Юрий Розенблюм

О чём пела золотая кукушка

Повесть по мотивам хакасских народных сказаний

Под звуки чатхана

…Зимняя ночь. Тихо и темно вокруг. Только одно окно светится в улусе — хакасском селении. Береза во дворе боится веткой пошевелить, чтобы не вспугнуть песню. В доме на узорной белой кошме сидит хайджи — сказитель. Жилистой рукой он перебирает струны чатхана.

Вокруг сказителя сидят слушатели — мужчины и женщины, старики и дети. Закрыв глаза, они покачиваются в такт мелодии. Песня тянется, как волшебная нить, из сердца в сердце, связывая единым дыханием сказителя и слушателей. Рокочут струны, и звучит древняя богатырская песня.

Приговаривают старики: «И-и-и-к! Кто не поймет певца, пусть у того голова облысеет. Кто не скажет «и-и-и-к», пусть у того грудь окаменеет».

А голос певца сливается со звуками чатхана. И уже не слышишь, где говорят волшебные струны, а где грудной и мощный голос самого певца.

Вдруг струна оборвалась. Вскочил старый Соян, бросился к двери. А со двора неслось тревожное ржание его верного друга — иноходца. За певцом кинулись слушатели, и скоро они на руках внесли Саврасого в дом.

Оказывается, поскользнулся любимый иноходец хайджи, сломал ногу. Глядя в глаза иноходцу и положив один конец чатхана на шею Саврасого, запел гортанно Соян, и его голос, как горный родник, звонко зазвенел:

— Ах, Саврасый, старый друг мой, сколько мы с тобой вместе видели и плохого и хорошего! У тебя сломана нога, у чатхана оборвалась струна, а у меня трещина на сердце! Помнишь, друг, Уйбатскую степь? Потрескавшуюся, желтую землю, где даже ворон не каркает — такая она пустынная. Можно упасть, и земля не напоит тебя. Она сама задыхается без влаги. А туда, где есть вода и растет тучный хлеб, нас с тобою, друг, не пускают. Там бай. Такой толстый, что сам сапоги не может надеть. Я ему надеваю сапоги за черствый кусок хлеба. И если что не так, он бьет меня. Помнишь, друг, как мы с тобой спасали однажды белогрудую березку. Снял я с березки черную, как бай, жирную гусеницу, бросил оземь, и ты раздавил ее копытом. Пусть не точит березку белую! Пусть потрескавшуюся, унылую степь досуха, но облизывает суховей! Ах, Саврасый, мечтали мы с тобой всю степь живой водой напоить — сами воды не видели… Прощай, друг!

Так пел Соян когда-то.

Я вспоминаю свое далекое детство и своего дядю — Сояна Боргоякова, прославленного певца и сказителя. Как он рассказывал об отважных алыпах — героях Албании и Хыр-Хулуне. Все, кто слушал его, не могли от волнения сдержать слез. И я тоже плакал, прижимаясь лицом к жестким рукам дяди Сояна. С тех далеких-далеких лет и живет во мне память о нем и образы тех сказаний, которые он пел. И теперь, когда слушаю или читаю родной эпос, слышу, как внезапно, предвестьем беды, резко обрывается струна чатхана и раздается то жалобное, то тревожное ржание коня.

Хакас без коня не представляет себе жизни. Гривастый скакун — верный друг богатыря-алыпа в наших героических сказаниях.

Лучшие черты народа, его мечту о прекрасной жизни воплощают в себе герои богатырских сказаний. Народ мечтал о совершенном человеке, человеке — борце за счастье людей на земле, и создавал в своих сказаниях таких героев, как Албанчи и его сподвижники.

Хакасы — немногочисленный древний тюркоязычный народ. Основное ядро его сложилось более тысячи лет тому назад в бассейне среднего течения Енисея и его притока реки Абакан в Южной Сибири. В это время развитие местных племен привело к образованию раннехакасского государства, имевшего достаточно мощную по тем временам экономику и культуру. Однако в начале XIII века государство древних хакасов было уничтожено полчищами Чингисхана. В этом отношении судьба наших предков была похожа на судьбы многих древних народов нашей страны, в частности алтайцев и тувинцев.

К началу XIII века хакасские племена уже имели богатый героический эпос, с устоявшимися идейно-художественными традициями. Средневековый хакасский эпос складывался не в отрыве, а на основе сложившейся ранее традиции: между сказаниями, отражающими эпоху первобытнообщинного строя и период его разложения, и между эпосом древнехакасского цикла существует прямая преемственность, генетическая связь.

Погибла самобытная культура, экономика и письменность. Но памятники устного творчества народа — сказания и песни — остались, передавались из поколения в поколение и дошли до наших дней.

«Интерес русских и иностранных ученых к истории, этнографии и устному народному творчеству хакасов проявлялся начиная с первой четверти XVIII века и связан был с экспедициями, которые направлялись в Сибирь, первоначально по инициативе Российской Академии наук при Петре I.

Первая попытка записи хакасского фольклора принадлежит шведу Ф. И. Страленбергу, путешествовавшему по Сибири и побывавшему на Енисее, в районе г. Красноярска…

Сведения о фольклоре хакасов сообщают участники второй Камчатской экспедиции, длившейся с 1733 по 1743 год. В ней принимали участие члены Российской Академии наук И. Гмелин, Г. Ф. Миллер и другие».

В разные годы хакасским фольклором, в частности героическими сказаниями, занимались видные ученые. По мнению известного ученого В. В. Радлова, хакасский «эпос является самим народным сознанием, живущим в народе и меняющимся с ним».

Популяризацией и изучением богатырских поэм хакасских племен занимался известный тюрколог и первый хакасский ученый, профессор Н. Ф. Натанов (1862–1922). Он писал, что хакасские племена в своем творчестве не подверглись чужому влиянию — ни татарскому, ни монгольскому, ни русскому, они имеют свою богатую устную литературу, хотя у них и нет письменности.

Вершиной хакасского фольклора являются героические сказания — «Албанчи», «Хулатай» и другие, стоящие в одном ряду с крупнейшими эпическими произведениями, такими, как русские былины, «Манас», «Джангар», «Якутские олонхо».

В хакасских героических сказаниях, особенно в «Албанчи», осуждается захват чужих земель и порабощение людей.

Эпос передает огромную духовную силу народа, его веру в торжество добра и справедливости. Но добро и справедливость добываются в жестокой борьбе. Надо испытать и горечь поражения, чтобы острее почувствовать и осознать сладость желанной победы. Народ, страдавший от грабительских опустошительных походов и набегов, мечтает об установлении вечного мира на земле.

Автор повести «О чем пела золотая кукушка» сохранил дух и основные идеи хакасского героического эпоса. Пользуясь изобразительными средствами русской прозы, автор сумел воссоздать стиль старинного сказания, его своеобразную поэтику.

Последний раз я слушал «Албанчи» на праздновании 90-летия народного сказителя Семена Прокопьевича Кадышева. Мы, хакасы, так же не представляем хакасскую степь без седых древних курганов — могил наших предков, как не представляем нашу литературу и наш фольклор без мудрого ахсагала С. П. Кадышева (1885–1977).

Я видел, как старая лиственница обнимает своими могучими корнями макушку горы. Вот так же и образы его сказаний пленяют слушателей, цепко укореняясь в памяти.

Много раз я слушал народного хайджи и еще столько же раз послушал бы песнь о его любимом герое Албанчи.

Давно уже нет в живых старого Сояна, а песни его живут в народе, и каждый год народ добавляет к этой песне новую строку.

Повесть «О чем пела золотая кукушка» я прочитал с большим интересом. Может быть, оттого, что я вырос среди народных певцов и сам слушал и рассказывал сказания с малых лет.

А теперь и вы, юные читатели повести «О чем пела золотая кукушка», имеете возможность познакомиться со старой и вечно юной песней хакасского хайджи.

Михаил Кильчичаков

Глава первая

О том, как превратился в камень юный богатырь Хулатай, и о том, как погиб его отец, старый Албыган

Это было в начале времен, и древняя эта быль дошла до нас от прошлых людей, которые под звуки семиструнного чатхана сложили песнь о славных подвигах могучего алыпа-богатыря по имени Албанчй, сыне гордого Хулатая, внуке мудрого Албыгана.

Сказывают, было это тогда, когда еще начинала только зарождаться опоясанная небесным сводом земля; когда желто-красная медь только еще начинала затвердевать, когда густопенные, быстроструйные реки с шумом прокладывали себе русла среди огромных каменных глыб; когда стройные вершины ста пород деревьев, мерно покачиваясь, устремляли свои верхушки в глубь неба и не знавшая еще следов человека и когтистого зверя поверхность земли стала покрываться вечнозеленой и густолиственной тайгой.

Говорят, было это в начале начал, когда вздыбленный снежновершинный Кирим почти достигал дна неба, а у подножия этой огромной тасхыл — горы звонко катил свою теплую, как кровь, воду горный ручей Хан-Харасуг.

Рук и ног не имел, а скалы ломал — таков был вечно бурлящий ручей. По берегам Хан-Харасуга расселилось так много людей, что и в ясный день невозможно было бы сосчитать несметного количества белых юрт.

Самый красивый белый дворец принадлежал мудрейшему из мудрых, красноречивому Албыгану.

По одну сторону Хан-Харасуга виднелась голая гора Кирим, а по другую сторону, у самого жилища старого богатыря, высилась, упираясь в небесную твердь, коновязь — золотой столб, к которой привязан был густогривый серо-буланый конь Ойат.

Могучий и быстроногий красавец Ойат может соперничать лишь с гордым скакуном Хара-Хулатом, которым владеет сын Албыгана юный алып Хулатай.

Верный помощник отважного богатыря, Хара-Хулат тоскует по стенному приволью, по буйному ветру, гуляющему по дорогам, похожим на аркан, у которого нет конца.

Так вот и мается на привязи, поглядывая на золотой столб, Хара-Хулат, словно приглашает в далекий путь своего хозяина.

Но еще молод богатырь Хулатай — позвонок его не окреп и молоко материнское на губах не обсохло. И пока не решается он покинуть родные места.

Вместе с красавицей сестрой Алтын-Кеёк встречает и провожает солнечные дни да лунные ночи славный Хулатай. Веселится, напевая звонкие песни, юная Алтын-Кеёк, и всякий раз, когда горизонт озарится алой полоской рассвета, выбегает она на зеленую поляну, чтобы первые лучи ласкового солнца погладили ее шестьдесят черно-смольных косичек.

Но никто не может развеять черную печаль, охватившую сердце Хулатая. Его не радует начало нового дня — он тоскует по ратному делу, он жаждет славы.

И вот однажды, набравшись смелости, Хулатай подошел к старому Ал-быгану и молвил:

— Отец, ты мудрейший богатырь солнечно-лунного мира, и тебе ли не знать: нет брода, который не перешел бы лось, нет мужа, который бы вырос, не испытав горя, нет чащобы, где бы не ступала когтистая лапа медведя, и нет юноши, который бы смог без жестоких испытаний стать отважным героем. Ты многому научил меня, отец. Теперь разреши мне покинуть твой дом и на вольных просторах поискать богатырской славы. Я хочу в дальних краях побывать, на людей посмотреть. А здесь что — только охота… Есть у меня верный Хара-Хулат, но я хочу найти такого скакуна, который был бы достоин меня, а если попадется на пути смельчак, подобный мне, я буду биться с ним до тех пор, пока он не скажет, что я самый сильный во всем подлунном мире.

— Не пустым ли бахвальством тешишь ты свое юное сердце, сын мой? — ответил мудрый Албыган. — Да, грудь земли не раз топтали копыта могучих скакунов, видала земля и немало бесстрашных храбрецов, жаждавших славы. Не ты первый и не ты последний! Не растрачивай на безрассудный гнев силу, нужную для настоящего дела! Зачем обижаешь преданного Хара-Хулата? Или сила богатырская покинула его? Или изменил тебе верный конь и ты хочешь в бескрайних просторах заарканить другого?

Молчал, хмуро потупясь, Хулатай. Слова отца не тронули его сердца. Он мечтал о славе, и речь мудрого старейшины рода лишь раздражала его.

— Сын мой, — продолжал Албыган, — много на свете еще горя и слез. Много сиротливых юрт ютятся на пыльных дорогах и тоскуют о счастье. Да и не каждый имеет свой кров. Голод и холод находят приют во многих жилищах, мор и болезни — частые гости в наших стойбищах. Ты должен гаснущее пламя разжечь, умершего человека оживить! Не задирайся, если могуч, и не дури, если силен! Пусть сила уступит разуму, и тогда сердце твое будет принадлежать людям. Этому я учил тебя, сын мой! Я стар и слаб, и годы мои улетели, словно стая лебедей, скрывшаяся в небесной дали. Глаза мои, некогда яркие, как утренние звезды, теперь ослабели — оглянусь назад и вижу лишь собственную тень; волосы мои, некогда черные, как вороново крыло, побелели, словно туманом покрылись. Кто будет ныне стоять у границ родимой земли? Кто поведет за собой смельчаков, готовых на подвиг ради громкой славы и шумных почестей? Вся надежда была на тебя! Я мечтал, чтобы ты, Хулатай, стал главою каждого рода, чтобы всех одарил ты одеждой и кровом, чтобы юрты наши не знали ни горя, ни слез! Если выполнишь мой наказ, то на землях твоих каждый жеребенок вырастет скакуном и каждый обездоленный сирота будет непобедим в бою!

Ни слова не сказал в ответ Хулатай. Он сделал вид, что во всем согласен с отцом. А сам упрямо думал о дальней дороге, которая, если бы смогла вытянуться, то уперлась бы в самый край земли.

В глубокой тайне юный богатырь начал готовиться к задуманному походу. Надев кольчугу, он прикрепил за спиной сверкающую огненным наконечником пику, туго затянулся золотым поясом, взял в руки месяцеподобный лук и прицепил колчан такой величины, что на нем сорока смогла бы свить гнездо для своих птенцов.

Облачась в боевые доспехи, Хулатай поспешно направился к золотому столбу — коновязи. Хара-Хулат, перебирая передними ногами и пританцовывая задними, с нетерпением ожидал своего хозяина. Приветливо потрепав по холке верного друга, юноша вдел ногу в чугунное стремя и, взявшись за удила, готов был вскочить в седло. В это время Алтын-Кеёк, увидев собравшегося в дальний поход Хулатая, обратилась к нему с такими словами:

— Брат мой единственный, не забывай родной земли! Старших почитай — годы твои будут долги, младших оберегай — дни твои будут светлы. Ушедшего — верни, умершего — оживи! Народ дал тебе могучую силу, не растрать ее понапрасну. У кого лошади нет, тому лошадь дай; у кого одежды нет, того одень. Прохожему — не мешай, проезжему — не перечь! Будь счастлив в пути! Возвращайся с удачей!

Молча выслушал сестрин наказ Хулатай. Ничего не промолвил в ответ, вскочил на резвого Хара-Хулата и, даже не кинув прощального взгляда на родной улус, рысью направил коня в сторону скалистого перевала.

Не вытаптывая высокие травы, не затаптывая молодые травы, как ветер несется взмыленный Хара-Хулат. От удара его могучих копыт черная грязь взлетает до самого неба и девять дней не рассеивается черный туман. Встретятся на пути островерхие горы — лишь лопаток их коснется разгоряченный от бешеной скачки конь, а низкие горы лишь за плечи задевает могучий Хара-Хулат. Словно выпущенная из богатырского лука стрела, несется скакун, минуя бескрайние степи, бесчисленные реки. Так резв и стремителен бег боевого коня, что и сам всадник не успевает закрыть открытые глаза, не успевает открыть закрытые глаза. Белой пеной покрылся скакун, черной пеной покрылся алып.

Растаял в туманной дали след Хулатая, и долгих семь лет не было от него никаких вестей. Старый богатырь Албыган по-прежнему объезжал границы родного края, оберегая землю предков от неприятельских кровавых набегов.

Много ли, мало ли времени прошло, никто не знал, где скитается непокорный Хулатай. Лишь на исходе двенадцатого года загудела земля под тяжелыми копытами Хара-Хулата, закачались белые юрты от внезапно налетевшего вихря, а поднявшаяся до самого солнца черная пыль заволокла небосклон, и люди услышали голос возвращавшегося из дальних странствий Хулатая.

Он ехал на своем боевом коне, оглашая окрестность веселой песней. Он радовался встрече с родной землей и, поднявшись на остроконечную вершину Кирим-тасхыла, спешился, чтобы перевести дух.

И в то самое мгновение, когда нога юного алыпа, расставшись с чугунным стременем, коснулась земли, тело Хулатая стало окаменевать. И последнее, что он разглядел сквозь отяжелевшие веки, был его неподвижный конь, по колено ушедший в землю.

Услышав голос любимого брата, Алтын-Кеёк поспешила ему навстречу. С трудом взобралась она на крутую безлесую вершину Кирима и, обессилев, опустилась на колени.

На каменистой голой земле, словно тоскующий странник, одиноко гулял холодный ветер. Оглядевшись, Алтын-Кеёк увидела высокую, покрытую зеленым лишайником скалу, в очертаниях которой узнала облик своего любимого брата. На его каменном лице застыла каменная улыбка, а рядом белым утесом стоял богатырский конь Хара-Хулат.

Страх черной змеей подползал к ее сердцу, взор затуманился, и Алтын-Кеёк показалось, что голубая твердь неба вот-вот опрокинется на безжизненную вершину тасхыла. Холодный порыв колючего ветра заставил ее вскочить на ноги. Стремглав бросилась она вниз по узкой тропинке, которая вела к белому дворцу ее отца. Она бежала так быстро, словно в спину её вонзилась раскаленная в полете стрела, пущенная из тугого лука.

Старый Албыган с тоской смотрел в сторону Кирима, откуда еще недавно доносилась победная песнь Хулатая, и с нетерпением ожидал возвращения дочери. Увидев слезы на глазах испуганной Алтын-Кеёк, старик понял, что случилась большая беда.

— Отец мой, — сказала лунноликая красавица, — наш Хулатай вернулся. Много чужедальних дорог взрыхлил богатырским копытом могучий Хара-Хулат, не раз Хулатаю приходилось обнажать остроконечный меч и натягивать тетиву боевого лука. Но он ослушался тебя и нарушил отцовский завет. Пешему лошади не давал, бедняка не одел, сироту не вырастил богатырем. Лишь в кровавой битве искал он утеху. Поэтому его проклял народ, и наш Хулатай превратился в безмолвного каменного истукана. Человек, родившийся с каменным сердцем, должен оставаться камнем, пока люди не простят его. Взгляни, отец, на вершину Кирим-тасхыла и ты увидишь своего окаменевшего сына.

Пораженный горем, Албыган тяжело опустился на кошму. Глядя на каменное изваяние, хранившее черты его любимца, старый богатырь сказал:

— Я учил тебя не ругая, Хулатай, а учил — советуя; я учил тебя не плеткой, а — добрым словом. Почему ты ослушался меня, сын мой? В дальних краях не прославился ты благородными и честными делами, слава защитника сирот не шла по пятам богатырского скакуна Хара-Хулата. Горе и слезы разноязыких людей — след твоего пути. Но стон чужой земли не тронул твоего очерствевшего сердца. На что же обрекаешь теперь свой народ? Ты не можешь подняться и оседлать быстроногого коня, ты не можешь взять в руки кованый меч и натянуть стальную тетиву месяцеподобного лука, да и каменное сердце твое не дрогнет при виде страданий родного края. Каменный истукан бессилен отвести от нас беду и несчастье…

Мудрый Албыган был прав. Как только весть о том, что его сын, юный алып, превратился в гранитную глыбу, словно горная лавина докатилась до самого края земли, воины кровавого Юзут-Хана окружили владения Албыгана.

Под покровом безлунной ночи тайными тропами пробирались они к подножию Кирим-тасхыла. А как выглянуло солнце и ласковые лучи его заиграли в чистоструйных водах Хан-Харасуга, засверкали вражеские шлемы, словно объятые ярким пламенем жаркого костра, а остроконечные пики зашевелились, будто верхушки вечнозеленых сосен в ветреную погоду.

Загудела, застонала земля под копытами неприятельских коней. Туча черных стрел, словно стая весенних скворцов, скрыла огнеликое светило. И тогда, усиленный эхом в горах, раздался зычный и дерзкий голос кровожадного Юзут-Хана:

— Война с криком пришла на землю твою, немощный Албыган! Белый скот твой я угоню, и сам ты станешь моим рабом. Несокрушимая сила моя разрушит твое жилище, а воины разграбят твои богатства. Когда ты стал стар и слаб, а сын твой единственный превратился в уродливую каменную глыбу, я пришел к тебе не как друг, а как враг. Можешь ли ты обнажить свой кованый меч, можешь ли натянуть тугую тетиву богатырского лука, есть ли стрелы у тебя, которые несут смерть? Выходи, я жду тебя, жалкий трус Албыган, и ты утолишь жажду собственной кровью!

Заслышав глумливые слова злоречивого Юзут-Хана, старый богатырь стал готовиться к кровавому поединку. Его жена, заботливая Ай-Арыг, помогла ему надеть кожаный панцирь, подала шестигранный стальной меч и треххвостую плеть, месяцеподобный лук и полный колчан смертоносных стрел.

Луноподобный лик Албыгана почернел от печали, солнцеподобное лицо его потемнело от горя. Простившись с женой и Алтын-Кеёк, старый богатырь направил своего быстроногого Ойата к Кирим-тасхылу, навстречу воинам непрошеного гостя.

У подножия крутой горы он остановил своего стройного скакуна, вынул из колчана остроконечную стрелу и на древке ее начертал: «Враги моего народа — мои враги! Я проклинаю тебя, несущий смерть живому, алчный злодей!»

Подобно сверкающей молнии взвилась стрела и вонзилась в землю на голой вершине у ног кровожадного Юзут-Хана.

На каменистой земле, высоко под облаками, там, где небо встречается с горной грядой, принял свой последний бой идущий на верную смерть Албыган.

Плотные цепи всадников, как стая голодных волков, окружили могучего Ойата. Засверкали сабли, затрещали скрещенные черноствольные пики. Тяжко застонала изрытая копытами пышногривых коней земля.

Отвечая ударом на удар, разя метким словом, спешившийся Албыган с трудом сдерживал натиск ненавистных пришельцев, но силы его были на исходе.

Много ли, мало ли времени прошло, битва не затихала. Полнолуние сменилось новолунием, но гул кровавой сечи по-прежнему сотрясал скалистые утесы гор.

Обезумевшая от горя и страха Ай-Арыг в этот горестный для родимой земли час подарила Албыгану вторую дочь — прекрасную Чарых-Кеёк. Обессилевшая мать лежала на белоснежной кошме, с трепетом ожидая появления свирепых воинов кровожадного Юзут-Хана.

— Милая Алтын-Кеёк, — прошептала пересохшими губами несчастная Ай-Арыг, — быстрее забери сестру и укройся в таежной чащобе. Там найдешь приют; цветы и травы будут тебе постелью, а когтистые звери и крылатые птицы станут твоими добрыми друзьями и защитниками. Прощай, любимая Алтын-Кеёк!

Это были последние слова Ай-Арыг.

Алтын-Кеёк схватила на руки малютку и выбежала из белого дворца. И тут же, широко распахнув дверь, в жилище старого богатыря ворвались воины злобного Юзут-Хана. Они яростно набросились на ослабевшую Ай-Арыг и зарубили ее.

А на голой вершине Кирим-тасхыла вел свой последний бой Албыган. Иссеченный саблями, исколотый пиками, старый алып ничего не ведал о горькой судьбе своей несчастной жены и осиротевших дочерей. Он прощался с жизнью, и мысли его, словно стая белокрылых птиц, неслись туда, в долину Хан-Харасуга, где некогда царили покой и счастье.

— Прощай, любезная сердцу моему земля предков… — шептал Албыган. — Я умираю один, преданный неразумным Хулатаем, вдали от верной жены Ай-Арыг и сладкоречивой Алтын-Кеёк. Кто утешит их в беде, кто разделит с ними радость и горе?..

Так и не узнал старый Албыган в свой смертный час, что изрубленное тело Ай-Арыг выброшено из разграбленного белого дворца, что любимая дочь его Алтын-Кеёк с малюткой сестрой нашла приют в травяном шалаше, скрытом от злобных вражеских глаз вечнозеленой таежной чащобой, раскинувшейся по берегам чистоструйного Хан-Харасуга.

…Не по дням, а по часам растет младшая дочь Албыгана — прекрасная Чарых-Кеёк. Беспечно играет она на берегу ласково журчащей речки, и странны, непонятны ей горестные слова Алтын-Кеёк:

— Страшная беда пришла на землю наших отцов и дедов. Из последних сил дерется богатырь Албыган на вершине Кирим-тасхыла, а наша мать, любимая Ай-Арыг, умывшись слезами и кровью, навечно обнялась с холодной землей. Что мы будем делать с тобой, малютка Чарых-Кеёк? Кто даст нам ночлег и пищу? Кто одарит ласковым словом и не оставит в беде? Непослушный брат наш Хулатай превратился в каменную глыбу, которую сечет холодный ливень и обдувает жестокий ветер. Нет теперь у нас ни близких, ни родных! Серокрылой кукушкой взовьюсь я в небо и полечу в чужедальние края, где ярко светит солнце и не бывает стужи, где не падают листья и не вянет трава, где мирно пасется не знающий числа скот и звучит веселая песня семиструнного чатхана. А ты жди меня, малютка Чарых-Кеёк. Шалаш укроет тебя от недобрых глаз, своей голубой водой ласковый Хан-Харасуг напоит тебя, рыбой, которую он щедро выбросит на берег, ты утолишь свой голод…

И в эту минуту смолк скрежет скрещенных мечей, треск ломающихся в схватке пик и стон раненых, доносившийся с вершины Кирим-тасхыла, где все еще шло кровавое побоище. В тревожной тишине притаилась тайга, остановил свои воды ласковый Хан-Харасуг, замерли, прислушиваясь, остроконечные горы, замолкли крылатые птицы и когтистые звери. И тогда, из-под самых облаков, с голой макушки горы, как далекое эхо, донесся печальный голос старого Албыгана. Умирающий богатырь прощался со своим народом:

— Дорогие сердцу моему люди! Хозяева гор и тайги, воды и огня, я навсегда покидаю вас! Передо мной открылись ворота безлунного мира, и я прощаюсь с солнцем и небом, с ласковой водой Хан-Харасуга и милыми взору моему скалами родного Кирима. Прости, милый край, что в трудный час я оставляю тебя в жестокой беде на поругание врагу! Прощайте, люди!..

Не было в окрестности горы, не слышавшей последних слов Албыгана, не было деревьев ста пород, пернатого хищника и четвероногого зверя, которых бы не тронула прощальная речь мудрейшего из мудрых.

Слезы кровавой пеленой легли на глаза матерей, девушки, не в, силах бороться с рыданиями, словно подкошенные падали на холодную землю.

Объятая горем, осиротевшая Алтын-Кеёк всплеснула руками, и стали они крыльями. Подхваченная могучим порывом теплого ветра, обернулась она кукушкой и полетела в небесную даль, навстречу огнеликому солнцу по дороге звезд.

А у подножия Кирим-тасхыла уже хозяйничали воины кровавоглазого Юзут-Хана. Они разрушили белый дворец, разметали все юрты и захватили несметные богатства, вытоптали травы и не оставили ни одного пня. Всепожирающий Юзут-Хан захотел повернуть вспять русло теплоструйного Хан-Харасуга, но не хватило сил; задумал сжечь островерхий Кирим-тасхыл, но не смог; хотел выдернуть из земли золотую коновязь, да не поддалась она ему.

Тогда ненасытный злодей обнажил смертоносную саблю и коснулся сверкающим лезвием шеи серо-буланого коня Албыгана, красавца Ойата. И богатырский скакун, тяжело захрапев, рухнул на холодную землю, и кровь, алым потоком хлынувшая из огромной раны, смешалась с прозрачными водами Хан-Харасуга.

Крики и стоны оглашали подножие горы Кирим. Злобные враги резали скот и, одурманенные хмельным зельем, поджигали траву.

Облака черного пепла заволокли снежные вершины скалистых гор, и густая черная пелена опустилась на берега Хан-Харасуга. Погасло солнце, скрылись звезды, и померкла луна.

Гонимые страхом, люди Албыгана пытались найти убежище в густолиственных таежных чащобах, но и здесь их настигали несущие смерть стрелы воинов не знающего пощады Юзут-Хана, а оставшихся в живых угоняли в неволю.

Нескончаемая вереница пленников, понукаемая хриплыми криками стражников, тянулась по берегам никогда не замерзающего горного ручья.

Народ Албыгана прощался с родимым краем. И люди украдкой бросали скорбные взгляды на вершину Кирим-тасхыла, где лежало тело мудрого алыпа, который принял смерть в честном бою.

Тревожно гудел ветер, разгоняя черные облака пепла. Выглянуло солнце, и на далекой вершине горы снова стала видна зеленая скала, хранившая обличье возгордившегося Хулатая.

Страдания родной земли не тронули сердце окаменевшего богатыря, не дрогнули его каменные веки, и не подняла меч его окаменевшая рука. И гонимые в неволю пленники Юзут-Хана молча отводили взоры от зеленого истукана, не забыв и не простив измены.

Глава вторая

О том, как Чарых-Кеёк оживила своего брата Хулатая, а его невеста превратилась в красный камень

Огибая подножие Кирим-тасхыла, весело катит свои голубые зеркальные воды ласковый Хан-Харасуг. Под лучами солнца и луны вековая тайга приветливо склоняет мохнатые купы деревьев, как бы стараясь спрятать от чужого недоброго взгляда зеленый ковер поляны, на котором приютился убогий травяной шалаш. Листья заменяют крышу, остроконечные стебли трав — стены, а пол устлан мягким шелковистым мхом.

Ни огненная жара, ни проливные холодные дожди не страшат лунноликую дочь Албыгана — прекрасную Чарых-Кеёк.

Время бежит незаметно, обгоняя восход и закат солнца, полнолуние и новолуние. Быстро, не по дням, а но часам, растет юная красавица. И вот уже проворные ноги ее протоптали тропу по лужайке, которую стерегут лесные звери, а ловкие руки ее соткали из разноцветных трав и цветов нарядный убор. Шестьдесят аккуратно заплетенных косичек спадают на смуглые плечи, и лицо ее сияет, как полная луна в безветренную и безоблачную ночь.

Не зная хлопот, резвится на зеленой лужайке прекрасная Чарых-Кеёк, пытаясь поймать шаловливые солнечные зайчики, и веселая песня ее уносится ввысь, едва касаясь вершин подпирающих небо сосен.

Однажды, придя, как обычно, на берег родного Хан-Харасуга, серебристая вода которого служила ей зеркалом, она с удивлением обнаружила, что ни одной рыбешки не подарила ей в этот день щедрая река. Голод и тревога черной тоской тронули сердце юной Чарых-Кеёк.

На следующее утро она опять пришла на песчаную косу и вновь вернулась ни с чем. И снова ее ожидала тревожная, голодная ночь.

На третий день обессилевшая девочка с трудом добралась до заветного места. Но и на сей раз надежды ее были тщетны. Недоступные стаи игривых рыбешек весело кружились вдали от берега.

Потемнело от горя лицо юной красавицы, все померкло вокруг, словно огромная злая птица черным крылом закрыла ослепительный диск солнца.

Возвратившись в шалаш, Чарых-Кеёк опустилась на мягкий зеленый мох. Силы оставили ее, и она погрузилась в сон.

А когда первые лучи ласкового солнца пробились сквозь зеленую листву на крыше шалаша и весело заиграли на прекрасном лике дочери Албы-гана, она открыла глаза и увидела, как в убогое жилище ее влетела пестрокрылая кукушка.

— Слушай, изнуренная голодом и утратившая веру в красу вечной жизни, — молвила птица. — Слушай и знай, исполнится все, чему я тебя научу. Встань, соберись с силами, заплети, как и прежде, шестьдесят черно-смольных косичек, покинь тень своего неприютного шалаша и выйди навстречу солнечным лучам и теплому дыханию утреннего ветра. Погляди, как приветливо склоняют ветви деревья всех ста пород, вслушайся в златозвучные голоса пернатых певцов, и ты поверишь, что тебя ждет дорога радости и счастья.

Медленно, не оглядываясь иди по вытоптанной тобою тропе, и в таежной чащобе ты отыщешь волшебный цветок. Не торопись, осторожно, не касаясь пальцами трех тонких стебельков, выкопай его сочный белоснежный корень. Затем, подставив веселому ветру лицо, всмотрись в дальнюю даль, и перед тобой откроется вершина вершин. Не зная страха, молча взберись на крутой перевал, где одинокими глыбами стоят две скалы — зеленая и белая. Ветер и дождь придали белому камню облик великана коня, а зеленому — обличье могучего алыпа. Отломи один из стеблей волшебного цветка, пожуй его и, подойдя к белой скале, смажь чудесным соком висок каменного скакуна. Затем пожуй второй стебелек и смажь макушку зеленого камня, а третий стебель хорошо разжуй и проглоти. И тогда обретешь ты брата, нареченного Хулатаем, и его верного друга, богатырского коня Хара-Хулата, а перед тобой откроется дорога надежды и сбывающейся мечты.

Потом вернись в свой травяной шалаш, — продолжала свою речь вещая птица, — и ты увидишь огромный каменный сундук с девятью замками. Быстро открой его крышку, и твое убогое пристанище озарится волшебным сиянием, которое излучает жемчужный наряд. Не удивляйся; надень на себя блестящее одеяние и, взяв в руки белоснежный платок с золотою каймой, трижды обойди вокруг шалаша и трижды взмахни чудесным платком. И тотчас перед тобой распахнется дверь огромного белого дворца. А теперь запомни мой последний наказ. Нельзя тебе одной под крышей нового жилища встретить зарю завтрашнего дня. Лишь только начнет склоняться к земле огнеликое солнце, ты обернешься светлокрылой птицей и полетишь в дальнюю даль, где нет стужи и зноя, где не падают листья и не вянет трава, где царит вечный покой и тихая радость. Но прежде чем проститься с тобой, я открою тебе одну важную тайну. Ты — дочь мудрейшего из мудрых, могучего алыпа Албыгана, павшего в честном бою от руки кровавоглазого Юзут-Хана, а прах твоей матери, прекрасной Ай-Арыг, злые недруги кинули на холодную землю, твой брат — возгордившийся и непокорный Хулатай был превращен народным проклятием в обросший зеленым лишайником уродливый камень. Запомни это, лунноликая, и знай, что родители дали тебе звонкое имя — Чарых-Кеёк. Я знаю, что скоро придут добрые времена на землю твоих предков. Голубые ручьи сольются в безбрежное море, а у подножия островерхих гор будут пастись несметные стада белого скота, и люди забудут о страхе, бедах и войнах.

С этими словами вещая птица, трижды взмахнув яркими крыльями, выпорхнула из ветхого шалаша и скрылась в далекой лазури небес.

Не проронив ни слова, слушала мудрый наказ вещуньи юная Чарых-Кеёк. Речь нежданной пернатой гостьи вернула силы лунноликой красавице.

Быстро выбежав из щалаша, она увидела в дальнем краю лужайки дивный свет, который излучал волшебный цветок. Осторожно, чтобы не потревожить стреловидные стебли, Чарых-Кеёк выкопала чудодейственный белый корень и, крепко зажав его пальцами, устремилась к вершине Кирим-тасхыла.

Подойдя к белой глыбе, очертания которой напоминали облик быстроногого скакуна, юная красавица, разжевав волшебный стебель, смазала живительным соком виски каменного коня. И в тот же миг распалось на куски каменное обличье, и внезапно пробудившийся Хара-Хулат радостно заржал.

Затем Чарых-Кеёк приблизилась к покрытой зеленым лишайником скале, похожей на голову гордого алыпа, и, разжевав второй стебель драгоценного цветка, смазала горьковатой жидкостью темя каменного истукана. Дрогнули каменные веки, растянулся в каменной улыбке каменный рот, и поднялся на ноги гордый алып.

Еле сдерживая страх, смотрела Чарых-Кеёк на разминающегося после каменной спячки Хулатая и на нетерпеливо перебиравшего стройными ногами могучего Хара-Хулата.

— Кто ты, освободившая меня из каменного плена, вернувшая мне жизнь, радость свободы и одарившая меня моим верным боевым конем? Из какой ты земли, от какой ты воды, кто отец твой и кто твоя мать? Видно, отбилась ты от своего племени или скрываешься от кровавых глаз злого недруга? Не бойся! Теперь надежным защитником твоим навек стану я — не знающий страха, гордый алып Хулатай. Я раскину для тебя белоснежную шестиугольную юрту, облачу в драгоценный наряд и уставлю стол неведомыми тебе яствами.

С этими словами Хулатай вскочил на быстроногого Хара-Хулата и поскакал в сторону глухой таежной чащобы. А Чарых-Кеёк, крепко сжимая корень волшебного цветка, бегом направилась к своему убогому жилищу.

У входа в шалаш девушка осторожно отломила третий стебелек и, быстро разжевав его, проглотила. И тотчас она увидела огромный сундук, неведомо кем поставленный в передней части травяного жилища.

Чарых-Кеёк торопливо откинула тяжелую каменную крышку и на мгновение замерла, ослепленная дивным блеском. Переливаясь разноцветными красками, сиял жемчужный наряд, а белый платок, отороченный золотым шитьем, подобно огнеликому солнцу, излучал немеркнущий свет.

Надев драгоценное платье, Чарых-Кеёк трижды обошла шалаш и трижды взмахнула белоснежным платком. И в этот же миг ее ветхое жилище превратилось в огромный белый дворец, около которого возвышалась коновязь из чистого золота.

Пораженная этим чудом, перестала шуметь вечнозеленая древняя тайга, смолкли пернатые певцы, а четвероногие звери замерли в чащобе, удивленно взирая на сияющий ярким светом, так внезапно возникший на зеленой лужайке белый златоглавый дворец.

Как вкопанный застыл на своем густогривом Хара-Хулате возвратившийся с удачной охоты гордый Хулатай. Много чужедальних земель объехал он, случалось, бывал почетным гостем и на пирах у великих ханов, но нигде и никогда не видал подобного дива.

Алып Хулатай спрыгнул с коня, направился к гостеприимно открытой двери и вошел во дворец, где его уже ожидал богато заставленный различными яствами и напитками золотой стол.

— Эк-кей, месяцеликая! — сказал Хулатай. — Из какой ты земли, от какой ты воды, кто отец твой и кто твоя мать? Ты, освободившая меня из каменного плена, вернувшая мне жизнь и одарившая меня моим верным другом Хара-Хулатом, почему скрываешь имя свое и не скажешь, из какого ты рода, из какого ты племени? Не таись, солнцеликая, открой мне свою тайну!

— Эк-кей, гордый Хулатай, — ответила Чарых-Кеёк, — мы с тобой родные но крови и крову! Ты — брат мой единственный! И оба мы с тобой словно угли от одного костра, который развели добрые руки наших родителей. Твой отец и мой — могучий богатырь Албыган, покинувший подлунный мир по злой воле кровавоглазого Юзут-Хана, наша мать любимая — Ай-Арыг, чьи останки выброшены недругами из нашего жилища. Имя мое — Чарых-Кеёк!

Радостно подбежал к девушке гордый алып, крепко прижал ее к своей груди и, рыдая от счастья и смеясь от горя, промолвил:

— Каменные глаза мои не видели горя и слез родимой земли, каменные уши мои не слышали предсмертного стона любимого отца Албыгана и стенаний драгоценной матери нашей Ай-Арыг, окаменевшее сердце мое не дрогнуло и каменная рука не поднялась, чтобы предотвратить злую напасть. Если бы не волшебные чары твоей любви, единственная моя Чарых-Кеёк, я бы навечно остался безмолвным каменным истуканом, покинутым всеми на голой вершине Кирима.

Словно летящие в далекие края крылатые странники, словно кони, бок о бок стремящиеся к водопою, встретились, разлученные тяжкой бедой, брат и сестра. И радость их разделили приветливо раскачивающиеся кроны вечнозеленых деревьев, и ласковый шепот тайги сливался с разноголосым пением встрепенувшихся птиц.

Никто не заметил, много ли, мало ли прошло времени, только тени зеленоигольчатых сосен и густолиственных тополей стали длиннее. Лучезарное светило уже собиралось покинуть свой голубой чертог, распростившись с землей за узкой полоской горизонта.

Незаметно встала из-за золотого стола, беспокойно оглядываясь по сторонам, Чарых-Кеёк. Оставив за спиной широко распахнутую дверь белого дворца, она стала лицом в сторону ярко-красного заката, торопливо вскинула руки и, превратившись в светлокрылую кукушку, взмыла в черную небесную высь навстречу бледному диску холодной луны.

Богатырский скакун Хара-Хулат, накрепко привязанный к золотому столбу, проводил взглядом скрывшуюся за вершинами островерхих деревьев светлокрылую птицу и громко ударил копытом по стылой земле.

Встревоженный Хулатай выбежал из белого дворца.

Вокруг тоскливо шумела тайга, пугливо вздрагивали ветви деревьев ста пород, и листва роняла росяные капли, словно оплакивала улетевшую в непроглядную даль светлокрылую птицу.

— Куда унес порыв злого ветра мою единственную сестру? — воскликнул юный алып. — За какую темную тучу, которая не имеет подпорки и ни на чем не висит, скрылась ты? Разве неведома тебе черная сила луны и ее покровителя, семиголового Чилбигёна? Зачем устремилась ты навстречу беде и несчастью? Вернись, не покидай меня, любимая Чарых-Кеёк!

Лишь глухое горное эхо повторило печальные слова Хулатая.

Но вдруг из заоблачной дальней дали донесся звонкий голос светлокрылой кукушки:

— Брат мой единственный, Хулатай! Слушай мой наказ. Сын мудрого Албыгана, гордый алып, ты рожден для славы и побед! Стань на страже родимой земли, не допускай, чтобы кони недругов пили воду из теплоструйного Хан-Харасуга и топтали горные тропы Кирим-тасхыла, резали скот и убивали беззащитных детей. И помни, что упавший на землю встает, только опираясь на землю! Знай и верь, что скоро придет доброе время, когда в безбрежное море сольются все голубые ручьи, а на буйнотравых лугах будут пастись богатырские кони и люди станут жить, не зная ни страшных болезней, ни кровавых войн. Прощай, мой единственный брат!

Охваченный неутолимым горем, как подкошенный упал Хулатай у подножия золотой коновязи. И только Хара-Хулат мог слышать рыдания своего хозяина.

А когда первые лучи солнца осветили лужайку, раскинувшуюся в глухой таежной глуши, тень лебединого крыла легла на опечаленное чело Хулатая. Открыв глаза, он увидел парящую над ним птицу.

И откуда-то издалека, со дна неба, донесся сладконапевный голос пернатой странницы:

— На крыльях надежды летела я в эти края. Я искала храбреца, который может оживить кости, даже если они и истлели, а встретила жалобно скулящего пса. Я думала найти отважного защитника сирот и обездоленных, а вижу немощного и жалкого труса.

Словно раненый барс, зарычал оскорбленный Хулатай, и гневные слова его, подобно раскатам грома, повторило дальнее горное эхо:

— Погоди, белый лебедь, я выколю твои красные глаза и с корнем вырву твой глупый, глумливый язык!

С этими словами разъяренный Хулатай вбежал во дворец, схватил свой могучий лук, и, быстро натянув тугую тетиву, выпустил смертоносную стрелу, на острие которой от быстрого лёта появился красный язычок огня.

Вздрогнуло дно небесной лазури, богатырский выстрел всколыхнул поверхность земли, зажмурил глаза хозяин нижнего мира, и охваченная страхом тайга склонила кроны вечнозеленых деревьев.

Словно камень, упала в густую чащу подстреленная птица. Мигом вскочив на Хара-Хулата, Хулатай поскакал на поиски своей добычи.

На мягком ковре из трав и цветов лежала мертвая красавица. Пятьдесят черно-смольных косичек закрывали ее плечи, на шестидесяти косичках, как на уютном ложе, покоилась ее спина.

Месяцеподобное лицо гордого алыпа почернело от печали, солнцеподобный лик его потемнел от горя. Не опуская поднятых глаз, не поднимая опущенных глаз, склонился он над бездыханной девушкой.

— Ты могла бы стать моей долгожданной невестой, а я подстрелил тебя, как белокрылую птицу. Зачем взяла ты пернатое обличье и явилась передо мной белой лебедью? Как теперь я, твой убийца, смогу вернуть тебе жизнь?

Два дня и две ночи рыдал Хулатай над бездыханным телом лунноликой красавицы, и слезы бежали из его глаз, превращаясь в два черных ручья.

На третий день, положив убитую на спину покорного Хара-Хулата, он привез ее к белому шестиглавому дворцу.

Но как только опечаленный Хулатай поднес мертвую девушку к золотой кровати, тело ее стало обрастать красным камнем. И тогда на красном каменном теле, сохранившем драгоценные черты несравненной красавицы, юный богатырь начертал такие слова:

«Всякий живущий в подлунном мире, под широким небесным сводом, помни и знай: здесь покоится тело невесты гордого алыпа Хулатая, краше которой не знал и никогда не узнает белый свет. Каждый, кто вздумает нарушить ее вечный покой и каменный сон, будет жестоко наказан — его ожидает смерть! А я, не ведающий страха сын могущественного Албыгана, Хулатай, отправляюсь в дальний путь, чтобы отыскать волшебную силу, которая вернет ей жизнь! Хоть небо высоко, а земля тверда — я вернусь с победой!»

Завалив дверь шестиглавого белокаменного дворца огромной гранитной глыбой, Хулатай, вскочив на верного Хара-Хулата, который громким ржанием возвестил о начале богатырского похода, поскакал навстречу яркому пламени заката.

Глава третья

О том, как хитрец Хан-Мирген выкрал окаменевшую невесту Хулатая и повстречался с болотным страшилищем — кровавоглазой Юзут-Арыг

Далеко ли, близко ли от зеленой поляны, где в шестиглавом белом дворце покоилась в тяжелом каменном сне лунноликая невеста Хулатая, простирался обильный край зеленотравых неоглядных степей.

Огромный каменистый перевал, как будто бросив вызов непокорной морской пучине, принимал на себя глухие удары кипучих волн. И гул прибоя, замирая у островерхих горных вершин, опускался ласковым шепотом на зеленый ковер лугов.

Словно белые перистые облака, гонимые легким дуновением ветра, бродят у подножия каменистого перевала, поедая сочные пышные травы, стада прекрасной Алып-Хан-Хыс. И только ей одной известно, сколько скота четырех родов разбрелось по округе.

Так день сменяется ночью, а ночь уступает дорогу утру, и, встречая золотистые лучи рассвета, смотрит вдаль Алып-Хан-Хыс, чтобы первой узнать, мирно ли пасется белый скот.

И вот однажды, когда Алып-Хан-Хыс, как обычно, вышла из своей юрты и по-хозяйски оглядела владения, она заметила, как ее младший брат Хан-Мирген поспешно снаряжается в дальний путь.

Надев увенчанный пестрыми перьями шлем, опоясавшись широким ремнем, на котором висел остро заточенный меч, накинув на боевого коня звонкую сбрую, юноша вскочил на храпящего от нетерпения скакуна и поскакал в сторону каменистого перевала.

Ничего не сказала ему на прощание сестра, даже доброго напутствия не обронили ее уста. С тревогой смотрела Алып-Хан-Хыс на удаляющегося всадника.

«Почему, не простившись, уехал мой младший брат? — думала она. — Почему тайной тропой пустил он вскачь боевого коня? Или потух жаркий огонь очага в нашей гостеприимной юрте? Или поиски легкой забавы и дурной славы понудили его покинуть родной кров?»

Сердце подсказывало Алып-Хан-Хыс, что недоброе дело задумал Хан-Мирген, отправляясь в далекий путь.

Тем временем, торопливо подгоняемый плетью, быстроногий светло-рыжий скакун достиг каменистого перевала. Приблизив ладонь к хитро сощуренным глазам, юноша внимательно оглядел незнакомую местность. Прямо перед ним лежала гостеприимная страна щедрого Ак-Хана.

«Нет, — сказал сам себе Хан-Мирген. — Не будем спешить! Зачем торопиться навстречу возможной беде? Земля Ак-Хана просторна и обильна, много могучих алыпов собирает она, чтобы в честном единоборстве был назван сильнейший. А что, если я дрогну в бою, силы мои иссякнут» рука не сможет поднять меч и я буду выбит с позором из седла? Тогда придется проститься с жизнью. Нет, копыта моего коня ступают по следу счастья, и путь мой лежит в другую сторону. Вперед, мой верный скакун, и мы перехитрим судьбу!»

Резко повернув ретивого коня, Хан-Мирген ласково потрепал его по шее, и светло-рыжий торопливо засеменил по глухой таежной тропе.

Быстро ли, медленно ли ехал хитрец богатырь, но вскоре стали редеть деревья всех ста пород, и перед его взором открылась небольшая поляна, покрытая густой зеленой травой.

И замолкла тайга, притаились пернатые звонкоголосые певцы, замерли попрятавшиеся в чащобе когтистые звери, с тревогой поглядывая на пришельца.

В самом центре тихой лесной поляны возвышался шестиглавый белокаменный дворец, излучая таинственный дивный свет, словно само солнце с небесной тверди опустилось на мягкий зеленый ковер.

Ослепленный загадочным сиянием, Хан-Мирген в испуге прикрыл ладонью глаза, а его светло-рыжий конь внезапно оцепенел, как будто бы врос в землю.

Превозмогая страх, юный алый трижды объехал вокруг поляны и только после этого осмелился спешиться и привязать боязливо косящегося коня к золотой коновязи.

Резная узорчатая дверь во дворец была завалена огромной гранитной глыбой.

«Что это? — подумал Хан-Мирген, осторожно поглаживая шершавую поверхность. — То ли незнакомый богатырь хранит здесь свои сокровища, то ли сам хозяин тайги ушел на охоту и закрыл неприступным камнем свой золотой тайник? Но кто бы он ни был, не надо его гневить! Подождем в сторонке и не будем до поры до времени тревожить покой жилища».

Хан-Мирген отступил от порога, опустился на покрытый зеленым мохом бугорок и замер в ожидании. Долго ли, мало ли ждал хитрец богатырь, ничто не нарушало таежную тишину.

Юный алып еще раз огляделся по сторонам и, не обнаружив следов возвращения неведомого хозяина, снова трижды обошел вокруг дворца и только после этого решился стронуть с места серую глыбу.

Он попробовал толкнуть ее рукой, камень не шелохнулся; он надавил плечом, но гранит оставался на месте. Тогда он всем телом навалился на скалу, и она медленно сдвинулась с места, открыв доступ к резной золотой двери.

Немного выждав, Хан-Мирген осторожно открыл ее и от изумления замер на пороге. Прямо перед ним стоял приготовленный для богатого пиршества золотой стол, и казалось, что щедрый хозяин и шумная ватага гостей вот-вот займут свои места. Все стояло нетронутым, словно угощения были только что расставлены рукой радушной хозяйки.

Но во дворце никого не было.

«Надо торопиться, — решил обеспокоенный Хан-Мирген, присаживаясь к краю золотого стола. — А если вдруг нагрянут хозяева, что скажут они, увидав непрошеного гостя?»

Но в ту минуту, когда он уже готов был пригубить чашу с айраном^1, шелковый белоснежный полог, отделявший заднюю часть дворца, шелохнулся, тронутый дуновением внезапно набежавшего ветерка. И взору пораженного Хан-Миргена предстала золотая кровать, на которой покоилось, закованное в красный гранит, бездыханное тело спящей девушки.

Дрожа от страха и нетерпения, хитрец богатырь, еле слышно переступая ногами, стал приближаться к золотому ложу.

В низком поклоне Хан-Мирген склонился над прекрасной девушкой и, осторожно коснувшись ее неподвижной руки, почувствовал холод окаменевшего тела.

«Каменный остановившийся взгляд, каменная улыбка, каменное безмолвие. Что может быть страшнее этого?» — подумал он и решил бежать из таинственного дворца, как вдруг увидел начертанные на красном граните слова:

«Всякий живущий в подлунном мире, под широким небесным сводом, помни и знай: здесь покоится тело невесты гордого алыпа Хулатая, краше которой не знал и никогда не узнает белый свет. Каждый, кто вздумает нарушить ее вечный покой и каменный сон, будет жестоко наказан — его ожидает смерть! А я, не ведающий страха сын могущественного Албыгана, Хулатай, отправляюсь в дальний путь, чтобы отыскать волшебную силу, которая вернет ей жизнь! Хоть небо высоко, а земля тверда — я вернусь с победой!»

— Эк-кей, — нарушил безмолвие шестиглавого дворца встревоженный Хан-Мирген. — Я направил копыта своего коня по следу счастья, и путь мой лежал к щедрой земле великого Ак-Хана, откуда доносится скрежет мечей и треск ломающихся богатырских пик. Зачем спешить навстречу беде? А если в равном бою дрогнет моя рука и я, лишившись последних сил, с позором выпаду из седла и передо мной откроются ворота в подземный мир вечного холода? Нет, любимец тайных жизненных троп Хан-Мирген, попробуем еще раз перехитрить судьбу! Пусть в богатырской схватке тешит свое сердце непокорный Хулатай! Вот и сейчас, наверно, он на своем могучем скакуне сотрясает поле брани воинственным кличем! Пусть простодушный гордец обнажает свой остроконечный меч, пусть золотой шишак его шлема сверкает среди поверженных вражеских тел и копыта его взмыленного коня поднимают до небесного дна облака черной пыли! Увлеченный кровавой сечей, он не видит дальше настороженно торчащих ушей своего скакуна и не слышит ничего, кроме эха собственного громоподобного голоса. Ну что ж! Каждому свое! Мир хитер и непонятен, подобно дикой лошади, которая норовит сбросить с себя седока. Не мешкай, Хан-Мирген, пользуйся случаем. Скрытой тропой увези невесту Хулатая, уговори единственную сестру, любимую Алып-Хан-Хыс, и она волшебными чарами оживит каменную красавицу. И тогда ты сделаешь ее своей женой.

С этими словами юный алып навьючил бездыханное тело на спину светло-рыжего коня и направился в путь.

Быстро ли, медленно ли ехал он, но неласково встречала незваного пришельца затаившаяся тайга. Разлапистые ветви вековых елей преграждали дорогу, а густой зеленотравый ковер скрывал от глаз всадника почти незаметные лесные тропы.

А когда копыта взмыленного скакуна гулко застучали по знакомой земле родного края, изумленный народ лукавым и задиристым смехом встретил богатыря, ехавшего со столь странной поклажей.

— Глядите, — кричали ему вслед те, кто посмелее, — наш хитрец перехитрил самого себя! Бахвалился, что добудет в бою лунноликую красавицу, а сам приволок красную глыбу! Уж не на каменную ли свадьбу собираешься ты приглашать званых гостей? И не каменные ли дары ожидаешь на свадебный пир? Смотри, смельчак Хан-Мирген, сколько обломков гранита валяется кругом! Не прихватишь ли с собой на всякий случай еще и лысую макушку горы? Не надорвись в пути и не подавись за столом!

Угрюмо потупился богатырь, не обращая внимания на крик разноголосой толпы. Он спешил к своей юрте, где на пороге ждала его прекрасная Алып-Хан-Хыс.

— Что привез ты, брат мой? — удивленно спросила Алып-Хан-Хыс. — Почему так тяжело ступает твой богатырский скакун? В каком удалом бою пленил ты эту красную скалу?

— Она будет моею женой, — ответил Хан-Мирген, внося в юрту окаменевшее тело юной красавицы. — Смотри, сестра, как хороша ее каменная улыбка, застывшая в безмятежном каменном сне. Стоит тебе трижды взмахнуть своим волшебным платком и трижды ударить жалом волшебного кнута, и она оживет, обретет дар речи, и в наше жилище войдет доброе счастье.

Ничего не ответила брату Алып-Хан-Хыс и, лишь дочитав до конца надпись, начертанную на красном камне, тяжело вздохнув, тихо сказала:

— Ты вор, Хан-Мирген! Ты украл чужую невесту! Ты недостоин называться храбрым алыпом! Ты опозорил наш славный род, и теперь мы с тобой, как потухшие угли одного костра, не будем дарить тепло друг другу. Опомнись пока не поздно, потерявший голову Хан-Мирген! Иначе сбудется страшная клятва гордого Хулатая, и тебя ожидает бесславная смерть!

— Единственная сестра моя, любезная Алып-Хан-Хыс, сжалься над несчастным братом! Неужели сердце твое не сковала бы щемящая боль при вести о моей безвременной гибели? Ты же знаешь, я направил копыта своего светло-рыжего по следу счастья, но на гостеприимной земле щедрого Ак-Хана столкнулись в кровавой сече могучие богатыри. Пусть гордец Хулатай потрясает смертоносным мечом и оглашает округу победным криком. Быть может, он будет выбит из седла и найдет покой во мраке безлунного мира. Мне не по сердцу его участь! Каждому свое! Медведь овце не родня! Да, я похитил невесту Хулатая и привез в нашу юрту, Алып-Хан-Хыс, чтобы ты оживила ее, и тогда она станет моею женой. Прошу тебя, сестра, уступи моей просьбе. Я скроюсь с лунноликой красавицей в глухой таежной чащобе, и ни одна живая душа, ни человек и ни зверь, ничего не узнают обо мне.

Нет, Хан-Мирген, — покачав головой, сказала Алып-Хан-Хыс, — ты можешь скрыться от любопытных людских глаз, ты можешь спрятаться в лесной глуши и обмануть доверчивых зверей и присвоить то, что принадлежит другому, но нельзя спрятаться от самого себя! Можно обмануть других, но нельзя обмануть себя! Ты вор, Хан-Мирген! И мой тебе добрый совет: не теряй времени зря, отвези лунноликую обратно, и пусть ее каменный сон нарушит жених Хулатай. Больше мне нечего тебе сказать!

— Нет, Алып-Хан-Хыс, я не поверну вспять копыта своего коня. Если силу своих волшебных чар ты приберегла для другого, ты мне не сестра и не считай меня больше родным по крови. Отныне нет у нас общего очага! Угли погасли — осталась одна зола! Я уезжаю, и ты не сможешь удержать меня!

— Воля твоя, непослушный Хан-Мирген, — печально ответила Алып-Хан-Хыс. — Петляй на своем светло-рыжем коне по дорогам лживой удачи. Но я не отдам тебе тело каменной красавицы. Пусть в своем каменном забытьи дожидается она своего суженого. А ты — ты свободен! Но знай: умный никогда не говорит о своей добродетели, у глупого она на языке! Я не удерживаю тебя, Хан-Мирген! Езжай!

Быстро оседлав богатырского коня и облачившись в боевые доспехи, Хан-Мирген поскакал в сторону черного перевала.

Никто не вышел проводить его, никто не пожелал ему счастья на трудных дорогах.

Скачет быстроногий конь, копытами разгоняя облака, остроконечными ушами касаясь дна неба. Споря с солнечными бучами, сияют золотые доспехи богатыря, лицо его бледнее луны, а глаза ярче ярких звезд. И кажется, что ничто не сможет остановить лихого алыпа.

Далеко за спиной остались родные края: голос подай — не долетит; обернись — не увидишь. Чужая земля лежит под ногами удалого скакуна. И вот наконец за цепью скалистых гор открылись взору Хан-Миргена убегающие к узкой полоске горизонта пустынные белые степи. А совсем близко, в самом центре голого поля, словно растущее прямо из земли, высилось огромное черное тело.

«Так вот куда вывела меня дорога счастья, — подумал оторопевший богатырь. — Обида на единственную сестру подгоняла меня, а теперь страх сковал быстрые ноги моего скакуна. Вперед, мой светло-рыжий, и мы перехитрим судьбу!»

Но едва возгордившийся Хан-Мирген дернул за узду, чтобы пустить вскачь неподвижно застывшего коня, как черное страшилище, оглашая окрестность нечеловеческим громоподобным голосом, зашевелилось, и перед испуганным юношей, затмевая свет солнца и луны, поднялась страшная великанша Юзут-Арыг.

Трехногая черная кобыла, понукаемая поводом из дохлой змеи, нетерпеливо била копытами о землю, поднимая до неба облако пыли. Плеть из живой змеи, крепко зажатая в огромной ладони, извивалась перед лицом обезумевшего от страха Хан-Миргена. А сама всеглотающая и всепожирающая великанша скосила зловещие лягушачьи глаза и, щелкая ощеренными зубами, с любопытством разглядывала перетрусившего незнакомца.

— Здравствуй, внушающая путникам страх, — подобострастно пролепетал Хан-Мирген. — Из какой ты земли? У какой ты реки утоляешь жажду? Кто твой отец и кто твоя мать?

— Здравствуй, долгожданный жених мой! — громким хохотом заливаясь, тихим смехом смеясь, прорычало страшилище. — Наконец-то дороги счастья свели нас! Я знала, что повстречаю тебя, предназначенного мне небом и подземным миром! Ты — бросивший вызов самой судьбе Хан-Мирген! Я — дочь кровавоглазого Юзут-Хана, и имя мое повторяет каждый, кто петляет по лживым дорогам удачи. Я — великая и непобедимая Юзут-Арыг, вышедшая из болотной тины на поиски своего ненаглядного жениха. И первый, кто встретится мне на пути, должен стать моим мужем. Не вздумай перечить мне, Хан-Мирген, тебе не удастся обмануть меня.

Я обещаю тебе покой и счастье, какое может дать только бездонная болотная топь. Я буду кормить тебя змеями и лягушками, и жилище наше будут освещать тускло мерцающие болотные огоньки.

«Надо еще раз попытаться перехитрить судьбу, — подумал охваченный тягостным сомнением Хан-Мирген, — и направить страшилище по ложному следу».

— Я знаю, как зовут твоего настоящего жениха! — вскричал богатырь. — Отпусти меня, и я открою тебе его имя!

— Хитришь, коварный Хан-Мирген! — ответила Юзут-Арыг. — Хочешь обмануть меня и сбежать, показав мне свою спину? Нет, ты первый, кто попался мне на пути, и тебе придется стать моим мужем!

— Послушай меня, любезная Юзут-Арыг. Твой жених — месяцеликий алып Хулатай в поисках тебя, своей любимой невесты, семью семь — сорок девять раз обскакал всю землю. Отпусти меня, и я найду его. Он придет к тебе, и тихое счастье поселится в твоем доме, что соткан из болотной тины и придонного ила. Дай мне всего лишь три года — и блуждающий по свету несчастный Хулатай будет твоим!

— Три года!.. — оглашая округу диким смехом, вскричала Юзут-Арыг. — Ты издеваешься надо мной, наглый Хан-Мирген!

— Ну тогда уступи мне всего лишь двенадцать месяцев, и я приведу твоего Хулатая!

— Нет, я даю тебе только три дня, и ни одного мгновения больше! Как только луна, подгоняемая своим хозяином Чилбигеном, трижды пересечет черное небо и мой желанный жених не окажется рядом со мной, тебе, плут Хан-Мирген, не сносить головы! Моя верная трехногая кобыла настигнет тебя, где бы ты ни был, и силой доставит сюда. Запомни мои слова и живее отправляйся в путь! У волка, какой бы он ни был, пасть всегда красная! Иди!

С тревогой в душе поскакал по бескрайним белым степям потерявший голову Хан-Мирген.

«Где, в каких чужедальних краях найду я проклятого Хулатая? — думал он. — Как уговорю его стать мужем болотной нечисти? Но и вспять мне дороги нет. Погубит меня кровожадная Юзут-Арыг, если я возвращусь один! Утянет она меня в бездонную болотную топь. Придется направить копыта коня к гостеприимной земле Ак-Хана и там у собравшихся на единоборство удалых богатырей узнать, где находится этот непокорный Хулатай».

Въехав галопом на крутой перевал, Хан-Мирген увидел бескрайнее белое море, за которым лежала благодатная земля миролюбивого Ак-Хана. Повсюду среди раскинутых юрт толпился разноликий народ.

«Ну что ж, — сказал себе Хан-Мирген, — здесь нужна не сила, а хитрость. Надо пустить в дело обман и вызнать, куда лежит путь Хулатая, а для этого мне не нужен никакой помощник!»

И юный алып, словно пущенная из лука богатырская стрела, помчался в сторону крутого перевала.

Сверкает в вытянутой руке остро заточенный меч, со свистом рассекает воздух стальной наконечник пики, готовый поразить грудь врага. А сам всадник кричит что есть мочи:

— Стой, нечистая сила, наводящая страх на людей! Куда несешь ты меня, обгоняя ветер и гром?

В страхе расступился народ, пропуская бешено скачущего наездника. Женщины и дети попрятались по юртам, а богатыри так и не успели приготовиться к единоборству с нежданным гостем.

— Говори, кому жизнь дорога, куда направил бег своего могучего Хара-Хулата возгордившийся алып Хулатай? На каком краю земли прячется он? Отвечайте, не то все вы, и ваши жены, и дети станете рабами болотного хана или хозяина самого нижнего из нижних миров. И ни тот, ни другой не знают пощады!

И тогда чей-то робкий голос из толпы произнес:

— Смельчак богатырь, поверь нам, здесь нет гордого Хулатая. Который уж день и ночь бьется он с удалым Алтын-Тееком. Там, где на камни наступают они — камни превращаются в сыпучий песок; там, где землю топчут они — лишь ямы без дна остаются от их сапог. Сам хозяин тайги не в силах разрешить их спор. Попросил Хулатай, чтобы щедрый Алтын-Теек отдал ему в услужение свою сестру, прекрасноликую Алтын-Поос, — вот и сцепились они, как два голодных волка.

— Понятно! — засмеялся Хан-Мирген. — Теперь я знаю, где искать Хулатая. А вас всех за то, что сказали мне правду, милостиво прощаю. Не поминайте меня недобрым словом, славные алыпы!

С этими словами он ударил плетью коня и скрылся в облаке черной пыли.

— Да это же сам Хан-Мирген, коварный хитрец и обманщик! — сказал первый опомнившийся от страха богатырь из земли Ак-Хана. — А мы-то думали, что это кровавоглазый болотный хан верхом на болотной твари пожаловал к нам в гости. Вот и упустили наглеца, да и самим теперь будет стыдно, что поверили хвастливому лгуну!

А черное облако пыли, скрывшее мчавшегося во всю прыть Хан-Мир-гена, вскоре развеял порыв вольного ветра.

Глава четвертая

О том, как у могучего Хулатая и его жены — прекрасноликой Чибек-Арыг родился сын, которого украл Хан-Мирген, и о том, как хитроумная невольница Ак-Баш спасла плененного кровожадной Юзут-Арыг маленького богатыря, сына Хулатая

Тем временем кровавая битва, которую затеяли Хулатай и Алтын-Теек, не утихала. Гул борьбы долетал до дна неба и тяжким стоном возвращался на землю, изрытую сапогами богатырей.

Падает один и падает другой, поднимается Хулатай и поднимается Алтын-Теек. Там, где камней коснется богатырский сапог, желтый песок осыпается мелкими струйками; там, где руками ударят но земле удалые алыпы, остаются рвы да глубокие ямы.

Долго ли продолжалось их единоборство, никто не знал. Только вдруг на поле боя появилась на резвом скакуне прекрасноликая сестра Хан-Миргена, Алып-Хан-Хыс.

— Пусть ваша сила уступит доброму разуму, лихие удальцы! Какая польза от этой кровавой драки? Что не поделили вы в богатырском споре и теперь кулаками доказываете свою правоту? Пока вы, как два диких зверя, рвете на части друг друга, царь войны, кровавоглазый, всепожирающий Юзут-Хан, соберет великое воинство и разорит дотла нашу благодатную землю! Одумайтесь, опьяненные видом чужой крови безумцы! Опустите руки и ступайте за мной, тогда я верну Хулатаю его ненаглядную невесту, которая погрузилась в каменное забытье.

С этими словами мудрая Алып-Хан-Хыс повернула коня и медленно направилась в сторону своей шестиугольной юрты. Неторопливо, словно стыдясь друг друга, два богатыря стряхнули с одежды налипшие комья земли и, взяв под уздцы буйногривых скакунов, пошли по таежной троне, не теряя из виду прекрасноликую сестру Хан-Миргена.

А в юрте их уже ждал щедро уставленный богатыми яствами стол. Но Хулатай не притронулся к еде и, лишь осушив до дна чашу айрана, осмелился нарушить тишину:

— Где же прячешь ты невесту мою, заботливая хозяйка этой гостеприимной юрты?

Ничего не ответила Алып-Хан-Хыс. Она молча подошла к огромному сундуку и поочередно открыла все девять железных замков. А когда поднялась тяжелая кованая крышка, все увидели под белым шелковым покрывалом красную гранитную глыбу, хранившую прекрасные черты забывшейся в каменном сне юной красавицы.

Алып-Хан-Хыс с помощью Хулатая и Алтын-Теека осторожно вынула каменное тело и опустила его на белоснежную кошму. А потом отошла на шаг и, вытащив из-за пояса волшебный бич с золотой рукояткой, трижды взмахнула им и лишь затем с силой ударила узким и острым жалом по бездыханному телу.

И в тот же миг заалело румянцем лицо спящей, и каменное одеяние превратилось в расшитый золотом драгоценный наряд.

Тогда Алып-Хан-Хыс трижды взмахнула волшебным платком, чуть касаясь неподвижно лежащей на белоснежной кошме юной красавицы.

И вот затрепетали ресницы, зашевелились губы, и, глубоко, свободно вздохнув, девушка легко поднялась на ноги со своего ложа.

Она стояла посередине славящейся своим дорогим убранством шестиугольной юрты, и лицо ее излучало свет, который мог бы затмить солнце, луну и звезды, а легкое шелковое покрывало у ног было подобно облаку, готовому унести ее в небесную синь. Туда повернется — шестьдесят кос на плечах, сюда вскинет голову — пятьдесят кос на ее спине.

Юноликая красавица удивленно оглядывала богатырей, и Хулатай, перехватив ее взгляд, осмелился прервать тишину, царившую в юрте:

— Из какой пришла ты земли, какая река протекает в краю твоих предков, кто отец твой и кто твоя мать? Зачем приняла ты пернатое обличье и явилась передо мной белой лебедью? Почему не открылась мне и не сказала, кто ты? На звере всегда бывает шерсть, а человек не может жить без имени! Скажи: кто ты? И какое доброе, ласковое имя прозвучало над твоей колыбелью?

— На крыльях надежды летела я в эти края. Я искала храбреца, который может оживить кости, даже если они и истлели, а встретила жалобно скулящего пса. Я думала найти отважного защитника сирот и обездоленных, а увидела немощного и жалкого труса. Я покинула родной очаг, отца Аргала, умнейшего из мужей, и любимую мать — Ай-Арыб. Я оставила их в тоске и слезах, и они с надеждой ждут, что я вернусь с могучим алыпом, способным натянуть тетиву тугого лука и поднять разящий недругов меч. На землю моих предков с криком пришла война. Юрты разорены, скот угнан на чужие луга, по пыльным дорогам бродят бесприютные калеки и несчастные сироты. Я обрела быстрые крылья и белой лебедью полетела в чужие края, чтобы найти там своего суженого. Теперь, когда ты узнал, кто я, можешь услышать и мое имя — меня зовут Чибек-Арыг. Я невеста твоя!

Ни слова не произнес в ответ Хулатай.

«Я мог бы стать защитником всех обездоленных, — говорил он себе, будто оправдывался перед ожившей красавицей. — Но я им не стал потому, что не послушался своего отца, мудрого Албыгана, и превратился в беспомощный, уродливый камень; в безрассудной ярости смертельно ранил белую лебедь, принявшую облик каменной девы; хотел убить честного Алтын-Теека, и лишь слова добрейшей Алып-Хан-Хыс остановили меня. Ты права, моя дорогая Чибек-Арыг, сила должна подчиняться разуму и открытому сердцу!»

Тем временем, пока счастливый Хулатай клялся в верности своей лунноликой невесте, Алып-Хан-Хыс готовилась к свадебному пиру.

Глашатаи оповестили всю округу, и опустели белые юрты, а их обитатели дружными толпами потянулись к богато убранному жилищу радостных влюбленных, нашедших наконец друг друга.

Ломились от различных яств и напитков обильно уставленные столы. Девять дней и девять ночей длилось свадебное пиршество, девять дней и девять ночей не умолкал смех собравшихся на великое торжество. Резали мясо, готовили айран — всего было вдоволь, и даже исхудавшие собаки, насытившись, подняли вверх хвосты.

А на поляне, где уже готовились помериться силой и ловкостью обнаженные до пояса борцы, постелили златотканые ковры, а там, где готовились к танцам прекрасноликие девы, земля была устлана разноцветными шелками. И не было конца веселью и счастью…

Год прошел, другой миновал, третий кончился. И вот однажды, когда заря искрящейся позолотой легла на кроны деревьев ста пород, прекрасная Чибек-Арыг вышла из своей юрты, и все увидели на ее руках мальчика, как две капли воды похожего на гордого Хулатая.

«Добрейшая Чибек-Арыг подарила Хулатаю сына! — эта весть, словно выпущенная из лука стрела, понеслась по всем стойбищам. — Говорят, пеленки его сделаны из шкур шестидесяти барсов, а подстилки в люльке его сделаны из шкур семидесяти волов; говорят, под голову ему положены шкуры шестидесяти самых темных выдр, а укрыт он шкурами семидесяти самых чистых соболей.

Говорят, волосы его — словно пламя большого костра, а глаза — ярче солнца и звезд; брови — чернее самого черного бархата, а щеки — краснее самого пунцового кустарника, что расцветает ранней весной. Голос его — словно гром в горах, а плач его слышен за самым дальним белым морем.

Вот какого удалого алыпа родила прекрасная Чибек-Арыг!

Только имени она ему еще не дала — ждет, пока не вернется с большой охоты гордый Хулатай!»

Но не успела заботливая Чибек-Арыг дать имя любимому сыну.

Лишь только черные тучи погасили звезды, как скрытной таежной тропой прокрался к богатырской колыбели коварный хитрец Хан-Мирген.

Воровато оглядываясь по сторонам, он схватил спящего мальчика и, быстро вскочив на коня, пустился вскачь в сторону безлюдных белых степей.

А когда резвоногий скакун, касаясь остроконечными ушами самой крыши гор, примчал его к заросшему болотной тиной жилищу кровавоглазой Юзут-Арыг, Хан-Мирген, подобострастно опустившись перед страшилищем на колени, льстиво пролепетал:

— Эк-кей, прекрасная из прекраснейших, юноликая Юзут-Арыг, принимай драгоценный дар. Тебе прислал его твой любимый жених, щедрый алып Хулатай! Нет дороже подарка — это свет его глаз и разум его души. Принимай богатырского сына и замени ему мать!

— Зачем мне нужен чужой паршивый мальчишка? — Юзут-Арыг почернела от гнева и обиды. — Если он умрет, пусть кости его гниют в вонючей юрте его родителей; если останется жив, то пусть живет на своей земле! Зачем ты привез мне этого грязного подкидыша? Где Хулатай? Когда он сам явится сюда? Может быть, ты решил обмануть меня, хитроумный Хан-Мирген? Или тебе наскучило носить голову на плечах? Отвечай же, пока не потерял дар речи!

— Сжалься, прекрасная Юзут-Арыг! Не лишай меня жизни! Не открывай передо мной раньше времени ворота безлунного мира, что находится под семью слоями земли! Не успеют еще раз вспыхнуть яркие звезды, как Хулатай примчится сюда и припадет к твоим ногам. Поверь мне — это сущая правда!

И долго еще скачущий по безмолвным белым полям Хан-Мирген слышал за своей спиной зловещее рычание разъяренной от нетерпения Юзут-Арыг.

Тем временем, возвращаясь с удачной охоты, Хулатай решил заглянуть к своему другу богатырю Алтын-Тееку. И когда их мирная беседа, что протекала за богато уставленным различными яствами и напитками столом, уже клонилась к концу, раздался громкий стук копыт и в юрту, резко откинув полог, вбежал запыхавшийся Хан-Мирген. Он высоко поднял свою плетку, приветствуя богатырей, и торопливо сказал:

— Мир хозяину этого славного жилища, удалому Алтын-Тееку! Мир и слава тебе, гордый храбрец Хулатай! Большая беда посетила твой очаг, могучий алып! Я ищу тебя полных три дня и три ночи, чтобы сказать, что твой единственный сын, свет твоих ясных глаз и разум твоей чистой души, похищен болотным чудищем, коварной Юзут-Арыг!

— Откуда ты это знаешь? — закричал, вскакивая на ноги, Хулатай. — Какой злобный язык наболтал этот вздор? Я вырву его и брошу голодным волкам, что воют по ночам в безлюдной степи!

— Не давай волю безрассудному гневу, потерявший любимого сына, гордый Хулатай, — всхлипывая, лепетал Хан-Мирген. — Я это все видел собственными глазами и так близко, как вижу теперь тебя! Когда я три дня назад преследовал в степи хищного зверя, мне повстречалась на трехногой кобыле коварная Юзут-Арыг, а в волосатых ручищах ее бился, истошно крича, твой единственный сын. Не зная страха, бросился я на болотную мразь и бился с ней, пока хватило сил. Но когда я увидел, что мне не одолеть проклятое чудовище, я кинулся искать тебя! И вот наконец-то я нашел тебя, храбрый Хулатай! Не медли, брось в стремительный бег резвоногого Хара-Хулата, и пусть перевалы шестидесяти гор будут высоки, пусть броды семидесяти рек будут глубоки — не останавливайся в пути!

От гнева лицо могучего Хулатая сделалось красным, как пожар, а глаза засверкали ярче солнца и луны. Он прицепил к железному поясу нетупеющий стальной меч и, схватив плеть, высоко вскинул ее над головой. И в ту же минуту, словно стрела, выпущенная из огромного лука, примчался его верный Хара-Хулат.

Но лишь только славный Хулатай вскочил на своего резвого скакуна, как выбежавший из юрты хитрец Хан-Мирген, подобострастно склонившись, обратился к нему с вопросом:

— Великодушный алый, любезный Хулатай, а что будет с сестрой Алтын-Теека, прекрасноликой Алтын-Поос? Быть может, ты решил взять ее с собой?

— Нет, благороднейший Хан-Мирген, я не возьму ее в дальний путь. Ты храбро сражался с болотной нечистью, пытаясь спасти моего единственного сына, и заслужил великой награды. Добросердечный Алтын-Теек согласен, чтобы его любимая сестра, славная Алтын-Поос, стала твоей женой. Я желаю счастья вашему очагу, да не погаснет в нем никогда жаркий огонь! Прощайте!

С этими словами готовый к смертельному единоборству Хулатай ударил плетью верного Хара-Хулата и скрылся за каменистым перевалом.

А Хан-Мирген, лукаво подмигнув Алтын-Тееку, воскликнул ликующим голосом:

— Ты слышал, Алтын-Теек, что сказал щедрый Хулатай, который взял верх над тобой в богатырской схватке. Твоя сестра досталась мне как награда за мою верность и преданность. Не печалься, пожелай, чтобы большое счастье навеки поселилось в нашей новой юрте.

— Я не беру обратно своих слов, запомни это, Хан-Мирген. Я обещал Хулатаю, что Алтын-Поос станет твоей женой, если она сама того пожелает. Моя сестра согласна — да будет так!

Алтын-Теек отвернулся от радостно улыбающегося Хан-Миргена и с тоской посмотрел в сторону затянутого черными тучами скалистого перевала, туда, где скрылся его побратим, не знающий страха гордый алып Хулатай.

Быстрее самого стремительного ветра мчится могучий Хара-Хулат. Высокие травы не затаптывая, молодые травы не вытаптывая, несется взмыленный быстроногий скакун. Если попадутся на пути островерхие горы, то лишь лопаток их коснется разгоряченный от бешеной скачки конь; если попадутся низкие горы, то лишь слегка задевает их копытами резвый Хара-Хулат. Хвостом разгоняет он облака, а ушами достает до самих далеких звезд.

Вот и благодатная земля Ак-Хана показалась вдали, и толпа богатырей расступилась, чтобы пропустить стремительно скачущего всадника.

«Неужто могучий Хулатай спасается бегством от разящего удара Хан-Миргена? — подумали богатыри Ак-Хана. — Вот это силач, если заставил показать спину самого Хулатая, который намного храбрее любого из нас!»

А тот самый человек с робким голоском, что некогда подсказал Хан-Миргену, где искать Хулатая, возомнил себя спасителем родного края и, с гордым видом выйдя из толпы, промолвил:

— Если бы не я, то пришел бы всем конец. Могущественный Хан-Мирген, дав волю своему гневу, лишил бы вас жизни! Я один спас наши стойбища от горя и унижений! И теперь до самой смерти вы должны помнить, что я сделал для земли дедов и отцов!

Опустив глаза, молча стояли удивленные богатыри. Каждый из них не дрогнул бы в смертельной битве, но почему-то именно сейчас никто не возразил дерзкому бахвалу. Таков уж, верно, был обычай в славной стране Ак-Хана — не словом, а делом доказывать свою силу и правоту.

Тем временем, все убыстряя бег своего коня, гордый Хулатай достиг наконец островерхих гор, за которыми раскинулись пустынные белые степи.

«Вот где, наверно, скрывается от добрых людей и когтистых зверей проклятая болотная тварь, — подумал смелый алып. — Не за двумя же смертями пустился я в дальний путь, а с одной как-нибудь справлюсь. Вперед, мой верный Хара-Хулат!»

И в тот же миг истошный рев потряс всю округу, и на дорогу выскочила покрытая вонючей тиной клыкастая трехногая кобыла. Она бешено вращала кровавыми глазами, а ее хвост в девяносто две пряди, спускаясь до самых копыт, заметал следы, похожие на огромные ямы. Верхом на трехногой кобыле восседала зловещая Юзут-Арыг, нетерпеливо подрыгивая тонкими лягушачьими ножками. В ее узких глазах сверкала злоба, а косы, неряшливо закинутые за спину, шевелились подобно выползшим из нор ядовитым змеям.

«Не человек и не зверь — и вправду болотная мразь, черное страшилище, — подумал Хулатай. — Видно, и в самом деле могуч и силен благороднейший Хан-Мирген, коль смог вступить в единоборство с подобным чудищем!»

И не знающий страха богатырь, приподняв щит и крепко сжав мощной рукой смертоносный меч, приготовился к схватке.

Но кровавоглазая Юзут-Арыг, видимо, и не помышляла о поединке. Скосив лягушачьи глаза и игриво тряхнув тремя змеиными косами, она приоткрыла свой похожий на гигантскую расщелину рот и ласково проговорила:

— Здравствуй, долгожданный жених мой, прекрасноликий богатырь Хулатай! Наконец свели нас дороги счастья! Я так долго ждала тебя. Идем со мной! Я обещаю тебе покой и радость, какие может дать только болотная топь. Я буду кормить тебя ящерицами, змеями и лягушками, и дом наш будут освещать лишь тускло мерцающие болотные огоньки. Ну что же ты медлишь? Почему не хочешь нежно обнять свою дорогую невесту?

«Нет, — подумал Хулатай, — так просто мне не одолеть кровавоглазую великаншу. Мечом не проткнешь ее каменный панцирь, пикой не собьешь ее с трехногой кобылы. Надо в стремительной скачке загнать черную лошадь, а когда она, обессилев, упадет, можно будет разделаться и с самой хозяйкой болот!»

И Хулатай, круто повернув своего коня, что есть мочи поскакал по пустынной белой степи. Трехногая кобыла, то и дело понукаемая озлобленной Юзут-Арыг, припустилась вдогонку.

Началась бешеная скачка. Замелькали под копытами горы и реки, леса и луга. Вот уже шесть чужедальних стран остались за спиной Хулатая, а он гнал и гнал неутомимого Хара-Хулата.

А сзади слышался вкрадчивый шепот медоречивой и коварной великанши Юзут-Арыг:

— Ненаглядный жених мой, славный Хулатай, ты, верно, совсем ослеп от любви и, потеряв разум, бежишь от меня. Остановись, все равно не уйдешь!

И снова убыстряет бег преданный Хара-Хулат. И снова, задевая ушами облака, стремится он уйти от проклятой погони. Копытами пересчитывая звезды, задними ногами отталкиваясь от луны, а передними от солнечного диска, миновал удалой конь еще три заморских страны. И опять за спиной Хулатая слышится голос великанши:

— Напрасно в бешеной скачке затупил ты копыта своего покорного Хара-Хулата! Все равно я настигну тебя, и ты станешь моим дорогим мужем!

И тогда Хулатай, резко дернув узду, остановил ретивого скакуна, соскочил на землю и бросился на Юзут-Арыг. От неожиданного нападения великанша свалилась с кобылы и тяжело упала у ее огромных копыт. Не дав ей опомниться, Хулатай схватил за горло черное исчадие болот.

Помутнели лягушачьи раскосые глаза, жалобный крик вырвался из сдавленного горла, судорожно дернулись тонкие волосатые ножки. И все-таки, собрав последние силы, она успела трижды похлопать Хулатая по его широкой спине.

И сразу же ослабели богатырские руки, мутная пелена задернула зоркие, как у орла, глаза, и могучий алып, словно погрузившись в глубокую дрему, опустил голову на грудь.

Чистые мысли его помутились, и, нежно оглядывая болотное чудище, он ласково зашептал:

— Здравствуй, долгожданная жена моя! Наконец-то свели нас дороги счастья! Наконец-то нашел я свое сокровище! Прости, что грубым словом обидел тебя и дал волю безрассудному гневу…

С торжествующей улыбкой посматривала на покорившегося злым чарам гордого Хулатая кровавоглазая Юзут-Арыг.

А ее трехногая кобыла, радостно заржав, подскакала к славному Хара-Хулату и, весело размахивая спускавшимся до самых копыт хвостом в девяносто две пряди, подталкивала его своею клыкастой мордой, словно приглашала следовать за собой.

Но верный Хара-Хулат отпихнул от себя трехногую нечисть и с тоской следил за своим хозяином, потерявшим силу и волю.

А Хулатай, которого крепко держала под руку хохочущая великанша, лихо вскочил на своего удалого коня и пустился галопом вслед за трехногой кобылицей, подгоняемой поводом из дохлой змеи.

Быстро ли, медленно ли скакали Хулатай с Юзут-Арыг, но за спиной их оставались разоренные юрты, перебитый скот да толпы калек и сирот. Проклятья несчастных людей неслись им вдогонку, но ничего не слышал и ничего не видел лишившийся разума богатырь.

А когда, откинув облепленный зеленой вонючей тиной полог жилища, крышей которого была та же зловонная топь, Хулатай уселся за стол рядом с лягушками и змеями, то он услышал сладкоречивый шепот кровавоглазой великанши:

— Доволен ли ты, любезный избранник мой? Я старалась угодить тебе, и все здесь твое! Но я приготовила для тебя и еще один бесценный подарок. Я хочу, чтобы ты отведал вкус сердца собственного сына. А тот, кто возжелает крови ближнего, теряет прошлое, лишится будущего и навсегда будет проклят всем человеческим родом. Я только и жду этого!

— Эй, слуги, — обратилась она к змееподобным чудовищам, — заточите поострее ножи, разожгите пожарче очаг, зарежьте поганого мальчишку, который отказался признать меня своей матерью! Сварите и зажарьте его сердце!

А Хулатаю сказала:

— Теперь, мой любимый, мы отпразднуем свою свадьбу на славу. Все ползучие твари будут нашими дорогими гостями.

С громким кваканьем и зловещим шипением ринулись верноподданные слуги выполнять приказ хозяйки — точить острее ножи, раздувать жарче очаг.

Лишь одна невольница Ак-Баш, которая притаилась за стенкой, обвитой зеленой тиной, решила спасти несчастного сына лишившегося разума Хулатая.

Когда темная ночь зажгла тусклые огоньки болот, когда стража, объевшись, крепко захрапела, она выкрала мальчика и стремглав бросилась к железной коновязи, у которой томился стреноженный стальными путами богатырский скакун Хара-Хулат.

Ак-Баш нежно погладила по шее преданного коня и, глядя в его большие, полные печали карие глаза, тихо прошептала:

— Вот и кончились твои муки, удалой Хара-Хулат. Я выпущу тебя на вольный простор степей. Скачи быстрее самого быстрого ветра в родные края! И пусть там узнают о нашей горькой судьбе. Может быть, отыщется могучий алып, который одолеет страшное болотное чудовище и освободит нас. Силы покидают бедных невольников кровожадной Юзут-Арыг, слезы выжгли глаза, в тоске по родным очагам проводим мы дни и ночи. Скачи осторожно, верный Хара-Хулат, не забудь, ты везешь юного богатыря — нашу надежду на скорое спасение!

С этими словами Ак-Баш посадила на спину покорного коня сына Хулатая, и он крепко ухватился за буйную гриву резво перебиравшего ногами ретивого скакуна.

— Мы с тобой не грелись у одного костра, маленький богатырь, но во мне ты нашел верного друга. Я знаю: тебя ждет широкая дорога большого счастья и больших удач, славу ты добудешь в честном бою и принесешь свободу людям, у которых глаза как звезды, а душа как чистый родник. Не забывай на трудных дорогах жизни и меня, твою верную подругу Ак-Баш!

Яростно ударил острыми копытами удалой Хара-Хулат, снова обрел он былую силу и прыть и, словно пущенная из месяцеподобного лука стрела, помчался, касаясь ушами облака и пышным хвостом разгоняя черные тучи.

Долго смотрела вслед удалявшемуся Хара-Хулату лунноликая невольница, а когда стал он как маленькая светящаяся точка, подобная далекой звезде, она подняла свои тонкие руки и взмахнула ими, словно птица, — так велико было ее желание полететь навстречу солнцу, в. теплые родные края. Но не выросли за ее спиной крылья, не поднял ее ввысь ласковый порыв вольного ветра, и она осталась возле железной коновязи, вбитой посредине зловонных болот кровожадной великанши Юзут-Арыг.

Глава пятая

О том, как к Хулатаю вернулся разум и он сразился с болотной нечистью Юзут-Арыг, и о том, как два юных богатыря, сын Хулатая и сын Хан-Миргена, в поисках счастья отправились в дальний поход

Как ветер, что дует с полноводной реки, летит богатырский конь Хара-Хулат. Там, где приостановил он свой бег, — след остался, едва с места тронулся — след исчез. Многие реки перелетел, многие горы перевалил, девять раз вокруг земли обскакал, пока не увидел он шестиглавую белую юрту коварного Хан-Миргена.

Сильно исхудал Хара-Хулат, так исхудал, что во впадинах больших карих глаз ворона смогла бы свить гнездо; так изнемог богатырский конь, что казалось, вот-вот упадет, навеки примяв траву. И все-таки доскакал он до золотой коновязи и, прижавшись к ней мордой, призывно заржал.

Услышав тяжелый стук копыт и жалобное ржание богатырского коня, Алтын-Поос принялась будить мужа.

— Проснись, бездельник! — шептала она, толкая в бок развалившегося на кровати Хан-Миргена. — Ты храпишь, как объевшийся пес. Вставай! Слышишь конский топот и ржание? Кто-то пожаловал к нам в гости.

Заспанный Хан-Мирген быстро вскочил на ноги и стремительно выбежал из жилища. У золотой коновязи, понурив голову, стоял скакун ненавистного ему Хулатая. Буйная грива спадала до земли, затупились могучий копыта, а карие глаза недоверчиво смотрели на всклокоченного Хан-Миргена.

На широкой спине удалого коня спал лунноликий младенец. Волосы его — словно пламя большого костра, а лицо — ярче солнца и звезд, брови как черный бархат, а щеки краснее самого пунцового кустарника, что расцветает ранней весной.

Поборов страх, Хан-Мирген, словно голодный волк, накинулся на мальчика. Он стащил его со спины Хара-Хулата и, бросив на землю, стал бить и топтать ногами.

— Как смел ты нарушить покой нашего очага, порождение болотной гадины! — яростно орал Хан-Мирген. — Убирайся, откуда явился на своем проклятом жеребце! Иначе я убью тебя!

Выбежавшая на крик Алтын-Поос пыталась сдержать разбушевавшегося мужа. Она оттолкнула Хан-Миргена и схватила неистово сопротивлявшегося мальчика.

— Не бойся, маленький богатырь, — говорила Алтын-Поос, приглаживая его светлые, как пожар, волосы. — Я не дам тебя в обиду. Ты найдешь здесь добрых друзей, и твой верный Хара-Хулат будет мирно пастись на зеленых лугах рядом с нашим светло-серым скакуном.

И Алтын-Поос, держа на руках притихшего мальчика, направилась к юрте сестры Хан-Миргена, прекрасной Алып-Хан-Хыс, которая уже ждала ее возле гостеприимно откинутого полога.

Самых тучных баранов приказала зарезать Алып-Хан-Хыс и заколоть самых жирных жеребцов. А когда угощение было готово, она посадила сына Хулатая за золотой стол, и лишь только мальчик, вдоволь отведав различных яств, устало закрыл глаза, большие словно горные озера, она бережно отнесла его на белоснежную кошму и положила под голову шкуры шестидесяти самых темных выдр и укрыла шкурами семидесяти самых чистых соболей.

А когда первые лучи солнца весело заиграли на золотом шпиле белой юрты, Алып-Хан-Хыс. разбудила сына Хулатая и спавшего рядом с ним на кошме сына Хан-Миргена.

И вот уже на зеленой поляне, окаймленной глухой таежной чащобой, куда голова зайца не пролезет и змея ползучая не проползет, состязаются в силе и ловкости два совсем еще юных алыпа.

Один стальную тетиву могучего лука натягивает, другой несущей смерть пикой потрясает. Ноги их слабости не знают, рукам их усталость неведома. Ни один пернатый хищник им не страшен, ни один самый страшный зверь не заставит их обратиться в бегство. И не замечают они, как сменяет день ночь, а ночь покорно уступает место заре.

Много ли, мало ли прошло времени, но однажды, когда яркий глаз луны показался над вершинами деревьев ста пород, вздрогнуло, покрывшись морщинами гор, лицо земли. Пугливо зашелестела листва, в страхе попрятались по густым таежным зарослям когтистые звери, а крылатые птицы, не рискуя подняться ввысь, замерли в своих насиженных гнездах.

А гул все нарастал.

Послушал левым ухом землю сын Хулатая и ничего не сказал; прильнул правым ухом к траве сын Хан-Миргена и не проронил ни слова; лишь Алып-Хан-Хыс тихо молвила:

— С криком надвигается на нас большая беда, дети мои! Встретим ее грудью, а не спиной! Пусть сталью покроются ваши сердца, а кровь разольется по жилам раскаленным железом! Только тогда мы сможем одолеть врага и злую беду. Помните, юные богатыри, что четвертый коготь орла сильнее всех когтей других птиц!

А в это время зашевелились, царапая небосвод, скалистые горы, бурные реки потекли вспять, в низком поклоне склонились до самой земли вечнозеленые сосны, с ужасом шарахались из стороны в сторону когтистые звери, а пернатые хищники от страха падали камнем на желтый сыпучий песок.

И тогда из самой глубины расколовшегося надвое неба раздался голос, заглушавший самый громкий гром:

— Здравствуй, верный товарищ Хара-Хулат! Наконец-то петли дальних дорог подарили мне встречу с тобой! Скажи, чья злая рука завела тебя под уздцы в эти проклятые, ненавистные края? Ответь, кто осмелился называть себя твоим хозяином?

Молчали горы, молчала затаившаяся тайга. А громоподобный голос, расколовший свод неба, продолжал:

— Здравствуй и ты, сын гордого Хулатая, приемыш всесильной великанши Юзут-Арыг! Мы нашли тебя в дальней дали. Теперь ты навеки вернешься к нам в бездонную топь болот, где не ступала нога доброго человека и лапа мохнатого зверя!

Словно небесный гром несется над тайгой, устрашая все живое. Это голос страшной беды. Сила его такова, что с треском ломаются скалы, рушатся деревья всех ста пород, буйнотравые луга превращаются в безводную степь.

Оглушительно храпит, стаптывая на своем пути островерхие горы и осушая бурные реки, трехногая кобылица, погоняемая кровавоглазой Юзут-Арыг.

Не человек и не зверь восседает без седла на черной кобыле о трех ногах; а сзади, ухватившись за змееподобные косы болотной твари, прижался безумный Хулатай. Ноги его волочатся по земле и задевают за коряги и кочки. Он дико оглядывается по сторонам и хрипит, словно загнанный охотниками зверь.

Но мудрая Алып-Хан-Хыс не дала волю страху. Она быстро завела в юрту двух юных алыпов и открыла огромный красный каменный сундук, что стоял в переднем углу уютного жилища.

— Дети мои, — торопливо проговорила она, — сейчас должна решиться ваша судьба. От смелости и сноровки зависит и настоящее и будущее. Ты, сын Хан-Миргена, моего любимого брата, надень на себя боевой наряд — тебе предстоит смертельная схватка с безрассудным Хулатаем. Помни и знай: пути назад нет! Как только ты покажешь ему спину, очарованный Юзут-Арыг богатырь убьет тебя! А ты, несчастный сын безумного отца, надень простое рубище и смиренно приблизься к всепожирающей Юзут-Арыг. Как только лягушачье отродье будет от тебя на расстоянии вытянутой руки, ты смиренно скажи ей: «Прекрасноликаи Юзут-Арыг, моя душа чиста, как горный ручей. Не помышляя о бегстве, я грелся у зажженных тобою болотных огней, и не моя вина, что чья-то злая рука однажды ночью накрепко привязала меня к спине могучего Хара-Хулата, который привез меня в шестиугольную юрту чужеземки Алып-Хан-Хыс. Спасибо тебе, добрейшая Юзут-Арыг, что ты наконец нашла меня и вызволила из проклятой неволи». Как только ты произнесешь последнее слово, сейчас же кинься на шею болотной мрази, будто хочешь нежно обнять свою дорогую приемную мать, а сам осторожно расстегни все девять застежек каменного панциря и сдави ее змееподобную шею. Только тогда она, лишившись сил, бездыханной рухнет на землю.

Внимательно выслушали мудрый наказ Алып-Хан-Хыс юные богатыри и стремглав побежали в сторону огромной черной горы, где, ведя под уздцы трехногую кобылу, шествовала кровавоглазая великанша.

— Эк-кей, прекрасноликая Юзут-Арыг, называющая меня своим приемным сыном! — приветствовал болотное чудище сын Хулатая, стараясь приблизиться на расстояние вытянутой руки. — Смилуйся надо мной и открой дорогу к своему щедрому сердцу. Не по своей воле покинул я твой гостеприимный очаг. Могучий Хара-Хулат увез меня в чужедальние края, где приютила меня сестра Хан-Миргена, сердобольная Алып-Хан-Хыс.

— Эк-кей, любезный моему сердцу несмышленый приемыш! Я рада, что ты ждал меня. И если чья-то злая рука увела тебя из моего жилища, я прощаю тебя! Иди со мной, я накормлю тебя лакомством из отборных ящериц, змей и лягушек. Я зажгу все принадлежащие мне болотные огни и своим бледным, как смерть, светом они будут освещать тебе путь в черную трясину. Прижмись скорее к материнской груди любящей тебя Юзут-Арыг, и ты не вспомнишь о том, что было с тобой вчера и сегодня и никогда не подумаешь о том, что будет завтра. Иди ко мне скорее, мой любимый сынок!

Этого только и ждал сын Хулатая. Словно отпущенная могучими пальцами богатыря туго натянутая тетива, он бросился на грудь Юзут-Арыг, а сам осторожно расстегнул все девять застежек каменного панциря и сдавил ее змееподобную шею. Захрипела великанша и рухнула на землю.

Но это было только начало смертельной схватки.

Закрылись глаза у солнца, потемнели глаза у луны. Звезды затянула черная пыль, поднявшаяся с поля жестокой битвы. Камни превращались в сыпучий песок, реки выходили из берегов, вековые сосны, словно беспомощные былинки, никли к земле от громоподобного богатырского крика. Все крепче сжимал юный смельчак покрытое скользкой змеиной чешуей горло кровавоглазой великанши. И тогда, собрав последние силы, Юзут-Арыг прохрипела:

— Спаси меня, Хулатай! Скорее приди мне на помощь!..

Услышав жалобный вопль Юзут-Арыг, потерявший разум Хулатай крепко схватил за пояс сына Хан-Миргена, высоко поднял его над головой и что есть мочи бросил на остроконечные скалы.

Жалобно застонал юный алып, увидев перед собой широко распахнутые ворота безлунного мира. И стон его тоскливым эхом отозвался в горах и еще долго был слышен в самых далеких селениях.

А отуманенный злой силой Хулатай, как бешеный пес/ринулся на своего сына. Но лишь только рука его коснулась плеча юного богатыря, как откуда-то со дна неба послышался сладконапевный голос вещей кукушки.

Не на золотой ветке чудо-дерева, не на скалистом уступе снежновершинной горы, не в насиженном гнезде сидела вещая птица. Легкий порыв теплого ветерка, набежавший из далекой родной земли, распушил ее сверкающий разноцветными перьями хвост, расправил в свободном полете светлые крылья.

И, заслышав ее сладкоголосую песнь, бурные реки вернулись в обмелевшие русла, сыпучий песок вновь превратился в гранитные глыбы, распрямились поникшие кроны деревьев всех ста пород, зазеленели травы и распустились венчики увядших голубых цветов. Хворые обрели утраченную силу, к безумным вернулся разум. Словно белый туман, покрыл и голую степь мигом раскинутые шестигранные юрты и повсюду заслышался разноязыкий людской гомон.

А сладкоголосая кукушка, не прерывая чудодейственной песни, пролетела совсем рядом с оцепеневшим Хулатаем и нежно коснулась его лица сверкавшим, как ярко раздутое пламя, крылом.

«Что случилось со мной? — подумал, будто бы очнувшись после тяжелой дремоты, гордый Хулатай. — Что делал я все это время? Куда занесла меня рука судьбы? Как же я раньше не замечал лазурного неба, чистоструйных полноводных рек, как же не слышал доброго шелеста вечнозеленых деревьев и таинственного шепота степных трав? Неужели глаза мои затянуло болотной тиной, а уши заложило гниющим мохом?»

Изумленно глядел по сторонам прозревший Хулатай. Все казалось тут знакомым и незнакомым, словно он когда-то давно уже был в этих краях. И гостеприимная юрта Алып-Хан-Хыс, и очертания видневшегося вдалеке перевала, и золотая коновязь, у которой был привязан его верный скакун Хара-Хулат. А совсем рядом — вот он! — его сын, юный алып, как две капли воды похожий на свою мать — прекрасноликую Чибек-Арыг.

«Как же мог я поднять руку на свое единственное дитя? — думал Хулатай. — Кто коварно нашептывал мне: «Убей своего проклятого выкормыша!»?»

И в тот же миг он услышал за спиной злобное шипение:

— Не раздумывай! Убей сына, и мы будем спасены! Нас ждет ложе из тины и богатый стол из коряг и моха. Не мешкай, гордый богатырь!

Обернувшись, Хулатай увидел приплясывающую на своих тонких лягушачьих ножках Юзут-Арыг. Она улыбалась, скосив узкие глазки, и ее змееподобные косы извивались, как гадюки, собирающиеся ужалить свою жертву.

— Нет, болотная погань! Теперь ты не уйдешь от меня! — неистово вскричал Хулатай. — Не видать тебе больше твоей проклятой трясины! Я раздавлю тебя, как выползшего после дождя червя!

Но лишь только могучий богатырь коснулся скользкого плеча Юзут-Арыг, как кровавоглазое чудовище, высоко подпрыгнув, превратилось в черное облако сажи, которое мигом унес неугомонный степной ветер.

А трехногая кобылица, жалобно заржав, стала быстро уменьшаться, и вскоре от нее осталась лишь серая, издающая смрад горстка пепла.

И через мгновение никто уже и думать не думал о болотной нечисти. Из синей глубины неба лилась чудесная песнь волшебной птицы — и у слепых открывались глаза, к тугоухим возвращался слух, а немые обретали дар речи.

А гостеприимная хозяйка Алып-Хан-Хыс уже готовилась к большому торжеству.

На пир собралось много народа. Из самых далеких стойбищ шли люди с глазами, как звезды, и душой, как горный родник, шумно приветствуя Хулатая, его жену Чибек-Арыг и их сына, юного богатыря. Они сидели во главе стола, накрытого прямо на поляне возле шестиугольной юрты, а рядом с ними Хан-Мирген и Алтын-Поос заботливо поглядывали на своего сына, которому вещая птица вернула жизнь и былую силу.

Много ли, мало ли продолжался праздник, но однажды, когда звонкая трель жаворонка возвестила о том, что утро уже в самом разгаре, два юных алыпа, покинув щедрый стол, направились в сторону каменистого перевала.

— Куда вы держите путь, дети мои? — пыталась остановить их Алып-Хан-Хыс. — Перед дальней дорогой надо бы вам поговорить с родней. Может быть, кто-нибудь из нас даст вам мудрый совет, который убережет вас от злой напасти! Да и праздничный пир еще не подошел к концу.

— Нет, любезная Алып-Хан-Хыс, — ответил сын Хулатая. — Не для того мой славный отец превратил болотную мразь Юзут-Арыг в смердящее облако сажи, чтобы юные алыпы проводили попусту время за хмельным столом. Собирай быстрее родню, всех, кто грелся у пламени одного очага, и мы скажем, почему покидаем стены гостеприимного жилища.

А когда по зову Алып-Хан-Хыс пришли Хулатай с женой Чибек-Арыг и Хан-Мирген с женой Алтын-Поос, юный богатырь продолжил свою речь:

— Слушайте все, кому дорога наша судьба! Мы оставляем богатый стол не для утех и развлечений. Разве кончились людские беды? Разве каждый пеший владеет лихим скакуном, а каждый раздетый имеет кров и обильную пищу? Разве нашли мы дорогу к тайне людского счастья? Как же мы можем праздно сидеть за щедрым столом и тешить сердце забавой и веселой песней? Дайте нам для ратного дела лихих и резвых коней, дайте боевые доспехи, остроконечные мечи и смертоносные копья. И еще мы просим вас: дайте нам имена, достойные наших славных предков.

— Хорошо, — сказала Алып-Хан-Хыс. — Я буду говорить от имени всех людей нашего рода. Но сначала откроем Книгу Судьбы и узнаем, какие испытания вам уготованы.

— Ну что ж, — хмуро проговорил сын Хан-Миргена, — если вы решили отказать нам в помощи, мы сами добудем все, что нужно. Да, у нас нет коней, нет сбруи и седел, панцирей и мечей, но мускулы наших рук налились богатырской силой, наши глаза и ночью могут разглядеть спрятавшуюся в густой траве полевую мышь, а ноги способны поднять нас на вершину самой неприступной горы. Зачем узнавать будущее по страницам ученой книги? Сила и храбрость будут нашими верными спутниками в ратных делах!

— Не торопитесь укорять ближних, дети мои, — с печалью в голосе ответила Алып-Хан-Хыс, — и не хулите книгу, в которую никогда не заглядывали. В ней записано то, что было раньше раннего века и намного прежде прежнего века. Это — мудрость предков, тех, кто научился разжигать пламя костра, и тех, кто умеет поддерживать его жар. Без знания этой мудрости человек слеп, и его ожидает темнота безрассудства. По выцветшим от времени строчкам Книги Судьбы я узнала, какие испытания ожидают вас и что надлежит вам делать. Помните: только нетерпеливый, посадив дерево ранним утром, к заходу солнца намерен собрать вязанку дров. Храбрость и мужество — надежная опора богатыря, но если разум уступит силе, вы собьетесь с пути.

Дети мои, — продолжала мудроречивая Алып-Хан-Хыс. — Выслушайте внимательно строгий наказ родичей, всех тех, кому вы обязаны своей жизнью. Идти надлежит вам прямо к восходу солнца. Глухая таежная тропа приведет вас, к крутому берегу моря. И тот, кто, одолев страх, бросится в бурлящую синюю пучину и смело ступит ногой на каменистое дно, станет хозяином быстроногого коня. После этого смельчак получит имя, достойное нашего рода и наших славных предков. С честью носите имена на крутых дорогах жизни! Не бойтесь трудностей: опасности и лишения лишь закаляют сердца! И знайте: барса за хвост не берут; взяв же — не отпускают!

— Спасибо за добрый наказ, — сказал сын Хулатая и вместе со своим другом опустился на колени перед старшими. — Если вы скажете — прыгайте в текущую воду, мы прыгнем в текущую воду; если вы скажете — прыгайте в горящий огонь, мы прыгнем в горящий огонь. Враги нашего рода — наши враги£ И мы не посрамим светлой памяти предков!

Услышав слова, любимого сына, могучий Хулатай положил ладонь на рукоять остро заточенного меча и сказал:

— Удачи вам, юные смельчаки! Но не пристало и мне засиживаться за богатым столом и тешиться праздным весельем. Оскверненный прах моей матери, несчастной Ай-Арыг, кровь зарубленного врагами отца, мудрого Албыгана, взывает к отмщению. И мой долг — долг человека, называющего себя алыпом, в честном бою защитить всех обездоленных и лишенных крова. Я провожу вас, дорогие мои сыновья!

Не долго собирались в дальний путь три богатыря. А когда достигли высокого каменистого перевала, простились и пожелали друг другу счастья и больших удач. И пока светили звезды и смотрела во все глаза на землю бледная луна, юноши глядели вслед славному Хулатаю.

Но на этот раз всадник не гнал коня. Медленно, в такт шагам покачивая гривастой головой, ступал Хара-Хулат, а мысли его хозяина, не знающего страха храбреца, уносились, словно ветер с полноводной реки, к родному очагу, к своей белоснежной юрте, где вскоре (он, наверно, и не узнает об этом) родится его дочь с ласковым именем Хан-Чачах.

Глава шестая

О том, как, выполнив наказ старших, два юных богатыря получили имена и сын Хулатая стал называться Албанчи, а сын Хан-Миргена— Тюн-Хара

Говорят, что до самого синего моря дорога длиною в год; говорят, что до самого белого моря дорога длиною в жизнь. Кто проверил это, сам знает, а кто не знает, пусть проверит.

Не для того пустились в дальние странствия два юных алыпа, чтобы попусту мерить землю шагами и считать звезды над головой. Завет старших надежно охранял их в пути, и ничто не могло заставить их повернуть вспять, показав спину судьбе.

День зажигал и гасил солнце, ночь уступала дорогу луне, и ее бледнолицый круг покорно поднимался над окоемом и покорно скрывался в свой подземный чертог. Время бежало так же быстро, как преследуемый голодным волком заяц, и текло так же лениво, как лениво уползает в нору пресытившаяся змея.

Богатыри не знали, долго ли, медленно ли идут они. Звериные тропы сменялись степными просторами, а за полноводными реками возникали неприступные гряды гор.

Но однажды, когда предрассветный туман, словно стадо белых овец, рассеялся, гонимый дыханием прохладного ветра, усталые юноши услышали зловещий нарастающий гул.

Приложив правое ухо к земле, сын Хулатая сказал:

— Мне неведом этот незнакомый шум.

Приложив левое ухо к земле, сын Хан-Миргена сказал:

— Я никогда еще не слышал подобного звука.

И, словно сговорившись, они стремглав бросились, обгоняя друг друга, к огромному гранитному утесу, видневшемуся впереди. А как только юноши добежали до каменной глыбы и, запыхавшись, опустились у ее подножия, взору их открылась безбрежная синева.

— Неужели небо, опрокинутое на землю, люди называют морем? — молвил сын Хулатая.

— Наверно, морем называют небо, которое разлилось по земле, — неуверенно ответил сын Хан-Миргена. — Но как бы там ни было, мы, видимо, достигли заветной цели.

— Да, — сказал сын Хулатая. — Это то самое море, о котором говорила нам мудрая сестра твоего отца, прекрасноликая Алып-Хан-Хыс. И мне кажется, что встречи с ним я ждал целую вечность. Но я уступаю тебе дорогу! Прыгай первым и соверши подвиг во славу храброго рода Хан-Миргена! Покори каменистое дно бурного моря — и ты обретешь быстроногого карего скакуна и заслужишь богатырское имя. Вперед, мой брат! Что же ты медлишь?

Но сын Хан-Миргена с опаской смотрел на разбушевавшуюся морскую стихию.

Волны величиною с пустынную вершину безлесой горы обрушивались па скалистый берег. Белая пена набегала на камни и с неистовым гулом откатывалась назад, оставляя после себя шевелящуюся сеть зеленых водорослей.

— Нет, — боязливо передернул плечами сын Хан-Миргена, — в бездонной пучине не ищут славы! Негоже мне, потомку гордых алыпов, искать голой пяткой каменистое дно! А если проклятый водоворот затянет меня в черную бездну, где нет ни солнца, ни луны и ни звезд? Кто вспомнит обо мне? Кто назовет мое имя?

— Не по той тропе направил ты бег быстрых дум, брат мой, — угрюмо сказал сын Хулатая. — У тебя еще даже имени нет, а ты уже печешься о том, чтобы его не забыли. Я уступил тебе право быть первым, а ты… ты недостоин этого! Ты — жалкий трус и думаешь только о себе! Ну что ж, орлы не летают попарно — это удел мелких птах! Я иду! А ты оставайся на берегу и грей пятки в горячем песке! Мне стыдно за тебя, и я жалею, что называл тебя своим братом. Прощай, сын Хан-Миргена, предавший память предков! Я не хочу больше знать и видеть тебя!

И сын Хулатая, не оглядываясь, побежал по песчаной косе, туда, где с грохотом дробились о скалы белогривые волны.

Войдя по пояс в мутно-зеленую воду, он на мгновение остановился и тронул ладонью волну так, словно похлопал по шее боевого коня, чтобы охладить его пыл. И бурная волна покорно отступила, обнажив песчаное дно, будто приглашая юного алыпа следовать за собой.

Сын Хулатая сделал еще один шаг и вскоре скрылся в морской пучине.

Зеленая тина упругими канатами опутала руки, мутная пелена ила легла на глаза, а длинные водоросли цеплялись за ноги и мешали плыть. И вскоре ладони его коснулись каменистого дна.

Отважный юноша огляделся. Перед ним за зеленой шевелящейся пеленой водорослей лежала огромная рыба, подобная черной скале, вросшей в самое дно. Лишь раскачивающийся из стороны в сторону хвост предупреждал о страшной опасности. Хищница выжидала и готовилась к нападению.

«Нет, — подумал сын Хулатая, — так просто мне не одолеть это чудовище. Здесь нужна не только сила, но и хитрость. Попробую разозлить морскую образину!»

Юноша сложил ладони и, оттолкнувшись от толщи воды ногами, обратился в белую рыбешку с острыми зубами и колючими плавниками.

Ловко вильнув хвостом, белая рыбка мелькнула возле морского дива и скрылась в зеленой чаще водорослей. Дважды удалось схитрить сыну Хулатая, но лишь на третий раз открылась зияющая пропасть страшной пасти, усеянной остроконечными зубами.

В этот миг юркая белая рыбешка со скоростью богатырской стрелы влетела в утробу морской образины. В кромешной мгле сын Хулатая стал кусать и колоть жирную плоть огромной рыбы.

И тогда хвостатое чудовище закричало истошным голосом:

— Кто ты такой? Как имя твое? Я, устрашающая всех обитателей черноглубинного дна, не знающая страха рыба Кир-Палых, спрашиваю тебя! Отвечай, не то будет худо и тебе, и всему твоему человеческому роду!

— Не дери попусту глотку и не пугай тех, кто нашел приют на каменистом дне, и не грози моему роду и моему племени! Я не боюсь тебя, морская гадина!

— Напрасно грубыми словами нарушаешь ты покой безмолвной пучины. Хозяйка здесь я! Непрошеным гостем явился ты сюда и причиняешь мне боль. Ты подобен ворону, который возомнил себя лебедем, вошел в воду и утонул. Назови свое имя, иначе я дам волю гневу и заставлю море выйти из берегов, чтобы его могучие волны затопили всю землю! И тогда придет конец всему человеческому роду!

— Не устрашай меня своим громоподобным ревом, Кир-Палых! Я сын гордого богатыря Хулатая и мне неведом страх! Я пришел сюда со светлыми мыслями и чистым сердцем и спустился в твою подводную обитель, чтобы отыскать дорогу к тайне людского счастья. И только ты одна можешь мне помочь в этом многотрудном деле. Книга Судьбы указала мне путь на дно синего моря, а в этой книге записана вся великая мудрость предков. В поисках счастья я девять раз обошел землю, но найти его мне пока не удалось. Открой мне тайну, и я покину твое черное, как ночь, нутро! Ты слышишь меня, Кир-Палых?

— Хорошо, — ответила хозяйка подводного мира. — Я согласна помочь тебе. Но сначала ты должен покинуть мою пасть.

— Хитришь, Кир-Палых! — крикнул в ответ сын Хулатая, не переставая колоть и кусать ее жирную утробу. — Я разгадал твой коварный замысел! Ты не обманешь меня!

— Пусть будет по-твоему, — корчась от боли, прошептала Кир-Палых. — Я дам тебе добрый совет. Слушай меня внимательно и запоминай всё. Я дала зарок никогда не повторять свой рассказ. Твой путь, храбрый алып, будет пролегать по самой глубокой морской глубине, куда не доходит ни солнечный, ни лунный свет. Там царит вечная черная и холодная ночь. Ты будешь ползти ползком, руками нащупывая дорогу. И когда упрешься ладонью в шершавую поверхность гранитной скалы, ищи огромную дверь, которую охраняет вечнобурлящий поток. Грудью встань на его пути — только тогда ты откроешь скрипучую дверь. А за ней в углублении скалы, похожей на богатую юрту, ты увидишь карего коня. Но не вздумай оседлать его и не дотрагивайся рукой до его золотой узды. Не оглядываясь, ползи дальше и, когда пальцы твои найдут створки второй двери, смело войди в нее, плечом оттолкнув пенистый поток. Там, в скалистой расщелине, своим видом напоминающей убранство золотой юрты, ты отыщешь волшебный шарик и волшебный посох. Но будь осторожен, не давай волю любопытству и не трогай их, а сначала надень на себя богатый наряд. Он сшит из драгоценной ткани, которая не гниет и не рвется. Это облаченье придаст тебе силу и ловкость, смелость и красоту. Когда, опоясавшись золотым ремнем, ты застегнешь золотую пряжку, можешь оседлать карего скакуна и вывести его наружу. Но не касайся стремени и не пытайся вскочить на могучего коня — он принадлежит не тебе. Ты же осторожно потри волшебный посох чудесным шариком, и тотчас возникнет перед тобой белый волк по имени Ах-Пёри. Он заменит тебе богатырского скакуна и будет надежным другом в твоих ратных делах. Его не надо седлать и брать под уздцы, ему не нужны стальные подковы и расшитое золотом седло. Как только ты потрешь его буйную белую гриву волшебным шариком, Ах-Пёри понесет тебя быстрее самого быстрого ветра. Чем сильнее ты будешь тереть его гриву, тем стремительнее будет его бег, схожий с полетом стрелы. А теперь запомни мое последнее слово: отныне и навек имя твое — Албанчи, а друга твоего, что остался греть пятки на берегу, будут звать — Тюн-Хара. Не гневайся на него, прости ему его слабость и робость— он не таил зла. Я все сказала тебе, смельчак Албанчи. Ты вырвал у меня тайну, и я больше не помощница тебе на дороге твоей судьбы. Покличь Ах-Пёри, и он будет верно служить тебе. А теперь вылезай из моей утробы и оставь меня!

И свирепая Кир-Палых оскалила свои остроконечные желтые зубы.

«Ну вот, теперь ты не уйдешь от меня, — думала хищница. — Как только ты будешь проплывать мимо моих смертоносных клыков, я сожму железные челюсти и загрызу тебя. И тогда великая тайна, которую ты вырвал у меня хитростью, умрет вместе с тобой, несмышленый храбрец!»

Едва Кир-Палых приоткрыла пасть и Албании заметил небольшой просвет между остроконечных клыков Кир-Палых, он стремительно вылетел из глотки морского чудовища. Страшный скрежет раздался позади него, челюсти чудовища сомкнулись, чтобы больше уже никогда не размыкаться.

А вырвавшийся на волю смельчак богатырь победно воскликнул:

— Прощай, коварная Кир-Палых! Ты больше не страшна человеческому роду. Тайна, которую ты хранила на дне черной пучины, теперь принадлежит мне, и я принесу ее людям!

В последний раз ударила Кир-Палых по воде своим огромным, покрытым острыми колючками хвостом, в последний раз заскрежетала сжатыми клыками. Потускнели ее кровавые глаза, судорожно дернулись плавники, хлынули из ноздрей две бурлящие, словно пенистый водоворот, струи, и морское чудовище испустило дух.

И сразу же сделалась прозрачно-чистой морская вода, зеленый туман ила осел на дно, мирными стайками закружились прятавшиеся в каменных расселинах полосатые рыбки.

А храбрец Албанчи пополз к огромной скале. Но вдруг теплый поток понес его мимо остроконечных камней и зарослей вечнозеленых водорослей. Он плыл, подхваченный ласковым течением, до тех пор, пока руки его не уперлись в скользкую шершавую твердь скалы. Возле огромной двери яростно бурлил белоснежный поток. Но смелый богатырь могучим плечом оттеснил пенящуюся струю и, толкнув дверь, проник в углубление скалы.

Яркий слепящий свет вспыхнул и погас. И все-таки алып успел заметить золотую коновязь, у которой был привязан карий скакун. А рядом, у самых его копыт, лежала расшитая драгоценными каменьями золотая сбруя и золотое оружие.

Албанчи хорошо запомнил слова Кир-Палых — он не коснулся ни меча, ни сбруи, не стал седлать храпящего от нетерпения коня. Он обшарил все выступы скользкой скалы, и когда пальцы его нащупали створки заветной двери, он плечом отодвинул мощную струю пенистого потока. Перед ним открылось углубление во второй скале.

Загадочное сияние, словно жаркий огонь костра, на мгновение ослепило юношу. Прикрыв глаза рукой, Албанчи смог разглядеть огромный трехногий стол, на котором, сверкая алмазной поверхностью, лежали круглый шарик и костяной посох с резной ручкой.

Юный алып трижды обошел вокруг трехногого стола и, не дотрагиваясь до шарика и посоха, облачился в расшитый жемчугом дорогой наряд. А когда он опоясался золотым ремнем и застегнул массивную золотую пряжку, то сразу почувствовал, как мускулы его наливаются богатырской силой. Взяв в руки шарик и посох, оседлав карего скакуна, Албании вышел из скалы.

Полосатые рыбки замерли в изумлении, бурлящий поток остановил свой стремительный бег, и белая пена, словно предутренний туман, огромными хлопьями упала на песчаное дно. Восхищенно взирали на могучего богатыря обитатели морских глубин.

А смельчак Албанчи, держа за повод переступавшего с ноги на ногу карего скакуна, потер чудесным шариком волшебный костяной посох, и сразу же, словно возникнув прямо из морской пучины, встал перед ним волк-богатырь Ах-Пёри с хвостом в шестьдесят саженей.

Мягкая, как шелк, белая грива почти скрывала его упругую шею и ровными волнистыми прядями падала к могучим лапам. В красной, словно таежный пожар, пасти сверкали желтые, как медь, клыки. Бесшумно крадучись, Ах-Пёри подошел к Албании и покорно опустился у его ног.

И когда юный алып потер его белоснежную гриву волшебным шариком, богатырский волк, неся на спине храброго победителя коварной Кир-Палых, устремился прочь из черной подводной бездны.

А на прибрежной косе, зарыв ноги в теплый сыпучий песок, тоскливо глядел на морскую синеву сын Хан-Миргена. И вдруг он увидел, как верхом на кипучей волне мчится к пустынному берегу белогривый волк-богатырь, на котором восседает юный сын Хулатая.

— Почему в глазах твоих следы слез, а на лице твоем следы печали? — соскочив со спины могучего Ах-Пёри, спросил сын гордого Хулатая. — Вот видишь — я жив! Я победил коварную Кир-Палых — громадную рыбу, которая грозилась уничтожить весь человеческий род. Я вырвал у нее тайну людского счастья, добыл тебе быстроногого карего коня и золотое оружие. Я узнал свое имя: меня зовут — Албанчи; я узнал твое имя: тебя будут звать — Тюн-Хара. Мой гнев и моя обида остались на дне глубокого моря, и я прощаю тебя, мой названый брат. Теперь мы будем неразлучны с тобой, как уши коня, и нас ждет впереди дорога удачи и большой славы. Не посрамим память наших предков!

Тюн-Хара надел на себя боевой наряд, крепко затянулся богатырским поясом, повесил за спину звеневший туго натянутой тетивой месяцеподобный лук и, взяв под уздцы карего скакуна, сказал:

— Прости меня за то, что я дал волю страху и, сидя на берегу, грел пятки в горячем песке. Я не помог тебе в смертельной схватке с морским чудовищем Кир-Палых. Ты один открыл дорогу к тайне из тайн, но теперь она должна принадлежать всем. Я хочу помочь тебе в этом славном деле, мой храбрый брат Албании!

— Седлай быстрее коня, достойный Тюн-Хара! Нам надо спешить. Путь наш лежит в благодатную землю Алтын-Хана, где собрались самые могучие и смелые алыпы. В честном бою мы померяемся с ними силой и, если не дрогнут наши сердца, а руки не выпустят стальных мечей, нас поздравят с великой победой и дочь Алтын-Хана станет твоею женой.

А когда на безбрежной поверхности моря заискрилась протянувшаяся от самого горизонта серебристая лунная дорожка, два смельчака отправились в дальний путь. И долго еще не знающие усталости волны зализывали следы огромных лап богатырского волка и острых копыт быстроногого карего скакуна.

Глава седьмая

О том, как Албании и его друг Тюн-Хара победили коварного злодея Хара-Мооса и его сестру великаншу Чил-Хара

Словно огромное облако, гонимое вольным ветром, мчится белогривый волк-богатырь; словно грозовая туча, заслоняющая солнце и луну, несется карий скакун.

Крепко сжимает могучими ногами гладкошерстное тело своего верного четвероногого друга смельчак Албанчи; крепко держит золотую узду преданного коня алып Тюн-Хара. Отталкиваясь от остроконечных горных вершин, пролетая над лесами и степями, несутся бесстрашные юноши навстречу подвигам и славе.

Восемь раз промчались они над землей и лишь на девятый раз, когда желтое облако ныли поднялось над степной дорогой, Албанчи, тронув за гриву волка, остановил его бег.

Передохни, мой верный Ах-Пёри, — сказал он. — Видишь за клубами желтой пыли двух богатырей? Не гневись, если я вновь превращу тебя в костяной посошок. Нежданная встреча нередко сулит опасность.

И Албанчи погладил волшебным шариком по мягкой, как шелк, белой гриве послушного волка и превратил его к костяной посошок с витой резной ручкой; а карий скакун тотчас же обернулся истрепанной дорожной сумой.

Ты всегда будешь у меня под рукой, мой надежный друг, тихо прошептал юный богатырь, ласково поглаживая витую рукоять.

Тем временем два незнакомых всадника, подняв в знак приветствия кожаные плетки, остановили своих коней. Велобуланый скакун дружелюбно кивнул головой, светло-серый конь добродушно помахал пышным хвостом.

— Какая земля служит пастбищем вашим стадам? Из какой реки поите вы быстроногих коней? — весело спросил Албании, опираясь на посох. — Какие имена дали вам старейшины вашего рода? Далеко ли, близко ли держите путь?

— Имя мое — Ай-Мирген, — ответил незнакомец, не слезая с белобуланого скакуна. — Моя мать — несчастная Ак-Баш, которую полонила проклятая великанша Юзут-Арыг, а отец мой — щедрый Ак-Хан, на земле которого сошлись в честном единоборстве храбрые смельчаки.

— Меня зовут Ах-Молат, — ответил второй незнакомец, держа за узду светло-серого коня. — Я — могучий хан, и имя мое должно быть знакомо всем. Мы собрались на свадьбу к великому Алтын-Хану, а спешим на богатырские состязания, чтобы один из нас, одержав победу, назвал ханскую дочь своей женой! А кто вы такие? Какая земля служит пастбищем вашим стадам, из какой реки поите вы быстроногих коней? Кто отец ваш и кто ваша мать? Далеко ли, близко ли едете вы?

— Любезного друга моего зовут Тюн-Хара! Он из рода удалого Хан-Миргена и прекрасноликой Алтын-Поос. Я — Албанчи, сын гордого Хула-тая и красавицы Чибек-Арыг. И гордимся мы не богатством, а славой своих предков. Костяной посошок — вот все, чем владею я; переметная сума — это все, что имеет мой дорогой друг Тюн-Хара. Но наша бедность — это наше богатство, потому что нам нечего терять. Мы идем но следу счастья, чтобы найти и отдать его людям с глазами, как звезды, и душой чистой, как горный родник.

— Трудно вам будет, юные алыпы, — сказал Ай-Мирген. — Пеший удлиняет свой путь. Садись на моего коня, смельчак Албании, и мы поскачем вдвоем. А друг твой, достойный храбрец Тюн-Хара, пусть отправится в дорогу на светло-сером коне Ах-Молата.

— Спасибо за добрые слова, щедрый Ай-Мирген, — ответил Албании. — Но мы не можем принять твое предложение. Ретивых коней мы сами добудем в правом бою, да и путь наш лежит в иную сторону. Поезжайте! Пусть будет белой ваша тропа жизни, славные богатыри!

— Эк-кей, гордый Албанчи, — сказал Ай-Мирген, — ты понравился мне, и я должен открыть тебе всю правду. Напрасно ты собираешься ловить за хвост птицу счастья, когда твой отец, могучий алып Хулатай, снова попал в лапы черной напасти. Кровавоглазая Юзут-Арыг, которая держит в неволе мою мать, несчастную Ак-Баш, злыми чарами снова опутала бедного Хулатая. Помутился разум удалого храбреца, и он забыл, кто его жена и кто его сын. А быстроногий Хара-Хулат накрепко прикован к железной коновязи.

Потемнело в глазах у презиравшего страх смельчака Албанчи, но еще крепче ладонь его сжала резную ручку волшебного посоха.

— Видно, нелегко идти по следу счастья! — ответил юный алып. — Черные силы вновь хотят преградить нам путь! Но такова уж, наверно, судьба богатыря! Глупец становится знаменитым, когда раздувает губительный пожар; имя умного повторяют уста за доброе дело, которое он свершил. Я знаю, что делать, и мы не свернем с выбранного нами пути! Прощай, Ай-Мирген! Большой удачи тебе, Ах-Молат! Счастливой дороги!

Когда два богатыря скрылись за узкой полоской горизонта, Албании обратился к своему названому брату:

— Послушай, Тюн-Хара! То, что сказал нам добрейший Ай-Мирген, не заставит нас петлять по дорогам жизни и искать легкой тропинки! Всему свой черед! Придет время, и мы выручим моего отца, гордого Хула-тая, и померяемся силой с самой Юзут-Арыг! А пока путь наш лежит к границам щедрой земли Алтын-Хана. Постараемся не посрамить славу предков, в честь которых мы и получили свои имена.

С этими словами Албанчи потер волшебным шариком костяной посох, и перед ним встал во весь рост волк-богатырь Ах-Пёри, а ветхая переметная сума снова превратилась в быстроногого карего скакуна.

И вновь перебирает мохнатыми лапами перистые облака белогривый Ах-Пёри, а карегривый конь острыми копытами касается самых высоких гор.

Два раза промелькнула внизу земля. Луга сменялись степями, моря — реками. А когда в третий раз пролетели над землей, Албанчи и Тюн-Хара разглядели благодатные владения Алтын-Хана.

Бесчисленные толпы разноязыких людей собрались на огромной зеленотравой поляне. Народу было так много, что не стало видно юрт; коней было такое несметное количество, что невозможно было привязать их всех у золотой коновязи, вершиной упиравшейся в голубое дно неба.

— Ну вот, Тюн-Хара, кажется, мы и достигли заветной цели, — сказал Албанчи. — Теперь не скупись, доставай свою смекалку и смелость!

— Мои карманы пусты, друг Албанчи, — с удивлением ответил Тюн-Хара. — Все богатство мое — резвый скакун да боевые доспехи, что сверкают пожаром на солнце!

— Смелость не носят в кармане, смекалку не прячут за пазуху. Удаль хранят в сердце, а ум — в голове! — И Албанчи, взяв за плечи своего любимого друга, трижды тряхнул его так, что закачались вековые деревья и стаи перепуганных птиц с криком поднялись в небесную синь. — Теперь взгляни на себя, — продолжал Албанчи, поднося к лицу Тюн-Хара маленькое зеркальце. — Только не пугайся своего вида.

С зеркальной поверхности на Тюн-Хара смотрел грязный одноглазый уродец. Рваная овчина едва прикрывала его костлявое тело, а худые ноги, покрытые кровавыми струпьями, дрожали, как у новорожденного щенка.

— Не печалься, дорогой брат Тюн-Хара, — с улыбкой проговорил Албанчи. — Ты лучше взгляни на своего верного друга, и печаль сразу же покинет твое сердце!

С этими словами юный алып дважды высоко подпрыгнул над землей, а когда ноги его в третий раз коснулись дорожной пыли, он принял облик плешивого старца со слезящимися слепыми глазами. Нос его вытянулся и повис над распухшей губой, а уши стали похожи на два таежных лопуха, по которым прошло стадо голодных овец.

А богатырский карий скакун превратился в потертую переметную суму, повисшую на костлявом плече одноглазого урода.

— Теперь, любезный Тюн-Хара, нас и родня не признает, — прошамкал беззубым ртом Албании.

И два грязных, оборванных старика, поддерживая друг друга, двинулись к огромной поляне, где у белоснежной юрты Алтын-Хана собрались готовые к единоборству смельчаки. Убогие старцы шли, пыля посохом по дороге, брели плача-горюя, оставляя на дороге окровавленную кожу подошв.

Богатыри с отвращением и брезгливостью отвернулись от безобразных уродов. Тогда слепец ударил костяным посохом по лысине одноглазого и закричал визгливым голоском:

— Смотрите, этот негодный хитрец задумал обмануть меня! Он хочет тайком пробраться в ханскую юрту и туго набить свой тощий живот самыми жирными кусками баранины! А меня он решил бросить, как бездомного пса! Не оставьте в беде несчастного слепца, добрые люди.

Услышав шум, щедрый богатырь Алтын-Хан вышел из юрты и пригласил двух старцев к обильно уставленному различными угощениями золотому столу.

— Эк-кей! Убогие калеки, — ласково сказал Алтын-Хан, — из какой Земли держите путь? На каких лугах пасутся ваши стада? Из каких полноводных рек поите ваших коней? У какого очага греете озябшие руки?

— Эк-кей! Славный Алтын-Хан, — воскликнул плешивый слепец, — мы не владеем стадами, и у нас нет табунов резвых коней. Пламя нашего очага давно задула кровавая нечисть. Вот и бродим мы от земли к земле и ищем путь к тайне человеческого счастья. Может быть, в твоих стойбищах, которым нет числа, прячется оно и люди с глазами, как звезды, что собрались здесь, уже не знают ни войн, ни тягостных бед?

— Нет, несчастные старцы, — грустно ответил Алтын-Хан. — На моей земле идут проливные дожди и зной выжигает луга, по моей земле текут реки слез и деревья ста пород гнутся от стона обездоленных. Да и мои глаза закрыла черная туча горя! Единственную дочь, лунноликую Алтын-Арыr,уводит к себе за черный перевал коварный злодей Хара-Моос. В богатырском единоборстве он одолел всех и теперь берет бедную Алтын-Арыг себе в жены. А у меня нет сил, чтобы сразиться с ним. Мои волосы, некогда черные, как вороново крыло, побелели, словно туманом покрылись; мои зубы, некогда острые и крепкие, как лезвие стального меча, обломились, точно сухой сук; мои глаза, яркие, как предрассветные звезды, погасли, и ум, свежий, как утро, совсем помутился. Что делать мне с черной силой Хара-Мооса? Видно, придется распроститься с единственной отрадой моей, любимой Алтын-Арыг, и отдать ее в жены кровавоглазому злодею!

Слепой старик сокрушенно покачал головой в знак сочувствия великому горю, посетившему Алтын-Хана. Потом обвел присутствующих невидящим взглядом и, будто бы найдя того, кого искал, воскликнул:

— Скажите люди, неужели обмануло меня мое чутье? Я знаю, что где-то здесь, совсем рядом, находится женщина, радость моей измученной души и свет моих невидящих глаз! Отвечайте же скорее, где притаилась она?

И тогда один из тех, кто оказался посмелее, вышел из толпы и промолвил:

— Ты прав, слепец! Рядом с богатырем Хара-Моосом сидит его сестра — внушающая страх людям великанша Чил-Хара. Не ее ли ты ищешь, несчастный уродец?

— Эк-кей! — восторженно вскричал опирающийся на посох, согбенный старец. — Не зря я девять раз измерил землю кровавыми пятками! Наконец-то злая судьба сжалилась надо мной и подарила мне встречу с моей ненаглядной невестой! Подойди ко мне и обними меня своими ласковыми руками!

— Убирайся прочь с моих глаз, мерзкий старик! — скривилась великанша. — Я не знаю тебя и не хочу знать! Мне ненавистен твой жалкий вид и жалобно скулящий голос! Ты противен и достоин лишь презрения!

И Чил-Хара с силой оттолкнула от себя плешивого странника, а ее брат, коварный Хара-Моос, почернев от гнева, Сказал:

— До каких пор мы будем смотреть на это гнусное зрелище и выслушивать дурацкую речь грязного оборванца? Пора начинать последнее состязание. Мне надоело ждать того часа, когда прекрасноликая дочь Алтын-Хана, сладкоречивая Алтын-Арыг, станет моей женой! Отчего вы все молчите, будто испугались мышиного писка лысого попрошайки?!

Услышав грозные слова Хара-Мооса, Алтын-Хан, тяжело опираясь на кованый меч, поднялся во весь рост и, глядя на толпившихся на огромной поляне статных алыпов, промолвил:

— Слушайте все! Люди, покинувшие для великого зрелища свои белые юрты, храбрые смельчаки, собравшиеся со всех краев необъятной земли, и ты, моя единственная дочь Алтын-Арыг! Я велю начать богатырские схватки лишь после того, как вы узнаете последнее условие. Моя ненаглядная дочь, радость моей души, искра моих глаз, достанется тому, кто сможет одной стрелой сбить с небесного Золотого кола белый платок и одною рукой уложить на спину всех своих грозных противников. Только победитель будет достоин назваться мужем прекрасноликой Алтын-Арыг! Это мое последнее слово! Теперь можете начинать состязание.

— Я принимаю твое условие, мудрый Алтын-Хан, — сказал плешивый слепец, не обращая внимания на хохот собравшихся. — Я же вдоволь посмеюсь тогда, когда окончатся состязания и единоборства. И если мне суждено будет выйти победителем, то я сам решу, кого брать себе в жены — коварную Чил-Хара или прекрасноликую Алтын-Арыг.

Богатыри покатились со смеху, Хара-Моос схватился за живот, Чил-Хара чуть не упала от хохота, и даже печальный Алтын-Хан не смог удержать улыбки. Лишь несчастной Алтын-Арыг было не до веселья — победа плешивого слепца или ненавистного Хара-Мооса не принесла бы ей ни счастья, ни радости.

Когда шумной гурьбой могучие силачи подошли к месту поединков, слепец, ведомый под руки одноглазым другом, еле передвигая худыми ногами, вдруг громко закричал:

— Эк-кей, любезная Чил-Хара, прежде чем начать состязания за право обладать прекрасной Алтын-Арыг, я хочу померяться силой с тобой! Любимая невеста не может ведь отказать своему суженому! Ради тебя я готов забросить в открытое море скалистый утес, словно легкий камушек!

— Ты что, вздумал насмехаться надо мной, плешивый старикашка? — завопила взбешенная Чил-Хара. — Тебе мало того, что ты не различаешь небо и землю! Ты хочешь, чтобы я заставила тебя показать людям грязную спину, когда тебе придется на своих паучьих ножках с позором ковылять по пыльной дороге?

И снова зашумела толпа. Уж очень хвастливым показался слепой старик.

— Ну что ж, лысый бахвал, — выкрикнул кто-то из богатырей, — попробуй свернуть гору и не свернуть себе шею!

В это время Чил-Хара схватила огромную каменную глыбу и, высоко подняв ее над головой, отбросила далеко в сторону, и скала до половины ушла в землю.

— Теперь твой черед, несчастный слепец, — победоносно оглядывая толпу, сказала Чил-Хара.

Богатыри одобрительно закивали головами.

А плешивый странник молча приблизился к скалистому утесу, осторожно ощупал его рукой и вдруг, быстро присев, поднял скалу на вытянутых руках и что есть мочи метнул высоко в небо. И вскоре люди услышали громкий всплеск — это огромная скала рухнула в морскую пучину.

Толпа оцепенела, никто не осмеливался нарушить воцарившуюся тишину. И тогда плешивый старик, потрясая своим костяным посохом, громко воскликнул:

— Я — победитель! Чил-Хара теперь по праву принадлежит мне! Первое состязание я выиграл. — И тихо добавил: — Попробуем выиграть и второе и получить в жены ханскую дочь, прекрасноликую Алтын-Арыг. А там посмотрим, что будет!

Белый шелковый платок, расшитый золотом и серебром, — цель, которую должна была поразить стрела, — прибитый к Золотому колу — Полярной звезде, — был еле виден среди мерцающих точек, усыпавших черное дно неба.

Но как тщательно ни целились богатыри, как туго ни натягивали тетиву своих могучих луков, ни одна стрела не коснулась белоснежного платка.

Когда же пришла очередь Хара-Мооса, он неторопливо вынул из колчана самую большую стрелу и долго целился, прищурив левый глаз. Но выпущенная стрела, просвистев над толпой, пробила лишь один уголок платка.

Чил-Хара, сощурив правый глаз и переложив лук в левую руку, целилась еще дольше брата, но и ее стрела смогла коснуться лишь другого уголка заветного платка.

— Никто не может поразить цель! — зашумели богатыри. — Видно, суждено Хара-Моосу стать мужем прекрасной Алтын-Арыг. Его стрела первой дотронулась до платка.

— Нет! — закричалплешивый старик. — Не все еще выпустили свои стрелы. Вы забыли о моем одноглазом спутнике. А ну, друг мой, попробуй и ты, поразив цель, добыть свое счастье.

Но звонкая стрела одноглазого урода смогла лишь пробить третий уголок белого платка.

И снова зароптали могучие алыпы:

— Зачем дырявить дно черного неба? Среди нас не найдется более меткого стрелка, чем Хара-Моос! Его стрела была первой! Он выполнил условие Алтын-Хана и достоин руки его лунноликой дочери!

— Жалкие псы боятся не орла, а тени его крыльев, — с презрением сказал плешивый слепец. — Что вы все надрываете глотки, славя коварного Хара-Мооса? Разве вы не видели, что, целясь в белый платок, он лишь поцарапал край небесного дна! Почему же вы не смеетесь над ним? Что испугало вас, отважные богатыри? Или удаль свою вы попрятали в карманы, а смекалку схоронили за пазухами? Страх запорошил вам глаза, и вы забыли, что сейчас пришел мой черед натянуть тетиву боевого лука. Наверно, вы, зрячие, видите хуже меня, ослепшего от горя и слез! А ну расступитесь все и дайте мне дорогу! Одноглазый друг мой, вложи в мою руку могучий лук!

И слепой старик шагнул вперед. Одноглазый протянул ему богатырский лук и звонкую стрелу.

Взяв пальцами правой руки тугую тетиву, слепец медленно оттянул ее, и меткая стрела, со свистом рассекая воздух, устремилась в черную высь неба.

Толпа зашумела, словно горная река, несущая свои воды с остроконечных снежных вершин. Все богатыри, как один, подняли головы к звездам, пытаясь проводить взглядом полет метко разящей стрелы. А стрела летела все выше и выше, пока не превратилась в маленькую светящуюся точку.

И вдруг громкий голос осмелевшего алыпа потряс округу:

— Смотрите, люди! Белый платок разорван надвое и сбит стрелой с Золотого кола! Теперь он падает на землю!

И тогда все увидели, как, сбитый стальным острием с Золотого кола, медленно, словно раненый белокрылый лебедь, падает расшитый золотом и серебром белоснежный шелковый платок. И, паря у самой земли, он дважды облетел вокруг головы коварного Хара-Мооса, а когда облетал в третий раз, будто в насмешку небрежно шлепнул его по длинному красному носу.

Богатыри захохотали, и кто-то, набравшись смелости, сказал:

— Видно, не так уж и страшен свирепый Хара-Моос, если кусок простой тряпки может дать ему по носу!

А плешивый старик, заглушая гомон развеселившейся толпы, закричал во весь голос:

— Моя победа! Я одержал верх во втором состязании и готов помериться силой в третий, и последний, раз!

Тогда разгневанная Чил-Хара со всей мочи ударила в грудь слепого. Старик упал и, лежа на холодной земле, удивленно воскликнул:

— Кто посмел ударить меня? У кого поднялась рука на немощного калеку? Неужели могучий алып обидит слабейшего из слабых? Что скажете, добрые люди?

— Это Чил-Хара! Невеста твоя! — раздался голос из толпы. — Видно, рука ее никогда не касалась страниц Книги Судьбы и она не знает, что надо почитать старших и не показывать силу на слабых.

Едва только несчастный слепец попытался встать на ноги, как Чил-Хара вновь ударила его так, что он, оглушенный, упал, войдя по пояс в желтый песок.

— За что ты жестоко избиваешь меня, Чил-Хара? Или я пришелся тебе не по сердцу и ты предпочла мне другого? — вскричал еле выбравшийся из земли плешивый старик. — Я дважды победил тебя на состязаниях и в силе и в меткости! Ну что ж, видно, настал час испытать и твою удаль! Держись, коварная Чил-Хара!

И слепой старик крепко схватил рукой великаншу. А его одноглазый друг вцепился в шею Хара-Моосу.

Изумленная толпа отступила, понимая, что началась смертельная битва…

Восемь дней и восемь ночей продолжалась кровавая схватка.

Стонет под ногами земля, сумрачно хмурится небо. От страха даже лучезарное солнце прячется за черные тучи, а луна торопится скрыться за скалистой грядой остроконечных гор. Перепуганные птицы умчались в теплые края, четвероногие звери укрылись в глубоких норах, с вековых деревьев осыпалась зеленая листва. Черная пыль поднялась столбом и уперлась в самое дно неба. А жестокому единоборству все не видно было конца.

Лишь на исходе девятого дня, когда одноглазый странник стал душить костлявой рукой Хара-Мооса, свирепый великан простонал:

— Чил-Хара, любимая сестра, силы мои на исходе! Сжалься, молю тебя! Не губи своего единственного брата! Уступи слепцу, признай его власть над собой — и ты спасешь меня!

— Нет! Я никогда не признаю себя побежденной! Пока пальцы мои способны натянуть тетиву тугого лука, пока ноги мои не подкосились, а глаза различают небо и землю, я буду биться с ним, — отвечала великанша Чил-Хара.

Понял Хара-Моос, что пришел его последний час, и, задыхаясь в смертельных объятиях одноглазого, так закричал, что страшный голос его был услышан в самых далеких стойбищах:

— Я умираю, Чил-Хара! Передо мною открылись ворота подземного мира, из которого не вышел еще ни один из смертных! Судьба моя в твоих руках! В последний раз молю тебя, сестра, уступи слепому, и мы оба будем свободны!

— Как смеешь ты, мой брат, храбрый алып Хара-Моос, скулить, словно побитый пес, и просить, чтобы я, дочь великого Хара-Хана, преклонила колени перед нищим попрошайкой! Никогда не будет этого! Я, рожденная в золотом дворце, привыкшая повелевать и властвовать, не уступлю паршивому слепцу, чье богатство лишь грязное рубище да дорожная пыль на кровавых пятках. Опомнись, гордый Хара-Моос, и не унижайся перед безродным бродягой.

Но и сама Чил-Хара уже обессилела, а когда страшный удар, который нанес ей слепец, поверг великаншу на землю, она, стоя на коленях, жалобно взмолилась:

— Ты одержал победу! Я признаю твою власть и уступаю твоей силе и храбрости! Отпусти меня с братом моим Хара-Моосом на вольную волю, и ты больше никогда не увидишь нас!

— Я ослеп от слез, которые, словно горные ручьи, текли из моих глаз, когда на крутых дорогах жизни я встречал людское горе! Как же я, нищий слепец, смогу углядеть за тобой и твоим кровожадным братом? Пусть люди, у которых глаза как звезды, рассудят нас!

И тогда те, кто пришел из самых отдаленных стойбищ, и те, кто следил за поединком, прячась за скалистыми утесами и в таежной чащобе, в один голос закричали:

— Смерть Чил-Хара и Хара-Моосу! Пусть покарает злодеев рука победителя!

— Смерть злодеям! — прошептала трава на полях и лугах.

— Смерть злодеям! — отозвалось эхо в неприступных горах.

И многократно повторенный возглас огромной толпы, подхваченный вольным степным ветром, громовым раскатом прозвучал в поднебесной выси.

Одноглазый урод подошел к поверженному Хара-Моосу и проткнул стальным мечом его черное сердце.

Потускнели злобные глаза великана, страшный стон вырвался из его груди, и поток черной крови, с грохотом увлекая на своем пути каменные громады, скрылся в горном ущелье.

Так был наказан кровожадный злодей Хара-Моос и на месте его позорной смерти осталась лишь глубокая яма, в которую сбрасывают нечистоты.

А коварная Чил-Хара ползала у ног слепого и униженно молила о пощаде:

— Сохрани мне жизнь! Пощади меня, мой победитель! Я отдам тебе все, чем владею, — и ханскую власть и несметные богатства. Мой единственный сын, могучий богатырь Пилен-Тара, будет тебе верным слугой и не оставит тебя в беде!

— О какой власти лепечешь ты, распластавшаяся у моих ног? Какими богатствами ты владеешь, если не властна распоряжаться даже собственной жизнью? Зачем нужен мне твой сын, Пилен-Тара, известный своим коварством и подлостью? Я во сто крат богаче тебя и твоего жалкого выкормыша, и мои сокровища, которым нет числа, — это люди с глазами, как звезды, и душой, как горный родник. Они приговорили тебя к смерти, а я лишь выполняю их волю!

И плешивый нищий острым клинком отрубил голову грозной великанше. Покатилась черная голова, и черные губы еще долго шептали: «Попомни, жалкий слепец, ты еще встретишься с моим сыном!.»

А там, где, словно поверженная бурей скала, прокатилась черная голова Чил-Хара, остался глубокий овраг, со дна которого пахло гнилью и падалью.

Народ назвал этот овраг «Гнилым», и ни люди, ни звери никогда не заглядывают в него.

…Закончился правый суд. На просторной лесной поляне столпились могучие богатыри в ожидании богатого угощения, которое уже готовили люди щедрого Алтын-Хана.

Кругом царило веселье и не умолкал смех. Лишь одна Алтын-Арыг, укрывшись за расшитым пологом белой юрты, не могла сдержать горьких рыданий.

— Одна черная беда миновала, словно туча, гонимая добрым ветром… — сквозь слезы шептала прекрасноликая красавица. — Проклятый Хара-Моос убит. Но как мне, не нарушив воли отца, отдать свою руку одноглазому уроду или плешивому старцу?

Пока безутешная Алтын-Арыг, не зная, кому из двух безобразных калек отдать предпочтение, не решалась переступить порог своей белоснежной юрты, плешивый старец, выйдя на середину таежной поляны, дважды высоко подпрыгнул над землей, а когда в третий раз ноги его коснулись мягкого травяного ковра, он тотчас превратился в статного красавца алыпа.

Его волосы, словно пламя большого костра, колыхались на ветру, глаза сверкали так, что затмевали свет солнца и луны, щеки алели краснее самого багряного кустарника, что расцветает ранней весной.

Могучими руками, схожими с ветвями вековой сосны, Албании взял за плечи одноглазого урода и трижды тряхнул его так, что с ближней горы свалилась остроконечная снежная вершина.

И в тот же миг перед взором удивленной толпы вместо согбенного старца появился доблестный богатырь Тюн-Хара, державший под уздцы карего скакуна.

И тогда Албанчи, ведя за руку своего друга и показывая ему на приоткрывшийся полог белоснежной юрты, из-за которого выглядывало испуганное лицо прекрасной Алтын-Арыг, голосом, подобным небесному грому, сказал:

— Вот невеста твоя, мой верный Тюн-Хара! Ты в честном бою одолел проклятого Хара-Мооса и теперь вправе будешь назвать Алтын-Арыг своею женой. Будьте счастливы оба, и пусть никогда не потухнет жаркий огонь очага в вашей не знающей ни бед, ни горестей юрте!

Свадебный пир длился много дней и ночей. И когда насытившиеся и уставшие гости стали собираться в дальний путь и богатый стол совсем опустел, Албанчи тихо сказал своему любимому другу:

— Мы одолели, дорогой Тюн-Хара, черную силу, угрожавшую радости и счастью добрых людей щедрого Алтын-Хана. Мы не посрамили памяти наших предков, и наши имена достойны того, чтобы их вписали в Книгу Судьбы… А сейчас я покидаю вас. Мой путь лежит к границам земель могущественного Килин-Алыпа, там давно уже ожидает меня моя невеста, ненаглядная Килин-Арыг. Прощай, любезный друг Тюн-Хара, а когда я вернусь со своею женой, мы продолжим свадебный пир.

И, верный своему слову, Албанчи потер чудесным шариком волшебный посошок. Тотчас у ног его появился богатырский белогривый волк. Припав на передние лапы, седым брюхом коснувшись зеленой травы, он пригнул могучую спину, словно ожидая, когда хозяин вскочит на него верхом, чтобы помчаться в трудный и еще неведомый путь.

Не успел Тюн-Хара закрыть открытых глаз, как Албании верхом на Ах-Пёри скрылся; не успел сын Хан-Миргена открыть закрытых глаз, как сын гордого Хулатая — Албании и прекрасноликая жена его Килин-Арыг слезли с выгнутой, как горный хребет, спины белогривого волка-богатыря и, улыбаясь, направились к белоснежной юрте, где вновь зашумело буйное свадебное пиршество.

Глава восьмая

О том, как дочери кровожадной великанши Юзут-Арыг выкрали чудесный шарик и волшебный посошок Албанчи, а сам богатырь нашел смерть в неравном бою с болотным страшилищем

Как двенадцать братьев, которые непрестанно гонятся друг за другом и никак не могут догнать, промелькнули двенадцать месяцев года.

И вот однажды, когда прекрасноокая Килин-Арыг, жена могучего алыпа Албанчи, расшивала затейливыми узорами шелковый белоснежный платок, в юрту вбежала дочь гордого Хулатая, юная красавица Хан-Чачах.

— Я искала тебя по всему стойбищу! — весело закричала девушка. — Сегодня большой праздник, а ты сидишь тут одна. Брось шитье, Килин-Арыг, и мы поспешим с тобой навстречу веселью и смеху!

— О чем ты говоришь, любезная Хан-Чачах? — смущенно ответила Килин-Арыг. — За работой время бежит быстро, словно его подгоняет буйный ветер. Не успеет золотая змейка узора добраться до края платка, как вернется мой муж, дорогой Албанчи. Что скажет он, когда увидит, что юрта наша пуста в столь поздний час?

— Ну что ж, — сказала Хан-Чачах, — дело твое. Я побегу. Верная подруга ждет не дождется меня за пологом юрты. А темень нам не страшна — пламя ярких костров, что горят по всему стойбищу, укажет путь.

— Я буду ждать тебя и, пока ты не вернешься, не сомкну глаз, — ответила Килин-Арыг, снова склонившись над шитьем.

А когда бледный луч луны заглянул через щель неплотно прикрытого полога и серебристой лентой лег на белотканый платок, Килин-Арыг, оторвавшись от шитья, увидела перед собой Хан-Чачах.

«Что случилось? — тревожно подумала прекрасноликая жена Албанчи. — Хан-Чачах только что убежала из юрты. Я слышала топот озорных ног, и ее смех еще стоит у меня в ушах! Уж не померещилось ли мне?»

И Килин-Арыг пристально оглядела мертвенно-бледное лицо любимой подружки, слабо освещенное лунным светом.

— Почему при виде тебя, Хан-Чачах, глупый страх заставил тревожно биться мое сердце? — прошептала Килин-Арыг. — Ты же только что выбежала из юрты и вот опять стоишь передо мной, словно я и не слышала звука удаляющихся шагов и смеха, заглушенного собачьим лаем?

— Не тревожься, дорогая Килин-Арыг, — ласково прошептала, отступив в темноту, Хан-Чачах. — Разве вещее сердце не подсказало тебе, что я вернусь и не оставлю тебя одну в этой юрте. Как могу я предаваться веселью и беспечно плясать у костра, когда ты не смыкаешь глаз? Давай хоть разок взглянем на волшебный посошок и чудесный шарик моего любимого брата Албании. Что в этом дурного?

— Одумайся, Хан-Чачах! Что ты болтаешь? Даже в праздничный вечер не следует терять голову! Как можно ослушаться? Он строго-настрого наказал, чтобы никто и никогда не касался его заветных вещей!

— Отчего ты так испугалась, моя дорогая Килин-Арыг? Я не заставляю тебя трогать чужое добро. Ты права, это было бы нечестно. Но мой брат и твой драгоценный муж не запрещал нам всего лишь один разок издалека посмотреть на посошок и шарик, которыми он так дорожит. Да и сам Албанчи не только не узнает, но даже и не догадается об этом! Не бойся, Килин-Арыг, и не забудь, что сегодня большой праздник, а я отказалась от веселья, чтобы побыть с тобой вдвоем.

Долго не унималась Хан-Чачах — то в голосе ее слышалась мольба, то какой-то странный укор, то плачем своим она старалась склонить свою подружку нарушить слово, данное Албании.

Наконец добрая сердцем Килин-Арыг уступила слезам и просьбам юной проказницы и, взяв за руки рыдающую Хан-Чачах, подвела ее к белоснежной кошме и откинула подушку.

— Утри глаза и быстрее гляди, пока есть еще время, — шепотом сказала Килин-Арыг. — Албании может неожиданно переступить порог юрты, тогда нам несдобровать. Он не простит нам этого!

Ослепительный свет озарил дорогое убранство уютного жилища — это сиял и искрился чудесный шарик.

Один бок его был схож с луной, другой — с солнцем. И сам он, как упавшая с неба звезда, казался и близким и далеким. А рядом лежал волшебный посошок с витой костяной ручкой, готовый тотчас по воле хозяина превратиться в богатырского белогривого волка Ах-Пёри.

Радостно вскрикнула Хан-Чачах и как зачарованная смотрела на чудесное сокровище Албании. А Килин-Арыг, глядя на свою подружку, с тревогой думала:

«То же лицо и как будто совсем не то, те же глаза и словно не те, тот же голос, но и не тот. Что за странные мысли не дают мне покоя? Почему черное предчувствие беды сжимает мое сердце? Что может случиться в эту тихую лунную ночь?"

Еще не знала доверчивая Килин-Арыг, какие злые напасти подкрались к порогу ее жилища и притаились под сенью чернокрылой ночи. Но странное волнение, охватившее ее, все нарастало.

А Хан-Чачах, зачарованно глядя на чудесный шарик и волшебный посошок, крадучись, словно волк, выслеживающий несчастную жертву, приближалась к белоснежной кошме, готовая своими извивающимися, как две змеи, руками схватить сокровище богатыря Албанчи.

Но вдруг она замерла и ласково еле слышно прошептала:

— Прикрой подушкой шарик и посошок моего брата, любезная Килин-Арыг. Довольно любоваться тем, что принадлежит другому. Мои глаза устали от холодного света, который излучает этот волшебный шарик.

И сама я дрожу, как будто в нашу юрту вселилась старуха-метель. Подари мне тепло своего тела, и я усну рядом с тобой на белоснежной кошме.

А когда сладкие сны унесли Килин-Арыг в мир безмятежного покоя, зловещая тень легла на полу юрты. Освещенная холодным светом луны, Хан-Чачах узловатыми, как у древней старухи, пальцами ловила бледный луч ночного светила. Потом трижды коснулась лицом ленты лунного света и вдруг превратилась в ту, которой и была на самом деле, — в коварную и злобную Хара-Нинчи, дочь болотной мрази Юзут-Арыг.

Обратив свирепое лицо к луне, она тихо прошептала:

— Сестра Очы-Сарыг, я жду тебя! Приходи быстрее — настал час нашего торжества! Не будем, словно бездомный кулик, мотаться между небом и землей! Мы дочери могущественной Юзут-Арыг, и не нам бояться смертных алыпов!

И тогда по узкой ленте бледного лунного луча, будто по вытоптанной степной тропе, в юрту Албанчи вбежала злоречивая великанша Очы-Сарыг.

Как два раскаленных уголька, сверкали ее глаза, злоба скривила огромный рот, из которого свисал, точно пламя костра, язык, а костлявые длинные руки уже тянулись к лебединой шее уснувшей Килин-Арыг.

— Погоди, Очы-Сарыг, — прошипела Хара-Нинчи. — Наша месть Албанчи будет пострашнее самой смерти. Мы лишим его волшебного богатства — вместо посошка он найдет под подушкой высохший стебель болотной травы, а вместо шарика я оставлю ему войлочный мяч, годный лишь для того, чтобы его гоняли в придорожной пыли босоногие мальчишки. Вся волшебная сила непобедимого Албанчи в наших руках, а мы никогда еще не возвращали то, что добыли.

И Хара-Нинчи крепко прижала к своей худосочной груди посошок и шарик Албанчи и направилась к выходу из юрты. А Очы-Сарыг с минуту помедлила, потом низко наклонилась над безмятежно спавшей Килин-Арыг и прошептала:

— Нет, не только чудесным шариком и волшебным посошком гордился храбрец Албанчи! Великой радостью и немеркнущим счастьем его была ты, несравненная Килин-Арыг! Вы согревали друг друга, как угли одного костра, теперь же, когда холодной золой станет один уголек, погаснет и другой. Горе, как черная мышь, изгрызет твое сердце, гордый Албанчи, а страх станет вечным спутником на дорогах твоей жизни. Отныне, когда не будет больше твоей ненаглядной Килин-Арыг, когда волшебные сокровища твои находятся в наших руках, ты бессилен и обречен на гибель. Я убиваю твою любовь, Албанчи, — теперь погибнешь и ты!

Услышав последние слова Очы-Сарыг, Хара-Нинчи обернулась и плюнула ядовитой слюной в лицо своей сестры.

И тогда Очы-Сарыг превратилась в черную змею, которая, обвив лебединую шею Килин-Арыг, стала медленно сжимать свои холодные, как смерть, кольца.

Шипящее жало ловило жаркое дыхание спящей, пока последний стон Килин-Арыг не был услышан стражем безлунного мира, открывшего перед умирающей красавицей ворота, из которых никто из смертных еще не вышел обратно.

А Хдра Нинчи превратилась в лису, радостно вильнула облезлым хвостом и выбежала из юрты, увлекая за собой обернувшуюся серой волчицей Очы-Сарыг.

Тем временем в юрту вошла розовощекая красавица Хан-Чачах. Увидев тихо лежащую на белоснежной кошме Килин-Арыг, она осторожно, чтобы не вспугнуть трепетный сон любимой подруги, легла с ней рядом. Но лишь только рука ее коснулась Килин-Арыг, как девушка в ужасе отпрянула от спящей.

— Что с тобой, дорогая Килин-Арыг? — прошептала она. — Ты совсем замерзла. Грусть и тоска ледяным дыханием сковали твое тело. Ты слышишь? Откликнись!

Но застывшие губы Килин-Арыг не шевелились.

— Отзовись, Килин-Арыг! Прогони сон! — горячо шептала ей на ухо Хан-Чачах. — Это я, я люблю тебя, слышишь! Я здесь, рядом с тобой! Обними меня..

Но Килин-Арыг неподвижно лежала на кошме, и серебристая лента лунного луча лежала на ее шее, словно зловещая белая змея.

Не понимая еще, что случилось, Хан-Чачах выскочила из юрты и побежала по стойбищу. Всюду горели огни костров. Праздник еще продолжался. А по пятам испуганной девушки бежал страх, заставлял ее ускорять бег.

В это время в уютном жилище жены Хулатая, ясноликой Чибек-Арыг, шел шумный пир. Хлопотливая хозяйка еле успевала сменять обильные угощения и чаши с айраном.

Албании, Тюн-Хара и Алтын-Теек уже собирались покинуть гостеприимное жилище, как вдруг, порывисто откинув полог, в юрту вбежала бледная Хан-Чачах и, обессиленная, упала на расшитый ярким узором ковер.

— Что случилось, дочь моя? — с тревогой в голосе спросила ее Чибек-Арыг. — Почему морозный иней лег на твои розовые щеки? Какая беда, обжигая тебе пятки, заставила бежать быстрее ветра?

И тогда, дав волю слезам, Хан-Чачах сказала:

— Простите за дурную весть! Злая беда, словно черный ворон, залетела за полог нашей юрты! Подруга моя, жена моего любимого брата Албанчи, ненаглядная Килин-Арыг, обратила свой невидящий взор в сторону безлунного мира. Похолодело тело ее, и на зеркальную гладь, поднесенную к ее безмолвным губам, не ложится уже волнистая рябь дыхания. Килин-Арыг покинула нас, и лишь ленточка лунного луча, которая стиснула ее лебединую шею, сказала мне о том, кто виновник ее гибели. Черной силой страшна луна, заглянувшая в наше жилище!

Услышав страшную весть, Чибек-Арыг прикрыла ладонью глаза, чтобы никто не увидел ее слез. Но Албанчи, поднимаясь с кошмы, заметил, как Чибек-Арыг отвернулась от гостей и низко опустила голову.

— Что случилось, мать? — спросил Албанчи, кладя руку на ее дрожащее плечо. — Кто посмел обидеть тебя? Кто нарушил веселье праздничного стола и незваным гостем явился в наше жилище? Ведь не сестра же моя, любимая Хан-Чачах, стала гонцом нежданной беды?

Мужайся, сын мой, дорогой Албанчи, — еле слышно прошептала Чибек-Арыг. — Твоя сестра ни в чем не виновата, но страшную весть принесла она в своих устах. Не кори за это маленькую Хан-Чачах! Не ее вина в том, что черная беда сидит на белой кошме в твоей не ведавшей печали юрте. Килин-Арыг ушла от нас, и на сомкнутых ресницах ее лежит покой вечного сна.

… Сквозь ночь бежит Албанчи, пятки его обжигает гнев и тоска. Лицо его бледнее снежной вершины горы, а волосы развеваются, как пламя большого пожара, разожженного степным ветром.

Все быстрее бежит Албанчи… А когда глаза его заглянули за поспешно откинутый полог белоснежной юрты, замер богатырь и услышал, как громко бьется его бесстрашное сердце. Горе сковало могучие руки, скорбь тяжелой цепью приковала ноги к земле.

На мягкой кошме лежала бездыханная Килин-Арыг. Килин-Арыг, которую увез Албанчи на белогривом Ах-Пёри, Килин-Арыг — источник его силы, радости и счастья…

Сколько ласковых слов было сказано ими друг другу!.. Кто утешит тебя, богатырь? Сколько дней и ночей не смыкала глаз Килин-Арыг, ожидая тебя из дальних походов!. Кто теперь будет ждать тебя у погасшего очага, храбрец Албанчи? Мрак и холод стали хозяевами в твоей юрте…

Тяжело переступая ногами, Албанчи медленно подошел к кошме, на которой лежало тело его любимой жены. Осторожно, боясь потревожить покой прекрасноликой красавицы, он приподнял подушку и увидел, что вместо волшебного посошка лежит высохший стебель болотной травы, а вместо чудесного шарика — войлочный мяч.

— Кто убийца и вор?! — вскричал могучий алып. — Отзовись, коль не трус! А если и не подашь голос, я найду тебя даже в холодных ущельях подземного мира! Ты не уйдешь от меня, презренный душегуб и грабитель!..

Но никто не ответил разгневанному Албанчи. Лишь бледная лента лунного света, извиваясь как змея, уползла под полог белоснежной юрты.

Словно вырванная бурей вековая сосна, упал гордый богатырь на расшитый ковер. Ноги его подкосила скорбь, сердце его сковала тоска.

Но не таков был смельчак Албанчи, чтобы, дав волю слезам, скулит! как затравленный пес. Быстро вскочил он на ноги, взял в руку разящий меч, в другую — меткий лук и выбежал из родной юрты.

На черном безоблачном небе сверкали узоры звезд. Повернув лицо в сторону холодного диска луны, Албанчи крикнул во весь свой богатырский голос так, что закачались деревья всех ста пород и вздрогнули вершины далеких гор:

— Слушайте меня, люди! Ненависть, словно горный поток, вырвалась из моего раненого сердца! Я потерял любимую жену Килин-Арыг, и злой недруг ликует, думая, что лишил меня воли и силы! Глупец! Я теперь сильнее в тысячу раз! И сила моя — в вас, люди! Коварной змеей вползла лихая беда в наши жилища, чтобы смертельно ужалить в спину… Но разве человек, заслуживший право называться могучим алыпом, показывает спину врагу? Разве глаза у нас растут на затылке? Нет, спина богатыря всегда в безопасности, если рядом обнажил свой меч верный и надежный друг! Слышите ли вы меня, люди с глазами, как звезды, и душой чистой, словно горный родник! Пусть стенания всего народа никогда не услышат уши мои, пусть страдания всего народа никогда не увидят оба глаза мои!

Так говорил Албанчи, лицо обратив к луне, и мощный голос его, долетая до самого дна неба, гулким эхом скатывался обратно на землю.

Остановили бег своих волн полноводные реки, брюхом прижался к зеленой траве вольный скиталец-ветер, распрямили скалистые хребты неприступные горы, белизной снежных шапок приветствуя славного богатыря.

— Я слышу тебя, друг Албанчи! — закричал Тюн-Хара.

— Я никогда не покину тебя, Албанчи! — откликнулся из своей юрты верный Алтын-Теек.

Внезапно мощный гул пронесся над затихшей землей. Покачнулись островерхие горы, изменили русла свои вечно бурлящие реки, тревожно зашелестела листва, и когтистый орел, взмывший к самому небу, пытался зорким оком заглянуть за горизонт, чтобы известить всю живность тайги о грядущей опасности.

И вот из далекой заоблачной дали раздался оглушительный голос, расколовший надвое дно небес и превративший в мелкие клочки нависшие над землей черные тучи.

— Эй ты, хвастливый болтун Албанчи! — неистово орал кто-то огромный со дна звездного неба, и слова его падали на землю, как огромные скалы, сметенные гигантской лавиной. — Твой язык, подобно хвосту годовалого жеребенка, болтается из стороны в сторону. Кто откликнется на твой жалобный вой? Кто придет тебе на помощь, когда ты, лишившись своего волшебного сокровища, стал подобен жалкой лягушке, одиноко квакающей в заброшенном болоте. Выходи, гнусный трус, я готов сразиться с тобой!..

Черные клочья туч поползли прочь, открывая багровый диск луны.

Албанчи еще крепче стиснул рукоять смертоносного меча.

На вершине крутой горы появился Хулатай верхом на могучем Хара-Хулате. Богатырский скакун нетерпеливо переступал с ноги на ногу, не понимая, что хочет от него лишившийся разума хозяин, в безумстве своем готовый поднять руку на собственное дитя.

А сам Хулатай озирался по сторонам, узнавая и не узнавая родные места, видя и не видя родного ему по крови юного алыпа, понимая и не понимая, что нарушил он закон предков, угрожая смертью своему сыну.

А рядом на боевом коне сидел сын ненавистной людям Чил-Хара — огромный великан Пилен-Тара.

Он был так высок, что по сравнению с ним и самая островерхая гора казалась крохотным холмиком; его голос был так оглушителен, что грохот горной лавины был еле слышен, когда он открывал свою глубиною с ущелье глотку. Своими ручищами Пилен-Тара мог достать до луны, а ногами — до самого дна морской пучины.

По левую сторону от кровавоглазого великана на трехногой пегой кобыле раскачивалась из стороны в сторону болотная нечисть страшнее ночного страха, преследующего в безлюдной степи одинокого путника. Один бок ее был белее белоснежной шапки островерхого тасхыла, другой бок был чернее непроглядной тьмы. На правой руке у нее были когти барса, на левой — желтые старушечьи ногти; один глаз видел все, что происходит спереди, другой — все, что творится сзади; справа на голове волосы были прямые, как конский хвост, слева — косы, извивающиеся словно ядовитые, готовые ужалить змеи.

Это была дочь болотной нечисти Юзут-Арыг — Очы-Сарыг.

Еще крепче стиснул рукоять смертоносного меча презирающий страх Албании. Он понял, что настал тот час, когда должна решиться его судьба.

«Килин-Арыг благословила бы тебя на правый бой, — подумал богатырь. — Ты одолел коварную рыбу Кир-Палых, ты сразил возгордившуюся Чил-Хара! Почему же ты медлишь теперь? Вперед, Албанчи! Правда будет идти рядом с тобой — она закалит твое сердце, прибавит мускулам силы и сделает зорче глаза!»

… Крута трона на вершину скалистой горы, но, не зная усталости, идет и идет Албанчи. А сзади, прикрывая его могучую спину, скачет на карем лихом коне бок о бок с храбрым Алтын-Тееком верный друг богатырь Тюн-Хара.

А с далекой макушки утеса, где с воем гуляет злой ветер, несется голос, заслышав который замертво падают крылатые птицы, разбегаются по норам четвероногие хищники.

— Слушай, трусливый пес Албанчи! Ты убил мою мать, щедрую сердцем Чил-Хара! Теперь я пришел за твоей сестрой, ненаглядной Хан-Чачах! Я возьму ее в жены, отдам все сокровища верхнего и нижнего мира, и тогда она полюбит меня! Или, может быть, ты не желаешь счастья младшей сестре? Тогда я убью тебя и уничтожу все твое племя!

— Зря бахвалишься, лишившийся разума Пилен-Тара, и угрожаешь человеческому роду! — гневно ответил ему Албанчи. — Наверно, смрад, что поднимается со дна Гнилого оврага, одурманил твою жалкую голову! Запомни, несчастный Пилен-Тара: запах собственной крови быстро отрезвит тебя, а своя рана будет страшнее чужой. Спрячь в ножны меч и забудь о Хан-Чачах! Скорее ты увидишь, как высохнет безбрежное море, чем люди с глазами, как звезды, признают твою силу и власть!

Но тут в богатырскую перепалку вмешался пискливый голос Очы-Сарыг:

— Ты не узнал меня, подлый обманщик Албанчи! Ведь в наших жилах течет одна кровь, я сестра твоя — Очы-Сарыг! Мой отец Хулатай и мать Юзут-Арыг не раз говорили мне о тебе! Вот мы и встретились, дорогой братец! А коль ты не согласишься признать меня, то прискачет сюда сама Юзут-Арыг и заставит тебя целовать мои. пятки!

— Ты не сестра моя, проклятая Очы-Сарыг! — негодуя, вскричал Албанчи. — Ты — дочь обмана и безрассудства! Я ненавижу тебя, исчадие смрадных болот, где все живое захлебывается в гнилой жиже, утрачивая разум и доброту. Ты — дочь подлой лжи, и ты превратишься в горстку пепла, когда я схвачу тебя за твою волосатую шею!

… Одиннадцать долгих дней длилось кровавое побоище.

Тюн-Хара обхватил могучими руками безумного Хулатая и тряс его так, что качались горы и серебристые снежные шапки с шумом падали к их подножию.

Не знающий в бою дороги назад, храбрый Алтын-Теек теснил Пилен-Тара, чтобы сбросить его в черный холод ущелья. А удалой богатырь Албанчи, сбив с ног ненавистную Очы-Сарыг, поднял ее за змееподобные косы и ударил об острый выступ утеса…

Одиннадцать дней жалобно стонала земля. Даже луч солнца не мог пробраться сквозь мглистую пелену пыли над полем брани. Гул битвы доносился до самого дна подземного мира, и обитатели его громко стучали костлявыми пальцами, предвещая начало землетрясения.

На двенадцатый день из-за перевала, покрытого черными клочьями густого тумана, раздался громовый рев.

Так не может кричать человек даже в минуту смертельной опасности; так не может выть серый хищник, уходя от погони; так не может шипеть змея, готовая выпустить ядовитое жало.

Кто-то пел на вершине горы, но в песне не было слов. И от песни этой в жилах застывала кровь, руки слабели, ноги врастали в землю, зрячий становился слепым, умный терял разум.

Так могла петь только болотная нечисть, черное страшилище Юзут-Арыг.

Великанша сидела на трехногой черной кобыле, понукаемой поводом из дохлой змеи. Огромный бич из живой змеи, зажатый в волосатой руке, извивался над вершиной лысой горы. А сама всепожирающая и всеглотающая болотная нечисть зловеще сверкала лягушачьими глазками, щелкала клыкастым ртом, готовясь вступить в бой с Албанчи и его верными друзьями.

Гигантский пестрозмеиный бич, взлетев до дна неба, острым жалом своим коснулся далеких звезд, со свистом хлестнул по земле и оставил след, подобный ущелью.

Второй раз обвился вокруг лысой горы зловещий бич и срезал ее снежную вершину, словно высохший стебелек травы.

В третий раз удар бича настиг Тюн-Хара, и удалой богатырь, застонав, повалился на землю и замер, рассеченный надвое.

А кровавоглазая Юзут-Арыг целилась уже в Алтын-Теека, и, когда смертоносный удар догнал его, он упал, заливаясь кровью, на каменистом краю обрыва.

Крик радости вырвался из глотки черной великанши. Она приблизилась к Албании и похлопала себя по кривым ногам змеевидной плеткой.

— Ну что, наглый бахвал, — прошипела Юзут-Арыг, — готов ли ты теперь стать на колени и целовать следы моих пяток и копыта моей любимой кобылы? Я убила твоих верных друзей! Сейчас настал твой черед повернуться лицом в сторону безлунного мира!

Ничего не сказал в ответ на глумливые слова смельчак Албании. Еще крепче стиснул он рукоять остро заточенного, разящего меча, готовясь нанести последний удар в волосатую грудь Юзут-Арыг. Но никто не стоял за его незащищенной спиной, — и верный Тюн-Хара, и удалой Алтын-Теек лежали невдалеке, погрузившись в вечный покой холодного сна.

И снова пестрозмеиный бич, взлетев до луны, взвился над головой Юзут-Арыг и опоясал тело Албанчи, перерезав стальной панцирь. Второй раз дернулся острый, как жало, бич, и он вошел в тело богатыря, коснувшись белых костей. В третий раз рванула разящую плетку Юзут-Арыг — и замертво упал Албанчи, орошая землю кровью.

Он лежал ногами к родимой земле, головой к врагу, чтобы ни друг, ни враг не смогли подумать, что он оплошал в бою. Ни жалобный стон, ни мольбу о пощаде не проронили его леденеющие уста.

И последнее, что видели его глаза, было огромное синее небо, в котором плавало доброе солнце, источник света и жизни.

— Моя победа! — заорала Юзут-Арыг, прыгая на выгнутую дугой спину своей трехногой кобылы. — Поднимайтесь с земли, Пилен-Тара и любимая дочь моя Очы-Сарыг, отряхните пыль с ваших рук! Мы победили и теперь затопим землю болотной жижей, и люди, наглотавшись гнилья, утратят силы и разум. Мы разорим очаг поверженного ненавистного Албанчи, и у людей его с глазами, как звезды, потухнут взоры, а их души, подобные родникам с чистой водой, высохнут от палящего жара нашей злобы!

… Тяжко застонала степь. Пепел и дым, как черный туман, окутал землю. И наступила холодная мгла.

Все те, кто осмелился поднять меч против Юзут-Арыг, пали в правом бою. Разрушенные юрты распластались по высохшей траве, словно подбитые на лету огромные белые птицы, голодные псы с воем бродили но пепелищу.

И среди этого разорения возвышалось одинокое жилище. Его обходили стороной собаки, и даже тощий волк не приближался к стаду, бродившему невдалеке.

— Чья это юрта? — недоуменно спрашивали люди.

— Предателя и труса Хан-Миргена, — с негодованием отвечали им.

— Почему пощадил его враг и не разорил его златоглавую юрту? — вопрошал малолетний несмышленыш, ведя за руку ослепшего от горя и слез старика.

— Потому что он предал родную землю и как ничтожный трус целовал грязные пятки болотной нечисти, — отвечал убеленный сединой мудрец. — Хан-Мирген забыл, что даже свирепый лебедь не бьет собственных яиц. Он помогал Юзут-Арыг разорять наши жилища, он виновен в гибели своих сородичей. Он не пришел на помощь даже собственному сыну и не поднял меч в защиту жены, прекрасноликой Алтын-Поос. Он проклят людьми и предан забвению, имя предателя недостойно людской памяти. Смотри, малыш, как истекает кровью и слезами родной край. Запомни все, и сердце твое покроется стальным панцирем и не дрогнет в грядущих боях. Вольный ветер разгонит пелену грозных туч, под яркими лучами ласкового солнца придет весна, горные ручьи напоят луга, и скота будет так много, как черных волос на голове!

Нескончаемая вереница пленных тянулась к скалистому перевалу. Того, кто не мог больше идти и падал, зарывшись лицом в сухую дорожную пыль, враги добивали ударом меча или пики. А тех, кто, превозмогая боль, еле передвигал ногами, гнали в сторону кровавого заката, и щелканье бичей не знающих пощады воинов Юзут-Арыг сливалось со стенаниями несчастных рабов.

Все дальше и дальше уходила цепь прикованных друг к другу пленников, сопровождаемая жалобным блеяньем овец и тревожным ржанием коней.

И вот опустела земля Албанчи. Холодный ветер завладел пепелищем, и черная гарь густым туманом заволокла горизонт.

А на вершине тасхыла, ногами к потухшим очагам, лежал отважный богатырь Албанчи.

Он не видел, как гонят в неволю его сородичей — глаза его были закрыты костлявой рукой смерти; он не слышал, как стонала земля его предков, — в ушах застыла тишина вечного безмолвия; он не мог поднять меч, чтобы пронзить грудь ненавистного врага, — рука его неподвижно покоилась на сырой от крови земле.

А снизу, от подножия голой горы, окутанной дымом и гарью пожарища, доносился зловещий хохот Юзут-Арыг, и от этого смеха все живое в ужасе замирало.

Но постепенно мгла начала отступать. Спрятались черные тучи, выглянуло солнце, и его добрые лучи легли на многострадальную землю отважного алыпа Албанчи.

Глава девятая, и последняя

О том, как вещая кукушка вернула к жизни богатырей, павших в неравном бою с Юзут-Арыг, и на землю Албанчи пришло счастье

Долгие дни сменялись короткими ночами, долгие ночи уступали дорогу быстрым, коротким дням. Время бежало так скоро, как проворно мчатся горные ручьи в раннюю весеннюю пору, и текло так же медленно, как неторопливо взбирается на остроконечную верхушку тасхыла уставший путник.

В далеком безоблачном небе загорались новые звезды, и постепенно меркли и угасали старые. Испуганная появлением дневного светила, луна поспешно скрывалась за кромкой горизонта, чтобы, вновь набравшись храбрости, выползти из-за горного кряжа и бросить холодный свет на погрузившуюся в тягостную дремоту землю. И казалось, ничто не может нарушить безмолвия разграбленного и опустошенного края славного Албанчи.

Замерло некогда шумное стойбище. Степные дороги заросли дикой травой. Очаги потухли, и лишь под грудами черных головешек теплился незримый огонь. Но некому было ни раздуть, ни поддержать его пламя.

И только породнившиеся с волками одичавшие собаки, поджав хвосты, бродили по пепелищу. Они не боялись людей, ибо еще помнили их повадки, и не боялись своих диких сородичей, потому что в них еще текла кровь ручных псов, некогда воспитанных людьми. Они стали хозяевами в голой степи, и их безудержный вой возвещал о том, что пришла пора, когда сила торжествует над разумом.

Но вот однажды, когда солнце, оттолкнувшись от вершины тасхыла, стало набирать высоту, в прозрачной синеве неба, сияя всеми цветами радуги, появилась золотистая точка. Она была похожа на дневную звезду, повисшую над землей Албании.

Это была вещая птица — сладкоголосая золотая кукушка.

Широко расправив нарядные крылья, она парила над выжженной степью и макушками остроконечных гор, над обезлюдевшим пепелищем, где царствовали бурьян и ковыль да стаи голодных волков.

Медленно ступая золотистыми лапками по солнечным лучам, спустилась вещунья на заросший травой зеленый бугор и села, сложив разноцветные крылья.

Потом она трижды встряхнула своим золотистым убором и превратилась в статную, прекрасноликую красавицу Чарых-Кеёк, дочь могучего Албыгана и щедрой сердцем, несчастной Ай-Арыг.

Шестьдесят аккуратно заплетенных косичек спадали на ее смуглые плечи, семьдесят черно-смольных косичек прикрывали богатый наряд на груди, и лицо ее сияло, как полная луна в безветренную и безоблачную ночь. Сорок хитростей было у нее на уме, пятьдесят уловок в запасе.

Обратив свой взор на восток и воздев руки к небу, мудрейшая из мудрых и умнейшая из умных, красноречивая Чарых-Кеёк заговорила, и голос ее был услышан солнцем и луной, неприступными горами и полноводными реками.

— Слушай меня, богатырь Албанчи! Ты рожден для славы и побед! Стань на страже границ родного края, не допускай, чтобы кони злых недругов пили воду из теплоструйного Хан-Харасуга и топтали горные тропы Кирима, резали скот и убивали беззащитных стариков и детей! Знай и верь, что скоро придет счастливая пора, когда в море сольются голубые ручьи, а на буйнотравых лугах будут мирно пастись резвые скакуны и люди станут жить, не зная ни страшных болезней, ни кровавых войн!

Но никто не ответил Чарых-Кеёк, никто не вышел навстречу, лишь стаи голодных волков, поджав хвосты, разбежались и скрылись в туманной дали.

Неторопливо, осторожно обходя неподвижные тела бездыханных богатырей, Чарых-Кеёк шла по заброшенному пепелищу. И там, где проходила она, касаясь рукой земли, зацветали цветы и пробивались сквозь густой бурьян зеленые стебельки душистых целебных трав.

А в таежной чащобе уже слышалось громкоголосое пение вернувшихся в родные гнездовья крылатых птиц и треск валежника под лапами таежных зверей, после долгой разлуки нашедших свои покинутые логова.

На опустевшую и разоренную землю Албанчи вновь возвращалась жизнь.

Повеселели глаза у прекрасноокой красавицы Чарых-Кеёк, звонче и бодрее зазвучал ее голос, а щеки раскраснелись так, будто их согревало пламя большого костра.

Быстро нарвала она целебных трав, быстро накопала душистых лечебных корней и, приготовив из них чудодейственное зелье, обильно окропила его своими слезами. И только потом стала прикладывать волшебную смесь к вискам и губам бездыханных богатырей.

И всякий раз, наклоняясь над павшим в бою юным алыпом, она тихо шептала:

— Пусть исцелит тебя всепобеждающая сила моей любви! Пусть сердце твое, услышав мои вещие слова, мерно забьется вновь; пусть кровь, заалев, быстро побежит по застывшим жилам и вольет могучую силу в твое неподвижное тело; пусть добрая правда откроет тебе глаза, а уши услышат, как стонет и плачет многострадальная земля твоих славных предков. Очнись, богатырь! Это говорю тебе я, Чарых-Кеёк, а мой голос — это голос родного края. Он зовет тебя! Вставай, отважный богатырь!

И поднялись с пепелища доблестные алыпы: Алтын-Теек, достающий рукой до вершины самой высокой вековой сосны; Тюн-Хара, способный одним махом сбить снежную шапку с макушки тасхыла, и Албанчи, сильнейший из сильных, равного которому не знал еще подлунный мир.

Шумный гомон наполнил ожившее стойбище. Радостно заблеяли овцы. громко заржали богатырские кони, пританцовывая у золотой коновязи.

Плачет от счастья сладкоречивая Чарых-Кеёк, увидев, как навстречу ей идет пробудившаяся от холодного сна жена Албанчи, красавица Килин-Арыг. держа за руку прекрасноокую Чибек-Арыг и щедрую сердцем Алып-Хан-Хыс.

Все уже было готово к торжественному пиру, и каждый уже спешил занять свое место у богатого стола, как вдруг раздался звонкий голос мудрой Чарых-Кеёк:

— Слушай меня, Албанчи! Слушайте меня, славные алыпы, все, кому дорога честь и свобода родной земли. Не торопитесь предаваться преждевременному веселью. Не забывайте, что лихая беда может холодным дыханием задуть пламя ваших очагов, и вновь опустеют стойбища, на которых будут хозяйничать лишь голодные волки да одичавшие псы. Готовьтесь к последнему бою, могучие богатыри, скачите вперед по дороге славы и желанной победы! Я обращаюсь к тебе, не знающий страха храбрец Албанчи! Возьми мой волшебный ремень — он заменит тебе стальной меч и остроконечные стрелы и сможет повергнуть любую самую злобную нечисть. Правой рукой набрось ремень на врага, и враг рухнет к твоим ногам; левой рукой затяни его потуже, и он, обвив шею недруга, задушит его. А теперь слушай и крепко запомни все, что я скажу тебе, доблестный герой Албанчи! Путь твой лежит в сторону багрового заката, туда, где у края земли солнце уступает дорогу луне. Там встретишь ты проклятую людьми кровавоглазую Юзут-Арыг. Не медли, вступи с ней в бой, а когда, связанная волшебным ремнем, она подобно раздавленной гадюке с перебитым хребтом будет лежать у твоих ног и молить о пощаде, не слушай ее, отважный богатырь. Смотри не дрогни, не пожалей Юзут-Арыг! Знай, что все слова ее сотканы из лжи и обмана, коварства и подлости. Но не убивай ее! Не оскверняй своих рук прикосновением к болотной нечисти. Оторви от утеса скалу и привяжи ее к тонкой шее Юзут-Арыг, а потом брось зту нечисть в болотную топь, чтобы она захлебнулась в родной ей смрадной трясине. Но не думай, отважный храбрец, что, покончив с Юзут-Арыг, ты одержал окончательную победу. Горе и беда сами собой не покинут просторов твоей благодатной и щедрой земли. Ты должен разорить дотла гнездовье злобных врагов, освободить всех рабов и вернуть их к родным очагам. Лишь после этого ты сможешь выполнить свой сыновний долг. Твой отец, гордый богатырь Хулатай, опутанный злыми чарами Юзут-Арыг, лишился рассудка. Не жалей его, Албании! Не жалость поможет несчастному Хулатаю. Лишь страдания вернут ему разум и человеческий облик, утраченный им. На плоской черной горе, там, где скрывается лучезарное солнце, стоит огромный котел. В нем вечно кипит смола, подогреваемая огнеликим светилом, дарующим жизнь. Брось в этот котел несчастного Хулатая, и в страшных мучениях он обретет разум. И тогда сбудется все, о чем мечтал твой дед, мудрейший из мудрых богатырь Албыган. Ты, потомок славных героев, храбрец Албанчи, станешь главою каждому роду, всех одаришь одеждой и кровом, и на земле твоей каждый жеребенок вырастет скакуном и каждый обездоленный сирота будет непобедим в бою.

Так пела мудроречивая Чарых-Кеёк.

Молча слушал ее Албанчи. Каждое слово вещуньи запало в его не знающее страха сердце, каждое слово беззвучно повторяли его уста.

А когда смолк голос прекрасноликой красавицы, она, подняв к небу руки и обратив лицо к плавающему в прозрачной лазури солнцу, вновь превратилась в светлокрылую кукушку и, взмахнув легкими крыльями, поднялась ввысь, чтобы в далекой безоблачной дали стать вечно юной утренней звездой.

Долго смотрел ей вслед Албанчи, а потом, взяв за руку Килин-Арыг, произнес:

— Ну вот и снова наступил час расставания! Дорога жизни вновь зовет меня в бой! Прощай, Тюн-Хара! Прощай, мой верный Алтын-Теек, и ты. дорогая жена моя Килин-Арыг! Прощай, щедрая сердцем Алып-Хан-Хыс! Пусть вечно горит очаг в ваших юртах, его доброе пламя будет всегда согревать меня, и сладкий запах дыма родных костров всегда укажет мне дорогу назад. Я пойду по следу врага, и если за шесть долгих лет не подам о себе вести, значит, не суждено мне было выполнить свой долг перед предками и потомками.

Так сказал Албанчи и, превратившись в быстроногого серого волка, побежал в сторону багрового заката, полыхавшего, как пламя таежного костра.

Запах гари преследовал его по пути. Повсюду, куда ни кидал он взор, горела земля, обезглавленные тела несчастных невольников валились вдоль пыльных дорог.

Все увидел и все запомнил бегущий в сторону багряного заката не знающий усталости храбрец Албании. Сердце сжималось в груди при виде страданий отчей земли. Чужое горе стало своим горем и, обжигая душу, заставляло бежать все вперед и вперед по страшным следам Юзут-Арыг.

Вот уже за спиной Албании осталась безлюдная степь с невысокими курганами, на которых восседали гордые красавцы орлы, а совсем близко, за черным уступом скалы, слышался нарастающий гул безбрежного моря.

На песчаном берегу сидела коварная дочь Юзут-Арыг — Хара-Нинчи. А рядом стоял всклокоченный богатырский волк Ах-Пёри, пытаясь сбросить со своей спины злобную сестру Хара-Нинчи — Очы-Сарыг, которая цепкими руками держалась за белую как снег гриву, била его по бокам своими кривыми волосатыми ногами.

На острых, точно лезвие стального меча, камнях, крепко связанная по рукам и ногам, лежала несчастная Хан-Чачах, с мольбою глядя на бессильного ей помочь Ах-Пёри. Белогривый волк стоял как вкопанный и не двигался с места. Он рычал, скаля клыки, и упирался мохнатыми лапами в желтый сыпучий песок.

Спрятавшись за громадным уступом черной скалы, Албании резко тряхнул плечами и превратился в бедного оборванного пастушонка с пестрым ремнем в руках.

Осторожно выглянув из-за укрытия, он стал медленно приближаться к свирепым дочерям Юзут-Арыг и, подойдя на расстояние всего лишь одного шага, обратился к суровой Очы-Сарыг:

— Эк-кей, нерадивый всадник, почему, ухватившись за гриву быстроногого волка, ты не можешь сдвинуться с места? Позволь, я помогу тебе! Я знаю язык таежной живности и могу заставить любого когтистого зверя и крылатую птицу стать послушнее самого ручного пса.

Ах-Пёри сразу признал голос своего хозяина, но не подал вида и зарычал еще громче и крепче уперся лохматыми лапами в сыпучий песок.

— Эк-кей, незнакомый голодранец, — отвечала Очы-Сарыг, сверкая раскосыми глазами, — коль ты так добр, помоги несчастной страннице. Научи меня волчьему языку, и мы с сестрой тронемся дальше по дороге добра. Мы уже несколько долгих дней никак не можем заставить это тупое животное передвигать лапами.

— Ну что ж, я выручу тебя, — ответил пастух и незаметно свернул свой волшебный ремень. — Отдай мне шарик, который ты держишь в руке, тогда я заговорю на зверином языке и упрямый волк подчинится мне. Не отдашь шарик — останешься на этом пустынном берегу, пока разбушевавшиеся волны не смоют тебя в море. Решайся, не то я передумаю.

Долго упиралась Очы-Сарыг. Сюда повернется — смеется, туда повернется — плачет: никак не решится расстаться с волшебным шариком. Наконец она протянула пастушонку руку.

— На, держи этот никчемный шар за левый бок, а я буду держать за правый.

Этого только и ждал Албанчи. Схватив могучей рукой чудесный шарик, он тотчас сбросил пастушьи лохмотья и вновь принял облик удалого богатыря. Взмахнув волшебным ремнем, он наотмашь ударил коварную Очы-Сарыг. Как подкошенная рухнула к ногам Албанчи дочь проклятой Юзут-Арыг и еще долго извивалась на песке, словно ядовитая змея, у которой перебит хребет.

И снова поднял свой волшебный бич юный алып и с размаху хлестнул Хара-Нинчи. Надвое рассек жалящий бич черное тело убегавшей в страхе болотной нечисти, и черная кровь, как кипящая смола, смешалась с волной и исчезла в морской пучине.

Развязав несчастную Хан-Чачах, Албанчи крепко прижал ее к груди и тихо сказал:

— Возвращайся к родным очагам, сестра моя, любимая Хан-Чачах! А я снова буду держать свой путь по следу врага, и если за шесть долгих лет не подам о себе доброй вести, значит, не суждено мне было выполнить наказ нашего деда, славного богатыря Албыгана. Прощай, дорогая моя Хан-Чачах, иди на восход солнца, в пути не задерживайся, и пусть всегда на дорогах твоей жизни сопутствует тебе щедрое счастье и великая радость!

С этими словами юный богатырь потер белоснежную гриву Ах-Пёри волшебным шариком, и быстроногий волк, неся на спине не знающего страха Албанчи, помчался в сторону багряного пламени заката.

Семью семь — сорок девять раз пронесся Ах-Пёри над землей. Никого на пути не встретил — ни зверя когтистого, ни птицы крылатой. Многих горных вершин касались его мохнатые лапы, много полноводных рек перескочил он не переводя дух, пока не достиг болотного ханства кровавоглазой Юзут-Арыг.

Запах зловонной гнили ударил в ноздри Ах-Пёри, перепуганные лягушки трусливо попрятались в вязкой тине, злобно шипящие змеи торопливо заползли в свои глубокие норы при виде спешившегося богатыря.

Когда Албанчи откинул облепленный смрадным илом полог жилища, крышей которого была зеленая трясина, он увидел Юзут-Арыг. Она сидела на кошме, покрытой болотной жижей, обнимая Хулатая.

От гнева лицо юного алыпа сделалось красным, как таежный пожар, а от горя лик его стал белее белоснежной шапки тасхыла. Глаза его сверкали огнем, лоб покрылся потом.

Будто настигнутый погоней зверь, глядела злобная великанша на храбреца Албанчи. Прищурив косой левый глаз, скосив кривой правый глаз, она протянула к нему тонкие волосатые руки и, словно обрадовавшись нежданной встрече, заговорила:

— Что привело тебя к нашему очагу, сын любезного сердцу моему славного Хулатая? Счастье или черная беда идет по твоим следам? Почему лицо твое горит, как пламя таежного пожара, и белеет, как белоснежная шапка тасхыла? Или ты не признал своего любимого отца, который нашел радость и покой на дне болотного ханства? Оставь за порогом нашего жилища печаль и тревогу, садись рядом с нами, и ты забудешь все земные дела и заботы!

— И ненавижу тебя, исчадие мрака и безумия! — гневно закричал Албанчи, и от громоподобного голоса его рухнули гнилые стены и за дрожал весь трясинный мир Юзут-Арыг. — Я убью тебя, порождение смрада и лжи!

И Албанчи наотмашь ударил Юзут-Арыг волшебным ремнем.

Помутнели лягушачьи глаза грозной великанши, бессильно повисли волосатые руки, от боли скривился огромный рот, величиною с горную расщелину.

— Пощади меня, доблестный герой! Подари мне жизнь, и в награду я дам тебе все, что ты пожелаешь! — жалобно запищала Юзут-Арыг. — С моей помощью ты будешь сильнее самых великих ханов и станешь владыкой всего верхнего и нижнего мира!

— Я не желаю слушать тебя и осквернять свои уши звуком твоего мерзкого голоса! Змея никогда не признает своей кривизны! Сейчас ты найдешь свою смерть! Пришел твой последний час!

С этими словами Албанчи крепко затянул левой рукой волшебный ремень, правой рукой привязал к тонкой шее Юзут-Арыг две огромных каменных глыбы, поднял черную великаншу до самого дна неба и швырнул в середину болотной топи.

И сразу затвердела зыбучая трясина и покрылась зеленотравым ковром, усеянным голубыми и красными цветами, а там, где упало бездыханное тело ненавистной людям Юзут-Арыг, застыли навечно две голые остроконечные скалы, у подножия которых прячутся от добра и света лишь стаи одичавших собак и голодных волков.

И стало тихо… Но вдруг послышался топот могучих ног. Албанчи обернулся и увидел бежавшего к нему полоумного Хулатая.

— Негодный паршивец! Куда подевал ты мою любимую жену? — истошным голосом орал он. — Верни мне ее, не то я убью тебя и досыта напьюсь твоею поганой кровью! Ты слышишь меня? Отвечай, пока глаза твои различают солнце и луну!

И снова метнул свой волшебный ремень славный алып, но не дли того, чтобы сразить несчастного отца и отправить его в вечный холод нижнего мира.

Словно гибкий аркан, послушный воле храбреца, опутал волшебный ремень беспомощного Хулатая, и он медленно опустился на землю у ног прискакавшего на зов юного богатыря покорного Хара-Хулата.

Албанчи привязал обессилевшее тело отца к крупу коня, взял под уздцы доверчиво склонившего гривастую голову Хара-Хулата и направился в сторону скалистого хребта, где на плоской черной горе дымился котел с кипящей смолой.

Точно туча, предвещавшая начало грозы, клубился густой пар над громадным котлом. Жаркие лучи огнеликого светила поддерживали слепящее пламя костра, и треск раскаленных углей доносился до самого подножия горной гряды. Темная смола пенилась и бурлила, как пенится и бурлит быстроструйная река, перекатываясь через каменистый порог.

Албанчи поднял на руки связанного Хулатая и, глядя в его помутневшие испуганные глаза, промолвил:

— Несчастный отец мой! Крутые дороги жизни завели тебя в омут болотной нечисти, и ты лишился разума, забыл, что такое справедливость и доброта, ты бросил вызов людям, которым обязан самой жизнью, ты нарушил законы предков. Только испытав страшные мучения, ты обретешь разум и теплоту сердца! Не думай, что я не жалею тебя, обрекая на великие испытания. Я знаю, какая пытка и боль ожидают тебя. Но сыновняя любовь сильнее постыдной жалости! Я верю, что ты вновь обретешь человеческий облик, станешь доблестным алыпом, достойным нашего славного людского племени!

Так сказал Албанчи и бросил Хулатая в огромный котел с черной бурлящей смолой.

Кипит в горячей смоле непокорный сын Албыгана, и никто не протянет ему руку помощи и не обронит слезу. Лишь верный Хара-Хулат одиноко стоит в стороне, понурив гривастую голову и оглашает округу тоскливо-пронзительным ржанием.

А на холодном камне, отвернувшись от дымящегося котла, сидит Албанчи, и сыновнее сердце его разрывает щемящая боль. Но юный богатырь преодолеет ее и дождется, когда животворные лучи огнеликого солнца, поддерживающие жар костра, уступят порыву прохладного вольного ветра и на вершине плоской и черной горы появится его отец Хулатай, который, пережив страдания и муки, обретет светлый ум и доброту сердца.

Смотрит налево славный алып и видит, как черный дым медленно ползет по склонам крутого перевала; смотрит направо и видит огромную скалу, медная вершина которой сверкает ярче самого солнца.

Обхватил Албании могучими руками острый выступ каменной глыбы. Рванул раз — не смог сдвинуть с места; дернул еще раз — зашаталась скала, а на третий вырвал ее и, высоко подняв над собой, воткнул медной вершиной в рыхлую землю.

Из черного мрака ущелья, разверзшегося у самых ног Албанчи, послышались сдавленные голоса тысячи тысяч несчастных невольников, томившихся в заточении у кровожадной великанши Юзут-Арыг. Оборванные, изможденные, с лицами цвета талого снега, они тянули руки к своему спасителю, приветствуя доблестного богатыря.

— Моя победа! — громко вскричал Албанчи. — Слушайте, люди! Солнце свободы вновь взошло над вашей землей. Смело выходите из холодной тьмы, ставьте белые юрты на просторах вольных степей, гоните стада на зеленотравые луга. Ваша земля отныне и навеки принадлежит вам и ни один злодей не осмелится нарушить покой вашего благодатного края. Много дней и много ночей шел я по следу человеческого счастья. Горе и беды, слезы и кровь обездоленных сирот открыли мне тайну людской мечты о земле, где никогда не опадают листья и не вянет трава, где царит вечный мир и никто не знает, что такое война и голод, нищета и неволя. Смотрите, люди, над вашими головами раскинулась даль голубого неба, щедрая степь дарит вам неоглядный ковер сочных трав — богатый корм для быстроногих скакунов и тучных баранов; полноводные реки и прохладные ручьи несут свои воды, чтобы на ваших землях не было изнуряющей засухи и мора; скалистые горы дарят вам железо и медь, чтобы вы смогли заковать своих воинов в непроницаемые кольчуги и дать им в руки мечи, способные повергнуть любого врага. Я выполнил свой долг перед вами, и теперь путь мой лежит в родной край — край белоснежных златоглавых юрт, где покоится прах моих предков, где у подножия неприступного Кирим-тасхыла звонко катит свою теплую, как кровь, воду никогда не замерзающий ручей Хан-Харасуг.

Так говорил Албании. И едва кончил он свою речь, из толпы, покинувшей мрак холодного ущелья, раздался голос бывшей рабыни проклятой Юзут-Арыг, лунноликой красавицы Ак-Баш:

— Неужели ты не узнал меня, юный храбрец Албании? Мы не грелись с тобой у одного очага, но в трудную минуту ты нашел во мне верного друга. Я знала и верила, что тебя ожидает дорога счастья и славу ты добудешь в правом бою! Ты победил. Разорвал тяжкие оковы неволи и принес свободу людям, у которых глаза как звезды, а душа как чистый родник! Спасибо тебе, богатырь, — это говорю я, твоя верная подруга Ак-Баш, и мой голос — это голос несчастных рабов, которым ты подарил свободу.

— Я узнал тебя, Ак-Баш, — со слезами на глазах сказал Албании. — На крутых дорогах жизни не всегда встретишь верного друга, и горе тому, кто забудет или предаст его. Я навечно сохраню добрую память о тебе, прекрасная Ак-Баш!

Высоко подняв над головой волшебный ремень, как бы приветствуя и прощаясь с людьми, вкусившими счастье свободы, Албанчи подошел к медной горе и начертал на ней вещие слова назидания потомкам:

ДРУГ ВСЕГДА НАЙДЕТ НА НАШЕЙ ЗЕМЛЕ ЛЮБОВЬ И ПРИЮТ.

НЕДРУГА ОЖИДАЕТ СМЕРТЬ, ПРЕДАТЕЛЯ — ИЗГНАНИЕ И ЗАБВЕНИЕ НАВЕКИ!

… Быстрее самого быстрого ветра мчался на верном Ах-Пёри гордый победой Албанчи. Ни резвоногий марал, ни преследующий добычу снежный барс не смогли бы догнать юного богатыря.

Но не страх наступал на пятки белогривому волку и не трепетное желание уйти от погони заставляло его все убыстрять и убыстрять свой бег. Дым родных очагов манил Албанчи, и это чувство передавалось его преданному четвероногому другу, словно вихрь пролетавшему над горами и реками, степью и вечнозеленой тайгой.

А когда за крутым перевалом показалась наконец долгожданная земля предков, Албанчи слез со спины Ах-Пёри и, прислонившись к сосне, стал пристально всматриваться туда, где небо сходится с землей в узкой полоске горизонта, из-за которого медленно выползало огнеликое светило.

Родная земля… Как все здесь изменилось. Снежная шапка Кирим-тасхыла поднялась так высоко, что казалось, подпирает собой голубую небесную твердь, ласковый ручей, никогда не замерзающий Хан-Харасуг, стал могучей широкой рекой, вечнозеленый ковер необозримой тайги покрыл землю, и лишь на просторных полянах, словно стаи белых лебедей, вернувшихся после долгой зимовки, раскинулись тысячи тысяч юрт, близ которых мирно паслись стада тучных баранов да табуны степных скакунов.

Шел богатырь Албанчи по знакомой тропе, которая вела к белоснежной златоглавой юрте, где шесть долгих лет ждала его, томясь в горькой разлуке, прекрасноликая Килин-Арыг.

И вот на исходе шестого года у границ стойбища появился победитель черных сил, уничтоживший ненавистную людям Юзут-Арыг.

Высоко подняли плетки выехавшие навстречу богатыри, приветствуя героя, точно сама тайга тянувшимися к солнцу ветвями ласково встречала воина-освободителя.

Радости и счастью, казалось, не будет конца. И когда торжественный пир был в самом разгаре, издалека вдруг послышался торопливый, все приближающийся топот могучих копыт.

Это гордый алып Хулатай верхом на преданном Хара-Хулате спускался с черной плоской горы. Он спешился, откинул полог белоснежной юрты и, опустив плеть, остановился на пороге.

— Я вернулся к теплу родного очага, — тихо сказал убеленный сединой богатырь. — Немало горя и бед причинил я земле моих предков. В тяжких страданиях и жестоких муках открылась мне правда: разум шире самого широкого моря, а знания выше самых высоких гор. Я знаю, что годы мои улетели, словно стая белокрылых лебедей, которые скрылись в небесной голубизне и никогда уже не вернутся назад, как не потекут вспять воды реки, слившиеся с пучиной безбрежного моря. Я стар, и глаза мои ослабели, и, оглянувшись назад, я вижу лишь собственную тень. Мне не под силу теперь объезжать и стеречь границы родного края, потрясая могучим смертоносным мечом, и не мне суждено стать главою каждому роду, пешему дать коня, а бездомному кров. Это сделаешь ты, сын мой, неустрашимый алып Албанчи, — надежда и гордость моя и людей необъятной земли справедливого Албыгана!

Так сказал Хулатай, которому крутые тропы судьбы открыли тайну человеческого счастья.

Молча выслушали старого богатыря все присутствующие на торжественном пиршестве. И никто не проронил ни слова.

Тогда Албанчи подошел к отцу, который, потупив голову, стоял у порога, обнял его и усадил рядом с собой по правую руку. И всем стало ясно: сын не забыл тяжких грехов отца, но простил его, потому что Хулатай стал жертвой обмана и безумия.

Праздничный пир продолжался. Веселье и песни не умолкали, близ златоглавой юрты на зеленотравой поляне юные богатыри состязались в силе и ловкости, а лунноликие красавицы любовались отвагой и удалью своих женихов.

Вдруг за большим золотым столом воцарилась тишина смолкли пес ни и шутки и все с ожиданием смотрели на поднявшегося во весь свой огромный рост отважного Тюн-Хара. Он протянул Хулатаю красную чашу с айраном и громко произнес:

— Я прошу, чтобы прекрасная Хан-Чачах, сестра Албанчи. стала женой нашего верного и любимого друга Алтын-Теека и чтобы дети их продолжили славный род мудрого Албыгана.

— Да будет так! Пусть приумножится род моего отца, доблестного альта Албыгана, нашедшего смерть в неравном бою с кровавыми недругами. Да свершится моя воля! Я отдаю тебе в жены мою любимую дочь — прекрасноликую Хан-Чачах, щедрый сердцем Алтын-Теек!

Но тут сидевший у самого края золотого стола угрюмый шаман злобно сказал:

— Как можешь ты, умудренный жизнью Хулатай, слушать сына презренного Хан-Миргена? Смотри, вон он стоит, гнусный трус Хан-Мирген, выглядывает из-за полога юрты и боится переступить порог жилища, которое он осквернял, помогая врагам.

И тогда встал Албанчи, головой касаясь потолка белоснежной юрты, и закричал так, что хмурый шаман от страха повалился на спину:

— У тебя толстое брюхо, но ты не паук; ты — кровопийца, но не комар! Ты, презренный шаман, пришел опоганить праздничный пир и оболгать моего верного друга Тюн-Хара. Ты хочешь предать забвению все его доблестные дела только потому, что его отец, Хан-Мирген, задул пламя наших очагов и пепел его развеял по ветру! Ты подобен воробью, который чирикает и думает, что дает добрые советы. Тюн-Хара сам ответит тебе! Слово за тобой, мой верный друг! Говори, Тюн-Хара!

Тюн-Хара положил ладонь на рукоять стального меча и, глядя на бледное лицо высунувшегося из-за полога Хан-Миргена, сказал:

— Ты прав, Албанчи! Каждый отвечает за себя и за свои дела, хороши они или дурны, но на помете одного паршивого коня может поскользнуться весь табун! Я знаю, что среди нас не найдется ни одного алыпа, который бы согласился осквернить свои руки, лишив жизни предателя. Ведь как ни руби змею, она все равно будет схожа с ящерицей. Страшная кара свершилась: мой отец, трус и предатель Хан-Мирген, забыт всеми!

Медленно опустился полог златоглавой юрты. Хан-Мирген трусливой рысцой побежал в сторону черного перевала и вскоре скрылся за скалистым уступом, похожим на оскаленную пасть голодного волка.

Никто не посмотрел ему вслед, никто не вспомнил о нем, и никто ни разу не произнес больше его презренного имени.

А пир продолжался. Алтын-Теек, сидя рядом со своей невестой Хан-Чачах, беззаботно смеялся; Албанчи радостно перешептывался с Килин-Арыг; хлопотливая Алып-Хан-Хыс ставила на золотой стол всё новые и новые яства; Алтын-Арыг старалась развеселить Тюн-Хара, и лишь Чи-бек-Арыг заметила, как тихо встал из-за праздничного стола ее муж Хулатай и незаметно вышел из юрты.

Черное дно безоблачного неба было усыпано серебристыми блестками мерцающих звезд. Тронутая легким порывом теплого ветра, мирно шелестела листва деревьев всех ста пород. Бледный лик луны скрылся за снежновершинным хребтом Кирим-тасхыла. Ласковый Хан-Харасуг катил свои воды к далекому морю, и только приглушенный плеск его волн нарушал тишину мирно спящего стойбища потомков славного рода могучего Албыгана.

Хулатай мерным тяжелым шагом подошел к золотой коновязи, у которой стоял его верный Хара-Хулат. Потрепал слабой старческой рукой гриву богатырского скакуна, снял седло с его широкой спины, отвязал от вбитого в землю столба и, с печалью глядя в его добрые карие глаза, тихо проговорил:

— Прощай, мой преданный друг! Вольный простор степей зовет тебя в дальнюю даль, где небо сливается с землей, а земля с небом! Все травы на цветущих лугах будут твои, все воды прохладных рек и ручьев — тоже твои! Скачи, не ведая тяжести седла, не стаптывая острых копыт, не подчиняясь властной воле строптивого хозяина! Пусть счастье и радость свободы всегда будут идти по твоим следам. Прощай, Хара-Хулат!

Отпустив верного коня, Хулатай снял с пояса стальной меч, положил на холодную землю.

— Не раз обнажал я тебя, смертоносный клинок, и разил непокорных врагов, — сказал седовласый богатырь. — Но когда могучая сила моя не внимала голосу разума, я не щадил ни друзей, ни близких по крови. Теперь обессилевшая рука моя не коснется твоей витой рукояти, и ты будешь ждать того часа, когда один из моих потомков будет достоин владеть тобой, внушая страх и ужас врагам! Прощай, мой старый и верный друг!

Потом убеленный сединой Хулатай сбросил свой железный панцирь и положил его рядом со стальным клинком.

— Ты прикрывал мою грудь, защищая от вражеских копий, отражал удары пик и мечей, ты честно служил мне, и я благодарен тебе! И если сердце мое ранили стрелы обмана, бесчестия и безрассудства, то в том моя, а не твоя вина! Прости меня, мой верный товарищ! Хозяин твой навсегда расстается с боевыми доспехами — лета уж не те, да и сила не та! Но ржавчина и пыль веков не сможет тронуть железный панцирь славного богатыря — придет время и грудь героя будет надежно прикрыта тобой! Прощай навсегда, верный защитник богатырского сердца!

Так говорил гордый Хулатай, перед которым открылись ворота вечного холода безлунного мира…

Говорят, что было это в начале начал, когда вздыбившийся снежновершинный хребет Кирим почти достигал небесного дна, а у подножия его звонко катил свою теплую, как кровь, воду горный ручей Хан-Харасуг.

Это было в начале времен, когда могучий алып Албанчи стал главою каждому роду, всех одарил одеждой и кровом, сироту воспитал богатырем, пешему дал скакуна, и на землях его, простиравшихся от белого до черного моря, люди с глазами, как звезды, и душою, как чистый родник, не знали ни войн, ни страданий, ни горя.

И эта древняя быль дошла до наших времен и под звуки семиструнного чатхана звучит и поныне как память о вечной славе и бессмертии героев, которым открылась тайна человеческого счастья.

Конец

1

Айран — кисломолочный напиток.

Content

Юрий Розенблюм
О чём пела золотая кукушка
Повесть по мотивам хакасских народных сказаний

Под звуки чатхана

Глава первая О том, как превратился в камень юный богатырь Хулатай, и о том, как погиб его отец, старый Албыган

Глава вторая О том, как Чарых-Кеёк оживила своего брата Хулатая, а его невеста превратилась в красный камень

Глава третья О том, как хитрец Хан-Мирген выкрал окаменевшую невесту Хулатая и повстречался с болотным страшилищем — кровавоглазой Юзут-Арыг

Глава четвертая О том, как у могучего Хулатая и его жены — прекрасноликой Чибек-Арыг родился сын, которого украл Хан-Мирген, и о том, как хитроумная невольница Ак-Баш спасла плененного кровожадной Юзут-Арыг маленького богатыря, сына Хулатая

Глава пятая О том, как к Хулатаю вернулся разум и он сразился с болотной нечистью Юзут-Арыг, и о том, как два юных богатыря, сын Хулатая и сын Хан-Миргена, в поисках счастья отправились в дальний поход

Глава шестая О том, как, выполнив наказ старших, два юных богатыря получили имена и сын Хулатая стал называться Албанчи, а сын Хан-Миргена— Тюн-Хара

Глава седьмая О том, как Албании и его друг Тюн-Хара победили коварного злодея Хара-Мооса и его сестру великаншу Чил-Хара

Глава восьмая О том, как дочери кровожадной великанши Юзут-Арыг выкрали чудесный шарик и волшебный посошок Албанчи, а сам богатырь нашел смерть в неравном бою с болотным страшилищем

Глава девятая, и последняя О том, как вещая кукушка вернула к жизни богатырей, павших в неравном бою с Юзут-Арыг, и на землю Албанчи пришло счастье

1