – Сожалею о вашей утрате.

Говорил он с едва заметным акцентом, присущим жителям восточного побережья.

– Он самый, – ответил я и, как и в предыдущих случаях, притворился, что узнал его. – Спасибо, что пришли.

Человечек улыбнулся.

– Гадаете, кто я такой? – спросил он.

– Нет, то есть… по правде говоря, здесь столько родственников, что всех и не упомнишь.

– Я вам не родственник, – сказал он, – и даже не друг.

– Что значит «не друг»?

Незнакомец продолжал улыбаться.

– Пока мы с вами не подружились, но надеюсь, вскоре подружимся.

Он оглянулся по сторонам, будто опасаясь, что нас могут подслушивать. Похоронный зал понемногу пустел. Лишь несколько человек задержались, чтобы поговорить с мамой. Отец, разумеется, тоже никуда не делся.

Пошарив в кармане, человечек выудил слегка помятую визитку и протянул мне. Я ее не принял.

– Вы юрист? – спросил я. – Мама уже обо всем договорилась.

– Просто взгляните на карточку. – Он приблизился и буквально сунул визитку мне в руку.

Я взял ее и прочитал: «Лу Каледония, торговец редкими книгами».

Адрес был мне знаком. Я помнил этот маленький, тесный магазинчик и однажды, много лет назад, даже заходил внутрь из любопытства. Там продавалась популярная литература – криминальные романы, детективы, мужские журналы. Я такого не читал, поэтому больше туда не возвращался.

– Вы знали отца? – спросил я.

– Хотел свести знакомство, – ответил Лу Каледония, – однако это желание не было взаимным.

Тут до меня дошло.

– Собираетесь предложить сделку? Весьма бестактно с вашей стороны. Ведь это церемония прощания с отцом. Если желаете купить его книги, позвоните через неделю.

Лу Каледония обиделся. Улыбка сошла с его лица, и казалось, он был готов расплакаться.

– Умоляю, – произнес он. – Вы неверно меня поняли. Я не из таких. Простите, если чем-то оскорбил вас или вашу семью. Позвольте откланяться.

Выставив ладони в жесте извинения, он попятился.

Что-то заставило меня остановить его. Быть может, то, что он поспешил ретироваться, и при этом вид у него был как у побитого пса. А может, мне просто стало любопытно, чего же хотел этот человек от моего отца.

– Постойте, – сказал я. – Я на вас не сержусь.

Лу остановился и просиял.

– Вижу, вы джентльмен. – И он снова подошел ко мне. – Вы правы, я не должен использовать столь печальный повод в деловых целях, но поймите, для меня это чрезвычайно важно. Я неоднократно обращался к вашему отцу, прежде чем… в общем, раньше, но он всегда отвечал категорическим отказом.

– Почему?

– Вы не можете сейчас оставить мать и родных, я и не прошу вас об этом, – заявил Лу Каледония, указывая на свою карточку, – но окажите мне любезность и загляните на минутку в мой магазин, когда закончатся траурные мероприятия. Поговорим там. Хорошо?

Я вновь бросил взгляд на визитку. Магазин был как раз по пути из города.

– Ладно, – согласился я. – Похороны завтра, а послезавтра я уезжаю. Заеду к вам по дороге.

Лу тут же зажмурился и замотал головой, да так, что даже складки на шее заколыхались. С закрытыми глазами он был похож на буддийского монаха.

– Сегодня, – произнес он. – Приходите сегодня.

– Сегодня не получится. Не могу оставить маму. Вся родня ночует у нас. Да и время уже позднее, восемь вечера.

– Я всю ночь буду в магазине, – настойчиво сказал Лу. – Умоляю, приходите. – И побрел к выходу.

– Да в чем вообще дело?

Ничего не ответив, книготорговец вышел, и последним, что я увидел, был его мелькнувший в дверях зад в потертых и выцветших вельветовых брюках.

– Ты когда-нибудь встречала того мужчину, с которым я говорил в похоронном бюро? – спросил я маму.

Мы ужинали на кухне. Был десятый час вечера, и мы успели порядком проголодаться. Кто-то любезно оставил нам целый противень лазаньи, и мама разогрела ее в духовке. Мы оба любили хорошенько поесть, и я приступил к вопросам только после того, как одолел первую порцию и принялся за вторую.

– Какого мужчину? Там было полно народу. Куда больше, чем я ожидала.

– Его зовут Лу Каледония, – ответил я. – Он пришел под конец.

– Лу Каледония? – нараспев произнесла мама и покачала головой. – Никогда о нем не слышала. Уж такое имя я бы запомнила. Откуда он знал твоего отца?

– Не уверен, что они были знакомы.

– Как так?

– Лу – хозяин книжного магазина в даунтауне. Торгует подержанными книгами.

Мама прекратила жевать и вытерла губы салфеткой.

– Тогда понятно. Дело в книгах. Ох уж эти книги. Знаешь, сколько коробок я собрала, пока твой отец болел? Заметив это, он впал в настоящую ярость.

– В ярость? Он же был прикован к постели.

– Узнав, чем я занимаюсь, он столкнул со столика стакан с водой и произнес: «Прекрати». Только одно слово, но я поняла, о чем он. Хотел, чтобы я не трогала его книги, хотя там еще было навалом. В этом вы с ним похожи. Оба одержимы книгами.

– Ну, сравнила, – обиделся я.

– А что, – возмутилась мама, – разве я не права? У вас обоих нездоровый интерес к литературе. Отец весь дом завалил книгами, да и ты скоро его догонишь – я же была у тебя в Кентукки!

– Я преподаю литературу, – взвился я. – Посвятил этому всю свою жизнь. А отец читал всякий ширпотреб. В отличие от него, я… – И чуть было не сказал «ученый».

Кого я хотел обмануть? Моя степень и мои статьи о литературе не делали меня ученым. По правде говоря, мой вклад в образование и культуру был ничтожным.

– Кто? – спросила мама.

– Забудь.

Мама отставила тарелку и взяла меня за руку. Ее кожа была мягкой и гладкой, но я заметил на ней несколько возрастных бляшек. Обручальное кольцо мама не сняла.

– Как жизнь в Кентукки? – спросила она.

– Работаю не покладая рук.

– Ты с кем-нибудь встречался после Ребекки?

– Нет, – ответил я.

– А я как-то раз тебе звонила, в субботу утром, и мне ответила девушка.

– Мама, не начинай.

– Судя по голосу – молоденькая. Если не ошибаюсь, сказала, что ты в ду́ше.

– Мама, прекрати.

– Я волнуюсь. Ты ведь мой единственный ребенок. Не хочу, чтобы ты был одинок. Тебе уже сорок. Пора бы и детьми обзавестись… Не каждая женщина захочет жить в доме, доверху заваленном книгами. Что ты оставишь после себя, если у тебя не будет семьи? Вот у нас с отцом был ты.

– Мама, у меня есть работа. И она приносит плоды.

Она кивнула:

– Понимаю. Статьи, лекции.

– Я учу студентов, – упирался я. – Оставляю в их жизни след.

Мама улыбнулась. По лукавому выражению ее лица я понял, что она собирается меня подколоть, и не ошибся.

– Бьюсь об заклад, ты неплохо наследил в жизни той девушки, что ответила на мой звонок.

– Мама, как тебе не стыдно?!

Она расхохоталась, да и сам я не смог удержаться от смеха.

– Я выйду ненадолго, – сказал я.

Мама взглянула на часы.

– Хочешь повидать старых друзей?

– Нет, заглянуть в магазин Лу Каледонии.

– Это еще зачем? – Она поднялась, чтобы помыть посуду.

– Мистер Каледония хотел со мной поговорить, – ответил я. – Кажется, он знает что-то интересное об отце.

– Сынок, что он может знать, кроме того, что твой отец любил сидеть в кресле и читать куда больше, чем работать? Какие у него могли быть секреты? Уже десятый час, нам завтра рано вставать. Вдруг этот Лу – псих? Или маньяк-убийца?

– Маньяк-убийца? – удивился я. – Он больше похож на хоббита.

– На кого?

– Не важно. – Я поставил тарелку в раковину. – Он простой торговец подержанными книгами. Ничего не случится, если я с ним поговорю.

Я подъехал к магазину Лу Каледонии без пятнадцати десять. На улице было тихо и безлюдно. Ни одной машины. Фонари уныло мигали желтым светом. В помещении стоял сумрак. Я сверился с визиткой – названия магазина на ней не было. Над стеклянными витринами мерцала выложенная золотыми буквами вывеска: «Книги» – и больше ничего. Она словно перенеслась в наши дни из далекого прошлого.

Я вышел из машины и направился к двери. Ни звонка, ни домофона. Тогда я прижался лицом к стеклу и в полумраке различил хлипкие на вид шкафы и полки с бесконечными рядами корешков. На полу в проходах и у стен стояли стопки томиков в мягкой обложке и доверху набитые книгами картонные коробки. Подобная литература вряд ли могла меня заинтересовать, однако при виде такого изобилия я был не в силах сдержать волнения. Этот магазин, казалось, воплощал собой всю суть чтения – обычную книгу. Когда я последний раз брал книгу с полки и читал ее просто так, в свое удовольствие? Когда я последний раз читал книгу, не вооружившись предварительно пером критика и не надев маску человека, заинтересованного лишь в том, чтобы по прочтении написать малопонятную научную статью?

Не зная, как еще поступить, я постучал. Прождал несколько минут. Поднялся ветер. Ночь была прохладной, по-настоящему осенней, с ясным чернильным небом. Я огляделся – по-прежнему никого. Редко кто заглядывал теперь в даунтаун. Люди предпочитали сидеть по домам, смотреть телевизор или часами переписываться по телефону. Когда я был маленьким, мы постоянно приезжали сюда – в кино, в театр или просто поужинать в ресторане. Большинство этих заведений давным-давно закрылось.

Постучав еще раз и не получив ответа, я подергал дверь. Та оказалась не заперта.

Я снова огляделся – не знаю зачем. Вряд ли из ниоткуда могла появиться полиция и арестовать меня за незаконное проникновение в незапертый и всеми забытый книжный магазин на пустой улице. Поэтому я толкнул дверь и шагнул внутрь.

– Мистер Каледония? – окликнул я. – Лу?

Он говорил, что можно приходить в любое время, но, вероятно, было уже слишком поздно. Я решил уйти. В конце концов я всегда мог заехать сюда по дороге из города, как собирался изначально. Или не заезжать. Что такого мог рассказать этот человек, чего не знал я? И тут меня будто ударило: ведь я вообще ничего не знаю об отце.

Я уже направился к выходу, как вдруг услышал в глубине зала шорох, заставивший меня замереть.

– Мистер Каледония?

Шорох раздался снова. За ним последовал знакомый звук падающей стопки книг. Внутри определенно кто-то был.

Осторожно переступая через книги, я пробрался по центральному проходу. В нос ударил запах плесени и старых, отсыревших страниц и обложек. Мне этот запах нравился. Я чувствовал себя уютно и даже пожелал, чтобы в моем доме пахло так же.

– Лу? Это Дон Кертвуд. Помните? Мы сегодня встречались на похоронах.

В конце прохода я заметил дверь, ведущую, по всей вероятности, в кабинет мистера Каледонии. Она была приоткрыта на пару дюймов, и из щелки лился тусклый свет настольной лампы.

– Лу?

Я нарочито медленно шагнул к порогу, далеко вытянув носок ботинка, и в этот момент обнаружил виновника шума. Мне наперерез выскочил толстый серый кот и задел мою ногу. От неожиданности я опустил ее и покачнулся, развалив книжную пирамиду. Чтобы не упасть, мне пришлось схватиться за полку.

– О господи, – только и выдохнул я.

Я не отпускал полку, пока сердце не перестало бешено колотиться. Наконец я взглянул себе под ноги. Кот не сводил с меня глаз, горевших в полумраке желтыми огоньками. Он был взбудоражен и явно чего-то боялся: его шерсть стояла дыбом.

– Ох и напугал же ты меня, котик, – сказал я.

Мяукнув, он скользнул в щель и скрылся в кабинете. Звучит глупо, но я подумал, что он хочет, чтобы я шел за ним.

Пусть это покажется безумием, но я направился за своим серым поводырем. Два шага до двери – и я распахнул ее. Свет лампы падал на пол, где лежал Лу Каледония.

Он был мертв – тонкая струйка крови из пулевого отверстия в виске не оставляла в этом никаких сомнений. Мертвее не бывает.

Я вызвал полицию по мобильному и рассказал о своей находке. Голос диспетчера звучал спокойно и хладнокровно. Она спросила, в безопасности ли я. Мне казалось, что да, но полной уверенности не было. Я по-прежнему находился в кабинете Лу, рядом с его трупом, – как тут почувствуешь себя в безопасности?

Диспетчер поинтересовалась, трогал ли я тело или еще что-нибудь, и я ответил, что нет.

– Хорошо, – сказала она. – Постарайтесь покинуть место преступления и дождитесь полицию на улице.

Поступить так было бы разумно. Я не часто смотрел телевизор, но видел достаточно популярных передач, чтобы без советов диспетчера понимать, что к потенциальным уликам лучше не прикасаться.

– Машина уже в пути, – добавила диспетчер. – Хотите оставаться на связи до прибытия инспекторов?

– В этом нет необходимости, – ответил я.

Закончив разговор, я направился к выходу. Я действительно собирался уйти – зачем мне оставаться в тесном кабинете с трупом почти незнакомого человека, которого убили лишь пару часов назад?

Тут меня осенило. Как теперь я узнаю, чего хотел от меня Лу Каледония? Как выясню, что за дело у него было к отцу и зачем он пришел на его похороны?

Ближайший полицейский участок находился примерно в десяти кварталах отсюда. В моем распоряжении оставалось минут десять – при условии, что патрульная машина выехала из участка, а не была где-то поблизости. Тогда полиция могла прибыть за считаные секунды.

Впрочем, чтобы осмотреться, большего и не требовалось. Я прошел в кабинет и осторожно приблизился к трупу Лу, так, чтобы не задеть его. Мне хотелось увидеть, что у него на столе. Бумаги, ручки и книги валялись в полнейшем беспорядке. Большинство документов являлось договорами купли-продажи книг. На глаза попалась пара рекламных брошюр. Справа на краю стола лежал толстый потертый «Справочник коллекционера редких книг» 1979 года выпуска.

Я огляделся вокруг. Полки над столом и сбоку от него также ломились от книг и бумаг – разумеется, все вперемешку. Распростертое на полу тело окружали набитые книгами коробки и кипы толстенных папок-гармошек.

С улицы донесся шум.

– Эй! Есть кто внутри? Это полиция!

– Черт, – выругался я.

На стол прыгнул кот и уставился на меня. Он сверлил меня взглядом и колотил хвостом по разбросанным по столу бумагам. Я присмотрелся внимательнее и заметил под кошачьей лапой вырезку из местной газеты. Крупные буквы заголовка гласили: «Кертвуд». Я дотянулся до листка и взял его. Это оказался некролог об отце. Поверх него кто-то – видимо, Лу Каледония – написал: «Одиночка. Неужели?»

Я успел сунуть клочок бумаги в карман брюк за мгновение до того, как за моей спиной появился молодой полицейский и скомандовал:

– Сэр, прошу вас выйти на улицу!

Я ожидал, что разговор с полицией по поводу убийства займет куда больше времени, но в итоге офицеры опрашивали меня всего лишь пять минут. Пока я трясся от холода, они взяли мои личные данные и проверили водительские права. Следом появился детектив – мужчина средних лет в рубашке с галстуком, но без пиджака. Его густые седые волосы развевались на ветру, но он даже не пытался их пригладить.

– Фил Хайленд, – представился он, пожимая мне руку так, что кости хрустнули. – Расскажите, что тут произошло.

Я охотно и без утайки поведал свою историю. Детектив Хайленд ничего не записывал, просто внимательно слушал. Я сообщил, что встретился с Лу Каледонией на похоронах отца, и тот настойчиво просил меня как можно скорее прийти в его магазин.

– Дверь была не заперта, и я нашел его в кабинете мертвым, – сказал я.

– Говорите, ваш отец недавно умер?

– Несколько дней назад.

– При каких обстоятельствах? – поинтересовался Хайленд.

– От естественных причин, – ответил я. – У него было неврологическое заболевание.

– Печально слышать, – вздохнул детектив. – Значит, вы не были знакомы с этим Каледонией?

– До сегодняшнего дня – нет.

– А что ему было нужно от вашего отца? – спросил он.

– Не знаю. Должно быть, это связано с книгами. У отца была огромная библиотека. Однако мистер Каледония чрезвычайно обиделся, когда я предположил, что он желает у нас что-то приобрести. – Я попытался вспомнить его точные слова. – Он сказал, что на все предложения о встрече отец отвечал ему категорическим отказом. Да, так и сказал: «Категорическим отказом». Я согласился поговорить с ним из любопытства – вдруг он знал что-то интересное об отце?

– Отношения отцов и детей – штука сложная, – согласился Хайленд. – Я своего плохо знал.

– И я. Думаю, вряд ли найдется человек, который по-настоящему хорошо знает своего отца.

Я было решил, что мне удалось установить доверительные отношения с Хайлендом, но это чувство быстро улетучилось.

Он спросил:

– Офицеры уже получили ваши данные?

– Да.

– Тогда вы свободны. Я свяжусь с вами, если потребуются дополнительные сведения, – сказал он. – Вероятно, мы имеем дело с ограблением. В этом районе теперь небезопасно. – Хайленд направился было ко входу в магазин Лу Каледонии, но внезапно обернулся. – Мистер Кертвуд, вы точно ничего не утаиваете? Может, вы еще что-то видели?

Я почувствовал, как клочок газеты в кармане брюк щекочет и царапает бедро. По-хорошему, стоило отдать его. Но… я не хотел. Это было глупо, но я считал эту газетную вырезку частью отцовского наследия.

– Нет, ничего, – солгал я.

Хайленд вошел внутрь, а я вернулся домой к маме.

В утренних газетах не было ни слова о смерти Лу Каледонии. Либо номера ушли в печать прежде, чем появилась эта новость, либо событие было столь незначительным, что не заслуживало упоминания. Утром мама даже не спросила меня о вечернем походе в книжный магазин. То ли похороны занимали все ее мысли, то ли она попросту забыла. Сам я не собирался заводить об этом разговор. Маме и так было тяжело, и я не хотел лишний раз ее волновать.

Во время службы мы не давали воли эмоциям. Нас обоих раздражали излишние причитания, а устоявшиеся каноны католических церемоний практически не позволяли искренне выражать свои чувства. Я сидел на передней скамье рядом с мамой и монотонно повторял строки молитв и гимнов наизусть, несмотря на то что не ходил в церковь вот уже лет пятнадцать.

Я старался не думать о плохом. Вспоминал детство и время, проведенное с отцом. Он часто водил меня в библиотеку и позволял брать любые книги, какие я только пожелаю. Так я прочитал «В дороге», «Повелителя мух» и «Великого Гэтсби». Сам папа выбирал что-нибудь из списка бестселлеров и никак не высказывался о том, что читал я. За исключением одного случая. Незадолго до своего четырнадцатилетия я взял почитать «Преступление и наказание», и он мимоходом бросил:

– Вот это я когда-то читал.

– Ты читал эту книгу? – удивился я. – Для учебы?

– Нет. Мне просто захотелось. – Отец взглянул на меня поверх очков. – А ты уже все знаменитые книги прочел?

Я давно не вспоминал об этом случае, но здесь, в церкви, вновь осознал, что мой старик был вполне способен меня удивить. Сказать, что я хорошо понимал его, да и других людей, было бы ошибочно. Многое в нем оставалось для меня загадкой, да и для мамы, думаю, тоже. Но какое отношение к этому имел убитый книготорговец? Я подозревал, что уже никогда этого не узнаю.

Наша скорбная процессия переместилась к могиле. Похолодало, поднялся сильный ветер, принесший с запада серые тучи. Священник торопливо произносил молитвы и проводил ритуалы. Я отвлекся на мысли о еде, ожидавшей нас в цоколе церкви. Теплый куриный салат, кофе, персиковый пирог… За весь день я съел лишь склизкую облатку.

Когда служба наконец завершилась и мы отправились на стоянку, я увидел поодаль женщину. На ней были ветровка, рабочие сапоги и, несмотря на пасмурную погоду, огромные солнцезащитные очки. С расстояния было сложно определить ее возраст, но двигалась она весьма живо. Развернувшись, женщина залезла в кабину пикапа и уехала, прежде чем мы добрались до места.

– Кто это был? – спросил я маму.

Та была занята разговором с одной из моих тетушек и пропустила вопрос мимо ушей. Пикап скрылся до того, как мне удалось привлечь внимание мамы.

– Сынок, ты что-то сказал?

– Увидел незнакомую женщину и подумал, что ты можешь ее знать.

– Я так устала, – проронила мама, – что и себя-то с трудом узнаю. Хорошо, когда вокруг семья и родные, но они меня уже утомили.

Я и сам плохо выспался, поэтому ответил кратко:

– Понимаю.

– Если хочешь, можешь потом помочь мне разобрать отцовские вещи. На чердаке остались большие коробки, которые мне не вытащить. Разбирать их необязательно, просто достань и спусти вниз.

– Мама, это вполне может подождать, – поморщился я.

– Знаю, – вздохнула она, – но мне так легче. Помнишь бабушку Нэнси, мою маму? Когда она умерла, я тоже первым делом разобрала ее одежду и фотографии. Это помогло мне пережить потерю.

– Мама, – неожиданно сказал я, – ты помнишь, что я вчера ходил в книжный магазин?

– Помню. Я, наверное, крепко спала и не слышала, как ты вернулся. Удалось тебе поговорить с тем человеком? Чего он хотел?

– Долго рассказывать. У него на столе была газетная вырезка с папиным некрологом. – Я ненадолго замолчал. – Я ее взял.

– Зачем?

– На память, – пояснил я. – Знаю, глупо. Хозяин магазина подписал некролог: «Одиночка». Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Говорит ли мне это о чем-нибудь? – переспросила мама. – Это полностью характеризует твоего отца. Ты знаешь, что мы встречались целых два года, прежде чем я узнала его второе имя? Два года, подумать только. Я ведь сначала полагала, что у него нет второго имени – он везде ставил лишь инициал Г. А потом случайно увидела свидетельство о рождении, где было написано, что его второе имя – Генри. Вот почему он мне об этом не сказал?

– А ты спрашивала?

– Зачем мне спрашивать? – Мама всхлипнула. – Мужья не должны скрывать такое от своих жен. Но только не твой отец… Наверное, он хотел, чтобы наш брак был более загадочным.

– Как знать.

– Говоря начистоту, – сказала мама, – я очень его любила. Очень. Но я совсем его не знала, и теперь уже не узнаю.

После обеда я спустил с чердака шесть картонных коробок. Они были тяжелыми, будто набитыми железным ломом, и, закончив работу, я едва добрался до кресла в гостиной. Спину ломило. Отец оказался прав насчет меня – я слишком увлекался книгами и вовсе не занимался спортом. Решив, что в сорок лет начинать уже поздно, я попросил у мамы обезболивающее.

На ужин снова была еда, приготовленная соседкой, – куриное жаркое, а на десерт – пирог с арахисовой пастой. Как бы я не презирал сам факт человеческой смертности и не сожалел о том, что дорогие мне люди, такие как отец, столь несправедливо покидают этот мир, трапеза доставила мне сущее наслаждение. Я в самом прямом смысле слова заедал стресс.

За столом мама выглядела задумчивой, и я спросил, что ее тревожит.

– Грустишь по папе?

– Да нет, – ответила она. – Просто подумала, что ты скоро уедешь и вернешься к привычной жизни. Я только рада за тебя, но одной мне будет одиноко.

– Понимаю, – сказал я. – Но у тебя много друзей и подруг, и ты всегда находила чем заняться.

– Что верно, то верно. – Мама натянуто улыбнулась. – Я подумываю продать дом.

– Не торопись. Что, по-твоему, в этих коробках? – Я кивнул в сторону гостиной.

– Наверняка опять книги – чего еще ждать от твоего отца? Черт его знает. Может, там любовные письма от старых подружек.

– У отца прежде были подружки?

Мама лишь отмахнулась:

– Может, когда-нибудь я опубликую их от своего имени. Это будет мой ответ на «Пятьдесят оттенков серого». Вот только, учитывая мой возраст, называться книга будет «Пятьдесят оттенков седины»[66].

Как большинство детей, я не особенно задумывался об интимной жизни родителей и уж тем более не размышлял о том, спали ли они с кем-нибудь еще, прежде чем вступить в законный брак. Наверняка спали. Родители поженились, когда им было уже около тридцати, а я родился приблизительно через год после свадьбы. Их познакомили общие друзья. Мама работала секретарем в юридической фирме, а отец был приятелем одного из адвокатов и изредка играл с ним в гольф. Наверняка и папа, и мама встречались с кем-то, когда учились в старшей школе, в колледже, да и в первое время после выпуска.

Внезапно я вспомнил незнакомку с кладбища. С чего я вообще взял, что она приходила на похороны отца? У людей может быть масса причин, чтобы пойти на кладбище, и вполне вероятно, что моего отца и эту женщину никогда ничего не связывало.

– Давай распакуем коробку и взглянем, – предложил я.

– Без меня. Ты наследник этого богатства, вот сам и разбирайся.

Мама принялась мыть посуду, а я отправился в гостиную. Достал ключ, чтобы разрезать клейкую ленту, но не успел – в дверь позвонили.

– Если это миссис Химмел, соседка, скажи, что я легла вздремнуть, – сказала мама.

Я подошел к окну и выглянул из-за занавески.

– Это не она.

– А кто?

Я открыл дверь и впустил на порог детектива Хайленда.

– Сынок, кто там? – спросила мама, входя в гостиную. – Ой, добрый вечер.

– Мама, это детектив Хайленд из полиции. Долго объяснять.

Мне все равно пришлось рассказать ей о том, что произошло вчера вечером, и о смерти Лу Каледонии. Мама выслушала меня спокойно, не особенно удивляясь или пугаясь. Когда я закончил, она взглянула на меня так, как могла взглянуть только она, и произнесла:

– А что же ты вчера ничего не сказал?

– Не хотел тебя будить и беспокоить понапрасну, – ответил я.

– Детектив, присядьте, – предложила мама Хайленду. – Чем мы можем вам помочь?

Хайленд шагнул в гостиную. Его внимание тут же привлекли коробки посреди комнаты, но он аккуратно обошел их, ничего не сказав. Сегодня на нем были свежая рубашка и другой галстук, а вот пиджак он по-прежнему не надел. Волосы выглядели чуть менее растрепанными. Он уселся на диван и закинул ногу на ногу.

– Простите, что беспокою вас в трудную минуту, – начал он.

В его голосе, впрочем, не чувствовалось ни капли сожаления по этому поводу, и, судя по тому, что он расположился на нашем диване как дома, Хайленд явно собирался у нас задержаться.

Мы с мамой поняли, что разговор предстоит долгий, и поэтому уселись в парные кресла по обе стороны от кофейного столика. Коробки стояли между нами и детективом.

– Вчера вечером вы сказали, что не были знакомы с мистером Каледонией, – продолжил Хайленд.

– Верно.

– И не знали, что за дела у Лу Каледонии были с вашим отцом?

– Это я и хотел выяснить, отправляясь к нему в магазин, – ответил я. – Лу сказал, что они не были друзьями. Он хотел познакомиться с папой, но тот был против.

– Твой отец всегда был не слишком общительным, – вставила мама.

– Мистер Каледония написал несколько писем вашему отцу. Как минимум десять. Мы нашли их в его кабинете. Все они вернулись непрочитанными.

– Последние полгода мой муж был прикован к постели, – заметила мама. – Он не смог бы открыть конверт, даже если бы захотел.

– Тогда они попали бы к вам, – возразил Хайленд. – Вы их не читали?

– Не видела никаких писем.

Хайленд прищурился. Я подумал, что он будет давить на маму, но он не стал.

– Прошло пять лет с тех пор, как было написано первое письмо, – объяснил Хайленд. – Последнее отправлено около года назад. Не знаю, почему Лу Каледония больше не писал. Должно быть, отчаялся.

– Что было в письмах? – спросил я. – Чего он добивался, раз обращался к отцу столько лет, не получая ответа?

Хайленд выдержал паузу, оценивающе глядя на меня. Вырезка со стола Лу Каледонии лежала на прикроватном столике в моей спальне наверху. Мое сердце заколотилось. Если детектив решит обыскать дом, то обязательно ее найдет и поймет, что я солгал ему вчера на месте преступления.

А может, он и так обо всем догадался и теперь испытывал меня на прочность.

Наконец он произнес:

– Судя по всему, Лу Каледония очень хотел заполучить одну книгу вашего отца.

– Какую? – удивился я. – Если бы он попросил, я бы принес ее ему.

– А если бы он обратился ко мне, – добавила мама, – то я бы ему вообще все книги отдала.

Хайленд покачал головой.

– Кажется, вы меня неверно поняли, – сказал он мне. – Каледонии не были нужны книги, которыми владел ваш отец. Ему нужна была книга, которую ваш отец написал.

Мама рассмеялась. Я бы тоже рассмеялся, если бы не потерял дар речи при одной мысли о том, что мой отец мог написать книгу.

– Что вы, этого не может быть, – проговорила мама и снова засмеялась. – Мой муж не писал книг. Он список покупок-то с трудом мог составить. Он даже записок не оставлял, когда уезжал порыбачить на выходные. Нет, он не мог написать книгу.

– Отец много читал. Но он был простым торговцем, а не писателем, – подтвердил я.

Поерзав на диване, Хайленд достал из заднего кармана брюк блокнотик и перелистал его, пока не дошел до нужной страницы.

– Что ж, – сказал он, – вы могли об этом и не знать, а вот Лу Каледония знал наверняка.

– Правда? – спросил я. – Потому он и пришел?

– Вполне вероятно, – кивнул Хайленд.

– И что это за книга? – поинтересовался я. – Роман или что-то другое?

– Донни, да не было никакой книги, – по-прежнему возражала мама.

Хайленд не стал ей отвечать.

– Роман, – сказал он. – Согласно письмам и документам, найденным в кабинете мистера Каледонии, ваш отец написал роман «Путь одиночки» под псевдонимом Герберт Генри.

– Генри – второе имя отца, – подтвердил я.

Хайленд продолжил:

– Поверьте, Лу Каледония прекрасно это знал. – Детектив сверился с блокнотом. – Роман опубликован в семьдесят втором году издательством «Вудворт букс» в серии «Монарх». По мнению мистера Каледонии, написал его ваш отец. – Хайленд обвел нас взглядом. – В серии «Монарх» выходили романы о жизни на американском Западе. Всего двадцать книг. «Путь одиночки» был девятнадцатой.

«Путь одиночки»? Я вспомнил подпись на газетной вырезке: «Одиночка».

Хайленд опять уставился в блокнот.

– Книги этой серии печатались массовым тиражом и продавались в супермаркетах, аптеках, аэропортах, но с девятнадцатой возникли проблемы. Печатники устроили забастовку, и первый тираж печатали наемные работники – штрейкбрехеры, назовем их так. – Хайленд снова взглянул на нас.

– Ясно, – кивнул я.

– Печать, мягко говоря, не удалась. Обложка оказалась размыта, страницы криво обрезаны – одним словом, настоящая катастрофа. Издательству пришлось уничтожить весь тираж – никто бы не стал такое покупать. Через пару недель забастовка прекратилась, персонал типографии вернулся на рабочие места. Напечатали около сотни экземпляров, чтобы проверить на брак. Все было отлично. Но сроки поджимали, и издательство решило сперва выпустить двадцатую книгу, а затем перепечатать полный тираж девятнадцатой. Догадываетесь, чем это в итоге закончилось?

– И чем же? – спросила мама.

– Ничем, – ответил Хайленд. – Издав двадцатую книгу, издательство «Вудворт букс» обанкротилось и склеило ласты. Девятнадцатый выпуск так и не вышел в свет.

– Сколько экземпляров сохранилось? – поинтересовался я.

– По подсчетам Лу Каледонии, не больше пятидесяти. Пятьдесят дешевых книжек в мягкой обложке, напечатанных почти сорок лет назад. По понятным причинам до наших дней и из этих пятидесяти дотянули единицы. Некоторые были разосланы по библиотекам и зачитаны до дыр, несколько экземпляров было продано на аукционе, но бо́льшая часть безвозвратно утеряна. Сама по себе книга вашего отца не имеет большой ценности. А вот коллекция из всех двадцати экземпляров «Монарха» – безусловно. Комплектом из девятнадцати книг могут похвастаться многие, но собрать все двадцать мало кому удалось. За такой комплект коллекционеры готовы заплатить тысячи долларов.

– Да не писал мой муж эту книгу, – настаивала мама.

– Цена комплекта настолько высока? – удивился я. – Кому нужны эти старые вестерны, да еще в мягкой обложке? Их же пруд пруди!

Хайленд закрыл блокнот.

– Понимаю ваше недоумение. Но «Монарх» – особый случай. Под номером восемь в серии был выпущен роман «Полночные выстрелы» за авторством некоего Ти Джей Такера.

Хайленд посмотрел на нас так, будто мы должны были знать это имя. Он ошибался.

– Чем знаменит этот Ти Джей Такер? – спросил я.

– Не «знаменит», а «знаменита», – пояснил Хайленд. – Это псевдоним женщины. Видимо, в издательстве считали, что целевая аудитория вестернов – мужчины, а мужчины не станут покупать вестерн, написанный женщиной. Это была ее первая книга, и больше она вестернов не писала. Настоящее имя автора – Тоня Джейн Худ. Уж ее-то вы должны знать.

– Где-то слышал, – сказал я, но мама меня перебила.

– Вы серьезно?! – воскликнула она.

– Серьезнее некуда, – кивнул Хайленд.

Я взглянул на маму и спросил:

– Кто это такая?

– Тоня Джейн Худ – автор серии «Кипящая кровь», – объяснила мама. – По ее книгам сняли несколько фильмов и сериал под тем же названием. Я все ее книги прочла.

– Все верно, – подтвердил Хайленд. – Роман Худ весьма ценится коллекционерами, но он вышел тиражом под сотню тысяч экземпляров, и потому достать его проще. Благодаря популярности Худ и редкости Генри вся серия приобретает дополнительную ценность. Не удивлюсь, если ради полной коллекции некоторые готовы пойти и на убийство.

– Ерунда какая-то, – недоумевала мама. – Мой муж умер. Сегодня мы его похоронили. Я и слышать не хочу всю эту чепуху о книгах, которые он якобы написал. Нас это не касается.

Я протянул руку, желая успокоить маму. Во многом я был с ней согласен.

– Детектив, – обратился я к Хайленду, – Лу Каледония показался мне странным типом. Предположим, он считал, что мой отец написал редкую книгу. Какие у книготорговца были доказательства? Вся история кажется мне притянутой за уши.

– Все может быть, – развел руками Хайленд. – Каледонию могли убить совершенно случайно во время ограбления. А возможно, он просто принял желаемое за действительное. Но факт остается фактом: фамилия автора книги совпадает со вторым именем вашего отца, а в аннотации указано, что автор проживает в Цинциннати, штат Огайо.

– Куча людей в Цинциннати носят фамилию Генри. Город-то большой, – заметил я.

– Тут с вами не поспоришь, – признал Хайленд.

Повисла тишина. Все молчали. Хайленд выглядел задумчивым – должно быть, решал, стоит ли добавлять еще что-нибудь или нет. Наконец он поднялся с дивана.

– Возможно, я просто ищу черную кошку там, где ее нет, – сказал он.

Мы с мамой тоже встали. Хайленд кивнул и пожал мне руку.

– Примите мои соболезнования. Если вспомните что-нибудь – позвоните. – И вышел.

Распрощавшись с Хайлендом, мама начала прибираться на кухне. Протерла столешницу, поставила грязные тарелки в посудомоечную машину. Я наблюдал за мамой, стоя в дверях. Она наверняка знала, что я рядом, но не отвлеклась от дел ни на секунду.

– Мама? – окликнул я.

– Что?

– Как тебе эта история?

Я ожидал, что она не станет отвечать. Мама продолжила уборку, но вскоре прервалась и сказала:

– Не верится мне в это.

– Отец ни разу не обмолвился тебе, что хотел написать книгу? – спросил я.

– Ему много чего хотелось, – вздохнула мама. – Твой отец был мечтателем. Хотел иметь собственную фирму, отправиться путешествовать всей семьей по Европе, а на пенсии перебраться во Флориду. Вот только мечтам его так и не суждено было сбыться. Мечтал он много, а делал – не слишком. Вот и вся разница.

– Грустно это слышать.

– Радуйся, что пошел не в него, – сказала мама. – У тебя есть ученая степень и блестящая карьера.

– У отца тоже была карьера, – возразил я.

– У него была работа, а это совсем другое. К тому же он терпеть ее не мог и постоянно грустил.

– Так, может, он на самом деле хотел быть писателем? Попробовал разок… – Тут меня осенила догадка, и я замолчал.

Мама будто не заметила. Вытерев руки красным кухонным полотенцем, она выключила свет над раковиной и, обернувшись, спросила:

– Что с тобой?

– В каком году вышла книга? – пробормотал я. – Та, которую, по мнению Лу Каледонии, написал отец? Помнишь, что сказал Хайленд?

Мама задумчиво наморщила лоб, но я знал, что она запомнила.

– В каком году? – повторил я.

– В семьдесят втором, – ответила мама.

– Тысяча девятьсот семьдесят второй. Год моего рождения. Отец бросил писать, потому что родился я.

Когда мама ушла спать, я принялся разбирать содержимое отцовских коробок. Я не знал, что конкретно искать, но надеялся обнаружить хоть что-нибудь, имеющее отношение к истории детектива Хайленда и Лу Каледонии. Что понадобилось книготорговцу от отца? Неужели мой старик правда написал роман, да еще и редкий? И действительно ли за эту книгу могли убить?

Следом возник другой вопрос: интересовала ли меня сама книга или нечто иное? Ответ был прост: заполучив книгу, я, возможно, узнал бы что-то новое об отце. До сего дня я знал немногое. Почему он женился на маме? Почему выбрал такой жизненный путь, а не другой?

После его смерти и убийства Лу Каледонии загадок стало еще больше. Мог ли отец написать роман? А если написал, то почему остановился на одном? Посчитал, что писательством не прокормит жену и ребенка, и выбрал иную, более стабильную работу?

В коробках не нашлось ничего интересного. Я рассчитывал отыскать рукописи или уведомления об отказе их принять, договоры или письма от издателей и агентов, но – увы… Напротив, глядя на содержимое коробок, можно было подумать, что у отца вовсе отсутствовала тяга к литературе. Там не было ничего, связанного с книгами или писательством. Ничего подобного.

Зато я обнаружил великое множество фотографий, сделанных до моего рождения и, должно быть, еще до знакомства моих родителей. Напрашивался вывод, что у отца действительно была бурная молодость. К моменту, когда я родился, у него осталось мало друзей, а к пенсии он и о тех позабыл. Вот у мамы всегда была куча подруг. Отец же проводил время за книгами и просмотром спортивных трансляций по телевизору.

На снимках отец представал совсем другим человеком. Он был окружен толпой приятелей и приятельниц. Он ходил на вечеринки, в бары и ночные клубы. Он гулял по пляжу и в городском центре. Пил пиво и шампанское, носил костюмы и пляжные шорты. Я и вообразить не мог, что когда-то он вел такую жизнь. Мне до него было далеко.

Чаще других на фотографиях мелькала красивая девушка. Очень красивая. Стройная блондинка со светлой улыбкой. На многих карточках она была рядом с отцом – смеясь, склоняла голову ему на плечо. Папа тоже улыбался. Он выглядел счастливым и очень юным.

На обороте одного фото я прочитал: «Мэри Энн». На другом снимке этой же девушки была приписка: «Малышка». Мэри Энн? Малышка? Похоже, до знакомства с мамой у отца были серьезные отношения. Он был влюблен – или как минимум неравнодушен к этой девушке.

Да уж, и тут мой старик меня обскакал!

Я задремал в кресле. Меня разбудил телефонный звонок. Открыв глаза, я увидел, что буквально завален отцовскими фотографиями. Когда я потянулся за трубкой, снимки посыпались на пол, а некоторые застряли в щели между сиденьем и спинкой кресла.

Я взглянул на время: двадцать три часа тридцать пять минут. Номер был незнакомым, но местным, и я снял трубку.

– Мистер Кертвуд?

– Я слушаю.

– Это детектив Хайленд. Простите за очередное беспокойство.

– Ничего страшного. Я просто…

– Мне хотелось бы встретиться с вами завтра, прежде чем вы уедете, и обсудить еще кое-какие детали дела. Я не хотел сообщать их в присутствии вашей матери. Не уверен, что ей сто́ит это знать – по крайней мере, пока.

– Это связано с той книгой? – спросил я.

– В том числе.

– Я буду у вас в девять.

– Отлично, – сказал Хайленд. – До встречи.

Перед сном я сложил фотографии обратно и закрыл коробки. Спустившись утром на кухню, я застал маму за решением кроссворда. На столешнице пыхтела кофеварка. Мама взглянула на меня и спросила:

– Уже собрался?

– Я решил ненадолго задержаться.

– Вот как?

– Завтра у меня всего одна лекция, можно ее и пропустить. Лучше проведу еще денек в родительском доме.

– Что ж, не стану возражать, – сказала мама. – Тебя и так всегда приходится упрашивать приехать в гости. Буду только рада, если ты останешься. Посмотрел, что в коробках?

– Ну… заглянул одним глазом, – соврал я.

– И как, раскрыл какую-нибудь страшную тайну? – Мама посмотрела на меня поверх очков. – Может, твой отец был не только писателем, а еще и шпионом? Или открыл лекарство от рака? А может, на Луну летал?

Я задумался, не зная, что ответить. Мне хотелось сказать правду о том, что у папы прежде была девушка, но мама и так могла о ней знать. А если знала, то зачем лишний раз ворошить прошлое, тем более спустя всего несколько дней после папиной смерти? Я даже не был уверен, что нужно разыскивать книгу, якобы написанную отцом. Возможно, лучше было бы вернуться домой и спокойно жить дальше. Если бы не детектив Хайленд, я бы, скорее всего, так и поступил.

– Ничего интересного не заметил, – буркнул я. – Какое-то старье.

– Так я и думала.

– Только ничего не выбрасывай.

Мама насторожилась.

– Почему? Зачем хранить всякий хлам?

– Просто так, – сказал я. – Быть может, я чересчур сентиментален, но мне хочется забрать эти коробки на память.

– Поступай как знаешь. – И мама уткнулась в кроссворд.

– Кстати, – вспомнил я, – куда ты дела книги?

– Какие книги?

– Те, что ты собрала еще до папиной смерти.

– А зачем они тебе? – Мамин голос прозвучал монотонно, как у робота.

– Куда ты их отнесла? – настаивал я. – На библиотечную ярмарку?

– В «Гудвилл», – ответила мама. – Такие только в «Гудвилле» можно продать.

Я кивнул.

«Гудвилл». Это слово почему-то показалось мне знакомым.

Я предполагал, что детективу Хайленду не терпится со мной поговорить, учитывая, что он сам меня пригласил, но в полицейском участке меня заставили ждать. Чтобы скоротать время, я зашел в Интернет с телефона и решил поискать информацию о книге «Путь одиночки» Герберта Генри. Несколько штук были выставлены на продажу, каждая не дешевле тысячи долларов. Тысяча долларов за дешевый вестерн в мягкой обложке, изданный сорок лет назад! Книга нередко фигурировала в списках желаемого у пользователей букинистических форумов, а кто-то даже назвал ее белым китом любого коллекционера антикварных изданий.

Что подумал бы отец, если бы об этом узнал – и если он действительно был автором романа? Я задумался о судьбе книг, которые мама отвезла в «Гудвилл». Вдруг среди них был экземпляр «Пути одиночки», и именно поэтому отец пытался ее остановить? Поэтому хотел мне что-то сказать перед смертью?

«Удивил». Чем я мог удивить его или маму? Может, на самом деле он сказал «Гудвилл»?

Детектив Хайленд объявился спустя час. На нем была та же одежда, что и вчерашним вечером. Галстук почти развязался и был изрядно помят.

– Простите, что заставил ждать, мистер Кертвуд, – извинился он. – В деле Лу Каледонии появилась зацепка, и мне пришлось работать до самого утра.

– Понимаю, – ответил я, поднимаясь. – Мне зайти в другой раз?

– Нет, что вы, – возразил он. – Пройдемте ко мне в кабинет. Думаю, вам будет интересно узнать, что мы выяснили.

По пути в его тесную каморку я спросил детектива, связаны ли их новые находки с тем, что он собирался мне рассказать.

– По правде говоря, да, – ответил Хайленд.

Мы уселись за аккуратно прибранный стол. На нем не было ничего, кроме компьютера, подписанного бейсбольного мяча в стеклянном футляре и постоянно вибрирующего мобильного телефона. Никаких папок, никаких бумаг.

– Как я уже сказал, мне не хотелось обсуждать это в присутствии вашей матери. Тема весьма деликатная.

– Думаю, после новости о том, что ее муж втайне написал роман, маму сложно было бы чем-то удивить.

– Не уверен, – сказал Хайленд. – Дело в том, что в поисках информации, способной помочь следствию, я связался с одним книготорговцем, продававшим экземпляр книги вашего отца… «Пути одиночки».

– Продолжайте.

– Выяснилось, что у книги есть посвящение.

– Вот как? – Я был заинтригован.

– Да. Книга посвящена М. Э. Точнее, «М. Э., с любовью». Что бы это могло значить?

– Мою мать зовут Элейн. Бабушку по материнской линии звали Нэнси. Сестер у отца не было.

– Раз написано «с любовью», то речь должна идти о женщине. Мужчины обычно не признаются в любви другим мужчинам, даже своим родителям.

Мне пришлось согласиться. Я впервые сказал отцу, что люблю его, когда он умирал. А мне он говорил это только в далеком детстве. Я даже не задумывался об этом. Должно быть, мужчины так устроены.

– Кажется, мы немного отвлеклись. В общем, мои ребята обыскали кабинет Лу Каледонии. Проверили его календарь, адресную книгу, компьютер. Было непросто – мистер Каледония, как и большинство тех, кто коллекционирует всяческие тайны, был барахольщиком, притом довольно рассеянным. Но нам удалось найти переписку с некой Мэри Энн Комптон. Слышали когда-нибудь это имя?

– Нет.

– Взгляните-ка на инициалы, – попросил Хайленд. Он явно был весьма доволен собой.

– Вижу. М. Э. Мэри Энн.

– Но вы с ней не знакомы? – допытывался детектив.

– Не припомню. Она как-то связана с отцом или с книгой?

– Вот об этом-то я и не хотел рассказывать при вашей матери, – проговорил Хайленд. – Понимаете, к вам вся эта история с Лу Каледонией отношения не имеет. По крайней мере, прямого. Ваш отец скончался от естественных причин. С его судьбой убийство Лу Каледонии связано лишь косвенно – если предполагать, что ваш отец и правда был писателем.

– Это весьма важное «если».

– Думаю, теперь у нас есть все основания полагать, что именно он написал «Путь одиночки». Веские основания.

– Вы уверены?

– Он посвятил книгу Мэри Энн Комптон. Они встречались, когда ваш отец писал этот роман, но тогда ее звали Мэри Энн Гейтс. С тех самых пор она стремилась раздобыть экземпляр и хотела, чтобы мистер Каледония помог ей разыскать вашего отца. Мистер Каледония категорически отказался, и тогда она убила его.

– Убила? – вздрогнул я. – Из-за какой-то книги?

– Не из-за какой-то книги, – ответил Хайленд, – а из-за единственной опубликованной книги вашего отца. Да еще и посвященной ей.

– Почему вы так уверены? – спросил я.

Хайленд торжествующе улыбнулся:

– Потому что вчера вечером мы задержали Мэри Энн Комптон, и она созналась в убийстве Лу Каледонии.

Провожая меня в крошечную комнату для допросов, детектив Хайленд не менее пяти раз напомнил, что нарушает протокол. Ему грозят серьезные неприятности, если кто-нибудь узнает, бормотал он, но все же признал, что от моей встречи с Мэри Энн Комптон вреда никому не будет.

– Она во всем созналась, – повторил он, открывая дверь. – К тому же меня эта история задела за живое – а точнее, ваше в ней участие.

– Почему? – удивился я.

– Мой старик любил читать Микки Спиллейна, Дональда Гамильтона, Ричарда Пратера. Возможно, эти книги вдохновили меня пойти работать в полицию.

– Как знать, – ответил я.

– Я и сам подумываю когда-нибудь написать книгу, – разоткровенничался Хайленд. – Рассказать об интересных делах, над которыми работал, об удивительных случаях и людях, которых довелось повстречать. Я уже пару раз пытался, но писать книгу сложнее, чем кажется.

– Верно.

– Подождите немного, я приведу миссис Комптон. – Он придержал дверь. – У вас будет несколько минут, так что поторопитесь.

– Спасибо, – поблагодарил я.

В комнате помещались лишь деревянный столик и несколько стульев. Стол выглядел так, будто прошел войну. Пол был грязным, в пятнах от кофе и фантиках от конфет.

Я сел на шаткий скрипучий стул и подумал о женщине, которую мне предстояло увидеть. В прошлом она была возлюбленной отца. Впрочем, все это пустяки. Не только мой отец встречался с кем-то еще до свадьбы. Но эта женщина так много для него значила, что он посвятил ей книгу, опубликованную в год моего рождения. Он ведь тогда уже был знаком с мамой – да что там, они были помолвлены!

В задумчивости я принялся ковырять трещину в столешнице. Может, автор книги все же не папа? Вдруг это недоразумение? Никто ведь не представил неопровержимых доказательств, что мой старик ее написал. На него указывали лишь странный книготорговец да брошенная подруга, в то время как мы с мамой – те, кто жил с ним и знал его лучше других, – в это не верили.

Кому лучше знать?

Дверь открылась, и моим глазам предстала Мэри Энн Комптон. Детектив Хайленд пропустил ее внутрь. На ней не было ни тюремной робы, ни наручников. Несмотря на усталый вид, Мэри Энн выглядела привлекательно даже на седьмом десятке. Она сохранила стройную фигуру. В рыжеватых волосах поблескивало несколько седых прядей. На загорелом, обветренном волевом лице не было ни следа макияжа. Должно быть, миссис Комптон много времени проводила на свежем воздухе.

– У вас пять минут, – предупредил Хайленд и вышел.

Я поднялся. Женщина оглядела меня с головы до пят.

Я протянул ей руку:

– Меня зо…

– Я знаю, кто вы, – перебила Мэри Энн. – Вы очень похожи на своего отца.

Говорила она спокойно и сдержанно. Едва заметно улыбнувшись, она села за стол. Я уселся напротив, облокотившись на столешницу.

– Времени у нас мало, так что спрашивайте, что хотели. Уверена, вопросов у вас достаточно.

– Верно.

– Тогда поспешите, – сказала Мэри Энн. – Сомневаюсь, что мы когда-нибудь еще увидимся.

– Это ведь не первая наша встреча? Я видел вас на кладбище.

– Да, это была я. – Мэри Энн склонила голову и принялась ковырять заусенец. – Подойти ближе я не осмелилась.

– Так вы с папой… моим отцом… встречались?

– Мы были созданы друг для друга, – ответила она. – Идеальная пара – это про нас. Я любила его всю свою жизнь.

Ее слова меня поразили. Никто не высказывался так об отце. Даже мама – в этом я был уверен. Я и представить не мог, что кто-то питал к нему такие чувства, но этой женщине я верил. Она была со мной искренна.

Время уходило, и я решил не терять его даром.

– Если вы так любили друг друга, то почему расстались? – спросил я.

– Полагаю, ответ вам известен. – Она многозначительно взглянула на меня.

Я вспомнил о дате выхода книги и посвящении на ней.

– Как это случилось? Как мама могла забеременеть, если вы с отцом были вместе?

– Тогда мы ненадолго разошлись, – пояснила Мэри Энн. – Мы то сходились, то расходились, и в момент очередной разлуки он встретил вашу мать. А вскоре два события в корне изменили его жизнь. Во-первых, он узнал, что его роман приняли к публикации. А во-вторых – что станет отцом. И то и другое много значило для него, но отцовство он поставил выше творчества.

– Как вы это поняли?

– Мне досталось посвящение в книге, – вздохнула Мэри Энн, – а вам с матерью достался он. Я его не виню. Что может быть важнее детей? Он не хотел, чтобы его ребенок рос без отца, и я его прекрасно понимаю. Но…

– Но он мог заниматься литературой и после моего рождения, – сказал я. – У многих писателей есть семьи и постоянная работа, но они находят время для творчества. Почему же он перестал писать?

Мэри Энн ответила не сразу.

– Уже после нашего расставания издательство разорилось. Вы ведь в курсе?

Я кивнул.

– Изредка мы встречались, чтобы поболтать. Тогда он был опустошен. Он не хотел это обсуждать, но я и так видела. Думаю, он посчитал случившееся знаком свыше, призывающим его порвать с прошлым, забыть о тех усилиях, которые он потратил на книгу… и обо мне.

– Боже, – я откинулся на спинку стула, – папа наверняка был убит горем. Вложить в книгу столько труда лишь для того, чтобы она просто исчезла и даже не попала к нему в руки.

– Почему же? Попала, – возразила Мэри Энн.

– Правда? – удивился я.

– Ваш отец получил все причитающиеся ему авторские экземпляры, – сказала она. – Целую коробку. Штук двадцать или тридцать. На них и хотел наложить лапу Лу Каледония. Вы знаете, к чему это привело.

– К смерти Лу Каледонии? – уточнил я.

Мэри Энн кивнула:

– Он разведал, что книгу написал ваш отец. Многие годы автор был никому не известен. Коллекционеры были наслышаны об этой редкой книге, но никто понятия не имел, что случилось с автором. Одни предполагали, что под псевдонимом скрывался известный писатель, другие – что вестерн написал редактор серии.

– Кто все эти люди?

– Посетители букинистических форумов, книготорговцы и коллекционеры.

– И вы в их числе?

– Нет. Я просто следила за обсуждениями. Я-то знала, кто написал книгу, и мне любопытно было выяснить, догадается ли об этом кто-нибудь еще.

– Лу Каледония догадался.

– Да. Сначала он оставлял на форумах намеки. Писал, будто узнал что-то о Герберте Генри и о том, что скоро всех ждет сенсационное открытие. Лучше бы он помалкивал, но кто бы на его месте удержался от хвастовства? Ведь не зря эту книгу называют…

– …белым китом любого коллекционера антикварных изданий, – закончил я.

– Так вы в курсе? Как бы то ни было, Лу Каледония разыскал бывшего сотрудника издательства, работавшего над серией «Монарх», и выведал у него кое-что об авторе книги. Как, должно быть, удивился Каледония, узнав, что человек, написавший «Путь одиночки», живет с ним в одном городе! Толстяк наверняка решил, что судьба благоволит ему. А мне нужен был лишь один экземпляр книги. Всего один.

– Вам удалось его достать?

– Нет. Как я уже говорила, к моменту выхода книги мы с вашим отцом окончательно расстались. Пожалуй, я могла бы написать или позвонить ему – мы ведь по-прежнему жили в одном городе. Но я не захотела вторгаться в его жизнь – ту жизнь, которую он для себя выбрал. У него были жена и сын. В конце концов я тоже вышла замуж, у меня появились другие заботы. Я решила вычеркнуть все из памяти, но так и не смогла сделать этого.

– Почему? – спросил я.

Мэри Энн тяжело вздохнула. В этот момент морщины на ее лице обозначились резче, и она стала выглядеть на свои шестьдесят с хвостиком. Выдохнув, она взяла себя в руки и сказала:

– Я случайно встретила общего знакомого и узнала, что ваш отец умирает. Джон Колфакс – помните такого?

Мне доводилось слышать о нем в детстве, но я ни разу не видел этого человека.

– Не уверен, – ответил я.

– Не важно, – проронила Мэри Энн. – Он изредка созванивался с вашим отцом и узнал о его болезни. Когда Колфакс рассказал об этом мне, мы не дали волю эмоциям, обменявшись лишь банальными фразами вроде «такой молодой», «как печально», «я буду за него молиться» и все такое прочее. На этом мы распрощались, но я была потрясена. Новость никак не выходила у меня из головы. Пусть я давно похоронила чувства, что питала к вашему отцу, никто не мешал мне их оживить. – Мэри Энн пожала плечами. – Я отправила ему открытку, но ответа не получила. Тогда я позвонила. Я знала, где вы живете, и найти номер в телефонной книге не составило труда. На звонок ответила ваша мать.

– Что было дальше?

– Она почти сразу же повесила трубку, – хмыкнула Мэри Энн. – Сказала, что ваш отец слишком болен и не может подойти к телефону. Попросила, чтобы я больше не звонила и оставила их в покое. Отшила, одним словом.

– Мама знала, кто вы такая? – спросил я. – Знала, как близки вы когда-то были с отцом?

– Наверняка знала, – кивнула Мэри Энн.

– Мама утверждает, что никогда не слышала о книге.

– Вполне вероятно. Подозреваю, что ваш отец мог скрыть это, когда решил перестать писать.

– Я так и не возьму в толк, зачем вам было убивать мистера Каледонию. Детектив сказал, что вы признались в убийстве.

В ту же секунду легкий на помине Хайленд просунул голову в комнату и объявил:

– Время истекло.

– Подождите, – остановил я его. – Еще пару минут.

– Да, если не трудно, – поддержала меня Мэри Энн.

Окинув нас взглядом, Хайленд постучал по циферблату часов.

– Две минуты, и ни секундой больше, – произнес он и захлопнул дверь.

– Я хотела раздобыть книгу прежде, чем ваш отец… умрет. Я отправилась к Лу Каледонии, чтобы узнать, удалось ли ему заполучить у вашего отца хотя бы один экземпляр. – Мэри Энн покачала головой. – Сперва он попытался меня использовать. Попросил сходить к вашим родителям и попросить книгу. Предлагал разделить книги на двоих, утверждая, что ему полагается часть за установление личности автора.

– Вы все знали и без него.

– Да, но, как видно, я не искала легких путей. Я сказала, что мне хватит одной книги, а остальные он может забирать. Это было правдой – мне не нужно было больше. Только та, единственная книга, которую я так и не получила в молодости.

– И вы пошли в наш дом, – предположил я.

– Да. Ваша мама прогнала меня, на сей раз не стесняясь в выражениях. Я сообщила об этом Лу, а через неделю ваш отец умер. Я встретилась с Лу еще раз, чтобы узнать, не собирается ли он купить что-нибудь из имущества вашего отца в случае, если оно будет выставлено на продажу, но он все отнекивался и тоже отшил меня. Мне нетрудно было догадаться, что у него на уме, особенно когда я увидела на его столе некролог из газеты. Лу собирался прийти на похороны и договориться с кем-нибудь из родни – например, с вами – о покупке книг. Я ушла от него, убеждая себя, что все кончено. Ваш отец умер, наши с ним отношения остались в далеком прошлом, и мне не стоило о них вспоминать. Так я говорила себе.

– Но?..

– Но мне было больно сидеть дома, пока шла церемония прощания. Я хотела последний раз увидеть вашего отца, убеждала себя, что надо пойти, однако так и не решилась. Вместо этого отправилась к Лу в магазин. Взяла пистолет, который оставил мне бывший муж. Я хотела лишь напугать этого гадкого гоблина. Хотела, чтобы он понял, зачем мне эта книга. Мне ведь нужен был всего один экземпляр! – Мэри Энн повысила голос. – Один! Неужели я многого просила? Ведь эта книга была посвящена мне! – Отдышавшись и успокоившись, она продолжила обычным тоном: – Каледония дал мне от ворот поворот. Сказал, что обо всем договорился, и начал хвастать, что на вырученные с продажи книг деньги купит себе дом во Флориде и будет коротать там старость. Не знаю, что на меня нашло. Все меня отталкивали… ваша мать… Лу…

– И отец?

Мэри Энн кивнула.

– Я застрелила этого хорька. На следующий день я пришла на кладбище, зная, что должна сдаться полиции и признать вину. Я увидела гроб. Гроб вашего отца. Подойти ближе я не смогла.

– Простите, – сказал я. – Если бы я только знал…

– Не вините себя, – проговорила Мэри Энн. – Я совершила преступление из-за любви… пусть эта любовь и была сорок лет назад, а убитый мной человек вообще не имел к той истории никакого отношения. Всю свою жизнь я наступала на одни и те же грабли.

Магазины «Гудвилл» пахнут совсем не так, как книжные. В букинистических лавках вроде той, которой владел Лу Каледония, витает аромат страниц, суперобложек и форзацев. Этот свежий запах питает твои надежды, несмотря на возраст книг. В «Гудвилле» же пахло безнадегой. Здесь отголоски тысяч чужих друг другу душ будто бы собирались воедино, признавая свое поражение. Выбрасывали белый флаг. «Гудвилл» был приютом для вещей, которые нигде больше не были нужны. Здесь можно было найти все, что не принимали в комиссионных и антикварных магазинах. Последний раз я переступал порог этого кладбища надежд, когда учился в старшей школе.

Ближайший «Гудвилл» находился примерно в миле от дома родителей, в квартале, который в прошлые времена выглядел куда приятнее. Из детства я помнил дома среднего класса и аккуратные, чистые дворики. Теперь от этого не осталось и следа. Запущенные дома с блеклыми стенами, разбросанные во дворах игрушки, пожухлая, неухоженная трава… Почему-то все это показалось мне вполне естественным.

Я вошел в магазин и поспешил пройти мимо стеллажей со старой вонючей одеждой и скопища дешевой мебели. Книжный отдел располагался в самом торце и представлял собой два высоких шкафа. На верхних полках стояли книги в твердом переплете – в основном клубные издания с утраченными или пришедшими в полную негодность суперобложками. Я нашел ряд томиков в мягкой обложке и быстро пробежал глазами по корешкам. Сплошь Джеймс Паттерсон, Николас Спаркс и Мэри Хиггинс Кларк. Большинство корешков были измяты. Я перебрал их, как карточки в картотеке, отодвигая один за другим влево и тут же переходя к следующему. Детективы, романтика, изредка – фантастика или фэнтези. Вестерны почти не попадались, лишь несколько книг Луиса Ламура и пара экземпляров Макса Брэнда. Никакого Герберта Генри и в помине не было.

Я осмотрел шкафы повторно, на случай, если что-то пропустил. Безрезультатно.

А кто говорил, что будет легко?

Я отправился на поиски продавца и наткнулся на тощего волосатого парня в униформе. Объяснив ему ситуацию, я дождался, пока он приведет администратора. Администратором оказалась женщина средних лет с выкрашенными в медовый цвет волосами. Бейдж сообщал, что ее зовут Пэтти, и на ней тоже была униформа. Другим знаком власти являлась связка ключей, прицепленная к люминесцентному резиновому браслету. Я решил, что мы с Пэтти найдем общий язык, и заготовил весьма правдивую, пусть и с некоторыми пробелами историю, которой женщина должна была проникнуться.

– Чем могу помочь? – спросила она.

Я рассказал о смерти отца и о том, что мама отдала его библиотеку в «Гудвилл». Пояснил, что среди прочих должна быть коробка с книгами, написанными отцом, но не упомянул об их редкости и вероятной ценности. Не стал я говорить ни об убийстве Лу Каледонии, ни о признании Мэри Энн Комптон. Пэтти незачем было это знать.

Она слушала меня с каменным лицом, и я чувствовал, что мои слова не достигают цели, отскакивают, будто стрелы от кирпичной стены, не оставляя ни царапины. Но я продолжал рассказ в надежде, что чем больше она узнает, тем скорее поймет меня.

Когда я закончил, Пэтти ненадолго задумалась, после чего ответила:

– По правде говоря, мы не разрешаем просматривать пожертвованные книги, пока не отсортируем их. Это обычно занимает несколько дней, и всегда находятся желающие взглянуть на книги прежде, чем они окажутся на полке.

– Ясно, – сказал я.

На самом деле я с трудом это понимал. Неужели есть люди, которым столь не терпится заполучить товары из «Гудвилла»?

– Нередко случается, – продолжала Пэтти, – что семья отдает нам ненужные вещи, а потом какой-нибудь родственник является, желая получить их обратно. Раз в неделю как минимум.

– Понимаю, но…

Я не знал, что еще сказать. Я изложил свои доводы, и теперь все зависело от Пэтти. Похоже было, что она собиралась отправить меня восвояси.

– Говорите, ваш отец написал вестерн? – внезапно спросила она.

– Да.

– Гм, – хмыкнула Пэтти. – Мой дед обожал вестерны. Даже когда я приезжала в гости, он постоянно сидел в кресле и читал Луиса Ламура или Зейна Грея. И еще кого-то. Такого, популярного.

– Макса Брэнда? – предположил я.

– Точно. – Пэтти на секунду задумалась, и я решил, что это хороший знак.

Быть может, она вспомнила, как в детстве играла в куклы или рисовала в доме бабушки с дедушкой, пока бабушка готовила на кухне, а дед сидел в кресле, увлеченный лихим повествованием о перегоне скота, перестрелке или потасовке в салуне.

– Ну так что, – наконец спросил я, – можно мне взглянуть?

Пэтти пришла в себя.

– Валяйте, – сказала она. – Только никому не говорите, что я вам разрешила.

Подсобка «Гудвилла» была огромной, с высоким потолком и голыми металлическими балками. Запах, который я почувствовал в магазине, здесь бил в нос – судя по всему, состояние многих хранившихся тут вещей оставляло желать лучшего и их нельзя было выставить на продажу. Мне даже думать не хотелось о том, что это могли быть за вещи.

Пэтти провела меня мимо стеллажей с одеждой, шкафов с игрушками и настоящей свалки барахла, некогда принадлежавшего легиону владельцев.

– Когда привезли ваши вещи? – спросила она.

– Думаю, пару недель назад.

– Вам нужны только книги?

– Да.

– Хорошо. Несортированные книги обычно хранятся здесь.

Мы добрались до дальнего угла хранилища, и моим глазам предстали коробки, громоздившиеся штабелями, а поверх лежали книги, не поместившиеся в них. В твердых и мягких обложках, детские и взрослые.

– Ничего себе, – только и смог вымолвить я.

– Не торопитесь, – ответила Пэтти. – Мы открыты до девяти.

Я нашел пластмассовый табурет и присел рядом с коробками. Энтузиазма у меня заметно поубавилось.

Может, оставить эту затею?

Я заново все обдумал. Двое человек – один из которых впоследствии убил другого – считали, что мой отец написал и опубликовал книгу, ставшую одной из редчайших в стране.

Чепуха какая-то.

Мне и так пришлось потерять целый день. Дома меня ждала работа. Я уже пропустил одно занятие в университете, теперь придется наверстывать. Зачем я торчу здесь и занимаюсь каким-то мартышкиным трудом?

Но останавливаться было поздно. Глядя на все эти сокровища и понимая, что среди них может оказаться творение моего отца, я уже не мог отступиться.

Я вскрывал коробки и перебирал книги, пока не заболела спина. Пришлось встать и размяться. В процессе я выяснил, что значительная часть читателей избавлялась от сокращенных изданий «Ридерз дайджест». Многие не видели необходимости хранить руководства по приучению детей к горшку. А самыми популярными жанрами были детективы и любовные романы. Их было столько, что не перечесть.

Пэтти заглянула проведать меня. Я признался, что не знаю, сколько еще времени потрачу на поиски, но она не возражала.

– Я бы прислала кого-нибудь из сотрудников вам помочь, но у нас и так рук не хватает.

– Ничего страшного.

– В стране экономический кризис, и мы теперь процветаем. Все больше людей покупают у нас одежду и мебель.

– Надеюсь, книги тоже, – предположил я.

– Книги, сиди-диски, дивиди. Торгуем буквально всем. В тяжелые времена людям подавай зрелищ.

– Как обычно, – согласился я.

– Ладно, – сказала Пэтти, – не буду больше отвлекать.

Я принялся за дело и примерно через час откопал первую коробку, подписанную маминой рукой. Я едва не пропустил ее. Надпись, сделанная жирным черным маркером, гласила: «Старые книги». Мамину «с» ни с чем нельзя было спутать – она всегда добавляла к букве завиток, этакую вариацию на тему шрифтов с засечками.

Придвинув коробку поближе, я открыл ее. Внутри лежали отцовские книги. «Книги с яйцами», в основном шпионские романы. Роберт Ладлэм, Кен Фоллетт, Фредерик Форсайт, Эрик Эмблер. Я перешел к следующей подписанной мамой коробке. То же самое. Папина коллекция, но ни следа его книги. В двух других коробках – также ничего. Мне захотелось забрать все это с собой. Сказать Пэтти, что книги мои, и унести их, пусть она только попробует возразить. Я понятия не имел, что с ними делать. Читать их я не собирался. Я лишь хотел обладать ими. Хотел, чтобы они были у меня, а не у чужих людей.

Наконец я наткнулся на небольшую коробку, также подписанную мамой.

Коробка была заклеена несколькими слоями упаковочной ленты и выглядела старой, потертой и местами помятой, будто ее неоднократно перевозили не вскрывая. Голыми руками ленту было не содрать, и мне пришлось использовать ключ, чтобы ее разрезать. Это стоило большого труда. Я пыхтел, кромсал, тянул, пока крышка не открылась.

Сверху оказалась пузырчатая пленка, под которой была картонка. Недолго думая, я выбросил и то и другое.

И увидел ее. На обложке красовался бывалый ковбой на коне. Он смотрел с утеса на маленький городок Дикого Запада. На бедре висел револьвер, а из притороченного к седлу чехла торчало дуло ружья. Ковбой, щурясь, всматривался в даль. Крепкий, сильный и загорелый. Умудренный опытом – и одинокий.

Заголовок был набран крупным, типичным для вестернов шрифтом: «„Путь одиночки“, роман Герберта Генри». Я достал верхние книги, под которыми оказалось еще несколько. И еще. Судя по всему, в коробке находилось около двадцати экземпляров – все в отличном состоянии. Несмотря на возраст, они идеально сохранились. Если верить коллекционерам и детективу Хайленду, сейчас в моих руках было не меньше двадцати тысяч долларов.

Я нашел то, что искал.

Осторожно, словно боясь, что книга может рассыпаться в моих руках, я взял одну из них и перелистал страницы, пока не дошел до биографии автора. Там было всего две строчки: «Герберт Генри живет на Среднем Западе. Это его дебютный роман».

Я открыл первую страницу и увидел пресловутое посвящение – точно такое, как говорил Хайленд. «М. Э., с любовью».

Больше ничего. Ни фотографии автора, ни благодарностей. Только та коротенькая биография, которая могла принадлежать кому угодно.

Никаких свидетельств того, что книгу действительно написал мой папа.

Я перевернул ее и прочел аннотацию.

«Брик Логан путешествует один. На Великом западном пути его сопровождают лишь конь и верный кольт. Брик бежит от прошлого и стремится забыть потерю возлюбленной.

По дороге ему попадается городок – не более чем временное пристанище, где Брик встречает прекрасную вдову Честити Хэйнс и ее маленького сына. Брик помогает защитить город от жестокого и влиятельного скотовода, но что ждет ковбоя, когда осядет пыль битвы? Сойдет ли Брик со своего пути, предпочтет ли семейный уют жизни вечного бродяги или навсегда останется одиноким странником?»

– Боже, – вырвалось у меня. – Папа.

– Нашли, что искали?

Я едва не подпрыгнул. Рядом со мной стояла Пэтти и воодушевленно улыбалась.

– Похоже на то, – ответил я, аккуратно укладывая экземпляр «Пути одиночки» обратно в коробку, и тут же спохватился: – Я заберу все.

Я указал на принадлежавшие отцу коробки и достал кошелек. Вытащив всю наличность – почти семьдесят семь долларов, – я протянул деньги Пэтти.

– Вот, возьмите.

– Мы бы выставили их по доллару за штуку. Те, что в мягкой обложке, – по пятьдесят центов.

– Это все, что у меня есть, – сказал я. – За ваши труды и терпение.

– Помочь вам донести коробки до машины? – спросила Пэтти.

– Было бы неплохо, – ответил я, но коробку с «Путем одиночки» понес сам.

Перед тем как поставить ее в машину, я взял один экземпляр и отдал Пэтти.

– Возьмите. Эту книгу написал мой отец.

– Правда? Рада, что вы ее нашли.

– Окажите любезность, – сказал я. – Не выставляйте ее на продажу. Возьмите себе и при возможности прочитайте о ней в Интернете.

– Зачем? – удивилась Пэтти.

– Считайте это пожертвованием от моей семьи.

Пэтти выглядела совершенно сбитой с толку.

– Ладно, – пробормотала она. – Если бы мой дедушка был жив, я бы подарила книгу ему. Думаю, ему бы понравилось.

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

Я подогнал машину прямо к дверям магазина. Бородатый парень – тот самый, что направил меня к Пэтти, – погрузил в багажник пять коробок с книгами, принадлежавшими отцу, а теперь моими. Маленькую, самую ценную коробку я поставил на пассажирское кресло, чтобы не спускать с нее глаз.

Продавец решил воспользоваться возможностью и устроить перекур. Пока я укладывал свое наследство, он прислонился к стене здания и зажег сигарету. По дороге я собирался сделать одну остановку – заглянуть в полицейский участок и передать экземпляр книги Мэри Энн Комптон. Я не был уверен, разрешено ли это, но рассчитывал, что Хайленд меня просветит. Если в полиции не примут книгу или не гарантируют, что она окажется у адресата, я передам ее через адвоката Мэри Энн. Эта женщина должна была наконец получить ее.

– Вы местный? – спросил меня продавец.

– Родом отсюда, – ответил я. – Теперь здесь живут только мои родители… то есть мама.

Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что теперь мне придется говорить «мамин дом» или «здесь живет моя мама».

– В последнее время район сильно изменился, – произнес продавец.

– Я заметил, – ответил я, закрывая багажник.

– Дома приходят в запустение. Людям на все наплевать.

– Да уж. Спасибо за помощь.

– Когда я был маленьким, мои родители все покупали здесь.

– В «Гудвилле»? – Я удивленно взглянул на продавца.

– Нет, – сказал он. – Вы же говорили, что родом отсюда. Помните старый магазин Союза независимых бакалейщиков – тот, что был тут раньше?

Я присмотрелся к зданию и начал смутно припоминать. Верно, давным-давно здесь находился продовольственный магазин, где мы изредка делали покупки. Точнее сказать, мы с отцом. Маме здесь не нравилось. Она говорила, что тут тесно и выбор небольшой. Возможно, многие разделяли это мнение, что и привело к закрытию магазина и появлению на его месте «Гудвилла». А вот папа любил здесь бывать. Когда мама посылала его купить молока или хлеба, или когда ему самому нужна была пена для бритья или газета, или…

Да, когда мы приходили сюда, папа всегда шел в книжный отдел. Недалеко от входа стоял длинный стеллаж с книгами в мягкой обложке и газетами. Перед уходом мы всегда задерживались там, и папа обязательно покупал новую книгу. Шпионский роман, детектив или вестерн – что же еще? Вспоминал ли он в те минуты о своей собственной книге? Думал ли о том, какая карьера могла его ждать, не брось он все ради нас с мамой? Он никогда не давал воли чувствам и всегда выглядел довольным жизнью, но кто знает, что творилось у него внутри, когда он видел все эти книги?

– С противоположной стороны ведь была автостоянка? – спросил я.

– Точно.

– А рядом с ней, за оградой из проволочной сетки, – другой дом? Сквозь сетку весь двор был виден как на ладони.

Продавец кивнул:

– Точно.

– Я, как и вы, в детстве приходил сюда с отцом. Он показывал мне лошадей. Помните?

– Каких лошадей?

– Тот дом по соседству уже тогда стоял заброшенным. Видимо, район не всегда был благополучным. Так вот, во дворе этого дома кто-то держал пару лошадей. Они разгуливали там и щипали травку. Не помните?

Парень затушил сигарету и покачал головой:

– Нет, не помню никаких лошадей.

– Точно говорю, они там были, – настаивал я.

– Все возможно, – ответил продавец и вернулся в магазин.

Но я-то помнил наверняка. Мы ходили сюда за покупками, и по пути к машине папа обязательно говорил: «Хочешь проведать лошадок?»

Я всегда соглашался. Я думал, мой папа – волшебник, иначе откуда ему было знать, что там живут лошади? И как он мог догадаться, что мне хотелось их увидеть?

Быть может, глядя на этих одиноких и всеми брошенных коняг, так не к месту оказавшихся в этом районе, папа размышлял, какие еще вестерны мог написать – и обязательно написал бы?

Я сел в машину и отъехал за магазин. Стоянка пришла в запустение, асфальт давно потрескался и зарос сорняками. Я припарковался у насквозь проржавевшей, но оставшейся на месте ограды. Выходя из машины, я бросил взгляд на коробку с книгами. Наследие моего отца. Если не считать меня, самый яркий след, оставленный им в этом мире.

Я подошел к ограде и прикоснулся к проволочной сетке. Ржавчина крошилась и осыпалась под пальцами. Я присмотрелся.

Фундамент дома просел; от здания остались лишь полуразрушенная печная труба да несколько гнилых досок. И как бы долго и пристально я ни вглядывался, лошадей там давно уже не было.

Джон Коннолли

Частная библиотека Кекстона

1

Начнем, пожалуй, так: со стороны жизнь мистера Бергера могла бы показаться скучной и однообразной. Возможно, он и сам согласился бы с такой оценкой.

Мистер Бергер служил в жилищном отделе заурядного английского муниципального совета в должности регистратора закрытых счетов. Его обязанности сводились к тому, чтобы год за годом составлять списки тех, кто выехал из выделенного советом жилья, не уплатив по счетам. Выселение представляло собой нелегкую задачу и порой превращалось в затяжную переписку между советом и арендатором. Это напоминало обмен сообщениями между окруженным крепкой стеной городом и осадившей его армией. Вне зависимости от того, была ли это плата за неделю, за месяц или даже за год, мистер Бергер заносил сумму в большую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете, носившую название «Реестр закрытых счетов». В конце года он сравнивал фактическую арендную плату с той, что должна быть предоставлена. Если он вел свои записи правильно, разница совпадала с итоговой суммой в его реестре.

Даже сам мистер Бергер считал, что смысл этих действий уловить довольно трудно. Редко какой водитель такси или попутчик в поезде либо автобусе расспрашивал о его занятиях после того, как мистер Бергер вкратце упоминал о них. Но он не обижался. У него не было иллюзий относительно себя самого и своей работы. Он прекрасно ладил с коллегами и с удовольствием составлял им компанию за пинтой пива, но не более того, в конце рабочей недели. Он добросовестно сдавал деньги на подарки сотрудникам к свадьбе или к выходу на пенсию, а также на похоронные венки. Однажды в его сердце затеплилась надежда, что и он сам может вскоре стать адресатом для подарков: в то время регистратор робко ухаживал за одной девушкой из бухгалтерии. Намерения мистера Бергера, казалось, встречали благосклонный прием, но отношения пары целый год не двигались с места, а потом у него появился более решительный соперник. Девушка, по всей видимости, отчаялась дождаться, когда мистер Бергер отважится переступить некую запретную черту, и вышла за другого. Следует признать, что мистер Бергер – и это многое о нем говорит – сделал свой взнос на ее свадебный подарок, не выказав и тени обиды.

Жалованье регистратора не было ни скудным, ни особенно щедрым, однако его вполне хватало на одежду, еду и кров над головой. Оставшаяся часть уходила на книги. Мистер Бергер жил фантазиями, которые подпитывались романами. Большую часть его квартиры занимали полки, уставленные любимыми книгами. В их расстановке мистер Бергер не придерживался строго определенного порядка. Да, он ставил рядом труды одного автора, но не располагал книги ни по алфавиту, ни по тематике. Он мог в любое время протянуть руку и взять нужный том, и этого ему было достаточно. Порядок – удел скучных людей, а мистер Бергер вовсе не был таким скучным, каким казался. (Недовольные собственной жизнью порой принимают удовлетворенность других за беспросветную скуку.) Возможно, мистер Бергер временами и ощущал одиночество, но не тяготился им, проводя досуг за чтением.

Полагаю, что в моем рассказе мистер Бергер может предстать пожилым человеком. Но это не так. Ему было тридцать пять, и он, ничуть не опасаясь быть принятым за кумира публики, все же имел довольно привлекательную внешность. Однако что-то в его облике производило впечатление если не полного равнодушия, то, во всяком случае, отсутствия деятельного интереса к противоположному полу; впечатление, усиленное воспоминаниями о том, что произошло – или же, напротив, не произошло – между ним и девушкой из бухгалтерии. Так и получилось, что мистер Бергер оказался причисленным к серой массе старых дев и закоренелых холостяков – этому легиону замкнутых, странных и печальных людей, к каковым на деле не относился. Ну хорошо, возможно, в определенной мере относился к последним: пускай он никогда не упоминал об этом и даже отказывался признаться самому себе, но все же сожалел, что не сумел подобающим образом выразить свои чувства к девушке из бухгалтерии, и безропотно смирился с тем, что ему не суждено связать свою жизнь с другой женщиной. Постепенно душа его словно застыла, окаменела, и книги, которые он читал, лишь подтверждали его взгляд на самого себя. Он не был великим романтическим героем, но и трагическим тоже. Скорее он напоминал тех рассказчиков в романе, на которых автор порой вешает сюжет, словно пальто, пока не появится настоящий герой, чтобы примерить его на себя. Превосходный и ненасытный читатель – вот кем был мистер Бергер, упорно не желавший понимать, что та жизнь, которую он наблюдает, является его собственной.

Осенью 1968 года, в тридцать шестой день рождения мистера Бергера, совет объявил о переезде. До того момента разные отделы были разбросаны по всему городу, словно сторожевые заставы. Но теперь власти решили, что целесообразнее собрать их в одном, выстроенном по специальному проекту здании, а освободившиеся помещения продать. Мистер Бергер был крайне опечален таким поворотом событий. Жилищный отдел занимал несколько обветшавших кабинетов в большом краснокирпичном доме, в котором некогда располагалась частная школа, и в его неприспособленности к новому роду деятельности была своеобразная прелесть. Новое здание представляло собой примитивную коробку, спроектированную одним из тех последователей Ле Корбюзье, кто считает своим долгом заменить любую индивидуальность и эксцентричность безликостью, воплощенной в стали, стекле и бетоне. Такой вот приземистый бункер и занял территорию, на которой прежде стоял прелестнейший вокзал Викторианской эпохи. Со временем мистер Бергер узнал, что остальные жемчужины архитектуры города тоже вскоре обратятся в прах, и новые уродливые постройки непременно отравят души горожан, поскольку иначе и быть не может.

Мистеру Бергеру сообщили, что при теперешнем порядке работы отпадет необходимость в реестре закрытых счетов и ему поручат другие обязанности. Новая система учета, как показало время, на деле оказалась, подобно многим другим скороспелым инициативам, не такой уж продуктивной и куда более дорогостоящей, чем прежняя. Эти нововведения совпали со смертью престарелой матери мистера Бергера. Кроме нее, у него не было никого из близких. Мать оставила сыну скромное, но весьма существенное наследство: свой дом, немного акций и денежную сумму, которую трудно было назвать состоянием, – однако, при умелом вложении средств, она могла обеспечить мистеру Бергеру определенную степень комфорта до скончания его дней. Он всегда ощущал в себе тягу к сочинительству, и теперь у него появилась прекрасная возможность испытать на деле бойкость своего пера.

Так что мистер Бергер все-таки получил подарок от коллег, собравшихся, чтобы попрощаться с ним, пожелать удачи, а затем позабыть о нем, как только он выйдет за порог.

2

Мать мистера Бергера свои последние годы провела в домике на окраине маленького городка Глоссом. Это было одно из множества невероятно милых английских поселений, как нельзя лучше подходящих тем, чье время пребывания на земле медленно приближается к концу и кто желает избежать излишних волнений, способных этот конец ускорить. Население по большей части состояло из прихожан Высокой Церкви, и вся общественная жизнь сосредоточивалась вокруг храма – редко выдавалось утро, когда его помещения не были запружены самодеятельными драматическими артистами, доморощенными историками или молчаливо-обеспокоенными фабианцами.

Создавалось, однако, впечатление, что мать мистера Бергера предпочитала уединение, и мало кто в Глоссоме удивленно приподнял брови, когда сын выказал ту же наклонность. Он целые дни напролет составлял план задуманной книги – романа о несчастной любви со сдержанными заметками социальной направленности, на фоне суконных заводов в Ланкашире девятнадцатого века. Но очень скоро мистер Бергер понял, что такую книгу весьма одобрили бы фабианцы, и это соображение некоторым образом замедлило его работу. Он попытался отвлечься, сочинил несколько коротких рассказов, но, убедившись в том, что и они не оправдали ожиданий, обратился к поэзии – последнему прибежищу литераторов-неудачников. В конце концов, только ради того, чтобы не утратить навыка, он принялся писать для газеты заметки, посвященные национальным и международным проблемам. Одну из его статей, рассказывающую о барсуках, напечатали в «Дейли телеграф», но в сильно сокращенном виде, представляя мистера Бергера как субъекта, одержимого барсуками, что было крайне далеко от истины.

Постепенно ему становилось ясно, что он не предназначен для жизни писателя, джентльмена или кого-то еще и, видимо, принадлежит к породе людей, получающих удовольствие просто от чтения. Как только мистер Бергер сделал этот вывод, словно бы тяжелый груз свалился с его плеч. Он отложил в сторону тяжелую записную книжку, купленную в магазине «Смитсон»[67] в Мэйфейре, и освободившееся место в его кармане занял последний том романа-эпопеи Энтони Пауэлла «Танец под музыку времени».

По вечерам мистер Бергер имел обыкновение прогуливаться вдоль железнодорожных путей. Заброшенная тропинка вела от задней калитки его дома через лес к насыпи. До недавнего времени в Глоссоме ежедневно останавливалось четыре поезда, но из-за сокращения вырубки буков станцию закрыли. Поезда еще проходили мимо, их шум напоминал о прошлом, но вскоре, после изменения маршрутов, и это эхо должно было исчезнуть. Когда-нибудь полотно железной дороги зарастет травой и вокзал придет в запустение. Кое-кто в Глоссоме предлагал выкупить здание у «Британских железных дорог» и устроить в нем музей. Но что́ могло бы находиться в его экспозиции? Увы, история Глоссома не помнила ни грандиозных сражений, ни имен особ королевской крови или выдающихся изобретателей.

Все это ничуть не заботило мистера Бергера. Ему было вполне достаточно того, что есть подходящее место, где можно с удовольствием погулять и в хорошую погоду посидеть с книжкой в руках. Возле старого вокзала через рельсы был перекинут помост, и мистер Бергер любил дожидаться здесь момента, когда на юг проходит последний поезд. Он смотрел на мелькающих в окнах бизнесменов в деловых костюмах и каждый раз благодарил судьбу за то, что годы его службы хоть и преждевременно, но вполне благополучно закончились.

С приближением зимы он не отказался от прогулок, хотя темень и холода не позволяли больше читать на улице. Однако он продолжал брать с собой книгу, поскольку завел привычку заглядывать в «Пятнистую лягушку» и проводить там час за чтением с бокалом вина или пинтой мягкого пива.

Однажды вечером мистер Бергер, как обычно, остановился, чтобы подождать поезд. Экспресс явно задержался в пути. Время шло, опоздание уже не казалось мистеру Бергеру незначительным, и он задумался, приведет ли на самом деле вся эта рационализация к какому-либо улучшению. Он раскурил трубку и обернулся на запад, чтобы полюбоваться тем, как солнце садится за лесом, освещая последними лучами оголенные ветви деревьев.

Неожиданно мистер Бергер заметил поодаль женщину, пробиравшуюся сквозь густой кустарник у железнодорожного полотна. Судя по сломанным веткам, там была какая-то жалкая тропка. Мистер Бергер никогда не ходил тем путем, поскольку не испытывал ни малейшего желания порвать одежду и оцарапать кожу или свою вересковую трубку. Женщина была в темном платье, но ярко-красный мешочек, переброшенный через плечо, резко выделялся на фоне одежды и сразу бросался в глаза. Незнакомка удалялась в сторону от мистера Бергера, и он так и не сумел разглядеть ее лица.

В этот момент раздался отдаленный свисток, и помост под ногами мистера Бергера задрожал. Последний за этот вечер экспресс подходил к станции. Из-за деревьев показались его стремительно приближающиеся огни. Женщина тоже услышала свисток и остановилась. Мистер Бергер решил, что она намерена подождать, пока поезд пройдет мимо, но женщина, наоборот, прибавила шагу. Возможно, она задумала перебраться через пути до прохождения экспресса, но это было весьма опасно. В сумерках немудрено ошибиться в оценке расстояния, и мистер Бергер слышал немало историй о том, как у кого-то нога застряла между шпалами, а кто-то поскользнулся на рельсах и так или иначе нашел свою смерть под колесами поезда.

– Эй! – крикнул мистер Бергер. – Подождите!

Инстинктивно он соскочил с помоста и быстрыми шагами направился к женщине. Она оглянулась, услышав его крик. Даже издали мистер Бергер увидел, как она прекрасна. Лицо ее было бледным, но она вовсе не казалась несчастной. От нее веяло сверхъестественным, пугающим спокойствием.

– Не переходите пути! – крикнул он. – Пусть пройдет поезд!

Женщина вышла из-за кустарника. Она чуть приподняла юбки, так что под ними стали видны шнурованные сапожки, а выше угадывались чулки, и начала взбираться на насыпь. Мистер Бергер пустился бегом, продолжая кричать, но его возгласы заглушил экспресс – он пронесся мимо, обдав волной шума, света и запаха солярки. Мистер Бергер успел разглядеть, как женщина отбросила в сторону красный мешочек, вобрала голову в плечи и, вытянув руки, упала на колени, прямо на шпалы.

Мистер Бергер вздрогнул и зажмурился. Правда, со своего места он не мог наблюдать момент столкновения и не мог расслышать за ревом поезда крик несчастной. Когда он открыл глаза, женщины нигде не было видно, а поезд уходил все дальше.

Мистер Бергер побежал туда, где в последний раз видел ее. Он готовился к самому худшему, ожидая найти лужи крови и разрезанный на части труп, но ничего похожего там не было. Он не обладал опытом в подобных делах и понятия не имел, что должно остаться от человека при столкновении с поездом – кровавое месиво или совсем ничего. Возможно, удар был так силен, что разбросал останки во все стороны, или же поезд мог унести изувеченное тело дальше по рельсам. Обыскав кустарник, мистер Бергер и там не обнаружил никаких следов. Не нашел даже выброшенный красный мешочек. Однако он не сомневался в том, что видел женщину. Она не была плодом его воображения.

Мистер Бергер находился теперь ближе к городу, чем к своему дому. В Глоссоме не было полицейского участка, ближайший располагался в Морхэме, в пяти милях отсюда. Мистер Бергер поспешил в зал ожидания вокзала, где сохранился таксофон, позвонил в полицию и рассказал обо всем, чему стал свидетелем. Затем, выполняя указания дежурного, вышел и сел на скамейку, дожидаясь прибытия патрульной машины.

3

Полицейские проделали почти то же самое, что и мистер Бергер, только с большими расходами на почасовую и сверхурочную оплату. Они осмотрели кусты и железнодорожное полотно, а также осведомились в Глоссоме на случай возможного исчезновения одной из здешних обитательниц. Затем связались с машинистом поезда, и экспресс был задержан на перроне в Плимуте на целый час, пока полиция проверяла, не сохранились ли на стенах локомотива и вагонов следы человеческих останков.

Наконец дошло дело и до мистера Бергера, просидевшего все это время на помосте. Его повторно допросил инспектор из Морхэма по имени Карсуэлл. Он держался с мистером Бергером гораздо холоднее, чем в первый раз. Вскоре после начала поисков пошел дождь, так что Карсуэлл и его помощники изрядно устали и промокли. Мистер Бергер тоже вымок и чувствовал слабый, но не прекращающийся озноб. Он подозревал, что это было следствием потрясения. Ему никогда прежде не случалось быть свидетелем смерти другого человека. И она глубоко взволновала его.

Инспектор Карсуэлл стоял перед ним, надвинув на глаза шляпу и засунув руки в карманы пальто. Его подчиненные уже закончили работу, а двух служебных собак, выделенных в помощь полицейским, отвели обратно к фургону, в котором их сюда и доставили. Горожане, собравшиеся на месте происшествия, тоже потянулись ближе к дому, бросая, однако же, последние любопытные взгляды на мистера Бергера.

– Давайте повторим все по порядку, хорошо? – попросил Карсуэлл.

Мистер Бергер снова рассказал всю историю, не изменив ни одной подробности. Он был уверен в том, что́ видел своими глазами.

– Должен вам сообщить, – заявил Карсуэлл, как только мистер Бергер замолчал, – что машинист поезда ничего не заметил и не почувствовал столкновения. Можете себе представить, как он был потрясен, услышав о том, что какая-то женщина бросилась под колеса. Он сам вызвался помочь в осмотре состава. Как выяснилось, у него уже был печальный опыт. До того как его назначили машинистом, он работал кочегаром на паровозе, который сбил человека неподалеку от узловой станции Коулфорд. В тот раз машинист увидел человека на путях, но не успел затормозить, и паровоз раздавил беднягу всмятку. И ни у кого не возникло сомнений в том, что произошел несчастный случай. Машинист считает: если бы поезд действительно сбил женщину, то мы без особых затруднений нашли бы ее останки.

Карсуэлл закурил сигарету и предложил вторую мистеру Бергеру. Тот отказался, предпочитая свою трубку, хотя она к тому времени давно уже погасла.

– Вы живете один, сэр? – спросил Карсуэлл.

– Да, один.

– Насколько я понимаю, вы поселились в Глоссоме сравнительно недавно.

– Так и есть. Моя мать умерла и оставила мне в наследство дом.

– И вы сказали, что вы писатель?

– Пытаюсь им стать. Откровенно говоря, я начинаю сомневаться, что из меня получится хороший писатель.

– Писатели обычно ведут затворническую жизнь, или мне это только кажется?

– Да, они склонны к уединению.

– Вы не женаты?

– Нет.

– А подружка у вас есть?

– Нет, – ответил мистер Бергер и добавил: – Сейчас нет.

Ему не хотелось, чтобы инспектор Карсуэлл заподозрил что-либо странное и предосудительное в его холостяцкой жизни.

– Ага.

Карсуэлл затянулся сигаретой.

– Вы скучаете по ней?

– Простите, по кому?

– По вашей матери.

Вопрос удивил мистера Бергера, тем не менее он ответил:

– Конечно скучаю. Я навещал ее при любой возможности, и раз в неделю мы разговаривали по телефону.

Карсуэлл кивнул с таким видом, будто бы это многое объясняло.

– Должно быть, вы чувствуете себя не очень уютно, приехав в другой город и поселившись в доме, где умерла ваша мать. Она ведь скончалась дома?

Мистер Бергер подумал, что инспектор Карсуэлл, похоже, неплохо осведомлен. Очевидно, он расспрашивал жителей Глоссома не только о пропавшей женщине.

– Да, дома, – подтвердил мистер Бергер. – Прошу прощения, инспектор, но какое это имеет отношение к гибели той молодой леди?

Карсуэлл вытащил изо рта сигарету и принялся разглядывать ее тлеющий кончик, словно надеялся отыскать в пепле некий ответ.

– Я начинаю задумываться, правильно ли вы истолковали то, что увидели.

– Правильно ли? Как можно неправильно истолковать самоубийство?

– Трупа нет, сэр. А также пятен крови, клочков одежды – вообще ничего. Мы даже не смогли отыскать тот красный мешочек, о котором вы упоминали. Нет никаких признаков того, что здесь произошел несчастный случай. Так что… – Карсуэлл сделал последнюю затяжку, выбросил окурок и с ожесточением затоптал его в грязь каблуком. – Так что позвольте нам заключить… что вы просто ошиблись, и довольно об этом, хорошо? Возможно, вам стоит подыскать другое вечернее развлечение, тем более что скоро начнется зима. Запишитесь в карточный клуб или в хор. Можете познакомиться с какой-нибудь молодой леди, чтобы прогуливаться вдвоем. Должен заметить, что на вашу долю выпали тяжелые потрясения, и было бы лучше, если бы вы меньше времени проводили в одиночестве. Так вам будет проще избежать подобных ошибок в будущем. Вы меня хорошо поняли, сэр?

Смысл его слов был предельно ясен. В ошибке нет ничего зазорного, но заставлять полицию тратить время впустую – это уже противозаконно. Мистер Бергер спустился с помоста.

– Я уверен в том, что́ видел, инспектор, – заявил он, отчаянно надеясь, что голос не выдаст зародившихся в душе сомнений, и направился к дому в несколько смятенном состоянии духа.

4

Неудивительно, что мистер Бергер плохо спал той ночью. Раз за разом он представлял себе сцену гибели незнакомки, и хотя не видел на самом деле момента столкновения и не слышал звука удара, теперь, в тишине спальни, видел и слышал все. Вернувшись домой, он решил успокоить свои нервы и выпил большой бокал бренди, оставшегося от покойной матушки, но с непривычки ему лишь сделалось хуже. Он метался в бреду, и ужасная картина так часто представала перед ним, что мистер Бергер понемногу укрепился во мнении, что в тот вечер видел ее не впервые. Его охватило ощущение дежавю, настолько сильное, что от него невозможно было избавиться. С мистером Бергером и раньше случалось во время недомогания, что какая-либо мелодия или слова застревали в голове, не давая уснуть, и он не мог справиться с наваждением, пока болезнь не проходила. То же самое происходило и теперь, и бесконечное повторение страшных кадров заставило мистера Бергера предположить, что он уже был знаком с этой сценой, прежде чем оказался ее свидетелем.

К счастью, усталость наконец взяла свое и он уснул, но, пробудившись утром, мистер Бергер обнаружил: навязчивое состояние никуда не делось. Он накинул пальто и вернулся на место так взволновавших его событий минувшего вечера. Мистер Бергер прошел по узкой тропинке в надежде отыскать что-либо ускользнувшее от глаз полиции, какой-либо признак того, что он не оказался жертвой собственного разыгравшегося воображения, – клочок темной ткани, каблук от сапожка или красный мешочек, – но так ничего и не нашел.

Как раз мешочек больше всего и беспокоил его. Это был ключ к пониманию событий. В его мозгу, не затуманенном больше алкоголем, – хотя, по правде сказать, голова все еще кружилась после вчерашнего бренди – забрезжила догадка, которая превратилась в уверенность. Да, гибель молодой женщины напоминала эпизод из какой-то книги, и не просто эпизод, а возможно, самую знаменитую в литературе сцену, связанную с поездом и самоубийством. Отчаявшись добиться успеха в натурных исследованиях, мистер Бергер решил приступить к поискам литературным.

Он давно распаковал свои книги, но еще не нашел для них полок. Мать мистера Бергера далеко не так сильно любила читать, как ее сын, и предпочитала книжным шкафам голые стены, украшенные кое-где дешевыми репродукциями морских пейзажей. И все же в этом доме было больше места для библиотеки, чем в его прежней квартире, в немалой степени благодаря большей площади, ибо все, что нужно истинному книголюбу для хранения своей коллекции, – это ровная горизонтальная поверхность. Мистер Бергер отыскал том «Анны Карениной» в куче книг, лежавших на полу в столовой, – между «Войной и миром» и «„Хозяином и работником“ и другими притчами и историями». Последняя была прекрасным изданием «Эвриманс лайбрери» 1946 года. Мистер Бергер о ней совсем позабыл и, увидев теперь, невольно отложил в сторону «Анну Каренину» и провел почти час в компании только что найденного сокровища. Однако здравый смысл вскоре восторжествовал, и «Хозяин и работник» до поры до времени перекочевал на обеденный стол. Там уже лежала дюжина не менее чудесных книг, неделями или даже месяцами дожидавшихся, когда же пробьет их час.

Мистер Бергер устроился в кресле и раскрыл «Анну Каренину». Это было клубное издание с ограниченным тиражом, Кембридж, 1951 год, подписанное Барнеттом Фридманом, которое мистер Бергер приобрел на благотворительном базаре в Глостере за такую смехотворно низкую цену, что ему пришлось позже внести щедрое пожертвование, чтобы успокоить свою совесть. Он торопливо пролистал страницы, пока не добрался до тридцать первой главы, начинавшейся со слов «Раздался звонок…». С этого места он продолжал читать хотя и быстро, но внимательно, проследовав вместе с Анной мимо Петра в его ливрее и штиблетах, мимо наглого кондуктора и уродливой дамы, мимо испачканного безобразного мужика, и наконец добрался до нужного эпизода:

«Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда, купаясь, готовилась войти в воду, охватило ее, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе ее целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для нее все, разорвался, и жизнь предстала ей на мгновение со всеми ее светлыми прошедшими радостями. Но она не спускала глаз с колес подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и легким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колена. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. „Где я? Что я делаю? Зачем?“ Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. „Господи, прости мне все!“ – проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

Мистер Бергер дважды прочитал эти строки, а затем откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Все совпадало вплоть до таких деталей, как красный мешочек, который, подобно Анне, отшвырнула в сторону женщина перед гибелью. Движения ее тоже были чрезвычайно похожи: она вжала голову в плечи и протянула руки, словно ее ждала крестная му́ка, а не мгновенная смерть под чугунными колесами. Даже сам мистер Бергер невольно выражал свои воспоминания о происшествии совершенно теми же словами.

– Боже мой, – прошептал он, обращаясь к почтительно слушавшим его книгам, – вероятно, инспектор прав, и я в самом деле слишком много времени проводил в компании одних лишь романов.

Какое еще можно придумать оправдание человеку, вообразившему, что увидел кульминационную сцену из «Анны Карениной», заново разыгранную на железнодорожной линии Эксетер – Плимут?

Мистер Бергер положил книгу на подлокотник кресла и направился в кухню. В какой-то момент он почувствовал мимолетное желание снова выпить бренди, но, припомнив последствия прошлого опыта, отдал предпочтение привычному чаю. Он сидел за кухонным столом и пил одну чашку за другой, пока не осушил целый чайник. Мистер Бергер не решался вернуться к чтению и не пытался отвлечься кроссвордом в «Таймс», что так и остался с утра неразгаданным. Просто смотрел на облака и слушал пение птиц, раздумывая о том, не сходит ли он понемногу с ума.

В тот день мистер Бергер больше ничего не прочел и два просмотра тридцать первой главы «Анны Карениной» стали единственным его соприкосновением с миром литературы. Он не мог припомнить день, когда читал меньше. Он жил ради книг. Они поглощали все его свободное время, начиная с раннего детства, когда он открыл для себя, что может взяться за книгу без помощи матери, обыкновенно читавшей ему вслух. Он помнил первые попытки одолеть рассказы Уильяма Эрла Джонса о Бигглзе, помнил, как спотыкался на длинных словах и разбивал их на слоги, чтобы из одного трудного слова получились два более легких. С тех пор книги стали его неразлучными друзьями. Бергер жертвовал ради них даже дружбой – ему не раз случалось скрываться от приятелей после школы; не отвечать на их стук в дверь, когда дома, кроме него, никого не было; выбирать окольную дорогу домой и не подходить к окнам, чтобы никакие футбольные баталии, никакие экспедиции в соседские сады не помешали дочитать очередную захватывающую историю.

В определенном смысле книги отчасти были виновны и в роковой нерешительности его ухаживаний за девушкой из бухгалтерии. Видимо, она все же иногда читала – мистер Бергер видел у нее в руках роман Джорджетт Хейер и еще какую-то невзрачную книгу из двухпенсовой библиотеки, – но чтение определенно не было ее страстью. А вдруг она потребовала бы, чтобы мистер Бергер смотрел вместе с ней спектакли или балеты или же сопровождал ее в модные магазины – по той простой причине, что у них «должны быть общие интересы»? В конце концов разве не так поступают все молодые пары? Но чтение книг – это занятие, требующее уединения. О да, можно читать и в комнате, где находится твоя жена, или даже лежа рядом с ней в постели перед сном, но это предполагает полное согласие между супругами, если хотите – родство душ. Было бы настоящим бедствием связать свою жизнь с женщиной, которая, пробежав глазами две-три страницы, начинает напевать, или постукивать пальцами по столу, привлекая к себе внимание, или – боже упаси вас от этого! – возиться с настройкой радио. Затем она начнет высказывать свое мнение относительно книги в ваших руках, и с этой минуты мир и спокойствие будут утрачены навсегда.

Однако сейчас, сидя в кухне дома своей покойной матери, мистер Бергер внезапно осознал, что никогда и не стремился выяснить мнение девушки из бухгалтерии по поводу книги или того же балета. В глубине души он не решался изменить свою упорядоченную жизнь, в которой редко принимал более сложные решения, чем выбор следующей книги. Он жил сам по себе, отгородившись от окружающего мира, и вот теперь расплачивается за это безумием.

5

В последующие дни мистер Бергер обходился исключительно газетными и журнальными статьями о совершенствовании характера. Он почти убедил себя в том, что все увиденное им на путях Юго-Западной железной дороги было не более чем психической аномалией, своего рода отсроченной реакцией на чрезвычайно огорчившую его смерть матери. Когда ему случалось бывать по делам в городе, он нередко становился объектом специфического внимания и ловил на себе чужие взгляды, брошенные исподтишка или откровенно бестактные. Но этого и следовало ожидать. Мистер Бергер надеялся, что память горожан о безуспешных поисках полиции в конечном счете потускнеет и сотрется. У него не было ни малейшего желания закрепить за собой репутацию местного чудака.

Однако по прошествии времени произошло нечто странное. Обыкновенно, по мере того как событие удаляется от нас, воспоминания о нем становятся все более туманными. По всем законам человеческого поведения, мистер Бергер должен был окончательно уверовать, что вся эта история с молодой женщиной, напоминающей Анну Каренину, порождена одним лишь его болезненным психическим состоянием. Но мистер Бергер с каждый днем все сильнее убеждался в обратном. Он видел эту женщину, и она была реальна – разумеется, в несколько расширенном понимании термина «реальность».

Мистер Бергер снова начал читать, сперва с опаской, но вскоре окунулся в чтение с головой. Он возобновил свои прогулки вдоль железнодорожных путей и, как и прежде, останавливался на помосте в ожидании вечернего поезда. Каждый раз, когда приближался экспресс из Эксетера в Плимут, мистер Бергер всматривался в уходящую на юг узкую тропинку. Темнело теперь раньше, и уже было трудно что-либо разглядеть, но мистер Бергер сохранил отменное зрение и благодаря постоянной практике без труда заметил бы малейшую перемену в очертаниях густого кустарника.

Но все было безмятежно до наступления февраля, когда женщина появилась вновь.

6

Вечер был холодным, бодрящим. В воздухе почти не ощущалось сырости, и мистер Бергер, совершая обычную вечернюю прогулку, любовался тем, как пар его дыхания завитками уходит в небо. Из «Пятнистой лягушки» доносилась музыка: нечто вроде современной обработки народных песен, к которым мистер Бергер испытывал тайное пристрастие. Он собирался заглянуть туда на часок-другой, после того как проследит за прохождением поезда. Ежевечерний караул у перехода через железную дорогу превратился для него в своеобразный ритуал, и хотя он уверял себя, что это не имеет никакого отношения к той женщине с красным мешочком, в глубине души понимал, что это неправда. Ее образ продолжал преследовать мистера Бергера.

Он сел на помост и раскурил трубку. Откуда-то с востока послышался гул приближающегося поезда. Мистер Бергер посмотрел на часы: самое начало седьмого. Поезд появился слишком рано. Это было неслыханным делом. Если бы мистер Бергер все еще писал заметки для «Телеграф», то мог бы рассказать об этом удивительном событии, как натуралисты-любители по весне сообщают читателям о прилете первой кукушки.

Он уже мысленно составил текст заметки, когда услышал какой-то шум справа от себя. Кто-то шел по тропинке и явно торопился. Мистер Бергер спрыгнул с помоста и направился в ту сторону, откуда раздавались шаги. Небо было ясное, и луна уже посеребрила листья кустарника, но даже без ее света мистер Бергер смог бы разглядеть спешащую к поезду женщину с красным мешочком через плечо.

Он выронил трубку, но успел подхватить ее на лету. Ведь это была его любимая трубка.

Вы не ошиблись бы, решив, что мистер Бергер одержим этой женщиной, однако на самом деле он вовсе не ожидал новой встречи с ней. В конце концов, никто из людей не может обзавестись привычкой бросаться под поезд. Подобное совершают один раз или не совершают вовсе. Что касается первого случая, то сокрушительный удар поезда исключил бы любую возможность его повторения, но если даже человек каким-то чудом уцелеет при столкновении, одного лишь воспоминания от перенесенной боли будет достаточно, чтобы отвратить его от новых попыток. И все же, вне всякого сомнения, это была та же самая женщина, с тем же самым красным мешочком, и она спешила совершить точно такой же самоубийственный поступок, свидетелем которого однажды уже оказался мистер Бергер.

«Должно быть, это привидение», – подумал он. Другого объяснения не существует. Перед ним дух бедной женщины, умершей много лет назад – насколько успел разглядеть мистер Бергер, платья такого фасона носили в прошлом веке – и обреченной повторять последние мгновения своей жизни снова и снова, до тех пор пока…

Пока – что? Мистер Бергер не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Он прочитал довольно много произведений Монтегю Родса Джеймса и Уильяма Уаймарка Джейкобса, Оливера Онионса и Уильяма Хоупа Ходжсона, но ни разу не сталкивался с чем-то подобным. Он вынес из прочитанного смутное представление о том, что в таких случаях иногда помогает перезахоронение покойника в более подходящее место, в то время как Джеймс предпочитал возвратить в могилу какой-либо древний артефакт, и тогда связанная с ним неприкаянная душа должна упокоиться. Однако мистер Бергер понятия не имел, где была погребена эта женщина, и во время своих прогулок он ни разу не выкопал из земли даже цветок, не говоря уже о старом свистке или манускрипте. С этим можно будет разобраться позже, а сейчас мистера Бергера больше заботило другое, более важное дело.

Была ли эта женщина призраком или нет, но столь раннее прибытие экспресса, очевидно, стало для нее полной неожиданностью. К тому же ветки кустарника, словно сговорившись препятствовать ей на пути к гибели, цеплялись за платье, и один раз женщина даже упала на колени. Однако мистер Бергер мгновенно осознал, что, несмотря на все эти помехи, она еще может вовремя добежать до путей и принять на себя сокрушительный удар поезда.

Мистер Бергер помчался к ней, размахивая руками и пытаясь криком привлечь внимание женщины. Так быстро он еще никогда в жизни не бегал и потому первым успел к тому месту, где обрывалась тропинка. Незнакомка на мгновение остановилась, увидев его. Возможно, она была так сосредоточена на своих гибельных замыслах, что не слышала предупреждающих криков, но теперь, оказавшись лицом к лицу с мистером Бергером, вернулась в реальность. Она выглядела моложе, чем он, кожа ее казалась чрезвычайно бледной, хотя, возможно, во всем была виновата луна. Таких черных волос мистеру Бергеру еще не доводилось видеть; они будто поглощали весь свет без остатка.

Женщина метнулась сначала вправо, а затем влево, пытаясь обежать мистера Бергера, но кустарник оказался слишком густым. Земля под ногами задрожала, грохот приближающегося поезда сделался оглушительным. Гудок не застал мистера Бергера врасплох. Вероятно, машинист увидел человека, стоявшего рядом с рельсами. Мистер Бергер помахал машинисту правой рукой, показывая, что все в порядке. Женщина не могла проскочить мимо него, а у самого мистера Бергера не было намерения бросаться под колеса.

Сжав в отчаянии кулаки, незнакомка молча провожала взглядом проходящий поезд. Мистер Бергер тоже повернул голову, из окон на него с любопытством смотрели пассажиры, а когда он оглянулся, женщины на тропинке уже не было. Только когда затих шум поезда, он услышал, как вдалеке шуршит кустарник, и догадался, что она побежала назад, вверх по склону. Мистер Бергер кинулся вдогонку, продираясь сквозь те же самые кусты, что мешали таинственной брюнетке пройти к насыпи. Он порвал пиджак, потерял трубку и слегка подвернул лодыжку, запнувшись о корень, но все же не сдавался. Выбравшись на дорогу, он успел заметить, как женщина скрылась в проулке, идущем параллельно главной улице Глоссома. По одну его сторону тянулись дома с окружавшими их садами, другую занимала задняя стена бывшей городской пивоварни, ныне заброшенной, хотя слабый аромат лежалого хмеля до сих пор витал в воздухе.

Дальше проулок раздваивался, и левое ответвление в конце соединялось с главной улицей, а правое уходило в темноту. Слева мистер Бергер никого не заметил, притом что улица была хорошо освещена. Он решил свернуть направо и вскоре очутился среди пережитков славного промышленного прошлого Глоссома. Здесь находились старые склады, часть которых еще служила по прямому назначению, но большинство давно было заброшено; стена с вывеской, объявлявшей, что тут размещаются бондарная мастерская и свечной заводик, хотя вид полуразрушенного здания не оставлял никаких сомнений в том, что время, когда здесь изготовляли бочки или свечи, давно миновало; и наконец, двухэтажное строение из красного кирпича, с зарешеченными окнами и поросшим травой крыльцом. Дальше дорога упиралась в тупик. Мистер Бергер готов был поклясться, что слышал, как в этом доме мягко закрылась дверь, как только он подошел ближе.

Он остановился и оценивающим взглядом изучил дом. Свет нигде не горел, а на окнах скопился такой слой копоти и грязи, что не было ни малейшей возможности рассмотреть что-нибудь внутри. Прямо на каменной кладке выше двери была вырезана какая-то надпись. Мистеру Бергеру пришлось напрячь зрение, поскольку луна в данном случае явно не годилась в сообщники. Наконец удалось разобрать слова: «Частная библиотека Кекстона».

Мистер Бергер нахмурился. В свое время он справлялся, есть ли в городе библиотеки, и ему отвечали, что нет ни одной, а ближайшая, как и многое другое, чего не доставало в Глоссоме, находится в Морхэме. Правда, был газетный киоск, владелец которого также торговал и книгами, но по большей части детективными и любовными романами, а мистер Бергер мог читать и то и другое лишь в весьма ограниченном количестве. Разумеется, существовала большая вероятность того, что «Частная библиотека Кекстона» давно прекратила свою работу, но если так, то почему трава на крыльце местами примята? Кто-то все же захаживал сюда, и если мистера Бергера не обманывала интуиция, среди посетителей была и женщина – или же некий фантом, напоминающий женщину, – очевидно, одержимая навязчивой идеей повторить судьбу Анны Карениной.

Он достал спичечный коробок и зажег спичку. Справа от двери в крохотном окошке из цветного стекла виднелась пожелтевшая табличка: «По всем вопросам звоните в колокольчик». Мистер Бергер извел три спички в тщетных попытках отыскать что-либо напоминающее колокольчик. Ничего похожего. И никакой прорези или ящика для писем.

Мистер Бергер обогнул здание справа, поскольку слева дорогу преграждала сплошная стена. За углом он обнаружил еще один узкий проход, упиравшийся в другую кирпичную стену. С этой стороны дома не было ни окон, ни дверей. За стеной простирался пустырь.

Вернувшись к парадной двери, мистер Бергер постучал в нее кулаком, скорее надеясь, чем действительно ожидая ответа. И ничуть не удивился, когда его не последовало. Затем мистер Бергер присмотрелся к одинокой замочной скважине. Она вовсе не выглядела проржавевшей, и когда он коснулся пальцем края выреза, на коже остался липкий след, пахнущий смазочным маслом. Все это выглядело весьма странно и в немалой степени зловеще.

Мистер Бергер рассудил, что ничего больше не может поделать в настоящий момент. К вечеру еще больше похолодало, и он до сих пор не ужинал. Хотя Глоссом был тихим и безопасным городком, мистера Бергера не радовала перспектива провести всю ночь возле темных окон этой библиотеки, в надежде дождаться появления призрачной женщины и спросить у нее, зачем она с такой настойчивостью пытается броситься под поезд. Помимо всего прочего, мистер Бергер пренеприятнейшим образом оцарапал себе руки, и их требовалось обработать антисептиком.

Поэтому он, бросив прощальный взгляд на библиотеку Кекстона, направился домой в еще большем смятении, чем прежде, и «Пятнистая лягушка» в тот вечер так и не дождалась своего постоянного посетителя.

7

На следующее утро, в начале одиннадцатого, мистер Бергер вернулся к библиотеке Кекстона, справедливо рассудив, что это вполне благопристойное время для визита, и если библиотека все еще работает, он может кого-нибудь там застать. Однако здание выглядело таким же тихим и заброшенным, как и накануне вечером.

Не придумав ничего лучшего, мистер Бергер принялся наводить справки, но без всякого проку. Он не выяснил ничего ни в газетном киоске, ни в бакалейной лавке, ни среди немногочисленных ранних посетителей «Пятнистой лягушки». О да, все эти люди знали о существовании библиотеки, но никто не мог припомнить то время, когда она в действительности работала, назвать имя ее владельца или хотя бы подтвердить, что там до сих пор хранятся книги. Ему предложили обратиться в морхэмскую ратушу, где вели учет имущественных дел для всех окрестных поселений.

Закончилось тем, что мистер Бергер и в самом деле отправился на автомобиле в Морхэм. По дороге он рассуждал о поразительном отсутствии интереса к библиотеке у жителей Глоссома. Казалось, горожане напрочь забыли о ней и никогда бы не вспомнили, если бы не мистер Бергер со своими расспросами. В скором времени эти смутные воспоминания будут снова погребены под грузом забот, что вполне объяснимо – ведь библиотека давно прекратила работу. Гораздо любопытнее то, что в большинстве своем жители города не знали и не желали ничего узнавать о ней, пока мистер Бергер не привлек их внимание. Он уже успел убедиться в чрезвычайной сплоченности глоссомского общества, поскольку ехидные комментарии по поводу галлюцинаций и неоправданной задержки поезда преследовали его даже теперь, когда он спрашивал о библиотеке. Похоже, в городе существовали лишь две разновидности дел и событий: те, что интересовали всех, и те, что не интересовали никого, пока слухи не привлекут к ним внимание публики. Пожилые обитатели Глоссома могли во всех подробностях рассказать о любой странице истории города вплоть до шестнадцатого века, и своя биография имелась здесь у каждого здания, как старинного, так и недавно построенного.

За исключением частной библиотеки Кекстона.

В ратуше Морхэма смогли пролить лишь слабый свет на эту загадку. Собственником здания библиотеки числился некий Фонд Кекстона, в качестве адреса которого был указан почтовый ящик в Лондоне. Фонд исправно оплачивал все счета на собственность, включая муниципальный налог и плату за электричество, и это все, что сумел выяснить мистер Бергер. Его расспросы о библиотеке встречали в Морхэме недоуменными взглядами. Он провел не один час за изучением старых номеров местной еженедельной газеты, начиная от рубежа веков, однако не нашел ни единого упоминания о библиотеке Кекстона.

Уже стемнело, когда мистер Бергер вернулся домой. Он приготовил себе омлет и попытался почитать перед сном, но все мысли его были заняты странным фактом: библиотека существовала и в то же время ее словно не было. Он видел это здание. Оно стояло посреди Глоссома и занимало значительную площадь. Каким же образом немногочисленное городское сообщество могло не замечать его столь долгое время?

Нельзя сказать, что следующий день сложился для мистера Бергера более удачно. Звонки в книжные магазины и библиотеки, включая Большую Лондонскую библиотеку и библиотеку Крэнстона в Рейгейте, старейшую в стране, лишь подтвердили всеобщую неосведомленность относительно Кекстона. В конце концов мистер Бергер поймал себя на том, что беседует с представительницей Ассоциации специализированных библиотек в Британии – организации, о существовании которой он прежде и не подозревал. Библиотечная леди пообещала свериться с отчетами, но признала, что никогда не слышала о Кекстоне, и будет сильно удивлена, если выяснится, что кто-либо другой о нем слышал, учитывая ее энциклопедические познания в этом вопросе, а уж в этом-то мистер Бергер, после часовой лекции по истории библиотечного дела в Англии, не посмел бы усомниться[68].

Он предположил, что и в самом деле ошибся с адресом. В той части города были и другие здания, куда незнакомка могла бы забежать, спасаясь от преследования, однако библиотека Кекстона оставалась наиболее вероятным местом для убежища. Где еще может скрываться женщина, неоднократно пытавшаяся воспроизвести последние мгновения жизни Анны Карениной, как не в старой библиотеке?

Тем вечером, ложась спать, мистер Бергер принял окончательное решение. Он превратится в своего рода детектива и будет тайно наблюдать за частной библиотекой Кекстона до тех пор, пока не разгадает все ее тайны.

8

В скором времени выяснилось, что работа детектива не такое уж приятное занятие. У крутых парней из книг все получалось очень ловко, когда они, сидя в автомобиле или ресторане, могли вести наблюдение в относительно комфортных условиях, особенно если дело происходило в Лос-Анджелесе или каком-либо другом местечке, где всегда тепло и солнечно. Однако все выглядит совсем иначе, когда вы ходите вокруг ветхого здания в маленьком английском городке сырым и холодным февральским вечером, надеясь, что никто из знакомых не пройдет мимо или, чего доброго, какой-нибудь излишне бдительный и деятельный обыватель не сообщит полиции о подозрительном бродяге. Мистер Бергер живо представлял себе, как инспектор Карсуэлл прикуривает, делает затяжку и приходит к заключению, что ему в руки определенно попал человек, одержимый особой формой безумия.

На свое счастье, мистер Бергер отыскал укрытие в старой бондарной мастерской, обеспечивающее ему хороший обзор через обвалившийся участок стены. При этом сам наблюдатель оставался незамеченным. Он перенес сюда одеяло, подушку, флягу с чаем, бутерброды и шоколад, а также две книги. Одну из них – сочинение Джона Диксона Карра под названием «Согнутая петля» – он выбрал для того, чтобы глубже погрузиться в атмосферу детектива, а вторая – «Наш общий друг» – была последней книгой Чарльза Диккенса, которую еще не прочел Бергер. «Согнутая петля» оказалась весьма недурна, хотя и несколько фантастична. Впрочем, мистер Бергер рассудил, что черная магия и роботы едва ли могли вызвать большее удивление, чем две одинаковые попытки самоубийства со стороны одной и той же женщины. Причем первая попытка привела к полному успеху, а вторая – ну, вторая удалась куда в меньшей степени.

День миновал без происшествий. Никто не появлялся в проулке, если не считать копошащейся там крысы. Мистер Бергер закончил читать Диксона Карра и принялся за Диккенса. Это был последний из завершенных романов автора, и от зрелого Диккенса, по сравнению с «Оливером Твистом» и «Посмертными записками Пиквикского клуба», следовало ожидать большей сложности, требующей от читателя терпения и внимания. Когда начало смеркаться, мистер Бергер отложил книгу, не желая привлекать к себе внимание светом фонаря, и выждал еще час в надежде на то, что с наступлением темноты в библиотеке Кекстона начнется какое-то оживление. Однако свет в старом здании так и не загорелся, и мистер Бергер наконец покинул свой пост, направившись к «Пятнистой лягушке», чтобы получить горячий ужин и бодрящий бокал вина.

Он возобновил свою вахту на следующее утро, но решил поменять Диккенса на Вудхауса. Второй день тоже прошел без особых волнений, за исключением внезапного появления маленького терьера. Он начал лаять на мистера Бергера, который безуспешно пытался отогнать пса, пока вдали не раздался пронзительный свисток хозяина. Терьер убежал. День выдался более теплым, чем предыдущий, и это было настоящее благословение небес: утром мистер Бергер проснулся с замерзшими ногами и решил, что наденет два пальто, если погода будет такой же холодной, как накануне.

В сумерках мистера Бергера стали одолевать сомнения в разумности выбранного плана действий. Но он не мог бесцельно бродить по проулку. Это было просто недопустимо. Он прислонился к стене и задремал. Ему снилось, что в библиотеке Кекстона зажглись огни, а по проулку катится поезд, пассажирами которого были одни лишь темноволосые леди с маленькими красными мешочками, и все они готовились совершить самоубийство. Во сне мистер Бергер слышал чьи-то шаги по гравию, а затем по траве, однако, когда он проснулся, звук шагов не исчез. Кто-то шел по проулку. Мистер Бергер приподнялся и устремил взгляд в сторону библиотеки. Он различил на крыльце силуэт незнакомца с саквояжем в руке, а в замочной скважине заскрежетал ключ.

Мистер Бергер стремительно поднялся на ноги, пробрался через пролом в стене и выскочил в проулок. Пожилой мужчина на крыльце библиотеки Кекстона уже провернул ключ в замке. Этот господин с пышными серебристыми усами был ниже среднего роста и носил длинное серое пальто и фетровую шляпу с белым пером. Он с видимой тревогой посмотрел на мистера Бергера и поспешно распахнул дверь.

– Постойте! – крикнул мистер Бергер. – Мне нужно с вами поговорить!

Пожилой джентльмен явно не был расположен ни с кем разговаривать. Он вошел в дверь, но вспомнил, что оставил на крыльце саквояж, и протянул к нему руку. Однако мистер Бергер был тут как тут, и двое взрослых людей устроили неподобающую их возрасту игру в перетягивание каната – каждый дергал за одну ручку саквояжа.

– Немедленно отпустите! – воскликнул старик.

– Ни за что, – ответил мистер Бергер. – Мне нужно поговорить с вами.

– Нужно было позвонить заранее и договориться о встрече.

– Вашего номера нет в телефонной книге.

– Тогда пришлите письмо.

– У вас нет почтового ящика.

– Послушайте, приходите завтра и позвоните в колокольчик.

– Здесь нет никакого колокольчика! – крикнул мистер Бергер, голос которого от огорчения подскочил на целую октаву.

Он в последний раз решительно потянул саквояж на себя и выиграл состязание. В кулаке у старика осталась лишь ручка.

– Вот незадача! – проворчал усатый господин, задумчивая рассматривая свой саквояж, крепко прижатый к груди незваного гостя. – Полагаю, раз так, вы можете войти, но только ненадолго. Я очень занят.

Он отступил в сторону, пропуская мистера Бергера. Теперь, когда ему наконец-то представилась возможность попасть в библиотеку, этот достойный джентльмен испытал приступ острого беспокойства. Внутри было совершенно темно, и кто знает, что ожидало его за дверью? Он предавал себя во власть странного – возможно, сумасшедшего – старика, не имея никакого другого оружия, кроме взятого в заложники саквояжа. Но мистер Бергер уже так далеко зашел в своих поисках, что должен был получить хоть какой-то ответ, если надеялся когда-либо вернуть себе душевное спокойствие. Все еще прижимая к себе саквояж, словно это был спеленутый младенец, Бергер переступил порог библиотеки.

9

В библиотеке зажглись лампы. Они были тусклыми и придавали окружающим предметам желтоватый оттенок, но все же осветили ряды полок, уходящие вглубь. Мистер Бергер сразу уловил тот особый застоявшийся запах, характерный для помещений, где долгие годы, подобно марочным винам, хранились книги. С левой стороны стоял дубовый стол, ящики его были наполнены бумагами, к которым, судя по толстому слою пыли, давно никто не притрагивался. Позади стола виднелась открытая дверь в соседнюю комнату, и мистер Бергер разглядел в ней телевизор и край кровати.

– Послушайте, – начал он, – мне необходимо знать ответ. Я больше не выдержу.

– Чего вы не выдержите?

– Эти женщины, они бросаются под поезд, потом возвращаются и снова пытаются сделать то же самое. Просто немыслимо! Я понятно выражаюсь?

Пожилой джентльмен нахмурился, подергал себя за кончики усов и глубоко вздохнул.

– Не могли бы вы вернуть мне саквояж? – попросил он.

Мистер Бергер отдал свою добычу, старик обошел вокруг стола, поставил саквояж в гостиной, потом возвратился. Тем временем мистер Бергер, по привычке всех книголюбов, принялся изучать содержимое ближайшей полки. Книги были расставлены в алфавитном порядке, и он случайно оказался возле буквы «Д». Здесь была неполная подборка сочинений Диккенса, ограниченная, по-видимому, лишь самыми известными произведениями. «Наш общий друг», как и следовало ожидать, отсутствовал, зато имелся «Оливер Твист», а также «Давид Копперфилд», «Повесть о двух городах» и «Посмертные записки Пиквикского клуба». Все книги выглядели очень старыми. Мистер Бергер взял с полки «Оливера Твиста» и внимательно осмотрел. Переплет из коричневой ткани с золотыми буквами и издательским клеймом на корешке. Титульный лист приписывал авторство Бозу, что указывало на почтенный возраст книги, подтвержденный также и выходными данными: «Ричард Бентли, Лондон, 1838». Мистер Бергер держал в руках первое издание романа.

– Осторожнее, прошу вас, – произнес пожилой джентльмен, беспокойно топтавшийся за спиной у мистера Бергера.

Но тот уже поставил на место «Оливера Твиста» и теперь изучал обложку «Повести о двух городах» – возможно, любимого своего романа у Диккенса. «Чапмен и Холл, 1859», в красном переплете. Тоже первое издание.

Но самое большое удивление вызвал том «Посмертных записок Пиквикского клуба». Он имел очень большой формат, и внутри находились не отпечатанные типографским способом листы, а сама рукопись. Мистер Бергер знал, что большинство автографов Диккенса хранится в Музее Виктории и Альберта, как часть коллекции Фостера, поскольку видел их своими глазами, когда они в последний раз были выставлены на всеобщее обозрение. Остальные принадлежат Британской библиотеке, Музею Уисбеча и Библиотеке Моргана в Нью-Йорке. Фрагменты рукописи «Посмертных записок Пиквикского клуба» входили в коллекцию Нью-Йоркской публичной библиотеки, но, насколько было известно мистеру Бергеру, полной рукописью романа не владел никто.

За исключением, как выяснилось, частной библиотеки Кекстона в Глоссоме.

– Но это ведь… – пробормотал мистер Бергер. – Я хочу сказать, что это ведь не…

Пожилой джентльмен бережно забрал том из рук мистера Бергера и поставил обратно на полку.

– Именно так, – ответил он и посмотрел на мистера Бергера задумчиво, словно изменив мнение о госте, который, очевидно, неплохо разбирался в книгах. – Это она, и у нее здесь хорошая компания.

Старик выразительным жестом указал на ряды полок. Они уходили в темноту, тусклый желтый свет не проникал в глубину библиотеки. Слева и справа от входа виднелись дверные проемы, хотя мистер Бергер не обнаружил дверей, изучая наружную стену здания. Возможно, снаружи их заложили кирпичом, но никаких следов этого он тоже не заметил.

– И все это первые издания? – спросил мистер Бергер.

– Или рукописи. Первых изданий вполне достаточно для наших целей. Рукописи – это скорее для того, чтобы усилить впечатление.

– Если не возражаете, я бы хотел взглянуть на них, – сказал мистер Бергер умоляюще. – Я больше не буду ничего трогать руками. Только посмотрю.

– Как-нибудь позже, – ответил пожилой джентльмен. – Вы еще не объяснили мне, зачем пришли сюда.

Мистер Бергер проглотил комок в горле. После неприятной беседы с инспектором Карсуэллом он никому не рассказывал о своих встречах с той женщиной.

– Дело в том, – начал он, – что я видел, как одна женщина совершила самоубийство, бросившись под поезд. А потом, некоторое время спустя, она снова пыталась сделать то же самое, но я помешал ей. И я думаю, что она могла войти сюда. Точнее говоря, я в этом почти уверен.

– Удивительная история, – сказал пожилой джентльмен.

– Я тоже так думаю, – согласился мистер Бергер.

– И вам известно, кто эта женщина?

– Не совсем, – признался мистер Бергер.

– Но у вас есть предположения?

– Это может показаться странным.

– Несомненно.

– Вы можете посчитать меня безумцем.

– Дорогой мой коллега, мы с вами едва знакомы. Я не осмелюсь делать подобные выводы, пока не узнаю вас получше.

Мистер Бергер подумал, что это вполне справедливо. Он уже зашел так далеко, что пора было заканчивать путешествие.

– Мне и в самом деле пришло в голову, что она могла быть Анной Карениной. – В последнее мгновение мистер Бергер решил подстраховаться: – Или ее призраком, хотя она показалась мне слишком реальной для привидения.

– Она не призрак, – сказал пожилой джентльмен.

– Не призрак… Что ж, я и сам в это не верил. Все говорит о том, что эта женщина существует на самом деле. Полагаю, теперь вы скажете, что она не Анна Каренина.

Пожилой джентльмен снова подергал себя за усы. На его задумчивом лице отразилась внутренняя борьба.

– Нет, – наконец заявил он. – По совести говоря, я не могу отрицать, что она Анна Каренина.

Мистер Бергер наклонился к нему и изрядно понизил голос:

– Значит, она не в своем уме? Как бы вам объяснить… некая особа, считающая себя Анной Карениной?

– Нет, это вы считаете ее Анной Карениной, а она просто знает, что она Анна Каренина.

– Как? – воскликнул мистер Бергер, несколько ошарашенный ответом. – Вы хотите сказать, что она и в самом деле Анна Каренина? Но ведь это же просто персонаж романа Толстого! Ее не существует!

– Но вы только что говорили, что она существует.

– Я сказал, что существует эта женщина.

– И вы решили, что она может быть Анной Карениной.

– Да, но поймите же, многое можно сказать или допустить, но лишь в надежде на то, что найдется более рациональное объяснение.

– Но ведь более рационального объяснения у нас нет?

– Должно быть, – возразил мистер Бергер. – Просто я не могу сейчас думать об этом.

От волнения у него голова пошла кругом.

– Не хотите ли чашечку чая? – предложил пожилой джентльмен.

– Да, – ответил мистер Бергер. – Пожалуй, хочу.

10

Они сидели в гостиной, пили чай из фарфоровых чашечек и ели кекс с орехами, который пожилой джентльмен хранил в жестяной коробке. В камине горел огонь, в углу светила лампа. На стенах висели картины – акварель и масло, очень красивые и очень старые. Многих художников мистер Бергер опознал по стилю. Он не стал бы заключать пари, но все же был уверен, что здесь есть по крайней мере один Тёрнер, один Констебл и два Ромни – портрет и пейзаж.

Пожилой джентльмен представился мистером Гедеоном, он заведовал этой библиотекой. Как он объяснил мистеру Бергеру, его обязанности заключались в том, чтобы хранить и пополнять коллекцию, реставрировать книги по мере необходимости, а также заботиться о персонажах.

Услышав последнюю фразу, мистер Бергер едва не захлебнулся чаем.

– Персонажах? – переспросил он.

– Да, – подтвердил мистер Гедеон.

– О каких персонажах вы говорите?

– О персонажах романов.

– Вы хотите сказать, что они живые?

Мистер Бергер начал сомневаться не только в собственном здравом уме, но и во вменяемости мистера Гедеона; казалось, он томится в плену кошмарного сна, какой может привидеться лишь библиофилу. Однако мистер Бергер продолжал надеяться, что проснется дома, пусть даже и с головной болью, вызванной вдыханием клея с книжных корешков.

– Вы ведь уже видели одну из них, – напомнил мистер Гедеон.

– Позвольте, – возразил мистер Бергер. – Если я встречу человека в карнавальном костюме Наполеона, то не стану рассказывать дома, что видел настоящего Бонапарта.

– У нас нет Наполеона, – сказал мистер Гедеон.

– Нет?

– Нет. Здесь только вымышленные персонажи. Должен признать, что с героями Шекспира все несколько запутанно, и у нас возникали некоторые недоразумения. Здесь нет никаких твердых правил. Если бы они были, вести дела стало бы намного проще. Но, с другой стороны, согласитесь, литература не сводится к одним лишь правилам. Представьте, насколько унылой была бы она тогда.

Мистер Бергер уставился в свою чашку, словно надеялся по расположению чайных листьев познать всю суть вещей. Когда из этого ничего не вышло, он поставил чашку на стол, скрестил пальцы и смирился с неизбежным.

– Хорошо, – произнес он. – Расскажите мне о персонажах…

– Так всегда бывает с публикой, – сказал мистер Гедеон. – В какой-то момент отдельные персонажи становятся привычными и хорошо знакомыми – причем не только для читателей, но и для тех, кто не больно-то дружит с литературой, – и начинают жить своей жизнью.

Возьмите, к примеру, Оливера Твиста. Людей, знающих о нем, намного больше, чем тех, кто прочитал одноименную книгу. Это так же справедливо и для Ромео и Джульетты, и для Робинзона Крузо, и для Дон Кихота. Назовите их имена любому, даже не слишком образованному человеку, и тот, вне зависимости от того, читал он эти книги или нет, скажет, что Ромео и Джульетту погубила роковая любовь, Робинзон Крузо много лет провел на необитаемом острове, а Дон Кихот что-то там не поделил с ветряными мельницами. Вы услышите от каждого, что Макбет слишком высоко вознесся, Эбенезер Скрудж в конце концов встал на путь исправления, а д’Артаньян, Атос, Портос и Арамис были мушкетерами.

Следует признать, что количество литературных героев, достигших такой известности, весьма ограниченно. Само собой разумеется, все они попадают сюда. Но вы будете удивлены, узнав, сколько людей могли бы многое вам рассказать о Тристраме Шенди, или о Томе Джонсе, или о Джее Гэтсби. Честно говоря, я не могу с уверенностью сказать, где находится точка перехода. Я только знаю, что в определенный момент известность персонажа становится достаточной для того, чтобы он начал самостоятельное существование, и когда это случается, каждый из них появляется либо в самой частной библиотеке Кекстона, либо поблизости от нее. Так происходит всегда, с тех самых пор, как мистер Кекстон основал первую библиотеку, незадолго до своей смерти в тысяча четыреста девяносто втором году. Легенда утверждает, что эта идея пришла ему в голову в тысяча четыреста семьдесят седьмом, когда на пороге его дома появилось несколько паломников Чосера.

– Несколько? – повторил мистер Бергер. – Но не все?

– Всех никто не помнит, – объяснил мистер Гедеон. – Кекстону повстречались Мельник, Мажордом, Рыцарь, Вторая монахиня и Батская ткачиха. Они о чем-то спорили на его дворе. Убедившись, что это не актеры и не сумасшедшие, Кекстон понял, что должен найти для них какое-нибудь пристанище. Он вовсе не хотел, чтобы его обвинили в колдовстве и прочей подобной чепухе, а врагов у него хватало: там, где есть книги, всегда найдутся не только их любители, но и ненавистники.

Поэтому Кекстон приобрел деревенский дом и разместил там часть своей библиотеки. Он даже выделил средства для финансирования библиотеки после своей смерти, которые мы продолжаем использовать и по сей день. По существу, мы просто повышаем цену там, где нужно было понизить, и понижаем, где нужно было повысить.

– Не уверен, что понял вас, – признался мистер Бергер.

– На самом деле все просто. Мы проводим эти операции с половинами пенса и дробными частями цента, лиры и прочих мелких монет. Скажем, если писателю должны заплатить гонорар в размере девяти фунтов, десяти шиллингов и шести с половиной пенсов, половина пенса отнимается в нашу пользу. Точно так же, если компания должна издателю семнадцать фунтов, восемь шиллингов и семь с половиной пенсов, она платит восемь пенсов. Так происходит всегда, с каждой проданной книгой. Мы имеем дело только с долями пенса, но если собирать их со всего мира, получится сумма, более чем достаточная для финансирования Фонда, поддержки библиотеки и содержания персонажей. Это настолько укоренилось во всей системе книготорговли, что никто уже ничего не замечает.

Такой ответ озадачил мистера Бергера. Составляя реестр закрытых счетов, он не имел возможности ознакомиться с подобными бухгалтерскими хитростями. Тем не менее все выглядело вполне логично.

– И что же это за Фонд?

– О, Фонд – это всего лишь название, которым удобно пользоваться. На самом деле Фонда никогда не было, во всяком случае, такого, в котором числились какие-либо сотрудники. Вот он, весь Фонд, целиком и полностью. Я и есть Фонд. А когда я умру, Фондом станет другой библиотекарь. Здесь не так уж и много работы. Мне редко приходится даже подписывать счета.

Вся эта структура финансового обеспечения библиотеки была, разумеется, весьма оригинальной, но мистера Бергера больше интересовал другой вопрос.

– Я хотел бы вернуться к теме персонажей… Они прямо здесь и живут?

– О да, именно так. Как я уже объяснял, в нужное время они появляются где-то поблизости. Поначалу многие из них пребывают в растерянности, но со временем привыкают и начинают обживаться. И одновременно с ними появляется первое издание соответствующего произведения, в оберточной бумаге, перевязанное тесемкой. Мы помещаем книгу на полку и следим, чтобы с ней все было в порядке. Это жизнеописание героя, вся его история запечатлена на этих страницах.

– А как насчет циклов произведений? – поинтересовался мистер Бергер. – О Шерлоке Холмсе, например. Полагаю, он тоже где-то здесь?

– Конечно, – ответил мистер Гедеон. – Мы обозначили его комнату номером двести двадцать один «бэ», чтобы он чувствовал себя как дома. Доктор Ватсон живет по соседству с ним. В данном случае я совершенно уверен, что библиотека получила полную коллекцию первых изданий канонических рассказов.

– Вы имеете в виду рассказы Конан Дойла?

– Да. Все, что написано после смерти Конан Дойла в тысяча девятьсот тридцатом году, в счет не идет. Точно так же и с другими культовыми персонажами. Как только умирает их настоящий создатель, история героев заканчивается. В этом заинтересованы и мы, и они сами. Книги других авторов, заимствующих чужих персонажей, мы не учитываем. Иначе все вышло бы из-под контроля. Думаю, нет нужды уточнять, что персонажи не появляются здесь, пока их создатели не умерли. До тех пор с ними еще могут произойти какие-то изменения.

– Должен признаться, что все это чрезвычайно трудно осознать, – сказал мистер Бергер.

– Мой дорогой коллега… – Мистер Гедеон успокаивающе похлопал мистера Бергера по плечу. – Можете не сомневаться, вы не один такой. Я чувствовал то же самое, когда впервые оказался здесь.

– А как вы здесь оказались?

– Я встретил Гамлета на остановке автобуса номер сорок восемь «бэ», – ответил мистер Гедеон. – Должно быть, бедняга провел там немало времени. Мимо прошло по меньшей мере восемь автобусов, но он не сел ни в один из них. Полагаю, этого и следовало ожидать. Вполне в его характере.

– И что вы сделали?

– Я заговорил с ним, хотя он действительно был склонен произносить монологи, так что мне пришлось запастись терпением. Откровенно говоря, теперь мне кажется странным, что я не обратился в полицию и не рассказал о чрезвычайно возбужденном молодом человеке, воображающем себя Гамлетом. Но я, видите ли, всегда любил Шекспира, и этот человек на автобусной остановке совершенно очаровал меня. К концу монолога я безоговорочно поверил ему, затем помог вернуться сюда и передал на попечительство библиотекаря. Им тогда был старина Хэдли, мой предшественник. Мы с ним выпили чаю, как с вами сегодня, и с этого все началось. Когда Хэдли ушел на покой, я занял его место. Проще простого.

Мистеру Бергеру это вовсе не казалось таким простым. Наоборот, представлялось загадкой почти космического масштаба.

– Можно мне… – начал было он, но осекся. Ему вдруг пришло в голову, что просьба крайне необычна, и он сомневался, имеет ли на это право.

– Посмотреть на них? – закончил за него мистер Гедеон. – Да ради бога! Только прихватите с собой пальто. Думаю, там довольно холодно.

Мистер Бергер так и сделал. Он прошел вслед за мистером Гедеоном мимо полок, на ходу отмечая названия книг. Ему очень хотелось коснуться каждой из них, погладить, словно кошку, но он сдерживал себя. В конце концов, если верить мистеру Гедеону, его ждет еще более удивительная встреча с миром литературы.

11

Все оказалось немного скучнее, чем ожидал мистер Бергер. У каждого персонажа была своя чистенькая комнатка, обставленная в соответствии с обычаями того времени. Мистер Гедеон объяснил, что никто специально не размещал персонажей по авторам и историческим эпохам, поэтому здесь нет отдельных флигелей, полностью предоставленных героям Диккенса или Шекспира.

– Мы пробовали так делать раньше, но ничего не вышло, – продолжил мистер Гедеон. – Даже хуже, это привело к ссорам и отвратительным дракам. Персонажи наделены отменной интуицией в подобных делах, и я разрешаю им самим выбирать место.

Мы прошли мимо комнаты номер 221-б, в которой Шерлок Холмс, по-видимому, пребывал в состоянии наркотической прострации, в то время как за стенкой Том Джонс проделывал с Фанни Хилл нечто такое, что рука не поднимается описывать. Также мистер Бергер видел задумчивого Хитклиффа и Фейгина со следом веревки на шее, но большинство персонажей просто дремали, словно животные в зоопарке.

– Многие из них спят, – сказал мистер Гедеон. – Кое-кто не просыпается по нескольку лет и даже десятилетий. Они не испытывают голода, но едят с удовольствием, чтобы избавиться от монотонности жизни. Полагаю, в силу привычки. Мы стараемся не давать им вина. От этого они становятся буйными.

– Но они понимают, что они вымышленные персонажи? – спросил мистер Бергер.

– О да. Некоторые из них воспринимают это легче других, но все в конце концов осознают, что их жизнь кем-то уже описана, а их воспоминания – всего лишь плод литературной фантазии. Впрочем, как я уже говорил, с историческими лицами дело выглядит более запутанным.

– Но вы же утверждали, что сюда попадают только вымышленные персонажи, – возразил мистер Бергер.

– Как правило, так и происходит, но верно и то, что некоторые герои книг становятся более живыми, чем их исторические прототипы. Возьмите, к примеру, Ричарда Третьего. По большей части его образ сформирован пьесой Шекспира и пропагандой Тюдоров, так что в некотором смысле он вымышленный персонаж. И наш герой прекрасно осознает, что он не подлинный король Англии, но все же Ричард Третий. С другой стороны, в глазах общества настоящим выглядит именно он, а не результат более позднего пересмотра характера и деяний Ричарда Третьего. Однако это скорее исключение, чем правило; лишь немногим историческим личностям удается подобная метаморфоза. И это к лучшему, иначе у нас здесь яблоку было бы негде упасть.

Мистера Бергера давно уже занимал вопрос о внутреннем пространстве библиотеки, и сейчас наступил подходящий момент, чтобы все выяснить.

– Я заметил, что изнутри здание больше, чем кажется снаружи, – сказал он.

– Это весьма занятно, – ответил мистер Гедеон. – Похоже, внешний облик здания не играет никакой роли – с приходом каждого нового персонажа пространство будто увеличивается. Я часто думал о том, как такое возможно, и полагаю, что нашел удовлетворительный ответ. Это естественное следствие способности любого книжного магазина или библиотеки вобрать в себя целые миры и вселенные, помещенные под обложками книг. В каком-то смысле любая библиотека или книжный магазин не имеют границ. Наша библиотека лишь доводит эту идею до логического завершения.

Они прошли мимо двух комнат, убранных с кричащей роскошью, но производящих определенно мрачное впечатление. В одной из них сидел и читал книгу человек с мертвенно-бледным лицом, бережно переворачивая страницы пальцами с необычайно длинными ногтями. Он оглянулся на проходящих, и губы его чуть раздвинулись, обнажая пару длинных клыков.

– Это граф, – обеспокоенно произнес мистер Гедеон. – На вашем месте я бы здесь не останавливался.

– Вы хотите сказать, что это граф Дракула, персонаж Стокера? – уточнил мистер Бергер, поневоле раскрыв рот от удивления.

В обведенных красными кругами глазах графа бесспорно ощущался некий магнетизм. Ноги мистера Бергера сами понесли его к двери, а хозяин комнаты отложил книгу в сторону, чтобы поприветствовать его.

Мистер Гедеон дернул гостя за правую руку.

– Я же предупредил, что здесь лучше не останавливаться, – проворчал он. – Вы ведь не хотите остаться один на один с графом? Он непредсказуем. Говорит, что давно оставил в прошлом все эти вампирские глупости, но я бы не стал ему доверять.

– Я правильно понимаю, что он не может выйти наружу? – спросил мистер Бергер, по-иному взглянув на свою привычку к вечерним прогулкам.

– Нет, это особый случай. Мы держим подобные книги взаперти, и эта уловка, похоже, удерживает и самих персонажей.

– Но некоторые все-таки выходят, – отметил мистер Бергер. – Вы повстречали Гамлета, а я – Анну Каренину.

– Да, и это самое удивительное. В большинстве своем персонажи пребывают в своеобразном застое. Подозреваю, что многие из них, оставшись одни, просто закрывают глаза и вспоминают свою литературную жизнь. Однако у нас проводятся довольно оживленные турниры по бриджу, да и рождественские мистерии всем очень нравятся.

– Но как же ваши постояльцы все-таки выходят наружу?

Мистер Гедеон пожал плечами:

– Не знаю. Я держу двери на замке и сам отлучаюсь крайне редко. И сейчас я просто взял отпуск на несколько дней, чтобы навестить моего брата в Бутле. Но за все годы, что я служу в этой библиотеке, я отсутствовал не более месяца. Да и зачем мне куда-то уходить? У меня здесь есть книги для чтения и персонажи для разговоров. Я могу исследовать целые миры, не выходя из этих стен.

Закончив фразу, мистер Гедеон подошел к закрытой двери и вежливо постучал.

– Oui?[69] – послышался изнутри женский голос.

– Madame, vous avez un visiteur[70], – сказал мистер Гедеон.

– Bien. Entrez, s’il vous plait[71].

Мистер Гедеон открыл дверь, за ней стояла та самая женщина, которая на глазах у мистера Бергера бросилась под поезд и которой он позже в каком-то смысле спас жизнь. Она была в простом черном платье – возможно даже, именно в том, что так очаровало Кити в романе, – волосы ее были не убраны, а шею украшала нитка жемчуга. Казалось, даму напугало появление мистера Бергера, но он понял, что она его узнала.

Он успел слегка забыть французский, но кое-что сумел выудить из своей памяти.

– Madame, je m’appelle Monsieur Berger, et je suis enchanté de vous rencontrer[72].

– Non, tout le plaisir est pour moi, Monsieur Berger, – ответила Анна после недолгой паузы. – Vous vous assiérez, s’il vous plait[73].

Они сели и завели учтивую беседу. Мистер Бергер постарался в самых тактичных выражениях объяснить, что стал свидетелем недавнего происшествия на железной дороге и был потрясен. Анна с огорченным видом рассыпалась в извинениях за все волнения, какие невольно могла ему доставить, но мистер Бергер заявил, что это пустяки и что он больше переживал за нее, чем за себя. А когда, продолжал он, на его глазах была предпринята вторая попытка – если слово «попытка» применимо для действия, которое уже прежде увенчалось успехом, – он почувствовал, что обязан вмешаться.

Первоначальная неловкость скоро прошла, и беседа потекла живее. Мистер Гедеон вернулся с чаем и кусочком кекса, но они едва заметили его появление. Мистер Бергер неожиданно осознал, что понемногу вспоминает французский, а Анна за проведенные в библиотеке годы весьма понаторела в английском. Они проговорили до поздней ночи, потом мистер Бергер наконец взглянул на часы и извинился за то, что отнял у Анны так много времени. Она ответила, что наслаждалась его обществом и в любом случае не привыкла много спать. Он поцеловал ей руку и спросил, можно ли навестить ее завтра, и она охотно дала разрешение.

На обратном пути мистер Бергер не столкнулся с серьезными трудностями, если не считать попытку Фейгина украсть у него кошелек. Старый негодяй еще и оправдывался – мол, привычка, что поделаешь. Мистера Гедеона Бергер нашел в гостиной: пожилой джентльмен дремал в кресле. Мистер Бергер осторожно разбудил библиотекаря, тот открыл входную дверь и выпустил гостя.

– С вашего позволения, – сказал мистер Бергер, стоя на крыльце, – я хотел бы завтра прийти сюда и еще раз побеседовать с вами и госпожой Карениной. Если, конечно, это не причинит вам излишнего беспокойства.

– Совсем никакого беспокойства, – ответил мистер Гедеон. – Просто постучите в окно. Я буду здесь же.

С этими словами он закрыл дверь, а мистер Бергер, чувствуя себя одновременно смущенным и счастливым, как никогда в жизни, вернулся домой и уснул глубоким и спокойным сном.

12

На следующее утро, умывшись и позавтракав, мистер Бергер поспешил в библиотеку Кекстона. Он принес с собой свежую выпечку, купленную в местной пекарне, чтобы пополнить припасы мистера Гедеона, а также томик русской поэзии в переводе на английский. Эта книга чрезвычайно ему нравилась, но теперь он загорелся желанием подарить ее Анне. Удостоверившись, что никто не наблюдает за ним, мистер Бергер свернул в переулок, дошел до библиотеки и постучал в окно. На мгновение его охватил страх при мысли о том, что мистер Гедеон мог за ночь перевести куда-то и книги, и персонажей, и все прочее – из опасения, что новое знакомство может обернуться большими неприятностями, поскольку мистер Бергер узнал тайну библиотеки. Но пожилой джентльмен открыл дверь, явно довольный возвращением вчерашнего гостя.

– Хотите чаю? – предложил мистер Гедеон.

Мистер Бергер согласился, несмотря на то что уже позавтракал и ему не терпелось снова увидеться с Анной. Однако у него накопилось немало вопросов к мистеру Гедеону, и часть из них касалась именно госпожи Карениной.

– Почему она это делает? – спросил он, как только они с мистером Гедеоном поделили на двоих яблочный пирожок.

– А что она делает? – удивился мистер Гедеон. – Ах, вы хотите знать, почему Анна бросается под поезд? – Он подобрал крошку с жилета, положил ее на тарелку и продолжил: – В первую очередь, должен заметить, что это не вошло у нее в привычку. За все годы, что я служу здесь, она проделывала подобное не больше десяти раз. Нельзя не признать, что эти случаи участились, и я поговорил с ней, надеясь оказать какую-либо помощь, но она, видимо, и сама не знает, что побуждает ее вновь и вновь переживать свои последние мгновения, описанные в романе. Другие персонажи тоже иногда возвращаются к моменту своей гибели – например, этим, похоже, одержимы все герои Томаса Гарди, – но лишь Анна на самом деле восстанавливает сцену смерти. Я могу только поделиться своими соображениями по этому вопросу, и вот что я вам скажу: она заглавный персонаж, и жизнь ее настолько трагична, а смерть настолько ужасна, что они глубоко отпечатались в памяти как читателей, так и ее самой. Все дело в том, как написана книга. Книги обладают удивительной силой. Теперь вы не можете не понимать этого. Вот почему мы так тщательно храним первые издания. В них раз и навсегда определены судьбы героев. Между книгами и персонажами, появившимися здесь вместе с ними, существует очевидная связь. – Мистер Гедеон поерзал в кресле и скривил губы. – Позвольте поделиться с вами, мистер Бергер, тем, о чем я не рассказывал никому, – снова заговорил он. – Несколько лет назад у нас потекла крыша. Щель была невелика, но ведь и этого бывает достаточно. Даже незначительное количество воды, капающей несколько часов подряд, может натворить много бед, а я, как назло, отлучился в Морхэм. Был в кинотеатре. Понимаете, перед самым уходом я выложил на стол рукописи «Алисы в Стране чудес» и «Моби Дика».

– «Моби Дик»? – удивился мистер Бергер. – Я и не знал, что эта рукопись сохранилась.

– Должен признать, история необычная, – сказал мистер Гедеон. – В какой-то мере это связано с путаницей между американским и британским первыми изданиями. Американское издательство «Харпер и братья» набирало текст по рукописи, а британское «Бентли» – уже по американским гранкам, однако между ними обнаружилось около шестисот отличий. В тысяча восемьсот пятьдесят первом году, еще до того, как американский издатель дал окончательное согласие, Мелвилл сам внес правки в готовые гранки для британского издания, добавил заключительную часть, а также воспользовался случаем, чтобы переписать некоторые эпизоды. Так что же считать первым изданием, которое должно храниться в нашей библиотеке? Американское, основанное на рукописи, или британское, выпущенное с учетом переработки? Фонд решил приобрести британское издание, а на всякий случай еще и рукопись. Когда капитан Ахав появился в библиотеке, вместе с ним появились и оба источника.

– А рукопись «Алисы в Стране чудес»? Насколько я понимаю, она находится в собрании Британского музея?

– Мне представляется, что это был ловкий фокус, – ответил мистер Гедеон. – Как вы, вероятно, помните, преподобный Доджсон подарил рукопись Алисе Лиддел, но той пришлось продать ее, чтобы уплатить налог на наследство после смерти ее супруга в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. «Сотбис», действуя от ее имени, предложил начальную цену в четыре тысячи фунтов. Разумеется, рукопись ушла за сумму, почти в четыре раза бо́льшую, которую уплатил американский покупатель. В этот момент вмешался Фонд, и вместо рукописи в Америку отправили ее точную копию.

– Значит, в Британском музее сейчас хранится фальшивка?

– Не фальшивка, а более поздняя копия, сделанная рукой самого Доджсона по наущению Фонда. В те времена Фонд думал на много шагов вперед, и я стараюсь поддерживать эту традицию. Я всегда присматриваю за книгами и персонажами, которые могут ускользнуть от нас. Так что Фонд был крайне заинтересован в приобретении оригинальной «Алисы» Доджсона. Понимаете, столько культовых персонажей, и еще иллюстрации. Очень мощная рукопись. Но все это к делу не относится. Обе рукописи не требовали особого внимания – разве трудно смахнуть накопившуюся пыль или обернуть сокровище в полиэфирную пленку?.. Но когда я вернулся из Морхэма, то едва не закричал от ужаса. Вода с потолка попала на драгоценные листы – всего несколько капель, не более, но они размыли чернила «Моби Дика», и те перетекли на страницу «Алисы».

– И что случилось дальше? – спросил мистер Бергер.

– Целый день во всех изданиях «Алисы в Стране чудес» на чаепитии у Болванщика присутствовал кит, – мрачно сообщил мистер Гедеон.

– Что? Не замечал ничего подобного.

– Никто не замечал, кроме меня. Я целый день очищал эту страницу и в конце концов удалил с нее все следы чернил Мелвилла. «Алиса в Стране чудес» вернулась в прежнее состояние, но в тот день во всех книгах и критических статьях упоминалось о белом ките на чаепитии.

– Подумать только! Значит, книги подвержены изменениям?

– Только рукописи, хранящиеся в нашей библиотеке, но они, в свою очередь, могут повлиять на другие издания. Это не просто библиотека, мистер Бергер, это прабиблиотека. Она имеет дело с редкими книгами и их персонажами. Вот почему мы так бережно храним свою коллекцию. Мы обязаны это делать. Ни одну книгу нельзя считать чем-то неизменным. Каждый человек читает книгу по-своему, и она по-разному воздействует на каждого читателя. Но здесь собраны особенные книги. Из них вышли все последующие издания. И вот что я скажу вам, мистер Бергер: не проходит и дня, чтобы эти книги не преподнесли мне новый сюрприз, и это истинная правда.

Однако мистер Бергер больше не слушал собеседника. Он снова задумался об Анне Карениной, о ее ужасных последних мгновениях, когда поезд уже приближался к ней, о том страхе и той боли, на которые она обречена по сюжету одноименного романа.

Но оказывается, содержание книг не остается неизменным. Они открыты не только для различающихся версий, но и для прямых исправлений.

Сама судьба персонажа может стать иной.

13

Мистер Бергер не стал пороть горячку. Он не считал себя лицемером и теперь пытался оправдаться в собственных глазах. Да, он старался завоевать доверие мистера Гедеона, однако не только потому, что горел желанием избавить Анну Каренину от очередных сцен гибели под колесами поезда. Просто мистеру Бергеру нравилось общество пожилого джентльмена, не говоря уже о восхищении самой библиотекой Кекстона.

В этом было зерно истины. Мистер Бергер действительно получал удовольствие от общения с мистером Гедеоном, поскольку тот был неистощимым кладезем информации о библиотеке и об истории его предшественников на этой должности. К тому же вряд ли нашелся бы хоть один любитель книг, которого не очаровало бы это собрание. Каждый проведенный здесь день открывал новые сокровища – многие из них были приобретены исключительно в силу своей редкости и ценности, а не из-за прямой связи с персонажами. Такие как, например, аннотированные рукописи, относящиеся к периоду до изобретения книгопечатания, включая поэтические произведения Донна, Марвелла и Спенсера. Не один, а сразу два экземпляра Первого фолио Шекспира, один из которых принадлежал самому Эдварду Найту – суфлеру «Слуг короля» и предполагаемому корректору вошедших в издание рукописей. Сохранились сделанные от руки исправления ошибок, вкравшихся в его личный экземпляр, поскольку Первое фолио продолжало корректироваться в процессе напечатания, так что каждая книга могла иметь отличия от остальных. И наконец, наброски к так и не законченным главам «Тайны Эдвина Друда», принадлежавшие, как подозревал мистер Бергер, перу самого Диккенса.

Этот редкий экспонат мистер Бергер отыскал в папке с еще не внесенными в каталог рукописями, где хранилась также отброшенная Фрэнсисом Скоттом Фицджеральдом версия заключительных глав «Великого Гэтсби», в которой за рулем в момент гибели Миртл сидел Гэтсби, а не Дэзи. Мистер Бергер видел его мельком, когда направлялся к Анне Карениной. Жилище Гэтсби было одним из чудес библиотеки и состояло из раздевалки и бассейна, который, впрочем, выглядел не слишком привлекательно из-за испачканного в крови надувного матраса.

Гэтсби казался довольно симпатичным, но вид имел измученный. Находка альтернативного окончания книги, которой Гэтсби, подобно Анне Карениной, дал свое имя, заставила мистера Бергера задуматься над тем, что могло произойти, если бы Фицджеральд опубликовал эту версию вместо конечного варианта, в котором за рулем роковой ночью находилась Дэзи. Изменило бы это судьбу Гэтсби? Мистер Бергер решил, что нет: в бассейне по-прежнему плавал бы запачканный кровью матрас, но конец Гэтсби представлялся бы тогда менее трагическим и менее возвышенным.

Однако сама возможность рассуждать о подобной метаморфозе укрепила в мистере Бергере веру в то, что Анну можно спасти, и он все больше времени проводил в отделе, посвященном творчеству Толстого. Бергер погрузился в историю написания «Анны Карениной», и его исследования показали, что даже этот роман, который и Достоевский, и Набоков назвали безупречным, при первой публикации не миновали трудности. Начиная с 1873 года его печатали по частям в журнале «Русский вестник»[74], и редакционные споры по поводу заключительной его части означали, что роман тогда еще не принял тот окончательный вид, в каком был издан отдельной книгой в 1878 году. В библиотеке хранились как журнальный вариант, так и первое книжное издание, однако познания мистера Бергера в русском языке были, мягко говоря, ограниченными, и он не решился связываться с оригиналом. Первое издание на английском, выпущенное «Томасом Кроуэллом и К°» в Нью-Йорке в 1886 году, как он рассудил, вполне подойдет для его намерений.

Проходили недели и месяцы, но мистер Бергер бездействовал. Мало того что он страшился этого замысла – как же, переписать одно из величайших произведений мировой литературы! – так еще и мистер Гедеон никуда не отлучался из библиотеки. Он так и не рискнул доверить мистеру Бергеру ключи и по-прежнему не спускал глаз со своего гостя. Тем временем мистер Бергер заметил, что Анна с каждым днем становится все более неуравновешенной и порой, во время обсуждения книг или музыки, а также нечастых посиделок за вистом или покером, вдруг отстраняется и начинает шептать имена своих детей или возлюбленного. К тому же она неоднократно проявляла нездоровый интерес к железнодорожному расписанию.

Наконец судьба подарила мистеру Бергеру возможность, которую он так долго искал. Брат мистера Гедеона тяжело заболел, и его расставание с этим миром было, как говорится, неизбежным. Мистер Гедеон заторопился в дорогу, надеясь застать брата в живых, и после недолгих колебаний поручил заботу о библиотеке Кекстона мистеру Бергеру. Мистер Гедеон оставил ему ключи и номер телефона своей невестки в Бутле на случай крайней необходимости, а затем умчался, чтобы успеть на вечерний северный экспресс.

Впервые оставшись в библиотеке в одиночестве, мистер Бергер открыл чемоданчик, собранный им после звонка от мистера Гедеона, и извлек оттуда бутылку бренди и свою любимую перьевую ручку. Он налил себе большой бокал бренди – больше, чем требовало благоразумие, как он сам позднее признал, – взял с полки кроуэлловское издание «Анны Карениной», положил на стол мистера Гедеона и раскрыл на нужной странице. Затем сделал глоток бренди, второй, третий… В конце концов мистер Бергер намеревался изменить одно из лучших произведений литературы, так что немного спиртного, как он считал, пошло бы ему только на пользу.

Он посмотрел на почти опустевший бокал и снова наполнил его. Еще один подбадривающий глоток – и мистер Бергер снял колпачок с ручки. Прошептав безмолвную молитву богу литературы, он тремя резкими штрихами вычеркнул один-единственный фрагмент.

Дело было сделано.

Мистер Бергер снова глотнул бренди. Все получилось легче, чем он ожидал. Он подождал, пока высохнут чернила на издании Кроуэлла, и вернул книгу на полку. К этому моменту мистер Бергер был уже более чем «слегка навеселе». Когда он подходил к столу, на глаза ему попалось название: «Тэсс из рода д’Эрбервилей». Это было первое издание романа Томаса Гарди, «Осгуд, Макилвейн и К°», Лондон, 1891 год.

Мистеру Бергеру всегда внушал отвращение финал «Тэсс».

«Ну что ж, – подумал он, – семь бед – один ответ».

Мистер Бергер снял книгу с полки и сунул под мышку. Затем он с воодушевлением принялся за исправление пятьдесят восьмой и пятьдесят девятой глав. Он трудился всю ночь, и когда наконец заснул, забаррикадированный томами, бутылка бренди была пустой.

По правде говоря, мистер Бергер немного хватил через край.

14

В истории частной библиотеки Кекстона этот короткий период, последовавший за «исправлениями» мистера Бергера, известен под названием «сумятица», и рассматривают его как наглядный урок, объясняющий, почему подобных экспериментов следует избегать.

Брат мистера Гедеона чудесным образом пошел на поправку, причем настолько уверенно, что даже пригрозил своим врачам немедленным судом. И первую подсказку о том, что возникли непредвиденные обстоятельства, пожилой библиотекарь получил, когда спешил на обратный поезд в Глоссом. Проходя мимо Ливерпульского театра, мистер Гедеон обнаружил, что там давали комедию «Макбет». Он бросил повторный взгляд на афишу и тут же ринулся на поиски ближайшего книжного магазина. Там он без труда отыскал экземпляр комедии «Макбет», вместе с комментариями, характеризующими ее как «одну из самых трудных для понимания поздних пьес Шекспира, где причудливо переплетаются сцены насилия и неуместный юмор, граничащий с ранним альковным фарсом».

– Господи! – воскликнул мистер Гедеон. – Что он натворил? Точнее говоря, что он еще натворил?

Старый джентльмен задумался, вспоминая, какими романами и пьесами мистер Бергер был особенно недоволен. Кажется, он говорил, что плакал, читая последние страницы «Повести о двух городах». Проверка книги показала, что теперь она заканчивалась так: Сидни Картон спасается от гильотины, улетая на дирижабле, который пилотирует Алый Первоцвет, а в комментариях сообщается, что эта сцена послужила источником вдохновения для целого цикла романов баронессы Орци.

– Боже мой, – простонал мистер Гедеон.

Следующим был Гарди.

Роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» теперь завершался побегом Тэсс из тюрьмы, который организовал Энджел Клэр при помощи команды взрывников, а в финале «Мэра Кэстербриджа» Майкл Хенчард поселился в увитом розами домике, по соседству со своей недавно вышедшей замуж падчерицей, и занялся разведением щеглов. В заключительных сценах «Джуда Незаметного» Джуд Фаули вырвался из лап Арабеллы и выжил после своего отчаянного похода к Сью в морозную погоду, а потом они оба убежали и благополучно поселились в Истборне.

– Это ужасно, – вздохнул мистер Гедеон, хотя в глубине души не мог не признать, что предпочел бы такой финал тому, что описан у Томаса Гарди.

Наконец очередь дошла и до «Анны Карениной». Мистеру Гедеону понадобилось немало времени, чтобы найти изменения, поскольку здесь они были более тонкими: всего лишь удаление небольшого фрагмента текста вместо откровенного и весьма бездарного переписывания. Это тоже было плохо, но, по крайней мере, не вызывало вопроса, почему Бергер решился на такой поступок. Если бы мистер Гедеон испытывал подобные чувства к героине, вверенной его заботам, то, возможно, и сам нашел бы в себе мужество вмешаться. Ему приходилось видеть, как литературные герои страдают по воле бессердечных авторов, и не в последнюю очередь Гарди с его безысходностью. Но главной обязанностью мистера Гедеона были и оставались книги. Все следовало привести в порядок, какими бы благими намерениями ни руководствовался мистер Бергер.

Мистер Гедеон положил том «Анны Карениной» обратно на полку и направился к вокзалу.

15

Наутро мистер Бергер проснулся, мучимый ужасным похмельем. Ему даже не сразу удалось вспомнить, где он находится, не говоря уже о том, чем он здесь занимался. Во рту у него пересохло, голова раскалывалась от боли, шея и спина затекли, поскольку он заснул прямо за столом мистера Гедеона. Он заварил себе чай, приготовил тосты, каким-то образом ухитрился проглотить бо́льшую часть завтрака, и только затем в ужасе уставился на груду первых изданий, над которыми надругался накануне ночью. У мистера Бергера возникло неясное подозрение, что эта пирамида не отражает в полной мере размер его вчерашних деяний, поскольку он смутно припоминал, как возвращал некоторые исправленные книги на полку, весело напевая себе под нос. Но будь он проклят, если в памяти у него сохранились их названия! Совершенно разбитый и напуганный, мистер Бергер рассудил, что у него нет никаких причин оставаться в бодрствующем состоянии. Вместо этого он свернулся калачиком на диване в робкой надежде, что, когда он снова откроет глаза, литературный мир сам собой придет в порядок и его голова, возможно, уже не будет болеть так сильно. Лишь об одном сделанном изменении он нисколько не сожалел – и оно касалось «Анны Карениной». В этом случае его пером управляла любовь.

Когда он пробудился, перед ним стоял мистер Гедеон. Лицо пожилого библиотекаря отражало причудливую смесь негодования, разочарованности и немалой доли жалости.

– Нам необходимо поговорить, мистер Бергер, – произнес он. – Но, учитывая все обстоятельства, вы, вероятно, захотите сначала освежиться.

Мистер Бергер поплелся в ванную, умыл лицо и окатился до пояса холодной водой. Затем почистил зубы, расчесал волосы и постарался придать себе по возможности цивилизованный вид. Он чувствовал себя как приговоренный, надеющийся произвести приятное впечатление на своего палача. Вернувшись в гостиную, мистер Бергер уловил аромат крепкого кофе. Чай в его случае вряд ли возымел бы должное действие.

Он сел напротив мистера Гедеона, внимательно изучавшего оставленные на столе первые издания, и теперь к ярости пожилого библиотекаря уже не примешивались прочие эмоции.

– Это вандализм! – воскликнул он. – Вы хотя бы осознаете, что натворили? Мало того что осквернили мир литературы и изменили истории персонажей, находящихся под нашей опекой, так еще и повредили коллекцию библиотеки. Как может человек, называющий себя книголюбом, докатиться до подобного?

Мистер Бергер не осмеливался взглянуть в глаза библиотекарю.

– Я сделал это ради Анны, – признался он. – Просто не мог больше видеть, как она страдает.

– А все остальные? – спросил мистер Гедеон. – Как насчет Джуда, Тэсс и Сидни Картона? Боже милосердный, а Макбет?

– Я испытывал сострадание и к ним, – отозвался мистер Бергер. – И если бы авторы знали, что спустя некоторое время их герои попадут в наш мир в человеческом облике, отягощенные воспоминаниями и переживаниями, которые выпали на их долю, неужели они не позаботились бы о судьбе этих несчастных?

– Но в литературе все происходит иначе, – возразил мистер Гедеон. – Как и в жизни. Книги уже написаны. Не вам и не мне что-то менять в них. Эти персонажи обладают необыкновенной силой именно потому, что прошли через все испытания, уготованные им авторами. Изменяя финал, мы ставим под угрозу место произведений в литературном пантеоне и, как следствие, само их присутствие в нашем мире. Не удивлюсь, если мы, совершив обход библиотеки, обнаружим, что добрая дюжина комнат опустела, будто там никто никогда не жил.

Об этом мистер Бергер не задумывался. И теперь чувствовал себя еще хуже прежнего.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я виноват, безмерно виноват. Может быть, еще не поздно хоть что-нибудь исправить?

Мистер Гедеон вышел из-за стола, открыл большой буфет в углу комнаты и достал оттуда коробку с реставрационными принадлежностями: клеем и нитками, лентами, грузами и рулонами переплетной ткани, иголками, кисточками и шильями. Он положил коробку на стол, поставил туда несколько стеклянных флаконов, а затем закатал рукава, зажег свет и подозвал мистера Бергера.

– Соляная кислота, лимонная кислота, щавелевая кислота, винная кислота, – называл он, поочередно касаясь каждого пузырька.

Затем мистер Гедеон тщательно смешал в чашке содержимое трех последних флаконов и велел мистеру Бергеру обработать этим раствором его поправки к «Тэсс».

– Раствор удалит чернильные пятна, но не тронет типографскую краску, – объяснил мистер Гедеон. – Только будьте осторожны и не спешите. Нанесите раствор, подождите несколько минут, потом промокните бумагу салфеткой и дайте просохнуть. И так повторяйте до тех пор, пока от чернил не останется и следа. А теперь начинайте, у нас впереди долгая работа.

Они трудились всю ночь и следующее утро. Усталость заставила их поспать несколько часов, но после полудня они снова принялись за дело. К вечеру самые худшие повреждения были устранены. Мистер Бергер даже вспомнил названия тех книг, которые в пьяном рвении исправил и отнес обратно на полки. Все, кроме одного. Он собирался немного сократить «Гамлета», но не пошел дальше четвертой и пятой сцен, где чуть урезал пространные монологи принца. В результате в начале четвертой сцены отмечалось, что часы пробили полночь, затем появлялся Призрак, а к середине пятой сцены, после короткого обмена репликами, уже наступало утро. Много лет спустя преемница мистера Бергера обнаружила его сокращения и решила оставить все как есть, поскольку полагала, что «Гамлет» и без того несколько затянут.

Мистер Гедеон и мистер Бергер вместе обошли жилые комнаты. Все персонажи были на месте и в надлежащем виде, только Макбет казался чуть веселее прежнего, и с тех пор его настроение не менялось.

Лишь одну книгу не успели отреставрировать – «Анну Каренину».

– Но нужно ли это? – спросил мистер Бергер. – Если вы настаиваете, я приму ваше решение, но мне кажется, что с ней все иначе, чем с остальными. Никто из персонажей не совершал того, что вынуждена была сделать она. Никто из них не испытывал такого отчаяния, заставляющего ее снова и снова искать забвения. Я не внес существенных изменений в кульминацию романа, лишь добавил немного неопределенности, и, возможно, это немногое – как раз то, что ей необходимо.

Мистер Гедеон внимательно разглядывал книгу. Да, он был библиотекарем, хранителем коллекции частной библиотеки Кекстона, но он был также и опекуном персонажей. Он ощущал моральный долг одновременно и перед ними, и перед книгами. Может ли одно перевесить другое? Он обдумал то, что сказал мистер Бергер. Если бы Толстой знал, что своим литературным даром обрекает героиню на навязчивую идею самоубийства, неужели он не нашел бы способа чуть изменить свой роман и принести покой ее душе?

И разве это не правда, что окончание романа Толстого в любом случае выглядит ущербным? Вместо того чтобы показать читателям некое осмысление гибели Анны, он сосредоточился на возвращении Левина к религии, на поддержке сербов Кознышевым и на преданности Вронского делу славянского братства. Даже последние слова об Анне он отдал порочной матери Вронского: «…самая смерть ее – смерть гадкой женщины без религии». Неужели Анна не заслуживала лучшей памяти?

Мистер Бергер вычеркнул из тридцать первой главы всего три строчки:

«Мужичок перестал бормотать, встал на колени перед изувеченным телом и зашептал молитву о прощении ее души. Но если падение ее было непреднамеренным, то она больше не нуждалась ни в какой молитве, ибо уже предстала перед Богом. Если же все произошло иначе, то молитва могла только навредить ей. Но он все равно молился».

Мистер Гедеон прочитал окончание предыдущего абзаца:

«И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».

«Пожалуй, на этом месте тридцать первая глава легко может закончиться и принести покой Анне», – подумал он и закрыл книгу, оставляя ее с изменениями мистера Бергера.

– Пусть все так и остается, хорошо? – сказал он. – Почему бы вам не вернуть роман на место?

Мистер Бергер с почтением принял у него книгу и бережно, любовно поставил на полку. Ему хотелось в последний раз увидеться с Анной, но момент казался неподходящим для того, чтобы просить разрешения у мистера Гедеона. Мистер Бергер сделал для Анны все, что мог, и надеялся, что этого достаточно. Он направился в гостиную и положил на стол ключи от библиотеки Кекстона.

– Прощайте, – произнес он. – И спасибо вам.

Мистер Гедеон кивнул, но ничего не ответил, и мистер Бергер покинул библиотеку, ни разу не оглянувшись.

16

В последующие недели мистер Бергер часто думал о библиотеке Кекстона, о мистере Гедеоне и в особенности об Анне, но сознательно обходил стороной проулок и вообще старался не заглядывать в эту часть города. Он читал книги и возобновил прогулки вдоль железной дороги. Каждый вечер он дожидался, когда пройдет последний поезд, и никаких происшествий при этом не случалось. Мистер Бергер надеялся, что мучения Анны прекратились.

Однажды вечером, когда лето уже подходило к концу, в его дверь постучали. Мистер Бергер открыл и увидел на пороге мистера Гедеона. Два чемодана стояли рядом с ним, а возле садовой калитки ожидало такси. Удивленный визитом мистер Бергер предложил гостю войти, но мистер Гедеон отказался.

– Я уезжаю, – объявил он. – Я устал и утратил прежнюю энергию. Пора уйти на покой и поручить заботу о библиотеке Кекстона кому-то другому. Я сразу догадался, кто это будет, как только вы пришли в ту ночь следом за Анной. Обычно библиотека сама находит своего нового хранителя и доводит его до дверей. Когда вы изменили содержание книг, я решил, что, возможно, ошибся в вас, и примирился с тем, что придется ждать другого преемника, но в конце концов понял, что библиотеке нужны именно вы. Ваша единственная ошибка состояла в том, что вы слишком любили одну литературную героиню, и в результате похвальные намерения подтолкнули вас к предосудительному поступку. Надеюсь, мы оба извлекли урок из этого происшествия. Уверен, библиотека Кекстона и сами персонажи получат в вашем лице надежного защитника, пока на смену вам не придет новый библиотекарь. Я оставил для вас письмо, в котором изложено все, что вам необходимо знать, и номер телефона, по которому можно позвонить и задать любой вопрос, но, думаю, вы и сами прекрасно справитесь.

Он протянул мистеру Бергеру тяжелую связку ключей. Тот на мгновение замер в нерешительности, однако принял их и заметил, что мистер Гедеон не сумел сдержать слез, препоручая библиотеку и персонажей новому хранителю.

– Знаете, я буду безумно скучать по ним, – признался мистер Гедеон.

– Вы можете без всякого стеснения навещать нас в любое время, – предложил мистер Бергер.

– Возможно как-нибудь… – ответил мистер Гедеон, но так никогда и вернулся.

Они в последний раз пожали друг другу руки, а потом мистер Гедеон уехал, и больше они ни разу не встретились и не поговорили.

17

Частной библиотеки Кекстона больше нет в Глоссоме. В начале нашего столетия город привлек внимание застройщиков, и земли вокруг библиотеки наметили для возведения высотных домов и торговых центров. Вокруг необычного старого здания возникло слишком много вопросов. И однажды вечером длинная вереница грузовиков, неизвестно кому принадлежавших и управляемых неизвестными лицами, подъехала к библиотеке и за одну ночь перевезла книги, персонажей и все прочее на новое место – в небольшую деревушку, расположенную у моря, довольно далеко от городов и железных дорог. Библиотекарь, пожилой сутулый человек, любил прогуливаться по пляжу в сопровождении маленького терьера, а если позволяла погода, компанию им составляла красивая женщина с бледным лицом и длинными темными волосами.

Как-то раз вечером, когда на смену увядающему лету уже спешила осень, в дверь частной библиотеки Кекстона постучали. На пороге библиотекарь увидел юную девушку, державшую в руке «Ярмарку тщеславия».

– Простите, – начала она. – Понимаю, это может показаться странным, но я абсолютно уверена, что недавно видела человека, похожего на Робинзона Крузо. Он собирал ракушки на пляже, а потом, полагаю, направился… – Она скосила глаза на бронзовую табличку справа от двери. – В эту библиотеку.

Мистер Бергер шире открыл дверь, впуская гостью.

– Проходите, пожалуйста, – сказал он. – Это может показаться не менее странным, но полагаю, что я ожидал вас…

Нельсон Демилль

Книжный шкаф

Отис Паркер был мертв. Его придавил упавший книжный шкаф, заставленный весьма увесистым чтивом. Тысячефунтовая махина расплющила хилое тело мистера Паркера, тянувшего от силы на сто шестьдесят фунтов. Трагическая случайность. Во всяком случае, так это выглядело.

Давайте вернемся немного назад. Меня зовут детектив Джон Кори, работаю я в отделе расследований Первого полицейского участка, и если вдруг вам зачем-то понадобится меня найти – наша контора на Эриксон-плейс, в Нижнем Манхэттене, Нью-Йорк.

В тот мартовский вторник утро выдалось холодным и ветреным. Я сидел в кафе на Хадсон-стрит, в нескольких кварталах от моего участка, и пытался по-испански объяснить официанту, напрочь не понимающему английский, что хочу яичницу с ветчиной:

– Хуэвос[75] поджарос. Ветчинос и бланко гренкос. Буэно?

В восемь тридцать четыре у меня зазвонил мобильник, и это, конечно, был мой шеф, лейтенант Эд Руис:

– Я так понимаю, тебя опять нет на месте.

– Ты в этом уверен?

– Лучше скажи, куда тебя занесло.

Я назвал адрес.

– Отлично, – сказал он. – Закругляйся. У нас труп в книжном магазине «Тупиковое дело» на Нортмур-стрит. Обнаружил продавец, когда пришел на работу.

Мне был знаком этот магазинчик, торгующий детективными романами. Я даже купил там две-три книжки. Мне нравятся детективы. Я всегда угадываю, кто убийца, не заглядывая на последнюю страницу. Ну хорошо, не всегда… почти никогда. Иначе моя работа была бы не бей лежачего.

– Покойник – хозяин магазина, – продолжал Руис. – Мистер Отис Паркер.

– Эй, погоди, да я ж его знаю. То есть видел раз-другой.

– Правда? Откуда ты его знаешь?

– Я покупал у него книги.

– Да ну! И зачем они тебе?

Вместо ответа я спросил:

– Ограбление?

– Нет, конечно. Какой дурак станет грабить книжный магазин? Если уж рисковать, то там, где есть деньги или хотя бы барахлишко, которое можно по-быстрому сдать.

– Все правильно. Но что же тогда?

– Чепуха какая-то. Похоже, дело яйца выеденного не стоит. – Лейтенант Руис рассказал про упавший шкаф и добавил: – Вроде несчастный случай, но патрульный Рурк хочет, чтобы кто-то посмотрел на все свежим взглядом, пока там еще не прибрались.

– Ладно, посмотрю. А ты не знаешь, как сказать «яичница-глазунья» по-испански?

– Скажи им «хаста ла виста»[76] – и живо в книжный магазин!

– Хорошо.

Я нажал сброс и вышел в мартовскую утреннюю холодрыгу. В это время Нижний Манхэттен забит транспортом и людьми, спешащими на работу и вздрагивающими от одной мысли о ней. И я не исключение.

Проще было на своих двоих пройти четыре квартала вверх по Гудзону, чем дожидаться машины из участка, и я двинулся навстречу завывающему северному ветру. Вздумай сейчас какой-нибудь эксгибиционист распахнуть свой плащ на углу, и смельчака унесло бы в небеса, где он парил бы над Вестерн-Юнион-билдинг в поисках удобного места для посадки. Это я так шучу, если что.

Я свернул на Нортмур-стрит, тихую, мощенную булыжником улочку, уходящую на запад к реке. Впереди стояли две легковушки и микроавтобус, и если вы читали романы про нью-йоркскую полицию, то уже догадались, что это были «скорая помощь» и две машины радиопатруля, одна – дежурного, приехавшего на вызов, а вторая – сержанта.

Возле книжного магазина «Тупиковое дело» я не заметил желтых лент, какими обносят место преступления. На суету полицейских никто особого внимания не обращал. Для Нью-Йорка это обычное дело, если только не случится нечто из ряда вон выходящее, имеющее огромное культурное значение, например перестрелка двух гангстерских банд. Но даже тогда интерес не продержится дольше двух минут. К тому же улица имела нежилой вид – она была застроена старыми домами, на многих из них висели объявления о продаже. С местом для магазина мистер Отис Паркер явно прогадал, зато название выбрал подходящее.

Я прицепил свой значок к отвороту плаща и подошел к полицейскому, которого, если верить его значку, звали Коннером.

– Медэксперт уже здесь? – спросил я.

– Да. Доктор Хайнс. Думаю, он дожидается вас.

Этот Хайнс был славный малый. Он не корчил из себя детектива и больше напоминал владельца похоронного бюро. Я достал мобильник – узнать время. Восемь пятьдесят одна. Если здесь произошло что-то более интересное, чем неудачный эксперимент по проверке закона всемирного тяготения, мне придется заполнить форму ДД-5 и завести дело. Если же нет, то я просто заскочу сюда на минутку.

Книжный магазин занимал первый этаж старого пятиэтажного кирпичного здания, зажатого с двух сторон домами столь же преклонного возраста. На стеклянной двери висела табличка «Закрыто», другая табличка сообщала, что магазин работает ежедневно, кроме воскресенья, с девяти утра до шести вечера. Часы работы лишний раз подтверждали, что с покупателями здесь не густо. В витринах по обеим сторонам от входа стояли… ну да, именно книги там и стояли. Чего этой улице действительно не хватало, так это приличного бара.

Так или иначе, в левой витрине были выставлены классические детективы: Рэймонд Чандлер, Дороти Сэйерс, Агата Кристи, Конан Дойл и все такое прочее. В правой собрались книги современных популярных авторов, таких ребят, как Брэд Мельцер и Джеймс Паттерсон, Дэвид Бальдаччи и Нельсон Демилль, которые зашибают неплохие деньги, по большей части описывая то, как я действую, а не то, как обдумываю свои действия.

– Кто у тебя начальник? – спросил я Коннера.

– Сержант Трипани, – ответил он и добавил: – Я его водитель.

Перед тем как сунуться на место преступления, желательно узнать весь расклад, так что я продолжил расспросы:

– Там еще кто-нибудь есть?

– Два врача из «скорой помощи», – начал перечислять он, – патрульные Рурк и Симмонс и продавец по имени Скотт, который нашел труп, когда явился на работу.

– И еще Отис Паркер, – подсказал я.

– Да, он тоже еще там.

– А сам ты видел труп?

– Видел.

– И что скажешь?

– Мой начальник думает, что это несчастный случай.

– А ты?

– Я думаю так же, как и он.

– Все правильно, – похвалил я. – Если объявится кто-то из покупателей или знакомых хозяина, проводи их в магазин.

– Будет исполнено.

Я зашел внутрь. Со времени моего последнего посещения магазин не изменился: ни покупателей, ни продавцов, паутина на кассовом аппарате, и что особенно печально, кофейни в нем тоже не было. Зато чертова куча книг.

Потолок в магазине был на высоте третьего этажа, витая чугунная лестница вела к открытой площадке лофта. Наверху, возле перил, стоял сержант Трипани.

– Иди сюда, – крикнул он, заметив меня.

Я прошел мимо таблички «Посторонним вход воспрещен» и начал подниматься по спирали, пытаясь припомнить подробности своих встреч с мистером Отисом Паркером в этом магазине. Паркер был бородатым дядькой, чуть старше пятидесяти, хотя мог бы выглядеть и моложе, прикупи он флакончик «Греческой формулы»[77]. Одевался добротно, и я, помнится, по полицейской привычке подумал, нет ли у него других источников дохода. Магазин вполне мог оказаться прикрытием для каких-то более выгодных дел. Но, может быть, я просто начитался детективных романов.

Еще мистер Паркер был грубоват. Правда, однажды я услышал, с каким жаром он рассказывал покупателю про коллекционные издания, которыми занимался прежде, и понял, что книги ему нравились намного больше, чем люди, которые их покупали. Короче говоря, он был типичным хозяином книжного магазина.

Наверху размещался большой кабинет, обшитый деревом. Там собрались патрульный Рурк, два врача «скорой», доктор Хайнс, одетый в тот же самый черный костюм, в котором щеголяет уже лет двадцать, и сержант Трипани, встретивший меня словами:

– Доброе утро, детектив.

– Доброе утро, сержант.

Со служебной иерархией в полиции строго, и сержант Трипани распоряжался здесь до тех пор, пока не появился детектив Кори. Конечно, не было никаких причин считать смерть мистера Паркера убийством – по крайней мере, их не было у сержанта Трипани, – но мне дали задание это проверить, и Трипани с радостью спихнул всю ответственность на меня.

– Это по твоей части, Джон.

– Руис просто попросил меня заскочить на минутку, – уточнил я. – Видишь, я даже плащ не снял.

Он предпочел не отвечать.

Я отобрал у одного из врачей латексные перчатки и осмотрел место преступления или несчастного случая. Это был очень симпатичный кабинет с восточным ковром на полу, теперь заваленным книгами в кожаных переплетах, и большим письменным столом из красного дерева. Ножки стола сломались под тяжестью упавшего книжного шкафа, равно как ножки и подлокотники кресла. Покореженный шкаф подняли и прислонили к стене, открыв взорам расплющенное тело мистера Паркера, лежавшее на столешнице и частично на полу. Телефон, картотека от «Ролодекс» и подставка для карандашей каким-то чудом уцелели, как и бухгалтерская книга, испачканная кровью из разбитой головы покойника. По счастью, содержимое черепа осталось на месте. Не люблю смотреть на разбрызганные мозги.

Еще на столе была фотография в рамке. Стекло потрескалось, но я все-таки разглядел темноволосую женщину приблизительно сорока лет. Если это жена Паркера, значит фотография старая. А если не старая, значит жена Паркера намного моложе его. А может, это вообще его дочь. В любом случае выглядела дамочка недурно.

Первым делом я отметил, что на Отисе Паркере были дорогие ботинки, брюки и белая рубашка. Модная спортивная куртка висела на вешалке. Трудно сказать, носил ли он галстук, потому что труп лежал лицом вниз. Похоже, Паркер работал, когда шкаф по неведомой причине бесшумно отделился от стены и накрыл его вместе со столом и креслом. Возможно, несчастный увидел или услышал, как падают книги, но явно не подозревал, что его сейчас прихлопнет. Отчего, скажите пожалуйста, мог рухнуть шкаф весом в тысячу фунтов? Что ж, дерьмо случается. Ирония еще и в том, что Отис Паркер погиб из-за своих любимых книг. Да, разумеется, на самом деле его похоронил под собой этот мебельный колосс, но «Нью-Йорк пост» напишет именно так: «Его убили книги, которые он любил».

Я поздоровался с патрульным Рурком и спросил, где его напарник Симмонс.

– Он внизу, на складе, вместе со Скоттом Биксби, тем самым продавцом, что обнаружил труп, – ответил Рурк. – Биксби пишет показания.

– Хорошо.

Вроде бы все были при деле, так что я подошел к доктору Хайнсу и пожал ему руку.

– Как, по-вашему, он мертв?

Хайнс глазом не моргнув ответил на мой дурацкий вопрос:

– Патрульные, – он указал на Рурка, – с помощью продавца подняли шкаф, и жертва на тот момент не подавала признаков жизни. Врачи «скорой помощи», – Хайнс махнул рукой в их сторону, – приехали тремя минутами позже и тоже не отметили признаков жизни. Из этого я заключаю, что он мертв.

– И поскольку сам мистер Паркер не высказал никаких возражений, решение можно считать окончательным, – в тон ему продолжил я.

Доктор Хайнс, так и не уяснивший для себя, что без черного юмора в нашей работе не обойтись, недовольно фыркнул.

– Причина смерти? – поинтересовался я.

– Даже не знаю, как сказать, – ответил он и тут же уточнил: – Придавило шкафом.

– Смерть наступила мгновенно?

– Видимо, да. Признаков борьбы нет. – Хайнс на секунду задумался. – Будь он чуть покрупнее, мог бы и выжить.

Я посмотрел на Отиса Паркера и кивнул. Если бы он правильно питался и ходил в тренажерный зал…

– Думаю, у него сломана шея или позвоночник, – развивал свою мысль доктор Хайнс. – Или же смерть наступила вследствие обширной черепно-мозговой травмы. Не исключаю также и сердечный приступ. К обеду я сделаю вскрытие, – добавил он, – и сообщу результаты.

– Договорились.

Если человек умирает без свидетелей – пусть и дураку ясно, что это несчастный случай, – налогоплательщики должны раскошелиться на вскрытие. Потому что медэксперт обязан указать в свидетельстве причину смерти, а «придавило шкафом» – это не медицинский термин. Кроме того, иногда все не так просто, как может показаться на первый взгляд. Поэтому я и здесь.

– Время смерти? – спросил я Хайнса.

– Недавно.

Я оглянулся на труп.

– Его часы остановились в семь часов тридцать две минуты. Вот вам и время смерти.

Хайнс удивленно покосился на меня, а затем уставился на часы мистера Паркера. Потом вдруг посмотрел на свои и заявил:

– У меня еще один вызов. Если обнаружите что-нибудь такое, что не укладывается в версию о несчастном случае, сообщите мне, пока я не начал вскрытие.

– Как всегда, док, – пообещал я и добавил: – Не вызывайте труповозку, пока я не отзвонюсь.

– Как всегда, детектив, – пообещал он и добавил: – Но постарайтесь недолго. Я хочу, чтобы труп как можно скорее оказался в холодильнике.

– Все будет в порядке.

А порядок у нас такой: «скорая помощь» не может забрать труп. Этим занимается спецфургон из морга, любовно прозванный в народе труповозкой. Но если я, детектив Джон Кори, заподозрю, что здесь нечисто играли, то нужно вызывать бригаду экспертов-криминалистов, которая возьмет на себя заботу и о трупе, и о месте преступления.

Впрочем, эксперты могут и не понадобиться. Я должен принять решение – и сделать это быстро. Понимаете, в чем дело… Если крикнешь «Волки!», а на самом деле никаких волков здесь не было, ты будешь выглядеть идиотом. Даже еще хуже – идиотом, который разбрасывается деньгами налогоплательщиков. Но если заявишь о несчастном случае, а окажется что-то другое, тебе опять же придется оправдываться. Так и слышу ехидный голос Руиса: «Знаешь, от какого слова произошло звание „детектив“? От детектора. Ты должен работать безошибочно, как детектор». И пошло-поехало.

По ходу моего мыслительного процесса доктор Хайнс успел куда-то испариться, а вместе с ним и оба врача «скорой помощи». В кабинете остались сержант Трипани и патрульный Рурк. А еще мистер Паркер, который наверняка сказал бы, если бы мог: «Какого черта, ребята? Откуда мне знать, что здесь случилось? Я просто сидел за столом и размышлял о делах, а потом выясняется, что из меня сделали отбивную».

Я уже знал, что думает об этом сержант Трипани, но все-таки спросил, на случай, если он успел изменить мнение:

– Что ты думаешь об этом, Лу?

Он пожал плечами, еще раз взглянул на труп и ответил:

– Я думаю, это именно то, чем кажется. – И тут же расшифровал: – Прискорбное стечение обстоятельств.

Я кивнул, но вовсе не в том смысле, что согласен с ним. Потом взглянул на книжный шкаф, прислоненный к стене под углом во избежание повторения того странного пикирующего маневра.

– Движущийся объект будет продолжать двигаться, – процитировал я сэра Исаака Ньютона. – Объект, находящийся в состоянии покоя, будет оставаться в покое.

Сержант Трипани не нашел достойных возражений и просто спросил:

– Я нужен тебе, пока ты решаешь, что здесь произошло?

– Нет. Но мне нужно поговорить с патрульными Рурком и Симмонсом, и еще с продавцом, который нашел тело.

– Хорошо.

– А родственники у него есть? – спохватился я. – Им сообщили?

– Да, есть. Жена. Продавец позвонил ей, после того как обнаружил тело и вызвал нас. Он оставил ей сообщение на домашний телефон и на сотовый. Сказал, что произошел несчастный случай. Потом, когда приехали патрульные, Рурк тоже позвонил и попросил перезвонить и – или – приехать.

– А где она живет?

– Продавец говорит, на Восточной Двадцать третьей.

– Ты посылал к ней машину?

– Посылал. На звонок никто не ответил. Портье там тоже не было.

– А где она работает?

– Продавец говорит, она работает дома.

– И что это за работа?

– Я не спрашивал.

Странно, что миссис Паркер не ответила на очень важный, как ни крути, звонок. Ни по домашнему, ни по сотовому. И почему она не открыла дверь? Спала? Принимала душ? Или просто не проверяла автоответчик? Сам я не женат, но имел опыт общения с женщинами и с их телефонами. Впечатления, скажем прямо, противоречивые. Больше к этому мне добавить нечего.

Сержант Трипани шагнул к лестнице, но обернулся и сказал:

– Если обнаружишь что-нибудь такое, что не укладывается в версию о несчастном случае…

– То ты угощаешь меня завтраком.

– Согласен.

– И попроси своего водителя принести мне сэндвич с яичницей и ветчиной.

– Обязательно. «Липитор» тоже принести?

– Кофе. Черный. И пусть возьмет чек.

Лу Трипани закружил вниз по лестнице, а я обернулся к патрульному Рурку:

– А ты что скажешь?

– При всем уважении к чужому мнению, – начал он, – не верится мне, чтобы этот шкаф мог упасть сам по себе. Причем именно в тот момент, – добавил патрульный, – когда этот приятель сидел за столом, а в магазине не было никого, кто мог бы прийти на помощь.

– Дерьмо случается, – напомнил я, но признал: – Возможно, тут что-то большее, чем простое невезение.

– Точно.

– Ты допросил продавца?

– Конечно, – ответил он. – Только он мне не понравился.

– Почему это?

– Что-то с ним не так. Он выглядел скорее встревоженным, чем потрясенным.

Не люблю делать выводы, не поговорив с человеком, но поведение продавца сразу после того, как он обнаружил труп, – это важная деталь. Теперь Скотт наверняка успокоился и мог бы произвести совсем другое впечатление.

– Останься здесь, – велел я Рурку. – Повесь на дверь табличку «Открыто», и если сюда каким-то ветром занесет покупателя, впусти и позови меня.

– Хорошо.

– И если появится миссис Паркер, разреши мне самому сообщить ей.

Он кивнул.

– И еще дай знать, когда принесут мой завтрак.

Патрульный Рурк спустился по лестнице.

Не каждый коп хочет стать детективом, но у многих из них хорошая интуиция и богатый опыт. Куча дел не была бы раскрыта без помощи таких вот патрульных. Рурк выглядел толковым и недоверчивым по натуре малым. Не хотел бы я быть миссис Рурк…

Я еще раз осмотрел книжный шкаф. У него был антикварный вид, как и у всей прочей рухляди в этом кабинете. Один из тех… скажем, кусочков Викторианской эпохи, которые так не любят дизайнеры, но обожают их клиенты.

Оглянувшись еще раз на покойного, я представил, как шкаф падает на него, сидящего за столом. Сила удара возрастает с увеличением скорости падающего объекта, как случилось с тем яблоком, что свалилось на голову сэру Исааку. Но если здесь произошло убийство, то его совершили крайне ненадежным способом. То есть никто не мог гарантировать, что упавший шкаф действительно убьет жертву. Очко в пользу несчастного случая.

Допустим, это убийство. Но как его состряпали? Чтобы повалить такую громадину, нужны двое – или один, но здоровенный детина. И в это время в кабинете мог оказаться лишь тот, кого покойный хорошо знал. И этот человек или эти люди сказали ему: «Не обращай на нас внимания, Отис, мы просто полюбуемся твоими книгами». А вслед за этим: «Раз-два-три, навались!»

Может быть, и так, только без «раз-два-три».

Шкаф, кстати, был высотой в десять футов – намного больше его ширины, а толщина у основания – точно такая же, как и наверху. И это значит, что он изначально не отличался устойчивостью. Еще одно очко в пользу того, что он не был орудием умышленного убийства. Как изящно выразился Трипани, прискорбное стечение обстоятельств.

Если посмотреть на то, как разлетелись при падении книги – по тому же принципу, как изучают рисунок, оставленный брызгами крови, – то оказывается, что по большей части они упали рядом со столом и лишь немногие – в отдалении от него. Сей факт говорит о том, что на верхних полках стояло куда больше книг, чем на нижних, отчего шкаф окончательно потерял устойчивость. Да уж, мистер Паркер казался сообразительным дядькой, но, очевидно, был совершенно бестолковым в обращении с опасными тяжелыми предметами.

Я осмотрел шкаф с обратной стороны и стену за ним, чтобы проверить, не вырваны ли из обшивки какие-нибудь болты или шурупы. Но нет, тысячефунтовая громадина не была прикреплена к стене, хотя старые дырки в углах шкафа сохранились, а значит, прежние владельцы этого монстра все-таки догадались привинтить его к чему-то надежному.

Ничуть не сомневаюсь, что большинство несчастных случаев – это способ, которым Господь Бог избавляется от дураков. Если же вы верите в теорию Дарвина, то вас не может не мучить вопрос: каким образом дураки умудрились выжить в условиях естественного отбора? Думаю, они просто успевали произвести потомство раньше, чем удаляли сами себя из генофонда.

А еще я обратил внимание, что дубовый пол имеет наклон в сторону стола и к краю верхней площадки – не такое уж и редкое явление в подобных скрипучих развалинах. Я побывал во многих домах, построенных еще в прошлом веке, и кривые, искореженные стропила, которые поддерживали верхние этажи, порой наклоняли пол весьма забавным образом.

Но все-таки что заставило спокойно стоявший шкаф вдруг взять и упасть? «Объект, находящийся в состоянии покоя…» – и далее по тексту. Хорошо, пусть не рука человека, но кое-что могло бы это сделать. Самый простой случай – это усадка дома. Такое может произойти и через сто лет. Так время от времени и обваливаются здания. Кроме того, промчавшийся мимо грузовик тоже способен вызвать вибрацию, из-за которой неустойчивый предмет мог утратить равновесие. А еще строительные машины или подземные работы. Вибрацию может вызвать и включение какого-нибудь нагревательного прибора или кондиционера. Даже неисправный клапан на водопроводной или отопительной трубе и тот иногда приводит к гидравлическому удару, от которого вещь, готовая упасть, бац – и падает. Помню, в нашей старой квартире в Ист-Сайде, когда разбилась любимая мамина ваза из уотерфордского стекла, которую ей подарила богатая тетушка… Ну хорошо, на самом деле вазу разбил я, но это уже другая история.

Я совсем было решил, что смерть мистера Паркера – результат естественного отбора, но тут мне на глаза попалась одна неувязочка. На дубовом полу остался едва заметный контур, там, где много лет стоял шкаф. Видимо, пол под ним никто не мыл и не натирал с тех самых пор, как его туда поставили. А еще там были следы от двух небольших квадратиков, слегка выступающие за линию шкафа. Вам нечего делать в детективах, если вы еще не догадались, что это следы от мебельных клиньев – либо деревянных, либо резиновых, с помощью которых высокие и тяжелые предметы заваливают назад к стене для большей безопасности. Так что мистер Паркер не был совсем уж дураком, хотя я бы на его вместе еще и всадил в стену пару-другую толстенных болтов.

Но если под шкаф были положены клинья, он уже не смог бы завалиться от малейшего толчка. И клинья там были. Но где же они теперь? Точно не на полу. Я осмотрел всю комнату, но ничего похожего не нашел.

Я подошел к перилам и позвал патрульного Рурка, усевшегося за прилавком с позаимствованной в магазине книгой.

– Эй, ты не видел мебельные клинья, когда поднимался сюда в первый раз?

– Мебельные – что?

Я объяснил.

– Нет, – ответил Рурк. – Продавец проводил нас с Симмонсом наверх, мы приподняли шкаф и прислонили к стене, там, где он теперь и стоит. И никаких клиньев я на полу не видел. Мы только проверили пульс, а больше ничего не трогали, – добавил он. – А «скорая» приехала примерно через три минуты.

– Понятно.

Значит, это будет дело о пропавших мебельных клиньях. Предположим, во-первых, что никто из прибывших по звонку в службу «девять-один-один» не крал эти клинья. Во-вторых, что их забрал убийца. Все правильно, это не несчастный случай. Отиса Паркера убили.

– Никому ни слова об этих клиньях, – предупредил я Рурка. – Даже родной матери.

Я отошел от перил и вернулся к Отису Паркеру и его книжному шкафу. Кто-то находился вместе с Паркером в этой комнате, кто-то знакомый, и этот человек, если он был один, заранее вытащил клинья из-под шкафа. Правильно, их было двое. Первый должен был наклонить тяжеленную коробку к стене, а второй – вытащить клинья и сунуть к себе в карман. Шкаф потерял устойчивость, и может быть, ему еще немного помогли, переставив книги с нижних полок на верхние. Скорее всего, это проделали накануне вечером или даже несколько дней назад. Отис Паркер, на свою беду, не заметил, что шкаф слегка отделился от стены и остался без клиньев.

Значит, Отис Паркер поднимается утром в свой кабинет и усаживается за стол. Кто-то сопровождает его или поджидает здесь, вероятно договорившись о встрече. Этот человек, то есть эти люди подходят к шкафу, чтобы полюбоваться коллекцией старинных книг в кожаных переплетах, а может быть, и достать одну из них. И тут он, она или они пока еще не известным способом опрокидывают шкаф с таким расчетом, чтобы тот неминуемо накрыл сидящую за столом жертву. Шлеп! Вне игры.

Я пробежался глазами по комнате. Теперь, когда у меня возникли подозрения, все здесь выглядело иначе. И все, что угодно, могло оказаться подсказкой. Бумажки в корзине, еженедельник убитого, его мобильник, содержимое карманов, содержимое живота и куча всего прочего. Нужно просмотреть сотни предметов, упаковать в мешочки, наклеить ярлычки и отправить в криминалистическую лабораторию, в хранилище вещественных доказательств, и куда там еще положено, пока доктор Хайнс разрезает самого Отиса Паркера на кусочки. Как много может измениться за две-три минуты.

Кабинет покойного сохранил атмосферу убежища старого сибарита. Направо от шкафа стоял большой кожаный диван, стены были украшены гравюрами с книжной тематикой, а возле винтовой лестницы приютился сервировочный столик. Я невольно представил, как мистер Паркер после рабочего дня принимает здесь кого-то из авторов, а может, и подружку.

В дальнем углу комнаты на длинном столе были разложены книги, и я не сразу сообразил, что все они одинаковые. Под столом стояли раскрытые картонные коробки, в которых, судя по всему, эти книги и доставили. Я подошел ближе и прочитал название: «Смерть стучит один раз». Автор Джей К. Лоуренс – мне уже приходилось читать его романы. Еще на столе лежала пачка фломастеров, из чего я сделал вывод, что Джей К. Лоуренс должен был зайти сюда либо сегодня, либо на днях и подписать несколько экземпляров своей новой книги. Или уже зашел и подписал.

Я натянул перчатки и открыл одну из книг, но автографа на титульном листе не обнаружил. Чертовски жаль. Люблю покупать подписанные книги. Но не исключено, что мистер Лоуренс скоро появится здесь, и в ожидании этого момента я отвернул задний клапан суперобложки, где помещались фото и биография Джея К. Лоуренса. Обычно авторы криминальных романов выглядят на суперобложке так, как будто предоставили издательству фотографию из своего уголовного дела, но мистер Лоуренс оказался симпатичным молодым человеком с аккуратной прической. Возможно, на лице у него было немного косметики, наверняка снимок потом слегка подретушировали. Главным героем Джея К. Лоуренса, насколько я помнил, был крутой детектив Рик Стронг из убойного отдела полиции Лос-Анджелеса, и мне не давал покоя вопрос: каким образом в голове этого симпатичного мальчика поселился такой брутальный персонаж.

Из биографии, размещенной под фото, я узнал, что Джей Лоуренс действительно из Лос-Анджелеса, но насчет жены и детей там не было сказано ни слова, а потому вполне может статься, что он живет вместе с мамочкой и десятью кошками и обожает готовить.

Теперь мне следовало позвонить лейтенанту Руису. Но если я это сделаю, здесь снова будет не протолкнуться. А я еще должен побеседовать с продавцом Скоттом и миссис Паркер, перед тем как объявить о расследовании убийства, потому что, стоит произнести слово «убийство», как человек становится неадекватным или требует адвоката. На всякий пожарный, лучше сделать вид, что я пока не заметил ничего подозрительного и по-прежнему считаю происшествие несчастным случаем.

Внизу хлопнула дверь, и я подошел к перилам, надеясь увидеть миссис Паркер или Джея Лоуренса. Но это оказался патрульный Коннер. Он принес сэндвич с яичницей, что меня несказанно обрадовало. Я попросил Коннера положить пакет на стол.

Мой желудок замурлыкал, но мне еще многое предстояло сделать, прежде чем позвонит Руис и спросит, что здесь произошло.

– Сюда может зайти автор, чтобы подписать свои книги! – крикнул я Рурку. – Его зовут Джей Лоуренс. Скажи ему, что произошел несчастный случай, и я хочу с ним переговорить.

Рурк кивнул, и я вернулся в кабинет.

Я вовсе не собирался к чему-то прикасаться или что-то двигать, просто еще раз хотел все осмотреть, пока мои мозги не перегрелись от напряжения.

Слева от книжного шкафа была дверь, я открыл ее, вошел в небольшую комнату, заставленную стеллажами с картотекой, и увидел справа распахнутую дверь в ванную. Там горел свет, и стульчак унитаза был опущен, подсказывая, что в последний раз им пользовалась леди, или же сам Отис Паркер заглянул сюда, чтобы очистить кишечник. Раковина была влажной, а в мусорном ведре лежало мокрое бумажное полотенце, на котором наверняка сохранилась чья-то ДНК. Просто диву даешься, сколько улик можно отыскать в ванной. Нужно, чтобы ребята из экспертной службы поскорее этим занялись.

В углу на полу стоял вантуз. Подсознательно я все время что-то здесь искал… хотя и понятия не имел, что именно, но при этом был уверен: пойму, как только увижу. И похоже, увидел.

Какой-то древнегреческий умник однажды заявил: мол, дайте мне точку опоры и рычаг подходящей длины и я вам хоть всю Землю вверх дном переверну. Или, к примеру, книжный шкаф.

Я не стал снимать латексные перчатки. Взял вантуз и внимательно обследовал его деревянную ручку. Закругленный конец с одной стороны немного поистерся, а посредине ручки виднелась небольшая вмятина.

С вантузом в руке я прошел в кабинет и встал слева от шкафа. Обшивку стены в одном месте слегка поцарапали, а на задней стенке шкафа осталась крохотная впадина. Эти следы были едва заметны на темной твердой древесине, зато полностью совпадали по расстоянию с отметками на светлой и более податливой ручке вантуза. Теперь картина ясна. Думаю, эксперты-криминалисты, прокурор и, надеюсь, присяжные со мной согласятся. Итак, убийца попросился – или попросилась – в ванную комнату, затем вернулся и просунул ручку вантуза между стеной и шкафом. Он потянул рычаг на себя и сдвинул неустойчивый шкаф на дюйм или чуть больше, пока за дело не взялась сила тяжести. Силе действия, как справедливо заметил сэр Исаак Ньютон, соответствует равная сила противодействия.

Орудие убийства номер два было убрано на место в ванную.

Таким образом, теперь я знал два факта: во-первых, Отиса Паркера убили, во-вторых, как его убили.

Оставалось выяснить, кто его убил. И почему. Если понять почему, то, как правило, вскоре выяснится и кто. Насколько я разбираюсь в своем деле, когда мотив встречается с возможностью, рождается преступление. А когда преступление замаскировано под несчастный случай, убийцу нужно искать среди близких убитого.

Было бы неплохо еще ненадолго задержаться в этом кабинете, но, к несчастью, кабинет не может сдвинуться с места, а мне как раз предстояло взять показания у одного из близких жертвы – у продавца Скотта, который, наверное, уже вконец извелся на складе, ожидая меня.

Сняв перчатки, я спустился по лестнице.

– Где тут у них склад? – спросил я у Рурка.

Он указал на закрытую дверь в задней части магазина. Яичница с ветчиной взывали ко мне со стола, но профессионал не станет снимать показания с набитым ртом, поэтому я просто прихватил стаканчик с кофе и прошел на склад.

Ярко освещенная комната была уставлена металлическими книжными стеллажами. Выглядели они вполне надежно, но после того, что произошло с бедным мистером Паркером, я все равно чувствовал себя здесь неуютно.

В центре комнаты, за столом, так же заваленным книгами и накладными, сидели патрульный Симмонс и молодой джентльмен, который, учитывая обстоятельства, не мог быть никем иным, как Скоттом. Кажется, я прежде видел его мельком в магазине.

Я открыл тяжелую металлическую дверь и осмотрел задний двор – вымощенную плиткой площадку, которую окружала кирпичная стена высотой примерно в десять футов. Калитки я там не увидел, но даже и через такую стену вполне можно перемахнуть, если найти какую-нибудь подставку или если у вас на хвосте сидит полицейский. Всякое приходилось видеть, причем и по одну сторону закона, и по другую. А еще там была пожарная лестница, ведущая на второй этаж.

Закрыв дверь, я обернулся к Скотту и назвал себя, указав на свой значок, – как женщина-полицейский в фильме «Фарго». Потешная, надо признать, сцена.

Патрульный Симмонс, все это время, согласно диспозиции, нянчившийся со свидетелем, с надеждой спросил:

– Я вам еще нужен?

– Нет, но далеко не уходи.

Он кивнул и поспешил к выходу.

Я улыбнулся Скотту, но ответной улыбки не дождался. Парень все еще имел встревоженный и несчастный вид: вероятно, переживал за свое будущее в книжном магазине «Тупиковое дело».

Кофе остыл, но я приметил на маленьком столике, зажатом между стеллажами, микроволновку и засунул в нее бумажный стаканчик. Двадцать секунд? Нет, лучше тридцать.

Над столом висел график работы, согласно которому Скотт должен был прийти сегодня в магазин в восемь тридцать, а некой Дженнифер на этой неделе предстояло несколько вечерних смен. Что ж, чем меньше работников, тем меньше придется брать показаний. К расписанию был прилеплен стикер с напоминанием: «Д. Лоуренс, 10 часов, вторник». Значит, сегодня.

Я взял кофе из микроволновки и уселся напротив Скотта. Это был хлипкий паренек лет двадцати пяти, с короткими темными волосами, в черных брюках и футболке, с алмазным гвоздиком в мочке левого уха, означающим, вероятно, что он республиканец. Хотя, может быть, я чего и путаю. Но, по крайней мере, теперь я вспомнил кое-что еще: на работе Скотт гораздо чаще недовольно ворчал, чем приветливо улыбался покупателям.

Я пролистал дюжину страниц с показаниями Скотта и понял, что он еще не закончил рассказывать, кто, что, где и когда. Обычно короткие показания дают те, кому нечего скрывать. Подробные вызывают больше подозрений, а этот отчет пестрел подробностями.

Оценив четкий убористый почерк Скотта, я сказал:

– Думаю, это очень полезные сведения о том, что здесь произошло.

– Спасибо.

– Как, по-вашему, – спросил я, – полиция приехала быстро?

Он кивнул.

– Хорошо. А «скорая помощь»?

– Да…

– Хорошо.

Думаете, в мои обязанности входит оценивать работу службы «девять-один-один»? Ничего подобного. Я положил исписанные листы на стол и поинтересовался:

– Как самочувствие?

Скотт немного растерялся, но все-таки ответил:

– Не очень.

– Должно быть, нервное потрясение.

– Да.

– Давно вы здесь работаете?

– В июне будет три года.

– Сразу после колледжа?

– Да.

– Ну и как работа?

– Подходящая, – оживился он. – Хватает на еду и жилье, пока я пишу свой роман.

– Ну, удачи, раз такое дело.

Каждый продавец или официант в этом городе считает своим долгом сообщить клиенту, что на самом деле он писатель, артист, музыкант или художник. Чтобы вы, не приведи господи, не вообразили, будто он продавец или официант.

– Во сколько вы пришли на работу сегодня? – спросил я.

– Я уже сказал другому полицейскому, что пришел примерно в семь тридцать, – ответил он.

– Все правильно. Но почему так рано?

– Разве это рано?

– По графику вы начинаете работу в восемь тридцать.

– Да, но… мистер Паркер попросил меня прийти пораньше.

– Зачем?

– Расставить книги.

– По-моему, они и так расставлены. Когда вы в последний раз что-нибудь продали?

– Мне нужно было заполнить кое-какие документы.

– Вот оно что? Ну ладно, Скотт, давайте восстановим ход событий. Вы пришли и открыли входную дверь?

– Да, – подтвердил он и напомнил: – Все это есть в моих показаниях.

– Хорошо. И сколько было времени?

– Почти семь тридцать.

– Дверь была заперта?

– Да.

– Вы знали, что мистер Паркер уже пришел?

– Нет. То есть сначала не знал. Я заметил свет в его кабинете наверху и позвал мистера Паркера.

– Мне почему-то кажется, что он не ответил.

– Нет… он… в общем, я решил, что он здесь – на складе, и я тоже пошел сюда, чтобы получить указания.

– А что вы подумали, когда увидели, что его здесь нет?

– Я… я подумал, что он, наверное, в ванной комнате, наверху.

– Или выскочил за яичницей с ветчиной.

– Э-э-э… он… нет, если бы он вышел, то обязательно выключил бы свет, – объяснил Скотт. – Он очень экономный человек. Был.

– Вот именно.

Теперь ему уже не нужно ничего экономить.

– Пожалуйста, продолжайте, – кивнул я.

– Ну вот… как я уже написал в показаниях, примерно через двадцать минут я отнес часть книг к прилавку и снова позвал мистера Паркера. Он не ответил. И тут я обратил внимание… что не видно верхушки шкафа.

Откровенно говоря, я и сам в прошлые посещения видел этот шкаф. Две или три верхние полки. Но не сегодня.

– Сначала я не знал, что мне делать… – продолжал Скотт. – Я снова посмотрел наверх, затем поднялся до середины лестницы и опять позвал… потом вышел на площадку…

Рурк говорил мне, что Скотт выглядел скорее встревоженным, но сейчас он действительно был потрясен, заново переживая те ужасные мгновения, когда увидел, что хозяина раздавили полтонны красного дерева и бумаги.

Я молча слушал, время от времени сочувствующе кивая. А Скотт рассказывал дальше:

– Я окликнул его по имени, но он не отвечал… и не шевелился…

– А как вы узнали, что он там?

– Я просто увидел… еще на ступеньках увидел, что он лежит под шкафом.

– Да? А мне показалось, вы сказали, что поднялись до конца.

– Я… нет, наверное, заметил этот ужас еще на лестнице. А потом бросился к мистеру Паркеру. Я пытался поднять шкаф, но не смог. И тогда позвонил в службу «девять-один-один» по мобильнику.

– Правильное решение. – Я заглянул в его показания и задал следующий вопрос: – Потом вы позвонили миссис Паркер?

– Да.

– Вы хорошо с ней знакомы?

Он задумался.

– Я знаком с ней три года. Они тогда только начали встречаться.

– О, так они молодожены?

– Да. – Скотт немного оживился. – Поженились в прошлом июне.

– Он уже был женат?

– Да. Но это было до того, как я сюда пришел.

– А она?

– Думаю, тоже.

Я вспомнил фотографию на столе покойного.

– Сколько ей лет?

– Наверное, около сорока.

Продавцы книг всегда находят молоденьких цыпочек.

– Как по-вашему, она красивая женщина? – спросил я.

– Думаю… я не так уж часто ее видел. Она здесь почти не бывает.

Скотт наверняка уже насторожился, оттого что я гнул в одну сторону, так что пришлось изобразить простачка.

– Я всегда стараюсь получить представление о семье покойного, прежде чем сообщать им ужасные известия.

Он, похоже, проглотил наживку и кивнул.

Тогда я спросил его напрямик:

– У Паркеров был счастливый брак?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Думаю, что да. А почему вы об этом спрашиваете?

– Я же только что вам объяснил, Скотт.

Если не ошибаюсь, Скотт говорил Трипани, будто бы миссис Паркер работает дома. Нужно уточнить.

– Чем она зарабатывает на жизнь?

– Она дизайнер. Интерьерный дизайнер. Работает дома.

– А вы не знаете, где она может быть сейчас?

– Нет, не знаю. Вероятно, встречается с заказчиком.

– А могла она уехать из города?

– Могла, – ответил он. – Она из Лос-Анджелеса, и у нее там остались клиенты.

– Правда?

Лос-Анджелес. Кто у нас еще живет в Лос-Анджелесе? Ах да! Джей Лоуренс. До чего же тесен этот мир.

– А здешний интерьер, случайно, не она проектировала? – спросил я.

Он на мгновение замялся, а потом ответил:

– Нет, магазин проектировала не она.

– Значит, его кабинет?

– Не знаю. Да. Наверное.

– Это три разных ответа. А вопрос один: она обставляла его кабинет? Да или нет?

– Да.

– Когда это было?

– Э-э-э… кажется, около двух лет назад.

– Они тогда еще просто встречались?

– Да.

– Значит, это она предложила ему этот шкаф?

Он ответил не сразу:

– Наверное.

Скотт был паршивым свидетелем. Все их поколение такое, насколько я могу судить. Вместо мыслей в голове каша, мозг наполовину выжжен психотропными препаратами, образование на порядок превосходит трудолюбие, судя по тому, как неспешно он пишет свой «великий американский роман». С другой стороны, парень все-таки приходит по утрам на работу, стало быть, он еще не законченный лоботряс.

Что касается миссис Паркер, то, боюсь, она очень тяжело воспримет мои новости, особенно если это и в самом деле она купила книжный шкаф, но не позаботилась о том, чтобы надежно его закрепить. То есть ей трудно будет смириться с этим. И ситуацию усугубит тот факт, что она сама забрала эти мебельные клинья для другой работы и… Стоп, еще слишком рано делать выводы.

– У нее хорошо идут дела? – спросил я Скотта.

– Не знаю.

– А у вашего магазина?

– Не знаю. Я ведь просто продавец.

– Не уходите от ответа.

– Я… я думаю, он едва сводит концы с концами, – соизволил сообщить он. – Но я получаю зарплату.

– А как насчет арендной платы?

– Это его собственный дом.

– Вот как? А что там, на верхних трех этажах?

– Ничего. Никого. Пустые помещения, их никто не арендует.

– Почему?

– Нужно подвести отопление. Отремонтировать пожарную лестницу. Лифт тоже не работает.

А денег на ремонт, конечно же, нет. И о чем только думал мистер Паркер, покупая этот дом?

– Дом достался ему по наследству, – словно прочитав мои мысли, подсказал Скотт.

Я кивнул. Дом нужно было сразу продать застройщикам. Но он хотел иметь собственный книжный магазин. Большой любитель книг, Отис Паркер, жил своей мечтой, которая на деле обернулась кошмаром. И дизайнерская карьера миссис Паркер тоже могла оказаться не более чем хобби… или же она махнула на все рукой и решила во всем потакать мужу.

Мотив получался слишком заковыристым. Нельзя же просто так взять первый попавшийся мотив и постараться подогнать под него всю картину преступления. Я хочу сказать, если мертвый мистер Паркер и мог бы принести больше выгоды, чем живой, – а дом, во всяком случае вместе с землей, стоит не меньше двух миллионов, даже в этом районе, – это еще не означает, что молодая жена желала смерти своему супругу. Может быть, она просто хотела, чтобы он продал дом, перестал бросать деньги в черную дыру – этот самый книжный магазин «Тупиковое дело» – и нашел себе другую работу. Или хотя бы переоборудовал помещение в бар.

А возможно, я просто бегу впереди паровоза. Исходя из всего того, что мне здесь наговорили, супруги Паркер нежно любили друг друга, и кончина мужа, связанная с любовно выбранным женою книжным шкафом, заставит убитую горем вдову уйти в монастырь.

Тем временем стоит проверить, брал ли мистер Паркер кредиты под залог этого здания, застраховал ли свою жизнь и составил ли брачный договор. Деньги – очень убедительный мотив. Если верить статистике, это главный мотив большинства преступлений.

– Значит, – вернулся я к прерванному разговору, – сначала вы позвонили в службу спасения «девять-один-один», а потом жене мистера Паркера?

Скотт кивнул.

– Из кабинета или снизу?

– Снизу. Я спустился, чтобы открыть дверь.

– И звонили вы по своему мобильнику?

– Да.

– У вас есть номер ее домашнего телефона?

– Да… мне дали домашний номер Паркеров, на всякий случай.

– Все правильно. И еще у вас есть номер мобильника миссис Паркер… А это на какой случай?

– На случай, если я не смогу дозвониться до мистера Паркера.

– Хорошо.

Когда я просмотрю распечатку, там могут оказаться очень интересные звонки, как исходящие, так и входящие.

Когда убийство выглядит как несчастный случай, нет необходимости долго разбираться в причинах смерти и в том, как она произошла. Но если полицейский что-либо заподозрит, он начинает копать глубже и порой выкапывает такое, что не совпадает с показаниями свидетелей.

Мне хватило и пятнадцати минут, чтобы понять, что речь идет об убийстве. Так что я уже начал копать, хотя все остальные, за исключением, пожалуй, патрульного Рурка, были уверены: произошел необычный и трагический несчастный случай.

Скотт, что бы я ни говорил про его выжженные мозги, уже почуял, куда ветер дует, и снова забеспокоился. Так что я решил не ходить вокруг да около.

– Вам не кажется, что смерть вашего работодателя наступила не вследствие несчастного случая, а по другой причине?

– Нет, – быстро и твердо ответил продавец. – Но другому полицейскому именно так и показалось.

– Вероятно, он читает слишком много детективных романов, – предположил я. – А вы?

– Нет. Я такую дрянь не читаю.

Похоже, он был невысокого мнения о детективных романах, и это меня задело. Зато подсказало следующий вопрос:

– Сегодня должен прийти Джей Лоуренс?

– Да, – кивнул Скотт. – Чтобы подписать свои книги. У него рекламное турне. Он должен прийти к десяти.

Я взглянул на часы:

– Похоже, он опаздывает.

– Да. Авторы вечно опаздывают.

– Где он остановился в Нью-Йорке?

– Не знаю.

– У вас есть номер его мобильника?

– Да… где-то должен быть.

– Вы встречались с ним?

– Несколько раз.

– Насколько хорошо мистер Паркер знает его? То есть знал.

– Думаю, они хорошо знакомы. Они часто виделись на презентациях.

– А миссис Паркер?

– Да… полагаю, она тоже с ним знакома.

– По Лос-Анджелесу?

– Да… видимо, так.

То ли из любопытства, то ли по какой другой причине я спросил Скотта:

– Книги Джея Лоуренса хорошо продаются?

В голосе Скотта появилась уверенность профессионала:

– Раньше продавались, а сейчас – нет. Мы отдаем их почти даром.

– Правда? Но вы ведь купили пять коробок ему на подпись.

Скотт фыркнул:

– Это простая любезность. Или знак уважения. Он был лично знаком с мистером Паркером и даже приезжал в наш магазин.

– Все правильно.

Было бы немного неловко, если бы всего две-три книги ожидали здесь подписи Джея Лоуренса.

Ну что ж, на этой работе каждый день узнаешь что-то новое. Джей Лоуренс, которого я считал популярным автором, на самом деле таковым не был. Только казался. Возможно, моя работа приносит мне больше денег, чем ему – описание моей работы.

У меня было еще много вопросов к Скотту, но тут в дверь постучали, и в комнату заглянул патрульный Симмонс.

– Пришел какой-то тип, назвался писателем Джеем Лоуренсом и хочет видеть покойного, – доложил он и добавил: – Рурк сказал, что произошел несчастный случай, но не обмолвился насчет смертельного исхода.

Я взглянул на часы: десять двадцать шесть, прошу заметить.

– Составьте компанию Скотту, – попросил я Симмонса, а самому Скотту посоветовал: – Пишите. Возможно, это будет бестселлер.

Я вышел в магазин. Мистер Джей К. Лоуренс, одетый в черное кашемировое пальто, сидел, скрестив ноги, в кресле с подголовником и всем своим видом выражал нетерпение. На самом деле он наверняка нервничал – как-никак полиция, несчастный случай и все такое, – но скрывал беспокойство под маской раздражения. С другой стороны, любой писатель – жуткий эгоист, и если его задерживают из-за всяких пустяков вроде землетрясения или нападения террористов, он воспринимает это как личное оскорбление.

Я назвал себя и снова показал на значок. Нужно выбросить из головы эту идиотскую киношную сцену, иначе меня скоро и в самом деле станут принимать за идиота. А впрочем, вовсе неплохо, если подозреваемые будут так думать. Джей Лоуренс подозреваемым пока не был, но имел неплохие шансы стать им.

Прежде чем он успел подняться – если, конечно, у него было такое намерение, – я уселся напротив.

Он был похож на свое фото – аккуратная прическа и легкий макияж. Под расстегнутым пальто я разглядел зеленый замшевый жакет и золотистый галстук. Стрелочки на аккуратно отутюженных брюках и кисточки на мокасинах. Терпеть не могу кисточки.

Я сразу перешел к делу:

– Вынужден сообщить вам, что Отис Паркер мертв.

Похоже, мои слова потрясли мистера Лоуренса – как будто присутствие полицейских не объясняет, что здесь на самом деле произошло.

Он собрался с мыслями и спросил:

– Как это вышло?

– Что вышло?

– Как он умер?

– Несчастный случай. На него упал книжный шкаф.

Мистер Лоуренс взглянул наверх и еле слышно прошептал:

– Боже мой.

– Правильно. Книжный шкаф в его кабинете. Не на складе.

Мистер Лоуренс ничего не ответил, и я продолжил рассказ:

– Его труп обнаружил Скотт.

Писатель кивнул, а затем спросил:

– Кто такой Скотт?

– Продавец, – объяснил я. – Мы оставили миссис Паркер сообщение на сотовом телефоне и на домашнем, но пока не получили от нее ответа. Вы, случайно, не знаете, где она?

– Нет… не знаю.

– Вы были близко знакомы с Паркерами?

– Да…

– В таком случае не могли бы вы дождаться, когда она приедет?

– Э-э-э… да. Пожалуй, так будет лучше, – сказал он и добавил: – Не могу поверить…

Стоило, однако, держать в уме, что этот парень пишет о моей работе, и задавать ему вопросы нужно с осторожностью. Не хотелось бы навести его на мысль, что я подозреваю нечистую игру. Правда, вокруг магазина не натянули оградительную ленту, а внутри не хозяйничала команда экспертов, так что у мистера Лоуренса не было причин думать, будто здесь ведется расследование убийства. Если он не имел к этому никакого отношения, то хуже не будет. А если все-таки имел, то наверняка задышал ровнее, чем в тот момент, когда направлялся к магазину для раздачи автографов. Кроме того, я так и не снял свой плащ, и у господина писателя – или у кого-то еще – могло создаться впечатление, будто я заскочил сюда ненадолго.

Чтобы он почувствовал себя еще свободнее, я сказал:

– Мистер Лоуренс, я прочитал две ваши книги.

Его лицо немного просветлело.

– Какие?

– Ту самую, где говорилось о писателе, замыслившем убийство своего литературного агента.

– Это я писал от чистого сердца, – признался он.

– Правда? Видимо, об этом мечтают все писатели?

– Большинство. Но некоторые предпочли бы убить редактора.

Я усмехнулся и продолжил:

– А еще «Смертельный брак» – о молодой женщине, убившей своего пожилого мужа. Замечательная книга.

После секундного молчания он сказал:

– Я никогда не писал на эту тему.

– Не писали? Гм… простите, я иногда путаюсь с книгами.

Он не ответил, а затем задал вопрос, прозвучавший почти по Фрейду:

– Миа знает?

– Кто?

– Миссис Паркер.

– Ах да. Миа. Нет, не знает. У нас не принято говорить такое по телефону. Мы подождем еще пятнадцать минут, а потом отправим тело в морг, – добавил я и без всякого перехода предложил: – Может быть, вы ей позвоните?

Лоуренс помялся немного, а потом выдавил:

– Мне бы не хотелось этого делать.

– Все правильно. Я сам позвоню. У вас есть номер ее телефона?

– При себе нет.

– А в мобильнике?

– Мм… точно не знаю. А у вас разве нет?

– При себе нет, – ответил я и попросил: – Проверьте свой список. Мне бы в самом деле хотелось, чтобы она приехала сюда. Это лучше, чем в морг.

– Сейчас… – Он достал телефон и прокрутил список: – Домашний номер… сотовый Отиса… ага, вот и Миа.

– Отлично.

Я протянул руку, и он с видимой неохотой отдал мне телефон. Будь я чуть понаглее, обязательно проверил бы журнал вызовов, но, если понадобится, это можно сделать и позже. Я быстро набрал номер Миа Паркер, и она тут же ответила:

– Джей, ты где?

Сидит рядом с детективом в книжном магазине «Тупиковое дело».

– Это детектив Кори, миссис Паркер, – сказал я.

– Кто?..

– Детектив Кори. Полиция Нью-Йорка. Я одолжил телефон у мистера Лоуренса.

Тишина.

– Я сейчас нахожусь в книжном магазине «Тупиковое дело», мэм, – продолжил я. – Боюсь, что здесь произошел несчастный случай.

– Несчастный случай?

– Разве вы не получили наше сообщение на автоответчик?

– Нет… Какое сообщение?

– О несчастном случае.

– А где Джей?

О ком она спросила в первую очередь?

– Он здесь, рядом со мной, – ответил я.

– Почему у вас его телефон? Дайте мне поговорить с ним.

Похоже, ее не очень интересовало, что за несчастный случай и с кем он произошел, так что я вернул телефон Джею.

– Алло. Миа?

Миа, Миа, мамма миа. Муж твой Отис в rigor mortis[78].

– В магазине произошел несчастный случай, – повторил Лоуренс. – Отис… – Он посмотрел на меня, я покачал головой, и он продолжил: – В тяжелом состоянии.

Она что-то ответила, затем он спросил:

– Где ты сейчас? Можешь приехать сюда?

Он выслушал ее ответ, кивнул мне и сказал в телефон:

– Я буду ждать тебя здесь.

Лоуренс выключил трубку и сообщил мне:

– Она была дома. Приедет через десять-пятнадцать минут.

– Интересно, почему мы не смогли дозвониться до нее? – вслух подумал я.

– Она говорит, что писала заявку, – объяснил он. – У нее свой кабинет, и она отключается от всего мира, когда работает над проектом.

– Правда? А вы тоже отключаетесь?

– Да, и я.

– Хорошо бы и мне иметь такой кабинет.

На самом деле я тоже отключаюсь от всего мира, когда пью шотландский виски, и для этого подходит любая комната.

– И все же она ответила на ваш звонок, – заметил я.

– Миа только что закончила работу.

– Понятно, – сказал я и снова подумал вслух: – Обычно пострадавших, особенно в тяжелом состоянии, отправляют в больницу, а не оставляют в книжном магазине.

Лоуренс промолчал.

– И все-таки миссис Паркер не увидела ничего странного в том, что ее попросили приехать в магазин.

Мы посмотрели друг другу в глаза, и Лоуренс все же заговорил:

– Думаю, она догадывается, что это не просто несчастный случай, детектив. Сдается мне, любой человек, получивший такое сообщение, теряет рассудок и отказывается верить. Вы меня понимаете?

– Да, понимаю. Спасибо.

Два замечания, если позволите. Первое: мне не нравился Джей Лоуренс, и это было взаимно. Отвращение с первого взгляда. И он еще расхваливает полицейских в своих романах. Рик Стронг, полиция Лос-Анджелеса. Какое разочарование! Но возможно, ему действительно нравились полицейские. Это я ему не нравился. Что ж, я умею производить такое впечатление на напыщенных засранцев.

И это подводит нас ко второму замечанию. Джей Лоуренс был покладистым свидетелем и быстро отвечал на мои каверзные вопросы. Мне доводилось видеть таких парней, и в основном это были именно парни – эгоистичные и самодовольные, как правило, весьма обаятельные и насквозь лживые, одним словом – социопаты. Не говоря уже о нарциссизме. Кроме того, он сочинял всякую чушь ради денег.

Но возможно, я сужу о Джее К. Лоуренсе слишком поспешно и слишком строго. Да и не имеет значения, что я о нем думаю. Мы никогда с ним больше не увидимся – если только я не упрячу его за решетку по обвинению в убийстве.

И наверняка я больше не прочту ни одной его книги. Ну может быть, стащу из библиотеки, чтобы сократить ему выплаты с продаж.

– Я заметил кучу ваших книг в кабинете Паркера, – сказал я Джею Лоуренсу. – Не хотите ли вы их подписать, раз уж все равно ждете?

Он не ответил, возможно и в самом деле обдумывая мое предложение. Я хочу сказать, что подписанная книга – это проданная книга. А ему очень нужны были продажи.

– Вам не обязательно подниматься наверх, – заверил я. – Если хотите, я попрошу Скотта перенести все экземпляры сюда.

– Не думаю, что это было бы уместно в такую минуту, детектив, – холодно ответил Лоуренс.

– Возможно, вы правы, однако… не люблю навязываться, но не могли бы вы подписать хотя бы одну книгу, лично для меня?

И предоставить отпечатки пальцев и свою ДНК.

– Может быть, позже.

– Ну и ладно. – Я остался сидеть на своем месте, напротив Лоуренса. – Где вы остановились?

– В «Карлайле».

– Хороший отель.

– За него платит мой издатель.

– Когда вы прилетели в Нью-Йорк?

– Вчера вечером.

– Надолго здесь останетесь?

– Сегодня же вечером улетаю в Атланту.

– Вы сможете вернуться на похороны?

Он задумался, а потом ответил:

– Это нужно согласовать с моим рекламным агентом. Турне расписано на месяцы вперед. Знаю, что звучит цинично, но…

– Понимаю. Деловая жизнь поддается планированию, а смерть – нет. Вы могли бы использовать этот сюжет в своей следующей книге, – предложил я.

Лоуренс пропустил мимо ушей мое предложение.

– Прошу прощения, но мне нужно сделать кое-какие деловые звонки, – сказал он и пояснил: – Я должен сообщить моему агенту, что на сегодня все встречи и интервью отменяются.

Я поднялся с кресла.

– Все правильно. Когда приедет миссис Паркер, я бы хотел, чтобы она узнала ужасное известие от вас.

Он промолчал.

Ну что ж, мистер Лоуренс сидит в магазине вместе с патрульным Рурком, Скотт на складе под присмотром патрульного Симмонса сочиняет бестселлер, и только Отис Паркер лежит один в своем кабинете, уже остывший до комнатной температуры. Самое время позавтракать.

Я взял с прилавка бумажный пакет и вышел на улицу. На безлюдной Нортмур-стрит было все так же холодно и ветрено. Теперь я заметил на витрине магазина экземпляр «Смерть стучит один раз» Джея К. Лоуренса и маленькую табличку «С автографом автора». Нет, пока что без автографа.

Устроившись на заднем сиденье машины патрульного Рурка, я вытащил свой сэндвич с яичницей и ветчиной и откусил. Комнатная температура.

Я решил позвонить лейтенанту Руису сам, не дожидаясь его звонка. Он ответил сразу.

– Я все еще в книжном магазине «Тупиковое дело», – начал я.

– И как там дела?

– Ну что сказать…

Я чуть не соврал вам. Нет, это была плохая идея. Руиса, как и меня самого, больше интересовали расследование и арест преступника, чем пустые формальности, потому я произнес:

– У меня есть причины считать, что это убийство.

– Да ну?

– Но я не хочу объявлять об этом раньше времени.

Ответа не последовало.

Я откусил еще раз и продолжил:

– Думаю, книжный шкаф кто-то опрокинул.

– Ты завтракаешь?

– Нет, просто жую свой галстук.

Он не оценил шутку и спросил:

– Помощь нужна?

– Нет, мне нужно примерно тридцать минут. Или сорок.

– Где труп?

– Там же, где его нашли.

– Подозреваемые?

– Похоже, кто-то из своих.

– Мне звонил сержант Трипани. Он считает, что это похоже на несчастный случай.

– Нет, это похоже на то, что он проиграл мне завтрак.

Первое правило для копов, собравшихся вешать кому-то лапшу на уши, звучит так: «Лапша должна быть одного сорта», поэтому лейтенант Руис сказал мне:

– Значит, ты считаешь, что это несчастный случай?

– Да, пока я буду считать, что это несчастный случай.

– Позвони мне через полчаса.

Нажав отбой, я выбрался из машины и вернулся в магазин. Мистер Лоуренс разговаривал по мобильнику. Он отошел на порядочное расстояние от Рурка, чтобы тот ничего не услышал. С кем беседовал господин литератор, я не понял, но при необходимости мог бы потом затребовать список его звонков.

Пока я стоял у двери и смотрел на улицу, к магазину подъехало такси, из которого вышла леди, и, судя по фотографии, это была миссис Паркер.

Она посмотрела на патрульную машину и решительно зашагала к двери. Лицо у нее было встревоженное, но я бы не рискнул сказать, что ее мучило именно беспокойство за судьбу мужа. То есть вид у миссис Паркер был такой, словно ей предстояло сделать нечто неприятное, но необходимое.

Она открыла дверь, мельком взглянула на меня и на патрульного Рурка, а затем увидела в глубине магазина Джея Лоуренса, который, конечно же, тоже ее заметил. Они бросились друг к другу и встретились напротив стола с уцененными книгами.

На мгновение оба застыли в неудобных позах, как будто не могли решить, как лучше поступить – обняться, взяться за руки или сыграть в ладушки.

Наконец он все-таки взял ее за руки и сказал:

– Миа, мне очень жаль. Отис…

Мертв. Давай, Джей, договаривай! У меня в запасе всего тридцать минут, а потом придется объявить о предполагаемом убийстве.

Она поняла без слов, и они обнялись. Он оглянулся через плечо и застал меня в тот момент, когда я смотрел на часы, дожевывая кусок сэндвича. Я и в самом деле выглядел бесчувственной скотиной.

Что, если оба они не причастны к убийству Отиса Паркера? Я знал, что это сделал кто-то из своих, но своими можно было назвать и Скотта, и бывшую жену Отиса, и вечернюю продавщицу Дженнифер, и многих других, пока незнакомых мне людей, которые могли зайти к Отису Паркеру в нерабочее время. Правильно?

Что касается мотива, то, строго говоря, существует шесть основных причин для убийства. Готовы записывать? Это деньги, месть, ревность, необходимость скрыть другое преступление, попытка избежать позора и унижения и, наконец, маниакальная страсть к убийству. Могут быть и особые случаи, и всевозможные сочетания уже названных причин, но полноценное расследование получится лишь тогда, когда вы сосредоточитесь на этих шести вариантах и проверите по ним каждого, даже наименее вероятного из подозреваемых.

Конечно, порой можно обойтись и без того, чтобы проходить весь этот путь до конца. Иногда хватает и улик, собранных экспертами-криминалистами, – например, отпечатков пальцев на орудии убийства. Но это не моя работа. Я детектив, и в первую очередь имею дело с человеческой природой, а еще с подсказками, которые вижу собственными глазами, и с тем, что говорят и о чем молчат подозреваемые. При определенной ловкости и везении я могу вывести их на чистую воду раньше, чем парни из экспертного отдела.

Размышляя обо всем этом, я не переставал наблюдать за мистером Лоуренсом и миссис Паркер. Они сидели на соседних стульях, он положил ей руку на плечо, а она время от времени промокала глаза его платком.

Симпатичная женщина, кстати сказать. Несколько моложе, чем говорил Скотт, – около тридцати пяти лет. Длинные волосы цвета воронова крыла, макияж а-ля Мартиша Аддамс. Фигура наверняка отличная. Пальто из черного каракуля было расстегнуто, из-под него выглядывало темно-серое вязаное платье, очень дорогое на вид. Еще на леди были высокие черные сапоги, кашемировый шарф и перчатки, которые она, впрочем, уже сняла. Одевалась миссис Паркер со вкусом и в придачу носила золотые часы и обручальное кольцо с превосходным бриллиантом.

Я попытался представить, как она в этом наряде работает дома над проектом. Но возможно, миссис Паркер готовилась к деловой встрече.

Решив, что приличия соблюдены, я оставил сэндвич на прилавке и подошел к безутешной вдове и ее преданному другу. На этот раз, представляясь, я не указал на свой значок.

Леди молча посмотрела на меня.

– Сочувствую вашему горю, – сказал я.

Она кивнула.

– Иногда близкие покойного хотят увидеть его тело, – тихо и кротко произнес я. – Одним это помогает перенести утрату. Другим причиняет еще больше боли.

А третьи полностью теряют контроль над собой и во всем сознаются.

– Это ваш выбор, – добавил я.

Она ответила, почти не задумываясь:

– Я не хочу… смотреть на него.

– Понимаю, – сказал я. – Мне бы хотелось, чтобы вы оставались здесь до того момента, когда тело отправят в морг. Вероятно, вам придется подписать кое-какие документы.

– Я хочу домой, – проговорила леди слабым голосом.

– Хорошо. Я вызову патрульную машину, она отвезет вас.

Немного позже.

Джей Лоуренс, не посоветовавшись с убитой горем вдовой, заявил:

– Я поеду вместе с ней.

Я действительно хотел задать несколько вопросов Миа Паркер, но не имел права задерживать ее здесь. Не все было выяснено и с Джеем Лоуренсом, но он увязался за безутешной вдовой. Можно, конечно, допросить подозреваемых по отдельности и поймать их на неувязках в показаниях. Кроме того, закон разрешает обманывать подозреваемых, если это поможет вытянуть из них новую информацию. Например, так: «Хорошо, мистер Лоуренс, значит, вы сказали А, но миссис Паркер и Скотт сказали Б. Кто-то из вас говорит неправду, а, мистер Лоуренс?» На самом деле неправду сказал бы я. Но нельзя заставить одного из подозреваемых играть против другого, когда они сидят рядом. Впрочем, у меня еще есть показания Скотта, хотя полезного там и не много.

Ко всему прочему, это не расследование убийства, поэтому здесь нет никаких подозреваемых, и этих людей нельзя допросить поодиночке.

То есть сам-то я не сомневался: Отиса Паркера убили, все было заранее спланировано, преступление совершил кто-то из своих и в нем замешаны двое. И эта парочка, сидящая сейчас передо мной, – лучшие кандидаты в подозреваемые. Но я должен тянуть за нитку осторожно и обращаться с ними как с убитой горем вдовой и ее весьма опечаленным другом, который к тому же пишет детективные романы и немного разбирается в моей работе. Одним словом, это было тупиковое дело в книжном магазине «Тупиковое дело», а часы между тем продолжали тикать.

Возможно, стоило просто сказать: «Сожалею, что вынужден это говорить, но у меня возникли подозрения в том, что Отис Паркер был убит, и поэтому я бы очень хотел, чтобы вы отправились вместе со мной в участок и помогли полиции в расследовании».

Я решил именно так и поступить. У меня оставалось еще немного времени до звонка Руису, поэтому я отодвинул стул в сторону, нацепил на лицо сочувствующее выражение и спросил у миссис Паркер:

– Не хотите ли воды? Или, может быть, кофе?

– Нет, спасибо.

– Я могу посмотреть, нет ли в кабинете мистера Паркера более крепких напитков, – предложил я.

Она покачала головой.

– Насколько я понимаю, это вы занимались дизайном его кабинета, – непринужденным тоном заметил я. – Очень красиво.

Наши взгляды встретились, и миссис Паркер после недолгого колебания разоткровенничалась:

– Я ведь говорила ему… говорила, что нужно прикрепить его к стене… и он сказал, что так и сделал.

– Это вы про книжный шкаф?

Она кивнула.

– К сожалению, нет, не сделал.

– Ох, – всхлипнула она, – если бы только он меня послушал!

Все правильно. Если бы мужчины слушали своих жен, они жили бы дольше и счастливее. Но женатым мужчинам, видимо, быстро надоедает жить. Вот почему они умирают раньше своих жен. Они сами этого хотят. Но я, кажется, отвлекся.

– Прошу вас, – сказал я миссис Паркер, – не обвиняйте себя ни в чем.

Лучше предоставьте это мне.

Она закрыла лицо руками и снова всхлипнула.

– Я должна была сама все проверить, когда заходила в его кабинет… но я всегда верила Отису на слово.

Значит, она первая женщина за всю историю человечества, которая так поступала. Простите, меня снова унесло в сторону.

На самом деле я вполне мог предположить, что ей нравился ее муж. Возможно, он заменял ей отца. Несмотря на грим Мартиши Аддамс, миссис Паркер выглядела милашкой, и у нее был нежный голосок. Может быть, я пошел по ложному следу. Но… моя интуиция говорила другое.

Ответ на следующий вопрос был известен мне заранее.

– Скажите, миссис Паркер, вы с мистером Лоуренсом познакомились в Лос-Анджелесе?

Мистер Лоуренс опередил ее:

– Да, так и есть. Но я не понимаю, какое это имеет значение.

Разумеется, ты все понимаешь, Джей. Ты ведь пишешь как раз об этом.

– Мне нужно указать в рапорте о несчастном случае, в каких отношениях вы находитесь с вдовой, – на ходу выдумал я объяснение.

Он не сказал: «Что за бред?» – но его лицо ясно это выражало. Вот и славно. Пусть напыщенный засранец попотеет.

– Мы с Джеем дружим много лет, – прощебетала Миа Паркер – этакая простушка из Лос-Анджелеса. – Наши бывшие супруги тоже знали друг друга.

Я кивнул.

– Скотт сказал, что вы с мистером Паркером поженились в прошлом июне.

При упоминании о бракосочетании она залилась слезами и опять закрыла лицо руками.

Подождав несколько секунд, я продолжил:

– Я поговорил со Скоттом и, думаю, собрал достаточно информации для рапорта. Но если мне понадобится что-то еще, я снова обращусь к нему и постараюсь лишний раз не беспокоить вас.

Она кивнула и высморкалась в платок своего друга.

А ее друг сообразил, что показания продавца вызвали у меня какие-то подозрения.

Пока мне больше нечего было сказать им обоим, но я, по крайней мере, намекнул Джею Лоуренсу, что его перелет в Атланту может не состояться. И он, похоже, заволновался. Вероятно, он спланировал все это, как один из своих романов, и ожидал, что смерть объявят несчастным случаем. Поэтому мистер Лоуренс и опоздал на полчаса в расчете на то, что труп уже увезут и повесят на дверях табличку «Закрыто». А если бы копы еще копошились на месте, ему сказали бы: «Простите, здесь произошел несчастный случай. Магазин не работает».

Все правильно. Но Джей Лоуренс не мог представить, что патрульный заподозрит неладное и на месте преступления появится детектив Джон Кори. Забавно, что персонаж Джея Лоуренса, полицейский Рик Стронг, выглядел умнее своего создателя. Но и Джею Лоуренсу, и Рику Стронгу далеко до Джона Кори. Правда, с блестящими идеями у меня сегодня было негусто.

Я поднялся и сказал миссис Паркер:

– Должен уведомить вас, что, по городскому законодательству, в случаях… подобных этому, необходимо вскрытие. Таким образом, вы сможете получить тело не раньше чем через двое суток. Исходите из этого. В том маловероятном случае, – прибавил я, – если медэксперт решит, что нужны дополнительные… ну, скажем, дополнительные исследования, вам об этом сразу же сообщат.

Мистер Лоуренс вскочил со стула:

– Что вы хотите этим сказать?

Я посмотрел ему прямо в глаза и ответил:

– Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать.

Он промолчал, но заметно занервничал.

Пришло время позвонить Руису и сообщить, что я официально объявляю о расследовании убийства. У меня были двое подозреваемых, но ни одной улики, чтобы задержать их. На самом деле я не мог даже сказать им, что они представляют интерес для полиции – хотя, разумеется, мог попросить их заглянуть ко мне в полицейский участок и помочь следствию.

Но бывает и так: когда уже кажется, будто все карты разыграны, вы вдруг вспоминаете, что у вас в рукаве есть еще одна. Джокер.

– Скоро должен приехать медэксперт. Пожалуйста, дождитесь его, – произнес я просительно и тут же заверил: – Потом я вызову патрульную машину, и она отвезет вас домой.

– Вы же сказали, что мы можем быть свободны, – напомнил мне мистер Лоуренс. – Мы сами возьмем такси.

– Я передумал. Останьтесь здесь до приезда медэксперта.

– Но зачем? – удивился мистер Лоуренс.

– Затем, мистер Лоуренс, что ему может понадобиться опознание трупа, – немного резко ответил я. – Или информация о покойном: дата рождения, адрес и что-нибудь еще в этом роде. Впрочем, – уточнил я, – вы можете и уехать. А миссис Паркер должна подождать.

Он молча опустился на место и взял ее за руку. Истинный джентльмен. Или, может быть, он просто побоялся оставить ее наедине со мной.

Патрульный Рурк все еще сидел за прилавком, видимо увлекшись книгой. Но я не сомневался, что он слышал каждое слово. Я подошел к нему и поймал его взгляд.

– Сообщи мне, когда приедет медэксперт, и проводи его наверх, – сказал я и подмигнул.

Он кивнул, и я понял, что шестеренки в его голове завертелись на полных оборотах, стараясь вычислить, что задумал великий детектив.

Я поднялся по винтовой лестнице в кабинет Отиса Паркера и посмотрел на его труп. Все правильно. Он ведь мог выжить. И рассказать мне, что здесь произошло.

Но я и сам знал, что произошло. Паркер был нужен мне, чтобы выяснить, кто это сделал.

Как я уже говорил, полицейским разрешено врать. Половину признаний мы получаем, когда врем подозреваемым.

Я подождал две-три секунды, а потом закричал:

– Врача! – Подбежав к перилам, я снова крикнул Рурку: – Он жив! Он шевелится! Звони в «скорую помощь»!

Слава богу, Рурк не заорал в ответ: «Да он давно уже остыл!» Наоборот, патрульный достал рацию и притворился – надеюсь, что так, – будто вызывает машину «скорой помощи».

Я взглянул на Миа Паркер и Джея Лоуренса. Они явно не были осчастливлены этим известием.

– «Скорая помощь» приедет через три-четыре минуты! – крикнул я им.

Прекрасная новость. Попробуй тут сдержать чувство радости и надежды.

– Это просто чудо! – продолжал голосить я. – Миссис Паркер может поехать в больницу с медицинской бригадой!

Мистер Лоуренс и миссис Паркер выглядели… ну, скажем так, ошарашенными. Это была уже не игра. И я как-то не заметил, чтобы леди рванулась наверх с намерением задушить воскресшего мужа в объятиях. Если бы она действительно поднялась по лестнице, то скорее огрела бы его по голове тяжелой книгой. Ну хорошо… это во мне опять проснулся подозрительный циник.

Я отошел от перил, выждал минуту, неторопливо спустился и направился к встревоженной парочке. Выражение моего лица должно было подсказать им, что они в глубокой заднице. Хотя на самом деле, если мой трюк не сработает, в заднице окажусь я.

Я встал перед ними и объявил:

– Он может говорить.

Ответа не было.

Я заглянул в глаза им обоим и пояснил:

– Он говорил со мной.

Будь на их месте люди поумнее, они бы хором закричали: «Чушь собачья!» Но эти двое были так напряжены – точнее говоря, потрясены, – что лишь молча уставились на меня. Ну и да, я прирожденный лжец. Можете спросить у того парня, которого я недавно раскрутил на признание.

Прошло несколько секунд, прежде чем я нарушил молчание:

– Я с самого начала знал, что кто-то вытащил мебельные клинья из-под шкафа. Еще мне известно, что шкаф опрокинули с помощью вантуза. – Выдержав паузу для пущего эффекта, я закончил: – А теперь я знаю, кто это сделал.

На самом деле я не знал. Знали они.

Я готов был поставить на то, что первой расколется Миа Паркер, но это оказался Джей Лоуренс.

– Значит, вы должны понимать, что я не имею к этому никакого отношения. Я все утро был в отеле и могу доказать это.

Когда кто-то так говорит, можно предположить, что это правда. То есть этот человек наверняка обеспечил себе алиби на момент смерти Паркера. Или думает, что обеспечил. Миа Паркер во все глаза смотрела на своего приятеля, а тот продолжал:

– В шесть тридцать я заказал себе завтрак в номер и управился с ним к семи тридцати.

– Это лишь доказывает, что сегодня утром вы завтракали.

В отличие от меня.

Я взглянул на Миа Паркер:

– Миссис Паркер, на основании только что полученного заявления вашего мужа я обвиняю вас в покушении на убийство.

Я уже собирался начать всю эту тягомотину с «правом хранить молчание», но тут она упала в обморок. Просто и без причуд. Свернулась калачиком на полу. В идеале обвиняемый должен быть в сознании, когда ему зачитывают правило Миранды, поэтому я повернулся к Джею Лоуренсу.

Он стоял как вкопанный и тоже выглядел не лучшим образом. Алло, Джей? Твоя подружка только что грохнулась в обморок.

Я бы сам оказал ей помощь, но Рурк меня опередил.

Тогда я в упор посмотрел на Джея Лоуренса и заявил:

– У меня есть основания считать вас сообщником. Это вы помогли миссис Паркер вытащить клинья из-под шкафа. Вероятно, вчера вечером, сразу же после того, как прилетели из Лос-Анджелеса.

Сознания господин писатель не лишился, но побелел как полотно.

Рурк сбегал к своей машине и вернулся с аптечкой. Теперь он приводил миссис Паркер в чувство при помощи капсулы с нитратом аммония[79]. Это было кстати, потому что я собирался все-таки зачитать правило Миранды. Пустая формальность, конечно, но…

– Вы желаете что-то сказать? – спросил я Джея Лоуренса.

Он желал.

– Вы совсем рехнулись, – сказал он и добавил: – Я не имею к этому никакого отношения.

– Это решат присяжные.

Рурк усадил миссис Паркер в кресло, и теперь она, судя по всему, пребывала в сознании, поэтому я начал:

– Вы оба имеете право хранить молчание…

Джей Лоуренс решил, что не воспользуется своим правом, и прервал меня:

– У меня есть бесспорное доказательство, что я вчера вечером приехал прямо в отель «Карлайл» и провел там всю ночь и утро, вплоть до десяти часов.

Это было не совсем то, что я хотел бы услышать, но раз уж так, стоило послушать дальше.

– И как вы это докажете? – полюбопытствовал я.

Он замялся на мгновение, а затем выпалил:

– Я был с женщиной. Всю ночь.

Судя по всему, он провел ночь гораздо лучше, чем я. Я просто смотрел сериал «Бонанца».

– Я назову вам ее имя и номер сотового телефона, – продолжал он. – Позвоните ей, и она подтвердит.

Что ж… значит, у него почти железобетонное алиби в виде женщины в постели. Иногда, впрочем, подобные алиби оказываются не такими уж и крепкими. Но все равно это усложняет дело.

Только я хотел узнать у мистера Лоуренса имя леди и номер ее телефона, как миссис Паркер, окончательно пришедшая в себя, вскочила с кресла и закричала:

– Так вот где ты был! Ты же сказал, что у тебя интервью, сукин ты сын!

Я был начеку, и Рурк, вероятно, тоже, потому что мы одновременно шагнули вперед, спасая мистера Лоуренса от расправы.

Миссис Паркер разразилась потоком отборной ругани, которую Джей Лоуренс воспринял стоически. Заслужил – терпи. Он прекрасно понимал, что гнев любовницы ни в какое сравнение не идет с обвинением в покушении на убийство. Вообще-то, было совершено не просто покушение, а самое настоящее убийство. Но это я пока сохранял в тайне.

Миа Паркер продолжала вопить, и я подумал, что лучше было бы оставить ее на полу. Но меня больше беспокоило, не ошибся ли я. Насчет Джея Лоуренса, а не Миа Паркер, которая сама подтвердила мои подозрения, крикнув:

– Я сделала это ради тебя, скотина двуличная! Чтобы мы опять были вместе! Ты знал, что я собиралась…

Джей Лоуренс чуть не подпрыгнул на месте и заорал в ответ:

– Нет, я не знал, что ты…

– Нет, знал!

– Нет, не знал!

И так до бесконечности. Рурк кивнул мне, подтверждая, что все слышал, при этом продолжая перемещаться так, чтобы возмущенная леди не могла дотянуться до своего неверного любовника. В глубине души я надеялся, что ей удастся проскочить мимо Рурка и вцепиться ногтями в холеную физиономию Джея. Сам я, разумеется, не собирался снова вставать между ними. В самом аду нет фурии страшнее… и как там дальше?[80]

Что ж, не сомневаюсь, что книжный магазин «Тупиковое дело» не переживал такого накала страстей с тех самых пор, как на верхнем этаже засорился туалет.

Между тем оба теперь уже бывших любовника не заметили, что прошло уже больше пяти минут, а «скорая помощь» почему-то не торопится доставить Отиса Паркера в больницу.

Пора уже было дать знак Рурку, чтобы защелкнул браслеты на изящных запястьях Миа Паркер, но я… ну да, я наслаждался моментом. Она была разгневанной и жалкой одновременно, когда кричала:

– Мы смогли бы купить тот дом в Малибу… могли бы снова быть вместе…

Малибу? Где это, в Калифорнии? Почему она хотела вернуться туда? Это задело меня. Никто по собственной воле не уезжает из Нью-Йорка.

Миссис Паркер снова раскисла и рухнула на стул, всхлипывая и подвывая.

– Ненавижу все это… – бормотала она. – Ненавижу его магазин… ненавижу его самого… ненавижу холод… хочу вернуться домой…

Весьма сожалею, леди, но вам придется еще некоторое время погостить в штате Нью-Йорк.

Как бы ни хотелось мне защелкнуть наручники на Джее Лоуренсе, я не был уверен в той роли, которую он сыграл в этом убийстве, если вообще сыграл. Хорошо, он обо всем знал, если верить Миа Паркер. Но состоял ли он в сговоре? И поскольку ей необходима была помощь, кто ей все-таки помог? Очевидно, не Джей, который в это время развлекался в постели со свидетельницей своего алиби.

Я знаком велел ему следовать за мной, и он подчинился без возражений. Я отвел его в глубину магазина, подальше от разгневанной подружки, и сказал:

– У вас остался последний шанс помочь расследованию. Иначе вам предъявят обвинение в подготовке убийства и – или – в соучастии. Понятно?

Он не проронил ни слова, даже не кивнул, а просто стоял передо мной с безучастным выражением лица.

Я посмотрел на часы, намекая, что время уходит, а затем объявил:

– Ну хорошо. Тогда вы арестованы за соучастие…

– Подождите! Я… да, я знал, что она хочет… избавиться от него… и она как-то спросила меня… как это делается у меня в романах… но я не думал, что она всерьез. Поэтому я постарался обратить все в шутку.

– Думаю, Отис Паркер выживет, – сообщил я ему, – и он расскажет, что произошло на самом деле и кто находился вместе с ним в кабинете.

– Отлично. Тогда вы убедитесь, что я говорю правду.

Вероятно, так оно и было. Фактически убийство совершила Миа Паркер. Но при всем уважении к ее мыслительным способностям нельзя предположить, что она сама додумалась до фокуса с книжным шкафом, мебельными клиньями и вантузом. Это все спланировал Джей Лоуренс. Так она и скажет на суде, а он будет все отрицать. Она скажет «да», он скажет «нет». А на нет и суда нет.

– Кажется, миссис Паркер собиралась поселиться вместе с вами в… – Я запнулся, припоминая, как называется то место. – Малибу.

– Она… скажем так, ошибается. Или фантазирует. Я ничего такого не обещал. – Он убедился, что я все правильно понял, и добавил: – Это была всего лишь интрижка. Давно прошедшая интрижка.

Он отчаянно пытался спасти свою задницу, и не совсем безнадежно. Хитрый малый, но ему не повезло – он нарвался на Джона Кори. Думаете, это высокомерие? Нет, простая констатация факта.

Я обратился к нему так, будто бы уже считал его свидетелем, согласившимся сотрудничать со следствием:

– Этот шкаф стоял там больше двух лет. Как вы думаете, она поместила его напротив письменного стола, уже зная, что собирается делать дальше?

Лоуренс помолчал в нерешительности, а затем ответил:

– Понятия не имею. Да и откуда мне знать?

Он был далеко не глуп. Зачем ему сознаваться, что он был осведомлен о готовящемся убийстве или хотя бы подозревал это? Да парень толкнул бы свою подружку под автобус, лишь бы самому не оказаться в тюрьме! Но он шел по старому, непрочному канату без балансировочного шеста.

Сейчас Джей Лоуренс уже наверняка подумывал о своем праве хранить молчание и праве на помощь адвоката. Так что мне следовало проявить осторожность и не напирать на него слишком сильно. С другой стороны, время уходило, и я должен быть дожать его как можно скорее.

– Послушайте, Джей, – сказал я. – Я ведь могу называть вас так? Послушайте, кто-то вытащил клинья из-под шкафа, и наша малышка Миа не могла это сделать в одиночку. Черт возьми, не уверен, что мне самому это под силу. Как вы думаете, кто еще в этом замешан?

Джей сделал вид, что задумался.

– Я не был в Нью-Йорке уже много месяцев, – наконец произнес он. – И могу отчитаться поминутно о своем пребывании здесь начиная с пяти тридцати шести вчерашнего вечера, когда прилетел мой самолет. У меня есть квитанция такси, отметка о регистрации в отеле, счет за ужин в отеле с моей подружкой…

– Достаточно, я все понял.

Я вовсе не собирался выслушивать истории для взрослых из гостиничного номера. Попросту говоря, Джей Лоуренс хорошо поработал над тем, чтобы прикрыть свою задницу: у него на руках были все необходимые документы. И обзавелся он ими именно потому, что ему заранее был известен ход утренних событий. А вот о сообщнике он мог и не знать.

Я попросил Лоуренса назвать имя и телефон его пассии. Оказалось, это его нью-йоркская издательница – та самая леди, что оплатила рекламное турне. И заодно обеспечила ему алиби на всю ночь, с семи вечера до десяти утра. В это время господин литератор резвился со своей издательницей в отеле, ужинал и завтракал там же.

Джей Лоуренс, как и сказала Миа Паркер, был двуличной скотиной. А еще жалким трусом, который предоставил своей подружке право проделать всю грязную работу, а сам озаботился надежным алиби. Он просто водил ее за нос. Но если бы все прошло гладко, он не отказался бы от своей доли в земных сокровищах Отиса Паркера, включая и его безутешную вдову. Сама она, вероятно, считала, что все это исключительно ради любви и возможности быть вместе. В Малибу. Где бы это чертово Малибу ни находилось. Но я уверен, что ничего этого не случилось бы, если бы книги Джея Лоуренса продавались лучше.

Однако вопрос о клиньях так и не прояснился. Кто помог ей? Джей то ли не знал, то ли не хотел говорить. Зато Миа знала.

– Оставайтесь здесь, – велел я Джею и направился туда, где сидела в кресле Миа Паркер.

Судя по всему, она уже немного успокоилась.

– Кто помог вам вытащить мебельные клинья? – спросил я без всяких предисловий.

– Джей, – ответила она.

Я ничуть не сомневался, что это не так. Без вариантов.

– Когда?

– Сегодня утром.

– Вы сказали мне правду?

– Зачем мне врать?

Ну хотя бы затем, что Джей всю ночь тискал свою цыпочку и ты теперь очень зла на него.

Миссис Паркер сейчас требовалось не столько сочувствие или понимание, сколько шоковая терапия, поэтому я сказал Рурку:

– Надень на нее наручники.

Но я слишком мягкосердечный человек, поэтому распорядился не заводить ей руки за спину, а оставить спереди, чтобы она могла утереть глаза или высморкаться.

Рурк быстро, но тщательно обыскал миссис Паркер и защелкнул браслеты на ее запястьях.

– Вызови машину, – велел я Рурку и добавил: – Я поеду в участок вместе с задержанной.

Миа Паркер, после того как ее арестовали, надели наручники и собирались отвезти в полицейский участок, резко изменилась. Еще утром она была замужней леди, имеющей бойфренда и обремененной супругом. Теперь у нее не было ни мужа, ни любовника. Ни будущего. Я слишком часто наблюдал такое преображение и солгал бы, если бы сказал, что меня это все ничуть не трогает.

Конечно, я больше сожалел об Отисе Паркере. Он владел дрянным книжным магазином и редко улыбался клиентам, но не заслуживал смерти.

– Если ваш муж умрет, это все достанется вам? – спросил я Миа Паркер.

Она огляделась вокруг и процедила:

– Ненавижу этот магазин.

– Все правильно. Но все-таки ответьте на вопрос.

Она кивнула и сообщила мне:

– Мы составили брачный договор… хотя я и не думала о разводе… но…

– Вы получили бы много больше по завещанию, – закончил я и спросил: – Он застраховал свою жизнь?

Она кивнула:

– Еще мне достался бы этот дом и… бизнес. – Она усмехнулась и продолжила: – Дурацкий бизнес… он задолжал издателям целое состояние. Этот магазин не стоит ни цента.

– Не забывайте про постоянных клиентов и хорошую репутацию.

Она опять усмехнулась:

– Хорошая репутация? Клиенты его ненавидят. И я его ненавижу.

– Все правильно.

– Этот магазин разорил нас, – сказала она. – Муж собирался заложить дом… я должна была что-то сделать…

– Да, конечно.

Мне доводилось слышать разные оправдания убийства своей половины, и все они были на удивление банальными. Например, такое: «Моя жена думала, что омлет и минет – это два китайских города». Или такое: «Мой муж все выходные напролет смотрел спортивные передачи, пил пиво и пердел». Порой мне кажется, что копом быть безопаснее, чем женатым человеком.

Вообще-то, миссис Паркер забыла упомянуть о том, что убийство она запланировала задолго до свадьбы и что у нее был любовник. Но я не придираюсь к мелочам, когда выслушиваю признания.

– Вы нашли покупателя для этого дома? – спросил я.

Она кивнула.

– Два миллиона? – предположил я.

– Два с половиной.

Что ж, недурно. Это хороший мотив.

– Его дурацкие коллекционные издания стоят примерно пятьдесят тысяч, – поведала мне миссис Паркер. – Он их покупает, но, похоже, не может продать.

– А через Интернет он не пробовал?

– Так он их там и покупает, – ответила она и доверительным тоном прибавила: – Он идиот.

– Отметьте это в своих показаниях, – посоветовал я.

Леди словно только теперь заметила на себе наручники, и полагаю, до нее вдруг дошло, что утро не заладилось. И она поделилась со мной причиной:

– Все мужчины идиоты. И вруны.

– Из чего вы это заключили?

– Те книги в его кабинете стоят около десяти тысяч, – сообщила мне она.

– Правда?

Значит, он получил по заслугам?

Я уже говорил, что не женат, но подумываю об этом, так что решил глубже изучить проблему и спросил:

– Почему вы вышли за него?

Мой вопрос не показался миссис Паркер неуместным или слишком личным, и она ответила:

– Я тогда только что развелась… мне было одиноко…

– И туго с деньгами?

Она кивнула:

– Мы познакомились на вечеринке в Лос-Анджелесе… он уверял, что хорошо обеспечен… описал в розовых тонах жизнь в Нью-Йорке… – Она задумалась на мгновение и подвела итог: – Мужчинам нельзя верить.

– Все правильно. И когда вы решили шлепнуть его?

Она не ответила и на какое-то время погрузилась в свои мысли. Затем посмотрела на Джея в дальнем углу магазина и поинтересовалась:

– А почему вы его не арестовали?

Обычно я не отвечаю на такие вопросы, но на сей раз изменил своему правилу.

– У него алиби. Он же провел ночь с той леди, – напомнил я и поделился с миссис Паркер информацией: – Со своей издательницей, Самантой.

– Вот ведь шлюха!

Интрига начала закручиваться. Но она могла и не иметь значения для следствия. Важнее было то, что миссис Паркер снова вышла из себя. И я предложил ей:

– Если вы убедите меня и приведете доказательства, что мистер Лоуренс был вашим соучастником, то я его арестую.

– Мы вместе все задумали больше двух лет назад. И я могу доказать это, – произнесла она и добавила: – Это была его идея. Знаете, он почти разорен.

– Все правильно. Мне не понравилась его последняя книга, – признался я. Что ответит леди на мой следующий вопрос, я уже догадывался, но все же спросил для порядка: – Почему вы так долго ждали?

– Потому что Отис два года откладывал нашу свадьбу, – бросила она с раздражением.

– Все правильно.

Мужчины просто не хотят себя связывать. Между тем книжный шкаф терпеливо дожидался момента, когда он наконец сможет упасть. Это было самое долгоиграющее преступление из всех, с какими мне приходилось иметь дело. Хладнокровное, точно просчитанное и пугающее. Отис Паркер не успел осознать, что он обручен, а его скромная невеста уже точно знала, что он обречен.

То, что недвижимость поднялась в цене за последние два-три года, – это хорошая новость. А вот как насчет коллекционных изданий, я пока не выяснил.

Я попытался мысленно восстановить картину преступления, чтобы проверить, все ли я правильно понял. Переворот должен был состояться на следующий день после приезда Джея. То есть сегодня. Накануне вечером Джею предстояло помочь Миа в подготовке шкафа к случайному падению, далее, вероятно, предполагалась выпивка, затем альковные шалости в «Карлайле», разговоры на подушке о светлом совместном будущем, чтобы подбодрить друг друга перед задуманным убийством. А наутро Джей пришел бы сюда утешать убитую горем вдову.

Но по мере приближения великого дня у Джея все сильнее тряслись поджилки. Во всех его книжках про Рика Стронга плохие парни в конце концов оказывались за решеткой, и Джея такая перспектива не радовала. Поэтому он устроил свидание со своей издательницей и попросту кинул Миа, свалив на нее всю черную работу. И она повела себя как мужик, а он – как баба.

Лишь один вопрос не давал мне покоя: что Отис Паркер делал в своем кабинете в такую рань? Это не было случайностью. Не могло быть, если вся операция спланирована заранее.

Я вернулся к предположению, что у Отиса Паркера на утро была назначена встреча. Но с кем? И почему Скотт не знал об этом?

Или все-таки знал.

– Я буду на складе, – сказал я Рурку. – Глаз не спускай с этих двоих. И дай мне знать, когда подъедет машина.

Услышав мои слова, Миа спохватилась:

– А где же «скорая»?

– Не знаю. Наверное, застряла в пробке.

Она уставилась на меня и вдруг выпалила:

– Сукин сын! Ты меня обманул!

– Но сначала вы попытались обмануть меня.

– Ты… вы…

Я мысленно порадовался, что на ней наручники. Рурк положил ей руку на плечо и усадил обратно в кресло.

Тем временем Джей либо услышал обрывки нашей милой беседы, либо почувствовал какой-то подвох. Он решительным шагом подошел ко мне и спросил:

– Почему врачей до сих пор нет?

– Отису Паркеру уже не нужна медицинская помощь, – сознался я.

Джей посмотрел на меня так же ошарашенно, как и в тот раз, когда я объявил, что Отис жив.

Людям не нравится, когда их водят за нос, и Миа произнесла речь. Сладкий голосок остался в прошлом, теперь она ругалась не хуже коренной жительницы Нью-Йорка. Славная девочка.

Джей Лоуренс почти оправился от потрясения.

– Вы… – попытался он что-то донести до меня, – это не… это недопустимо.

– Эй, послушайте, мне просто показалось, что он пришел в себя. Я все-таки не врач.

– Но вы… вы сказали, что он говорил с вами…

– Все правильно. Говорил, а потом умер. Послушайте, Джей, это же прекрасный эпизод для вашей новой книги. Я имею право говорить неправду. А вы имеете право хранить молчание.

– Я звоню своему адвокату.

– Это тоже ваше право. А пока я арестую вас за предварительный сговор с целью убийства. – Я передал Рурку свои наручники и сказал: – Надень это на него.

А сам отправился на склад.

Патрульный Симмонс болтал с кем-то по мобильнику, а Скотт сидел за столом и читал книгу. Вероятно, пособие «Как опубликовать роман» для чайников.

Я уселся напротив Скотта и спросил:

– Почему мистер Паркер пришел сегодня так рано?

Скотт отложил книгу.

– Не знаю. Думаю, чтобы подготовить какие-то документы.

– Но он не говорил вам, что придет рано?

– Нет… я не знал, что он будет здесь.

– Но он попросил вас прийти пораньше.

– Да…

– Но не говорил, что и сам тоже придет.

– Э-э-э… наверное, все-таки говорил.

– Но вы мне об этом не сообщили и не отметили в своих показаниях.

Патрульный Симмонс выключил телефон и занял позицию за спиной у Скотта. Это уже становилось интересным.

Скотт между тем совсем раскис, дернул кадыком и произнес вмиг ослабевшим голосом:

– Я… наверное, я просто забыл.

– И не вспомнили даже тогда, когда увидели свет в кабинете?

– Да… то есть вспомнил… он говорил, что может прийти.

– Кто принес пять коробок с книгами в кабинет?

– Я.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Почему именно вчера вечером?

– Так ведь… Джей Лоуренс должен был подписать их… мистер Паркер предпочитал, чтобы авторы подписывали книги в его кабинете.

– Джей Лоуренс должен был прийти не раньше десяти утра.

– Да, но… не знаю… я сделал так, как мне велели.

– И к какому часу мистер Паркер ожидал Джея Лоуренса?

– К десяти.

– Нет. Отис Паркер думал, что Джей Лоуренс придет очень рано. Примерно к семи тридцати или к восьми утра. Вот почему он попросил, чтобы вы принесли коробки накануне вечером, и сам пришел в такую рань.

Скотт не ответил, и я задал новый вопрос:

– Кто написал ту записку на стене, в которой указано время: десять утра?

– Я. Как раз в это время он и должен был прийти.

Настала моя очередь врать.

– Миссис Паркер, – начал я, – только что сказала мне, что муж собирался прийти в магазин раньше обычного, чтобы встретиться с Джеем Лоуренсом.

– Э-э-э… я об этом не знал.

– Мистер Паркер ничего вам не объяснил, когда попросил занести книги в кабинет?

– Мм… я не…

– Хватит пудрить мне мозги, Скотт! – прикрикнул я на него и обрисовал ситуацию: – Два человека так низко пали, что сделались убийцами. Третий, имеющий к этому отношение, будет государственным свидетелем в суде. Выбирайте сами, кем вы хотите быть?

Он чуть не задохнулся – от возмущения или от чего-то еще, – и я попросил Симмонса:

– Дай ему воды.

Симмонс взял бутылку со стеллажа и поставил на стол.

– Пейте, – сказал я Скотту.

Дрожащей рукой он открутил крышку, сделал глоток и глубоко вздохнул.

Я решил еще раз попытать счастья.

– Миссис Паркер сказала мне, что встретила вас здесь вчера вечером, уже после того, как мистер Паркер ушел домой.

Он снова вздохнул:

– Я… она просила, чтобы я дождался ее здесь.

– И еще она просила, чтобы вы помогли ей проделать кое-какие операции с мебелью в кабинете ее мужа.

Он кивнул.

– И вы согласились.

Скотт опять кивнул.

– Вы понимали, зачем это нужно?

– Нет.

– Попробуйте ответить еще раз. Мне нужен правдивый свидетель обвинения.

Он снова глотнул воды.

– Я говорил ей… что это может быть опасно и…

– Еще одна попытка.

– Я… не знал… она велела не задавать вопросов…

– Что она пообещала вам?

Скотт прикрыл глаза и ответил:

– Десять тысяч. Но я отказался.

– Вот как? Вы хотели больше?

Он не ответил.

Я обдумал его слова.

– А потом вы вместе с ней пили в его кабинете?

Он кивнул.

– На диване?

– Да…

Неплохая сделка. Он получает десять тысяч баксов, пьет виски своего хозяина и трахает его жену на его диване. И за все это он должен всего лишь чуть наклонить книжный шкаф, чтобы Миа Паркер вытащила клинья. Кто бы отказался от такого предложения? Ну хорошо, Джей Лоуренс отказался, но он был старше и умнее, к тому же и без того трахал Миа Паркер. Кроме всего прочего, он просто струсил.

Я встретился взглядом с Симмонсом, и тот недоверчиво покачал головой.

Повторюсь, я всякое повидал на своем веку, но каждое новое дело поражает, как в первый раз.

Скотт безучастно смотрел в пустоту, возможно думая о Миа Паркер на диване. Или о том, что тогда это казалось хорошей идеей.

Если не брать в расчет деньги, получается то, что я называю членопреступлением. Этот приятель никогда не доводит до добра.

У меня мелькнула еще одна мысль, и я спросил Скотта:

– Она обещала, что Джей Лоуренс поможет опубликовать ваш роман?

Он удивился, что я знаю и это. На самом деле я не знал, но все сходилось.

Скотт нервно крутил в руках теперь уже пустую бутылку.

– Я не знал, что она задумала… честное слово, не знал.

– Все правильно. Значит, вы впустили ее утром, приблизительно в семь тридцать.

Скотт кивнул.

– Мистер Паркер уже был здесь.

Он кивнул еще раз.

– Он сказал вам, что его жена приехала повидаться с Джеем Лоуренсом, своим давним другом из Города ангелов.

– Да…

– Она поднялась в кабинет, и они вместе стали ждать Лоуренса.

Он снова кивнул.

– А вы пошли… куда вы пошли?

– На задний двор.

– И не слышали грохота?

Он опять прикрыл глаза и выдавил:

– Нет.

– Во сколько вы вернулись на склад?

– Примерно… в семь сорок пять.

– Потом вы отнесли какие-то книги к прилавку, как и написано в ваших показаниях, и позвали мистера Паркера.

Он кивнул.

– Ответа вы не дождались. И поняли, что она уже ушла. А он? Вы подумали, что он в ванной? Или под шкафом?

Я тоже не дождался ответа.

– Вы действительно поднимались по лестнице?

– Да… я ведь не знал… клянусь вам, я не знал, что она…

– Все правильно. Клинья понадобились ей для другого проекта. И она подарила вам за помощь десять тысяч баксов и себя в придачу. И еще объяснила, что вы должны сделать сегодня утром.

Он опять не ответил.

Я взглянул на часы: одиннадцать двадцать девять. Самое время для ланча. Я встал и сказал Скотту:

– Вы арестованы за соучастие в убийстве.

По моему сигналу Симмонс достал наручники.

– Встаньте, – сказал он Скотту.

Тот поднялся на нетвердых ногах, и Симмонс защелкнул ему руки за спиной.

– Зачитай ему его права, – велел я Симмонсу и направился к двери.

Потом вдруг остановился и оглянулся на Скотта. Мне было почти жаль этого парня. Дурацкая работа, противный хозяин, возможно, проблемы с деньгами. Он мечтал вернуться в колледж и стать одним из тех парней, что подписывают свои книги. И тут он встретился с другими людьми, такими же бедными и несчастными, как он сам, – с Миа и Джеем. Разумеется, он не мог просто сказать Миа «нет» и позвонить в полицию. Он сделал неправильный выбор, и вот теперь один из его знакомых мертв, двух других надолго упекут за решетку, а сам Скотт, если ему повезет и он не передумает сотрудничать со следствием, выйдет на свободу годам к тридцати, повзрослевший и поумневший. Мне захотелось дать ему совет, подсказать какую-нибудь мудрость, которая будет направлять его в жизни. Обдумав несколько вариантов, я сказал:

– Никогда не связывайтесь с женщиной, у которой еще больше проблем, чем у вас.

Мобильник зазвонил как раз в тот момент, когда я выходил из магазина. Это был лейтенант Руис.

– Вообще-то, я жду твоего звонка, Джон, – сказал он.

– Извини, шеф.

– Ну что там у тебя?

– Трое арестованных. Вдова покойного – за умышленное убийство, ее бойфренд – за преступный сговор, и тот продавец, что нашел труп, – за соучастие.

– Без дураков?

– А разве я когда-нибудь тебе врал?

– Признались или только подозреваются?

– Признались.

– Ты неплохо поработал.

– Спасибо, что заметил.

– Ты вернешься сегодня на работу?

– Только после ланча.

На этом разговор закончился. Я посмотрел на Миа Паркер и Джея Лоуренса, сидевших рядышком в креслах, притихших, с полицейскими браслетами на руках. Наконец-то они были вместе, но сомневаюсь, что они многое хотели сказать друг другу. Почему-то мне казалось, что их свадьба так и не состоится. Еще я подумывал о том, не сообщить ли господину литератору, что его подружка переспала с продавцом, чтобы тот сделал работенку вместо Джея. Но это вряд ли обрадовало бы его, а он и так был не очень радостный. С другой стороны, она бы тогда больше не заикалась про его шашни с издательницей. В конце концов я подавил в себе желание ворошить чужое дерьмо и оставил их покое. Они и так обо всем узнают на предварительном слушании.

Пока мы ждали полицейские машины, я попросил Джея Лоуренса подписать мне книгу. Он любезно согласился, и я взял с витрины его роман.

Наручники мешали ему как следует держать «шарпи», и я открыл для него книгу.

– Джону, – продиктовал я, – величайшему сыщику со времен Шерлока Холмса.

Лоуренс неловким движением черкнул что-то на бумаге.

– Спасибо. И не держите на меня зла, – сказал я и положил тридцать долларов в кассу.

Когда преступников увезли, я открыл книгу и прочитал: «Иди ты в задницу, Джон. Джей Лоуренс».

Что ж, возможно, когда-нибудь этот автограф будет стоить немалых денег.

Сноски

1

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) – американские киноактеры, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино. Стэн был худым, Оливер – полным. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Тони Сопрано – вымышленный персонаж телесериала «Клан Сопрано».

3

Чиуауа (исп. Chihuahua) – крупнейший мексиканский штат, расположен на севере страны и граничит с Техасом и Нью-Мексико. В честь этого штата названа порода собак чихуахуа.

4

«Янкиз» – бейсбольная команда из Нью-Йорка.

5

«Another One Bites the Dust» («Вот и еще один сыграл в ящик») – песня группы «Куин».

6

Имеется в виду американский музыкант Брюс Спрингстин.

7

«Зеленые береты» – американский фильм 1968 г., режиссер Джон Уэйн.

8

«Born in the USA» – песня с одноименного альбома Брюса Спрингстина.

9

Песни, связанные с Ирландией.

10

Ф. Кафка. Из письма Оскару Поллаку (1904).

11

Джо Пеши (р. 1943) – американский актер.

12

Трэвис Бикл – герой фильма «Таксист».

13

«Нейшнл инквайер» – американский таблоид.

14

«Гэп» – американская сеть магазинов по продаже одежды.

15

Хосе Рейес (р. 1983) – доминиканский бейсболист, играющий за «Нью-Йорк метс».

16

Цитата из самого Кена Брюена.

17

Джин Хэкмен (р. 1930) – американский актер и писатель.

18

«Вяжи-ка их, Дэнно» – крылатая фраза из полицейского сериала «Гавайи 5-0».

19

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) – ирландский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе (1923).

20

Брюс Чатвин (1940–1989) – английский писатель.

21

www.realbooks.com – буквально: «настоящие книги».

22

Фрэнсис Томпсон (1859–1907) – английский поэт.

23

Константинос Кавафис (1863–1933) – крупнейший греческий поэт.

24

«Неудачный сезон» («My Losing Season») – книга мемуаров американского писателя Пэта Конроя (1945–2016).

25

Дедушка (идиш).

26

Девочка (идиш).

27

Храм (идиш).

28

Человек (идиш).

29

HUAC (House Un-American Activities Committee) – Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Прилагательное «un-american» в юридическом смысле означает не антиамериканскую, а «неамериканскую» деятельность, т. е. финансируемую из-за рубежа.

30

Отечественный фронт – партия, основанная в 1933 г. тогдашним канцлером Энгельбертом Дольфусом и несколько лет занимавшая монопольное положение в австрийской политике.

31

Отлично (нем.).

32

Призыв осваивать территории Запада, с которым обратился к молодым американцам журналист Х. Грили в редакционной статье газеты «Нью-Йорк трибьюн» от 13 июля 1865 г.

33

Джон Маккрей. На полях Фландрии (пер. И. Мерлинова).

34

Квинт Гораций Флакк. Сатиры (пер. М. Дмитриева).

35

Тропа Санта-Фе – название маршрута через центральную часть США, существовавшего в XIX в. и связывавшего Франклин, штат Миссури, с Санта-Фе, штат Нью-Мексико.

36

Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, один из первых национальных героев США.

37

Герои рассказа обсуждают роман американского писателя Джона Ирвинга «Мир глазами Гарпа», опубликованный в 1978 г. В романе сначала собака кусает Гарпа, а позже – он ее.

38

Здесь обыгрывается название города: Good Advice переводится как «добрый совет», а издание называется «The Good Adviser».

39

Хорас Грили (1811–1872) – американский журналист и политический деятель, совместный кандидат от Либерально-республиканской и Демократической партий на президентских выборах 1872 г.

40

100 градусов по Фаренгейту соответствуют примерно 38 градусам по шкале Цельсия.

41

Кловис – культура каменного века, существовавшая в Северной и Центральной Америке приблизительно 12–14 тысячелетий назад.

42

Система библиотечной каталогизации, предложенная в 1873 г. американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

43

Арнольд Лобел (1933–1987) – популярный американский детский писатель.

44

Фэнси Нэнси – героиня детских книг Джейн О’Коннор.

45

Уточка Джемайма – героиня сказки Беатрис Поттер «История об уточке Джемайме».

46

Рэндольф Калдекотт (1846–1886) – английский художник и иллюстратор.

47

Джон Ньюбери (1713–1767) – английский издатель, который считается зачинателем издания детской литературы в англосаксонских странах, превратившим издание книг для детей в стабильное и прибыльное дело.

48

«Элоиза в Москве» – книга американской писательницы Кей Томпсон, четвертая в серии об Элоизе, написана в разгар холодной войны.

49

«Эмили из Дип-Вэлли» – книга американской писательницы Мод Харт Лавлейс.

50

«Эпамидондас и его тетушка» – книга американской писательницы Сары Коун Брайант.

51

Виллемс Мо (р. 1968) – американский художник, создает детские книжки, мультфильмы, работает в театре и на телевидении.

52

Книга Виллемса Мо.

53

«Бетси-Тейси» – роман Мод Харт Лавлейс.

54

«Миссис Пиггл-Виггл» – роман Бетти Макдональд.

55

«Ведьма с пруда Черных Дроздов» – роман Элизабет Джордж Спир.

56

«Бук тинг» – некоммерческая благотворительная организация, занимающаяся бесплатной раздачей книг.

57

Колледж Смита – частный женский гуманитарный колледж, расположенный в Нортгемптоне, штат Массачусетс, самый большой колледж ассоциации «Семь сестер».

58

Скаут и Бу Рэдли – герои романа Харпер Ли «Убить пересмешника». Бу Рэдли – угрюмый затворник.

59

Плюшевый Кролик – персонаж одноименной сказки Марджери Уильямс.

60

Граучо Маркс (1890–1977) – американский комик с очень броской внешностью, важной деталью которой были нарисованные брови.

61

Официальный гимн в честь президента США.

62

В здании № 1 на Полис-плаз находится штаб Департамента полиции Нью-Йорка.

63

Ин. 14: 2.

64

CBGB – музыкальный клуб, существовавший на Манхэттене с 1978 по 2006 г.

65

Понятно? (искаж. ит.)

66

«Серый» и «седой» в английском омонимы: «gray».

67

«Смитсон» – элитный магазин канцелярских принадлежностей. Компания является поставщиком английской королевы.

68

Автор иронизирует, поскольку имя Уильяма Кекстона хорошо известно – это английский первопечатник и переводчик XV века, выпустивший более 100 изданий под издательской маркой «W. C.».

69

Да? (фр.)

70

Мадам, к вам посетитель (фр.).

71

Хорошо. Войдите, пожалуйста (фр.).

72

Мадам, меня зовут мсье Бергер, и я счастлив познакомиться с вами (фр.).

73

Нет, это для меня большое удовольствие, мсье Бергер. Садитесь, пожалуйста (фр.).

74

На самом деле поглавная публикация романа в журнале «Русский вестник» началась в 1875 г.

75

Huevos (исп.) – яйца.

76

Hasta la vista (исп.) – до свидания.

77

«Греческая формула» – средство для восстановления природного цвета седых волос.

78

Трупное окоченение (лат.).

79

Вероятно, герой перепутал нитрат аммония (аммиачную селитру) с гидроксидом аммония (нашатырным спиртом) или карбонатом аммония (нюхательной солью). А может быть, опять пошутил.

80

Герой цитирует фразу из пьесы Уильяма Конгрива «Невеста в трауре»: «В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли!»

Content

Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами (сборник)

Предисловие

Джеффри Дивер Оправданная жертва

Чарльз Дж. Бокс Антилопы и Третий рейх

Кен Брюен Книга добродетелей

Рид Фаррел Коулмен Книга призраков

Питер Блаунер Последний завет

Томас Х. Кук Что значит имя?

Лорен Д. Эстлеман Книжный клуб

Уильям Линк Книга-улика

Лора Липпман Книгокрад

Энн Перри Свиток

Микки Спиллейн и Макс Аллан Коллинз Книга тайн

Эндрю Тейлор Долгая соната мертвецов

Дэвид Белл Путь одиночки

Джон Коннолли Частная библиотека Кекстона

Нельсон Демилль Книжный шкаф

Сноски