Елена Артамонова

Исповедь Дракулы

ОТ АВТОРА

Князя Дракулу знают все, но в то же время мало кому известна подлинная судьба этого человека – слишком много легенд и домыслов окружают его имя. Мифы завораживают, однако ни одна выдумка не может сравниться ни по накалу страстей, ни по «закрученности сюжета» с жизнью настоящего Влада Воеводы. Потому в моем романе мало вымысла: все его главные герои – реальные исторические личности, а цитируемые документы XV века взяты из научных работ известных историков. Особенно интересны письма, написанные самим Дракулой и практически неизвестные современному читателю за пределами Румынии.

Интерес к Дракуле велик. Его имя ассоциируется с темными силами зла, однако мало кто задает себе вопрос, в чем же конкретно виновен Влад Дракула. В вампиризме? Думаю, никому не придет в голову серьезно говорить о восставшем из гроба мертвеце, а если рассматривать образ зловещего кровопийцы как нарицательный, то он вообще не имеет никакого отношения к валашскому князю. Дракулу «превратили» в вампира только в конце XIX века, а до того, на протяжении четырех столетий, не существовало ни одного фольклорного предания, где Дракула представал бы в образе упыря.

Другое обвинение, выдвинутое против князя, звучит более серьезно. Дракулу привыкли называть одним из самых жестоких правителей средневековья, великим извергом, истребившим за время своего правления десятки тысяч человек. Это обвинение базируется на трех якобы независимых источниках: германских первопечатных брошюрах и некоем германском же анонимном манускрипте, свидетельствах венгерского летописца Антонио Бонфини и русской «Повести о Дракуле». Все перечисленные произведения во многом сходны между собой, что и позволило некоторым историкам сделать вывод, будто они имеют дело с независимыми источниками в разных странах, рассказывающими об одних и тех же реальных событиях. Однако эту точку зрения опровергает сопоставление времени и обстоятельств появления текстов. Нетрудно проследить, что все порочащие Дракулу рассказы восходят к венгерскому королевскому двору и лично королю Матьяшу, любившему рассказывать заезжим иностранцам о своем пленнике, много лет находившемся в венгерской тюрьме. Кстати обстоятельства странного ареста Дракулы ярче всего описал Антонио Бонфини: «Король перешел Альпы, как говорят, для того, чтобы освободить из рук турок Дракулу /…/Придя туда, он, не знаю по какой причине, ибо никто вполне этого не понял, захватил Дракулу в Трансильвании, другого же Дракулу (Раду Красивого, младшего брата Влада – авт.), назначенного в эту провинцию турками, вопреки всеобщему ожиданию, утвердил: этого же привел в Буду пленником и держал десять лет в заточении». На самом деле причина ареста была банальна. По свидетельству того же Бонфини, Матьяш получил от папы Пия II сорок тысяч гульденов на проведение крестового похода, но не использовал эти деньги по назначению и переложил вину за сорванный поход на своего вассала Дракулу, заодно обвинив его во всех смертных грехах.

«Исповедь Дракулы» – это не только подробный рассказ, освещающий все периоды жизни Влада Воеводы, но и книга-расследование, на страницах которой представлена реконструкция действий короля Матьяша, намеренно оклеветавшего князя. Предвижу, что мой роман может вызвать полемику и показаться достаточно спорным, однако, работая над произведением, я опиралась на труды таких известных авторов, как Р. Флореску, Н. Иорга, Я.С. Лурье, И. Богдан, Б. Кымпина, используя документальные свидетельства, представленные на страницах их научных исследований. Различие состоит лишь в том, что я иначе интерпретировала эти факты, сделав на их основе выводы, часто не совпадающие с мнением историков и противоречащие сложившейся за последние сто лет тенденции демонизации образа Дракулы.

Так кем же был на самом деле Влад Дракула – героем или злодеем? Решайте сами…

Елена Артамонова

Часть первая. Донос

1462 год

Трансильвания, замок Кенингштейн, 26 ноября 1462 года

За узким оконцем бушевало осеннее ненастье. Порывы злого ветра, проникавшие сквозь щели оконного переплета, заставляли трепетать пламя свечи, неровным светом озарявшей просторную комнату. Несмотря на поздний час, человеку за столом было не до сна. Перед ним лежал чистый лист бумаги и несколько в досаде сломанных перьев. После долгого раздумья мужчина подался вперед, обмакнул перо в чернила и… застыл неподвижно, вновь усомнившись в целесообразности принятого решения – лично обращаться за помощью к Ватикану было рискованно, поскольку это могло вызвать гнев и без того рассерженного венгерского короля.

Задумавшись, князь машинально обхватил лоб ладонью и тут же поморщился – прикосновение к недавно затянувшемуся шраму причиняло сильную боль. В больших темно-зеленых глазах мелькнуло раздражение. Все складывалось совсем не так, как он планировал, с каждым днем дела шли все хуже, а причиной тому были – глупость, корысть и страх окружавших его людей.

Мужчина вновь склонился над бумагой, и золотистый свет свечи озарил его лицо. Князь был молод, силен, обладал привлекательной внешностью. Высокий лоб, лежавшие правильными дугами брови, длинный тонкий нос с красиво очерченными ноздрями, завитые по последней моде усы и длинные локоны, падавшие на плечи, выдавали в нем аристократа, привыкшего в любой ситуации следить за своей внешностью и держаться с подобающим его происхождению достоинством. Но не тонкие надменные черты делали незабываемым лицо князя – взгляд выразительных глаз, в которых отражалась буря эмоций и незаурядный ум, западал в душу каждого, кто встречался с этим человеком.

Так и не написав ни строчки, князь переломил еще одно перо, откинулся на спинку кресла, созерцая трепетный огонек свечи. А дождь за окном шумел все громче, ветер пел на разные голоса, пророча новые беды и несчастья…

Неспавшего суровой осенней ночью человека звали Влад Дракула[1]. Он был тем самым Дракулой, что осмелился бросить вызов Османской империи, впервые за много лет атаковав грозного врага на его территории. Он был тем Дракулой, что едва не убил, а затем обратил в бегство самого Мехмеда Завоевателя, заставив его убраться с валашской земли. Он был тем, кого прочили в освободители святого града Константина… Но теперь удача отвернулась от князя, а следовавшие одно за другим предательства друзей и соратников повергали в отчаянье. Лишившись своей армии, Влад вынужден был бежать в Трансильванию, где его ждал могущественный союзник – венгерский король Матьяш Корвин, пусть и с опозданием, но все же пришедший на помощь Валахии. Поддержка Венгрии в корне меняла ситуацию, и теперь вместо неравного противостояния между маленькой Валахией и Османской империей военная кампания могла стать началом крестового похода, главной целью которого многие, в том числе и сам Влад, видели освобождение Константинополя. Таковы были надежды…

Действительность оказалась иной. В начале ноября находившийся в Брашове Матьяш принял своего вассала, но встречу эту трудно было назвать приятной – впрочем, валашский князь и не надеялся на теплый прием. Несмотря на то, что летом Влад совершил невозможное и в одиночку остановил превосходящую в несколько раз по численности турецкую армию, он все же проиграл войну, и никакие аргументы, объясняющие поражение, не могли изменить этого факта.

С тех пор как, перейдя Карпаты, Влад остановился в Турну-Рошу, минул почти месяц бесплодных переговоров с венгерскими посланниками – король явно тянул время, преследуя свои, пока не ясные князю цели. И вот недавно Матьяш изъявил желание вновь лично поговорить со своим вассалом, назначив встречу в замке Кенингштейн, находившемся недалеко от Брашова. Медлить было нельзя, словно спохватившись, король настаивал на срочном приезде Влада, упрекая его в намеренном затягивании переговоров. Взбалмошность и дурной характер юного правителя не являлись ни для кого секретом, поэтому князь проигнорировал резкие выпады в свой адрес, обрадовавшись тому, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки.

Покидая Турну-Рошу, Дракула взял с собой сына, посчитав, что рядом с ним маленький Влад будет в большей безопасности, нежели оставшись в приграничной крепости. Во главе довольно большого вооруженного отряда князь без промедленья двинулся в путь, но в Кенингштейне его ожидал неприятный сюрприз – настаивавший на срочной встрече Матьяш отсутствовал, и никто не знал, когда он соблаговолит приехать в замок. Ожидание затягивалось. После нескольких суток полной неопределенности измученный неизвестностью и не знавший, как быть Влад решился написать в Ватикан, – лично обратившись к папе Пию II, инициировавшему и финансировавшему так пока и не состоявшийся крестовый поход.

Письмо давалось с трудом. После ранения князя часто мучили головные боли, усиливавшиеся в ненастье, он никак не мог сосредоточиться и должным образом, в соответствии с этикетом, изложить свои мысли на бумаге. Ночь подходила к концу, а перед Дракулой по-прежнему лежал чистый лист бумаги. Сквозняк убивал свечу, она быстро таяла с одного бока, воск горячими слезами падал на стол…

Тихий, почти неуловимый шорох насторожил Влада. Он стремительно выскользнул из-за стола, схватил лежавший тут же на скамье меч, с которым в последнее время не расставался ни на минуту. Возможно, тревога была ложной, но сейчас, когда враги князя почувствовали его слабость, они могли нанести удар при первом же удобном случае. Дракула напряженно вслушивался в тишину ночи, нарушаемую лишь стуком водяных капель да шорохом трепавшихся на ветру ветвей. Слух не обманул князя – за дверью, ведущей в коридор, послышались тихие шаги и позвякивание оружия. Привычно легшая в ладонь рукоять меча придавала уверенность. Влад почувствовал себя намного спокойней, чем минуту назад, – теперь, когда будущее сводилось к коротким минутам боя, все стало простым и ясным. Князь умел и любил воевать, в самой сумасшедшей, безумной резне он не испытывал страха, с упоением отдаваясь азарту битвы. В бою не было места сомнениям, враг был врагом, а целью – победа. Его появление на поле боя внушало трепет, неистового Влада боялись все, и мало кто рисковал вступить с ним в единоборство.

Дверь распахнулась с грохотом, разбившим тишину ноябрьской ночи. В дверной проем было мало что видно, но Дракула заметил отблески факелов на латах находившихся в коридоре воинов. Вот толпа вооруженных людей расступилась, и в комнату вошел коренастый воин с огромными рыжими усами. Это был начальник служивших Матьяшу чешских наемников Ян Жискра, еще вчера считавшийся возможным союзником Дракулы. Удар пришел не оттуда, откуда ждал его Влад – венгерский король до сих пор не входил в число его врагов.

Князь отступил на несколько шагов назад. Несмотря на то, что пришедшие за ним наемники были храбрыми и жестокими воинами, он и не думал сдаваться. Что бы ни затеял Матьяш, Влад не собирался покорно исполнять его волю. Шансы были где-то пятьдесят на пятьдесят. В соседней комнате находилась вооруженная охрана князя – надежные, проверенные люди, вместе с которыми он мог бы вырваться из любой западни. Стоило только Владу подать знак, как хрупкая тишина сменилась бы звоном металла, а каменный пол обагрили потоки крови. Страшная резня в замкнутом пространстве комнаты могла начаться в любую секунду. Глаза князя сверкнули огнем:

– Что вам надо?

Вместо ответа Жискра немного отступил, пропуская в комнату еще двух участников ночной драмы. Рослый богемец держал мальчика лет восьми, приставив к его горлу нож. Несмотря на испуг, похожий на Влада мальчонка не плакал, не пытался вырваться, лишь с ужасом, широко раскрытыми глазами смотрел на отца, понимая, что его жизнь зависит сейчас от решения этого единственного близкого ему человека.

– Отец… – почти беззвучно прошептал он.

Дракула боялся за сына, потому и не решился оставить его в Турну-Рошу, взял с собой, думая, что сумеет защитить мальчика, но тем самым подставил под удар и себя, и ребенка. Черная полоса измены и предательства еще не закончилась, и вот маленький Влад[2] попал в руки его врагов.

– Ты арестован по приказу его величества, короля Матьяша, – твердо произнес Жискра. – Брось оружие, князь, и следуй за нами.

Серебристое лезвие касалось нежной детской кожи. Их взгляды встретились, словно сцепились между собой. В огромных глазах мальчика плескалась отчаянье и мольба.

Клинок со звоном упал на каменный пол, и от этого звука вздрогнули все присутствовавшие в комнате.

– Делай, что должен, «союзник». Я в твоей власти, – Влад Дракула шагнул навстречу наемникам.

Трансильвания, замок Бран, 28 ноября 1462 года

Находившийся неподалеку от Кенингштейна замок Бран был важным стратегическим объектом, контролировавшим Рукэрский проход между Валахией и Трансильванией. Возведенная на обрыве и уходящая вглубь скалы тайными коридорами небольшая, но отлично укрепленная крепость являлась таможенной заставой, где размещался трансильванско-венгерский гарнизон. Прежде Влад не раз проездом бывал в Бране, но сейчас замок показался ему не таким, как обычно – зловещим, похожим на тюрьму. Перед глазами мелькнули пологие, поросшие лесом горы – деревья уже облетели, и потому склоны казались черными, а высокие ели напоминали устремленные в облачное небо башни… Впечатление было мимолетным – тусклый дневной свет померк, его сменил желтоватый полумрак горящих факелов. Идти по узкой, прорубленной в скале лестнице потайного хода было трудно, мешали цепи на ногах и постоянные толчки в спину поднимающихся сзади охранников. Дракула страдал не столько от физических неудобств – князь был выносливым, закаленным человеком, большую часть жизни проведшим в походах и умевшим не замечать неприятности, больше всего Влада мучило ощущение несвободы и беспомощности. Тяжелые цепи, сковывавшие руки и ноги, те побои, которые он уже успел получить от развеселых головорезов Жискры, не шли ни в какое сравнение с сознанием того, что он, князь Валахии, оказался в таких унизительных условиях. Все это напоминало ему события далекой юности, о которых Дракула старался не вспоминать, но прошлое возвращалось в виде растиравших запястья железных браслетов и грубой брани толкавшего в спину охранника.

Несмотря на то, что солнце было довольно высоко над горизонтом, из-за пасмурной погоды в комнате горели свечи. За столом сидел Томаш Бакоц – неприметный чиновник тайной канцелярии венгерского короля, участвовавший во всех раундах бесплодных переговоров и раздражавший Влада подчеркнутым раболепством и льстивостью. Теперь взгляд Бакоца был холоден и надменен. Он пристально, не мигая, смотрел на стоявшего посреди комнаты пленника, в уголках губ чиновника угадывалась легкая усмешка. Пауза затянулась, и постепенно Дракула начал испытывать гнев, – вот так стоять перед этим человеком было унизительно. Но, смирив гордыню, князь попытался сосредоточиться на главном – почему его арестовали? Какие обвинения мог предъявить ему Матьяш? Этот вопрос не давал ему покоя с первой минуты ареста, но пока Влад не мог найти ни одной веской причины, объяснявшей действия венгерского короля.

– Воевода Ладислаус Дракула, ты обвиняешься в государственной измене и заговоре против короля Матьяша.

– Что?!

– Не стоит оправдываться, у нас есть неоспоримые доказательства твоей вины.

– Это какая-то ошибка, – Влад сумел быстро взять себя в руки, заговорив уверенно и спокойно. Какова бы ни была истинная причина происходящего, он должен был не поддаваться эмоциям, взвешивать каждое свое слово, – я всегда был и остаюсь верен его величеству, преданно служу ему.

Бакоц поднялся со своего места, подошел к князю. Влад уверенно выдержал взгляд маленьких змеиных глазок. Он уже понял, что кто-то из врагов решил очернить его в глазах Матьяша и подбросил королю анонимку. Странно было другое – почему Матьяш всерьез отнесся к доносу и устроил спектакль с арестом и цепями. Король, а особенно его матушка, прекрасно понимали, что более верного союзника, нежели Дракула, им не сыскать, ведь политическая ситуация складывалась так, что князь Валахии был обречен верно служить семье Хуньяди. Томаш Бакоц помахал перед лицом Влада листами бумаги:

– А что твоя милость скажет относительно этих писем? В них ты прямо говоришь о том, что намереваешься свергнуть нашего короля.

– Я не писал никаких писем и не представляю, о чем идет речь.

– Ах, господин воевода, какой же ты лживый и лицемерный человек! Как можно обманывать нашего благороднейшего короля! Он так ценил тебя, называл любимым и преданным другом, доверял как самому себе, а ты предал его! Я прекрасно помню день восьмого ноября, когда мы продолжали переговоры о вступлении Венгрии в войну! Именно восьмого ты с такой страстью доказывал преданность его величеству, и в тот же день – кто бы мог подумать – тобою были написаны такие письма! Как, господин воевода, ты мог переметнуться на сторону султана?!

– Я не понимаю, о чем идет речь. Если тебя не затруднит, господин Бакоц, хотя бы ознакомь меня с содержанием этой фальшивки.

– Должно быть, у твоей милости провалы памяти! Хорошо, я напомню содержание написанных тобою писем. Одно из них адресовано турецкому султану, второе – Штефану Молдавскому. Ты просишь у султана прощение и…

– Мехмед бежал от меня, как побитая собака! Мне бы и в голову не пришло просить у него прощения, но даже если бы это произошло, я бы не мог рассчитывать на примирение, – задета честь султана, и он бы никогда не вступил в переговоры со мной. К тому же он сделал выбор в пользу воеводы Раду, и любые мои просьбы о прощении стали бы гласом вопиющего в пустыне. Это абсолютно нелогично и нелепо. Такое мог выдумать только человек, совершенно не разбирающийся в политике.

Дракула оправдывался, хотя и понимал, что никакое красноречие не смогло бы переубедить человека, желавшего видеть его виновным. Но все же молчание могло выглядеть как признание собственной вины, а потому князю приходилось доказывать очевидное. Бакоц терпеливо слушал его речь, кивал головой, словно выражая согласие, но затем невозмутимо произнес:

– Тем не менее ты, господин воевода просил у султана прощения, унижался перед ним и в качестве примирения обещал отдать туркам Трансильванию и даже Венгрию! А еще захватить в плен его величество короля Матьяша!

– А тиару его преосвященства Пия II? Ее я не обещал султану? – не выдержал этого издевательства Влад.

– У тебя были и такие планы?

– Довольно. Где письма?

Бакоц услужливо протянул листки. Сковывающая руки цепь была короткой, затрудняла движения. Дракула бегло просмотрел письма, вернул их чиновнику.

– Эти письма написаны по латыни, не моей рукой и не подписаны. Такая фальшивка не может служить доказательством вины.

– А чем плоха латынь?

– Она неуместна. Если бы я действительно намеревался писать этим господам, то обратился бы к султану на греческом, а к Штефану на славянском языке. Тот, кто сфабриковал эту фальшивку, абсолютно не заботился о правдоподобии! Я требую встречи с королем! Мы с его величеством вместе посмеемся над этой историей.

Движение руки Томаша Бакоца было почти неуловимым, но зоркий взгляд наемника засек его, и жест послужил руководством к действию, – последовавший затем удар в челюсть был сокрушительным, однако Влад все же сумел устоять на ногах. Это был невысокий, но крепкий, тренированный мужчина, обладавший огромной физической силой. Его глаза вспыхнули яростью, но длинные ресницы скрыли обжигающий огонь.

– Я требую встречи с королем, – вновь проговорил он.

Следующего удара Дракула уже ждал. Он был скован по рукам и ногам, почти не мог двигаться, и все же сумел уклониться от стремительно приближавшегося к его лицу волосатого кулака. Промахнувшись, наемник по инерции подался вперед, и Владу удалось опустить сомкнутые в замок ладони на его загривок. Кандалы увеличивали силу удара, который и без того стал смертельным. Прежде чем упасть под ударами вбежавших в комнату стражников, князь успел сбить с ног еще одного наемника. Потом Дракулу пинали ногами рассвирепевшие охранники, пока не прозвучал негромкий голос Томаша Бакоца:

– Довольно. Мы еще не закончили разговор. Подведите его поближе.

Два стражника подхватили Влада под руки, подтащили к столу, за которым восседал Бакоц. По лицу пленника струилась кровь:

– Я не писал этих писем! И требую встречи с королем!

– Знаешь, господин воевода, твои доводы были весьма аргументированными. Действительно, имеющиеся в нашем распоряжении документы выглядят неубедительно. Прямо скажу – обвинение вздорное, но есть способ придать ему значимость, ведь главный недостаток этих писем в том, что на них не стоит собственноручная подпись князя Валахии Влада Воеводы. Но это можно исправить. Вот перо, чернила – подпиши письма, и ты предстанешь перед судом. Наш король прославился по всей Европе своим великодушием и гуманностью – раскайся в содеянном, господин воевода, признай свою вину, моли о милосердии, и монарх непременно помилует тебя. Ссылка, жизнь в каком-нибудь отдаленном замке под домашним арестом – единственное, что тебе грозит. Со временем все забудется, все станет по-прежнему… И потом, между нами говоря, тебе, твоя милость, некуда идти. Твой брат придет за твоей головой, твой любящий кузен поддержит его в этом начинании. Тебя спасет только гостеприимство его величества. Подпиши письма, и неприятности останутся позади.

Все оборачивалось хуже, чем мог предположить Влад вначале. То, что происходило с ним сейчас, могло происходить только с ведома короля, а значит, Матьяш, вопреки здравому смыслу, был заинтересован в его аресте.

– Я не стану подписывать себе приговор. Вы ничего от меня не добьетесь. Я требую встречи с королем.

Бакоц устало махнул рукой, взял злополучные бумаги и направился к выходу. На пороге он остановился:

– Ладислаус Дракула, ты подпишешь письма. Непременно. Это только вопрос времени. И моли Бога, чтобы твоей персоной не заинтересовалась инквизиция. Уведите его.

Узкая лестница с крутыми ступенями вела в подвалы Брана, в глухое подземелье, надежно скрывавшее свои тайны. Оказавшись на голом полу темницы, князь окончательно осознал, что с той роковой ночи ареста для него началась другая жизнь. И теперь единственной целью Влада стало выжить, а для этого он не должен был позволить сломить себя.

Трансильвания, Медиаш, 12 декабря 1462 года

Венгерская армия, во главе с блистательным, прозванным льстецами «Справедливейшим» королем Матьяшем, возвращалась из Трансильвании домой, так и не вступив в бои с турецким войском, но захватив в плен своего верного союзника Влада Дракулу С переменой мест для пленника ничего не менялось, везде – и в Бране, и в Брашове, и здесь, в Медиаше, было одно и то же: источающие могильный холод стены, бесконечные требования подписать сфабрикованные письма и боль, которую было трудно, но необходимо выдерживать. Впрочем, пока подручные Матьяша не смели пытать пленника по-настоящему – знатное происхождение в какой-то степени защищало валашского князя от рук палачей. Все эти первые, самые страшные дни после ареста, когда человек еще не может смириться со своей судьбой, когда отчаянье захлестывает душу, а потеря свободы кажется непоправимой катастрофой, Дракула молился, думал и вспоминал. Он молил Господа даровать силы вынести все испытания, стремился постичь подлинные мотивы своего ареста, а порой невольно переносился в прошлое, и образы минувшего на время затмевали страшную действительность, окружавшую его.

В Медиаше королевского пленника, вопреки обыкновению, разместили не в подвале, а в высокой башне, и впервые со времени ареста, на какой-то миг Влад почувствовал себя ближе к свободе. Все дело было в узком оконце, сквозь которое виднелись крыши домов и горы, окружавшие город. Небо было серым, в воздухе парили редкие снежинки, некоторые залетали в зарешеченное окно-бойницу и падали Владу на лицо. Если бы он мог, то, наверное, до бесконечности смотрел на это небо, но после вчерашних побоев ноги сильно опухли, и долго стоять на одном месте было нелегко. Пришлось вернуться на подстилку в углу у дальней стены. Звякнули цепи. Все было похоже на затянувшийся кошмарный сон, и порой князю начинало казаться, что это происходит не с ним, а с кем-то посторонним, принявшим его имя и судьбу. Последнее время обстоятельства складывались так, что Влад Дракула вполне мог оказаться в турецкой темнице, но он никак не рассчитывал на венгерское «гостеприимство». Почему же Матьяш Корвин предал его? Из-за страха вступить в полномасштабную войну с Османской империей? Вполне вероятно, что он вел тайные переговоры с султаном и получил гарантии безопасности в обмен на арест Дракулы и признание Раду Красивого князем Валахии. Или все произошло из-за денег? Молодой король постоянно нуждался в деньгах… Он думает, что блеск золота может затмить его незнатное происхождение, поставить в один ряд с представителями правящих династий Европы. Сорок тысяч гульденов, ассигнованные папой на сорванный крестовый поход – большие деньги, а еще в распоряжении Матьяша оказалась валашская казна, которую Дракула увез с собой, покидая княжество. Что ж, если так, юный король шел по стопам своего отца, не брезговавшего грабежом в землях своих союзников.

Кулаки сжались сами собой. Приступ ярости, как огонь солому, охватил душу. «Мне нужна свобода – Матьяш не имел права бросать меня в тюрьму! – думал неподвижно сидевший у стены Дракула, за внешней бесстрастностью которого скрывалась буря эмоций. – Сколько дел осталось незавершенными, сколько проблем надо решить! Выбраться отсюда, избавиться от оков, жить, как жил прежде… За что? Несправедливо, глупо, преступно удерживать меня здесь! Глупый мальчишка сам не знает, что делает – только я могу защитить его королевство, а он рубит сук, на котором сидит… Абсурдно! Несправедливо!»

Темница была не самым подходящим местом для проявления гнева, но князь не мог совладать с яростным желанием выбраться отсюда. Всего лишь стена отделяла его от свободы, и если бы удалось сломать ее, сокрушить разбитыми в кровь кулаками, жизнь вернулась бы снова, и все стало бы, как прежде… Нет, не стена – людское вероломство и глупость… За что? Ответа не было.

Будущее страшило, но даже больше собственной судьбы Дракулу волновала участь сына. Князь часто вспоминал лицо мальчика во время их последней встречи в замке Кенингштейн. Влад станет настоящим мужчиной… Ни после смерти матери, погибшей на его глазах, ни во время тяжелейшего перехода через Карпаты он ни разу не заплакал, держался так, как и подобает настоящему мужчине, князю, наследнику престола. А ведь мальчонке еще не исполнилось восьми лет. Он в одночасье стал сиротой, потеряв мать и отца, остался один среди врагов. Венгры воспитают его в своей вере, попытаются сделать покорной марионеткой, исполняющей чужую волю. Княжеские дети в цене – им сохраняют жизнь, держат как птиц в позолоченной клетке. Так было и с отцом Дракулы, и с ним самим, так будет и с Владом…

Прошлое обладало странной силой. Оно вовлекало в водоворот минувших лет, отбрасывая назад, к началу пути. Мысли о сыне сменились воспоминаниями о собственном детстве, Влад забылся, перестав ощущать холод каменных стен и тяжесть цепей, как наяву увидев горячее солнце Сигишоары. Воспоминания о раннем детстве были обрывочными, но очень яркими, словно осколки разбитой мозаики. Мать Дракулы умерла, когда ему не исполнилось и двух лет, и в памяти не осталось ничего, связанного с ней. Иногда Владу начинало казаться, что он помнит прикосновения ее рук, ее глаза, но потом князь понимал – это самообман, детская фантазия, заменявшая реальные воспоминания. А вот родительский дом в Сигишоаре отлично отпечатался в памяти. Тогда он казался мальчику огромным, как целый мир. Владу запомнилось как старший брат Мирча водил его в главный зал, показывая украшавшие стены росписи и рассказывая невероятные истории об изображенных на них людях. Мирча пугал братишку, а потом и сам холодел от страха под неподвижными взглядами нарисованных на стенах воинов, и мальчики выбегали на улицу, едва не попадая под копыта толпившихся во дворе всадников, счастливые тем, что снова могли видеть небо и такой знакомый, четко вырисовывающийся на фоне неба шпиль расположенной рядом с домом башни. Мирча, который был старше Влада на три года, и кормилица, простая румынка по имени Олтя, выхаживавшая мальчика после смерти матери, стали первыми людьми, чьи образы отчетливо запечатлелись в его памяти. Отца братья видели редко, и он представлялся Владу таинственным воином, сошедшим с фрески из главного зала.

Отец Мирчи и Влада Влад Дракул был одним из незаконнорожденных сыновей валашского господаря Мирчи Старого, прямого потомка воеводы Басараба[3], а в жилах их бабушки текла кровь знатного венгерского аристократа Томаджа, владевшего землями северной Трансильвании и озера Балатон. Отец провел юность при дворе императора Сигизмунда[4], куда Мирча Старый отправил его в залог дружеских отношений со «Священной Римской империей». Юноша не мог пожаловаться на условия, в которых находился, – он очень многое узнал, общаясь с интересными людьми, получил отличное образование, здесь же познакомился с Яношем Хуньяди… Однако, когда он попытался покинуть двор Сигизмунда и бежать в Польшу, его поймали и вернули обратно, – несмотря ни на что, сын Мирчи Старого был пленником, не вольным распоряжаться своей судьбой. Дракул верно служил императору и за это получил пост командующего пограничными войсками в Трансильвании, ставка которых находилась в Сигишоаре, в том самом доме, где и родились Мирча с Владом. Поэтому первыми воспоминаниями мальчиков было бряцание оружия и блеск доспехов постоянно приезжавших в дом вооруженных мужчин. О своей матери Влад почти ничего не знал, отец никогда не говорил о ней с сыновьями, и братьям приходилось довольствоваться рассказами Олти. Кормилица говорила: мать мальчиков происходила из знатной семьи и удивляла своей красотой. Вместе с отцом они были великолепной парой, вызывавшей восхищение у всех, кто их видел. Олтя не раз повторяла, что Бог дал Владу глаза его матери…

Каждый представитель княжеской семьи имел право на валашский престол, а потому, когда после смерти Мирчи Старого началась ожесточенная схватка за власть, Влад Дракул принял в ней активное участие. Для победы необходимо было заручиться надежными союзниками, ведь все князья в Валахии приходили к власти либо с помощью венгерской, либо турецкой стороны. Незадолго до рождения своего второго сына, в начале 1431 года, Дракул вступил в созданный Сигизмундом «Орден Дракона» – полумонашеское-полувоенное братство, призванное защищать семью императора и бороться с неверными. Так Влад, сын Мирчи, получил прозвище Дракул. Оно перешло и к его сыновьям. Младшего Влада прозвали Дракулой, то есть – сыном Дракона, а недоброжелатели ухитрились переделать прозвище в – «сына Дьявола». Все из-за созвучия слов: на румынском drac – дьявол, и это напоминает слово dragon.[5] Впрочем, Дракула никогда не судил отца за то, что тот принял столь странное имя. Как бы не называли его люди, Влад всегда стремился вести себя достойно, чтобы не запятнать честь своего рода, ведь правда состояла не в словах, а в делах, и если Дракон призван был служить Богу, значит, так и должно было быть.

Дракул получил формальное назначение на должность валашского князя, однако благословение Сигизмунда еще не означало открытую дорогу к трону. Претендент продолжал искать способы захвата власти, а его малолетние сыновья радовались жизни, не подозревая о заботах взрослых. Несмотря на то, что Дракул был наполовину венгром и большую часть жизни провел в Германии, своих детей он воспитывал в православной вере. Возможно, это была предусмотрительность, – в Валахии католик никогда бы не сумел получить власть, тем более – удержаться на троне. Олтя была первой, кто научил Влада молиться, и мальчика охватывал благоговейный восторг, когда он всматривался в строгие, но прекрасные лики святых. В доме имелась своя маленькая церковь, однако в раннем детстве Влад никогда не посещал большие православные храмы, ведь Сигишоара была католическим городом. А мимо католических церквей мальчик проходил с опаской и испугом, ему казалось, там творится что-то страшное и неправильное. Огромные здания подавляли своей величиной, и мнилось, будто под темными сводами притаились все грехи и соблазны, способные погубить невинную душу. Сколько лет – бушующих страстями, кровавых, смутных, отчаянных – минуло с той поры, но Влад Дракула ясно помнил чувство благодати, снизошедшее на него, когда он, маленьким мальчишкой, впервые перешагнул порог кафедрального собора в Тырговиште. Помнил как слезы сами собой потекли из его глаз, а душа, покинув телесную оболочку, устремилась к самому Богу, – но это случилось позже, после переезда семьи Дракула в Валахию.

За два года до того, еще в Сигишоаре произошло очень важное событие, потрясшее мальчиков – отец привел в дом новую жену. Ею оказалась сестра Богдана Мушата – друга Дракула, впоследствии ставшего князем Молдовы. Влад был слишком мал, а потому принял ее без тени протеста. Иногда мальчик даже представлял себе, что Анна – его мать, и ему становилось хорошо, когда женщина трепала его по волосам. А вот Мирча, которому тогда исполнилось семь лет, пытался убежать из дома, за что был сурово наказан отцом, однако даже после экзекуции долго не желал признавать Анну. Но Господь дал ей кротость и терпение – мудрая женщина сумела сделать так, что дети полюбили ее. Потом родился Раду – очаровательный малыш, которого все называли золотоволосым ангелочком. Впрочем, Влад не разделял восторгов окружающих. Как только Раду немного подрос, вся ответственность перешла на среднего брата – он должен был заботиться и опекать младшего братишку, в то время как Мирча все больше времени проводил с отцом, и все чаще звучали слова: «Однажды парень станет наследником престола».

Иногда Влад почти ненавидел Раду, который таскался за ним по пятам, мешая участвовать в мальчишечьих забавах, – всякий раз, когда Влад собирался отправиться куда-либо со своими товарищами, малыш, словно якорь, повисал на его руке, смотрел в лицо огромными небесно-голубыми глазами и лепетал что-то на непонятном языке карапузов. И Влад вынужден был возиться с ним, играя в его детские игры, сплавлять по ручью кораблики-шишки, строить крепости из камешков и песка. Однажды, незадолго до отъезда из Сигишоары, произошел случай, изменивший отношение мальчика к младшему брату. Шустрый карапуз очень рано, еще до года научился ходить, и с этого момента удержать его на одном месте было просто невозможно. Выйдя из дома, Раду бодро зашагал по самому центру мостовой, когда раздался страшный грохот – лошадь, спускавшаяся по одной из улиц, понесла, и теперь груженная скарбом телега мчалась прямо на малыша. Позже Влад и сам не мог сказать, как удалось ему преодолеть разделявшее их расстояние, но в последний миг ему все же удалось выдернуть Раду из-под копыт испуганной лошади. Тогда Влад здорово разбил колени, но лежа на мостовой, не замечал боли – мальчик прижимал к себе онемевшего от испуга братишку, впервые почувствовав насколько тот ему дорог.

Вскоре Дракул покинул Сигишоару. Старший Влад добился своей цели – он стал князем Валахии, и теперь его семья должна была жить в столице княжества Тырговиште, во дворце, построенном самим Мирчей Старым. Столица потрясла сыновей нового князя – Тырговиште напомнил им город из сказок, которые любила рассказывать Олтя. Поражало воображение несметное число церквей и часовен, необычная, совсем не такая, как в Сигишоаре архитектура, великолепные сады, разбитые возле княжеского дворца и домов знатных бояр. В городе имелась целая сеть связанных между собой прудов, где можно было удить отличную форель и множество других развлечений, которыми Владу с Мирчей так и не удалось как следует попользоваться. Все время было занято учебой. Мирча начал свое обучение еще в Сигишоаре, а теперь этим предстояло заняться и Владу. Дракул хотел, чтобы его дети, наследники престола, имели прекрасное образование, ничем не уступавшее европейскому, а возможно, даже превосходящее его. Сам он, живший при дворе императора Сигизмунда, знал толк в таких делах. Многие боярские семьи отправляли своих сыновей на учение в Константинополь, но отец пожелал, чтобы образование его отпрысков не отличалось от западного, ведь Валахия граничила с Трансильванией, а через нее и с остальной Европой, и дети князя Валахии должны были чувствовать там себя свободно. Потому он нашел для сыновей достойного учителя. Им стал один старый, как Мафусаил, но очень образованный и начитанный боярин, знавший, как казалось мальчишкам, ответы на все самые каверзные и сложные вопросы.

Лишь повзрослев, Дракула понял, как заботился о сыновьях отец, как много сделал для их образования и как важны были полученные в детстве знания. Старый учитель особое внимание уделял изучению языков, ведь без этого невозможно было обходиться политическому деятелю. Влад с Мирчей учили славянский – официальный язык в княжестве, латынь, необходимую для дипломатических корреспонденций, изучали основы итальянского и французского, продолжали совершенствовать свои знания немецкого и венгерского языков, с которыми познакомились еще в Трансильвании. А еще им приходилось зубрить церковное и светское право, историю и другие науки, необходимые будущим князьям. Мирча учился сосредоточенно и целеустремленно, он уже видел себя помощником отца, в будущем – соправителем княжества, а Владу, хотя науки давались легко, больше нравились спортивные тренировки. Огромное удовольствие доставляла ему верховая езда. Конь слушался малейшей команды юного наездника, кажется, даже мысли, они становились единым целым с этим сильным стремительным существом, и мальчик посылал скакуна вперед, заставляя делать почти невозможное. Порой Влад очень рисковал, несколько раз сильно разбивался, вылетая из седла, но это только разжигало азарт, заставляло вновь и вновь повторять неудавшиеся трюки. А еще было фехтование, плаванье, стрельба из лука, братья учились пользоваться любым оружием, изучали приемы рукопашного боя, правила рыцарских турниров. Кроме всего этого постоянно велись нудные занятия по этикету и манерам, вгонявшие в тоску и Мирчу, и Влада. Но отец говорил, что не хочет краснеть за своих сыновей, и они старались оправдать его доверие и на этом поприще…

Лицо сидевшего у дальней стены человека просветлело. Воспоминания возвращали свободу, и хотя тело находилось в мрачной и холодной башне, возвышавшейся посреди Медиаша, душа перенеслась в дальние дали залитого солнечным светом детства. Дракула чувствовал сладкий запах прекрасных цветов в садах Тырговиште, видел безмятежное синее небо. В памяти явился учебный поединок с Мирчей, Влад ощутил радость и гордость от того, что в руке впервые оказался настоящий, а не деревянный меч, увидел блеск солнца на клинках. Бой получился коротким – Мирча в два счета обезоружил брата. Выронив меч, Влад поскользнулся, упал в траву, и большие синие колокольчики раскачивались прямо у него перед глазами. Кажется, они звенели… Все происходило будто сейчас, вот только лицо Мирчи застилала густая дымка, и Дракула никак не мог разглядеть сквозь нее черты брата.

Первая беда, нарушившая безмятежную жизнь княжеских детей, пришла вместе с осенними холодами. В тот день трое мальчишек с напряжением ждали, гадая, что же происходит на женской половине дворца. Они знали, что Анна должна подарить им братика или сестренку. Время шло, и даже маленький Раду не хотел ложиться спать, ожидая, что будет с его мамой. Когда Влад увидел мрачное лицо вышедшей из комнаты Олти, то понял – случилось нечто нехорошее. Предчувствие не обмануло: маленькая девочка, сестренка Раду родилась мертвой, ее задушила обмотавшаяся за шею пуповина. Анна не надолго пережила свою дочь – послеродовая горячка убила ее за неделю. Когда Влад стоял у постели умирающей женщины, заменившей ему мать, то чувствовал, что готов разреветься, как несмышленый ребенок, но все же сумел сдержать слезы – ведь мужчины не плачут.

После похорон Анны отец помрачнел. Сыновья думали, что это связано со смертью жены, однако во всем была виновата политика. Валахия всегда находилась между двух огней, между двух сильных государств, каждое из которых считало ее своим вассалом, однако ничего не делало для ее защиты. Князья вынуждены были лавировать между Сциллой и Харибдой, сближаясь то с одной, то с другой стороной, уметь находить равновесие, баланс сил, выгодный для княжества. В этом и состояло важное, наиболее сложное искусство управления страной.

Дракул верно служил Сигизмунду, но после смерти императора положение в Венгрии стало нестабильным, и ему пришлось идти на союз с Османской империей. Так продолжалось до тех пор, пока в Трансильвании не пришел к власти новый воевода Янош Хуньяди. Хуньяди и Дракул хорошо знали друг друга, они познакомились при дворе Сигизмунда, вместе участвовали в военных операциях. Янош приобрел известность еще во время гуситских войн, безжалостно истребляя еретиков. Возможно, он был хорошим воином, но корысть и стремление к наживе порой заставляли его действовать вопреки совести, а иногда – и здравому смыслу. Его солдаты грабили все, что попадалось на пути, даже когда двигались по землям союзников. Янош был крут, скор на расправу и обладал большой армией – с таким воеводой трудно было спорить. Он потребовал от валашского князя разорвать отношения с Портой[6] и стать союзником Трансильвании. Однако Дракул заявил, что будет соблюдать нейтралитет, не вмешиваясь в ход событий.

Печальные последствия этого решения не заставили себя долго ждать. Весной сорок второго года войска Мезид-бея пересекли Валахию, беспрепятственно проследовав в Транс-ильванию. Поход оказался неудачным – турецкие войска были разбиты под Сибиу, а сам Мезид-бей погиб. Янош был взбешен и, разгромив османов, двинулся на Валахию, намереваясь сместить непокорного князя и поставить на его место воеводу Баса-раба, принадлежавшего к враждебной Дракулу семье Данешть, также имевшей права на престол.

Положение стало критическим. Когда Дракул сказал, что впереди всех ждет дальняя дорога, юный Влад просто не мог поверить в такой поворот событий. Его отец был князем, которому повиновались все знатные бояре, он вершил суд, его решения становились законом, и вдруг он, как преступник, тайком удирал из княжества, спасая свою жизнь. Тогда Влад еще был слишком мал, чтобы понять как эфемерна и непрочна власть валашских князей. Путь изгнанников лежал в Турцию…

Звон ключей прервал воспоминания. Прошлое казалось таким близким, реальным, но тихое позвякивание железа где-то в конце коридора мгновенно вернуло узника в сегодняшний день. Перед глазами вновь возникли неоштукатуренные стены камеры, забранное толстыми прутьями оконце. Тюремщики приближались. Сердце стучало все громче, заглушая шум шагов. Дракула понимал – сейчас его снова поведут на допрос, начнут выбивать необходимое им признание. Ощущение собственной беспомощности было невыносимо. Князь инстинктивно подался назад, вжался спиною в холодную стену, ожидая того момента, когда откроется дверь. Там, в коридоре, медлили, палачи отлично знали, что испытывают их жертвы в такие минуты… Влад стиснул кулаки и со словами молитвы на устах приготовился встретить очередное выпавшее на его долю испытание.

1463 год

Ватикан

«Если со смертью тела гибнет душа, как ошибочно полагал Эпикур, слава ничем не способна ей помочь: если же она живет и после освобождения от телесного бремени, что утверждают христиане и вместе с ними благороднейшие философы, то либо испытывает горькую участь, либо соединяется со счастливыми духами. Но в несчастье ничего не приносит наслаждения, даже слава, а совершенное счастье блаженных не умножается хвалою и не уменьшается хулою смертных. Почему же тогда мы так стремимся к славе доброго имени?..»

Взгляд скользнул по рукописи, поднялся выше, на миг остановившись на драгоценных фландрских коврах, украшавших стены, переместился на высокие своды, мерцающие позолотой фресок. Понтифик задумался. Скупой луч зимнего солнца упал на пурпурный бархат облачения, выхватил из полумрака профиль немолодого обрюзгшего человека с длинным носом, вздувшимися на висках венами, большими выпуклыми глазами и тонким, плотно сжатым ртом. На этом лице оставили свои следы пороки и болезни, сопровождавшие бурную, полную интриг и соблазнов жизнь.

Недолго пробыв в задумчивости, папа вновь обратился к предисловию своих мемуаров, оценивая, насколько он приблизился к совершенству формы, сколь удачно складываются в неповторимый узор полнозвучные латинские слова. Пий считал красноречие главным своим оружием и верил, что для того, кто владеет этим даром, в жизни поистине нет преград. Его собственная судьба тому подтверждение, – думал ли прославленный поэт Энеа Сильвио Пикколомини, когда император Фридрих III возлагал на его чело венок поэта, что, спустя не так уж много лет, он сменит этот венок на папскую тиару и станет главой церкви?[7] Поистине, неисповедимы пути Господни…

Но сущность человека оставалась прежней, вне зависимости от того, какое положение он занимал. Папа Пий II, так же как и поэт Пикколомини, не мог не писать – с юных лет он привык доверять свои сокровенные чувства и мысли бумаге, жить в собственном мире, сотворенном его же пером. Ныне, став главой Римской церкви, он задумал создать мемуары «Записки о достопамятных деяниях», в которых рассказывалось и о его жизни, и о важнейших политических событиях, достопримечательностях, увиденных во время долгих странствий, обо всем, что в той или иной мере волновало его душу. Обычно папа диктовал свои заметки писцу, почти не редактируя готовый текст, однако собирался серьезно проработать начало книги, ее первые строки были очень важны, ведь именно по ним судил читатель о мастерстве автора. Здесь Пий демонстрировал свое непревзойденное красноречие, умение изъясняться сложными, но безукоризненно выстроенными фразами. С самого начала, только-только задумав «Записки», он решил писать о себе в третьем лице – такая форма повествования позволяла отказаться от вынужденной скромности суждений и прямо высказывать то, что понтифик думал об окружающих и о значении собственной личности. Пий начал работать над «Записками» летом прошлого года, на данный момент они уже состояли из нескольких книг, но это было лишь началом огромного труда. Взгляд вновь скользнул по строкам предисловия:

«Покуда Пий II живет среди нас, его порицают и осуждают, когда угаснет, его же будут прославлять и о нем будут тосковать, тогда как он будет уже недосягаем. После его кончины утихнет зависть, и когда сгинут суетные чувства, расстраивающие рассудок, возродится истинная слава и определит Пию место среди знаменитых первосвященников…»

Пий отодвинул исписанные листы. Действительно, ему было вовсе не безразлично, каким предстанет он в глазах потомков, сумеют ли они по достоинству оценить его заслуги. Пока все складывалось против Пия. Он почти чудом стал понтификом, и хотя это событие произошло еще в 1458 году, град критики не утихал и по сей день. «Неужели мы посадим на место Петра поэта и будем управлять церковью по законам язычников?» – вопрошали враги нового папы римского. Ему не могли простить его прошлое, авторство фривольных произведений, дружбы с гуманистами, антипапой Феликсом[8] и германским императором Фридрихом[9]. Хищная свора в красных мантиях только и ждала, когда понтифик оступится, чтобы разорвать его на части. Взойдя на папский престол, Пий первым делом возвестил Европе об опасности, угрожавшей ей, и пытался убедить христианских правителей объединить их усилия против османов. На соборе, созванном в Мантуе в 1459 году, присутствовали депутаты многих стран, уже вступивших в боевые действия или только подвергавшихся угрозе вторжения. Там раздавались пламенные речи, говорилось о бедствиях, которые терпели христиане под гнетом неверных. Эмоций было много, как и пустых слов, сотрясавших воздух. Сам папа активно выступал против равнодушия тех, на кого Бог возложил защиту христианства, доказывая, что правители разных стран должны забыть о разногласиях и недоверии друг к другу, дабы объединиться в борьбе с общим врагом. Он собирался возобновить крестовые походы, сделать то, что не удалось папе Евгению IV, настойчиво призывал к единению христиан в борьбе с турецкой опасностью. Против такой точки зрения никто не возражал, но вот уже минуло три года, а результаты папских усилий трудно было назвать плодотворными. Для финансирования крестового похода требовались деньги, и после долгих раздумий Пий все же повысил налоги, чем вызвал большое недовольство граждан Рима. Из-за финансовых проблем начало похода пришлось откладывать несколько раз, и вот стало известно, что султан опередил крестоносцев, напав на Валахию. Пий подумал, что ему следовало прислушаться к страстным мольбам валашского князя, еще зимой умолявшего как можно скорее объединить силы христиан для решающего удара. Но папа принял решение о сборе денег только в начале мая, когда султан во главе огромной армии уже выступил из Константинополя, намереваясь покарать непокорную Валахию, и участь маленького княжества была практически предрешена. Теперь турецкая армия стояла у границ Трансильвании…

Папа отложил рукопись, поднялся из-за стола, прохаживаясь по комнате. Мысли о сиюминутной политической ситуации убили вдохновение, вернув на грешную землю. На самом деле положение было очень серьезным, и только он – наместник Бога на Земле, папа Пий II, мог защитить христианский мир от нависшей над ним угрозы. Но как?

Вошедший в папские покои молодой прелат доложил о полученном из Буды[10] донесении. Весть была долгожданной. Пий с несвойственной его возрасту и положению быстротой поспешно вскрыл письмо, начал читать. С каждой минутой его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Вести из венгерской столицы были недобрыми.

– Что случилось, откуда пришли дурные новости?

Давний друг понтифика, кардинал Николай Кузанский[11], входил в покои папы запросто, без приглашений, словно в те старые добрые времена, когда они весело проводили время в философских беседах, состязаясь в красноречии, пили доброе вино и любили красивых женщин. Пий не ответил, не поднял головы, сосредоточенно вчитываясь в донесение папского посланника.

– Что случилось? – повторил кардинал, нарушая недоброе молчание.

– Модрусса сообщает об аресте Дракулы. Венгерский король схватил его, обвинив в тайной переписке с султаном. Говорят, что Дракула обсуждал с Мехмедом возможность захвата Матьяша.

– Я бы назвал это неудачной шуткой.

– Мне не смешно, Николай. После похода валашского князя на территорию оккупированной турками Болгарии этой зимой, после его блестящей победы и освобождения христиан, казалось, что в Европе появился лидер, способный вести в бой крестоносцев и даже, кто знает, – освободить Константинополь. Среди правителей других стран нет никого, кто действительно умеет воевать с турками. Короли трусят, короли заняты интригами, они пируют, когда их дом горит. Дракула иной – он четко осознает свои цели и готов мертвой хваткой повиснуть на горле врага. Султан боится его. Мехмед и Дракула – равные противники, они стоят один другого. Так я, во всяком случае, полагал до последнего времени… – Пий умолк, сообразив, что по инерции слишком горячо защищает валашского князя.

– Да, я помню всеобщий восторг по поводу побед князя этой крошечной Валахии. У нас жителей его страны начали называть draguli в честь их бесстрашного князя. Толпа легко восторгается и так же легко проклинает. Тогда мне действительно казалось, что произошло невозможное. Мало кто решился бы напасть на Османскую империю, а Дракула сделал это в одиночку и, как ни странно, одержал довольно значительную победу. Он считается непримиримым борцом с османами. И что же теперь, когда последовал ответный удар, он сдался и перешел на сторону султана?

– Получается, так. Проблема состоит в том, что его можно было назвать моим протеже, по сути, он рассматривался как неформальный лидер крестоносцев, именно под его кандидатуру я выделил деньги на крестовый поход, и что он…

– Православный.

– Будь уверен, мои враги обязательно напомнят о его вероисповедании! Говорят, что Дракула когда-то уже собирался перейти в католицизм, но так и не сделал этого. Я призывал к объединению всех христиан, говорил, что в данной ситуации различия в вере не столь существенны, а в результате оказался в нелепом положении…

– Деньги уже перечислены?

– Да. Я отправил королю Матьяшу сорок тысяч гульденов.

– Немало, – Николай Кузанский только покачал головой. – И что же теперь с ними будет?

– Пока не ясно. Но крестовый поход придется отложить.

– А если это чья-то интрига? Может быть, дела в Буде обстоят совсем не так, как это хотят представить? Дракула – непримиримый борец с османами, это знает вся Европа и поверить, что он в одночасье переменился, превратившись изо льва в трусливую собачонку, сложно. Надо бы посмотреть его письма к султану.

– Да… – в голосе понтифика неожиданно зазвучало равнодушие. – Я прикажу Модруссе провести расследование. Но к каким бы результатам оно не привело, завистники не простят мне того, что я активно поддерживал исповедующего православие князя.

– Пусть Модрусса получше вникнет в это дело. Мне кажется, здесь не все так просто, как на первый взгляд.

– Может быть, – откликнулся Пий II, задумчиво теребя золотую кисть портьеры. – Но мне надо думать о проблемах сегодняшнего дня. Надежда на чудо и победы Дракулы – перевернутая страница.

Венгрия, королевский дворец в Буде

Король Венгрии Матьяш Корвин гордился своей библиотекой. Всякий раз, когда он входил в обитель знаний и окидывал взглядом бесчисленные стеллажи с книгами, сердце его наполняла гордость. Он начал собирать библиотеку не так давно, но уже успел обзавестись редчайшими, поистине бесценными экземплярами, за которые без сожаления расплачивался звонкой монетой. Стоявшие на дубовых полках произведения античных авторов мирно соседствовали с трудами отцов церкви, трактаты схоластов с любовной лирикой, – король приветствовал многообразие жанров, равно как и внешнее богатство оформления книг. Потому большую часть его собрания составляли великолепно иллюстрированные манускрипты, заказанные в Италии. Скупой от природы Матьяш принципиально не жалел денег на коллекционирование, намереваясь собрать лучшую в мире коллекцию, превосходящую даже библиотеку Ватикана.

Смеркалось. Свечи в дорогих, отделанных венецианским стеклом канделябрах бросали отблески света на тисненные золотом корешки книг. Холод пронизывал помещение, и Матьяш поплотнее закутался в подбитый мехом плащ. Король был еще очень молод, ему исполнилось только девятнадцать лет, но уже четыре года он носил на своей голове венгерскую корону. Это был молодой человек с нездоровым, склонным к полноте лицом, пристальным взглядом небольших глаз и надменным выражением рта. Несмотря на свой возраст, появившийся над верхней губой Матьяша пушок никак не желал превращаться в усы, и втайне это очень тревожило и печалило короля. Он с трудом скрывал зависть, глядя на своих сверстников, уже успевших обзавестись растительностью на лице, постепенно начиная понимать, что вряд ли когда-нибудь сумеет стать обладателем пышных усов и бороды. Впрочем, Матьяш был изобретательным человеком с фантазией, большим выдумщиком, а потому ему пришла в голову отличная идея, кстати, соответствовавшая всем его остальным действиям. Король Матьяш I любил представать перед своим двором, а особенно позировать художникам, в образе римского императора древности с лавровым венком на челе, и такое подражание цезарям вполне объясняло отсутствие усов на лице короля. Порой Матьяш и сам начинал убеждать себя в том, что принял такой облик специально, однако не только гладкий подбородок, но и другие, более серьезные проблемы, заставляли его мрачнеть среди веселья, задумываясь о своей дальнейшей судьбе…

Наверное, только здесь, в просторном зале библиотеки, король отдыхал от забот, чувствовал себя счастливым человеком, всецело погружаясь в изучение бесценных фолиантов. Во время длительных отъездов Матьяшу очень не хватало его любимых книг, и теперь, вернувшись из трудного путешествия в Брашов, он долгие зимние вечера проводил, уединившись в своей библиотеке. Поездка заняла столько времени, холод зимних дорог и прочие неудобства здорово измотали его, и королю хотелось расслабиться, вознаградив себя за многочисленные трудности долгого перехода вместе с армией.

Бесшумно вошел слуга с кубком дорогого вина на золотом подносе и так же бесшумно удалился. Матьяш достал с полки стопку документов. Формально они не шли ни в какое сравнение с бесценными фолиантами, хранившимися в его библиотеке – подлинными сокровищами, которыми гордился бы каждый коллекционер, но именно эти опусы тешили душу короля. В стопке лежали протоколы допросов подозреваемых в связи с дьяволом женщин, дешевые гравюры, запечатлевшие казни и загробные мучения грешников, иллюстрированные описания различных пыточных инструментов, позволявших развязать языки упрямым ведьмам.

«Затем ее раздели, зажали на правой ноге испанский сапог, подняли на воздух и секли в две розги. Когда она обещала добровольно признаться, ее спустили и раскрутили болты. Но ее слова оказались двусмысленны; ей надели на левую ногу тиски, довольно сильно сдавили, немного приподняли, еще раз закрепили винты, натянули веревку, и она повисла в воздухе на связанных за спиной руках. Ее стали сечь розгами. Когда ее опустили вниз, она опять все отрицала, и тогда ее так долго завинчивали, растягивали и били розгами, что она, наконец, во всем призналась».

Язык протокола был скупым, фразы – точными, но отстраненными. Писец фиксировал только манипуляции, совершаемые палачом, однако обходил вниманием поведение ведьмы. Зато у короля было богатое воображение. Откинувшись в кресле, он представлял сцену допроса. Вот красивую полногрудую девицу вталкивают в пыточную камеру, срывают с нее одежду, оставив нагишом, вот палач туго скручивает ей руки за спиной, веревка впивается в нежную кожу, девица, парализованная ужасом, даже не пытается сопротивляться, ее затравленный взгляд мечется по камере, натыкаясь на жуткие инструменты, которыми долгими часами будут терзать ее упругую молодую плоть…

Матьяш поднес к глазам лист с изображенными на нем орудиями дознания. Из всего многообразия инструментов его сразу же привлекли столб для насаживания и «деревянная кобыла» – клинообразная скамейка, на которую усаживали голую ведьму. Ноги злодейки не доставали пола, острый клин медленно входил в промежность, а палачи в это время держали ведьму за лодыжки и тянули в стороны, чтобы шлюха дьявола не могла стискивать коленями бока «кобылы», тем самым уменьшая свои вполне заслуженные мучения.

По телу расползалась жаркая волна, сердце застучало быстрее. Лица ведьм на гравюрах были нарисованы весьма условно и постепенно сквозь штрихи рисунков стали проступать черты Екатерины, жены Матьяша. Фантазии и реальность порой пересекались, но то, что мог позволить себе король в действительности, было лишь жалкой тенью образов, рожденных распаленным воображением. Беспомощность и страх безраздельно принадлежавшей ему женщины возбуждали короля, он удовлетворял свои плотские желания в извращенной форме, хотя, как правило, не достигал того наслаждения, что испытывал, одиноко коротая вечера в библиотеке. Если бы Матьяш мог подвергнуть Екатерину тем пыткам, что описывались в протоколах допросов ведьм, если бы это красивое тело познало боль от раскаленных щипцов и крючьев, рвавших кожу, то, наверное, впервые он почувствовал бы себя настоящим мужчиной. Если бы… Но Екатерина являлась законной супругой короля, все происходило в Буде, на глазах десятков свидетелей, среди которых было множество иностранцев, а потому Матьяшу приходилось блюсти собственную репутацию. То, что творилось за плотно закрытыми дверями королевской опочивальни, было тайной, известной очень небольшому кругу лиц, которую блюли как главный государственный секрет. Свидетели словно онемели и ослепли, а сама жертва хранила молчание. Матьяш не боялся, что Екатерина пожалуется на сложившееся положение своему отцу, королю Чехии Подебраду[12] – ей не позволили бы стыд и страх, ведь она прекрасно знала, как могущественен клан Хуньяди-Силади, знала, что ее судьба давно принесена в жертву политическим интересам сильных мира сего.

Жизнь вернулась в привычное русло, неудобства и риск военного похода остались позади, но сегодня, в этот тихий зимний вечер, когда дворец, казалось, заснул и никто не смел нарушить покой уединившегося в библиотеке короля, Матьяш, при-даваясь своим порочным фантазиям, никак не мог избавиться от тревожных мыслей, возвращавших его в реальность. Созерцание орудий пыток не только возбуждало его, но и заставляло думать о делах менее приятных. Наконец король отложил протоколы, встал, подошел к окну, долго смотрел в темноту, словно силился увидеть там ответ на занимавший его вопрос. План, казавшийся идеальным, рухнул, и теперь, когда его матушка все еще находилась в своем родовом замке в Трансильвании и не могла дать ему полезного совета, Матьяш чувствовал себя крайне неуверенно.

Модрусса был слишком настойчив. С первых дней возвращения короля в столицу папский посланник постоянно интересовался судьбой Дракулы, задавал вопросы, на которые Матьяш не мог дать вразумительного ответа. За всем этим стоял папа, а шутки с Ватиканом не кончались добром ни для кого, даже для такой сильной и влиятельной страны, как Венгрия.

Вначале, сразу после ареста своего вассала, Матьяш не сомневался, что Дракула быстро подпишет фальшивку и тем самым полностью узаконит его действия. Но время шло, а князь не желал признавать свою «вину». Было немало способов заставить любого человека признаться во всех смертных грехах, но применять такие пытки, после которых подследственный становился калекой или умирал, Матьяш не решался. Что, если этот настырный Модрусса захочет встретиться с заключенным, что, если донесет обо всем папе? И потом, Дракула являлся слишком значительной политической фигурой, чтобы можно было просто расправиться с ним.

– Он должен подписать письма! – пробормотал король и сморщился, словно от зубной боли.

Неожиданно ему пришла в голову крайне неприятная мысль, что валашский князь, известный своим мужеством, храбростью и несгибаемой волей, ни при каких обстоятельствах не признает свою вину и скорее умрет под пытками, чем подпишет эти злополучные письма.

– Неужели тебе нравится мучиться, Влад?! Почему ты не хочешь облегчить жизнь нам обоим?

Бросив в пустоту этот вопрос, Матьяш вышел из библиотеки.

Венгрия, королевский дворец в Буде

Лежавший на полу человек спал. Сковывающие его цепи мешали принять удобное положение, но он все же сумел устроиться на каменных плитах. Звон ключей и приближающиеся шаги мгновенно пробудили пленника, он приподнялся на локте, напряженно всматриваясь в темноту. За прутьями решетки появился свет, замелькали длинные тени, и вскоре появились несколько охранников и человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном, фигура которого показалась Владу знакомой. Заскрежетал замок, и вот уже мужчина в плаще шагнул в камеру:

– Оставьте нас одних, – прозвучал голос, до глубины души взволновавший узника.

Дракула понимал, что его судьбу давно решили за его спиной, но этот визит, вопреки всему, всколыхнул надежду в душе. Может быть, если он сумеет найти нужные слова, все разрешиться само собой, может быть, та черная тень, пробежавшая между ними, исчезнет? Влад попытался встать, но человек в капюшоне остановил его:

– Не затрудняй себя, князь. Я пришел сюда поздно и не хочу доставлять тебе лишних хлопот. Просто поболтаем как в старые добрые времена, если ты, конечно, не против.

Этот насмешливый тон, от которого в один миг вскипала кровь, не сулили ничего доброго, но князь сумел смирить гнев, понимая – покорность и смирение, те самые качества, что не раз уже выручали его из беды. Сильные ждали от слабых покорности, и в своем теперешнее положении Дракула вынужден был терпеть от этого избалованного мальчишки любые унижения. Он лишь до боли сжал кулаки и опустил глаза, опасаясь, что взгляд может выдать его подлинные чувства.

Король распорядился установить факелы так, что их свет падал на сидевшего на полу пленника, и теперь получил возможность хорошенько рассмотреть его. Он специально не позволил Владу встать, дабы получить возможность смотреть на него сверху вниз. Матьяш еще в детстве не раз видел Дракулу, когда он приезжал в Корвинешть, и всегда разглядывал его с любопытством и завистью. Влад чем-то напоминал Матьяшу его старшего брата Ласло – был таким же красивым, уверенным в себе молодым мужчиной, сознающим свою силу и твердо знавшим, чего он хочет добиться в жизни. Тогда претендент на валашский престол даже не замечал Матьяша. Для него Матьяш оставался маленьким жалким мальчонкой, беспомощным недоноском, которому каким-то чудом удалось зацепиться, удержаться на этом свете. Влад Дракула, Ласло, отец были взрослыми мужчинами, вершившими свои взрослые дела… Но жизнь переменчива и непредсказуема. Отец скоропостижно умер, Ласло казнен, да и жизнь самого Матьяша повисла на волоске. Тогда Дракула, уже валашский князь, вмешался в яростную закулисную борьбу, развернувшуюся за престол Венгрии, поставив на пятнадцатилетнего болезненного паренька, единственным достоинством которого была принадлежность к семье Хуньяди – громкому имени, пользовавшемуся огромной поддержкой и в Трансильвании, и в венгерском королевстве. Матьяш стал королем. Приведший его к власти Дракула безукоризненно играл роль вассала, но Матьяш все равно замечал покровительственную насмешку в глазах гордого влаха, а за почтительным отношением ему все равно чудилась скрытая ирония.

И вот теперь все вновь изменилось – Дракула находился в руках Матьяша, и король мог как угодно распоряжаться судьбой своего пленника. Губы монарха скривила злорадная усмешка – пара месяцев тюрьмы наложили свой отпечаток – длинные локоны Дракулы уже не были тщательно завиты, а превратились в спутанные космы, борода делала его старше своих лет, а грубая холщевая рубаха не скрывала худобы тела. И все же, несмотря на жалкий вид, у пленника было аристократическое лицо, лучше любых слов показывающее его принадлежность к знатному княжескому роду, и все же, вопреки всему, он еще был красив и полон достоинства. Матьяш вспомнил рассказы о безумной любви молодой женщины к этому человеку, о том, что она предпочла рискнуть своей бессмертной душой, решив умереть лишь потому, что боялась стать обузой для того, кого любила больше жизни. Должно быть, у этого красавчика всегда было много девиц, и он никогда не испытывал тех проблем, с которыми постоянно сталкивался сам Матьяш, стоило ему разделить ложе с женщиной. У Дракулы было все – сила, молодость, здоровье, красота, успех у женщин, храбрость, ум, знатное происхождение – но он сидел на холодном каменном полу, закованный в цепи, и на его теле были заметны многочисленные кровоподтеки. Матьяшу захотелось услышать, как его пленник кричит от боли, увидеть как, потеряв человеческое обличье, он ползает у ног палачей, вымаливая лишние минуты жизни.

Подобрав полы плаща, Матьяш присел на корточки перед Дракулой, заглянул ему в лицо:

– Что-то ты неважно выглядишь. Не пора ли заканчивать эту историю? Признай свою вину, князь, и все закончится.

– Твое величество знает, что я всегда был твоим преданным слугой. Ради мира с тобой я отверг дружбу турецкого султана и до последней капли крови был готов защищать тебя, твое величество, и христианскую церковь от врагов Христовых. Я не просил прощения у султана, не писал тех писем. Наши враги попытались оклеветать меня в твоих глазах, разделить нас и тем самым сделать слабее.

– Не упражняйся в красноречии, князь. Мы взрослые люди, и нам обоим все ясно. Не знаю, кто написал эти письма, – ты или кто-то другой, в данной ситуации это не так важно. Ситуация такова, что в интересах меня и моего государства ты должен подписать их. Раз ты преданный слуга, готовый на все ради своего господина, сделай это, а я постараюсь, чтобы наказание было не слишком суровым. Ты же знаешь, как далеко простирается мое великодушие… Только подпиши их, и я избавлю тебя от этих браслетов, прикажу дать теплую одежду… Да все, что пожелаешь! Сознайся, ты здорово струсил, когда шли переговоры с моим величеством, и решил написать султану. Минутная слабость, с кем не бывает…

– Я не подпишу этих писем.

Дракула хотел посмотреть в глаза Матьяша, но его взгляд скользил в сторону, уходя от встречи. Услышав слова отказа, король резко поднялся, на шаг отступив от Влада:

– Я очень разочарован. Обвинение в государственной измене – не шутка. В знак нашей дружбы я хотел облегчить твою участь, но такое упрямство может привести к очень тяжелым последствиям.

– Моя совесть чиста, твое величество. Даже если ты вытянешь из меня все жилы, я не подпишу эти бумаги. Я ни в чем не виноват.

Матьяша раздражал спокойный тон собеседника, а особенно открытый взгляд его слишком красивых глаз. Король хотел сам, собственными руками причинить узнику боль, но сдержался, только тяжело дышал, глядя на Дракулу.

– Знаешь, князь, у тебя чутье, – растянул он губы в улыбке. – В любом случае ты бы не вышел отсюда живым. Если бы ты сознался в своих преступлениях, тебе бы просто отрубили голову – неплохая смерть, а главное – легкая. А так… Ты сгниешь здесь! Ты будешь умирать долго, мучительно, годами. То, что ты здесь испытаешь – хуже, чем ад. Может быть, ты покончишь с собой, как твоя шлюха, а, может быть, тебя сожрут крысы. Если захочешь избавиться от этого кошмара, не рискуй бессмертной душой, сознайся в своих преступлениях, и быстрая смерть тебе гарантирована. В любом случае, ты никогда не получишь свободу, это говорю тебе я, король Венгрии Матьяш I!

– Бог тебе судья, твое величество.

Матьяш вылетел из камеры. Вид закованной в цепи беспомощной жертвы возбуждал, и король едва владел собой. Покинув подвал дворца, в котором находился пленник, он торопливо направился в покои королевы. Еще в декабре прошлого года правитель Венгрии вернулся в столицу, но по сей день так и не удосужился заглянуть к жене. Он мог сколько угодно ссылаться на занятость, недомогание, государственные дела, но на самом деле просто проявлял малодушие, опасаясь своей несостоятельности на поприще плотской любви.

В комнате горели свечи. Дремавшая в постели женщина открыла глаза, в первый миг ее юное лицо было безмятежно, но когда она увидела стоявшего рядом Матьяша, то сделалась едва ли не белее простыни, на которой лежала:

– Ваше величество! Я счастлива видеть вас! Я с таким нетерпением ожидала той счастливой минуты, когда вы посетите мою опочивальню.

– Дела не позволяли, но я, как мог, торопился к тебе, любовь моя.

Дверь в опочивальню была закрыта на замок, окно плотно задернуто шторами. Екатерина затравленно озиралась по сторонам, понимая, что сейчас должно было произойти неизбежное. Матьяш пристально следил за ней. Длинной тростью дотронулся до руки женщины, сбросил с плеча ночную рубашку. У королевы была красивая упругая грудь, гладкая кожа.

– На колени! Ко мне!

Она покорно слезла с кровати и, опустившись на четвереньки, поползла к мужу. Длинные русые волосы касались пола, в глазах плескался ужас. Матьяш ударил тростью по спине жены, не слишком сильно, зная, что чем дольше продлится экзекуция, тем больше он получит удовольствия. Каждый удар по молодому, сильному телу доставлял наслаждение. На белой спине появились первые розоватые полосы. Екатерина терпела, стиснув зубы. Она знала, что не должна кричать, любой ценой сохраняя страшную тайну своего брака. Матьяш содрал со своей жертвы рубаху, толкнул на кровать, наступил ногой на бурно вздымавшуюся грудь. Он хотел большего, хотел крови, хотел того, о чем читал в протоколах инквизиторов, но, как и Екатерина, понимал, что должен хранить тайну своих отношений от всего мира. Трость продолжала опускаться на тело женщины, ночь обещала быть долгой…

Венгрия, темница в Буде

«Матьяш называл себя моим другом, а я позволил себе поверить в эту ложь. Почему? Почему с тех пор, как он взошел на престол, я верил его сладким речам, почему, как утопающий цепляется за соломинку, надеялся на то, что он поможет, придет на помощь в тот момент, когда уже больше не на кого надеяться?!» – мучительные, словно ноющая боль мысли текли по кругу, вновь и вновь возвращаясь к тому, что так волновало узника. Он искал ответ, а, может быть, – стремился уйти от него, снова анализировал свои поступки, перебирая в памяти недавние события. Дракула вспоминал мрачное утро, когда маленький отряд все выше поднимался в горы и он смотрел на макушку сына, сидевшего перед ним в седле. Тогда все мысли князя были сосредоточены не на гибели жены, не на судьбе сына, а только на предстоящей встрече с Матьяшем. Король вместе со своими войсками находится в Брашове, и не существовало причины, по которой он мог бы не придти на помощь союзнику. Венгерскому монарху надлежало намного раньше выступить в крестовый поход, тогда бы весь ход войны сложился иначе, но даже в конце осени 1462 года Дракула все еще верил, что вмешательство Матьяша может переломить ситуацию. Влад надеялся – сын Хуньяди поможет ему, в то время он казался другом, на которого можно всецело положиться. Когда шли переговоры в Брашове, только слепец мог не замечать – Матьяш тянет время, не собираясь вступать в войну, но князь упорно продолжал рассчитывать на благополучный исход. Даже вчера, когда король вошел в камеру, первая мысль Влада была о том, что все благополучно разрешится, стоит только переговорить с монархом. И вот теперь Дракула мучил себя вопросом: почему он испытывал горечь, словно его предал близкий человек, хотя Матьяш Корвин на самом деле всегда являлся его врагом?!

Неволя оборвала стремительный бег дней, время остановилось, остались только мысли – неотступные, давящие. Прежде Влад не позволял себе долгих и, как он полагал, праздных раздумий, но теперь, когда он перестал быть хозяином своей судьбы, многие события стали восприниматься совершенно иначе. Чем дольше князь находился в венгерских застенках, тем яснее понимал – случившееся с ним – Божья кара за грехи, наказание, которое должен понести человек, ставящий суетные земные дела выше спасения собственной души. Предательство Матьяша – расплата за то, что он совершил много лет назад. Когда-то ради заветного валашского престола Дракула пришел к Хуньяди – убийце его отца, попросил о помощи, готов был отречься от своей веры, предать любящую и любимую женщину… «Любая дорога, ведущая к власти – верная» – так учил сыновей Дракул, и его сын хорошо усвоил урок. Он вновь и вновь обращался к Хуньяди, пытаясь заручиться его поддержкой. Трансильванский воевода помог Владу, а Дракула поддержал его сына в борьбе за власть, вычеркнув из памяти прошлое и поверив в то, будто семья Хуньяди может оказаться в числе его союзников. Да только старые долги остались, и тот, кому он доверял, вероломно вонзил нож в спину… Обида вскипала в душе, но Дракула одернул себя, – о какой справедливости мог рассуждать человек, клявшейся в верности убийце своего отца?!

Осенью 1442 году Влад Дракул вместе с сыновьями бежал в Турцию, а вторгшийся на территорию Валахии Хуньяди посадил на трон своего ставленника, воеводу Басараба. Проигравших встречают сурово, но султан довольно мягко обошелся с валашским князем – его не бросили в тюрьму, а всего лишь подвергли домашнему аресту в Галлиполи. Так Влад впервые попал в Турцию. Тогда он был слишком мал, чтобы понимать серьезность происходящего, быстро освоился, начал учить незнакомый язык, даже нашел себе новых друзей. У коротавшего дни в изгнании Дракула появилось много свободного времени, которое он мог уделять своим сыновьям. Именно тогда, во время пребывания в Галлиполи, Влад впервые начал узнавать своего отца. Дракул говорил с сыновьями, как со взрослыми людьми, делился своими знаниями, опытом, разъясняя, что значит быть настоящим князем. Отец мальчиков был всесторонне образованным человеком, владел даром красноречия, и от его рассказов порой мурашки пробегали по телу, такими они были яркими, живыми. Влад Дракул учил сыновей – за место под солнцем надо бороться, а у того, кто идет к власти, не может быть друзей, и даже кровное родство ничего не значит в жестокой схватке за трон. Надо принимать помощь отовсюду, соглашаться на все, любой ценой захватывать власть, которая дает свободу. Ведь, чем больше у князя власти, тем он сильнее и может по своей воле диктовать условия остальным. Только укрепившись на престоле, став достаточно сильным, можно позволить себе делать то, к чему лежит твоя душа, а до того надо забыть, что такое совесть, и любой ценой пробиваться к цели.

Дракула вспоминал, как во время той долгой беседы он задал отцу вопрос, впервые пришедший в голову и испугавший мальчика. Тогда Влад спросил:

– Что я должен делать, когда Мирча станет князем? Бороться с ним? Ведь я должен добиваться власти любой ценой.

Влад Дракул не ответил на страшный вопрос, ушел от темы, но и Мирча, и Влад неожиданно осознали, что именно так складывается судьба княжеских детей. Влад должен был стремиться вырвать корону из рук Мирчи, а Раду – свергнуть с престола кого-то из своих старших братьев. В тот день Влад не хотел видеть никого. Мальчик убежал к морю, прыгнул в воду с обрыва и поплыл вперед, словно намереваясь так, вплавь, вернуться на родину. Соленая вода смывала слезы, а он плыл и плыл, рассекая волны, и ему не хотелось возвращаться назад. Будущий наследник престола думал, что, если море поглотит его, ему не придется убивать Мирчу, срывая княжеский венец с головы мертвеца.

И все же Влад вернулся… Потом жизнь пошла привычным чередом, но, играя с Мирчей, он порой возвращался к тому разговору, и ему снова становилось страшно. А еще Влад смотрел на маленького Раду и представлял как этот карапуз изгоняет своих близких из дворца, придает родную землю огню. Тогда, одиннадцатилетним мальчишкой, Дракула не представлял, насколько близок был к истине. Слова отца оказались пророческими, и однажды Раду пришел на землю Валахии, чтобы убить своего старшего брата и отобрать у него княжескую корону.

Власть надо завоевывать любым путем – Дракул заключил с султаном Мурадом II[13] невыгодный для Валахии договор, который стал пропуском на трон. Весной 1443 года турецкие войска вторглись в княжество, вновь утвердив на престоле Влада Дракула. Семья вернулась в Тырговиште. За этот год многое изменилось в жизни Влада, и прежде представлявшийся таким привычным, домашним дворец преобразился, укромные тайники в саду исчезли, все показалось чужим. Отец вновь отдалился на недосягаемое расстояние, став князем, хозяином страны, которого младшие дети видели не так уж часто. А Влад стремился к общению с ним, у мальчика появлялись все новые вопросы, но у воеводы Валахии не хватало времени, и откровенные беседы, подобные тем, что происходили в Галлиполи, больше не повторялись.

Зато обнаружилось, что у Влада есть еще один брат. Как оказалось, сразу после смерти Анны князь начал встречаться с другой женщиной, и она прижила от него ребенка. Мальчик родился уже после бегства в Турцию, и Маринка, так звали ту женщину, желая сделать приятное отцу ребенка, назвала младенца Владом. Так у Дракулы появился сводный брат-тезка, впоследствии получивший прозвище Монах. Его мать была красивой женщиной, но происходила из захудалого рода и не могла претендовать на то, чтобы стать законной супругой валашского князя. Овдовев, Дракул не стал связывать себя узами нового брака, однако и без соблюдения формальностей эта женщина чувствовала себя во дворце полноправной хозяйкой. Маринка вторглась в жизнь княжеских сыновей, и тут Влад впервые узнал, что значит иметь злую мачеху. Женщина не смела возражать Мирче – наследнику престола, но младшим детям здорово доставалось от нее. Влад ненавидел эту дородную красавицу с роскошной косой и плебейскими манерами, а она отвечала мальчику тем же. Тогда Влад и представить не мог, какую роковую роль предстоит сыграть Маринке в его судьбе.

В тот день Влад застал Раду в слезах. Он отчаянно рыдал, сквозь слезы рассказывая о своей обиде. Оказалось, что Маринка отхлестала его по щекам из-за какой-то случайной провинности. Влад понял, нельзя больше держать отца в неведении и надо рассказать ему про поступки возомнившей о себе простолюдинки. Но не успел – ему сообщили, что князь сам хочет видеть обоих младших сыновей. Им надлежало придти в тронный зал, словно для официального приема, и все это казалось очень странно и сильно встревожило Влада. Взяв за руку братишку, он шел на аудиенцию, а его сердце изнывало от предчувствия беды. Дракул восседал на троне – непроницаемый и величественный. Мирча находился здесь же – у него было осунувшееся, сразу повзрослевшее лицо – похоже, он уже знал причину происходящего. Недрогнувшим голосом отец сообщил сыновьям о своем решении. Он сказал, что отправляет Влада и Раду в Турцию погостить у султана, дабы тем самым подтвердить свою дружбу с ним.

– Это вынужденная мера, но я действую так в интересах своей страны, ради поддержания мира и спокойствия. По новому договору с Османской империей я обязан не только выплачивать османам дань, но и отдать им пятьсот мальчиков для пополнения корпуса янычар. В княжестве многие недовольны моим решением, и я вынужден показать на своем примере, что ради жизненно необходимого мира с Портой могу пойти на любые жертвы. Я отдаю своих сыновей, и никто не в праве упрекать меня, что я определил такую же участь и другим детям.

Владу казалось, что отец говорит на другом, непонятном языке. Он слышал каждое слово, но они не хотели складываться в предложения, повисли в пустоте. Губы Раду дрогнули, мальчонка был готов расплакаться. Он уже понимал, что означала для него грядущая поездка. Это был конец прежней жизни, грань, за которой начиналось страшное и неведомое.

– Я понимаю, Влад, вам будет очень нелегко, – вновь заговорил князь, и теперь его голос зазвучал мягче, не так официально. – И, может быть, со временем ты поймешь, как нелегко далось мне это решение. Но для правителя интересы страны превыше собственных. Мой отец, Мирча Старый, отдал меня на воспитание императору Сигизмунду, и тогда, покидая родину, я чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Жить на чужбине нелегко. Но я многому научился, в конечном счете, именно благодаря своим связям в Венгрии я взошел на валашский престол, стал князем. Ты уже взрослый человек, Влад, я знаю, ты сумеешь найти верный путь, и знаю – ты позаботишься о своем младшем брате, заменишь ему отца. Ты справишься, Влад. Я верю в тебя, сын мой. И еще, думаю, тебе будет совсем неплохо в Турции, – ты уже жил там, освоил язык, к тому же у меня прекрасные отношения с султаном, и к вам будут относиться как к гостям, а не как к пленникам. Я думаю, эта поездка пойдет тебе на пользу. А главное – заботься о брате, он еще ребенок, ты должен следить за ним.

Решения отца не обсуждались. Влад только сказал, что выполнит его волю, и на этом аудиенция окончилась. В коридоре братьев догнал Мирча. Влад отправил Раду собирать игрушки перед дальней дорогой и вместе с Мирчей вышел в сад, направившись в самую глухую его часть, где на ветвях старого дерева они когда-то прятались от взрослых.

– Отец совершает большую ошибку, – сказал Мирча, устраиваясь у корней раскидистого дуба.

– Как ты можешь судить отца?!

– Я просто вижу, что происходит, Влад. Отдав вас с Раду султану, отец теряет возможность маневра, дает власть над собой.

– Значит, это необходимо, Мирча. Ты старше меня, присутствуешь на государственных советах, разбираешься в политике, но я твердо знаю, – если отец принял такое решение, значит, оно верное. Тебе кажется, что оно ошибочно, но он-то лучше разбирается в политике! Знаешь, Мирча, по сравнению с ним мы – никто, и не нам его судить.

– А ты не думаешь о Маринке?

– При чем здесь женщина?

– Она околдовала отца. Должно быть, у нее есть рецепт приворотного зелья. Знаешь, что рассказала мне наша кормилица? Олтя слышала, какую колыбельную пела Маринка своему сыну: «Ты будешь князем, мой сладкий, я вижу княжеский венец на твоей голове…»

– Ну и что? В жилах маленького Влада течет кровь нашего рода, он принадлежит к потомкам Басараба I. Каждая мать мечтает о лучшей доле для своего сына.

– Влад, не будь мальчишкой! У этого парня нет шансов. Я, ты, Раду – мы все претендуем на валашский трон, и у каждого из нас больше возможностей его получить. Он просто не дождется своей очереди.

– Кто знает, как сложится жизнь.

– Именно! Эта женщина расчищает путь для своего сына. Отец, на беду, прислушивается к ее словам, он просто жить не может без этой ведьмы! Она сумела внушить отцу, чтобы он отправил вас с Раду в Турцию. Если с вами, не дай Бог, что-то случится, ее сын станет вторым наследником престола после меня! Думаешь, она просто так назвала его Владом? Влад Воевода, сын Влада Воеводы – звучит неплохо.

– Отец не станет слушать женскую болтовню.

– Когда-нибудь ты поймешь, что я прав.

– Даже если так, что мы можем сделать?

– Ничего. Я пытался поговорить с отцом.

– И?

– Он оборвал меня на полуслове и был очень разгневан. Прости Влад, что я не смог защитить вас с Раду. Отец отвесил мне пощечину и велел не попадаться на глаза. Только сегодня он заговорил со мной.

– Ты сделал все, что мог. Спасибо тебе, Мирча.

– Жаль, что не за что.

Небо было ярко-синим, а все вокруг – праздничным, нарядным, но Влад не ощущал яркости красок, для него мир стал черно-белым и пустым. Хотелось верить, что поездка в Турцию и в самом деле будет чем-то вроде приятной прогулки, однако дурные предчувствия не давали покоя, – казалось, он в последний раз видел это место.

– Я буду делать все возможное, чтобы вытащить вас оттуда. Отец только с виду несговорчивый, но его можно переубедить, если вести дело осторожно и аккуратно, – Мирча сжал руку брата, посмотрел прямо в лицо. – Давай поклянемся, что всегда будем помогать друг другу, защищать, даже если для этого придется рисковать жизнью.

Он достал кинжал, срезал кусок дерна у подножья дерева, провел клинком по руке – на ладони выступила алая полоска крови. Влад протянул руку и даже не почувствовал боли от пореза. Братья сжали ладони, их кровь смешивалась, тяжелыми каплями падая в лунку. Мирча произносил слова выдуманной им же в детстве клятвы, Влад вторил ему:

– Как солнце и небо, как две половинки одного сердца, мы всегда будем вместе, и ни дьявол, ни злой человек не разлучит нас. А если грянет беда, я всегда приду на помощь тебе, брат мой, даже если между нами будут горы, и реки, и целое море врагов. Я отдам за тебя свою жизнь и свою бессмертную душу. Мы всегда будем вместе – Мирча и Влад. Во веке веков. Аминь.

Больше Дракула не видел своего старшего брата живым. Судьба разлучила их навеки, но если прежде Влад хотя бы в памяти мог воскресить образ близкого человека, то после чудовищного открытия, произошедшего весной 1459 года, он забыл лицо Мирчи. Это стало подлинным проклятием, неразделенной мукой. Влад тщетно пытался вспомнить взгляд, улыбку Мирчи, но вместо этого видел лишь изуродованный тлением череп, в котором почти невозможно было угадать родные черты. Страшный оскал умершего в муках человека, чудовищное зрелище, лишившее сна и возникавшее всякий раз, когда сердце искало умиротворение в минувшем. Влад чувствовал, что это воспоминание станет преследовать его до конца дней, не померкнет, не побледнеет, наоборот, с каждым годом будет становиться все более отчетливым. Ему казалось, – он жизнью своей готов расплатиться, лишь бы вспомнить лицо Мирчи. Но череп смеялся над ним, и этот смех убивал душу…

Кошмар вновь завладел Дракулой. Он больше не мог сидеть неподвижно, отчаянье душило его. Чтобы как-то справиться с чувствами, узник изо всех сил саданул кулаком о каменный пол. Еще раз, еще…

«Расколоть собственную голову об эти плиты, чтобы боль заглушила все чувства и потом пришел спасительный мрак и небытие… Или гиена огненная… Неважно… Только бы избавиться от этой муки… Мирча, почему ты покинул меня? Почему ты не хочешь придти к своему брату хотя бы во сне, хотя бы на миг вернуться, чтобы я смог вспомнить твое лицо…» – еще мгновение и Влад действительно стал бы биться головой об пол, но боль в разбитой руке смешалась со жгучим стыдом. Он осознал, что, поддавшись отчаянью, вел себя недостойно, ведь только молитва могла очистить и исцелить душу. Дракула стал на колени, обратил свою мольбу к Всевышнему, но почувствовал, что не может сейчас говорить с Богом. Все вокруг покрывал беспросветный, вязкий как смола мрак. От него невозможно было избавиться, от него не спасали воспоминания, его не могла рассеять надежда. Узник больше не верил в себя, не верил в людей, терял веру в Бога. Только густой черный мрак, только мысли о предательстве всех, кому он верил, только оскал застывшего в судороге скелета… «Может быть, Матьяш прав, мне надо признать свою мнимую вину, и тогда кошмар закончится? – думал Дракула, невидящим взором упершись в темноту подземелья. – Господи, почему я должен цепляться за жизнь, если в ней я видел только боль и предательство? Почему я не могу умереть? Почему ты отвернулся от меня?».

Венгрия, королевский дворец в Буде

Подножка кареты угрожающе заскрипела под расшитым золотом башмаком. Прислужники роем вились возле экипажа, помогая выйти рослой грузной старухе. Приехавшая в столицу женщина напоминала гротескную, вырубленную из каменной глыбы статую с волевым, вовсе не похожим на женское лицом, мощным телосложением, твердым пристальным взглядом. Впрочем, и хватка у этой дамы была по-мужски решительной, она прекрасно разбиралась в делах, обладала организаторскими способностями и наводила идеальный порядок во всем, чем занималась. Ее власть в венгерском королевстве была очень велика, но она старалась не демонстрировать силу, отступая на второй план и давая возможность проявлять свои способности юному королю. О ней почти не говорили, она редко появлялась на приемах, но ни одно решение не принималось без ее ведома, жизнь и смерть каждого находилась в ее железных руках. Такой была мать короля Матьяша Элизабет Силади.

Некоронованная властительница Венгрии в сопровождении свиты направилась во дворец.

С сыном Элизабет удалось повидаться только вечером, – Матьяш весь день принимал послов и никак не мог выкроить время для встречи. Старуха готовилась отойти ко сну, служанки уже сняли затейливый головной убор, в котором любила щеголять Элизабет, расчесали ее длинные седые волосы, когда в комнату вошел Матьяш. Он торопливо приблизился к матери, она подставила ему руку для поцелуя. Матьяш почтительно припал к ней губами. Разговор вначале касался общих тем, но потом король не выдержал и заговорил о том, что больше всего тревожило его в последнее время:

– На днях я навестил нашего гостя и очень расстроился – он оказался неуступчивым, и боюсь, у меня не найдется способов переубедить его. А папский посланник буквально преследует меня по пятам, настаивая на объяснениях. Я не знаю, что мне делать!

Элизабет внимательно посмотрела на своего мальчика. Матьяш выглядел неважно, – лицо отекло и приобрело болезненный вид, – он слишком много нервничал, переживая из-за истории с его валашским вассалом. Сердце болезненно сжалось, – для Элизабет Матьяш так и остался маленьким слабым ребенком, которого она, его мать, не раз вырывала из рук смерти. И вот теперь мальчик страдал по вине этого несносного упрямца! Будь ее воля, она бы собственными руками убила Дракулу, но, к сожалению, такое радикальное решение могло бы только усугубить ситуацию.

– Не надо нам было вмешиваться в эту историю! Я не отец, я не умею зарабатывать деньги на крестовых походах! Мы проиграли.

– Отнюдь. Папские деньги у нас, у нас и валашская казна. Тебе не надо вступать в войну с Османской империей. Никому в голову не придет, что ты вел тайную переписку с султаном и получил гарантии мира и безопасности для Венгрии в обмен на арест валашского воеводы. Кровопролития не будет, деньги у нас, – как можно говорить, что мы проиграли? Арест Дракулы – идеальное решение всех проблем.

– Но как я объясню это Ватикану? На Влада Воеводу молятся как на святого, он единственный, кто может возглавить крестоносцев. Его не дадут сгноить в тюрьме! Особенно возмущены итальянцы. Сегодня происходящим интересовался Томасси, венецианский посланник, о Модруссе я даже не говорю. При дворе расползаются слухи… Я не могу убить Дракулу и не могу отпустить. Он это прекрасно понимает, а потому не соглашается подписать письма.

– Главное – он сидит. А доказательства его вины можно найти, и вовсе не обязательно, чтобы на этих документах красовалась его подпись. Ты должен продолжать настаивать на своем – если дрогнешь – проиграешь. Пусть все против нас, пусть мы не правы, но на нашей стороне сила, а они – собачонки, лающие в пустоту. Успокоются! Покричат, а потом станут лизать твои пятки. Главное – не дрогнуть, не проявлять слабость. Влад Дракула – изменник, предатель, ты схватил его и накажешь по заслугам. Ты – справедливый король, ты никогда не ошибаешься. Бог на твоей стороне!

Матьяш и не пытался возражать. Он знал, что его матушка права всегда и во всем. Раньше он воспринимал это как должное, но последнее время безапелляционность суждений матери начинала нервировать. Матушка забывала, что королем был именно он, что ему дана была власть от Бога, и он должен был все решать сам. Он не нуждался ни в чьих советах. Но ситуация с валашским князем оказалась такой сложной и запутанной, что сейчас было не самое подходящее время возражать и настаивать на своем. Матушка лучше знала, что делать.

– Все будет хорошо, мой мальчик, – жесткая рука с короткими сильными пальцами потрепала его искусно уложенные королевским цирюльником локоны. – Помни, главное – не дрогнуть, тогда мы победим.

Матьяш покинул опочивальню. Элизабет осталась одна. За окном тихонько шуршал дождь, потрескивал огонь в печи.

Матьяш был поздним, нежданным ребенком. Яношу давно перевалило за пятьдесят, да и она чувствовала себя почти старухой, когда внезапно поняла, что носит под сердцем новую жизнь. Беременность проходила очень тяжело и окончилась преждевременными родами. Элизабет вспоминала крошечное создание, один взгляд на которое вызывал приступ острой болезненной жалости. Жалкий худенький мальчик никак не хотел вздохнуть, и казалось, что его жизнь на Земле закончится, так и не успев начаться. Но малыш все же закричал, точнее, запищал тоненьким голоском, и, услышав этот зов, измученная родами Элизабет поняла, что все отдаст за этого ребенка.

Мальчика спасло богатство семьи Хуньяди. Владелец самого большого в Венгрии состояния мог позволить для своего сына очень многое. Элизабет приводила к ребенку знаменитых лекарей, делала все возможное и невозможное, и в результате жизнь, теплившаяся в этом тщедушном тельце, разгоралась сильнее.

Но когда ребенок подрос, мать ждал новый удар. Матьяш развивался очень плохо, никак не учился ходить и говорить. До пяти лет он вообще был совершенно беспомощным существом, и казалось, малыш никогда не сможет стать таким, как все. И снова помогло золото. Лучшие учителя, огромное количество мамок, нянек и прочей свиты, регулярные занятия, тренировки сделали чудо, и Матьяш стал на ноги. Тогда и Янош, не слишком благоволивший к младшему сыну и считавший его рождение каким-то недоразумением, иначе посмотрел на ребенка и присоединился к усилиям Элизабет. Он загорелся желанием дать Матьяшу блестяще образование, хотел, чтобы его сын стал лучшим.

Матьяш любил читать. Он с удовольствием рылся в книгах, вначале рассматривал картинки, а потом читал все подряд, начинал сам придумывать забавные истории. Элизабет смотрела на него и не могла нарадоваться, единственное, что ее тревожило – слабое здоровье Матьяша, и она, как могла, оберегала сына, ограждая от жестокой суровой жизни, в которой могли выжить только очень крепкие, сильные мужчины. Мальчик должен был остаться при ней. Янош прочил венгерский престол своему старшему сыну Ласло, а малыш Матьяш не имел никакого отношения к этой яростной борьбе. Так было до тех пор, пока смерть не забрала и Яноша, и Ласло. Для семьи Хуняди началась черная полоса, окончившаяся невероятным взлетом – Матьяш стал законным королем Венгрии. Элизабет была счастлива, но в то же время очень тревожилась за ребенка, – ведь в ее глазах он по-прежнему оставался таким слабым, болезненным, беззащитным.

Властная, образованная женщина прекрасно разбиралась в политических интригах, в свое время она оказывала большое влияние на мужа, а теперь руководила всеми действиями сына. Идея избавиться от Дракулы принадлежала именно ей. Элизабет видела – роль валашского князя растет с каждым годом. Всего несколько лет назад он взошел на престол бедного, раздираемого борьбой за власть княжества, но уже успел упрочить свое положение в Европе, сумев найти общий язык с новым римским папой. Кто знал, что ждало впереди энергичного, храброго и честолюбивого молодого человека? Здесь не рождались, а становились королями, надо было только иметь волю и целеустремленность. Взять хотя бы ее покойного супруга – Янош принадлежал к семье мелкого валашского дворянина, а умер правителем Венгерского королевства. Он знал, что делал, женившись на дурнушке, принадлежавшей к влиятельному роду Силади. Янош был красив, Элизабет – некрасива, он говорил ей возвышенные слова о вечной любви, и это стало одним из обстоятельств, благодаря которому и был заключен их неравный брак. Элизабет без памяти влюбилась в сладкоречивого красавца и собиралась идти за ним хоть на край земли, а потом, когда опьянение любовью прошло, поняла: Янош не любит ее, но вместе они смогут многого добиться в этой жизни, какие бы чувства не испытывали друг к другу на самом деле. Налаживая ценные связи, Янош продолжал делать карьеру, снискал себе репутацию борца с Османской империей, разбогател и приобрел огромное влияние в Трансильвании и Венгрии. Наблюдая за Дракулой, Элизабет понимала, как опасен для ее сына валашский воевода, и порой уже видела Влада во главе могущественной православной империи, столица которой находилась в освобожденном Константинополе. Конечно, пока это были только фантазии, но молодой энергичный князь, бывший ко всему прочему блестящим военачальником, мог осуществить самый дерзкий, грандиозный план. Однако в такой православной империи не нашлось бы место для ее мальчика, призванного стать всесильным королем, а потому чрезмерные усилия сдерживавшей турков Валахии не устраивали Элизабет. Существовало и еще одно важное обстоятельство, приведшее к аресту Дракулы. Матьяш боялся и не любил воевать. Инициированный римским папой крестовый поход против неверных мог стать для мальчика настоящей катастрофой: условия военной экспедиции подорвали бы его хрупкое здоровье, не говоря уже о том смертельном риске, которому он подвергался, вступая в противостояние с таким сильным и безжалостным противником, как султан Мехмед Завоеватель. Крестовый поход не должен был состояться! Элизабет считала, что легче тайно договориться с султаном и получить от него обещание не пересекать границу Венгрии, расплатившись устранением Дракулы, чем ввязываться в непредсказуемую войну с Османской империей. Арестованного князя можно было обвинить в срыве похода и прочих грехах, а полученные из Рима деньги использовать для собственных нужд. План Элизабет удался, но «рябь на воде» не утихала, Матьяш нервничал, и переживания сына терзали сердце безмерно любившей его матери.

Поднявшись с кресла, грузная женщина подошла к кровати, нырнула под пуховое одеяло. Долгий переезд утомил ее, но она никак не могла уснуть, думая о сиюминутных проблемах. А когда сон, наконец, смежил веки, Элизабет увидела себя и Яноша, когда они еще были молоды, когда вся жизнь у них была впереди…

Венгрия, крепость Вишеград в окрестностях Буды

После ареста Влада Дракулы минуло много недель, а те, кто находился в ближайшем окружении князя, по-прежнему оставались под стражей, не зная судьбы своего господина и не представляя, что ждет впереди их самих. Среди пленников находился и Раду Фарма, секретарь князя, все шесть лет его правления следовавший за ним словно тень и захваченный вместе с Дракулой в Кенингштейне наемниками Жискры. Ныне, по воле короля, Фарма проводил зиму в венгерской крепости Вишеград, коротая дни в вынужденной праздности. На плохие условия жаловаться не приходилось – кормили здесь сносно, относились с почтением, и если бы не запертая снаружи дверь, Фарма мог бы чувствовать себя гостем юного монарха. По долгу службы Раду часто ездил в Венгрию с письмами князя и успел составить представление о Матьяше. Это был своевольный избалованный мальчишка, не признававший правил и запретов. Поэтому гнев короля и последовавший за ним арест не удивили Раду, как не удивило и то, что Матьяш присвоил себе валашскую казну, с трудом переправленную через горы во время своего бегства. Пугало другое – растянувшееся до бесконечности ожидание развязки. Пугала неизвестность. Фарма не раз смотрел в лицо смерти, и хотя инструментом его было перо, мог постоять за себя с оружием в руках, как подобало настоящему мужчине. Люди, входившие в ближайшее окружение Влада Воеводы, чем-то напоминали его самого, – им нельзя было отказать ни в храбрости, ни в твердости воли, ни в решительности действий. Фарма не боялся погибнуть в бою, но неотступные мысли о темном, неясном будущем, о собственной жизни, ставшей игрушкой в недобрых руках, подтачивали душевные силы, как капли воды гранитную глыбу. Все чаще Раду не удавалось заснуть до рассвета, все чаще он задавал себе вопрос, сколько дней жизни отмерил ему венгерский король?

Серый февральский денек обещал пройти так же тихо и незаметно, как предыдущие, но внезапно скрежет замка нарушил привычное течение времени, заставив Раду вздрогнуть. В комнату вошел Томаш Бакоц. Они общались и раньше при венгерском дворе, были немного знакомы. Бакоц не принадлежал к влиятельным фамилиям, сделал карьеру благодаря собственным силам и поддержке Матьяша. Король предпочитал именно таких слуг – незнатных, готовых на все и полностью завесивших от него.

– Добрый день, господин Фарма, – галантно раскланявшись, чиновник сел у стола. – Однако ты у нас загостился! Обычно визиты твоей милости были стремительны, как молния.

– Таково гостеприимство его величества, – Фарма растянул губы в улыбке, пытаясь угадать, в чем состоит цель посещения Бакоца.

– Наша свобода в наших руках. Одна небольшая услуга, господин Фарма, и ты сможешь покинуть Венгрию. К тому же наш король славен своей щедростью, и любые услуги, оказанные венгерской короне, будут достойно вознаграждены. Ведь известно, что молчание – золото.

Неприятное чувство наполнило душу Фармы. Он понимал, что сейчас ему предложат совершить бесчестный поступок, предать своего господина, который давно стал для него другом. Правильнее всего было бы вытолкать Бакоца за дверь, но Раду понимал, что любой опрометчивый поступок может стоить ему жизни, а потому с вежливой улыбкой ждал дальнейших слов собеседника.

– Твоя милость все схватывает на лету, недаром ты, господин Фарма стал правой рукой князя! Потому, без лишних церемоний перейдем к делу. Но предупреждаю: если ты кому-либо расскажешь, о чем была речь между нами, тебя ждет смерть.

– Я уже понял, что это конфиденциальная беседа, господин Бакоц.

– Отлично. Князь диктовал тебе письма и ни для кого не секрет, что многие его послания написаны твоей рукой. Вот, например, эти… – Томаш Бакоц положил несколько листов на стол. – Кем они написаны?

– Письмо из Джурджу от февраля 1462 года действительно записал я. Что же касается другого текста, то я не знаю, кому он принадлежит, и не понимаю, о чем здесь идет речь.

– Мы твердо знаем, что Влад Дракула заговорщик, решивший убить его величество короля Матьяша I и вступивший с этой целью в переписку с султаном. Мы также твердо знаем, что Влад Дракула прославился своей возмутительной жестокостью, которая повергла в шок нашего гуманного короля. Все сказанное мною не подлежит никакому сомнению, однако, хотя эти факты очевидны, они пока не имеют доказательств. Мы-то знаем Дракулу, знаем, что это так, но не все имели несчастье лично быть знакомым с этим злодеем! Поэтому ради торжества истины порой приходится идти на обман.

Фарма словно окаменел. Каждое слово Бакоца вызывало гнев и протест, – все сказанное о князе было откровенной клеветой, которую ничего не стоило опровергнуть. Но Фарма молчал. Он решил дать себе отсрочку до конца беседы и только тогда отказаться от участия в бесчестном сговоре.

– Твоя задача, господин Фарма состоит лишь в том, чтобы переписать письмецо. Будь добр, ознакомься с ним.

И снова уступка, слабость, малодушие. Раду представил, как швыряет фальшивку в лицо чиновника, но вместо этого начал читать. На его лице одновременно отразились и гнев, и изумление.

– Это абсурд! Такому письму все равно никто не поверит! Князь никогда бы не написал таких слов. Это же почти смешно! Вслушайтесь в то, что здесь написано! «О, пресветлейший владыка оттоманов. Я – Ион Влад, Кара– Ифлакский бей[14], раб твоего величества, молю коленопреклоненно простить мне злодеяния мои против тебя и царства твоего. Окажи великую милость и дозволь направить к тебе послов моих. Семиградие и Венгерское королевство ведомы мне, как мои пять пальцев. А будет твоему величеству угодно, так я бы мог – вымаливая грехи мои – отдать тебе под руку Семиградие[15]; после чего ты легко одолеешь всю Угрскую землю. Послы мои сказали бы тебе поболе, а я всю жизнь буду тебе верным слугой и рабом и молю Господа о продолжении жизни твоего величества на многие лета…» – Фарма с волнением зачитал исписанный аккуратным почерком лист. Брезгливо отбросил его. – Глупейшая фальшивка. Бред!

– Господин Фарма, в твою компетенцию не входит обсуждать достоинства и недостатки послания, ты просто должен ответить на вопрос: будешь или нет его переписывать?

– А если я скажу «нет»?

– Это означает только то, что «да» твоя милость скажет несколько позже и в несколько иной обстановке. К тому моменту у тебя еще будет одна рука и два глаза, чтобы выполнить работу, но за сохранность остальных частей тела я не ручаюсь.

– Дайте мне время.

– О, сколько угодно! Вот перо, бумага. Я вернусь сюда завтра и надеюсь, увижу исполненную работу. После этого ты сможешь выйти отсюда.

– Я еще ничего не решил.

– У тебя целая ночь впереди, господин Фарма.

Фарма остался один. Он понимал, что у него нет выбора. Если бы жизнь Дракулы зависела только от его решения, он бы пожертвовал собой, спасая князя. Но участь князя была предрешена, и кроме этих «доказательств» Матьяш придумал бы множество других. Одним фальшивым письмом больше, одним меньше… Если король не побоялся арестовать самого князя, что же тогда ждало Раду? Его бы смело, как песчинку в ураган, и никто бы не пришел ему на помощь.

Фарма взял перо, разложил перед собой бумаги. Он просто перепишет текст – не убьет, не подсыплет яд в чашу с вином, не ударит кинжалом в спину – всего лишь перепишет несколько строк. Состряпает нелепый документ, который при первом же взгляде вызывает улыбку. Тот, кто увидит фальшивку, сразу поймет, что это попытка оклеветать князя, и письмо, напротив, только послужит его оправданию. А раз так, отчего же не выполнить приказ? Надо любой ценой вырваться из темницы, а затем, уже будучи на свободе, рассказать правду о том, что происходило на самом деле.

Он долго не мог начать писать, вертел в руках оставленные Бакоцом бумаги, но видел перед собой не текст, а лицо князя. Раду Фарма относился к немногим людям, хорошо знавшим Влада Воеводу. Дракула не проявлял своих чувств публично, никого не пускал к себе в душу и даже для большинства из тех, кто находился рядом с князем, оставался неразгаданной загадкой. С Раду получилось иначе – по долгу своей службы Фарма должен был записывать под диктовку различные документы, и во время работы Дракула просто не замечал своего секретаря, словно тот был частью его самого – рукой, выводящей строки писем. Только в такой обстановке, без посторонних князь позволял себе проявлять эмоции, тревожиться, сомневаться, злиться, а для остальных он всегда был спокоен, невозмутим, чуть насмешлив. Говорил немного, медленно, что особенно контрастировало со стремительностью движений, был хорошим оратором, воспламенявшим своей речью слушателей, но при этом никогда не терявшим контроля над ситуацией. Порой, смотря в лицо князя, Фарма пытался понять, где прячется его неуловимая усмешка. В глазах? В уголках губ? Но большие, темно-зеленые, немного выпуклые глаза Дракулы всегда были серьезны, а губы твердо сжаты.

Память отбросила назад, в прошлое, когда холодным зимним вечером Дракула со своими ближайшими товарищами находился в освобожденной от турок крепости Джурджу. Армия ликовала – болгарский поход стал серьезной победой Валахии, и только их воевода был мрачен, словно в триумфе не было его заслуги. В ту ночь он продиктовал несколько писем, направленных правителям европейских государств. Среди них было и послание королю Матьяшу, которое сейчас Бакоц оставил Раду вместе с нелепой фальшивкой, порочащей князя. Фарма перечитывал написанное ровно год назад письмо, а сам словно слышал голос воеводы. Тогда Дракула сбросил маску равнодушия, в его голосе звучало отчаянье, глаза сияли странным огнем, словно в них блестели слезы:

– Набери со всей страны войско, как из кавалеристов, так и пехотинцев, приведи их через горы в нашу страну и соизволь здесь биться с турками. А если твое величество не желает явиться самолично, тогда пришлите все войско в трансильванские владения твоего величества, еще до праздника Святого Григория….

Князь умолк, перо неподвижно застыло в пальцах Раду. Дракула долго молчал, а потом обратился к своему секретарю:

– Но они не придут нам на помощь. Каждый из тех, к кому я взываю, занят своими мелкими проблемами. Они, как слепцы, уверенно идущие к краю пропасти. Нам придется сражаться в одиночку. Ты пойдешь за своим князем до конца, Раду?

Тогда он ответил «да», не сомневаясь, что поступит именно так, и действительно остался рядом с Дракулой, когда многие соратники предали его. И во время страшного перехода через горы Фарма тоже был рядом со своим господином, а сейчас ему предстояло сделать выбор: предать князя, отречься, либо принять мученическую смерть, принеся бессмысленную жертву. Фарма долго сидел в оцепенении, а потом обмакнул перо в чернильницу и начал переписывать нелепую фальшивку, в которой князь якобы просил прощения у султана.

«Ты отречешься от меня трижды, прежде чем пропоет петух…» – упорно вертелось в голове, но Раду старался не отвлекаться, выводя на бумаге: «Послы мои сказали бы тебе поболе, а я всю жизнь буду тебе верным слугой и рабом и молю Господа о продолжении жизни твоего величества на многие лета…».

Венгрия, королевский дворец в Буде

Епископ Далмации Николаус Модрусса, не так давно назначенный легатом[16] в Буде, был недоволен своим нынешним поприщем. Венгерское королевство казалось ему краем земли, а нравы, царившие при дворе Матьяша, повергали в расстройство. Лукавый и непредсказуемый король, бесконечные интриги, разобраться в которых мог только человек, хорошо осведомленный в венгерской внутриполитической жизни, а теперь еще и приказ папы, по сути, бросавший Модруссу в водоворот подковерной борьбы, лишали легата душевного равновесия. И все же, следуя инструкциям из Ватикана, епископ попытался провести собственное тайное расследование и выяснить, что же на самом деле произошло с высокопоставленным пленником Матьяша. Рискованное предприятие не дало результатов. По слухам Дракулу поместили в Соломонову башню возле Вишеграда, где обычно содержали знатных политзаключенных, но человек Модруссы, имевший кое-какие связи с начальником этой тюрьмы, утверждал, будто нет никаких письменных подтверждений, что узник находится именно там. Дракула исчез без следа, словно провалился под землю, и Модрусса предполагал, что такое утверждение было близко к истине, – возможно, пленника содержали в подвалах королевского дворца, сделав так, что никто не мог связаться с ним. Каждый дворец хранил свои тайны, разглашение которых могло стоить жизни. Оставалось ждать, когда Матьяш соблаговолит предоставить Модруссе возможность лично встретиться с пленником и выслушать его точку зрения. Модрусса настаивал на такой встрече, ссылаясь на волю папы, хотя и чувствовал, что может навлечь на себя гнев короля. Слушая просьбы легата, Матьяш только улыбался, отводил взгляд в сторону, обещая, что непременно устроит свидание с заключенным, ведь для самого Матьяша не было ничего важнее торжества справедливости.

За два дня до встречи Модруссе все же передали перехваченные письма, служившие главным доказательством вины валашского князя. Легата они не убедили – послания были написаны рукой другого человека, подписи Дракулы на них не стояло. Заметив недоверие на лице Модруссы, Бакоц, представивший улики, пустился в пространные объяснения, доказывая, что князь побоялся писать лично, и доверил это рискованное дело своему секретарю, но и его почерк прекрасно известен при венгерском дворе, поэтому Дракула в любом случае просчитался, пытаясь скрыть свое вероломство, спрятавшись за спиной другого человека… Модрусса вежливо кивал головой, соглашаясь с доводами чиновника, а затем спросил, когда же он сможет лично увидеться с пленником.

И вот сегодня должно было произойти то, чего столько времени добивался Модрусса. Матьяш утверждал, будто Дракула находился под домашним арестом в одном из отдаленных замков, поэтому встреча с ним представлялась затруднительной, но, наконец, валашский князь приехал в Буду. Со слов короля создавалось впечатление, что пленник был почти свободен, по собственной воле менял место жительства, а вся история с его арестом – простое недоразумение. Модрусса понимал, что таким способом венгерский монарх хотел подстраховаться и смягчить гнев папы, если тот все же прикажет освободить Дракулу.

Идти на встречу было недалеко, – «князь остановился» во флигеле дворца, поблизости от покоев самого Матьяша. Модруссу сопровождал Томаш Бакоц, человек, преданный королю и выполнявший самые щекотливые поручения. Бакоц остановился у порога, пропуская вперед папского посланника. Тот, ради кого Модрусса пришел сюда, уже находился в комнате. Князь Валахии сидел в кресле у окна и, кажется, даже не обратил внимания на вошедших людей. Взгляд его широко раскрытых глаз был неподвижен и устремлен в пустоту. Модрусса подошел ближе, представился, но человек в кресле никак не отреагировал на его приветствие.

– Господин воевода сегодня не в духе, – прошептал на ухо Модруссе стоявший рядом Бакоц. – С тех пор, как он потерял власть, и мы уличили его в тайной переписке с султаном, он замкнулся, ушел в себя и пребывает в черной меланхолии. Должно быть, его мучает совесть. Но не буду вам мешать, может быть, он все же пожелает вступить в беседу.

Легат полагал, что чиновник покинет комнату, однако тот лишь отступил в сторонку, сел на краешек кресла, с подчеркнутым вниманием просматривая какие-то бумаги. Было ясно, что свидание наедине невозможно, а требовать, чтобы их оставили одних, – слишком опасно. Впрочем, Модрусса уже сумел понять суть происходящего, для этого ему оказалось достаточно одного взгляда, которым он окинул пленника.

Сидевший перед легатом человек мог в любую минуту потерять сознание от боли. Модруссе несколько раз доводилось присутствовать на допросах, и он знал, как выглядят и ведут себя люди, подвергшиеся пыткам. Пленник был хорошо одет, тщательно выбрит, но внешняя опрятность не могла скрыть следов работы палачей. Распухшая голова, налитое кровью лицо и отекшая шея, не вызывали сомнения в том, что голову пленника долго сжимали тисками. Подвергшийся такой пытке человек вряд ли мог связано говорить, тем более – давать какие-то объяснения. Матьяш вновь подстраховался, несмотря на то, что встреча состоялась, валашский князь физически не мог ничего сказать в свое оправдание. Модрусса подошел ближе, заглянул в застывшие, до краев наполненные болью глаза Дракулы.

– Его преосвященство Пий II поручил мне разобраться в случившимся. Ты, господин воевода, обвиняешься в государственной измене, у тебя есть, что сказать в свое оправдание? Может быть, у тебя имеются неопровержимые доказательства своей невиновности? Мой долг, как посланника, выяснить все обстоятельства дела и сообщить их его преосвященству, чтобы он, опираясь на полученные сведения, мог принять окончательное решение.

Слова папского посланника доносились, как сквозь толстый слой войлока. Влад чувствовал, что сейчас его голова взорвется, развалится на куски, он хотел сжать ее ладонями, но не смог поднять рук. Все вокруг заволокло красным туманом и постоянно ускользало куда-то в сторону, при этом оставаясь на одном месте. Но от разговора с легатом зависело очень многое, папа Пий был на его стороне, и Владу надо было только сообщить о своей невиновности Ватикану. Однако для этого следовало открыть рот, сделать какие-то усилия, а от малейшего движения его голова мгновенно развалилась бы на куски… И все же надо было бороться, использовать выпавший на его долю последний спасительный шанс. Отчаянным усилием воли, Дракула заставил себя подняться с кресла, шагнул навстречу Модруссе:

– Я не писал султану… Я служу церкви и королю…

Влад говорил тихо, не своим голосом, и все же его услышал не только Модрусса, но и сидевший вдали Бакоц. Чиновник неловко поднялся, задел стол, и серебряный поднос, стоявший рядом, с оглушительным звоном упал на пол. Резкий звук окончательно расколол голову Влада, и он почувствовал, что проваливается в обжигающий мрак.

– Господину воеводе последнее время нездоровится – лихорадка, – Томаш Бакоц проворно встал между Модруссой и упавшим в кресло пленником. – Думаю, лучше оставить его одного.

– Да, конечно.

Легат еще раз посмотрел на Дракулу. Князь потерял сознание, его распухшая, значительно увеличенная в объеме голова без сил упала на грудь…

Модрусса ушел с тяжелым сердцем. Никакие аргументы пленника не убедили бы его больше, чем то, что с ним сделали. Этот человек был, скорее всего, не виновен, но Модрусса знал, что не сможет сообщить свои впечатления папе. С самого первого дня пребывания в Буде епископ Далмации подозревал, что его корреспонденция проходит через руки короля, а теперь, после встречи с Дракулой, его подозрения переросли в уверенность. Преследуя свои цели, Матьяш делал все возможное, чтобы пленник остался в тюрьме, и не стоило вставать на пути правителя венгерского королевства. Видя, что король не останавливается ни перед чем, Модрусса начал опасаться и за свою жизнь. Формально ему ничего не грозило, при дворе царили либеральные нравы, но от несчастного случая не был застрахован никто. А «несчастные случаи» здесь происходили довольно часто, разрешая встававшие перед королем проблемы.

Модрусса задумчиво крутил в руках перо. Он понимал, какой именно отчет устроит Матьяша, но никак не мог приступить к его написанию. Перед глазами стояло лицо пленника, вспыхнувшая на миг в его глазах мольба и надежда. «Его преосвященство умный и проницательный человек, он умеет читать между строк, – раздумывал Модрусса, вырисовывая на клочке бумаги затейливые виньетки. – Я, прежде всего, должен заботиться о себе, не ввязываться в чужую борьбу, но если искусно вплести в текст письма нужные факты, его преосвященство поймет, что случилось на самом деле. Если, конечно, захочет».

Модрусса начал писать, обстоятельно излагая подробности произошедшей встречи. Приступая к описанию внешности валашского князя, легат задумался, подбирая нужные слова.

«Он был не очень высоким, но очень коренастым и сильным…» – Модрусса вновь отложил перо, раздумывая, как бы получше сформулировать свои впечатления.

– Ужасно выглядел, – пробормотал он. – Просто ужасно. Хорошее слово. Именно – ужасный.

Каждый по-своему мог трактовать это прилагательное. Выражение «ужасный вид» могло удовлетворить и Матьяша, который старался представить своего пленника чудовищем, но в то же время передавало ощущения самого Модруссы, неприятно пораженного измученным видом ужасно выглядевшего пленника.

– Понимающему – достаточно, – усмехнулся Модрусса и продолжил писать.

«Он был не очень высоким, но очень коренастым и сильным, с холодным и ужасным видом, сильным орлиным носом, вздутыми ноздрями и тонким красноватым лицом, на котором очень длинные ресницы обрамляли большие широко открытые зеленые глаза…» Последняя фраза показалась Модруссе слишком сочувственной – описание красивых обрамленных густыми ресницами глаз, явно не соответствовало образу злодея-заговорщика. А потому, повертев перо, легат добавил: «…густые черные брови делали его вид угрожающим». Матьяш оказался бы вполне доволен этой фразой, и теперь следовало намекнуть папе о пытках, которым подвергали пленника, но сделать это вскользь, не привлекая внимания короля. Модрусса уже написал о «красноватом лице», однако этого было недостаточно. «Его лицо и подбородок были выбриты, но имелись усы, вздутые виски увеличивали объем его головы, бычья шея связывала его голову с туловищем, волнистые черные локоны свисали на его широкие плечи…»

«Вздутые виски увеличивали объем его головы – надеюсь, его преосвященство поймет, о чем идет речь. Голова без посторонней помощи не распухает и не наливается кровью» – вполне довольный выходом из затруднительного положения, Модрусса продолжал писать отчет понтифику.

Венгрия, темница в Буде

Сначала вернулись ощущения. Боль. Холод камня под распростертым телом. Потом пришел страх. Юсуф-бей и его люди умели внушать ужас, и невозможно было без трепета ожидать их появления. Влад знал, что не покорится палачам, никогда не отречется от своей веры, но отчаянно боялся мучителей, сознавая, что абсолютно беззащитен перед ними. Физические муки, страдания тела ничего не значили в сравнении с вечной жизнью, но сейчас, находясь в застенках Эгригеза, трудно было думать о спасении души…

А вслед за страхом вернулось осознание действительности. Память обманула Дракулу, перенесла почти на пятнадцать лет назад. Он находился не в турецкой тюрьме и не Юсуф-бей принуждал его отречься от православной веры, нет, судьба швырнула князя в венгерские застенки, и теперь другие палачи требовали от него сознаться в том, чего он не совершал. Многое, очень многое переменилось за эти годы, но только тело, как прежде, страдало от боли, а душа изнывала от страха, обиды, несправедливости. И тогда, и теперь Влад был невиновен, но враги пытались сломить его, силой добиваясь своих целей. Хотя много лет назад, в Турции, было намного страшнее. Мальчишка, за плечами которого осталось только благополучное детство княжеского сына, еще не знал, как несправедлива жизнь, впервые столкнувшись с жестокостью и унижениями.

Когда Дракул объявил, что его сыновья отправляются «погостить» в Турцию, а на самом деле становятся заложниками – гарантией хорошего отношения с Портой, Владу стало впервые по-настоящему страшно. Он знал, что не должен испытывать этого недостойного настоящего мужчины чувства, но ничего не мог поделать с собой. Страх так и остался мрачным спутником двух мальчишек, отправившихся на чужбину летом далекого 1444 года.

Вопреки предположениям Дракула, юных заложников поселили не при дворе султана, а в отдаленной крепости Эгри-гез на побережье Анатолии. Маленький Раду, который, как и все дети, быстро забывал неприятности, был в восторге от своего нового места жительства. Огромное сверкающее море, сосновые леса – все вокруг было так великолепно, так непохоже на скромные пейзажи Валахии, все вызывало восторг и любопытство. Влад тоже успокоился, увидев, что начальник крепости Юсуф-бей относится к нему с братом, как и подобает относиться к детям князя, и не пытается притеснять их в православной вере. Правда, от мальчиков требовали изучать Коран, но они делали это с интересом. Влад привык много учиться, чувствуя в себе постоянную потребность впитывать знания, в юности он не мог обходиться без книг, стремился узнать все, а потому читал, читал и читал, понимая, что мудрость можно постичь только через книги. Так же в крепости проводились занятия по военному делу, и юный княжич с интересом осваивал новые приемы владения оружием, тактику ведения боя, принятую в Османской империи.

Эгригез был тихим местом, где время текло неспешно как патока. Владу было почти хорошо там, если бы не тоска по дому, которая обычно подкрадывалась по ночам, неожиданно, стремительно, одной волной захлестывала душу, да еще боязнь забыть свой родной язык. Вокруг слышалась только чужая речь, и порой он ловил себя на том, что сам начинает думать на турецком языке. Спасали только разговоры с Раду – заложники болтали на родном языке, и этот золотоволосый, похожий на ангела мальчик словно совершал чудо, перенося Влада назад, домой, в сады Тырговиште.

Что такое жизнь в плену, когда твоя судьба полностью находится в чужих руках, Дракула начал понимать несколько позже, когда через пару месяцев после переезда в Турцию их с Раду повезли в Адрианополь[17], чтобы представить султану Мураду II. Влад был подавлен тем, что увидел по дороге, – множество казненных людей, выставленные на копьях головы пленников и тела тех, кто еще был жив и корчился на кольях, отчаянно призывая смерть. Однако смерть не приходила, и казненные продолжали висеть на кольях, как туши животных. Дракула не хотел смотреть на них, проезжал мимо с непроницаемым лицом, стараясь не выдавать охватившего его смятения, но нечаянно встретился взглядом с одним из умирающих. Полный запредельной муки взгляд отпечатался в памяти, как брызги расплавленного металла, вошел в нее, прожигая насквозь. А еще юных валашских заложников поразила роскошь императорского двора и то огромное количество людей, находившихся вокруг. Может быть, именно тогда Влад Дракула впервые понял, насколько опасен этот враг и как трудно будет сражаться с ним. Но битвы ждали впереди, а пока, проезжая по улицам Адрианополя, Влад не сомневался, что отец поступил верно, заключив мирный договор с османами и скрепив его судьбами своих сыновей, ведь маленькая Валахия не могла противостоять огромной империи.

В сороковые годы XV века власть в Турции поочередно делили между собой два правителя: султан Мурад и его сын Мехмед. После поражения османов и заключения Сегедского мира Мурад II решил отойти от дел, оставив страну своему наследнику – третьему, рожденному от наложницы сыну Мехмеду. После смерти двух своих старших братьев Мехмед, неожиданно для всех, стал единственным законным наследником престола, и хотя отец поздно обратил внимание на его воспитание, все же успел дать сыну хорошее образование. Мехмед изучал философию, основы других наук, бегло говорил на пяти языках. Мурад дважды пытался отойти от дел и оставить страну своему сыну, однако высокомерное и вызывающее поведение отпрыска наложницы отталкивало от него двор. К тому времени, как сыновья Дракула прибыли в Адрианополь, Мурад еще оставался султаном, но готовился передать дела Мехмеду, и тот повсюду сопровождал отца, готовясь к нелегкому поприщу властителя могущественной империи. Переступая порог дворца, Влад и Раду не знали, что, спустя совсем немного времени, великий правитель Азии, утомленный мирской суетой и разочарованный ратными неудачами, предпочтет добровольно отказаться от власти и стать отшельником, уединившись в Магнезии. Не могли знать заложники и того, что грозный Мурад осенью того же года снова ненадолго вернется на трон, и это событие роковым образом отразится на их судьбах…

Подробности той, первой аудиенции со временем стерлись из памяти Дракулы, запомнилось только лицо наследника османского престола. Мехмед оказался ровесником Влада – рыжеватый парень с огромным носом и колким взглядом небольших глаз. Он изучающее смотрел на иноземцев, вертел в руках сорванный цветок, а его губы то и дело складывались в не предвещавшую ничего доброго усмешку…

Сыновья Дракула хотели как можно скорее вернуться в Эгригез, который казался им домом в сравнении с шумным, многолюдным Адрианополем, однако султан распорядился, чтобы «гости» из Валахии остались во дворце. Прошло несколько дней. В тот вечер Влад уже ложился спать, когда в комнату вбежал Раду. Он был расстроен, на щеках горел яркий румянец:

– Он ведь не должен так поступать?! Я все правильно сделал, Влад? Правильно?!

Владу не сразу удалось успокоить брата, понять его сбивчивый рассказ. Но когда он узнал о том, что произошло с Раду, его кулаки сами собой сжались от ярости, а в голове мелькнула дерзкая мысль убить наследника султана. Мехмед милостиво относился к братишке Дракулы, но как оказалось, его милость имела определенный смысл. Раду был настоящим красавчиком, а его шелковистые кудри цвета спелой пшеницы привлекали внимание всякого, кто видел его. Будущий султан позвал мальчика в свои покои, угостил сладостями, а потом решил соблазнить, попытавшись принудить к тому, о чем мерзко было даже подумать. Трудно сказать, понял маленький Раду до конца или нет, что именно должно было произойти, но он ответил на ласку Мехмеда так, как и подобало в такой ситуации. Сын валашского князя уже носил оружие, а потому сделал все, чтобы защитить свою честь, отстаивая ее с кинжалом в руках.

– Он ведь не должен был так делать, Влад? – повторял Раду, только теперь дав волю слезам. – Ведь это же грешно!

– Ты поступил, как мужчина.

Влад потрепал его по волосам, обнял за плечи. Он гордился поступком Раду, маленький девятилетний мальчик повел себя достойно, однако с тревогой ждал последствий этого поступка. То, что сделал Раду, можно было рассматривать и как неповиновение, и как покушение на священную особу наследника престола, и это не могло остаться безнаказанным. Всю ночь Дракула не сомкнул глаз, ожидая, когда за ними придут. Он твердо решил, что не отдаст Раду и будет защищать его до последней капли крови, хотя понимал бессмысленность самопожертвования. Сила была на стороне турок, он не мог ничего противопоставить ей, только впустую отдать свою жизнь. И все же, вспоминая сладкую усмешку Мехмеда, Влад представлял, как вонзает кинжал в его сердце.

Ночь прошла спокойно, а на следующее утро Дракуле приказали явиться к султану. Перед входом в покои правителя Влада обыскали и обезоружили. Возмездие казалось неминуемым, и Влад приготовился с честью встретить свою участь. Войдя в сияющее золотом помещение, он окинул пространство взором, но увидел не султана, а его сына. Мехмед вел себя так, словно ничего не произошло, – он приветствовал Влада милостивой улыбкой, предложив лежавшие на золотом подносе сладости. «Гость» вежливо отказался, но лицо выдало его подлинные чувства. На губах наследника еще сильнее расплылась улыбка:

– Можешь не хвататься за кинжал, которого у тебя нет. У тебя замечательный брат, и я думаю, очень скоро мы найдем с ним общий язык. Объезжать норовистого скакуна занятней, чем покорную клячу.

Сколько времени потратил старый учитель на то, чтобы его ученики умели вести себя в самых сложных ситуациях, сохраняя присущее князю достоинство, но Влад просто потерял дар речи от слов Мехмеда, едва сдерживая бурлившую в душе ярость. Обстановку разрядило появление султана.

– Я вызвал тебя не из-за детских забав, – произнес Мурад, пристально посмотрев на стоявших лицом к лицу юношей. – Я желаю поговорить о твоем будущем. В твоих жилах течет благородная кровь, ты храбрый и умный юноша, которого ждет большое будущее. Мне нужны такие люди. Сейчас ты гостишь у нас, но ничто не мешает тебе сделать свой выбор и остаться с нами. Ты получишь здесь очень многое, если, конечно, проявишь должное усердие и преданность. И потом, я думаю, ты уже понял главное – к власти в твоем княжестве приходят, только заручившись поддержкой сильного союзника, – нас или, например, Венгрии. Сейчас у власти находится твой отец, он верно служит нам, но только Аллаху известно, как сложатся наши судьбы. Однажды перед тобой встанет вопрос, как получить принадлежащую тебе по праву власть, и тогда ты вспомнишь об этом разговоре. Но не будем заглядывать так далеко вперед. Угощайся…

И, ненавидя себя за слабость, Влад покорно взял с золотого блюда лакомство, от которого его пальцы сразу стали липкими.

– Тебе предстоит сделать военную карьеру, стать янычаром. Это только начало пути, первая ступенька лестницы, которая может привести тебя к власти. Но для того, чтобы быть уверенным в тебе, ты должен отречься от своего Бога и перейти в истинную веру.

– Нет!

Восклицание само сорвалось с губ, и в этот момент Дракула почувствовал, как вязкая патока, сковывавшая душу, исчезла, и он вернул себе свободу.

– Другого ответа я и не ждал, – невозмутимо откликнулся Мурад II. – И это достойный ответ, ведь если бы ты так легко относился к столь важным вопросам, разве можно было бы доверять такому человеку? Нет, я обещал твоему отцу не принуждать его сыновей к перемене веры, а потому ты свободен в своем выборе. Но ведь ты уже изучаешь Коран, не так ли?

– Да, о величайший самодержец, волею Божьей владыка земли и моря.

– Отлично. Ты должен продолжить его изучение с опытным наставником, и я убежден, что однажды ты постигнешь великую мудрость нашей веры и сам добровольно откажешься от своих заблуждений.

Дни тянулись размеренно и спокойно. Султан Мурад покинул Адрианополь, передав власть сыну, и это окончательно решило судьбу Раду. Влад все реже виделся с братом, и они больше никогда не говорили по душам. Мальчик не выдержал давления нового султана, стал игрушкой в его руках, но старший брат не осуждал его, ведь, по сути, он поступал так же – с интересом изучал военную науку, зубрил священные тексты и вообще был вполне доволен своей судьбой. Но недолго. В начале зимы братьев призвали во дворец и сообщили:

– Ваш отец предал вас. Он вероломно нарушил договоренности с Османской империей и пусть не лично, но участвовал в очередном походе крестоносцев, послав им на помощь отряд во главе со своим старшим сыном. Теперь вы уже не гости султана, а его пленники, с которыми он будет распоряжаться по законам военного времени.

Только спустя несколько лет Влад узнал, что пока они с Раду спокойно жили в Адрианополе, крестоносцы, во главе с королем Польши и Венгрии Уласло I, Яношем Хуньяди и кардиналом Чезарини предприняли новый поход против османов, нарушив подписанный ими же самими всего несколько месяцев назад мирный договор. Ватикан был недоволен половинчатыми итогами кампании и устами Чезарини начал призывать к возобновлению военных действий. У кардинала нашлось много сторонников, и христианская армия направилась к Варне. Узнав о вероломном нарушении Сегедского договора, Мурад пришел в ярость и, отказавшись от уединения отшельника, вновь возглавил османскую армию, намереваясь покарать клятвопреступников. Сражение при Варне оказалось роковым для христиан – крестоносцы были разбиты, король Уласло I и кардинал Чезарини погибли, а Хуньяди бежал.

Тень трагедии накрыла и второго сына валашского князя Дракула. Вряд ли кто-то осмелился бы тронуть Раду, ставшего фаворитом султана, а для Влада начались тяжелые времена. Вернувшись в Эгригез, он постоянно слышал угрозы о том, что его собираются убить или ослепить, условия жизни в крепости стали намного хуже и напоминали тюремные. Княжеский сын был всего лишь разменной картой в политической игре, Влад понимал это, но все же обида переполняла сердце, – он не был виновен ни в чем, не нарушал никаких законов, вначале покорно исполнял волю отца, затем – султана, а с ним обращались словно с преступником. Тот же самый начальник крепости Эгригез Юсуф-бей, прежде такой радушный и добрый, переменился, относясь к заложнику как к личному врагу. Когда он осмелился впервые ударить Влада, юноша остолбенел от гнева и удивления, но потом это стало уже привычным. Жизнь качалась как качели, и отношение к сыну валашского князя менялось в зависимости от политической ситуации. Дракул сохранял нейтралитет, – и условия жизни Влада улучшались, он вновь продолжал обучение, совершенствуя свои знания в военном искусстве, стоило князю предпринять новый поход против османов, – и его сын превращался в бесправного пленника, терпевшего побои, голод и унижения. Люди, окружавшие Влада, не испытывали к нему зла, но заложник не сомневался, что они в любой момент могут перерезать ему горло или, выколов глаза, набить глазницы раскаленными угольями. Однако, если где-то там, в Адрианополе, султан менял гнев на милость, палачи становились приветливы и вели себя так, словно были давними друзьями. К такой жизни можно было привыкнуть, смириться с резкими переменами судьбы, если бы не одно обстоятельство, – все чаще поднимался вопрос об отречении от православной веры, и постепенно это становилось главным условием сохранения жизни заложника. Влад по-прежнему отвечал отказом, но хорошо понимал – очень скоро хрупкое равновесие нарушится и придет время окончательного выбора. Сын князя перестал быть ребенком, податливой глиной, из которой могли лепить все что угодно. Дракула никогда бы не выбрал ислам, предпочтя предательству веры смерть. Это знали и он, и его мучители.

Но летом сорок седьмого года пленник почувствовал дуновение свободы. Из Валахии пришли хорошие вести – Дракул заключил новый мирный договор с Портой, его сыновей перестали называть заложниками, и впервые за несколько лет Влад позволил себе мечтать о возвращении домой. Это была несбыточная, фантастическая и завораживающая мечта. Дракула запомнил как в один из тех, наполненных ожиданием дней ему пришла в голову мысль, что над всем миром раскинулось одно голубое небо и, может быть, кто-то в Валахии сейчас смотрит, запрокинув голову в небесную синь. Тогда мечтатель даже не обратил внимания на подошедших к нему людей и, лишь почувствовав железную хватку их рук на своих плечах, понял, что ошибся, надеясь на счастливое завтра.

О том же, что последовало за осененным призрачной надеждой днем, Дракула предпочитал не вспоминать. Зачем? Разве отличалась турецкая темница от венгерской, а одни палачи от других? Можно исповедовать разные религии, говорить на разных языках, но искусство причинять боль ближнему по сути одинаково повсюду. Влад видел как пытают и казнят в турецких застенках, сам испытывал страдания, познав страх ожидания расправы и боль, причиненную палачом. Он узнал, как сжимается в одну точку целый мир, когда постоянно, час за часом, день за днем угасают мысли и желания и все сводится к одному короткому слову «нет», которое пересохшие губы повторяют как молитву, а мозг почти не понимает смысла сказанного. Он узнал, что испытывает человек, когда от боли не хочется жить, смерть кажется спасением, а само время становится палачом, до бесконечности растягивая мучения. Влад прошел этот путь, хотя порой ловил себя на мысли, что подобная стойкость не более чем нелепое, неразумное упрямство, он, вопреки всему, продолжал упорствовать, стараясь не думать о том, что ждет его на следующий день.

Иногда мучители давали небольшую передышку и занимались «душеспасительными» беседами, пытаясь убедить узника в ложности христианской веры. В такие дни хотя бы можно было поесть и немного передохнуть от пыток.

– Тебе оставят жизнь, только если ты будешь покорным, – говорил во время таких бесед Юсуф-бей. – Твой брат вырос и скоро станет претендентом на трон Валахии. Ты оказался не у дел. У тебя есть совсем немного времени, чтобы опередить Раду. Если ты согласишься принять ислам, принесешь клятву верности, ты сможешь рассчитывать на власть. Иначе – тебя ждет смерть.

– Трон Валахии принадлежит моему отцу, затем его унаследует Мирча. Я никогда не пойду против них. Сначала вы убеждаете отречься от веры, затем выступить против отца. Что вы предложите завтра?

– А если бы престол был свободен?

– Но это не так. Мой отец заключил с вами новый договор, неужели султану этого мало? Почему он хочет, чтобы сыновья пошли против отца?

Юсуф-бей так и не ответил на эти вопросы. Ушел. А вскоре камеру, где находился Влад, посетил еще один гость.

– Влад!

– Раду?!

Это действительно был Раду, но брат не узнал его в первый момент. За время разлуки парень вырос, стал еще красивее, но был одет в турецкое платье и от этого казался чужим. И все же это был любимый маленький братишка Влада. Они обнялись, сели рядом и только тогда Влад заметил печать горя на его хорошеньком, почти детском личике.

– Что случилось?

Но Раду уже не надо было отвечать на этот вопрос. Дракула вспомнил вчерашний разговор с Юсуф-беем и почувствовал, как холодеет от предчувствия страшной беды.

– Отец? – спросил он, не узнав своего голоса.

– И отец… и Мирча…

Влад воспринял весть со странным спокойствием, только гладил брата по волосам, успокаивая его, а потом Раду рассказал о самом страшном.

– Трансильванский воевода был разгневан тем, что отец заключил мир с нами…

Он так и сказал «с нами», но Влад не стал поправлять его, понимая, что Раду и душой и телом принадлежал султану, да сейчас это не имело значения.

– Хуньяди организовал карательную экспедицию с одной только целью – сместить отца. Около Тырговиште был бой, Мирча погиб, прикрывая отступление отца, отцу удалось бежать, но Хуньяди настиг его где-то в районе Снагова, и он погиб…

– Убит?

– Точно не известно. Говорят, сгинул в болотах. Но то, что он мертв, не вызывает сомнений.

Тоска пришла позже, она навсегда поселилась в сердце, но в первый момент Влад не чувствовал ничего. Это была сухая констатация фактов, признание очевидного.

– Влад, прими ислам. Мы братья, мы должны быть вместе. Больше у нас никого не осталось.

– Тебя за этим и послали сюда?

– Влад!

– Прости. Ты прав, Раду, нашей семьи больше нет. Но скажи, кто будет молиться за души отца и Мирчи? Кто будет молить Господа с миром упокоить их? Если я отрекусь от православия, я предам отца, который воспитал меня в этой вере, предам брата.

– Но тебя же убьют!

– Значит, я встречусь с ними на небесах.

– Ты плохой! Плохой! – он набросился на брата с кулаками, осыпая градом ударов и рыдая в голос. – У меня только ты есть! Я только тебя люблю! Я все время о тебе думаю! Не бросай меня! Мне страшно здесь! Плохо!

Влад не мог говорить. Раду рыдал, уткнувшись в его плечо, он тоже хотел плакать вместе с ним, но слез не было, только пустота в груди, словно от него самого осталась только оболочка – еще живая, но уже лишившаяся души. Вскоре Раду выбежал из камеры, и, глядя ему вслед, брат подумал, что видит его последний раз в жизни.

Но предчувствие обмануло. Дракула вновь встретил брата через несколько месяцев в Адрианополе, при дворе султана. Колесо фортуны повернулось, предвещая удачу, гнев сильных мира сего сменился на милость… Измученного узника доставили во дворец, нарядили в парадные одежды, стали обращаться с почтением, вновь величая «дорогим гостем». Влад встретился с братом, и вскоре они предстали перед Мурадом II, в то время вернувшим себе турецкий трон. Правитель империи неожиданно сообщил, что отныне сыновья Дракула свободны и вольны поступать, как им заблагорассудится. Раду немедленно изъявил желание остаться при дворе, а Влад не знал, что делать дальше. На родину возвращаться было нельзя – ставленник Хуньяди, князь Владислав II, убил бы его, как убил брата и отца, а оставаться в Турции Влад не хотел, да и не мог. Он отстоял свое право на веру отцов, а христианин не мог рассчитывать на карьеру при дворе султана.

Мурад неожиданно приказал всем покинуть зал, пожелав остаться наедине с Владом. Вышли все, включая Раду и Мехмеда. То, как Мехмед посмотрел на Раду, не оставляло сомнения в том, что они были близки. Ненависть к человеку, превратившему Раду в свою игрушку, снова вспыхнула в сердце, но Влад подавил ее. Ненависть была роскошью тех, кто обладал реальной силой…

– Я очень недоволен, что ты не перешел в истинную веру, – негромко заговорил Мурад. – Но я вижу перед собой человека, пусть и заблуждающегося, однако сильного духом и способного служить своему благодетелю. Буду с тобой откровенен. Я полностью доверяю Раду и рад был бы видеть его на престоле Валахии, он уже знает, что ему обещан трон. Увы, сейчас он слишком мал, а ребенок не может бороться за власть. Но ждать нельзя! Твой отец был неважным союзником, он петлял, как лисица, метался между двух огней, из-за своей слабости не решаясь сделать окончательный выбор. Все это так, но Дракул был моим вассалом, а нынешний валашский князь служит Хуньяди. Баланс сил сместился в сторону Венгрии, и это начинает беспокоить меня. Ты проявил несгибаемую волю, а теперь настало время продемонстрировать разум. Молись своему Христу, но обещай служить мне, и тогда я помогу захватить власть в Валахии. Ты законный наследник престола, и большинство бояр поддержит тебя. Готов ли ты принять помощь из моих рук?

Дракула согласился, не раздумывая. Отец учил его, что власть надо добывать любым путем, даже получив ее из рук врага, но в тот день Владом руководили совсем другие мотивы.

Он понимал, что получил реальный шанс отомстить убийцам, и было бы преступлением отказаться от него.

Так в 1448 году Влад Дракула стал турецким кандидатом на престол Валахии. Ему дали офицерский чин и полную свободу. Пришло время ожидания. Османская империя не хотела вступать в лобовое столкновение с Венгрией и вводить на территорию Валахии свои войска, поэтому претенденту самому предстояло найти удобный случай для захвата власти и действовать самостоятельно. А пока юноша жил в Адрианополе, пытаясь налаживать связи с теми из валашских бояр, кто, как он знал, поддерживал его отца. С Раду они почти не встречались. Фаворит султана избегал брата, да и сам Влад не стремился к этим встречам.

Удобный случай представился осенью сорок восьмого года, когда Владислав II отправился в новый крестовый поход, организованный Яношем Хуньяди. Войска князя ушли из Валахии, и можно было без кровопролития занять ее трон. Бей Никополя одолжил Дракуле небольшой отряд, во главе которого, он и должен был вступить в Тырговиште. Впрочем, рассчитывать претенденту приходилось не столько на военную силу, сколько на поддержку бояр, недовольных усилением венгерского влияния в княжестве.

Перед отъездом из Адрианополя Влад простился с Раду. Их встреча была короткой и сухой. Хотя Раду исполнилось только тринадцать, он уже прекрасно понимал, что между братьями разорвалась последняя связь родства. Случилось то, о чем когда-то говорил их отец, и они превратились в конкурентов, борющихся за власть. Детство кончилось, наивные привязанности и любовь остались в прошлом…

Расчеты оказались верны, Дракула без боя вошел в Тырговиште, занял дворец, где прошло его детство. Большинство бояр покинуло город, отправившись в крестовый поход вместе с Владиславом II, а оставшиеся приняли появление нового воеводы спокойно. Князя избирали на собрании бояр, осенью сорок восьмого не было кворума, но Влад все же провозгласил себя правителем княжества, и никто не оспаривал его решения, ведь на стороне Дракулы находился отряд, данный беем Никополя, и на тот момент это была единственная военная сила, присутствовавшая в Тырговиште.

Возвращение домой оказалось мучительным. Когда новоявленный князь вступил в столицу, его переполняла радость победы, но как только он оказался в жилых покоях дворца, тоска железными клещами сжала сердце. Здесь все было связано с Мирчей. Здесь братья играли, учились, здесь, под старым дубом, принесли клятву верности. Казалось, брат был рядом, его звонкий голос мог в любой момент нарушить тишину старого сада, но лезвие смерти отсекло прошлое, нанеся глубокую рану, и оставалось лишь уповать на то, что когда-нибудь ее исцелит время.

Могила Мирчи находилась в кафедральном соборе, Дракула часто приходил туда, молился, но никак не мог представить, что его брат лежит под этой каменной плитой. Тогда воевода еще не подозревал, какую чудовищную тайну она скрывает… В соборе нашли последний приют много славных князей из рода Басараба, но здесь не было могилы воеводы Дракула. Сознание этого тяжелым камнем лежало на душе, ведь долг сына состоял в том, чтобы придать тело отца земле в соответствии с православными канонами. Когда Влад думал, что его отец остался лежать где-то в болотах, то чувствовал горечь и злость. Сын должен был найти место гибели своего отца! И должен был отомстить его убийцам!

С первого же дня пребывания у власти Влад Дракула начал расследовать обстоятельства гибели семьи. Помимо Хуньяди, в заговоре участвовали члены семьи Данешть, и прежде всего захвативший престол Владислав, а также поддерживавшие его бояре, многие знатные жители Тырговиште. Новый князь хотел честного суда, но вину сваливали на отсутствующих – тех, кто сопровождал Владислава II в походе и находился вне досягаемости правосудия. Только по прошествии времени Дракула понял, какую совершил ошибку в первый, короткий период своего правления, – он следовал велению сердца вместо того, чтобы руководствоваться разумом. Ему надо было заниматься укреплением власти, а он все силы отдавал поискам справедливости. Это рвение и стало одной из причин поражения. Знать Тырговиште боялась расследования и справедливого возмездия, а потому попыталась сместить «глубоко копавшего» князя.

Ночами Влад просматривал бумаги своего отца и князя Владислава, пытаясь понять как вести государственные дела, что значит – управлять страной. Особенно трудно было разобраться с документами, связанными с торговлей. Пошлины, налоги, разрешения и запрещения на хождение различных денежных знаков в стране, – молодой правитель и представить себе не мог, что все это входит в компетенцию князя. Ведь в юности казалось, что главная задача воеводы состоит в охране границ, создании сильной армии. Но для всего этого требовались деньги…

Время перевалило далеко за полночь, комнату освещала только одна свеча, а Дракула читал и читал бумаги – черновики писем, по которым он пытался восстановить политику своего отца. Внимание привлек один из листов, черновик письма к старейшинам Брашова. На нем не стояло даты, но было понятно, к какому времени он относился. Отец писал твердо, уверенным почерком, его рука ни разу не дрогнула, когда выводила безжалостный приговор: «Пожалуйста, пойми, что я позволил убить своих маленьких детей ради христианского мира. Для того чтобы оба: и я, и моя страна, могли продолжать существовать как вассалы императора».

Листок упал на стол. Отец приносил сыновей в жертву, прекрасно понимая, что своей поддержкой Венгрии обрекает их на смерть. Влад всегда подспудно чувствовал это, и письмо только подтвердило самые мрачные догадки. Оставшиеся до восхода солнца часы прошли трудно, но с рассветом, как тучи за окном, сомнения рассеялись. Влад понял – он не должен судить своего отца, что бы тот ни делал, как бы ни распоряжался судьбами сыновей. Отец имел на это право, ведь именно он даровал им жизнь.

А известия, присланные гонцами, были тревожными. В битве на Косовом поле, которая длилась целых три дня, Мурад II разбил армию крестоносцев, нанеся ей сокрушительное поражение. Судьба Яноша Хуньяди первое время оставалась неизвестной, трансильванского воеводы не было ни среди живых, ни среди мертвых, а его армия оказалась полностью разгромлена. Сам же султан после похорон своих погибших устроил пир на поле боя и три дня пировал среди непогребенных тел христиан. Победа турок давала Дракуле больше шансов удержаться у власти, но он испытывал не радость, а гнев. Душою князь принадлежал к стану побежденных, это были его единоверцы, над телами которых глумились неверные.

Дальнейшие события ноября сорок восьмого складывались угрожающе и для нового валашского воеводы. Когда Владислав II узнал о том, что узурпатор захватил власть в стране, он собрал остатки венгерской армии и вместо того, чтобы прийти на помощь попавшему в сербский плен Хуньяди, отправился в Валахию. Дракуле предстояло вступить с ним в сражение, чтобы на деле доказать, кому принадлежит власть в княжестве. Битва должна была состояться недалеко от Тырговиште и стать боевым крещением Влада. Ночь накануне сражения прошла неспокойно. Дракула приобрел хорошее военное образование в Турции, но полученные им знания пока оставались теорией. До рассвета он представлял все возможные варианты боя, пытался предсказать действия противника, свой ответ на них. На стороне Владислава было численное превосходство, но и он, и сам Дракула командовали чужими воинами. Прежний князь возглавлял остатки венгерской армии, новый – турецкий отряд. Испытывал ли Дракула страх перед первым в своей жизни сражением? Он не знал и сам. Его волнение и неопытность скрывались за чрезмерными расчетами, превращавшими грядущий бой в запутанную шахматную партию.

И вот, наконец, пришло холодное серенькое утро решающего сражения. Влад вскочил в седло, бодро отдал последние перед битвой распоряжения. Молодому воеводе хотелось держаться уверенно, но мысль о том, что он в сравнении со своими людьми желторотый юнец, не проливший еще ни одной капли крови, смущала его. Может быть, потому Влад слишком рьяно рвался вперед, демонстрируя свое бесстрашие, теряя всю картину боя в целом, а может быть, потому, что действовал в строгом соответствии с канонами военного искусства, очень скоро он понял, что сражение проиграно. Если бы Дракула напал на противника несколькими часами раньше, среди ночи, воспользовавшись темнотой и неразберихой, он, возможно, нанес бы ему серьезный урон. Но история не знает сослагательного наклонения, в то серенькое утро случилось то, что должно было случиться, и Дракула с остатками отряда оставил поле боя, бежав из окрестностей столицы.

Этот провал послужил хорошим уроком. Сын Дракона понял, что всегда должен нападать первым и действовать неожиданно. Говорят, будто человек навсегда запоминает первого, кто был убит им, и это событие во многом меняет отношение к жизни и смерти. Но Дракула так и не обратил внимания, кто первым пал от его руки, чьей кровью он впервые обагрил свой меч. Бой был коротким и яростным, а потом последовало бегство, во время которого некогда было думать о вечном и приходилось заботиться только о спасении собственной жизни. Это избавляло от бесплодных раздумий.

Путь изгнанника лежал в Турцию. И хотя проигравшим редко оказывали снисхождение, Влад все же вернулся в Адрианополь. Султан Мурад II был разгневан, однако не отдал распоряжения о немедленном аресте не оправдавшего его чаяний кандидата на валашский трон. Несколько дней прошли в полной неизвестности и тревоге. Бездействие было мучительно. Влад не мог сидеть на одном месте, вышел прогуляться по городу. Обычно многолюдные улицы были пустынны, – народ собрался на очередную казнь, проходившую на одной из площадей. Юноша задумчиво брел по какой-то грязной улочке, когда его едва не сбил с ног подбежавший сзади человек. Он был закутан в темный плащ и очень спешил – должно быть, на казнь, боясь пропустить самую зрелищную часть действа. Влад оттолкнул в сторону не пожелавшего даже извиниться незнакомца, но тот вцепился ему в плечо холеными, украшенными драгоценностями пальцами.

– Осторожно, Влад, за нами могут следить.

Это был Раду! Его появление оказалось таким неожиданным, но радостным. Лежавшая между ними пропасть исчезла – братья снова, как в детстве, действовали заодно. Влад и Раду долго плутали по запутанным переулкам Адрианополя, пока, наконец, не убедились, что за ними нет слежки.

– Тебя хотят бросить в тюрьму, – торопливо заговорил Раду.

– Это все Мехмед. Его отец был склонен простить тебя, но Мехмед настоял на своем. Он говорит: «Мы вырастили опасного врага империи. Мы дали ему знания, он знает, как мы ведем войну, секреты нашего военного искусства, но мы не сломили его волю, только внушили ненависть. Такому человеку нельзя оставлять жизнь. Ошибкой было доверять ему, но эту ошибку еще не поздно исправить». А еще… – нежные щеки Раду залились краской. – Еще Мехмед любит меня и хочет расчистить мне дорогу к власти. Он тоже говорил это Мураду. Я подслушал их разговор… Султан согласился с Мехмедом, сказал, что бросит тебя в темницу. Но Мехмед добьется своего и непременно тебя убьет. Ни в коем случае не возвращайся во дворец! Ты не выйдешь оттуда живым. Уезжай немедленно, не задерживайся, пока не поздно!

– Спасибо, брат.

Влад хотел обнять брата, но он выскользнул из рук золотой рыбкой. И увернувшись от объятий, начал поспешно снимать свои кольца:

– Больше у меня ничего нет, только это. Возьми, Влад, тебе нужны деньги. Нет, только ничего не говори! Возьми и беги. Теперь я больше ничего тебе не должен. Слышишь, Влад, теперь я свободен? Моя совесть чиста? Ты отпускаешь меня? Отпускаешь?

– Да.

Кольца жгли ладонь, как раскаленные уголья. Дракула смотрел на этого мальчика, которого жизнь сделала взрослым не по годам, и понимал, что сейчас, в один миг обрел и навсегда потерял брата.

– Прощай, Раду.

– Прощай, Влад, – со слезами в голосе выкрикнул он и побежал по грязному переулку.

Венгрия, королевский дворец в Буде

Свет в библиотеке горел допоздна. Король часто засиживался над фолиантами почти до рассвета, и в это время никто не смел беспокоить его. Так должна была пройти и эта ночь. Молодой монарх бережно достал с полки свое главное «сокровище» – стопку документов, посвященных разоблачениям и казням закоренелых грешников. Положив ладонь на листы бумаги, Матьяш медлил, представляя, что именно ему предстоит увидеть. Сердце забилось громче, дыхание стало прерывистым. Предвкушение наслаждения было даже более волнующим и приятным состоянием души, нежели созерцание самих гравюр. Время остановилось, реальность отступила, давая простор порочным, извращенным фантазиям…

Матьяша Корвина с юных лет возбуждала чужая боль. Даже в детских своих забавах он находил место для насилия. Матьяш любил отрывать ноги насекомым и долго, часами наблюдать за тем, как они вертятся на одном месте, представляя, какие страдания испытывают эти крошечные существа, изнемогавшие от боли и бессилия. Насекомых сменяли мелкие зверушки. Элизабет не возражала против такого времяпровождения сына. Болезненный хилый ребенок, с трудом входивший в жизнь, требовал огромной заботы, и если «возня с птичками» делала выражение его глаз осмысленным, то стоило во всем потакать малышу. Маленький Матьяш особую забаву находил в выщипывании перьев птиц, коих специально ловили для сына трансильванского воеводы. Мальчик медленно, перышко за перышком, ощипывал живых воробьев и потом радостно хихикал, наблюдая за тем, как голые птицы машут общипанными крыльями, пытаясь взлететь. А иногда Матьяш играл в «гуситские войны», наслушавшись рассказов отца, закапывал живьем, насаживал на палочки несчастных зверушек, с интересом созерцая агонию. Но маленькие животные умирали слишком быстро, а мальчику хотелось продлить удовольствие. Все закончилось на котенке, который, яростно защищая свою жизнь, исцарапал малолетнего мучителя. Когда Матьяш понял, что и сам может оказаться пострадавшим, ему как-то сразу расхотелось возиться с живностью, и он больше времени стал посвящать фантазиям. Они не находили воплощения в действительности, но зато и сами жертвы были уже не безобидными птичками. В своем воображении Матьяш делал объектами мучений людей, особенно ему нравилось представлять, как терзают молодых красивых женщин.

Ощутив сильное возбуждение, король, наконец, достал первую из лежавших в стопке гравюр. Это была нравоучительная картинка, доходчиво изображавшая, что ждет грешников в адском пекле. Тела людей и демонов заполняли все пространство рисунка. Закованные в цепи, обнаженные узники распластались на деревянных помостах, а рогатые слуги дьявола пронзали их раскаленными прутьями. Некоторых грешников пронзали через грудь, но большинство были проткнуты через низ живота. Вниманием Матьяша завладела опутанная толстыми цепями пышногрудая, длинноволосая женщина. Два демона тянули в разные стороны ее закованные в кандалы лодыжки, а третий вонзал раскаленный прут между ее ног. Металл медленно входил в нежную плоть, принося невероятные страдания. Должно быть, она кричала – отчаянно, не своим голосом, пыталась вырваться из рук мучителей, а прут все глубже вонзался в это грешное, порочное тело, сосуд зла, мерзость, которую можно было очистить только огнем.

Но это была всего лишь гравюра, простая черно-белая гравюра, обретавшая черты реальности только благодаря силе воображения. Муки ада были однообразны и ничем не отличались от того, что можно было увидеть в обычной пыточной камере. А Матьяшу хотелось чего-то нового, большего, способного удовлетворить его распалившееся воображение. Рука сама потянулась к бумаге и начала набрасывать на листке контуры женской фигуры. Увы, король был плохим художником, он не мог передать на бумаге то, что видел мысленным взором, но вновь и вновь рисовал полукружья женской груди, пронзенной длинными толстыми иглами. Матьяш представлял, как некто (конечно же, не он сам, а тот, второй, в кого он превращался, наказывая грешницу) впивался зубами в упругую горячую плоть, разрывая ее на части. Кровь текла по нежной коже женщины, ведьма трепетала, пытаясь вырваться из стягивавших ее пут, а он снова и снова терзал ее грудь, с наслаждением пожирая порочное тело.

Забывшись и утратив представление о времени, король придумывал новые изощренные пытки, а перо лихорадочно металось по бумаге, фиксируя все, что было рождено нездоровым воображением. Матьяш уже не рисовал, а писал – это была его стихия, его конек, ведь будущий король с детства демонстрировал отличные литературные способности, легко излагая свои мысли в письменной форме.

Исписанный и разрисованный непристойными рисунками лист лежал перед монархом. Если бы Матьяш мог сохранить его, чтобы потом перечитывать вновь, возвращаясь к тем мгновениям острого наслаждения, которые он пережил! Но это было невозможно. Матушка сильно бы разозлилась, попади эти записки в ее руки, а Матьяш по-прежнему, как маленький ребенок, боялся ее гнева. Обычно Элизабет позволяла своему любимому мальчику любые прихоти, но некоторые его увлечения тревожили заботливую матушку, поскольку способствовали распространению дурной молвы, а для репутации Матьяша, которого недолюбливали в Европе, это было недопустимо. Подумав о матери, раздосадованный король скомкал свои произведения и бросил в огонь. Который уж раз за последнее время! Положив на место гравюры, он быстрым шагом покинул библиотеку.

Матьяш направился в покои супруги. Полные ужаса и мольбы глаза Екатерины вновь напомнили ему глаза той красивой грешницы, которую мучили в адском пекле. Это было словно наваждение, – почему-то все изображенные на гравюрах шлюхи дьявола незаметно превращались в воображении Матьяша в одну и ту же женщину, ту самую женщину, что почтительно называли королевой Венгрии. «Наверное, это любовь», – с иронией подумал король и улыбнулся, довольный своей шуткой. Окинув взглядом комнату, он заметил трость, отнюдь неслучайно находившуюся в опочивальне. Подбросив длинный предмет на ладони, Матьяш неторопливо двинулся к жене…

Венгрия, Буда

– Твой отец преступник! Вероломный заговорщик! Предатель!

– Нет!

– Как ты смеешь спорить со мной?! Ты ни в чем не нуждаешься только благодаря милости нашего короля! Ты сын заговорщика, государственного преступника, а тебя взяли на воспитание, заботятся о тебе. В твоих жилах – кровь твоего отца, ты такой же, как он!

– Да! И горжусь этим!

– Остановись!

Но сын Дракулы даже не обернулся, проигнорировав окрик наставника. Около полугода мальчик жил в Буде, но так и не привык к этому городу, ненавидел здесь все. Может быть, такую жизнь можно было назвать сносной, – Влада кормили, одевали, учили наукам, но он все равно чувствовал себя пленником. Виною были два обстоятельства: во-первых, мальчик постоянно, едва ли ни каждый день слышал о том, как плох его отец, а, во-вторых, – наставник-францисканец настойчиво склонял его к перемене веры.

Даже то, что по возвращении назад его ожидало строгое наказание, не остановило мальчика. Выбежав из постылого жилища, которое у него язык не поворачивался назвать домом, Влад промчался по улицам Буды, направляясь к городским воротам. Там, за пределами города, на берегу Дуная, в укромном, заросшем камышом заливчике было тайное его убежище, где он скрывался тогда, когда жизнь становилась совсем невыносимой и не хотелось никого видеть. Устроившись на стволе склонившейся к самой воде ивы, мальчик долго смотрел на широкую спокойную воду величественной реки. Если бы он был рыбой, то мог бы нырнуть в этот поток и долго-долго плыть вперед, чтобы однажды вернуться на родину. Но Влад не хотел возвращения в Валахию. Наверное, даже если бы он имел такую возможность, то не воспользовался бы ею. Что он увидел бы там? Горный поток, ставший могилой его матери? Разрушенный дом, где он когда-то был по-детски беззаботно счастлив? Своего дядю, вероломно захватившего не принадлежавший ему трон? Дядю, который без тени сомнения убил бы и самого Влада, как возможного претендента на престол… Влад чувствовал, что у него больше нет родины, он утратил ее, как и своих родителей.

Сын Дракулы знал, что его все еще считают мальчиком, но он давно перестал ощущать себя ребенком. Наверное, с той самой ночи, когда погибла его мать и когда он покинул замок, понимая, что не должен плакать и оглядываться назад. Что бы ни твердили окружавшие его сейчас люди о его отце, Влад не сомневался, что они лгут. Он помнил своего отца, любил его, гордился тем, что ему посчастливилось быть сыном такого человека, как воевода Влад Дракула.

Влад рассеяно заплетал косами молодые ивовые побеги, смотрел в темную воду и представлял отца. Он видел его на коне, в сверкающих на солнце доспехах, он был как золотой рыцарь из легенды – герой, спустившийся с небес, чтобы сразиться с силами зла. От одного его взгляда полчища врагов в панике бежали с поля боя, и ему не было равных в том, как он держался в седле, как владел мечем и копьем. А с сыном грозный князь был совсем другим – не только отцом, но и другом, старшим товарищем, которому хотелось подражать во всем. У Дракулы было очень мало свободного времени, и, может быть, потому Влад особенно хорошо запомнил их встречи. Он помнил как отец помогал сделать из веточек лук и стрелять по мишени, учил держаться в седле, подбадривал, когда было трудно, как весело шутил, умея находить смешное в обыденном. А еще он всегда говорил, что Влад превыше всего должен чтить православную церковь, и что их страна сохранится только в том случае, если народ не отречется от веры своих отцов. Когда Влад немного подрос, Дракула стал брать его в поездки по валашским монастырям, и мальчику было приятно наблюдать, с каким почтением относятся седобородые священники к его отцу, слушать их беседы на богословские темы, в которых мальчик почти ничего не понимал, но все равно слушал очень внимательно, жадно ловя каждое слово, слетавшее с губ отца.

А ныне Влада окружали люди, клеветавшие на его отца и принуждавшие отречься от православной веры. И ему некуда было бежать, невозможно скрыться от них. Вот и теперь мальчик отлично понимал, что ему в любом случае, рано или поздно предстоит вернуться «домой». Если он задержится на берегу до закрытия городских ворот, ему придется остаться здесь на ночевку и на следующий день еще больше достанется от наставников. Приходилось повиноваться. Повиновение – вот главная наука, которой его обучали, но Влад знал, что он поступит так же, как его отец. Когда тот находился в турецком плену, он был почти ровесником Влада, он тоже был совсем один, он тоже был покорным, но выстоял в главном, сохранив свою веру.

Решительно соскользнув с ветви ивы, мальчик заторопился в город. Он успел до закрытия ворот, но возвращаться к своему воспитателю не хотел, а потому продолжал бродить по грязным улочкам Буды. Он остановился у порога огромной католической церкви. Выросший в Валахии Влад не привык к грандиозным готическим постройкам, и они повергали его в трепет, внушая безотчетный страх, смешанный с любопытством. Он знал, что не должен входить в это огромное, представлявшееся темной пещерой здание, где запросто можно было заблудиться, но при этом отчаянно хотел заглянуть туда. Он не мог понять, почему и католики, и православные, верящие в одного и того же Бога, так ненавидели друг друга и считали врагами. Одно дело магометане, у них была другая вера, но почему не могли найти общий язык люди, исповедовавшие учение Христа, этого Влад понять не мог. Крамольная мысль о том, что, может быть, нет ничего страшного в перемене веры, вновь посетила мальчика и заставила с испугом озираться по сторонам, словно кто-то мог прочесть его мысли. Влад долго стоял у порога храма, а потом сделал шаг…

Холод… Здесь всегда гнездился холод, и его не могли изгнать огоньки едва теплившихся свечей. Шаги звучали гулко, пугающе, а стрельчатые своды скрывались в темноте. Собор был огромен, как вселенная – холодная чужая вселенная, в которой мог сгинуть маленький валашский мальчик, воспитанный в православной вере. Влад подошел к алтарю, опустился на колени. Он надеялся – Всевышний простит его за то, что он взывал к нему в чужом храме:

– Господи, помоги моему отцу, пожалуйста, помоги…

Он хотел просить и об упокоении души его мамы, но не посмел, понимая, что не вправе делать этого. Она покончила с собой, а значит, – проклята навеки, и ее душа не могла найти покоя. Это было страшно, чудовищно, несправедливо… Неужели она и сейчас ночами поднимается из вод Арджеша и бродит возле стен замка? Неужели это будет всегда, до Страшного суда?

Влад вспомнил, как видел ее в последний раз, совсем незадолго до гибели. Стены крепости сотрясались от пушечных выстрелов, обстрел шел целые сутки, но все держались так, словно ничего страшного не происходило. Мама торопливо готовила его в дорогу, им предстояло бегство из осажденного замка. Она собирала теплые вещи, говорила о том, чтобы он одевался теплее, ведь в горах было холодно, поплотнее обматывала его шею, но в глазах у нее было странное отрешенное выражение, которое Влад не видел никогда прежде. Он еще не знал, что мама сделала свой выбор. А потом она благословила его и торопливо ушла прочь, сказав, что ей надо поговорить с отцом. Влад и теперь чувствовал, как ее ладонь скользнула по его щеке, задержалась на мгновение, вспомнил, как мама проглотила подступивший к горлу комок и стремительно вышла из комнаты. А вскоре туда вошел отец с застывшим, неживым лицом и сообщил страшную весть…

Они вырвались из окружения, и Влад верил, что никогда не расстанется с отцом, но потом пришла ночь, когда он лишился и его. Отец позволил себя арестовать, ради него, Влада. Если бы он сделал иначе, он был бы сейчас жив и свободен. Но он предпочел принести себя в жертву ради сына. Влад знал, что будет помнить об этом всегда и не отречется от своего отца, что бы ни твердили о нем сладкоголосые францисканцы.

– Господи, помоги моему отцу, – шептал мальчик, всматриваясь в темноту, словно надеясь узреть во мраке божественный свет, – помоги, дай ему силы, укрепи его дух и спаси жизнь. Пусть он живет, Господи, пожалуйста! Помоги ему…

Австрия, Ламбахский монастырь

Плеть со свистом рассекала воздух, опускаясь на взмыленный круп скакуна. Гонец спешил, он должен был как можно скорее доставить документ по назначению. Но невозможно опередить бег солнца, и тяжелый медно-красный диск уже касался горизонта, хотя до конца пути было еще очень далеко. На землю опустились густые сумерки, однако всадник-гонец, похоже, не думал о ночлеге, он гнал измученного коня, торопясь исполнить королевскую волю.

Монастырь отходил ко сну. Закончилась вечерняя служба, монахи черными птицами разлетались по своим кельям. Безмолвная луна с заговорщическим видом поднималась из-за горы, озаряя ландшафт странным, неземным светом. В такую ночь могло случиться все, что угодно, и человек был бессилен перед происками сил тьмы. Поэтому, когда в ворота монастыря громко постучались, сердце брата-привратника сжалось от ужаса. Осенив чело крестом, он подошел к окованным железом воротам, дрогнувшей рукой отворил маленькое окошко, узрев озаренную пепельным светом фигуру. Кто это, посланник ада или сам дьявол, принявший обличье путника и пришедший в монастырь искушать бедных монахов? Лунный свет был достаточно ярок, но капюшон, накинутый на голову незнакомца, скрывал его черты, и растерявшийся монах видел вместо лица путника только черную дыру. Охвативший привратника ужас был так силен, что он позабыл о своих обязанностях, даже и не спросив, зачем в столь поздний час пожаловал незнакомец в их монастырь. Тогда прозвучал голос закутанного в просторный плащ человека:

– Открой немедленно, я тороплюсь, мне нужен брат Яков! – произнес он и просунул в окошко руку, на которой блеснуло кольцо-печатка.

Увидев перстень, монах начал торопливо возиться с засовами, отворяя ворота. Зловещие чары рассеялись, на пороге монастыря стоял не дьявол, а посланник венгерского короля. Человек, имевший такую печать, обладал огромной властью, и привратник гадал, что нужно было столь влиятельному господину от скромного брата Якова. Впрочем, и сам брат Яков был странным человеком, о котором мало что было известно в монастыре. Он жил затворником, много времени проводил в монастырской библиотеке, а еще больше – в посту и молитвах. Но, несмотря на его благочестие, про него ходили недобрые слухи. Поговаривали, что в свое время он проявил слишком большое усердие в дознании, еще до суда загубив под пытками нескольких ведьм, чем вызвал недовольство самого архиепископа Витеза. Говорили, что только связи при венгерском дворе помогли брату Якову избежать более сурового, нежели ссылка, наказания.

– Ты что, заснул, что ли?! Открывай!

Спохватившись, привратник отворил ворота, пуская внутрь одетого в черный плащ гонца. Их шаги гулко звучали под сводами монастыря, а тени метались по стенам, словно они не принадлежали людям, а были самостоятельными, лишенными плоти существами, порождениями ночи. Монах привел незнакомца к небольшой двери, из-за которой выбивалась полоска света.

– Он здесь.

– Свободен. Можешь идти.

Избавившийся от страхов и вновь обретший любопытство привратник замешкался, желая понять из обрывков разговора, что за гость пожаловал к брату Якову, но незнакомец медлил и лишь тогда постучал в дверь, когда назойливый монах неохотно удалился.

– Входите, не заперто, – донесся негромкий равнодушный голос.

– Вечер добрый, – незнакомец шагнул в келью.

– Вечер добрый, – эхом откликнулся сидевший над книгой человек.

Брат Яков поднялся из-за стола, направился к стоявшему в дверях человеку в плаще. Монах был невысок, невзрачен. В чертах его лица не было ничего примечательного, казалось, будто они покрыты тонкой серой пылью. Трудно было даже определить возраст этого человека – он не был ни молодым, ни старым – никаким, вот только его небольшие глаза привлекали внимание. Быстрый вороватый взгляд, постоянно ускользающий от собеседника, – недобрый и хитрый.

– Чем обязан столь позднему визиту?

Незнакомец резко откинул капюшон, наблюдая за тем, какой эффект это произведет. Никакого, – брат Яков только чуть улыбнулся, жестом предлагая сесть.

– Давно же я не видел тебя, господин Бакоц! Как обстоят дела в Буде? Как дела у нашего юного короля, как поживает господин Витез?

– Все нормально.

Бакоц недолюбливал этого скользкого хитрого человечка, несколько раз мешавшего его продвижению по службе. Состоявший в отдаленном родстве с семьей Силади брат Яков, несмотря на разделявшую их значительную разницу в возрасте, на протяжении довольно долгого времени считался едва ли не лучшим другом юного Матьяша. Мальчик привязался к своему старшему товарищу, с присущей детям любознательностью жадно ловил каждое слово, произнесенное эрудированным, начитанным монахом. Бог знает, что за интересы их связывали, но эти двое часами просиживали в библиотеке, обсуждая занимавшие обоих вопросы. Когда Матьяш стал королем, брат Яков начал стремительно подниматься по служебной лестнице, и если бы не конфликт с Яношем Витезом – бывшим гувернером Матьяша, а ныне архиепископом, канцлером и примасом[18] Венгрии, мог бы сделать хорошую карьеру. Брат Яков полагал, что венгерское королевство явно отставало от таких цивилизованных европейских стран, как Франция, Италия, Швейцария или Германия, где уже не одно десятилетие в массовом порядке сжигали на кострах уличенных в связях с дьяволом ведьм. Упущение следовало срочно исправить. Ставший инквизитором монах с энтузиазмом взялся за дело, каленым железом вытягивая из своих жертв нужные показания. Сгубил карьеру брата Якова донос – кто-то из его коллег подробно описал методы, применявшиеся к подозреваемым в колдовстве женщинам, утверждая, что подобные способы дознания бросают тень на репутацию церкви. Приверженный гуманистическим идеалам Витез был не на шутку разгневан, и только заступничество Матьяша спасло любимца короля от серьезных неприятностей. Скандал удалось замять, а брата Якова сослали в отдаленный монастырь, где он должен был находиться до тех пор, пока не улягутся страсти и не забудется некрасивая история с его участием. И вот теперь, похоже, настало время отдавать долги. Монах понял это, как только увидел покрытого дорожной пылью Томаша Бакоца.

– Что желает от меня наш король?

Посланник его величества достал бумаги, протянул монаху:

– Здесь изложена суть дела, но для того, чтобы послание выглядело убедительно, его надо дополнить фактами. В текст следует добавить как можно больше цифр, географических названий – они придадут документу убедительность.

– А что это?

– Биография. Рассказ о деяниях одного из преступников, доказательство его вины.

– Вот как? – сухие жесткие пальцы монаха сжали лист, узнав знакомый почерк, он улыбнулся. – И кто же составил сей документ?

– Не имеет значения. Будем считать, что это писал очевидец зверств, сам пострадавший от бесчинств князя. Например, монах из разграбленного им монастыря.

Брат Яков бегло пробежал глазами начало повествования. Юный друг монаха, обожавший выдумывать сказки, на этот раз дал волю своему воображению. Написано было ярко, и все же, – здесь Бакоц оказался прав, – рассказу не хватало документальности. Это был скорее сборник хорошо знакомых любому образованному человеку анекдотов, перемежавшихся с подробными описаниями различных пыток и казней. Чувствовалось, что автор «биографии одного из преступников» слишком много времени проводил за книгами и не утруждал себя поисками документальных фактов.

– Работа требует много времени.

– Мы должны торопиться. Чем быстрее документ будет обнародован, тем быстрее воцарится спокойствие.

– Да. Скандал докатился и до стен нашей обители. А прежде – до наших ушей долетали только восторги, вызванные победами этого героя. Немало придется потрудиться, чтобы изменить укоренившееся мнение. И еще: я ничего не знаю о жизни этого человека, а для того, чтобы рассказ вышел убедительным, нужны не только эти милые истории, но и факты.

– Я расскажу о нем, что знаю.

– Отлично.

– Брат Яков, – чиновник тайной канцелярии подошел к своему собеседнику, положил руку на плечо, – рассказ о годах правления злодея будет отправлен в Ватикан, потому к работе следует отнестись с величайшей ответственностью. Я думаю, что его святейшество больше всего будет возмущен надругательством над церковью, поэтому, прежде всего надо рассказать о том, как князь уничтожал монахов, грабил монастыри…

– Да…

– Но не только! Следует подчеркнуть, какие величайшие страдания выпали на долю трансильванских саксонцев. Его преосвященство дружит с германским императором, поэтому такой факт особенно возмутит его.

– Да. Добавим.

– А для большего эффекта – убийства младенцев. И огромное количество жертв, в наше время никого нельзя изумить отдельным убийством. Здесь нужна массовость, – реки, моря крови…

– Я уже понял, господин Бакоц, какой именно документ хочет получить твоя милость.

– Тогда немедленно приступим к работе. Я должен лично и как можно скорее вернуть оригинал текста отправителю, а до того не расставаться с бумагами ни на минуту. Это приказ. Кроме нас этот документ видело только лицо, написавшее его. Как только работа будет завершена, я сразу вернусь в Буду.

– Твоя воля, господин Бакоц. Устраивайся поудобней. У нас, монахов, строгий быт, но кружка доброго вина из монастырских запасов найдется всегда. Итак, начнем с первого года правления этого изверга.

– Можно чуть раньше, например, с того, как… – чиновник замялся. Ему не хотелось называть имена. – Начнем с того, как старый правитель убил отца злодея, а сам князь расправился со своим предшественником на троне. Они с братом только что вернулись из Турции, где жили долгие годы и приняли ислам… Или нет… Кажется, младший брат остался у османов, а наш герой веры не менял, хотя с другой стороны, мало кто может устоять против того давления, что оказывают турки…

– Какая разница? Его святейшество не будет вникать в такие подробности, а я уже начал писать, не портить же из-за этого лист? К тому же, это показательный факт, если сказать, что наш герой в свое время был магометанином, тогда легче представить, что он имел тайные переговоры с султаном. И еще – я думаю, следует несколько исказить названия населенных пунктов. Опять же, такие пустяки не разглядеть из Рима, а так можно избежать ненужных вопросов.

– Из тебя получился бы отличный политик, брат Яков.

– Я благодарен Господу за то место, что он мне уготовил. Человек должен, прежде всего, заботиться о спасении собственной души, а где это еще сделаешь, как ни в монастыре? Итак, берем за основу сей документ, твоя милость рассказывает мне все, что знает о жизни князя, а я вношу в повествование местный колорит и правдоподобие. Думаю, мы прекрасно сработаемся. Кстати, у истории нет финала. По-моему необходимо дополнить ее рассказом о пленении злодея и последовавшим за тем справедливом возмездии.

– А вот здесь ты ошибаешься, мой друг. Не забывай, этот документ и послужил причиной гнева короля. Прочтя его в конце осени прошлого года, он принял решение об аресте вероломного, свирепого, кровожадного злодея. Точку в этом повествовании ставить не нам, все еще впереди…

– Из тебя получился отличный политик, господин Бакоц.

Брат Яков склонился над текстом. Его мало интересовали особенности художественного стиля автора, чье имя он прекрасно знал, но так и не произнес вслух. Поэтому монах зачастую игнорировал сложные сюжетные линии рассказов, выделяя из них основную идею – запредельную жестокость валашского князя. Неважно, что обвинения звучали нелепо, хорошо разбиравшийся в искусстве написания доносов брат Яков знал, что главное в такого рода произведениях – это напористость, уверенность и безапелляционность. Чем страшнее будут обвинения, чем чудовищнее масштабы жертв, тем лучше будет результат. Пусть доносу не поверят наполовину, но и второй половины хватит с лихвой, чтобы опорочить человека.

«В 1456 году начал Дракула творить дурные дела…» – начал быстро выводить на бумаге брат Яков…

Венгрия, королевский дворец в Буде

– Арестовав Дракулу за измену, я даже не подозревал о других злодеяниях князя. Оказывается, едва ли ни с первого года после вступления на престол он регулярно совершал рейды в Трансильванию и творил там чудовищные зверства! Им были замучены десятки тысяч ни в чем не повинных людей – женщин, детей, мирных ремесленников, купцов.

Модрусса с почтительным вниманием слушал рассказ молодого короля. Легат был опытным дипломатом, а потому ничем не выдавал своего скептицизма. А поводов для него имелось предостаточно. Еще недавно Дракулу называли опасным заговорщиком, задумавшим отдать Венгрию под власть Мехмеда Завоевателя, как вдруг совершенно неожиданно выяснилось, что подлинной причиной ареста князя стала не его переписка с султаном, которую так и не удалось убедительно доказать, а прежние преступления на территории Трансильвании. По словам Матьяша, о злодеяниях вассала ему стало известно совсем недавно из некоего анонимного письма, коим он постоянно размахивал перед носом Модруссы. Однако легат отлично знал, что до своего воцарения сам Матьяш жил в Трансильвании как раз в те годы, когда творились «невиданные зверства» Дракулы и, естественно, был в курсе всего происходившего там.

– Ах, господин Модрусса, язык не поворачивается говорить о чудовищных преступлениях «сына Дьявола», – да, да, именно так переводится его прозвище, – однако это мой долг, я обязан донести всю правду его преосвященству папе Пию II. Некоторых из своих врагов Дракула бросал под колеса телег или рубил на куски, но это было самым легким способом умереть. Представить страшно, сколь извращенные пытки выдумывал этот человек! Причем делал он все это от скуки, ради собственного удовольствия! Вначале изверг распоряжался снять с жертвы ее платье, раздеть догола, затем содрать кожу, затем, когда страдания становились невыносимыми, он приказывал сдирать с человека плоть, «раздевая» до внутренностей. Он сыпал соль на свежие раны, он варил людей в котлах и жарил на медленном огне, он душил детей, женщин и мужчин собственными руками, он забивал гвозди в глаза и уши, но больше всего он любил сажать на кол! Если провести эту процедуру с особым искусством, используя затупленный кол, который не может серьезно повредить внутренние органы, обильно смазать его жиром и осторожно ввести в тело через ягодицы… – Матьяш потупился и залился краской. – Я понимаю, что твоей милости, господин легат будет нелегко докладывать о таких гнусных подробностях его святейшеству, но я настаиваю на том, чтобы ты сообщил ему чистейшую правду, какой бы страшной она ни была!

– Я передам все в точности, твое величество.

– На чем я остановился? – Матьяш пытаясь скрыть охватившее его возбуждение, начал стремительно прохаживаться по комнате. – Итак, когда подготовленный надлежащим образом кол вводится в тело жертвы, казненный может находиться в таком положении до четырех суток, прежде чем смерть заберет его. Невозможно даже помыслить, какие страдания испытывает несчастный! Кстати, любимым занятием Дракулы было восседать среди посаженных на кол и обедать с друзьями, наблюдая за конвульсиями казненных. Еще он наблюдал за тем, как его жертвы едят человеческую плоть. О, да! Именно так! Он заставлял женщин есть своих младенцев, затем отрезал им груди и давал на съедение эти груди мужьям несчастных. Однажды он убил старейшину одной деревни, скормил его голову ракам, затем накормил этими раками родственников старейшины и затем посадил их на кол…

Модруссу подташнивало. Перечисление однообразных зверств, сводившихся в основном к расчленению, отрезанию половых органов и насаживанию на кол, вначале просто утомило, а затем, когда речь зашла о каннибализме, окончательно испортило аппетит. Он понимал, что, вряд ли сможет сегодня поужинать. Но больше всего посланника занимало возбуждение короля, дошедшее до крайности.

– «Сын Дьявола» грабил церкви, убивал священников, однажды он приказал насадить на кол странствующего монаха вместе с его ослом. В одном из трансильванских городов он посадил на кол тридцать тысяч человек, в другом – двадцать…

– Ваше величество, я не ослышался? Тридцать тысяч?

– Именно. Здесь все написано, – Матьяш почти швырнул донос остолбеневшему от таких цифр легату. – Ознакомься и передай это его преосвященству. Здесь подробно рассказывается обо всем периоде правления князя, о его зверствах. Во времена Дракулы Валахия напоминала лес из посаженных на кол. Изверг превзошел в жестокости даже таких тиранов древности, как Ирод, Нерон или Диоклетиан!

Модрусса с поклоном принял текст. От жары папского посланника мутило, и он хотел, чтобы мучительная аудиенция закончилась как можно скорее. Матьяш тоже изнемогал от переполнявших его чувств.

– Все, все дословно должно быть передано папе! Думаю, теперь его преосвященство получит достаточно доказательств виновности Дракулы. Даже если письмо к султану не кажется некоторым достаточно убедительным подтверждением преступной сущности злодея, сей документ полностью оправдывает мои решительные действия по отношению к этому чудовищу! Думаю, теперь меня, наконец, перестанут донимать этими нелепыми вопросами о том, почему я арестовал Дракулу. Мне должны быть благодарны за то, что я избавил мир от такого злодея!

– И когда состоится суд?

– Суд?! – Матьяш побагровел, и глаза его готовы были вылезти из орбит. – Какой суд, если его вина и так полностью доказана! Это пустая трата времени!

Модрусса не стал возражать. Пожалуй, от жары, от витавшего в воздухе безумия он и так сказал лишнее, утратив осторожность. Вопрос о суде мог обойтись легату очень дорого. О каком торжестве правосудия могла идти речь, когда все было предрешено с самого начала?!

Венгрия, темница в Буде

Винтовая лестница, оканчивавшаяся длинным коридором, позволяла королю тайно, не привлекая ничьего внимания, спускаться в подвалы дворца. Этот скрытый от посторонних глаз секретный ход вел в небольшую комнатушку, соседствовавшую с пыточной камерой. Маленькая комната была обставлена с обычной для венгерского двора роскошью – ноги утопали в мягком ковре, у стены возвышалось удобное кресло, подле него стоял столик, на котором всегда, вне зависимости от времени года, находились заморские фрукты и вино. Матьяш, по чьему приказу и была устроена тайная комната, почти никогда не притрагивался к фруктам, – слишком его увлекало зрелище, разворачивавшееся перед глазами, но всегда настаивал, чтобы ритуал соблюдался полностью. Однако главным достоинством этого уютного уголка являлось, конечно же, маленькое окошко, сквозь которое можно было отлично видеть то, что происходило в пыточной камере, оставаясь при этом невидимым для находившихся там людей. Король слыл гуманистом, и потому лицемерно скрывал свои подлинные наклонности.

Помещение, где допрашивали подозреваемых, представляло собой небольшую, но достаточно высокую комнату со сводчатым, дочерна закопченным потолком. Ее освещали несколько укрепленных на стенах факелов и жаровня с красными угольями – приспособление, незаменимое для выбивания «чистосердечных» признаний. Почетное место занимала лестница, дыба и различные инструменты, разобраться в назначении которых могли только работавшие здесь профессионалы, да, пожалуй, король Матьяш, отлично изучивший приемы, применявшиеся во время допросов с пристрастием. В этот поздний час пыточная камера не пустовала – палач Ганс и его отличавшийся большой физической силой помощник, перебирали ржавые от крови клещи и другие инструменты, готовясь к изнурительной работе. В глубине помещения сидел склонившийся над листами бумаги Бакоц, – несмотря на то, что разбирательство было практически завершено, он все еще надеялся вырвать у пленника необходимое признание.

Войдя в тайную комнату и убедившись, что спелые, словно сделанные из воска плоды лежат на золотом подносе, Матьяш опустился в кресло и устроился поудобнее, чтобы не пропустить ничего из того, что разворачивалось в пыточной камере. Представление началось… Теперь, когда обвинение было сфабриковано и доведено до сведения папы, только чудо могло спасти узника. Никто больше не станет настаивать на новом разбирательстве, а значит, с преступником можно было делать все, что угодно. Но не убить… Всегда следовало оставлять путь к отступлению – взгляды папы могли поменяться, а убийство без суда человека, принадлежавшего к княжескому роду, было деянием, на которое не имел права даже король. Суд мог бы приговорить узника к казни за государственную измену, но Матьяш прекрасно понимал, что у него не было убедительных доказательств вины Дракулы, а потому не рискнул устраивать судебный процесс. Влада Дракулу ждала не смерть, а пожизненное заключение. Но исполненному черной завистью королю этого показалось недостаточно, и он решил «подшутить» над своим пленником. Красавчик Дракула, одного взгляда которого было достаточно, чтобы зародить желание в сердце самой неприступной красавицы, человек, о котором говорили, что он счастливо соединил в себе все физические и духовные достоинства, теперь находился в руках палачей – беспомощный, жалкий, превратившийся в жертву. Вспоминая лицо князя, Матьяш вначале собирался выколоть его большие, прекрасные глаза, но потом решил, что это слишком пошло. Ослепление было банально и широко распространено, а юному королю хотелось чего-то оригинального. Вскоре венгерского монарха посетила недурная идея… Матьяшу нельзя было отказать в изобретательности, и теперь он пришел тайно пронаблюдать за исполнением своей «шутки».

В камеру втолкнули полуобнаженного человека со следами пыток на теле. Он не пытался сопротивляться, спокойно и прямо глядя в уже ставшее знакомым лицо Ганса. Кажется, узник даже произнес что-то, приветствуя своего палача, но Матьяш не расслышал слов. Король ожидал увидеть своего пленника сломленным, однако князь держался так, словно шел на привычную работу. Спелый персик под пальцами Матьяша лопнул, превратившись в прохладный кисель.

– Ты запомнишь этот день на всю оставшуюся жизнь, воевода, – проскрежетал зубами король. – Вряд ли ты еще улыбнешься.

Подручный Ганса привязал узника к наклонно стоявшей у стены лестнице, туго натянул захлестнувшие ноги веревки, лишив возможности шевелиться. Матьяш даже привстал со своего места, всматриваясь в лицо князя и пытаясь прочесть на нем испуг. Но Дракула казался невозмутимым. Он действительно привык к мучениям, научился словно бы не замечать их. А к лестнице уже подходил Ганс с клещами в руках…

У человека, привязанного к лестнице, были прекрасные белые зубы, и палач только усмехнулся, представив, что останется от них после его работы. Чуть помедлив, Ганс ухватил клещами один из верхних зубов. Тело узника напряглось, но он не издал даже стона, когда с отвратительным хрустом был извлечен первый зуб.

– Ничего, дальше будет еще хуже, – заверил палач. – Это только начало.

Кровь струилась по бороде и длинным спутанным волосам Влада, палач, не торопясь, со знанием дела продолжал выдергивать зубы, уродуя челюсть, но своды пыточной камеры не оглашали крики и стоны. Ганс не был удивлен – он уже довольно давно работал с этим клиентом и понял, что боль не может заставить развязать ему язык. Впрочем, палач не сомневался, что если бы ему было позволено раздробить кости и суставы этому упрямцу, он бы, наконец, услышал крики боли, однако существовал устный приказ не слишком сильно калечить узника. Следы пыток должна была скрывать одежда, и неожиданное распоряжение лишить пленника зубов удивило Ганса. Теперь палач надеялся, что скоро ему представится возможность в полной мере продемонстрировать свое мастерство.

Матьяш, предвкушавший незабываемое зрелище, был разочарован. Жертвы должны были вертеться, визжать, вырываться, молить о пощаде, – это возбуждало, а сейчас Матьяшу казалось, что палач трудился над бесчувственным трупом. Предположение о том, что Дракула просто не ощущает боли, до глубины души расстроило и возмутило Матьяша. Он чувствовал себя обиженным, словно его лишили любимой игрушки. Не выдержав, король вскочил, несколько раз прошелся по тесной комнатушке, меряя ее шагами, а потом, позабыв о том, что присутствует здесь тайно и должен сохранять инкогнито, вбежал в пыточную камеру.

– Почему он молчит?! Ты даром ешь мой хлеб! – наградил он пощечиной остолбеневшего от такой встречи палача. – Он должен кричать!

– Он никогда не делает этого, ваше величество! – Ганс наконец-то склонился в глубоком поклоне.

– И это говорит палач?!

Матьяш осторожно, с трепетом приблизился к растянутому на лестнице человеку. Король испытывал возбуждение и страх, боялся и в то же время хотел увидеть всю картину в мельчайших подробностях. В детстве Матьяш распарывал животы новорожденным мышатам, которыми его заботливо снабжал брат Яков, с содроганием и любопытством наблюдая за тем, как эти твари медленно умирают в мучениях. То же чувство сейчас многократно усилилось, дошло до высшей стадии. Матьяш заглянул в изуродованное окровавленное лицо и неожиданно отпрянул, встретившись взглядом с глазами Влада. Князь со жгучей ненавистью смотрел в лицо своего мучителя. В его взгляде были вызов и презрение. Ярость, заглушившая боль. Не отличавшийся храбростью Матьяш отступил назад, скосив глаза на веревки, удерживавшие пленника, – кажется, они были надежны.

– А если он просто не чувствует боли?

– Он чувствует все, ваше величество. Прикажете продолжать?

– Да.

Экзекуция продолжалась, но уже не занимала Матьяша. Он понимал, что так и не сумел сломить волю этого человека. Усевшись на стуле, принесенном Бакоцом, король рассеяно наблюдал за пыткой, думая о чем-то своем.

– Твое величество, – отвлек его голос Томаша Бакоца, – палач утверждает, что преступник больше не выдержит. От боли тоже можно умереть, и еще – он потерял много крови. Прикажешь заканчивать или продолжать?

Поднявшись со своего места, Матьяш снова заглянул в лицо узника, – теперь его глаза потускнели, стали бессмысленными. Дракула действительно находился на грани жизни и смерти, и слова, произнесенные королем, стали бы для него приговором. Король молчал. Он хотел уничтожить валашского князя, но не решался сделать этого. А раз так… Что если Дракула действительно умрет под пытками? Матушка была бы очень недовольна этим. Матьяш почувствовал прилив слабости, неожиданно ему стало страшно… Вдруг мертвый Дракула придет к нему ночью, швырнет на залитую кровью лестницу и начнет мучить, терзать, раскаленными крючьями рвать на части? Что если совсем недавно умершая Екатерина, которую король все же загубил своими забавами, поднимется из гроба, спросит со своего супруга за всю ту боль, что он ей причинил?

– Довольно. Ему с этим жить. Это хуже, чем умереть сразу.

Матьяш едва держался на ногах. Нетвердой походкой он двинулся к выходу. Королю казалось, что Дракула пристально смотрит ему в затылок. Это было не так, узник не подавал признаков жизни, но король не смог избавится от навязчивого ощущения.

Венгрия, темница в Буде

Он не умер под пытками, он продолжал бороться за жизнь и теперь, когда палач закончил свою работу, оставив его наедине с болью и темнотой. Тело пожирал струившийся по жилам огонь, мысли путались, но Влад с фанатичным упорством пытался контролировать их поток, веря, что только находясь в сознании, сумеет выжить. «Боль можно отодвинуть в сторону, чтобы она жила сама по себе, не тревожила меня. Человеческий разум может все, для него нет преград. До сих пор мне удавалось побеждать, а значит, я должен, обязан справиться и в этот раз. Я сильнее их, я должен выстоять, они никогда не услышат моих стонов… – мысленно твердил узник, заставляя себя двигаться. – Мне надо подняться, встать на ноги, надо… Надо!» Но внушение не помогало, и он по-прежнему лежал ничком, чувствуя, будто сверху на него навалили целую груду камней. Руки дрожали и не хотели слушаться. Во рту был вкус крови. Палач заткнул его какой-то тряпкой, стремясь остановить кровотечение, и это порадовало Влада. Он думал о том, что Ганс не хотел его смерти, равно как и он сам не желал ее, они были едины в своем стремлении, но преследовали разные цели, противоречащие друг другу… Мысли ускользали и путались, Дракула проваливался с головой в красный туман, а когда выскальзывал на его поверхность, пытался зацепиться за реальность, остаться в этой жизни. «Выкарабкаться, вернуться, ведь это только боль, ее можно преодолеть, не думать о ней. Надо зацепиться за что-то хорошее, удержать это, выплыть… – лежавший на полу человек снова попытался подняться. – Нельзя лежать, уткнувшись лицом в пропитанную кровью солому, мне, Владу Воеводе, сыну великого князя Влада, мне, Божьей милостью князю Валахии! Нельзя! Я все равно поднимусь, преодолею слабость и боль, я дойду до Константинополя и подниму поверженный неверными крест. Я, Влад Воевода, милостью Божьей господин Валахии… В бой! Надо идти в бой…»

Красный туман затягивал в небытие, но Дракула знал, что не сдастся и победит, победит, потому что в его жизни было много счастья! Память о счастливых днях вытянет его из бездны, возродит, выведет из лабиринта смерти. Князь вспоминал Лидию, – ее взгляд, прикосновения ее рук. Она любила его так, как никто не мог любить, каждый миг, проведенный с ней, был мигом счастья. Красный туман затягивал в смерть, но Влад представлял глаза Лидии, и она возвращала его в мир живых.

В камере кто-то был. Кто-то посторонний. Узник не мог говорить, не мог спросить кто это, и все же сумел повернуться, приподнять голову. В дальнем углу стояла женщина, ее белое платье словно светилось, выступая из тьмы. Это была Лидия. Она не оставила своего возлюбленного, пришла, понимая, что ему необходима ее помощь, что только она может исцелить его раны. Одно прикосновение ее шелковистой ладошки, и боль сгинет, растает. Влад не мог позвать ее, но Лидия сама шла, точнее, плыла навстречу. Ее лицо было белым, как снег, а под глазами лежали смертные тени:

– Ты никогда не любил меня, Влад. Ты предал меня. Помнишь, ты говорил сладкие слова, называл меня своей княгиней? Я родила тебе сына, я отдала тебе свою жизнь, князь. Почему ты оставил меня?

Влад не сумел объяснить раньше, почему так поступил с ней, так что же он мог сделать теперь – жалкий калека, лишенный дара речи? Только протянуть руку, взывая о милосердии… Но Лидия была неумолима, ее слова звучали как приговор, ее суд был божественным судом:

– У тебя только одна любовь в жизни, Влад. Имя ей – власть. Все помыслы твои, все желания сосредоточены только на ней. Ты предал меня ради власти. Дважды предал. Первый раз, когда назвал наш брак невозможным из-за политических интересов, а второй, – когда подтолкнул к гибели.

Она подходила все ближе, а ее ангельской красоты лицо менялось с каждым мигом, кожа надувалась и лопалась, глаза вылезали из орбит. Мутные рыбьи глаза утопленницы… Ее длинные волосы переплелись с водорослями, с подвенечного платья стекала вода. Мокрые следы тянулись через всю камеру, а сама она стояла в луже.

– Я любила тебя, любила до гроба, – она расхохоталась, и ее смех раскаленными иголками пронзил голову. – Да, только, Влад, у меня нет гроба! Правда, смешно? Моя могила – Арджеш. Быстрый, веселый Арджеш, который сбегает с гор. Он звенит как мой смех. Он сверкает как мои глаза. Это ты подарил мне такую чудесную могилу! Вот настоящий княжеский подарок. Вот что подарил мне мой невенчанный супруг – Влад Воевода! Мне никогда не будет покоя! Никогда!

Гнилая плоть тяжело спадала с костей, полуразложившийся труп стремительно утрачивал сходство с Лидией. Но Дракула все равно не хотел терять ее. Пусть возлюбленная обвиняла его, пусть ненавидела, но рядом с ней становилось легче, боль отпускала измученное тело. Влад любил ее, хотел сказать ей об этом, но не мог. Все годы совместной жизни он так ни разу не произнес слов «я тебя люблю», словно стеснялся их. Даже в ту ночь, когда соблазнил любимую девушку, которую любил больше жизни, они так и не сорвались с его губ. И все же еще можно было исправить эту ошибку! Влад должен был сказать Лидии то, что не успел прежде. Но во всем была виновата окровавленная тряпка, которой ему заткнули рот. Дракула вырвал ее отчаянным усилием и, захлебываясь кровью, хотел сказать заветные слова, дарующие спасение и покой. Но слов не получилось, только странные звуки, которые не могли принадлежать человеку.

– Ты предал меня, Влад. Тебе нет прощенья. То, что сейчас с тобой происходит, – наказание за предательство.

Ее тело расползлось в зловонный кисель, но голос, такой родной, такой любимый еще звучал, отгоняя красный туман, готовый поглотить истерзанную плоть и душу.

Ватикан

Чудесный вечер располагал к прогулкам. Легкие сумерки придавали теням неуловимый изменчивый оттенок, наполняли цветы загадочной грустью. Сколько несравненных поэтов посвящали прелестнейшие свои творения царице цветов, и вновь упругая прохлада ее лепестков, тайна, скрытая внутри бутонов, чарующий аромат будили вдохновение. Но у розы были шипы, – напоминание о грешности и суетности мира, о его несовершенстве. Пий легонько коснулся упругого бутона, вдохнул райский аромат. Совершенство можно было найти только в твореньях Божьих, а все, созданное руками человеческими, непременно имело скрытые изъяны. Он хотел поделиться своими мыслями с прогуливавшимся рядом Николаем Кузанским, но тот был занят чтением донесения одного из легатов и, похоже, не мог сейчас по достоинству оценить поэтическую красоту царицы цветов. Сам Пий ознакомился с этим документом днем раньше, нашел его достаточно поучительным, а потому решил поделиться впечатлениями с другом.

– Вот к чему может привести ложное вероучение! Я всегда выступал за единение христиан в борьбе с общей угрозой, но получил яркий пример того, на какие бесчинства способен ярый приверженец православной церкви. Мне кажется, что сей достаточно занимательный документ может украсить мои «Записки». Я чувствовал, что они утратили свою остроту, стали слишком меланхоличны и лиричны. Иногда требуется добавить нечто пикантное. Может быть, даже, шокирующее.

– Я так и не понял, – это донесение папского посланника или собрание непристойных анекдотов?

– Модрусса пишет, что записал все со слов короля Матьяша, и представляет документ, в котором возмущенные бесчинствами жители Трансильвании рассказывают о кровавых злодеяниях Дракулы. Здесь же он приводит копию письма, кое заговорщик направил султану.

– Я бы предпочел ознакомиться с подлинником.

– Это упущение Модруссы, но почему, в конце концов, мы не должны доверять королю?!

Николай пожал плечами. Прогулка продолжалась. Понтифик и его друг медленно шли по аллее среди пышно цветущих розовых кустов.

– Странно, – кардинал остановился, указывая пальцем на заинтересовавший его фрагмент послания. – Здесь говорится, что в некоем трансильванском поселке Амлаш Дракула уничтожил сразу двадцать тысяч жителей, а еще в двух населенных пунктах в общей сложности – тридцать тысяч. А я-то думал, что в самом большом городе Трансильвании Брашове проживает только около десяти тысяч человек! Неужто мои познания настолько устарели, а плодовитость саксонцев превосходит даже самые смелые предположения?!

– Может быть, здесь есть преувеличения, но князь мастер своего дела. Дракула снискал свою славу именно истреблением неверных. Он умеет убивать.

– Возможно. Однако меня удивляет другое. Почему до сих пор нам ничего не было известно о его бесчинствах? Происходило это в году пятьдесят восьмом, почти шесть лет назад, но до сего дня никто не упоминал о массовой резне в Европе. Ни один посол, ни один путешественник даже словом не обмолвился о ней. Я-то полагал, что Ватикану становится известно все, что происходит в подлунном мире! И вообще, почему сведения о невероятных преступлениях князя появились только теперь, после его необъяснимого ареста, и исходят они от тех, кто схватил его? До недавнего времени о Дракуле говорили только хорошее.

– Возможно, боялись, потому и молчали.

– Может быть, князь запугал своих подданных, но не дипломатов других стран, находящихся в Буде!

– Довольно, Николай! – на лице Пия появилось болезненное выражение, папе был неприятен этот разговор, он рассеивал очарование теплого вечера, бросал на грешную землю из райских кущ. – Конечно, как минимум, цифры преувеличены на порядок, возможно, здесь что-то надумано, но дыма без огня не бывает. Любой человек не безгрешен, наверняка, на совести этого Дракулы есть тяжелые грехи, за которые он и расплачивается. Но все уже кончено. Мне стоило немалых трудов с честью, не потеряв лицо, выйти из щекотливой ситуации, объясняя кардиналам, почему я поддерживал православного князя. Если продолжить расследование, будут всплывать все новые и новые сообщения подобного рода, и мне опять придется оправдываться. Зачем отмываться от нечистот, если легче не быть запятнанным? Пусть все останется, как есть. Дело замяли, не будем же к нему возвращаться. Возможно, все складывается к лучшему. В Дракуле мы видели человека, способного противостоять туркам, полагая, что только он может добыть победу, но, наверняка, кроме него найдутся и другие герои. Мы в любом случае организуем крестовый поход, – я говорил это и не изменю своего решения! Мы разобьем султана, и эта победа усилит влияние католической церкви, а если бы во главе армии крестоносцев стоял православный, мы бы оказались ни с чем! Крестовый поход состоится, и я сам поведу воинов Христовых в бой!

Кардинал молчал. Опустив глаза, он рассматривал чудесные розы, растворявшиеся в лиловых сумерках. А Пий, воодушевившись, начал говорить о новом крестовом походе, словно не беседовал с другом, а оттачивал свое несравненное красноречие на доверчивых слушателях. Потом он умолк. Дотронулся отекшей старческой рукой до прохладного полураскрытого бутона. Мысли были горьки, как яд. Пий размышлял о том, что он – римский папа, наместник Бога на Земле, был не властен над венгерским королем. Сколько раз Ватикан требовал от Матьяша защитить границу христианского мира, сражаясь с турками, но король всегда уходил от ответа. «Что я могу сделать с Матьяшем? Он игнорирует волю церкви, нарушает законы, но не воевать же с ним?! Даже если бы я приказал продолжить разбирательство, он бы сделал все по-своему. Нельзя отдавать приказ, если знаешь, что его не исполнят. Лучше сделать вид, будто ничего не заметил, лучше умыть руки. Я так и не сумел воспользоваться властью, которую получил. Может быть, действительно, не поэт, но воин должен возглавлять церковь? Нет, я смогу доказать, что и поэты могут с мечом в руках защищать церковь Христову! В самом деле, почему бы мне самому не возглавить крестовый поход? Конечно, тяготы его непомерны, но кто, как ни глава святой церкви, должен руководить борьбой против неверных? Решено, я лично возглавлю армию крестоносцев, чего бы мне это ни стоило!».

Поглощенный своими мыслями, Пий даже не заметил, что сильнее и сильнее сжимал в ладони розу, до тех пор, пока острые шипы царицы цветов не вонзились ему в ладонь. Это отвлекло от раздумий, но решение уже было принято, – Пий II вознамерился лично возглавить крестовый поход, к проведению которого призывал с первого дня своего восшествия на святой престол.

Венгрия, Буда

Его пребывание в опостылевшей Венгрии подходило к концу. Николаус Модрусса так и не сумел стать своим при венгерском дворе, а король все чаще проявлял почти незавуалированное недовольство его присутствием. Пора было уезжать. Формально Модрусса все еще занимал должность папского посланника, но редко бывал во дворце и уже подготовил дела для передачи своему преемнику.

Легат всегда старался избегать тайных встреч и переписки, а последнее время – особенно. Он понимал, как много вокруг шпионов его величества, догадывался, что каждый его шаг известен королю. Присутствие соглядатаев стало особенно заметно после сомнительной истории с валашским князем. Дело Дракулы предпочли замять, оставить все, как есть – князя в темнице, папские деньги в казне Матьяша, но молва не утихала. Король был неспокоен, чувствуя шаткость своей позиции, продолжал рассказывать нелепые истории о зверствах вассала, двор, чутко реагировавший на настроение монарха, поддержал его начинание, соревнуясь в выдумывании похождений «великого изверга», как теперь именовали Дракулу, особенно стараясь, когда Буду посещали иностранцы. Модрусса не сомневался, что он, как участник этой неблаговидной истории, попал в «черный список» короля и старался держаться так, чтобы постоянно демонстрировать свою лояльность. Записка, тайно переданная легату накануне его отъезда из королевства, настораживала, заставляя задуматься о провокации. Правильнее всего было сжечь клочок бумаги и навсегда забыть о нем, однако Модрусса чувствовал, что должен переговорить с автором записки. Здравый смысл и осторожность оказались отброшены в сторону, а сердце одержало верх над холодным рассудком. Епископ Далмации был опытным дипломатом, цинично смотревшим на мир и давно переставшим верить в человеческие добродетели, но все же пошел на эту встречу.

Затеряться в шумной круговерти, утратить индивидуальность, стать песчинкой в пустыне… Перестав быть собой, можно обрести безопасность, но стоит ли ради нее платить столь высокую цену? Об этом думал Модрусса, протискиваясь сквозь толпу собравшихся на площади после завершения воскресной службы горожан и направляясь к одной из купеческих лавок, в которой и была назначена тайная встреча.

Тот, кто написал записку, уже ждал внутри, делая вид, будто рассматривает разложенные на прилавке ткани. Увидев легата, одетый в пропыленный плащ человек, ничем не выдал своих чувств, неторопливо направился к выходу и лишь поравнявшись с Модруссой, незаметно поманил его за собой. Папский посланник что-то спросил у купца, для виду поторговался и также вышел из лавки. Огляделся по сторонам. Увидел в конце переулка знакомую фигуру, поджидавшую у угла дома, зашагал в ее направлении. Дойдя до перекрестка, резко обернулся – за спиной не было ни души. Убедившись в отсутствии слежки, легат наконец-то приблизился к приехавшему издалека господину.

– Вот уж не думал встретить твою милость в Венгрии! – Модрусса хотел назвать своего собеседника, с которым он познакомился пару лет назад во время одной из королевских аудиенций, по имени, но передумал, – и у домов были уши.

– Я вернулся. Тайно, под чужим именем. Только ради того, чтобы передать это, – Раду Фарма извлек из-под плаща свернутые в трубочку листки. – Возьми, господин легат и передай… Ты знаешь, кому передать… Это очень важное свидетельство, документ, способный пролить свет на одно известное событие. Письмо диктовал князь еще в Валахии, он хотел рассказать о той великой битве, которую выиграл.

– Дело закрыто.

– Тогда почему твоя милость здесь?

– Даже если я совершу этот опрометчивый поступок, он ничего не изменит. Ни-че-го!

– Кто-то же должен быть на стороне князя! Пусть он сам свидетельствует за себя. Тот, кто обратил в бегство султана, тот, кто писал это, не мог потом унижаться и просить турок о прощении!

Модрусса даже палец к губам прижал, – разговор затягивался, с каждым мгновением становясь все опаснее.

– Переправь письмо, господин легат, умоляю! Пусть справедливость восторжествует.

– Справедливость?

– Мы все сгорим в аду. На Земле не осталось праведников, мы все по локоть в крови. Может быть, этот поступок станет для твоей милости оправданием на Страшном суде… Для тебя, но не для меня.

Модрусса вспомнил глаза пленника, вспыхнувшую в них надежду. Измученный пытками человек верил в него, надеялся на справедливость.

– Этот поступок – самое опрометчивое деяние, которое я совершаю в своей жизни. Может быть, я жестоко пожалею, что поступил так, – Модрусса ловко выдернул из рук бывшего княжеского секретаря бумаги, спрятал их в рукав. – Я ничего не могу обещать. Только если представится случай, если я найду человека, которому можно доверить послание. И не надо благодарностей, они неуместны.

Неловко споткнувшись на выщербленной мостовой, он, не прощаясь, зашагал прочь.

1464 год

Бавария, Зульцбах

Неприметный монах в потертой рясе мог легко затеряться в толпе, а его лицо быстро стиралось из памяти случайных попутчиков. Такой посланник не привлекал к себе внимания, и потому именно на его сутуловатые плечи была возложена столь важная миссия. Путь брата Якова лежал в далекий городок Зульцбах, к известному поэту Михаэлю Бехайму, служившему императору Фридриху и сочинявшему поэмы на злободневные политические темы. Быстрое перо хорошо оплачивалось, и служитель муз не знал трудностей и забот. Это монах понял, увидев добротный, тщательно оштукатуренный трехэтажный дом с крутой черепичной крышей. Бесцеремонный слуга долго не хотел пускать скромного странника на порог, но брат Яков с должным для служителя Бога терпением и кротостью настаивал на своем.

– Господин не подает милости бродягам!

– Тогда покажи ему это.

Брат Яков ловко, как фокусник, извлек из складок своей рясы перстень-печатку, демонстрируя его слуге. Тот, сообразив, что дело серьезнее, чем он предполагал, моментально испарился, а когда вновь предстал перед монахом, то являл собой саму любезность.

– Прошу, святой отец… Хозяин с нетерпением ждет тебя.

Получив назад перстень, брат Яков начал торопливо подниматься по лестнице. Стихотворец, понимавший, что хорошие деньги можно заработать только постоянным трудом, несмотря на ранний час, уже работал над очередным твореньем, сосредоточенно грызя перья, зачеркивая и вписывая новые слова в поэтические строфы. Услышав скрип ступеней под ногами нежданного гостя, Бехайм довольно потер ладони. Перспектива получить заказ от прославившегося своей щедростью короля Венгрии вдохновляла. В том, что это заказ, Бехайм не сомневался – он был придворным стихотворцем, чьи услуги оплачивались королями и императорами, и, конечно же, гонец от венгерского монарха прибыл к нему неслучайно.

После длительного обмена любезностями, рассуждений о погоде и ценах, беседа начала постепенно переходить в нужное русло. Заговорили о книгопечатанье. Сие нововведение только входило в моду, но известный литератор не мог не оценить его достоинств.

– Это поистине великое изобретение! Сколько времени затрачивает переписчик на каждый экземпляр, как дорого стоят рукописные книги! А машина Гуттенберга делает литературу доступной. Когда прекрасную, написанную сердцем поэта поэму читают десятки людей, он испытывает умиление, но когда она станет достоянием сотен, да что там сотен, – тысяч читателей, его душа переполнится восторгом!

– Да, книга несет свет божественной мудрости, наставляет на путь истинный, – согласно закивал головой монах. – А что твоя милость думает об этом, драгоценнейший господин Бехайм?

Брат Яков извлек напечатанную на плотной бумаге гравюру– портрет старика с глубокими морщинами и злыми хитрыми глазами. Бехайм с интересом рассмотрел изображение, затем прочитал подпись под ним:

– Так вот он каков, этот злодей! Я слышал историю о том, как ваш король поймал и наказал за небывалые зверства какого-то князька из венгерской провинции. Да, воистину, внешний вид соответствует душевным качествам человека. На этом лице запечатлены все присущие злодеям пороки.

– Предвидя интерес к этой преступной личности, его величество король Матьяш I приказал разослать для всеобщего обозрения изображения лица злодея – жестокого и свирепого. Но одних только портретов недостаточно. Не все обладают твоей проницательностью, драгоценнейший господин Бехайм, чтобы распознать в Дракуле кровожадного тирана. Только золотое перо пиита может достойно живописать деяния этого величайшего изверга.

– Да, несомненно, необходима большая поэма! – глаза стихотворца вспыхнули, когда он представил возможный гонорар за свою работу. – Большая, подробная, яркими красками описывающая бесчинства Дракулы Воеводы.

– Потому мой путь и лежал к тебе, драгоценнейший господин Бехайм.

– Но… Я должен опираться в своей работе на факты. Кое-какие слухи до меня доходили, однако этого недостаточно для создания сюжета.

– Удача сопутствует благому делу. Один из тех, кто был свидетелем злодеяний воеводы, доверил свои впечатления бумаге. Конечно, он не обладает тем божественным даром, что есть у тебя, твоя милость, но за точность рассказа очевидца можно ручаться.

– Великолепно!

Бехайм уже не мог усидеть на месте, представляя, как начнет работать над поэмой – его подстегивал не только денежный, но и творческий азарт, яркие образы злодеев завладели его воображением. Здесь он мог развернуться, блеснуть талантом. Брат Яков был невозмутим. Сидя напротив стихотворца, он обстоятельно разъяснял требования к «шедевру»:

– Однако обрати внимание, драгоценнейший господин Бехайм, что сей документ посвящен только годам правления тирана. Справедливое возмездие, которое он получил, не отражено в отчете. Король арестовал Дракулу, поскольку тот вел двойную игру, пытался интриговать с султаном, но сам запутался в своих интригах, за что и был наказан его величеством. Думаю, этот факт необходимо включить в поэму… – в слащавом голосе брата Якова появилась твердость, это был приказ, и Бехайм, отлично усвоивший искусство угождать богатым заказчикам, понял это. А монах, смягчив интонацию, продолжил. – Заодно добавь и обстоятельства его ареста… Дракулу арестовали в замке Кенигштейн, отряд во главе с Яном Жискрой. Злодея заковали в цепи и с позором, как преступника, доставили в Буду.

– Я непременно учту пожелания и немедленно приступлю к работе. Долг поэта – разоблачать зло. Посмотрим, о чем идет речь, – стихотворец погрузился в чтение, но вскоре поднял взгляд на монаха. – Забавно, не далее, как на прошлой неделе, мне попалась хроника, повествующая о жившем еще в десятом веке майнцком епископе Гаттоне, который как-то раз созвал на пир нищих и сжег их, дабы избавить голодранцев от нужды, а страну от бродяг. Дракула не оригинален в своих подходах.

– Мне так же встречались в литературе истории о знатных феодалах, поступавших аналогичным образом. Этот способ, говоря между нами, жесткое, но эффективное средство избавиться от попрошаек.

– Или бродячий сюжет.

– Неужели для тебя, драгоценнейший господин Бехайм, имеет такое значение, сжег на самом деле валашский воевода нищих или нет?!

– Ни малейшего! – с излишней поспешностью заверил придворный поэт, опасаясь, что его несвоевременные литературные изыскания могут повлиять на размер гонорара. – Думаю, начать поэму можно так: «В стихах поведать я готов о злобнейшем из воевод, терзавшем люто свой народ всегда и повсеместно. С тех пор, как мир был сотворен, злодей и изверг всех времен он худший, как известно…»

Импровизация понравилась монаху.

– Недурно. Думаю, следует продолжать в том же духе. Бог в помощь, – как по мановению волшебной палочки, из складок рясы брата Якова возник тугой кошель, наполненный золотыми монетами. – Это только задаток, драгоценнейший господин Бехайм. До тебя, конечно же, дошла молва о том, как щедр наш любимый король. Если поэма понравится его величеству, он оценит ее по заслугам.

Беседа снова перешла на общие темы, а вскоре брат Яков стал прощаться. Стихотворец и монах расстались. Невзрачный служитель церкви растворился в толпе, а Михаэль Бехайм, по привычке грызя перо, зачитывался переданным ему документом – тем самым доносом, что когда-то писали в сумрачной келье брат Яков и Томаш Бакоц. Конечно, в тексте встречалось слишком много цифр, которые никак не вязались с поэзией, но в целом это было законченное произведение, каждый эпизод которого достаточно было переложить в стихотворный размер, ничего при этом не меняя. Наконец, закончив чтение, поэт схватил новое перо и начал с лихорадочной поспешностью записывать пришедшие на ум строфы…

Венгрия, темница в Буде

Прежде боль заглушала отвращение. Прежде стремление выжить затмевало все чувства и мысли. Прежде он не рассчитывал на то, что для него наступит завтра. А потом жизнь начала возвращаться…

Влад не мог сказать, сколько времени находился между жизнью и смертью, окунувшись в мир бредовых видений, но теперь, когда страдания немного отступили, когда он научился кое-как проглатывать жидкую похлебку, теперь пришло отвращение. Счастье, что в тюрьме не было ни кусочка зеркального стекла – созерцание собственного лица превратилось бы для узника в невыносимую пытку. В детстве, в турецком плену он с ужасом представлял, как его лишают зрения, но со временем страх стать калекой пропал, позже ему никогда не приходили в голову подобные мысли. А ныне, ощупывая свое лицо, он готов был выть от отчаянья. Палач лишил его верхних зубов, превратив рот в сплошную рану, от этого нижняя губа вывернулась и растянулась, челюсть резко выступила вперед, а под носом образовался провал, который немного маскировали усы. Дракула не хотел повторять эти исследования, но руки сами вновь и вновь тянулись к лицу, ощупывая его. По воле Матьяша князь Валахии стал жалким калекой, лишившимся способности говорить. Дракула сознавал, что вряд ли выйдет из тюрьмы, но даже здесь, в застенках, где его видели только тюремщики да наглые тощие крысы, он не мог без содрогания думать о случившихся переменах. Физический недостаток подтачивал душу, превращая ее в гнилую тряпку. Дух сильнее тела, но именно несовершенство телесной оболочки лишало сил, повергая в бездну отчаянья. Иногда узника посещала трусливая грешная мысль – если бы он сделал то, что совершила лишившая себя жизни Лидия, то хотя бы перестал раз за разом ощупывать свое искалеченное лицо…

Скрежет ключа в замочной скважине давно стал привычным звуком, внушавшим уже не страх, как вначале, а тоскливое тягостное чувство, желание чтобы скорее кончилось все. В камеру вошли люди – Бакоц в сопровождении нескольких тюремщиков. Взгляд чиновника был насмешливым, и Дракула почувствовал, как в душу возвращается злость, а вместе с ней и сила. Его возмутила бесцеремонность Бакоца, и он подумал, что сможет сбить его с ног, а если повезет, то и сломать шею, если, конечно, чиновник совершит ошибку и, отделившись от охранников, сделает шаг вперед. За это удовольствие узник заплатил бы быстрой смертью, что само по себе уже было бы наградой. Но Томаш Бакоц, вопреки обычной своей привычке, не сделал ни шага вперед, а, откашлявшись, заговорил отчетливо и торжественно:

– Ладислаус Дракула, после тщательного и всестороннего расследования твоя вина была доказана. Государственная измена и разбойные нападения на землю Трансильвании, отягченные ужасающими злодеяниями против ее населения должны караться смертью, но великодушие его величества, короля Венгрии Матьяша I, не знает границ, а потому он заменил положенную в таком случае смертную казнь пожизненным заключением. Ты умрешь в тюрьме – таково решение короля.

У него в руках не было даже листка бумаги. Похоже, Бакоц импровизировал, говорил, что придет на ум. Люди короля творили грязное дело, в котором не должны были фигурировать никакие бумаги, – Матьяш был слишком осторожен, чтобы где-то оставить свою подпись.

– Признаешь ли ты себя виновным или хочешь сказать что-либо в свое оправдание? – в голосе Бакоца звучала нескрываемая издевка.

Дракула молчал. Даже если бы он мог говорить, то не произнес бы ни слова, но если бы Бакоц сделал хоть полшага вперед, Влад сумел бы убить его. Вскоре чиновник ушел, а два тюремщика подхватили узника под руки и потащили из камеры. Впереди ждала дорога в новую тюрьму.

Солнечный свет стал настоящим подарком, – Влад уже не надеялся увидеть его вновь. Но он слепил глаза, – долгие месяцы узник жил в полутьме и видел разве что яркие всполохи факелов. От свежего воздуха, который хотелось пить как ключевую воду, кружилась голова и слабели колени. Дракула почти не мог идти, его волокли по двору какого-то дворца, под ногами виднелись пыльные, затоптанные травинки. Путешествие оказалось коротким, – крытый возок уже ждал у ворот. Оконце было заделано досками, но все же сквозь щели удавалось разглядеть небо, иногда – верхушки деревьев. Тюремщики были бдительны, цепи – прочны, и потому Влад сразу же вынужден был оставить шальную, всколыхнувшую душу мысль о побеге. Оставалось только устроиться на сиденьи так, чтобы не выпускать из вида небо и обрывки плывущего за окном пейзажа.

Облака… Такие низкие, что казалось, их можно достать рукой – рельефные пушистые облака на сероватом неярком небе… Подобные облака проплывали и над румынской землей, почти касаясь своим рыхлым краем верхушек пологих, заросших лесом холмов. От воспоминаний защемило сердце. Такие облака Влад увидел, вступив на землю Молдовы. Они оказались предвестниками счастья…

В конце 1448 года Влад Дракула бежал из Адрианополя, решив искать прибежище там, где его встретили бы, как друга. Молдавский князь Богдан II состоял в родстве с отцом Влада, они дружили и никогда не отказывали друг другу в помощи. Одно время Богдан даже жил в Валахии при дворе Дракула, скрываясь от своих врагов. Сын валашского князя верил в то, что найдет в Молдове друзей, и не ошибся. В Сучаве скитальца приняли, как родного и, пробудившись в первое утро своего пребывания в столице, Влад испытал теплое, светлое чувство, словно проснулся у себя дома. В Сучаве вообще было тепло, – несмотря на холодную зиму, оно ощущалось повсюду, – во взглядах, в улыбках, в словах, обращенных к нежданному гостю. Князь Богдан долго говорил с юношей о его отце и старшем брате, Влад узнавал о них что-то новое, словно они воскресли и сидели среди гостей за щедро накрытым столом. А потом он познакомился с сыном Богдана Штефаном. Когда Влад увидел мальчика, то подумал, что обознался, и случилось невероятное – в Молдове оказался Раду. Они действительно были похожи – несчастный, запутавшийся в паутине чужой веры братишка Дракулы и сын князя Богдана. Не удивительно, – ведь мать Раду была сестрой молдавского воеводы. Во время первых встреч со Штефаном Влад не мог избавиться от иллюзии, будто видит брата, – у обоих были светлые, золотившиеся на солнце локоны, огромные лучистые глаза. Да и лет они были примерно одинаковых.

Несмотря на разницу в возрасте, юноши учились вместе. Когда Влада отправили в Турцию, ему только-только исполнилось тринадцать, и за четыре года плена он успел позабыть многое из того, чему учил его старый учитель в Тырговиште. Пришлось наверстывать упущенное и вместе со Штефаном заниматься зубрежкой, жадно читать новые и новые книги, хранившие в себе мудрость прошлых поколений. Но хотя друзья посвящали много времени учебе, у них оставались часы и для совсем иных забав…

Даже спустя столько лет, князь отчетливо помнил душные летние ночи, дурманящий сладкий аромат цветов и такие же сладкие поцелуи юных, полных жизненных сил крестьянок. Тогда, в Молдове, Дракула впервые познал радости плотской любви и, как теперь думал, уделял им намного больше внимания, чем следовало. По жилам струился огонь, и юноша срывал один за другим цветы невинности, ночи напролет проводя в объятиях страстных красоток. Штефан не отставал от товарища, и они вместе придавались забавам, наслаждаясь вольной жизнью. Влад часто ловил на себе восхищенный взгляд друга и, вдохновленный им, творил новые и новые юношеские сумасбродства, не зная меры и удержу.

В Молдове Дракула узнал не только радости любовных побед, но и первую настоящую победу в бою. До того он сражался лишь однажды, потерпев серьезное поражение под Тырговиште, и вот, спустя два года, ему снова предстояло идти в бой, на практике постигая тонкости военного искусства. Летом 1450 года, когда польские войска вторглись в Молдову, воевода Богдан собрал свою армию, под знаменами которой были и Влад со Штефаном. В битве при Красне сын молдавского князя все время рвался вперед, демонстрируя небывалую удаль, а его старший друг старался быть рядом, прикрывая незадачливого храбреца.

Поляки бежали, победа была за молдаванами. После той битвы Дракула испытал невероятный душевный подъем, поверив в себя. Это невозможно было объяснить, передать словами – только почувствовать, стоя среди поверженных врагов.

После победы, когда стихло шумное веселье, а кровь была стерта с доспехов, Влад со Штефаном шли по полю боя, и красное закатное солнце озаряло лежавшие повсюду тела. Уже были погребены убитые товарищи, оказана помощь раненым, и у ног победителей распластались только поверженные поляки. Некоторые из них были еще живы, но знали, что смерть очень скоро придет за ними. Огромные вороны кружили над полем брани, терзали острыми клювами мертвую и еще живую плоть. Лицо Штефана стало серьезным, бой стер с него то беззаботное выражение, что обычно было присуще сыну воеводы Богдана.

– Влад, я еще не сказал тебе спасибо. Если бы не ты, тот воин, что занес палицу, непременно размозжил бы мне голову.

– Не благодари. На моем месте ты бы поступил так же.

– Нет, подожди, Влад, – он остановился, взял друга за руку. – Это очень, очень важно. Знаешь, я подумал, что Бог свел нас вместе. Когда мы вдвоем, то можем сделать все. Мы будем непобедимы. Когда-нибудь я взойду на престол Молдовы, а ты станешь воеводой Валахии, и если мы объединимся, то сокрушим любого врага. Давай поклянемся, что мы во всем будем помогать друг другу, вместе бороться с неверными.

Эти слова шли от Бога. Дракула вспомнил несметные полчища османов, которые ему доводилось видеть в Адрионополе, – никто не сумел бы победить грозного врага в одиночку, и сама судьба предопределила двум румынским князьям быть вместе, общими усилиями защищая святой крест. Юноши принесли священную клятву, но Владу казалось, что не стоило даже произносить ее вслух, ведь все дело было не в словах, а в их со Штефаном сердцах, скрепленных дружбой и братскими чувствами.

Как бы хорошо ни относились к изгнаннику в Сучаве, Дракула понимал, что пребывание при дворе воеводы Богдана – лишь передышка перед решающим ударом. Старший из уцелевших сыновей Дракула являлся законным наследником валашского престола и должен был вновь завладеть однажды уже ускользнувшей из его рук властью. Со временем Владу стало понятно, что трон надо завоевывать не столько силой, сколько хитростью и тонким расчетом. Часть бояр всегда бывала недовольна князем, чувствуя себя обиженной и притесненной в правах. Эти влиятельные господа непрестанно искали способ свергнуть неугодного правителя и утвердить на его месте удобного для них кандидата. Такова была обычная ситуация в княжествах, и задача всякого претендента на престол состояла в том, чтобы научиться играть на скрытых противоречиях между знатными семьями. Князь Богдан, хорошо знавший тонкости политической игры, стал учителем и советчиком Дракулы, помогая юноше найти верный путь. Влад заводил нужные знакомства, искал встречи с недовольными Владиславом II боярами, договариваясь с ними о поддержке. Во время одной из таких деловых встреч произошло то, что изменило его судьбу. Тогда Влад Дракула встретил девушку, которую полюбил на всю жизнь…

Весной 1451 года Влад приехал в гости к боярину Илиашу из Чичеу, жившему в то время в одном из сел, неподалеку от Бакэу. Илиаш, являвшийся ярым противником императора Сигизмунда, вынужден был много лет назад перебраться из Трансильвании в Молдову, но не забыл старых обид, по-прежнему испытывая острую неприязнь к венграм. Потому боярин охотно включился в тайную борьбу против валашского князя Владислава II, являвшегося ставленником вездесущего Яноша Хуньяди. Переговорив с Илиашем, претендент на валашский престол сумел заручиться его поддержкой, и к вечеру деловой разговор сменился праздничным застольем. Веселье продлилось допоздна, и в ту ночь Влад заснул, как убитый, едва дойдя до кровати.

Утро было прохладным и свежим. Выпала роса, и цветущий яблоневый сад укрывала легкая дымка. Юноша спустился в сад на рассвете, желая немного проветриться и надеясь, что утренний холод вернет ясность мыслям. Вдруг в бело-розовом мареве мелькнула легкая фигурка. Сам не ведая почему, Влад устремился следом. Среди стволов корявых яблонь вновь проскользнула тоненькая девушка.

– Подожди! Постой!

Она замерла на месте, усыпанные цветами ветви яблонь подрагивали, выдавая ее присутствие. Сердце стало биться сильнее, необъяснимое волнение переполняло душу. Влад был смущен, как робкий юнец. Странное дело, еще недавно он обучал Штефана тому, как с легкостью и изяществом завязывать знакомство с приглянувшейся девушкой, считал себя опытным соблазнителем, способным найти ключ к любому женскому сердцу, а, увидев эту девушку, едва не лишился дара речи, начисто позабыв учтивые фразы.

– Не уходи. Кто ты?

Она осторожно выглянула из-за ветвей яблони. Это была очень юная девушка, точнее, девочка, чья фигура начала только-только округляться, приобретая соблазнительные формы. Свежестью она напоминала распускающийся бутон яблони, – гладкая кожа, алый румянец смущения, вспыхнувший на щеках, огромные, удивленные глаза, упругие локоны, широкими кольцами падавшие на плечи, простое, без украшений платье, подчеркивавшее совершенство и силу юного тела. Несколько мгновений юноша и девушка стояли, рассматривая друг друга, пока волшебное создание не залилось краской и не упорхнуло как виденье, растаяв среди бело-розового кружева цветущих яблонь. А Дракула еще долго стоял на одном месте, не в силах справиться с захлестнувшим его волнением. Чудилось, он встретил ангела.

Лидия оказалась младшей дочерью боярина Илиаша. Чуть позже ее представили уже в официальной обстановке, и с тех пор, хотя Влад часто бывал у Илиаша из Чичеу, он никогда не мог застать Лидию одну. Ее окружали подружки, у нее не находилось повода заговорить с гостем, но порой они обменивались взглядами, представлявшимися им важнее долгих бесед. Между юношей и девушкой не было ничего, но эти взгляды, эти невысказанные слова связывали их тайными узами, наполняя существование особым смыслом. То было предчувствие любви. Кто знает, переросла бы их симпатия в страсть, или постепенно угасла, но вскоре произошло событие, которое, казалось, навсегда перечеркнуло юношескую влюбленность.

Несколько лет, проведенных в Молдове, были счастливейшими годами его жизни, но «сын Дракона» еще не знал, что за каждый миг счастья человека ждет суровая расплата. Беда грянула осенью пятьдесят первого года, когда веселый праздник обернулся кровавой катастрофой. Князь Богдан со свитой присутствовал на свадебном пиру в селе Роусены, что расположено неподалеку от Сучавы. Веселье было в самом разгаре, вино лилось рекой, давно наступила ночь, и в шуме застолья никто не обратил внимания на цокот коней за окнами. Заручившись поддержкой поляков, сводный брат Богдана Петр-Арон, свергнутый князем с престола два года назад, вернулся в Молдову, решив забрать утраченную власть. В ту ночь все были слишком пьяны и беспечны, чтобы почувствовать приближение смерти, которая уже стояла у ворот.

В помещение, где шел веселый пир, с гиканьем и свистом ворвались вооруженные люди. Кровь смешалась с вином и алыми потоками потекла на свадебный стол, где-то занялся огонь от упавшего факела, страшно зазвенели клинки, веселые песни сменились предсмертными хрипами. Захмелевшие гости Богдана хватались за оружие, но не могли противостоять окружившим их со всех сторон врагам. Свистнул в воздухе аркан, и петля опустилась на плечи князя. Влад бросился к нему на помощь, но на юношу навалилось сразу трое поляков. Кое-как отбившись от них, он увидел Штефана. Парень застыл посреди комнаты, и вокруг него образовалось пустое пространство, словно он уже не принадлежал этому миру. Он стоял, оцепенев, наблюдая за тем, как его отца на аркане волокут к выходу. За спиной Штефана полыхало пламя. Растолкав забрызганных кровью друзей и врагов, ногой спихнув насадившегося на меч толстого поляка, Дракула подбежал к сыну князя. После Богдана – он, наследник престола, должен был стать второй жертвой Петра-Арона. Влад и еще несколько верных Богдану бояр окружили Штефана плотным кольцом и начали прорубаться сквозь тела, двигаясь к выходу. Общая сумятица и неразбериха способствовали бегству. Скользя на крови и спотыкаясь на искромсанных трупах, беглецы вырвались наружу. Занимался рассвет, но серую полосу на востоке затмевало пламя горящих построек. Только вскочив на коня, Дракула увидел воеводу Богдана – Петр-Арон приволок его к наемникам и отдал приказ срубить голову. Помочь ему было уже невозможно – меч сверкнул кровью и огнем, со свистом опускаясь на шею князя… Схватив растерянного, потерявшего способность к самостоятельным действиям Штефана за шиворот, Дракула втянул его в седло, маленькая группа беглецов во весь опор поскакала в степь, а за их спинами медленно поднималось солнце нового Дня.

Кровавый угар рассеялся, и только тогда стал понятен ужас очередной потери. Чувство вины сжигало душу, и Влад поклялся перед Богом, что сделает все от него зависящее, лишь бы возвести Штефана на престол. Так он хотя бы частично мог искупить свой долг перед князем Богданом.

В кровавой резне уцелело всего несколько самых преданных семье Богдана II людей. После того, как престол в Сучаве занял Петр-Арон, они должны были бежать из Молдовы. Но куда? Штефан все еще не мог придти в себя после трагедии, да и вообще, был слишком мал для принятия ответственных решений, – мальчишка, враз вырванный из счастливой поры юности, лишившийся того, чем он жил и что любил, а потому выбор предстояло сделать Дракуле. У них со Штефаном не было ничего, кроме прав на престол, но всегда находились люди, ставившие на подобных им претендентов. В то время Влад часто вспоминал слова султана о том, что к власти в румынских княжествах можно придти только в двух случаях: либо при поддержке османов, либо венгров. Но на помощь Порты рассчитывать не приходилось – в Турции соперника Раду ждали тюрьма или смерть, и тогда он подумал о Яноше Хуньяди…

А пока беглецы скрывались родной деревне Штефана Борзешть, прекрасно понимая, что долго задерживаться там нельзя.

Петр-Арон разыскивал юного княжича по всей Молдове, начав охоту за его головой. Надо было срочно решать, что делать дальше. Родившийся в сознании план представлялся чудовищным и циничным, и Дракула всю ночь молился в маленькой церкви, взывая к Богу и моля указать верный путь. Но молитва не очищала душу, Влад вновь и вновь сбивался на мелкие суетные мыслишки, тонул в них, как в ледяном болоте.

«Янош Хуньяди сместил моего отца и стал виновником его гибели. Янош Хуньяди поддерживал валашского князя Владислава, которого я пытался сбросить с трона. Но Янош Хуньяди вряд ли одобрил бы усилившееся в Молдове с приходом Петра-Арона влияние Польши…» – думал он, выйдя из церкви и рассеяно шагая по деревне. Миновав жилые постройки, юноша продолжал двигаться вперед, – размеренный шаг позволял сосредоточиться. Под ногами хлюпала раскисшая земля, из-под слоя пожухлой травы выступала вода. Незаметно, поглощенный раздумьями Влад забрел к какому-то болоту. Место было пустынным и зловещим. Вот тяжело захлопала крыльями черная птица, пролетела над самой головой, уселась на ветвях высохшего дерева. Ободранный нахохлившийся ворон смотрел на юношу черной бусинкой глаза. Ворон – Корвин…[19] Не в церкви перед ликами святых, но в холодном сыром уголке леса, возле топи, под взглядом питавшейся падалью птицы, решал Влад Дракула свою судьбу.

«Нет плохого пути к власти, всякий хорош, если он ведет к цели» – так учил сыновей отец. Глядя на черную трясину и ободранного ворона, Дракула отчетливо понимал, что должен идти к Хуньяди и смиренно молить его о помощи. Только заручившись поддержкой трансильванского воеводы, претенденты на трон могли рассчитывать на победу. Другого пути не существовало.

Приняв тяжелое решение, Влад запретил себе думать о том, что разрывало душу. Власть – вот цель, которой нужно добиваться любыми способами и ради которой стоит жить. Власть – главная цель настоящего мужчины и смысл его жизни. Если единственный способ получить ее – принять корону из рук убийцы отца, надо сделать это. Не ради себя, ради Штефана, которого получивший власть Влад мог бы возвести на молдавский престол…

Сидевший на ветке ворон расхохотался, закричав отвратительным, холодящим кровь голосом, а потом, лениво взмахивая крыльями, полетел прочь. Владу казалось: ворон смеялся над ним. Птица знала то, что он пытался утаить от себя самого. Красивые слова, беспокойство о Штефане, скрывали простую, но страшную правду, – Дракула готов был пойти на все, лишь бы заполучить валашский трон. Впрочем, о мотивах своих поступков лучше было не думать. А пока следовало как ни в чем не бывало вернуться в Борзешть, где его, наверное, уже заждался юный сын воеводы Богдана.

Вскоре после того, как был сделан роковой выбор, быстрые кони примчали изгнанников в Трансильванию. Хуньяди не пожелал вступать в переговоры с претендентом на трон соседнего княжества. «Будет лучше, чтобы вы пленили его и выгнали из страны» – написал он о Владе старейшинам Брашова. И все же это было только изгнание, а не арест, что означало – Хуньяди лишь демонстрировал свой гнев, оставляя возможность для переговоров. Возможно, впоследствии с ним удалось бы найти общий язык… Штефану повезло больше – Хуньяди сразу позволил ему остаться в Трансильвании.

Влад и Штефан разделили общую боль, стали роднее, чем братья, но их прощание было сухим и будничным. Тот, кто шел к власти, не имел права на чувства. Влад намеревался вернуться в Молдову, надеясь найти приют у Петра-Арона, а Штефан оставался под крылом Хуньяди. Судьба смеялась над друзьями голосом старого ворона – один просил помощи у убийцы воеводы Богдана, второй жил у убийцы воеводы Дракула.

Тоскливо поскрипывали колесные оси, возок трясло на ухабах, толчки отдавались болью в истерзанном теле, размеренно стучали копыта лошадей, перед глазами проплывали низкие пушистые облака, которые, казалось, можно было потрогать руками. Путь был долгим, настолько долгим, что узник мог заново осмыслить свою жизнь, проститься с прошлым, вспомнив все, что отныне уже не принадлежало его сузившемуся до размеров тюремной камеры миру. Память вновь и вновь переносила в далекий 1451 год, в тот день, когда, выйдя за пределы деревеньки Борзешть, он забрел на глухое, Богом забытое болото. Тогда, много лет назад, им завладел лукавый, и, стоя у черной топи, Дракула совершил главное, но не последнее предательство в своей жизни…

А ныне он – бесправный узник, прах у ног короля. Жизнь закончилась прежде, чем пришла смерть. Годы угасания – единственное, что ожидало впереди. Рассматривая свои закованные в цепи руки, Влад пытался понять, ради чего шел на чудовищные жертвы, предавая то, что было для него святым? Власть, к которой стремятся, не выбирая средств, что это: божественное предназначенье или происки лукавого? Он готов был пожертвовать всем: даже жизнями близких людей, даже верой, лишь бы испить эту чашу сладкого яда. И если бы случилось чудо, и князь Валахии Влад Дракула получил возможность заново прожить жизнь, пошел бы он на эти жертвы? Ответ был утвердительным. Изменить судьбу можно, лишь изменив самого себя, но переделать свою душу не по силам смертному. Дракула ни о чем не жалел, и только думы о сыне не давали ему покоя. Он слишком хорошо знал, что такое жить на чужбине, без семьи, чувствовать, как день за днем забываешь родную речь. Мальчик верил в отца, а тот так и не сумел защитить его…

Под колесами вновь загромыхала мостовая, послышались голоса, ржание лошадей. Конец пути приближался. Черная тень замка, которому суждено было стать могилой князя, затмила пушистые облака. Последнее путешествие завершилось, звякнули цепи, впереди ждала темнота…

Ватикан

Османская угроза приближалась к границам итальянских земель, тень полумесяца закрывала христианские страны, а разрушитель Константинополя хотел теперь покорить и Рим, окончательно сломив христианскую церковь. Когда Пий II задумывался о будущем, ему становилось страшно, словно он переносился в кошмарный сон, преследовавший с детства – он, маленький мальчик Энеа, пытается убежать от огромного камня, катившегося с горы. Но, как и положено в дурном сне, его ноги не двигаются и голос исчез, а каменная глыба – шероховатая, отчетливо видимая до последней трещинки, уже закрывает полнеба…

Европейские страны были достаточно сильными и богатыми, чтобы, объединившись, сокрушить общими усилиями врага, но никто из христианских правителей не желал поступиться своими амбициями, монархи погрязли в мелких раздорах, и только он – наместник Бога на Земле, мог объединить все силы в общей борьбе. Пий сознавал, что в жизни своей много грешил и лицемерил, выбирал окольные пути достижения целей, но в одном понтифик действительно был чист перед Богом, – он и в самом деле хотел защитить церковь и христианский мир.

Подготовка к походу проводилась полным ходом. То, что его возглавлял сам римский папа, должно было придать событию особую значимость. Несмотря на возраст и обострившиеся болезни, Пий не сомневался, что лично пойдет в бой, докажет всем, что он силен не только в красноречии. Но сердце подсказывало понтифику, что он не вернется живым из этого похода, а потому, закончив отдавать организационные распоряжения, он закрылся у себя в кабинете и начал разбирать бумаги, которые должны были остаться после него. Многие безжалостно летели в огонь, некоторые были отданы секретарям для переписки.

«…Обремененный годами и болезнью, сознавая, что конец его близок, а жизнь может продлиться всего несколько мгновений, он обрекал себя на почти верную гибель. Но разве могло волновать его место и время собственной кончины, если он шел на смерть за народ христианский?! – задумчиво перечитывал Пий строки своих «Записок», где, говоря о себе в третьем лице, пытался объяснить потомкам мотивы своих поступков. – Наши отцы лишились всей Азии и Иерусалима. Мы лишились Греции и нескольких европейских государств. Во всем мире у христианства осталось только одно маленькое убежище: потому, сознавая крайнюю степень опасности, отец всех христиан сам отправился навстречу неприятелю. Несомненно, война не соответствует предназначению пап, равно как и немощности старцев, но когда над святою верой нависла угроза гибели, кому по силам удержать нас? За нами пойдут многие наши кардиналы и епископы. Мы двинемся под развевающимся знаменем, со святыми мощами и самим Иисусом Христом в святом причастии. Разве откажутся христиане последовать за наместником Божьим и всем церковным синклитом, направившемся на защиту веры и человечества?».

С сожалением отложив «Записки», которые ему так и не суждено было закончить, Пий II принялся просматривать другие бумаги. В кипе документов, занимавших большую часть стола, лежало последнее донесение Модруссы. В нем легат сообщал о том, что король Матьяш готов в любую минуту выступить в крестовый поход во главе своих войск и лишь ждет соответствующего распоряжения его преосвященства. Так же к письму прилагался еще один документ, который в спешке Пий даже не прочитал, ведь это свидетельство относилось к событиям двухлетней давности и было важно скорее для истории. Сейчас в тиши кабинета, в последние мгновения затишья перед грозной битвой, понтифик наконец-то решил прочесть это обрывочное, в спешке продиктованное письмо, где рассказывалось о победе валашского князя Дракулы, обратившего в бегство самого Мехмеда Завоевателя. Старые, подрагивавшие руки папы взяли бумагу:

«Султан осадил его и обнаружил его спрятавшимся в горах, где влахи (Дракула), поддерживаемый естественными природными условиями, находился в окружении 24 тысяч человек, которые с готовностью следовали за ним. Когда он понял, что должен или умереть от голода, или погибнуть от рук жестокого врага, и, рассматривая оба этих варианта, пришел к выводу, что они оба не достойны храбрых мужчин, он отважился совершить знаменитый акт, который хорошо запомнился. Созвав своих людей и объяснив им ситуацию, он легко убедил их проникнуть внутрь вражеского лагеря. Он разделил людей так, что или они должны были смело умереть в сражении со славой и честью или еще, если судьба была благосклонна к ним, они должны были бы мстить врагу необычным способом. Так, используя нескольких турецких пленных, которые были захвачены в сумерках, когда они опрометчиво бродили вокруг лагеря, он проник глубокой ночью с частью его отрядов в турецкий лагерь до всех укреплений, и в течение целой ночи он быстро носился подобно молнии во всех направлениях и вызвал великую резню, столь большую, что если бы другой командующий, которому он поручил оставшиеся силы, был бы таким же храбрым, или если бы турки меньше слушали повторяющиеся приказы султана не оставлять гарнизон, влахи, несомненно получили бы величайшую победу. Но поскольку другой командир [боярин по имени Галес] не смел атаковать лагерь с другой стороны, как было согласовано… Дракула провоцировал устройство невероятной резни, не потеряв много своих людей в таком большом столкновении, хотя было много раненых; он оставил вражеский лагерь до рассвета и вернулся к той горе, откуда он пришел, безо всякой отваги, следующей ему. С тех пор он вызвал так много ужаса и тревоги среди всех. Расспрашивая участников сражения, я узнал, что султан перестал доверять ситуации. В течение ночи он секретно оставил лагерь и позорно бежал, и продолжил бы этот путь, если бы ему не сделали выговор друзья, и его не привели бы обратно почти против его воли…»

Пий отложил исписанные страницы. На его болезненном лице появилось выражение печали. Возможно, Влад Дракула, князь маленькой Валахии и являлся тем посланником Божьим, которому предначертано было изменить ход истории. Возможно… Но теперь это были лишь праздные раздумья. Пий задул горевшие на столе свечи – настало время отходить ко сну. Завтра ждало слишком много дел, – войска под предводительством понтифика должны были выступить в крестовый поход.

19 июня 1464 года папа Пий II покинул Рим вместе со своим войском, направившись в поход против османов. Изнемогая от изнурительной лихорадки и опасаясь, что вид его страданий лишит бодрости крестоносцев, понтифик скрыл свою болезнь, запретив сообщать о ней. По всему пути следования воинов креста народ молился об успехе экспедиции и приветствовал папу как освободителя христианского мира. Но этому походу не суждено было состояться – 14 августа, в Анконе, в два часа ночи Энеа Сильвио Пикколомини, вошедший в историю под именем Пия II, скоропостижно скончался. В ту ночь, по свидетельствам очевидцев, разразилась сильнейшая гроза и непогода.

Приемником Пия стал папа Павел II – хитрый венецианец, любивший помпу, восторгавшийся своей внешностью и не склонный выполнять собственных обязательств. Обещанный им крестовый поход так и не состоялся – новый папа лишь на словах беспокоился о турецкой угрозе, предпочитая проводить время в праздниках и праздности, теша граждан вечного города забавами вроде еврейских бегов.

О том, что произошло в Валахии во времена правления Пия II, больше не вспоминали, а письмо, свидетельствовавшее о ночной атаке Дракулы, обратившего в бегство Мехмеда Завоевателя осталось пылиться в архивах Ватикана[20]. Никто больше не пытался встать на сторону Влада Воеводы, а Матьяш скрывал местонахождение своего пленника, и о том, где именно томился Дракула, знал лишь очень узкий круг лиц, приближенных к королю.

Еще при жизни Влад Воевода стал легендой. Для гостей венгерского двора он превратился в героя сомнительных анекдотов, турки с ужасом вспоминали грозного Казаклы, простые влахи видели в Дракуле заступника, защищавшего свой народ, как от иноземных врагов, так и от местных бояр. Страдая под турецким игом, простые люди молили Господа о возвращении князя. Крестьяне из уст в уста передавали рассказы о том, как Дракула встречался с Богом, разыскивая место гибели своего отца, о том, как в день его пленения на озере Снагов поднялась небывалая буря, о том, как пастухи помогли князю бежать через Фэгэрашские горы…

Таковы были легенды, чаянья, надежды. Но у каждого из тех, кто ненавидел или боготворил Влада Дракулу, была своя судьба, и никто из них не задумывался над тем, что испытывал этот, еще при жизни вычеркнутый из списка живых, человек. Никто не знал, как жил долгие годы преданный друзьями, оклеветанный, но не сломленный валашский князь, никому не дано было узнать, какие страдания выпали на его долю. Это была тайна Дракулы, которую он так и не раскрыл никому…

Часть вторая. Жизнь Влада Воеводы

Безвременье

Венгерская темница

Сумрак… Ни ночь, ни день, ни зима, ни лето. Само время не могло проникнуть сквозь толстые каменные стены, и здесь, в темнице не было ни прошлого, ни будущего, ни имен, ни надежды… Безвременье, жизнь, которую трудно назвать жизнью. Никто из тюремщиков не знал, как зовут сидевшего в дальней камере человека, узника словно бы и не существовало, – он не числился в официальных бумагах, его имя никогда не звучало под сводами крепости, но имелся строгий устный приказ – следить за ним денно и нощно и сделать все, чтобы его изоляция была полной, а побег – невозможным.

Но жизнь продолжалась и в тюрьме, отчаянье, оттесненное силой воли на второй план, уже не так разъедало душу, а в сумраке можно было различить свет надежды. Даже здесь, за непреступными стенами темницы находилось место для маленьких радостей и побед – тех мелочей, что составляли саму жизнь. Здесь все же можно было уцелеть – отчаянно зацепиться за жизнь, приспособиться, балансировать на грани бытия. Можно… Но только в том случае, если узник отчаянно желал этого.

Сидевший в дальней камере человек хотел жить. Вопреки всему, он верил, что однажды выйдет из каменной могилы и увидит выжженную солнцем степь, пушистые, цепляющиеся за вершины холмов облака… Он верил в это и знал, что должен быть готов к свободе. Потому каждый новый день безвременья узник проводил в тренировках, стремясь сохранить то, что дал ему от рождения Господь – силу крепких, словно стальных мышц и острый ум – главное свое достояние, которым он гордился, сознавая свое интеллектуальное превосходство над большинством людей. До исступления, до ломоты во всем теле он тренировался, отжимаясь от пола камеры, пытаясь однообразными упражнениями заглушить непроходящую тоску.

– Я выйду отсюда, выйду, – повторял как заклинание заключенный и вновь отрывал свое тело от каменных плит, выжимая из мышц все, на что они были способны.

Но не физические муки: голод, холод, отсутствие света и свежего воздуха стали самыми суровыми испытаниями для человека без имени. Пугало безумие – извечный спутник одиночного заключения. Безумие кружило рядом, как хищник, выжидавший подходящий момент, когда можно будет наброситься на ослабевшую жертву. Спасала память: книги, прочитанные в юности – бесценные знания, что прежде, казалось, не имели отношения к реальной жизни, всплывали из забвения, рассеивая окружавший узника мрак. Чужие мысли спасали от одиночества. Но у звучных латинских фраз, заученных в далеком детстве, нашлось и другое применение – если день за днем упорно повторять их вслух, добиваясь правильного звучания каждой буквы, можно было вновь вернуть себе дар речи, преодолеть последствия нанесенного палачом увечья. Стремление научиться говорить заново, добившись того, чтобы речь звучала так же четко, как раньше превратилось в великую цель, на достижение которой можно было потратить долгие годы заточения. «Зачем?» – порой эта мысль приходила в голову человеку без имени, но он гнал ее прочь, упорно повторяя латинские фразы.

Жизнь продолжалась. Томившийся в темнице человек обустраивал свой быт, приспосабливаясь к суровой среде обитания. Еще с юных лет он усвоил урок, что всегда, при любых обстоятельствах, должен выглядеть достойно, не терять человеческий облик, а потому тщательно расчесывал самодельным гребнем бороду и спускавшиеся до поясницы волосы, в которых уже засеребрилась седина, старался держать в порядке отрепья, являвшиеся его одеждой. Он жил одним днем, одной минутой и порой ловил себя на мысли, что был счастлив, когда, например, ему удавалось произнести вслух сложную фразу или избавиться от какой-нибудь особо хитрой и нахальной крысы. Это была его жизнь, и он научился ценить каждый ее миг. Человек без имени не позволял себе думать о будущем, думать о судьбе сына – единственного оставшегося у него близкого человека. Темница, ее вечный сумрак и холод стали для узника его миром, его вселенной. Молитвы, тренировки, повседневные заботы, и так день за днем, год за годом…

Только два неудобства нарушали тяжелое, но размеренное существование узника, – бесцеремонные крысы, норовившие отгрызть пальцы на ногах, и бессонница, от которой невозможно было найти лекарства. Благословенный сон, утоляющий печали, давно оставил человека без имени, – сновидения не хотели заглядывать под своды темницы и приносить покой. Мысли о будущем были запретной темой, настоящего – не существовало, оставались только воспоминания. Сон покинул узника, но память была верна ему. Ночь за ночью он переносился в прошлое и вновь переживал свою жизнь.

Воображение заполняло пустоту, разум создавал образы, разрушающие одиночество. Вначале это пугало, казалось безумием, но постепенно вошло в привычку, став обыденностью. Человек без имени нашел себе слушателя – невидимого друга, являвшегося ему во мраке ночи. Кем был безмолвный, бесплотный, невидимый, но владеющий даром слушать гость, узник не знал. Точнее – не хотел придумывать. Возможно, то был его духовник, или кто-то из близких, давно ушедших в мир иной людей, или один из потомков, которому надлежало знать о яростных битвах прошлого, а, может быть, – ангел небесный, спустившийся в темницу ради слов правды… Ведя свой рассказ, человек без имени не лукавил и не искал оправданий, открыв свое сердце таинственному слушателю. То была исповедь – простая, суровая, обнажавшая все сокровенные уголки души. Она переносила в прошлое, в ту пору, когда он мог с гордостью сказать:

– Я, Влад Воевода, милостью Божьей, господин Валахии…

Исповедь

1453 год

Молдова, окрестности Бакэу

Горькая пыль, летевшая из-под копыт скакуна, зной, холмистая степь, которой не было конца… Почему я нещадно хлестал коня, гнал вперед, страстно желая одного – вновь вернуться под кров того дома? Почему я так торопился?

Еще недавно деловая переписка, встречи с нужными людьми, казались мне важнейшим занятием, но вдруг политические интриги утратили смысл, а проблемы, стоившие бессонных ночей и долгих раздумий, представились пустой тратой времени, по сравнению… Нет, об этом нельзя было даже думать! Хлестнув коня, я заставил его скакать еще быстрее, чтобы, отдавшись сумасшедшей скачке, заглушить полыхавший в душе огонь.

Сирет. Зной забрал силы реки, и она превратилась в маленький ручеек, протекавший по широкому, заросшему травой руслу. Спрыгнув с коня, я подошел к воде, хотел наполнить пригоршни холодной влагой, но вместо этого опустил руки. На миг мне показалось, что река отразила не мое лицо, а глаза Лидии. Я чувствовал, что теряю над собой контроль, схожу с ума, просто не могу жить без этой девушки. Сколько времени прошло с того момента, как я впервые увидел Лидию в яблоневом саду ранним весенним утром? Может быть, целая жизнь…

Тогда мы почти полюбили друг друга. Это было по-детски трогательное, невинное увлечение, игра во влюбленность. Украдкой брошенный взгляд, улыбка, промелькнувшая в уголках губ, незамутненные страстью мысли о понравившейся девушке… Странно, что все это происходило со мной! Не годы, но события взрослят человека, делая его жестче и сильнее. Вскоре после знакомства с Лидией построенный на песке замок безмятежного счастья рухнул, жизнь нанесла удар, излечивший от юношеской влюбленности. Тогда Петр-Арон убил князя Богдана, вынудив нас со Штефаном бежать из княжества. Затем последовало решение идти за помощью к Хуньяди, мое изгнание из Трансильвании – бесконечная вереница событий, вновь приведшая на землю Молдовы. Обстоятельства сложились так, что я нашел приют у боярина Илиаша из Чичеу. Удивительно, но когда я обратился к нему за помощью, то даже не вспомнил о его дочери, – встреча в яблоневом саду была далеким прошлым, почти сном – то ли воспоминанием, то ли мечтой. Юная, хрупкая, как бутон яблони, девочка исчезла из моей жизни, казалось, навсегда. И вдруг пленительная сказка вернулась, я вновь встретил Лидию, – расцветшую, повзрослевшую, желанную. По тому, как девушка посмотрела на меня, стало понятно, – она помнит все. Ее пухлые губы были чуть приоткрыты, словно Лидия хотела сказать то, о чем молчала столько времени, но вместо слов появлялась лишь улыбка и алый румянец, вспыхивавший всякий раз, когда наши взгляды встречались.

Мне хотелось как можно больше времени проводить в обществе юной дочери боярина Илиаша, но понимание того, что мы не созданы друг для друга, вынуждало смирять душевные порывы. Я должен был искать жену в венгерских землях, породниться с кем-то из тамошней знати. Воевода Янош Хуньяди не заточил меня в тюрьму, не придал смерти, а всего лишь изгнал из Трансильвании, и это было добрым знаком, предвещавшим в будущем начало переговоров. Брак с католичкой существенно повышал шансы на благосклонность Хуньяди. А девушка, которую я на свою беду полюбил, никак не вписывалась в эти планы. Она принадлежала к хорошей семье, в другой ситуации могла бы стать княгиней, но при сложившихся обстоятельствах женитьба на православной молдаванке стала бы для меня концом карьеры. Я знал, что никогда не назову Лидию своей женой, как знал и то, что не стану жить с ней во грехе из уважения к самой девушке и к ее отцу, давшему мне приют. Но порочные, мучительно-сладкие сны преследовали меня каждую ночь, в них я делал то, о чем стыдился думать наяву, в них Лидия была моей – полностью, безраздельно. Любовь стала безумием, болезнью, отравой, от которой не существовало противоядия.

Тогда я покинул дом Илиаша и тайно отправился в Валахию для переговоров с недовольными правлением князя Владислава боярами. За два месяца я сумел добиться многого, но душа моя была с той, кого я любил больше жизни. И вот настало время возвращения в Молдову.

Солнце было беспощадным и злым, сумасшедшая скачка отнимала силы, но не могла погасить бушевавший во мне огонь. Кровь вскипала в жилах, разлука доводила до исступления. Мне даже глаза закрывать не требовалось, – я, как наяву, видел мягкие губы Лидии, представлял, как прикасаюсь к ее гладкой коже, глажу ладонями упругие бедра. Только бы встретиться с ней, хотя бы мельком взглянуть друг на друга, перекинуться парой словечек… Если мы будем рядом, огненный вихрь отступит, придет успокоение… Но это был самообман, – на самом деле запретное чувство разгорелось бы еще сильнее, уничтожая на пути все преграды. Навсегда покинуть гостеприимный дом боярина Илиаша, бежать – только так удалось бы разорвать гибельный круг, но я гнал коня вперед, я сходил с ума от любви, я больше не мог ждать…

Лидии не было ни во дворе, ни дома. Я знал, что обычно она наблюдает за приезжими из своей светелки, но сегодня сколько ни смотрел в знакомое оконце, так и не заметил блеска ее глаз. Приветствуя хозяина усадьбы, я сумел изобразить радость на лице, но мрак в душе сгущался все сильнее, и даже само солнце меркло, окутывая все отвратительным серым туманом. В разговоре можно было спросить боярина о том, где находится его младшая дочь, в таком вопросе не было ничего удивительного и странного, но эти слова так и не прозвучали. Мы допоздна просидели за праздничным ужином, который Илиаш устроили в честь моего приезда, но я не чувствовал вкуса вина и еды.

– О чем ты думаешь, Влад? Тебе словно не в радость возвращение. Выпей доброго вина, тебе сразу станет веселее, – хозяин дома подхватил кувшин, плеснул рубиновую жидкость, а потом посмотрел прямо в глаза. – А вот Лидия о тебе часто вспоминала, все выспрашивала, когда приедешь.

– Я… Я не успевал думать о ней, – мне все же удалось выдержать этот взгляд, но, похоже, не получилось подобрать нужных слов. – Да, кстати, почему я не увидел ее сегодня, когда приехал?

– Заметил, значит. Недели две назад Лидия вместе с теткой и кормилицей уехали на богомолье в Нямц. Должны вернуться скоро. О чем она молится, чего просит у Божьей матери? Впрочем, это все девичьи тайны, и нам, Влад, особого дела до них нет.

А во сне я целовал алые губы, прижимал к себе сильное женское тело, хотел, чтобы упоительные мгновения длились вечно…

Пришло утро воскресного дня. Умывшись и переодевшись, я отправился на утреннюю службу, надеясь, что молитва поможет побороть охватившую душу страсть и укажет путь к спасению. Но в храме Господнем меня ждало не просветление, не разговор с Богом, – сверкавшие, словно драгоценные камни глаза вспыхнули в полутьме церкви, и я почувствовал как кровь ударила в голову и раскаленной смолой заструилась по жилам. Накануне Лидия вернулась с богомолья и теперь стояла совсем близко, всего в нескольких шагах от меня! Взгляд скользил мимо икон и останавливался на девушке, чье лицо сияло божественной красотой. Лидия молилась, ее глаза были полуприкрыты, лицо – словно лик прекрасного изваяния – все ее помыслы устремились к Богу, и не мне, грешному, было мечтать о любви сошедшего с небес ангела. Как посмел я представлять эту непорочную девушку своей возлюбленной? Как посмел надеяться на взаимность?! Она была бесконечно далека от меня, она была святой.

Совпадение или искусно просчитанный ход, но когда служба закончилась, и прихожане начали выходить из храма, Лидия на мгновение оказалась рядом со мной, ее узкая ладошка скользнула по моей руке, и, о чудо – я ощутил в ладони свернутый трубочкой листок бумаги. Мой ангел ушел прочь, спокойный и невозмутимый. Глядя на кроткое лицо девушки, никто бы не догадался, какие чувства и мысли переполняли ее душу. Во время церковной службы Лидия казалась посланницей неба, но неужели в эти мгновения она думала о том же, что и я? Значит, сердце не обмануло, – Лидия сгорала в том же огне, Лидия любила меня.

Выбравшись из толпы празднично одетых людей, я поспешно развернул листок, – там было несколько строчек, написанных нетвердым детским почерком, несколько строчек, открывавших ворота в рай… Мой ангел назначил мне тайное свидание после захода солнца!

День прошел как во сне, и вот, наконец, солнечный диск коснулся горизонта. Душу охватило недоброе предчувствие. Сколько раз мне доводилось ходить на свидания, наслаждаться сладкими поцелуями и жаркими объятьями! Многие девушки познали мою любовь, и, укладывая их на простыни или в густую траву, я не испытывал ни сомнений, ни угрызений совести. В тот миг мы просто любили друг друга, а потом расставались, часто навсегда. То был грех, но кто не грешил так в подлунном мире, когда женщины прекрасны и желанны, а жизнь скоротечна и непредсказуема? Почему же, собираясь на свидание с Лидией, я не мог избавиться от дурных предчувствий? Перед мысленным взором представала девочка в яблоневом саду – чистая, непорочная, похожая на ангела, но потом светлый образ затмевали картины из моих грешных снов, и мне начинало казаться, что дьявол сыграл с нами злую шутку, и дорога, усыпанная лепестками яблони, приведет нас прямо в ад.

Эта ночь была создана для любви – жаркая летняя ночь, когда от сладкого аромата цветущих трав начинает кружиться голова, а звезды кажутся сияющими глазами возлюбленной… Но я не знал, что эта ночь принесет нам, не знал, каким окажется рассвет.

– Влад…

Ночь была жаркой, но ту, что вышла из-за деревьев и окликнула меня по имени, с головы до ног окутывал темный плащ, похожий на монашеское одеяние.

– Лидия!

– Ты пришел. Я так боялась, что ты не придешь.

– Разве такое могло случиться? Ты же позвала меня.

Она стояла рядом, но между нами будто выросла невидимая стена, не позволявшая сделать еще один, главный шаг.

– Я очень плохо поступила, позвав тебя сюда. Но дома всегда многолюдно, а мне хотелось поговорить с тобой наедине. Ведь в этом нет ничего грешного?

– Нет. Конечно. К тому же днем слишком жаркая погода для прогулок.

– Да. Звезды такие большие и цикады… Тебе нравится как поют цикады, Влад?

Каждое слово Лидии вгоняло в жар. В какой-то момент я отчетливо понял, что слишком сильно люблю эту девушку, чтобы предать ее. Она верила мне, и я не в силах был пойти на обман. Я не мог дать Лидии того, чего она была достойна, не мог связать наши жизни до гробовой доски, а потому не имел права наслаждаться ее телом.

– Я думаю, нам пора возвращаться домой, Лидия. Здесь сыро, ты можешь замерзнуть.

– Да, ты прав. Пусть цикады поют для других.

У нее была плавная и гордая походка. Лидия шла вперед, закутавшись в бесформенный плащ, под плотной тканью угадывались крутые бедра, ритмично покачивавшиеся в такт ее шагам. Такой она приходила в моих снах, и в этих сладких запретных грезах мои руки скользили по гладкой коже, все сильнее сжимая упругое тело. Алые полураскрытые губы ждали поцелуя, ее грудь лежала в моих ладонях. Что если сегодняшняя ночь тоже была сном, в котором дозволялись любые сумасбродства? А если даже и не сном, можно ли было противиться судьбе, отказываться от того сумасшедшего, всепоглощающего счастья, которое выпало на нашу долю?

– Лидия…

– Да? – она обернулась, и хотя темнота скрывала ее лицо, я увидел или представил нежные губы, по-детски округлые щеки, полыхавшие румянцем.

– Подожди, не уходи.

Когда мои ладони накрыли плечи девушки, она вздрогнула, напряглась от прикосновения, но не стала отстраняться, подняла голову, и в ее глазах блеснуло отражение звезд:

– Да, Влад. Я хочу этого.

Ее тело оказалось легким, как пушинка, и горячим, как огонь. Я подхватил на руки и понес свое сокровище, подальше от людских глаз, в темноту рощи, которая могла стать земным раем. Деревья расступились, маленькая поляна была залита волшебным светом луны, цветы, названия которых я не знал, казались упавшими на землю звездами. Я осторожно положил Лидию на траву, развязал завязки плаща, расправив его и лег рядом. Девушка не двигалась. Она закрыла глаза, словно спала, и только пульсировавшая жилка на шее выдавала, как быстро бьется ее сердце.

– Влад… я этого хочу… хочу… – чуть слышно прошептала она. – Так должно быть.

Ладонь легла на ее грудь, под тонкой тканью платья ощутила горячую плоть, заскользила все ниже, ощупывая каждый изгиб и выпуклость тела. Я приподнял Лидию, стягивая с нее платье, она не сопротивлялась, – податливая и лишенная воли. Прекрасное тело засеребрилось в лунном свете, я покрывал его поцелуями, но моя возлюбленная никак не могла избавиться от оцепенения, – стыдливость и страх сковывали ее невидимыми цепями.

– Не бойся, Лидия. Не бойся, – шептал я, пытаясь своими ласками освободить не смевшие вырваться наружу эмоции.

Гибкая рука робко обхватила мою шею:

– Влад… Я люблю тебя, Влад…

Девушка больше не могла сдерживать чувств. Неумело – ведь Лидия впервые в жизни отдавалась любви – она ласкала меня, осыпая поцелуями и шепча бессвязные слова. Оковы стыда упали, наши тела сплетались в жарких объятиях, стремясь слиться воедино, время исчезло…

Приближался рассвет. Об этом напомнил утренний холодок, коснувшийся наших тел. Я прижал к себе Лидию, плотнее укрыл полой плаща, на котором мы лежали. Я ощущал, как бьется сердце девушки, чувствовал ее дыхание, но не счастье, а опустошенность были в моей душе и понимание того, что случилось непоправимое. Плохое ли? Хорошее ли? Но – непоправимое…

– Влад! Почему ты молчишь? Я не понравилась тебе? Все получилось не так, как надо?

Я поцеловал ее, начал шептать ласковые слова. Пустые речи успокоили Лидию, дали уверенность и счастье. А потом, словно нарушив обет молчания, она заговорила сбивчиво и торопливо. Прижав мою голову к груди, Лидия говорила, говорила, делясь самыми сокровенными мыслями, которые столько времени скрывала ото всех, как главную тайну своей жизни.

– Знаешь, Влад, я полюбила тебя с самой первой встречи. Помнишь ее? В саду, весной… Говорят, что любви с первого взгляда не бывает, но это не так. Бывает – с первого взгляда и на всю жизнь. Я поняла, что не смогу жить без тебя, ведь ты завладел моим сердцем. Ты часто снился мне, я все время представляла твое лицо. Ни у кого нет таких красивых глаз, как у тебя… в них можно утонуть… А твои кудри… Я грезила, как притрагиваюсь к ним… И больше всего хотела прижаться щекой к твоим волосам – сама не знаю почему. Я все время повторяла твое имя – оно такое красивое, самое красивое на свете. «Как счастлива будет та, которой ты подаришь любовь», – думала я. Неужели мне выпало это счастье?! Поверить невозможно… Влад, вдруг все, что теперь с нами происходит, происходит во сне? Скоро настанет утро, я открою глаза и увижу, что лежу в своей постели – одна, в холодной пустой постели. Знаешь, почему мы с тетушкой поехали на богомолье? Я молилась перед иконой Божьей матери, просила ее указать мне верный путь. Богородица помогла – когда я вышла из храма, то ясно-ясно поняла, что у меня только два пути: или я буду с тобой, или уйду в монастырь. Даже если бы ты никогда не взглянул на меня, я знала, что принадлежу только тебе, и никогда ни один мужчина не дотронется до моего тела. И тогда я решила, что я напишу письмо, и если ты не ответишь – уйду в монастырь. Бог смилостивился надо мной, он помог нам быть вместе. У меня такое чувство… Не знаю, как его назвать… Будто я вновь родилась, стала другой, будто свет увидела и вышла из мрака. Ты дал мне новую жизнь, Влад, и теперь я принадлежу только тебе. До могилы… Вечно…

Я почти не слушал Лидию. На душе было горько. Маленькая, доверчивая, верившая в меня, как в бога, она принесла себя в жертву, а я предал ее. Она даже не заводила речи о замужестве, не пыталась выцарапать для себя хоть какую-то выгоду из случившегося. Лидия просто хотела быть со мной, любила меня, и это было для нее высшей наградой.

Я смотрел в небо, на огромные звезды, которые тихо угасали в утреннем свете. Звезды видели много влюбленных, но никогда не раскрывали их тайн. Мы убиваем, стремимся к власти, отстаивая свои права, мы тонем в тщеславии и корысти. Гордыня – главное чувство, что правит миром. Но так ли необходимо все это? Из мрака восставали любимые лица: отца, Мирчи, Раду, Богдана, Штефана… Почти все, кто был мне дорог, погибли в борьбе за власть, призрачную власть, на самом деле оборачивавшуюся смертельной ловушкой. Вступая в борьбу за трон, я обрекал себя на жизнь среди вероломных политиков, каждый из которых мог вонзить нож в спину, я погружался в трясину лжи, я должен был сам предавать и идти против совести. Ради чего? Неужели только из-за неуемной гордыни, затмевавшей разум?

Я видел тонкие изящные руки Лидии, ее прекрасную грудь, мне не надо было поднимать головы, чтобы увидеть ее лицо, ибо я и так знал, что оно сияет любовью. Истинные, незамутненные чувства, не отравленные ядом гордыни и жажды власти. Я любил Лидию, а она меня. Так зачем было желать большего, если мы и так имели все?

– Ты пойдешь за меня замуж, Лидия?

Слова сорвались с губ легко и сразу принесли успокоение. Я не имел права обманывать любимую и бесчестно поступать с ее отцом. Теперь, когда мы были близки с Лидией, выбора просто не существовало. Ведь как бы не повлиял брак на мою дальнейшую карьеру, он был неизбежен. Но цель того стоила, – Лидия была для меня важнее валашского престола.

– Ты станешь моей женой, Лидия? – повторил я.

– Да, Влад! Да! Да! – она счастливо засмеялась и прижала меня к своей груди. – Да!

Солнце давно взошло, но мы и не собирались скрываться в темноте, прятаться от всех, словно преступники. Это был наш день, и мы наслаждались любовью среди белых цветов, названия которых я не знал.

Молдова, окрестности Сучавы

Беда приближалась. Наверное, все понимали неотвратимость катастрофы, но никто не смел признать неизбежное. Это был нехороший год, сумма обозначающих его чисел складывалась в «13», что считалось дурным предзнаменованием, но даже те, кто не верил в нумерологию, жили с предчувствием страшной беды, нависшей над миром как Дамоклов меч. Может быть, именно из-за этой нервозной атмосферы откладывалась и откладывалась наша свадьба с Лидией. Мы жили как муж с женой, все знали о предстоящем браке, но всякий раз находился повод, чтобы отложить венчание. Я был почти счастлив с Лидией, однако неустроенность собственного положения не давала в полной мере наслаждаться тихими семейными радостями. Не знаю, как бы сложилась наша дальнейшая судьба, если бы не тот знойный день середины лета…

Катастрофа произошла 29 мая 1453 года, но до Молдовы черные вести дошли несколько позже. Пал Константинополь. После долгого кровопролитного штурма армия Мехмеда Завоевателя ворвалась в город, придав его огню и разграблению. В битве у стен пал последний византийский император Константин[21], захватив с собой в могилу несколько десятков врагов. После гибели голову Константина пронзили копьем, выставив для всеобщего обозрения на площади. Церкви Константинополя были разграблены и превращены в мечети, священники убиты. Произошло то, что мог предвидеть любой здравомыслящий политик, но не могли принять сердца православных христиан.

Чудовищное известие застало меня в столице, где я находился по просьбе боярина Илиаша. Долгая тяжба с соседом из-за спорного клочка земли требовала вмешательства высшей судебной власти, и я должен был передать жалобу боярина князю Петру-Арону. Сам Илиаш плохо себя чувствовал, а потому поручил дела своему «дорогому зятю», как он частенько величал меня в последнее время.

Миссия была выполнена, я готовился к отъезду, и вдруг, как гром с ясного неба, на всех нас обрушилось известие о гибели Константинополя. Ночь прошла без сна. Я не мог спать и не мог молиться, – только движение, беспрестанная, бессмысленная ходьба из угла в угол давала, если не успокоение, то хотя бы видимость спокойствия. Стены давили, помещение казалось тесным и лишенным воздуха. Хлопнув дверью, я вышел на улицу.

Я никогда не был в Константинополе, но этот город жил в моем сердце. Центр мира, святое место, где сам Бог говорил с императорами, сообщая им свою волю, представлялся мне окруженным золотым лучезарным нимбом. Говорили, что в ночь перед штурмом Богородица явилась императору Константину и забрала свою чудотворную икону. Святой город лишился божественного покровительства, Господь не услышал молитв своих рабов, несокрушимый святой город, святость которого защищала лучше, чем оружие, пал, неверные осквернили святыни, а небо молчало.

Небо… Я поднял голову, глядя на светлый, подернутый легкими облаками небосвод. Где-то там, невидимый нами, но видящий всех, находился Бог. Почему он отвернулся от святого города, от православных? Был ли это Божий гнев, наказание за наши грехи, или просто Бог оказался бессилен, не сумел защитить тех, кто верил в него? Эта мысль была, как предательский песчаный склон под ногами – песок осыпается, осыпается, и уже невозможно удержаться на краю, ты катишься вниз, на острые камни, которые несут смерть. Никогда мне не было страшно так, как в тот день. Мир рухнул, и хотя внешне он еще оставался прежним, но переродился изнутри, став чужим. Я не знал, во что верить и кому молиться. Над головой расстилалось небо – огромное пустое небо.

Звон колоколов – как глас вопиющего в пустыне. Они взывали к пустоте, Бог не слышал их. На улицах было многолюдно. Страшное известие затрагивало всех, и теперь люди бесцельно бродили по городу, говорили все разом, не слушая друг друга, ибо знали, что услышат в ответ.

– Покайтесь! Час Страшного суда грядет! Бог прогневался на нас за наши грехи! Молитесь, молитесь, православные! – бродячий монах в пропыленной рясе стоял на паперти церкви, воздев руки к небу. – Антихрист пришел в наш мир! Грешникам нет спасения!

Толпившиеся возле монаха бабы крестились, мужчины опускали глаза. Но никакие слова, никакие пророчества не могли уже усилить царившее в душах людских смятение.

– А ты покаялся в своих грехах? – сухие пальцы монаха вцепились в мое запястье.

Я не успел ответить, – монах двинулся дальше, обращаясь с одним и тем же вопросом ко всем, кто встречался на его пути. Он ушел, растворившись в толпе, но в памяти отпечатались его глаза, горевшие фанатичным огнем веры.

То, что случилось, было гневом Божьим, наказанием за грехи, – и за мои грехи, в том числе. Я не был простым смертным, на моем челе лежала печать власти, я, потомок князя Басараба, был рожден для того, чтобы повелевать людьми, быть пастырем своего народа. Но я отрекся от предначертанного свыше, променял судьбу князя на женщину и любовь. Если бы я и все, кто обладал силой, позабыв о распрях, встали на защиту святого города, Господь оказался бы на нашей стороне. Мы все…

Надо было срочно возвращаться домой, покончить с навязанными Илиашем суетными житейскими проблемами и заняться, наконец, своими делами. Я словно проснулся, сбросил любовный дурман, превращающий человека в жалкое, лишенное разума существо, снова был готов к борьбе и жертвам.

Сучава осталась позади. Конь скакал очень быстро, но казалось, что он не приближает, а отдаляет конец пути. Я резко натянул поводья, остановился, спрыгнул на землю и зашагал по пыльной выжженной солнцем земле, направляясь к покрытым синеватой дымкой холмам на горизонте. Они напоминали лежавшие на земле грозовые облака – темные и тяжелые. Вокруг не было ни души. Люди тянулись к людям, чтобы вместе переживать общее горе, и здесь, за городской чертой, не осталось, наверное, никого, только орел парил в посеревшем, блеклом от зноя небе.

Прохладный ветерок ударил в лицо, растрепал волосы. Это было странно, необъяснимо, и душа затрепетала от предчувствия неведомого. В какой-то миг я увидел себя со стороны, – крошечную фигурку на фоне поблекшей, мертвой от зноя травы. Ветер яростно ударил в лицо, хотя вокруг не шевельнулось ни былинки. Краски стали ярче, трава заблестела изумрудом, небо – бирюзой. В небе вспыхнула звезда, она разгоралась все сильнее, затмила солнце, но я почему-то мог смотреть на этот неземной свет, не отводя глаз, зная, что сияние не ослепит меня. Испытывая благоговейный трепет, я опустился на колени в изумрудную траву, расцвеченную невиданной красоты цветами.

Звезда превратилась в столб белого огня, упершегося в землю. Свечение стало чуть слабее, и в потоке света можно было различить сверкающий крест… нет… меч, похожий на крест. Поднявшись с колен, я сделал несколько шагов по направлению к лучезарному клинку. Сделал, потому что чувствовал – это моя судьба.

– Возьми меч, Влад, и освободи святой град Константина!

Божественный глас звучал во мне, он пронизывал весь мир, он исходил отовсюду. Повинуясь воле Господа, я подошел к божественному мечу, взял за рукоять и попытался выдернуть из рыхлой, рассыпавшейся в прах земли. Попытался, но не смог. Святой меч оставался на своем месте, даже не шелохнулся. В душе всколыхнулись отчаянье и злость. Я должен был взять этот меч, но оказался слишком слаб, слишком ничтожен для великой миссии.

– Господи, что мне делать? Как поднять этот меч?!

Сияние померкло, божественное видение исчезло, однако свет остался в сердце, а вместе с ним и понимание сути явившегося мне откровения. Я не смог поднять карающий меч не потому, что это был чужой жребий, нет – Господь избрал меня, своего грешного раба, но для исполнения его священной воли мне следовало пройти весь путь до вершины власти, объединить вокруг себя множество людей и лишь затем повести их на великую битву.

1454 год

Молдова, окрестности Бакэу

Дубовые двери надежно заглушали звуки. Я не слышал стонов Лидии, но тишина и видимость спокойствия вгоняли в незаметную для постороннего глаза панику, когда под маской равнодушия сердце заходилось от дурных предчувствий. Память перенесла в детство, в тот роковой день, когда рожала мать Раду. Все мы, трое сыновей Влада Дракула – Мирча, я и Раду с нетерпением дожидались того дня, когда у нас появится маленький братишка или сестренка. Да только вместо новой жизни пришла смерть, забравшая и малышку, и саму Анну. Тогда я почувствовал себя сиротой. Эта женщина не была мне родной матерью, но она любила нас с Мирчей так же, как своего сына. Та безвременная смерть стала первой осознанной утратой в моей жизни. А ныне я боялся потерять Лидию.

Вспотевшая ладонь все сильнее сжимала кольцо, – мой первый подарок любимой женщине. Теперь, когда над ее жизнью нависла угроза, я горько сожалел о том, что уделял Лидии слишком мало внимания, не дарил красивых безделушек, не говорил ласковых слов… Ребенок, зачатый в первую ночь любви, по роковому стечению обстоятельств оказавшуюся ночью гибели Константинополя, мальчик, который должен был стать моим первенцем, так и не появился на свет. Вина за это несчастье частично лежала и на мне. После явившегося под Сучавой божественного видения я много времени стал проводить в разъездах, стремясь заручиться поддержкой влиятельных господ, и почти не обращал внимания на Лидию. О свадьбе речь больше не заходила. Бедняжка тяжело переживала происходящее, но у меня не нашлось даже мгновения, чтобы утешить ее. Я так был занят политикой, что даже не заметил беременности любимой женщины. Это мне стало известно лишь в начале осени пятьдесят третьего после того, как она потеряла ребенка. С той поры минул год, Лидия вновь забеременела, и вот пришел срок, когда на свет должен был появиться мой наследник.

По дому сновали незнакомые женщины – повитухи, знахарки. Их лица были озабочены и строги, – роды затянулись, над жизнью Лидии нависла опасность. За окном тихо кружились снежинки. Они напоминали белые цветы, что стали брачным ложем в ту первую, изменившую наши жизни ночь… Заснеженный двор за окном, пробежавшая по первому снегу собачонка… Покой, тишина. Мир жил обычной жизнью, и никому не было дела до того, что где-то страдала и боролась за свою жизнь и за жизнь ребенка женщина. Снежинки завораживали, околдовывали, навевали странное оцепенение, и я не сразу понял, что это обращаются ко мне, сообщая важную новость.

– …мальчик… сын родился.

– А Лидия, что с ней?

Но слова произносились слишком медленно, а я торопился, хотел увидеть все сам и потому, отстранив женщину, побежал в комнату, где лежала молодая мать. Лицо Лидии было измученным, но счастливым. Я шагнул к ней, она слабым жестом, чуть приподняв руку, указала в сторону. Откуда-то вышла повитуха, державшая в руках крошечный сверток.

– Это наш сын, Влад, твой и мой… – донесся слабый, как шорох листвы голос Лидии.

Я смотрел на существо с красным сморщенным личиком и не мог разобраться в чувствах, овладевших мною. Удивление? Ощущение нереальности? Не знаю… Это был мой сын, продолжение моего рода, плоть от плоти моей, человек, который должен был, спустя годы, унаследовать трон воеводы Басараба. Сверток, принятый из рук повитухи, был почти невесомым, но я боялся уронить его, почувствовав себя неловким и неуклюжим.

Какая судьба ждала этого ребенка? Я вглядывался в лицо мальчика, силясь представить его будущее. Во многом оно зависело от меня. Я должен был защитить своего малыша, как и других валашских детей, дать им надежду на завтрашний день. Мой долг и священная обязанность состояли в том, чтобы каждая мать, нянчившая сына, была уверена – ее ребенка не заберут силой в Турцию, чтобы она знала – у малыша есть право на жизнь, и он не погибнет в кровавой резне очередного османского набега. Земля истекала кровью, страдания были невыносимы, у власти стояли люди, заботившиеся только о своих корыстных интересах, люди без веры и совести. Я должен был изменить этот мир, сделать его лучше, справедливее…

– Влад, о чем ты думаешь?

– О нашем сыне.

– Я тоже думаю о нем, нам надо поговорить.

Малыша забрала повитуха, нас оставили одних. Я сел на край кровати, взял ослабевшую руку Лидии. Она слабо улыбнулась, но глаза ее были печальными и чужими.

– Влад, я ни о чем не жалею, я сама избрала свою судьбу и счастлива, что связала ее с тобой. Мне все равно, что подумают обо мне люди, но теперь на Земле есть он – твой сын, наследник. О нем скажут, что князь прижил его с какой-то девкой, ему будет намного труднее достичь власти, нежели законному сыну воеводы.

Каждое слово было кинжалом, входящим в живую плоть. Каждое слово Лидии звучало приговором человеку, не выполнившему свое обещание. Она говорила о том, о чем думал и я сам, – у мальчика, которому я пока не дал имя, должна была сложиться нормальная жизнь.

– Лидия, ты мне жена перед Богом, я не забыл своих обещаний. Наш брак благословит церковь, дай мне еще немного времени, чтобы решить все проблемы.

– Я так этого жду. Бог должен скрепить наш союз, иначе он не кончится добром. Нельзя жить во грехе, Влад. Иногда мне становится так страшно, и я чувствую, что дьявол ходит где-то рядом. Он следит за нами и смеется. Святой крест спасет нас, это очень, очень важно, ведь теперь нас трое…

– Послушай меня, Лидия. Просто так власть никому не достается. Ее надо завоевывать, а это сложно. Я знаю, что ты сильно переживала, когда сразу после того… – я помедлил, подбирая слова, – после того, как мы стали мужем и женой, мне пришлось уехать. Я покинул тебя не потому, что разочаровался, просто… Политика не женское дело, Лидия. Женская доля – ждать, верить, любить… Никогда не забуду, что во время той моей поездки ты потеряла ребенка. Поверь, для меня это такая же душевная рана, как и для тебя. И хороший урок. Я отложил все дела, остался здесь, дожидаясь рождения малыша. Слава Богу, все страшное уже позади! Теперь, когда ты разрешилась от бремени, мне снова придется много ездить, возможно, нам предстоит длительная разлука, мы расстанемся на несколько месяцев или даже больше. Но ты должна ждать, ждать и верить. Я вернусь к тебе князем Валахии, и тогда ты станешь моей законной женой, княгиней, а наш сын – наследником престола. Так и будет. Все сокровища мира должны были бы лежать у твоих ног, но пока прими в дар это кольцо, Лидия. Пусть оно станет залогом счастливого будущего, нашей новой, не омраченной обидами жизни. Пока я буду в отъезде, пусть это колечко присматривает за тобой, моя княгиня, и защищает от душевной хандры. Дай-ка твою руку… Чувствуешь, какое кольцо горячее? Я все время сжимал его в ладони и молился за тебя.

Кольцо оказалось великоватым и едва не соскользнуло с изящной нежной ручки. Лидия печально улыбнулась:

– Спасибо. Все равно жаль, что ты уезжаешь. У тебя такие красивые глаза, Влад… Не видеть их долго – трудное испытание. Но я буду смотреть на нашего сына и угадывать в его лице твои черты. Ты дал мне столько счастья, Влад! Почему же мне так страшно, почему хочется плакать?

– Просто ты устала и замерзла. Я прикажу, чтобы в комнате лучше топили. Все будет хорошо, Лидия, поверь. Я уеду после того, как мальчика окрестят. Так спокойнее. Не бойся ничего, Бог нас защитит.

Я получше накрыл ее одеялом, опустился перед ложем на колени, чтобы поцеловать. От Лидии исходило тепло, я чувствовал биение ее сердца, я хотел остаться, держа ее в объятиях и убаюкивая, но такая трата времени была непозволительна. Еще раз поцеловав Лидию, я вышел из комнаты.

1455 год

Трансильвания, Хунедоара

– Ты приехал вовремя, наступают другие времена, и у трансильванского воеводы дела обстоят не лучшим образом. Много титулов, много земель, много власти, много денег, а значит, – очень много врагов. Его всегда ненавидели, разница в том, что теперь он постарел, и, следовательно, у своры появился шанс порвать глотку матерому, но уже теряющему силу волку. Перестав быть регентом при Ласло V[22], Хуньяди во многом утратил свое влияние в королевстве.

Штефан аккуратно разлил по кружкам вино, прервал рассуждения, предложив снова выпить за нашу встречу. За годы, что мы не виделись, он возмужал, раздался в плечах и больше не походил на того мальчика, с которым я расстался здесь, в Трансильвании, вскоре после убийства его отца. Внешне Штефан изменился, полюбил добрую выпивку, не пропускал ни одной встречавшейся на его пути красотки, и производил впечатление легкомысленного весельчака. Впрочем, его открытость была обманчива. Мы встретились в маленьком трактире на окраине Хунедоары, чтобы неторопливо обсудить волновавшие нас проблемы и просто поговорить после долгой разлуки. Чем больше Штефан пил, тем серьезнее становился и уже не обращал внимания на дородную трактирщицу, которую прежде успел пару раз шлепнуть по заду, наградив непристойными комплиментами. Под маской весельчака и гуляки скрывался не по годам серьезный человек, хорошо знавший то, чего он хочет добиться в жизни.

– Хуньяди больше не доверяет воеводе Владиславу. После битвы на Косовом поле, когда валашский князь бросил своего благодетеля на произвол судьбы и с остатками венгерской армии ринулся вышибать тебя с престола, между ними словно черная кошка пробежала. Хуньяди ничего не забывает. Он может улыбаться и говорить хорошие слова, но это пустое. Не верь ему, Влад! Слышишь, никогда не верь!

– Спасибо за совет. Я почти никому не верю в этом мире. Только нескольким людям. Один из них ты, Штефан.

У него были длинные светлые локоны и лучистые глаза. Раду сейчас, наверное, выглядел так же. Эти двое были слишком похожи друг на друга и, увидев после долгой разлуки сына князя Богдана, мне вновь, как когда-то в Сучаве, представилось, что я общаюсь с Раду. Я смотрел на Штефана, слушал его речи, но невольно вспоминал своего оставшегося на чужбине братишку. Мой брат, мой самый близкий, любимый человек, был жив, но для меня он словно умер, а что еще хуже – стал врагом.

– Тебе не нравится вино, Влад? Или не рад нашей встрече?

– Не люблю воспоминаний. Они пьянят, как отравленное зелье колдуньи.

– Знаешь, Влад, я познакомлю тебя кое с кем. Уж она-то точно сумеет развеселить любого. Горячая штучка! Но сначала позволь завершить рассказ. Итак, Хуньяди давно имел зуб на князя Владислава, а тут новые неприятности… Правитель Венгрии забирает себе все, что увидит, и потому решил расширить свои владения за счет Амлаша и Фэгэраша, кои Владислав считает своими.

– Это валашские земли.

– Не вздумай говорить об этом Хуньяди! Он считает, что весь мир принадлежит только ему, – Штефан снова налил вина, отпил несколько глотков. – Как бы то ни было, из-за разногласий с Владиславом отношения между Валахией и Трансиль-ванией обострились. Хуньяди больше не верит валашскому князю и очень обеспокоен положением на южной границе своего королевства.

– Османы?

– После взятия Константинополя Мехмед Завоеватель видит себя и на святом Римском престоле. Рим – последний оплот христианства, нравится нам это или нет. Рано или поздно султан двинется к своей заветной цели, и разбираться с ними придется Хуньяди, а он может рассчитывать только на себя. В Буде его поддерживают на словах, Валахия, скорее всего, переметнется к Порте.

– И ему нужны новые союзники?

– Да.

– Так я и полагал. Потому-то трансильванский воевода стал намного сговорчивее. Переговоры длились не один месяц, но мне удалось добиться аудиенции. Завтра меня ждут в замке Корвинешть.

– Поздравляю! В прошлый раз попытка знакомства с Хуньяди едва не закончилось для тебя тюрьмой. Но, если серьезно, Влад, будь очень осторожен. Живя здесь, я успел получить представление, что за человек воевода Янош. За все, что он сделает для тебя, придется платить очень высокую цену.

– Я знаю, Штефан. Но у меня нет выбора.

– Кстати, о замке. История этого грандиозного сооружения довольно любопытна и может многое рассказать о нравах его владельца. Слышал ее?

– Немного.

– Эй, красотка, плесни нам еще вина! Мы с моим братом не виделись тысячу лет! – Штефан подмигнул трактирщице, а потом вновь обратился ко мне: – Так, вот, о родовом гнездышке Ворона… Землю и маленькую постройку на ней за службу Сигизмунду получил отец Хуньяди, влах по национальности, родившийся в какой-то глухой дыре в низовьях Дуная. Он сделал недурную карьеру при дворе императора, а его сын многократно превзошел успехи отца. Особенно хорошо дела у Яноша пошли тогда, когда он ухитрился взять в жены девицу из влиятельного рода Силади. Она оказалась почти на двадцать лет моложе жениха! Представляешь? Возможно, потому, что Элизабет трудно назвать красавицей, ее родители и согласились на неравный брак с выскочкой-простолюдином. Но выиграли от него все, уж это точно! Удачные военные походы умножали богатства семьи, Хуньяди присваивал все новые и новые земли, а замок Корвинешть стал любимой игрушкой Элизабет, которую она расширяет и украшает, не жалея денег. Видел бы ты эти хоромы! Там такая роскошь!

– Скоро увижу.

– Нам надо выпить за удачу, брат. Она тебе, ох, как понадобится, – лицо Штефана сделалось серьезным.

– Да, выпьем. От этой встречи зависит будущее.

– Будь осторожен, – снова предупредил он, а потом, рассмеявшись, поманил к нашему столу пышнотелую трактирщицу, шествовавшую по закопченному залу с большим кувшином вина.

Трансильвания, замок Корвинешть

Рассвет застал в дороге. Родовое владение семьи Хуньяди находилось неподалеку от города, в одном из трактиров которого мы со Штефаном провели бессонную ночь. Простившись с названым братом, я отправился в путь. Заблудиться или проехать мимо замка было невозможно – островерхие деревянные крыши его башен виднелись издалека, четко вырисовываясь на фоне неба. Я пришпорил коня, обогнул группу шагавших по дороге крестьян, направляясь к окруженной рвом громаде замка. Копыта процокали по деревянному настилу моста. Ворота недавно отворили, возле них толпились простолюдины и военные. Меня ждали. Молодой офицер любезно поздоровался и предложил следовать за ним. Мы вошли во внутренний двор замка.

Штефан оказался прав – «гнездо Ворона» изумляло своей роскошью. Яркие росписи стен радовали глаз, витражи сияли всеми цветами радуги, а галереи казались бесконечными. Замок намного превосходил размерами дворцы валашских и молдавских князей, все в нем не напоминало – кричало о богатстве и влиятельности его владельца.

Несмотря на то, что в зале, куда меня отвели, было много прорубленных в толстых стенах окон, высокое помещение тонуло в полумраке, а потому я не сразу заметил восседавшего в дальнем его конце могущественного Яноша Хуньяди – некоронованного правителя Венгерского королевства, обладателя несметных сокровищ и самой сильной армии на Балканах.

Я почтительно приветствовал его. Аудиенция началась. В моей душе происходило нечто странное, словно сознание раздвоилось. Один Влад вел светскую беседу, демонстрируя образованность и учтивость, второй же был расстроен, подавлен, не находил себе места от терзаний совести. Трансильванский воевода был убийцей моего отца и брата, долг крови взывал к мести, но я не чувствовал ненависти к Хуньяди, и это пугало.

Янош, тем временем, поднялся со своего кресла, прошествовал к окну, сделав знак следовать за собой. Мы сели друг напротив друга на двух покрытых коврами скамьях, и здесь, при свете дня, я впервые смог рассмотреть лицо человека, от которого зависела и моя прошлая, и моя будущая жизнь. Белые волосы, потемневшая в многочисленных походах кожа, крепкая, мускулистая фигура, и молодые, очень живые, проницательные глаза. Он был стар, но все еще полон сил и честолюбивых планов, он обладал большой властью над людьми, и мне было очень трудно не покориться ему… Или я уже стал игрушкой Хуньяди, и то, что я здесь находился, – стало самой страшной, роковой ошибкой моей жизни?

– Итак, Ладислаус, ты хочешь взойти на валашский трон с моей помощью. Я солдат, я привык говорить без дипломатических ухищрений. Поэтому спрашиваю прямо: что я получу взамен за оказанную мною поддержку?

– Валахия станет верным вассалом Венгерского королевства и будет защищать ее границы.

– На словах неплохо, но мне нужны гарантии более надежные, нежели честное слово и ясный взгляд. Я хочу видеть на троне Валахии человека, всецело преданного мне и моей семье. Человека, который не предаст и не переметнется на сторону врага. Почему я должен тебе верить? Твой отец многократно обманывал меня, предавал, переходя на сторону султана. Ты должен ненавидеть меня из-за тех разногласий, что возникли между нашими семьями. Однажды ты уже пытался захватить власть в княжестве с помощью Порты, – скажи, почему я должен тратить свое время, разговаривая с тобой? Чем ты лучше других претендентов на престол? Докажи свое превосходство.

– У меня нет таких гарантий, милостивый государь, и я не знаю, каким путем мне следует доказывать свою преданность венгерской короне. Мне не достает мудрости, чтобы ответить на этот вопрос, и я прошу твое высочество подсказать на него ответ.

Он смотрел мне в лицо долго, не мигая, и я опустил глаза, зная, что так должен поступить.

– В Валахии не любят католиков, Ладислаус. А у нас не доверяют приверженцам православной веры. Можно предположить, что исповедующий католичество князь Валахии скорее найдет поддержку здесь, нежели на своей земле. При таком положении дел, он станет верным вассалом Венгрии, которая всегда защитит единоверца в трудной ситуации. Что ты думаешь по поводу такого предложения, Ладислаус? Это понадежнее пустых слов.

Я понимал, что Хуньяди ждет ответа немедленно. «Чтобы поднять божественный меч, нужна сила, чтобы изменить мир к лучшему, нужна власть. Однажды церкви готовы были объединиться перед общей угрозой, и если бы это произошло, град Константина и сейчас оставался бы центром мира…» – так думал один Влад – тот, что умел находить ответы на витиеватые вопросы и лгать, глядя в глаза собеседнику. Вторая половинка души оказалась честнее, сознавая, – уж если человек пришел к убийце отца за помощью, то должен выполнять все его требования.

– Так что же ты медлишь, Влад? Мне хочется услышать ответ на вопрос и понять, зря или нет я потратил на тебя время.

Свет пробивался сквозь цветные стеклышки, разноцветные пятна скользили по волевому лицу Хуньяди. Он улыбался, но эта улыбка только подчеркивала серьезное выражение глаз.

– Я готов отречься от православной веры и перейти в католичество, твое высочество.

– Правильный ответ, молодой человек. Я верю, что твой меч сослужит мне хорошую службу. Поступим так – при первой же возможности я представлю тебя королю как моего кандидата на валашский престол, потом мы найдем способ сместить князя Владислава. А пока тебе надо определиться на службу. Должность, которую прежде занимал твой отец, как раз по тебе. С этого дня, Влад, ты – командующий пограничными войсками в Трансильвании. Скоро придет время жестоких битв, и я верю, что смогу положиться на тебя.

Формальные слова благодарности и странное облегчение, – как если бы человек, отчаянно цеплявшийся за скалу, разжал пальцы и после мучительной боли ощутил свободу полета… Надолго ли? Аудиенция была окончена, Хуньяди направился к выходу из зала, но на пороге резко остановился:

– Ты ведь еще не успел жениться, Ладислаус?

Отрицание слишком легко сорвалось с губ. Похоже, я с самого начала ждал этого вопроса и знал каким будет ответ.

– Нет? Отлично. Когда станешь католиком, тебе окажется значительно проще породниться с моей семьей. У меня есть кое-какие планы на этот счет. Да, по правде говоря, хочется повеселиться на свадьбе, тряхнуть стариной. Удачный брак – залог хорошей карьеры. Тебе везет, счастливчик, не так ли?

– Да, твое высочество. Я так счастлив, что не нахожу слов благодарности. Она переполняет мое сердце.

– Что ж, готовься к свадьбе. Все решится к осени… – он помрачнел. – Если, конечно, мы до нее доживем.

Вскоре я покинул Корвинешть и с письмом о своем назначении поспешил в Сигишоару. Меня не терзали угрызения совести. Душа очерствела, стала твердой, как камень. Конь галопом мчался по дороге, оставляя позади тонувшие в клубах пыли воспоминания. Прошлое было перечеркнуто. Тот, кто шел к власти, должен был уметь предавать, лгать в лицо и отрекаться от того, что было ему дорого. Ради великой цели…

1456 год

Трансильвания, Сигишоара

Сигишоара бурлила, всеобщий восторг охватил ее подобно пожару и, кажется, не было в городе уголка, куда бы не долетела радостная весть. Никто не мог заниматься повседневными делами, все высыпали на улицу, обсуждая с незнакомыми людьми великую победу, у всех на устах было только одно имя, и всякий раз оно отзывалось укором и болью в моей душе.

– Слава Хуньяди! Слава Хуньяди! – доносились со всех сторон радостные крики. – Господь на нашей стороне, он даровал нам спасителя и защитника. Слава Хуньяди!

Проталкиваясь сквозь толпу, я повсюду слышал разговоры о белградской битве, то и дело прерываемые ликующими возгласами. Гул голосов не смолкал, радость не знала предела. Такое событие не могло оставить равнодушным никого, но для меня оно стало и спасением, и приговором. Еще до рассвета гонец из далекой сербской крепости подробно доложил о сложившейся ситуации, и я лучше, чем кто-либо в Сигишоаре представлял, что же произошло в Белграде на самом деле. Янош Хуньяди и монах Капистрано[23] по Божьей милости совершили настоящее чудо, – оставшись без помощи Венгрии и имея в своем распоряжении только небольшую армию, состоящую в основном из крестьян-ополченцев, они сумели разбить под стенами Белграда стотысячное войско султана Мехмеда Завоевателя. Вышедшие на улицу трансильванцы славили своего воеводу, но на мой взгляд, главная заслуга принадлежала не Хуньяди, а старому монаху, сумевшему вселить боевой дух в сердца людей, разжечь святой огонь веры, позволявший совершать невозможное. Босоногий, с непокрытой головой, отец Джованни вел свое войско вперед с поднятым в руке крестом и молитвой на устах. Крестьяне, чьим оружием были только распрямленные косы, шли за ним на смерть, не ведая страха и сомнений.

Серьезную угрозу для Белграда представлял турецкий флот, не позволявший соединиться находившимся на разных берегах армиям Хуньяди и Капистрано. Предвидя возможную атаку крестоносцев, султан распорядился блокировать Дунай, перегородив его связанными между собой кораблями. Эта преграда казалась непреодолимой, но для людей знающих, ради чего они жертвуют собой, нет ничего невозможного. Наспех построив и починив имевшиеся в их распоряжении суденышки, добровольцы из числа ополченцев ринулись в атаку. Когда османы увидели в излучине Дуная жалкий флот противника, то он не вызвал у них ничего, кроме громкого смеха. А легкие галеры, чья скорость была увеличена течением реки, приближались… По обоим берегам их сопровождало войско, – с одной стороны – под предводительством Хуньяди, с другой – отца Джованни.

Удар шедших на таран суденышек был столь силен, что связывавшие турецкие корабли цепи лопнули. Размахивавшие косами ополченцы ринулись в атаку. Началась отчаянная резня. Капистрано с берега сулил героям отпущение грехов и вечное блаженство, Хуньяди, ворвавшийся на сцепленные корабли, яростно истреблял всех, кто вставал на его пути, а с тылу по турецкому флоту ударили вышедшие из крепости галеры, решившие исход сражения в пользу христиан. Дунай стал алым от крови, живые и мертвые сотнями тонули в его неспокойной воде… Турки отступили.

Но эта, доставшаяся большой ценой, победа была только началом великой битвы за Белград. Пришло короткое затишье, а на закате следующего дня султан Мехмед отдал приказ на штурм. Обрушив на защитников крепости лавину огня и камней, он послал на приступ турецкую пехоту. Пренебрегая опасностью и не ведая страха, крестоносцы неколебимо стояли на стенах, исполненные решимости не пропустить врага в крепость. Всю ночь шла кровавая жатва, много раз казалось, что защитникам Белграда пришел конец, но Господь был на их стороне, всякий раз давая силы для продолжения борьбы.

К рассвету во внешней крепости не осталось ни одного живого турка. Утро следующего дня прошло спокойно, попыток нового штурма не было, и осажденные занимались тем, что чинили стены и оружие, ожидая следующей атаки. Затишье продолжалось до тех пор, пока в середине дня горстка храбрецов тайно не покинула крепость, намереваясь напасть на лагерь султана. Заметив, что происходит, отец Джованни возглавил оставшихся в крепости ополченцев, поведя их в бой вслед за маленьким отрядом. Им удалось отбить часть пушек, но дерзкая атака, скорее всего, завершилась бы гибелью, если бы не подоспевший вовремя Хуньяди. Он открыл огонь по врагам из их же орудий, обратив османов в бегство.

Битва продолжилась. Трудно сказать, каким бы оказался ее исход, если бы не серьезное ранение султана Мехмеда, полученное во время одного из штурмов. Известие о нем повергло турецкое войско в смятение, приведя к паническому, беспорядочному бегству. Опасаясь засады, Хуньяди запретил преследовать врагов, приказав оставаться в крепости. Гонец сообщил мне, что в великой битве погибло шестьдесят тысяч турок, а трофеи воеводы Яноша составили более двухсот метательных орудий, всю османскую артиллерию и провиант.

Так была завоевана победа при Белграде. Эту победу невозможно было переоценить. Если бы крепость пала, османы хлынули бы огненным потоком на территорию Венгрии, сметая все на своем пути. Но Бог услышал наши молитвы, даровав силы сокрушить неверных. Чудо произошло. На какое-то время смертельная опасность отступила, христианский мир выстоял.

– Слава Хуньяди! Слава Хуньяди!

От ликующих криков невозможно было укрыться, куда бы я ни шел, везде звучало ненавистное имя. Жара усиливалась, Сигишоара напоминала растревоженный муравейник. Раздраженный и злой, я прервал бесцельную прогулку, вернулся в дом, распорядился, чтобы ко мне никого не пускали, и закрылся в комнате, оставшись один на один со своими размышлениями. Не один…

– Слава Хуньяди! Слава Хуньяди! – на все голоса кричали толпившиеся на площади люди.

Я так живо представлял себе трансильванского воеводу, что мнилось, будто он находится рядом, в паре шагов от меня. Высокий, крепкий мужчина, которого язык не поворачивался назвать стариком, изучающее разглядывал очередного претендента на валашский престол, оценивая, за сколько можно купить его душу. Та памятная встреча в замке Корвинешть была первой из многих, – после этого мы вместе с Хуньяди ездили в Буду, где я был представлен королю как официальный кандидат на трон Валахии. Юный Ласло Постум не мог не согласиться с мнением бывшего регента, и так исчезла последняя преграда на моем пути к власти. Возможно, я бы уже стал князем, если бы не вторжение османов. Известие о приближении султана повергло всех в ужас, королевский двор бежал в Вену, оставив Хуньяди лицом к лицу с грозным врагом. Я, как командир пограничников, должен был стать последним оплотом венгерской обороны и защищать Трансильванию, если турки сломят сопротивление под Белградом и продолжат свой победный путь. У стен Белграда решалась и моя судьба. Победа Хуньяди даровала мне жизнь, но… В этот день казалось – честнее погибнуть в бою, обороняя до последней капли крови обреченный город, исполнить свой долг и умереть с чистой совестью.

– Слава Хуньяди!

Я хотел крушить все, что попадалось на глаза, но вместо этого спокойно расположился за тем самым столом, где когда-то сидел мой отец и слушал доносившиеся из-за окон восторженные вопли. Воевода Янош не менял своих решений, час расплаты приближался. Настало время исполнения обещаний, – очень скоро мне предстояло перейти в католическую веру и породниться с Хуньяди, взяв в жены одну из девушек его клана. Свадьба была намечена на осень, и теперь, после разгрома султана, никакие внешние обстоятельства не могли изменить ход событий.

Влад Дракул учил своих сыновей бороться за власть, не останавливаться ни перед чем. Неписанные правила борьбы позволяли предавать союзников, вести двойную игру, говорить одно, а делать другое, – так создавалось кружево интриг. Но входило ли в искусство политики предательство любимого и любящего человека? Или, может быть, любовь к женщине – слабость, недостойная мужчины? Женщины приходят в нашу жизнь, дарят радость и сыновей, а потом увядают, как срезанные цветы. Может ли сие сиюминутное грешное счастье сравниться с долгом, святой обязанностью продолжать дело отца?

Судьба сложилась так, что я вернулся в дом, где был рожден, занял должность своего отца, но за все время нахождения в Сигишоаре так и не позволил себе предаться воспоминаниям. Все силы отнимала подготовка гарнизона к обороне города и прочие неожиданно возникающие и не терпящие отлагательства вопросы. Теперь все было позади, прямая угроза отступила, а впереди ждала неизвестность. И в этот короткий час затишья перед новыми бурями вернулось прошлое, воскресли те, кто жил здесь когда-то и был счастлив. Переходя из комнаты в комнату, я как будто бы слышал отзвуки любимых голосов – смех маленького Раду, тихое пение Анны, неспешные беседы отца и старшего брата… Взгляд скользил по фрескам большого зала, тем самым, что когда-то показывал мне Мирча… Раньше они казались яркими, изображенные на них фигуры – живыми, а теперь образы потускнели, словно покрылись тонким слоем пепла. Мирча… А как бы на моем месте поступил он? Мы почти не говорили с братом о женщинах и любви, тогда я был слишком мал для этого, но он бы, наверняка, смог дать верный совет. Или Мирча не стал бы разговаривать с подлецом?

Когда я уезжал к Хуньяди, моя возлюбленная стояла у дома с ребенком на руках. Тогда она представилась мне Божьей матерью, так была она чиста и невинна, но такая в ней таилась сила. Лидия сказала, что будет молиться и ждать меня, в этот момент я думал, будто готов отдать за нее жизнь, но, едва покинув Молдову, перестал вспоминать о любимой женщине. А ведь Лидия наверняка сдержала свое обещание, возможно и сейчас, в эти минуты, молилась о моем благополучии. Может быть, я был жив только ее молитвами и любовью…

Устав метаться по огромному дому, я вновь вернулся к себе, сел у стены, наблюдая как смеркается за окном. Мир погружался во мрак ночи, черные тени наполняли комнату. Дав свое согласие Хуньяди, я уже предал Лидию, но вынужденная отсрочка решительных действий давала ложное успокоение. Все было слишком далеко и неопределенно, все еще могло измениться… До сего дня… Ах, если бы можно было уехать из Трансильвании, вернуться к Лидии, обвенчаться с ней, жить в счастье и любви! Если бы…

– Господин…

Предрассветные сумерки наполняли комнату. Кажется, я задремал и проспал несколько часов, даже не заметив этого. Сонный слуга стоял надо мной, ожидая дальнейших распоряжений.

– Я же велел меня не беспокоить.

– Господин, гонец из Белграда. Он говорит, что это очень срочно.

– Из Белграда? – сердце застучало быстрее. – Зови его сюда!

Вошедший в комнату человек был измучен дорогой и едва не валился с ног от усталости. Но известие, которое он привез, стоило и загнанных лошадей, и бессонных ночей.

– Хуньяди при смерти, – произнес молодой серб Драгомир, по моему приказу тайно следивший за всем, что происходило у стен Белграда. Судьба не так давно свела меня с этим парнем, скитавшемся по свету в поисках господина, которому он мог бы предложить свой меч и жизнь, но, несмотря на краткое знакомство, я склонен был доверять ему. Драгомир отличался удивительным бесстрашием, мне же всегда импонировали храбрецы, ведь, в отличие от трусов, их нельзя было запугать, а, следовательно, склонить к предательству. Залпом выпив кружку воды и немного отдышавшись, гонец пояснил:

– В лагере крестоносцев – чума. Воевода Янош не долго наслаждался своей победой.

– Хуньяди болен?!

– Да. Пока в Трансильвании об этом никто не знает, но я говорил с лекарем, и тот считает, что шансов у воеводы нет. Хуньяди слишком стар, чтобы выиграть эту битву.

Я не верил своим ушам. Люди славили имя Хуньяди, поклоняясь ему, как святому, а он в это время корчился в предсмертных судорогах, не думая о славе земной, – слабый, беспомощный, оставшийся один на один с насмешливой и злой смертью. Мог ли кто-то на грешной Земле строить планы на будущее, верить в завтрашний день? Первые лучи солнца упали на улицы Сигишо-ары, заглянули в окно дома. И вместе с этими лучами я почувствовал, что светлеет и на душе. Тень Ворона отступила, я освободился от данных Хуньяди обещаний, мог распоряжаться собой.

– Ты принес важную весть и получишь награду за свою расторопность, Драгомир.

– Я торопился как мог.

– Спасибо. Только держи язык за зубами. Не стоит портить людям праздник. А теперь ступай, отдохни. Скоро мне снова понадобятся твои услуги.

Ощущение безысходности и странного томления, когда реальность смешивается с видениями и являются те, кто ушел в небытие, исчезло. Я снова был готов к бою, отринув сомнения и тревоги. Удача улыбалась мне, обстоятельства складывались так, что я мог захватить власть без чьей-либо помощи, а значит, мне не требовалось выполнять навязанные условия. Хуньяди пал. Не вызывало сомнений, что, как только известие об этом дойдет до Трансильвании, начнется схватка голодных псов за кость. Те, кто при жизни боялись всесильного воеводы, осмелев, начнут делить оставшиеся после него деньги и власть, и в это время я буду предоставлен самому себе. Мои сторонники в Валахии только ждали команды, и теперь, когда Венгрия и Трансильвания были заняты своими проблемами, я мог решить свои. Я всегда мечтал придти к власти без поддержки со стороны, без условий и компромиссов, и вот теперь такая возможность, наконец, представилась.

А солнце светило все ярче, освещая крепкие, построенные на века дома Сигишоары…

Валахия, август 1456 года

Прорубаясь сквозь ряды сплотившихся вокруг своего господина воинов, я шел вперед, к тому человеку, который должен был умереть от моей руки. Искаженные яростью лица, кровь, красными фонтанчиками вырывавшаяся из разрубленных тел, взвившиеся на дыбы кони превратились в подобие фрески – плоской и лишенной жизни. Исчезли чувства и мысли, осталась только цель – единственная, сиюминутная цель существования, затмившая и прожитые годы, и будущее. Доведенными до автоматизма действиями кромсая на части всех, кто вставал на пути, я шел к цели, превращая в груду разрубленного мяса своих врагов. Жаркое солнце блестело на доспехах и мечах, отражаясь в лужах крови, глазах обезумивших коней и опьяненных жаждой убийства мужчин.

Последний воин пал под ударом моего меча, путь к цели оказался расчищен. Среди закованных в броню, порубленных тел стоял тот, кому суждено было погибнуть в этот знойный августовский день. Наши клинки скрестились с глухим звоном, наши глаза встретились – мои и убийцы моих близких, – того человека, что называл себя законным правителем Валахии, – воеводой Владиславом.

– Я пришел забрать старый долг. Чем ты можешь расплатиться за смерть моего отца? За убийство брата?

Вместо ответа – стук мечей. Мы сражались почти на равных, но Владислав чувствовал страх, и это делало его движения менее уверенными. В какой-то момент князь открылся, и я вонзил меч в щель между доспехами, почувствовав как клинок входит в мягкую, податливую плоть. Рана оказалась глубокой, однако Владислав еще пытался защищаться, поднялся на ноги, с криком бросился вперед, обрушив на меня град ударов, но это была агония, которую я остановил длинным ударом меча, скользнувшим по руке врага. Противник выронил оружие, вновь рухнул на колени. Окровавленный меч сверкнул в лучах солнца и, описав дугу, опустился на шею воеводы Владислава. Он умер быстро, хотя заслуживал иной, тяжелой смерти…

Я поднял отрубленную голову князя как можно выше, чтобы ее видели все участники короткой схватки. Кровь заклятого врага стекала мне на лицо, очищая от прошлых грехов. Я отомстил убийце отца, сам достиг власти, а не принял ее от вероломного Ворона, я поступил как мужчина, как воин, я завоевал свою победу в честном бою.

Громкие крики «ура» пронеслись по полю. Бой прекратился сам собой, теперь, когда князь был мертв, люди Владислава перестали оказывать сопротивление, сдаваясь на милость победителей. Я приказал отпустить их всех. Это были такие же влахи, как и те, что пришли со мной, я не желал развязывать братоубийственную войну. Мой личный враг был мертв, с его смертью прошлое кануло в Лету. Я, Влад Воевода, новый князь Валахии, хотел восстановить мир на своей земле, дабы здесь не было больше внутренних раздоров, тешивших души врагов православной веры.

Едва смыв кровь с доспехов, я поскакал в Тырговиште, чтобы как можно скорее вступить в свои права и стать законным правителем княжества. Вновь, спустя восемь долгих лет, я вступил в столицу как князь, но если в первый раз это было сделано при помощи султана, то теперь победа досталась мне по праву, и хотелось верить, что мое правление окажется долгим и изменит пагубное для всего христианского мира соотношение сил на границе с Османской империей.

Пышность Тырговиште – внешнее великолепие, скрывавшее пороки и интриги, пробуждала в душе недобрые чувства. Проезжая по улицам столицы среди нарядных, утопавших в зелени домов знати, я испытывал гнев, ибо больше всего ненавидел ханжеское лицемерие, под маской которого всегда скрывались самые низменные страсти.

Во дворце было многолюдно – весть о грядущей смене власти распространилась по княжеству подобно урагану, и представители знатных боярских родов поспешили в столицу, чтобы, как они полагали, «решить судьбу нового князя». За последнее время я сумел заручиться поддержкой многих влиятельных семей, и эти люди готовы были утвердить мою кандидатуру на боярском совете, втайне полагая, что сумеют манипулировать своим ставленником.

Заседание совета началось. В тронном зале собрались все, кто имел влияние на политику княжества, знать, в той или иной мере решавшая судьбу Валахии: великие и малые бояре, придворные, митрополит, окруженный множеством монахов. Из этих людей я доверял, пожалуй, только боярину Гергине, человеку, который в принципе мог стать очередным претендентом на валашский престол. Тем не менее Гергина – еще один незаконнорожденный сын моего отца, уже давно являлся моим другом, и у меня не было повода усомниться в его искренности. С остальными дела обстояли сложнее. Бояре в Валахии обладали слишком большой властью и ни во что не ставили своего избранника – великого воеводу, якобы правившего страной. Когда-то они так же сладко улыбались отцу, потом клялись в верности Владиславу, одновременно ведя со мной тайную переписку…

А сегодня все члены боярского совета были милы и сговорчивы. На вопрос: «Вольно ли вам, чтобы Влад, сын Влада из рода Басараба был вашим князем?» – эти господа дружно прокричали: «На многие лета от Бога править!» – единогласно признав меня правителем страны. После утверждения боярским советом кандидатуры князя приходил черед самой главной части церемонии вступления в должность – «помазания» на престол. Коронация должна была осуществляться митрополитом и проходить на открытом месте, в присутствии представителей всех сословий свободных людей. Я торопился покинуть дворец. Порочность собравшихся в его стенах бояр отравляла душу, и мне хотелось вырваться на свободу напрямую поговорить со своим народом. Я верил, что именно простые люди, не связанные с прогнившим, погрязшим в интригах двором, и есть настоящая, реальная сила, являющаяся опорой князя.

Огромная толпа собралась на поле у стен Тырговиште, тысячи взглядов были устремлены только на меня. Я всматривался в глаза простых людей и читал в них надежду. Мои подданные были достойны лучшей жизни и верили, что однажды она наступит. После того, как княжеская корона увенчала мою голову, я заговорил. Собравшиеся на поле люди замерли, затаив дыхание.

– Я, Влад Воевода, сын великого князя Влада, милостью Божьей господин земли Валахии обращаюсь к вам, жители моей страны. Отныне ваша судьба изменится к лучшему, а в Валахии воцарится справедливость. Отныне все мои подданные: и бедные, и богатые, будут равны перед законом, и ни один преступник не сможет откупиться золотом от своих злодеяний! Со временем мы станем сильнее и сумеем противостоять неверным. Мы защитим православную церковь и не отдадим наших детей османам! Всякий, кто исповедует православие, найдет защиту и покровительство на нашей земле, а те, кто осмелится придти к нам с мечом, от меча и погибнут! Мы сумеем отстоять свою веру и свои очаги, мы не покоримся врагу! Впереди нас ждет много испытаний, но мы с честью преодолеем их, мы выстоим, и наши дети будут жить в свободной стране, не зная голода, войны и страданий! Это обещаю вам я – Влад Воевода!

Напряженную тишину сменили ликующие крики. Всеобщий восторг захватил и меня, завертел в сумасшедшем вихре чувств, от которых перехватывало дыхание. Собравшиеся на поле люди были готовы последовать за своим князем хоть в само пекло, они свято верили каждому произнесенному здесь слову и, сами не ведая того, стали для меня источником неиссякаемой силы. Звучавшие отовсюду приветствия сливались в сплошной гул, а я смотрел поверх голов в сероватое небо, будто хотел встретиться взглядом с тем, кто неотступно следил за моим земным путем.

– Слава Владу Воеводе! Слава Владу Воеводе!

Кровь гулко стучала в висках. Господь избрал меня для великой миссии, и именно мне было предначертано освободить град святого Константина! Мне, Владу Воеводе, сыну князя Влада. Но слабая рука не может поднять священный меч, и валашский престол только первый шаг к достижению великой цели. Путь к подлинному могуществу тернист, не каждому дано пройти его до конца, но все же я уже вступил на него…

Валахия, Тырговиште, 10 сентября 1456 года

Обрамленные длинными ресницами глаза Лидии были совсем близко и от того казались бездонными. В них светились нежность и тревога. Алые губы что-то шептали, потом слова сменили поцелуи, тонкие руки обвили мою шею, ресницы защекотали щеку…

Не знаю, что прервало чудесный сон, но я резко проснулся, открыл глаза, узрев освещенную холодными рассветными сумерками комнату. Лидии не было рядом, однако сновидение оказалось столь отчетливым и ярким, будто неведомая сила перенесла ее сюда, стерев расстояние, разделявшее любящие сердца. Как-то Лидия говорила, что наши души половинки целого, и потому она способна улавливать мои тревоги, разделяя их и облегчая тем самым тяжкий груз забот. Кто знает…

Теплое чувство покоя и дома, подаренное сном, рассеялось, как дым, стоило только вспомнить о проблемах, связанных с моей невенчанной женой. Взгляд уперся в дубовые балки потолка, нависшие над кроватью словно перекладины виселицы. Письмо к горожанам Брашова, написанное несколько дней назад, но так пока и не отправленное, лежало тут же, в комнате. Оно перечеркивало нашу с Лидией любовь и надежду на счастье. Став правителем Валахии, я должен был исполнить свое обещание, привезти жену в столицу, обвенчаться с ней и назвать княгиней, формальные препятствия для этого отсутствовали, но на самом деле с приходом к власти, узел проблем затянулся как петля на шее. Смерть Хуньяди ничего не изменила – Ворон вновь пришел по мою душу, вынуждая предать любовь и веру. Но я все еще не отправил рокового послания, словно вопреки всему верил в то, что у меня осталась возможность выбора.

Я резко поднялся с постели, стараясь избавиться от мыслей про Лидию. Нынешний день мог принести мир, а мог обернуться войной, он являлся первым настоящим испытанием для новоявленного князя, и думать мне следовало именно об этом. Турецкие послы поспешили приехать в Тырговиште, и теперь все зависело от того, удастся или нет мне отстоять интересы Валахии, не слишком разгневав при этом султана. Только став князем, я впервые узнал правду о положении дел в своей стране, и все оказалось намного хуже самых мрачных предположений. Владислав оставил дурное наследство, – воевода почти потерял власть, растасканную боярами, в стране не было армии, а казна пустовала. Княжество мог взять голыми руками любой, кто пожелал бы это сделать. Кроме маленького военного отряда, с которым я пришел к власти, у меня не было ничего, если, конечно не считать княжеской печати и короны… Не знаю, сколь досконально Порта была осведомлена о том, что происходило в Валахии, но думаю, османы хорошо представляли, как обстоят дела в действительности. Я прекрасно понимал, что именно потребует от меня султан, и это вызывало злость. Даже теперь, будучи князем, я оставался для него таким же бесправным рабом, как когда-то в турецкой тюрьме. Послы придут ко мне с низкими поклонами, но на самом деле, это мне придется беспрекословно исполнять все требования хозяев. Султан Мехмед являлся властителем мира, и в этой ситуации смешно было говорить о самостоятельности маленькой Валахии. От князька «мумтаз эйялети»[24] ждали покорности, и, ослушайся я Порту, скорая расправа была бы неизбежна.

Положение осложнялось еще и тем, что в составе посольства находился Тома Катаволинос – человек, которого прозвали греческим дьяволом и считали прирожденным интриганом. Я был наслышан о его коварстве и изворотливости, а потому опасался, что могу проиграть эту партию, попав в расставленные Катаволиносом ловушки. Однако не следовало вступать в бой, не веря в победу, а потому я отринул сомнения, решительным шагом вступая под своды тронного зала. Фарс, в котором мне предстояло сыграть роль правителя, начался. Все шло как и положено, было произнесено много красивых слов, и, наконец, прозвучало то, ради чего совершили дальний путь турецкие послы.

– Султан требует от Валахии признания вассальной зависимости и возобновление договора, подписанного Владом Дракулом, – торжественно произнес Катаволинос, переводя слова турецкого посла. – Влахи должны платить ежегодную дань, в том числе и мальчиками, участвовать в военных операциях Османской империи и предоставлять свободный проход войскам через свою территорию.

Грек умолк, ожидая ответа. Было слышно, как в противоположном конце помещения жужжала муха. Я посмотрел в лицо Хамзы-паши, – посол не отвел взгляда, не опустил глаз, выражение его лица было спокойным и уверенным. Казалось, он говорил: «Тебе сделали большую милость, позволив дать добровольное согласие. Поторопись же, иначе следующим нашим аргументом станет огонь». Катаволинос поспешно отвел глаза, словно смущаясь. Его пальцы быстро-быстро перебирали четки. У грека было, в общем-то, приятное лицо, но в глазах угадывались лживость и порочность.

– Мы дадим ответ через неделю, – произнес я по-турецки. – А пока: мой дом – ваш дом, господа, я надеюсь, что вы еще долго будете вспоминать о валашском гостеприимстве.

Хамза-паша изменился в лице, – он был до крайности изумлен и даже не знал, гневаться ему или нет. Грек-переводчик остался невозмутим. Посланцы султана украдкой переглянулись. То, как князь ничтожной провинции обошелся с могущественными турецкими «друзьями», заставляло их задуматься, не имеет ли он в запасе сильного козыря, способного в корне изменить ситуацию. Именно на такую реакцию я и рассчитывал. Теперь послам предстояло изрядно поломать голову, гадая, какой именно сюрприз им ждать от Валахии.

Аудиенция закончилась. Вернувшись в свои покои, я сразу взялся за перо, намереваясь проинформировать горожан Брашова о своей встрече с турецким посольством. В данный момент саксонцы оставались единственной реальной силой, на которую можно было рассчитывать в столь напряженной ситуации. Уверенно говоря с Хамзой-пашой и Катаволиносом, я блефовал, не имея на руках никаких гарантий со стороны католиков. Была лишь надежда на тех, кто формально считался моим союзником, но пока не торопился сказать свое веское слово.

«Я направляю вам новости… что посольство из Турции теперь переехало к нам. Имейте в виду и прочно запомните то, о чем предварительно говорили с вами, о братстве и мире… теперь наступило время и пробил час относительно того, о чем я вам ранее говорил. Турки желают положить на наши плечи непосильную ношу и… заставить нас не жить в мире с вами, – после витиеватых приветствий и пожеланий благополучия перешел я к изложению сути проблемы. – Они ищут пути ограбить вашу страну, пройдя через нашу. Вдобавок они заставляют нас работать против вашей католической веры. Нашим желанием является не делать зла против вас, не оставлять вас, как я сказал вам и ручался. Я буду оставаться вашим братом и верным другом. Вот почему я удержал турецких посланников здесь, чтобы иметь время послать вам новости…»

Отложив перо, я пробежал глазами написанное и остался не слишком доволен – краткое изложение мыслей могло показаться недостаточно изысканным по стилю. Наверное, даже когда протрубят трубы Страшного суда, дипломаты не сумеют обойтись без пустых фраз и высокопарных рассуждений. Вот и мне, прежде чем просить конкретную помощь, следовало более пространно и отвлеченно обрисовать свое положение:

«Вы должны подумать… Когда князь является сильным и храбрым, тогда он сможет сделать мир, как он пожелает. Если он, однако, лишен силы, более сильный сможет завоевать его и диктовать ему, что захочет. Вот почему этим письмом просим вас с любовью… послать для нас и ради вас без задержки 200, или 100, или 50 выбранных мужчин, не позже, чем воскресенье, которое немедленно следует. Когда турки увидят венгерскую армию, они смягчат их требования, и мы сможем разговаривать с ними о том, что нам больше подходит…»

Мне было почти смешно. Рассуждая о власти и силе, новоявленный князь просил всего-навсего пятьдесят человек, чтобы с их помощью попытаться продемонстрировать султану поддержку могущественного европейского соседа. Увы! Таково было реальное положение дел…

Отложив одно послание, я вновь вернулся к неотправленному письму, написанному мной в самом начале сентября. В нем трансильванским саксонцам предлагались условия нового договора, регулировавшего отношения между Валахией и Брашовом. Обещанные купцам торговые привилегии на территории княжества могли склонить чашу весов в мою пользу, но все же союза с одной только Трансильванией было недостаточно. Несмотря на свою кажущуюся независимость, саксонцы ориентировались на Венгрию, и для успешного ведения дел мне надлежало заручиться поддержкой короля Ласло Постума. Смерть Хуньяди полностью изменила политическую ситуацию в королевстве, однако я все еще считался венгерским кандидатом на трон Валахии, и теперь, заполучив престол, мне следовало незамедлительно присягнуть на верность монарху, а заодно сообщить о своей лояльности королю горожанам Брашова. Ради поддержания дружеских отношений с саксонцами и венграми приходилось жертвовать многим и прежде всего отношениями с Лидией. Ласло Постум еще полгода назад требовал от меня перехода в католичество, и теперь настало время на словах подтвердить отречение от православной церкви. Только на словах! Я ни при каких обстоятельствах не собирался принимать католическую веру, до бесконечности оттягивая крещение, однако венгры должны были надеяться, что рано или поздно я примкну к их церкви. В подобной ситуации брак с Лидией не представлялся возможным. Любимая женщина должна была ждать. Позже.

Все придет позже… Когда я укреплюсь на престоле, то назову ее своей законной женой. А пока… Человек без армии и денег не имел возможности вести самостоятельную политику, и ему приходилось играть по чужим правилам.

1457 год

Османская империя, Константинополь

Огромный город распластался под низким недобрым небом. Черные копья минаретов вонзались в небесный свод, причиняя ему страдания. В воздухе пахло морем. Этот сырой запах раздражал ноздри, – здесь все было чужим и враждебным, а сам огромный город казался разлагающимся трупом, выброшенным волной на сушу. Ветер и вода обнажили его остов, но кое-где еще остались лохмотья плоти, позволявшие догадаться, каким был мертвец при жизни.

Сбылась детская мечта, – я впервые оказался в Константинополе, однако эта поездка принесла только горечь разочарования. Реальность разрушила давние грезы, святой город находился под пятой неверных, а я прибыл в него, трепеща от едва скрываемого страха. Впрочем, отчаянно боялась и вся моя небольшая свита – князь «привилегированной провинции» должен был лично отдавать султану дань, однако никаких гарантий безопасности для османских вассалов не существовало и шансы вернуться домой были не так уж велики. Особенно малы оказались они у меня. Сейчас Валахия покорилась султану, но что бы я ни делал, как бы ни доказывал свою лояльность, Мехмед все равно видел на престоле страны другого человека. Этим человеком был мой брат Раду. Даже если бы я действительно желал сближения с Османской империей, до тех пор, пока Раду претендовал на власть, у меня не оставалось надежды завоевать доверие султана. Моя смерть была бы легким решением многих проблем. Это понимали все сопровождавшие меня люди, и даже бесстрашный Драгомир, которого я назначил начальником личной охраны, посерьезнел и перестал отпускать бесконечные шуточки, коими обычно тешил своих спутников.

Всю дорогу я изводил себя мрачными прогнозами, мало спал и много думал о смерти, но, вступив в поверженный город, неожиданно излечился от страхов за собственную жизнь, – слишком тягостное зрелище производило место, еще недавно гордо именовавшееся святым градом Константина. Слишком сильный гнев вызывало увиденное.

– Говорят, еще при Константине город пришел в запустение, и многие его кварталы пустовали, – негромко произнес ехавший рядом Драгомир. – А потом – жестокий штурм, резня, три дня на разграбление…

– Все как обычно, – неохотно откликнулся я, ибо не был расположен вступать в беседу. – Но прежде этот город оставил Бог. Потому и случилась беда.

– Почему? Почему святой город остался без божественного покровительства?

– Борьба группировок за власть. Торгаши, для которых золото – бог. Демагогия, словоблудие и слабость. Слабость духа. Византия пала задолго до того, как Мехмед с мечом в руке пришел под стены Константинополя. Этот жирный кусок пирога все равно бы достался победителю. Не османам, так кому-то другому, – тем же венецианцам… Всякому, кто пожелал бы его взять. Когда угаснет в душе божественный свет, никакие храмы не смогут поддержать веру.

Злость клокотала в груди. Глядя на огромный купол святой Софии, я испытывал не скорбь, не благоговейный трепет перед великой святыней, а неприязнь к тем, кто позволил своим преступным бездействием осквернить святую землю. Валахия была далеко от центра мира, но и к нам доходили слухи об интригах византийского двора, о бесконечных смутах и раздорах, из-за которых сгнила изнутри великая империя. В городе не осталось и тени божественного, а величественные храмы символизировали только суетность людских надежд.

– Не золотой блеск икон, а сталь мечей защитит веру. Безжалостного врага не остановить молитвой – его надо уничтожать его же методами, не брезгуя ничем в достижении цели, вот о чем забыли святоши, думая, будто молитвы и философские рассуждения оградят их от бед. Здесь все давным-давно сгнило, обратилось в прах, Драгомир. Только тот, кто находится далеко отсюда, может верить в святость этого места.

Давая понять, что разговор окончен, я пришпорил коня, оставил позади и охрану, и обозы, продвигавшиеся по улицам полуразрушенного, так и не пришедшего в себя после событий четырехлетней давности города, ныне считавшегося столицей Османской империи.

Война против неверных будет прекращена лишь тогда, когда те дадут откуп своей рукой, будучи униженными, – так предписывал Коран, и османы строго следовали этому предписанию. Кровь вскипала в жилах от рассказов о том, что во время посещения храма султан уселся в алтаре на епископском месте, а новый патриарх, утвержденный самим Мехмедом, стоя давал объяснения о христианской вере. Если так себя вел глава православной церкви, о чем после этого можно было говорить в отношении остальных византийцев?! Очень многие ученые греки поспешили устроиться на службу к султану, другие бежали из страны, укрывшись в итальянских землях, но никто не посмел вступить в борьбу с захватчиками. Сделать вид, что прошлое забыто, предать память погибших, идти в услужение к врагу в надежде получить объедки с хозяйского стола, – такой оказалась жизненная позиция трусов, слабых духом людей, боявшихся заглянуть в лицо смерти. Правила устанавливали победители – побежденные вынуждены были подчиняться или… Или ждать своего часа, кровавого часа справедливого, жестокого возмездия.

Дворец султана – сераль – находился не в самом Константинополе, а поодаль, и представлял собой настоящий город, в котором было все: правительственные учреждения, суд, апартаменты султана, казармы, арсенал, бани, кухни, сады, мастерские… Мехмед совсем недавно перебрался в новую резиденцию, строительство шло полным ходом, но даже сейчас становилось понятно, с каким размахом он намеревался обосноваться на покоренной земле. Здания, расположенные на территории дворца, снаружи выглядели просто и скромно, но я знал, что внутри их убранство потрясало воображение роскошью отделки. Перед входом в сераль находился двор янычар, сквозь который следовало множество людей, направлявшихся на заседания дивана или аудиенцию султана. Здесь же проходили вереницы верблюдов с грузами для дворцовых нужд, здесь же отсекали головы и выставляли для всеобщего устрашения тела преступников, а во времена войн сюда, к воротам дворца, привозили боевые трофеи, свидетельствовавшие о доблести османской армии, – мешки с носами и ушами уничтоженных врагов.

Вступив на территорию янычарского двора, мы спешились, приготовившись к ожиданию. Как я и предполагал, ждать приема пришлось долго. Вокруг было многолюдно: лошади, верблюды, купцы, слуги, стража, невольники – все смешалось, уподобившись пестрому восточному ковру, от узоров которого рябило в глазах. Ожидание изматывало, натягивая нервы до предела. Я опасался ареста и в то же время думал о Раду, которого, вопреки всему, до боли в душе хотелось увидеть.

Наконец, после долгих ожиданий ворота дворца открылись и валашскому посольству позволили проследовать внутрь. Мы направились на Площадь собраний, где под широким навесом галереи стоял трон османского императора. Именно здесь, на открытом воздухе проходило большинство государственных церемоний, осуществлялась подача прошений и жалоб.

Последний раз я видел Мехмеда, когда он был еще юношей, с тех пор утекло много воды, а еще больше крови, но мне чудилось, будто мое пребывание в Турции окончилось только вчера, – все вернулось на круги своя, и вновь, церемонно раскланиваясь перед этим человеком, я ощущал себя пленником, рабом, которому, играя, дали власть, но могли убить в любую минуту. Обряд целования султанского облачения прошел в соответствии с этикетом, и в воздухе прозвучало еще много формальных слов, приличествующих данному моменту.

– Ты клялся, что останешься верен нам, и Валахия всегда будет верно служить моей империи, – равнодушным голосом произнес султан. – Это похвальное рвение, и привезенная дань свидетельствует о твоем усердии. Но все же мы не можем быть довольны тобой, ведь ты соблюдаешь не все обязательства, взятые на себя Валахией. Вспомни своего отца, вспомни подписанный им договор, условия которого ты подтвердил, став князем. Османская армия непобедима, и ей нужно много воинов, чтобы исполнить свое предназначение и волею Аллаха обратить неверных в истинную веру. Каждый год в подвластных мне землях проводится девширме[25], и никто из моих вассалов не смеет уклониться от оказанной им чести. Где же те пятьсот валашских отроков, которые должны были придти с тобой?

Я ждал этого вопроса, готовился к нему, и все же не смог сдержать душевного трепета, когда он был произнесен вслух.

– О счастливейший, победоносный император императоров, разреши мне, ничтожному рабу твоих рабов, заметить, что мое положение в княжестве еще недостаточно укрепилось, дабы я мог позволить себе действие, коее вызвало бы сильнейшее недовольство среди бояр. Если бы я сейчас приказал привести мальчиков, то лишился бы трона и не смог бы преданно служить твоему величеству. Когда же я сумею упрочить свое положение, то Валахия, как верный вассал Турции, в полной мере начнет выполнять условия договора.

Султан был милостив. Признаюсь, я даже не пытался анализировать, почему он позволил мне беспрепятственно уйти после столь дерзкого заявления и какими при этом политическими мотивами руководствовался. Едва закончилась аудиенция, валашское посольство спешно покинуло сераль, и каждый из нас радовался только тому, что сумел выбраться оттуда живым.

Только за пределами города я почувствовал облегчение, – прямая угроза для жизни отступила, хотя в полной безопасности можно было ощутить себя только на другой стороне Дуная. Страх притупился, и его место тотчас же заняли полные горечи раздумья. Я ехал в Константинополь, втайне веря, что увижу святыню, которая, несмотря ни на что, не могла быть повержена в прах, но увидел только город – полуразрушенный, чужой и страшный. Мне верилось, будто жизни не жалко отдать ради освобождения святого града, но здесь у его стен эта цель представлялась суетной и пустой. Константинополь оказался всего лишь большим торговым городом, в котором жили купцы и ремесленники, мечтавшие получше продать свой товар и обогатиться, городом, где крутились большие деньги и плелись политические интриги. Только и всего…

Путь домой всегда кажется быстрее и проще. Копыта коней дробно стучали по пропыленной дороге, и с каждым ударом отступал в прошлое поверженный город. Я никогда не оглядывался, но сейчас почему-то резко натянул поводья, чувствуя, что должен посмотреть назад.

Оранжевые лучи закатного солнца падали на купол святой Софии, озаряя его неземным светом. Преображенный храм парил над землей, словно моим глазам открылось видение рая.

– Твое высочество!

– Что? – я с усилием заставил себя отвести взгляд от святой Софии.

– Прости, что отвлек твое высочество! Ты так резко остановился… Все в порядке?

– Да, Драгомир. Едем дальше.

Вновь застучали копыта коней. Я бы мог просто молча скакать вперед, но вместо этого приблизился к начальнику своей охраны:

– Святой град Константина живет в душах людских, Драгомир. Он с нами в наших молитвах. Его невозможно уничтожить. Это не место, а символ. Я понял это только теперь, оказавшись здесь. Если ты вдруг утратил веру, подумай о моих словах. Мы живем в том мире, который создаем сами. Я верю в святой град Константина, верю в золотой город, сердце мира. Я верю в милость и справедливость Господа. Я верю, что избрал единственно верный путь.

Драгомир задумался. Его загорелое, обветренное лицо казалось высеченным из камня. Он ответил не сразу:

– Господь не допустит, чтобы христианская святыня осталась в руках неверных. Освобождение придет.

– Да. Но пока нам надо думать о том, как благополучно вернуться домой, – заметил я, возвращаясь с небес на грешную землю.

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

– Завтра мы расстанемся, брат. И не знаю – печалиться мне или радоваться.

– Просто делай, что должен. Бог на твоей стороне, Штефан.

Уже много было выпито вина, и хотя на дворе давно стемнело, веселье продолжалось, не зная удержу. Это был прощальный пир – завтра Штефан покидал Тырговиште. Он прожил здесь несколько месяцев, с того момента, как я стал князем, но теперь нам пришло время расстаться. Сын Богдана должен был совершить то, что прежде сделал я, – вернуть трон своего отца.

Беседовать среди шумного застолья было непросто, а я хотел сказать Штефану много важных слов. Потому, оставив пирующих, мы вышли в сад, где холод ночи мог выветрить хмель из наших голов. Красноватый свет факелов упал на лицо Штефана, и вновь, в который уж раз, мне показалось, будто передо мной стоит Раду.

– Ты напомнил мне брата.

– А разве я тебе не брат?

– Брат. Но я говорил о Раду. Я тысячу лет его не видел. Наверное, он сейчас такой, как ты.

– Даже если мы и похожи как две капли воды, у нас есть существенное различие – я никогда не предам тебя, Влад.

– Знаю.

– Когда-то мой отец скрывался здесь у твоего отца, потом ты искал убежище в Молдове, теперь – я у тебя. Мы неразрывно связаны, Бог скрепил наши души вместе. Мы больше, чем братья.

Штефан был пьян, а потому более откровенно, нежели обычно, делился своими мыслями и чувствами. Пригладив пятерней длинные, растрепавшиеся волосы, он опустился на скамью, потянулся, расправив плечи. Я сел рядом:

– Тысяча конников – это хороший отряд, но это не та сила, с которой можно выиграть настоящее сражение. На стороне воеводы Петра-Арона выступят поляки, с ними трудно будет справиться. Я очень жалею, что не могу дать тебе больше людей, Штефан, но это максимум.

– Брось, Влад, ты и так сделал для меня очень много. Я тебе по гроб жизни буду благодарен. Твой отряд – костяк армии, к нему примкнут очень многие. Петр-Арон не устоит.

– Хотел бы я быть с тобой!

– Нет, это только мое. Каждый сам добывает себе трон. Лучше вообрази, что будет, когда я приду к власти! Я уже представляю, как следует вести дела. Это моя страна, и я сумею навести в ней порядок!

Его речи вызывали грустную улыбку. Захватив трон, я тоже думал, что могу свернуть горы, но жестокие разочарования поджидали меня с первого же дня правления. Мечты о могуществе и полновластии пришлось отложить до лучших времен и лавировать, лавировать, лавировать, стараясь не портить отношений с соседями. Я платил султану дань, но не отдал ему мальчишек, обещал королю принять католичество, но не сделал этого, я терпел диктат со стороны бояр, я пытался поддерживать хорошие отношения с саксонцами и при этом с нетерпением жаждал перемен. Надежды мои были связаны с сыном Богдана. Я верил Штефану, как самому себе, и знал, что более верного союзника, чем возглавляемая им Молдова, просто невозможно представить. Если он придет к власти, мы совсем в ином тоне сможем говорить и с венграми, и с османами.

– Как отблагодарить тебя за гостеприимство и помощь, Влад?

– Никак. Ты бы поступил на моем месте так же.

Штефан оставался единственным человеком, с кем можно было позволить откровенный разговор. Только теперь, в ночь накануне его отъезда, я понял, что теряю собеседника, понимавшего мою душу.

– Знаешь, о чем мои мечты, брат? О независимости… Порвать все кабальные договоры, не платить дань, не унижаться. А главное… – я осекся, подумав, что слишком самоуверенно даже для этой хмельной ночи звучат слова о моем, указанном свыше пути и миссии освобождения святого города. – Главное – быть сильным, тогда нам все по плечу.

– Да. Об этом нельзя не мечтать.

– Знаешь, я подписал договор с Брашовом, предоставив саксонским купцам большие привилегии. Теперь они могут торговать не только в Тырговиште и Тыргшоре, но и везде, где пожелают.

– Зачем? Их невозможно контролировать! Испокон века было иначе, во всем нужен порядок, строгость и ограничения. Иначе начнется хаос.

– В этом наша беда, Штефан. Знаешь, в Валахии привыкли все держать под контролем, штрафовать за каждую мелочь. Иногда меня начинает удивлять, почему мы до сих пор не додумались дышать по команде! Вторая беда – отсутствие денег. Мы бедны, а нищие не могут воевать. Торговля может дать хоть какой-то приток денег в казну. Пусть саксонцы мошенничают и уходят от налогов, но чем больше здесь крутится денег, тем богаче, в конечном счете, делается Валахия. Наши законы надо менять, иначе мы никогда не сможем сравниться с другими странами.

– Где ты набрался этого, Влад? – Штефан посмотрел на меня с осуждением. – Мне кажется, ты слишком увлекаешься заигрыванием с католиками. Твоя политика никому здесь не понравится.

– Заигрывать придется. У меня нет других союзников, и слишком мало сил, чтобы выстоять в одиночку. Хорошие отношения с Трансильванией дадут приток денег, а главное – саксонцы будут заинтересованы во мне – человеке, который предоставляет им такие преимущества. Знаешь, что я требую в обмен на льготы? Только одно – отказ от поддержки моих врагов и, прежде всего, людей из клана Данешть. Если трансильванским купцам будет выгодно иметь дело со мной, они, возможно, откажутся от своей давней традиции подкармливать валашскую оппозицию.

– Они и тебе давали приют, и мне, и всем, кто выступает против законного князя Валахии, кем бы он на данный момент ни являлся. Не верь трансильванцам! Они вероломны и бесстыжи, как продажные девки в их кабаках, – Штефан поднялся, глубоко вдохнул холодный, предрассветный воздух. – Почему тебя так и тянет к этим католикам, Влад? Что ты забыл на Западе? Церковь тебя не одобрит.

– Валахия никогда не откажется от своей веры, я, как князь, буду защищать православие, но и сотрудничество с Западом неизбежно. Мой отец долгие годы жил в Германии и Венгрии, он многому там научился и своих сыновей учил не замыкаться в узком кругу своих представлений, брать хорошее отовсюду, где оно есть. Надо учиться у всех, в том числе и у своих врагов. Если я увижу что-то стоящее в Турции, я перейму это у турок, если в Венгрии – у венгров. Можно все! Но от веры отцов отрекаться нельзя! Никогда!

Я замолчал. Обещание отказаться от православной веры тяжким грузом лежало на совести. Пускай это была только тактическая уловка, но все равно сейчас я чувствовал себя предателем. Как далеко можно было зайти в политической игре, чтобы не продать душу дьяволу и остаться самим собой? Четкого ответа не существовало, но каждый следующий шаг мог оказаться роковым.

– Церковь является главной силой, объединяющей народ, – горячо заговорил я, словно стараясь оправдаться самому себе, доказывая собственную невиновность. – Только вера поможет нам выстоять и победить. Нельзя жалеть денег на пожертвования монастырям и строительство храмов! Но самое важное – блюсти веру в душе. Мы не должны забывать о справедливости, помнить, – и богатые, и бедные, все равны перед Богом. Знаешь, Штефан, что меня возмущает до глубины души? Всевластие бояр, они решили, будто им все позволено. Я был свидетелем того, как православные сажают на кол православных, переняв эту казнь у османов!

– Ты же сам говорил, брат, что надо учиться у своих врагов, а сажание на кол достаточно мучительное наказание, чтобы внушить страх. Без страха все рухнет, а народ уже не боится ничего.

– Возможно. Действительно, это хорошая казнь, и она позволяет произвести нужное впечатление на подданных, но поступать так не по-христиански. Врагу надо платить его монетой, однако нельзя уподобляться неверным, верша суд над христианами. Даже преступник, закоренелый злодей, имеет право на исповедь и отпущение грехов, имеет право быть похороненным по обычаю своих отцов, а не гнить на столбе, пока не рассыплется в прах. Нет, Штефан, я всегда говорил и буду настаивать – сажание на кол – казнь не для православных христиан. Ни один крещенный человек не заслуживает такой участи.[26]

Факел догорел, но начало светать, и я уже различал в полутьме лицо Штефана, внимательно слушавшего меня. Он должен был избежать моих ошибок, он должен был сполна воспользоваться моим опытом…

– Никогда не доверяй боярам, Штефан. Для них князь – пешка в игре. Они – предатели, озабоченные исключительно собственными интересами. Я хочу избавиться от их власти и сделаю это! А потом мы объединимся – ты и я, и вместе выступим против султана. Посмотри, так самому Богу угодно, чтобы Валахию и Молдову в одно время возглавили братья, чье родство сильнее кровных уз.

– Валахия и Молдова – единая земля. Вместе мы будем несокрушимы…

В голосе Штефана послышалась странная интонация. В памяти возникло прошлое, давний разговор с отцом в Галлиполи. Тогда он сказал, что брат пойдет на брата, лишь бы захватить вожделенный престол. Сыновей князя ждал беспощадный бой насмерть, где каждый дрался сам за себя… Но нам нечего было делить со Штефаном, мы были равны, и этот союз стал бы союзом равных. Два полновластных князя на одной земле… Нет, рано или поздно они должны были вступить в схватку за власть, из которой только один мог выйти победителем. Такими были законы этого несовершенного мира, их невозможно было изменить или обойти…

Похоже, Штефан думал о том же. Его лицо стало серьезным, исчезли лукавые искорки смеха, что всегда отражались в его глазах. Предрассветный холод сковал тело, в душе остался неприятный осадок. И все же не существовало правил без исключений, – я никогда бы не пошел на Штефана, а он никогда бы не выступил против меня. Нас слишком многое связывало, и слишком сильна была наша дружба.

– Тебе пора собираться в дорогу. Прости, что заговорил тебя.

– Для меня это важный разговор, Влад. Он многого стоит. Эти слова должен был сказать мне мой отец, напутствуя в дорогу. Ты спас меня в Роусенах и заменил отца с тех пор. Всем я обязан тебе. Абсолютно всем, брат.

Мы обнялись. Отряд Штефана должен был покинуть столицу на рассвете, отправиться в опасный путь, который, я верил, завершится победой.

Где-то на границе Трансильвании

Назойливый дождичек зарядил еще с утра, а теперь, после захода солнца, усилился, превращая крутую улочку в подобие горного ручья. Продвигаться приходилось почти вслепую, доверившись чутью скакуна, и лишь маячившие впереди, тускло освещенные окна постоялого двора указывали, что мы едем в нужном направлении. Я прибыл на эту встречу инкогнито, лишь в сопровождении Драгомира, и со стороны нас можно было принять за продрогших припозднившихся путников, путешествовавших из Валахии в Трансильванию. Наш путь лежал в маленький приграничный городишко, затерявшийся среди поросших лесом гор. Разумеется, князю не подобало совершать рискованные тайные поездки, но только так можно было встретиться с человеком, способным дать ответы на важные вопросы. Отправляясь на эту встречу, он рисковал много больше, чем я, но, несмотря на подстерегавшие его опасности, в тайных письмах своих молил о переговорах с глазу на глаз, настаивая на немедленном конфиденциальном разговоре.

Могло ли это оказаться ловушкой? Вполне вероятно… А потому на душе было неспокойно, и ладонь все время ощущала рукоять спрятанного под плащом меча. Драгомир спешился первым, привязал наших коней и решительно постучал в дверную створку. Ответа долго не было, и единственным звуком, нарушавшим безмолвие ночи, оставалось назойливое шуршание дождя.

– Эй, отворите! Мы не собираемся здесь мокнуть до утра!

Торопливые шаги, скрежет щеколды… Решительно отстранив заспанную, с опухшим лицом старуху, Драгомир первым вошел в помещение.

– Вы к тому знатному господину, что поджидает своих друзей? – сбросив дремоту, поинтересовалась хозяйка.

– Да, – откликнулся Драгомир. – Где он?

– Я сейчас провожу.

– Ступай первой, – в голосе начальника княжеской охраны проскользнула тревога – он ожидал засады.

В тесных комнатах нельзя было доверять громоздкому мечу, и я незаметно вытащил спрятанный за голенищем кинжал, готовясь к самому неприятному развитию событий. Прихватив свечу, старуха, прихрамывая, пошла по узкой, ведущей на второй этаж лестнице, тихонько постучала в дверь.

– Входите!

Свояк Яноша Хуньяди Михай Силади сидел у стола в полутемной комнатушке с почерневшим потолком и закопченными стенами. Увидев меня, он порывисто поднялся со своего места, шагнул навстречу. Он был уже немолод, но все еще энергичен и бодр. Руку он жал крепко, взгляд имел прямой, выправку – военную. Я познакомился с Михаем в Сигишоаре, в то время, когда командовал пограничными войсками, но мы мало общались и лишь обменивались приветствиями при встрече.

– Рад тебя видеть, твое высочество! Спасибо, что согласился встретиться со мной.

– Взаимно. Надеюсь, разговор получится интересным для нас обоих.

Встреча проходила за кружкой вина, но беседа очень скоро переросла из застольной в деловую. Вероятно, у Силади имелись ко мне какие-то конкретные предложения, но даже если бы я не принял их, разговор все равно мог оказаться весьма полезным, поскольку прояснял ситуацию в венгерском королевстве сложившуюся после смерти Яноша Хуньяди. Смута в Венгрии разгоралась, обрастала слухами, а мне было важно узнать из первых уст информацию, напрямую затрагивающую интересы моего княжества.

– Счастливая звезда Хуньяди закатилась вместе со смертью Яноша, – рассказывал Силади. – Да и всем, кто связан с этим родом, приходится очень нелегко. Едва Янош умер, главным капитаном был назначен давний его недруг Ульрих Целлеи, который первым делом потребовал, чтобы сыновья Хуньяди освободили королевские замки и перестали получать доходы с них.

Пока я слушал рассказ собеседника, на ум приходили впечатляющие цифры. Воевода Янош Хуньяди владел примерно тремя десятками городов, таким же количеством замков, бесчисленным множеством деревень, был богатейшим человеком в венгерском королевстве. Но его смерть перечеркнула все, и, похоже, в роду Хуньяди не осталось никого, кто бы оказался способен распорядиться огромным наследством. А Силади как раз рассказывал о старшем сыне Яноша – Ласло, после гибели отца недолго возглавлявшем клан.

– Требования Целлеи возмутили Ласло, но парень сделал вид, что согласен с ними, решив по-своему разобраться с новым главным капитаном. Это стало его роковой ошибкой. Он отдал распоряжение своим людям убить Ульриха, когда тот во главе небольшого отряда прибыл в Белград. Возможно, Ласло думал, что заслуги отца развязывают ему руки и позволяют вести дела по собственному усмотрению, но он ошибался. Многие сторонники молодого Хуньяди, потрясенные его вероломным поступком, перешли на сторону короля… – Силади плеснул в кружку темного, казавшегося в сумраке комнаты черным, вина. – И это было только началом его, да и наших, неприятностей. Не знаю, о чем думал этот парень, согласившись стать новым главным капитаном, после того, что он сотворил!

– А он так и сделал?

– Именно. Король пригласил его на службу, пообещав неприкосновенность. Ласло попал в ту же ловушку, что сам подстроил Целлеи. Он поверил королю и вместе с младшим братом поехал в Буду по каким-то делам. Там обоих и арестовали. Вскоре военный трибунал приговорил Ласло Хуньяди к смерти и казнил.

– Да, я знаю. А Матьяш?

– В нем-то и проблема… Потому я и хотел встретиться с тобой, милостивый государь. Матьяш по-прежнему находится под арестом, и только Богу известно, что его ждет впереди. Эржи места себе не находит. За последнее время на нее обрушилось столько горя: безвременная кончина мужа, казнь старшего сына, а теперь – пленение Матьяша. Она так любит мальчика, он – главное, что есть в ее жизни.

– Печально. Ей пришлось выплакать немало слез.

– Эржи не плачет. Моя сестра хочет спасти Матьяша, а затем отомстить тому, кто принес столько горя ее сыновьям. Я готов поддержать ее во всем.

Мои догадки подтверждались, – Михай вместе со своей энергичной сестрицей Элизабет готовили государственный переворот и нуждались в союзниках. Силади знал, что мои отношения с венгерским королем трудно назвать хорошими, поскольку в последнее время Ласло Постум открыто поддерживал моих противников, скрывавшихся в Трансильвании. Действительно, я предпочел бы видеть на венгерском престоле другого короля, однако, кто конкретно мог заменить нынешнего монарха? Имя Хуньяди было очень популярно в Венгрии и Трансильвании, но после казни его старшего сына этот род практически угас, а сам Силади не мог даже мечтать о венгерском троне.

– Я думаю, кандидатура Матьяша устроила бы очень многих, – словно прочитав мои мысли, заметил Михай. – Мальчонка, конечно, болезненный и слабый, но в таком положении дел есть и свои преимущества.

Король Венгрии Матьяш Хуньяди! Для тех, кто знал младшего сына Яноша, такие слова звучали как насмешка. План Силади был очевиден, он собирался править страной от имени Матьяша, но я сомневался, что хилый паренек сумеет справиться даже с ролью марионетки. Перехватив мой взгляд, Силади улыбнулся – одними глазами, неуловимо:

– Мой друг, посмотрите по сторонам, – в Венгрии нет ни одного претендента, могущего рассчитывать на поддержку большинства. Никого, кроме сына Яноша Хуньяди. А кому придется по вкусу, если страну возглавит кто-то из Габсбургов?

Заговор семьи Силади являлся отчаянной авантюрой, которая вполне могла увенчаться победой. Возможно, мне следовало рискнуть и присоединиться к заговорщикам, если бы не одно обстоятельство… После смерти Яноша я решил, что навсегда порвал с семьей убийцы отца, но Ворон смог дотянуться до меня и из могилы, вновь раскинув сети соблазна.

– Я понимаю, что задал непростую задачу, но, прошу, поспеши с ответом, ведь медлить нельзя, – прервал мои размышления Силади. – Мальчика могут убить в любой момент, очень многие недовольны его арестом, а со временем страсти улягутся и о Матьяше просто забудут. Поэтому я спрашиваю тебя, мой друг, пойдешь ли ты с нами?

– Риск велик. Оправдает ли результат столь радикальные действия?

– Венгрия станет верной союзницей Валахии.

– Естественно. Но как быть с моими врагами, укрывающимися на территории Трансильвании, и саксонцами, игнорирующими все прошлые договоренности? Нарушив договор от сентября пятьдесят шестого года, жители Брашова и Сибиу потворствуют заговорщикам, претендующим на валашский престол.

– Король сумеет проконтролировать соблюдение договора.

– Амлаш и Фэгэраш?

– Эти земли принадлежали и будут принадлежать Валахии, территориальные споры отойдут в область воспоминаний.

– На словах звучит просто великолепно.

– Всегда можно найти способ как-то оформить устные обещания.

– И последнее, но самое главное – если Валахия выступит против Османской империи, Венгрия станет ее поддерживать?

– Что?!

Силади не сумел скрыть удивления. В этой политической возне никто не вспоминал о внешних врагах, спеша отхватить от жирного пирога власти кусок побольше. А Валахия вообще была ничем, и даже сама мысль, что крошечное княжество может выступить против могущественной Порты, казалась смехотворной. Я с трудом сдержал гнев. Что ж, отчасти Силади был прав, – я еще ничем не проявил себя, а уже претендовал на роль, которую прежде удавалось исполнять только Яношу Хуньяди. Но эмоции следовало сдерживать, ведь они выдавали слабость, и потому мой голос продолжал звучать ровно, а удивленное восклицание Силади вообще осталось без внимания.

– Мой дорогой друг Михай, я уже высказал свои соображения о том, какой вижу роль Венгрии в наших отношениях, но еще не получил ответ на самый главный вопрос, из-за которого, собственно, и склоняюсь к мысли поддержать твой план. Не скрою, мне нравится далеко не все, о чем шла речь, но я готов поступиться многим и пойти на риск ради осуществления главной цели своей жизни, – я хочу создать прочный и надежный союз христианских государств, способный успешно противостоять Османской империи. Без Венгрии он немыслим.

– Это дело угодно Богу, как же не поддержать благое начинание? – немного замешкавшись, откликнулся Силади. – Конечно же, Венгрия станет верной союзницей Валахии в борьбе с султаном.

– Это все, что я хотел услышать. Твоя милость может полностью на меня рассчитывать.

Скрепив свой договор рукопожатием, мы перешли к технической стороне дела, решая, что должны предпринять для освобождения Матьяша и свержения Ласло Постума. За окном назойливо шуршал мелкий дождичек…

Валахия, Тырговиште

Я нашел их не сразу – долго брел по саду, пока не заметил среди утопавших в нежном кружеве яблонь нарядные женские фигурки – самые яркие цветы этого райского уголка. Женщины устроили небольшой пикник. Лидия склонилась над вышиванием, тут же расположилась кормилица, три боярские дочери разбирали разноцветные нитки и лоскуты тканей. Малышня – Влад и двое детей кормилицы резвились поодаль, оглашая сад задорным смехом. Одного взгляда на идиллическую сцену оказалось достаточно, чтобы сердце наполнилось покоем и умиротворением. Дела отнимали все время, я почти не видел семью, хотя мы и жили в одном дворце, но сегодня выдалась свободная минута, и мне хотелось посвятить ее роскоши общения с любимыми людьми. Я слишком соскучился по ним, мне так не хватало смеха сынишки, нежного взгляда Лидии.

– Папа!

Спрятавшийся в засаде Влад выскочил из-за кустов, бросился навстречу. Я подхватил мальчонку на руки, подбросил вверх. Он смеялся счастливо и долго, а Лидия даже не обернулась, продолжая вышивать яркими шелками затейливый узор.

– Лидия!

Она поднялась со скамейки и поклонилась, приветствуя меня. Странная церемонность встречи была неприятна, но я сделал вид, будто ничего не заметил. Наверняка, Лидия была обижена на то, что в последние пару месяцев мы почти не виделись. Впрочем, я надеялся быстро загладить свою невольную вину ласками и страстными поцелуями. Кормилица увела детей, боярышни упорхнули как яркие птички, и мы остались наедине.

– Лидия…

Она опустила голову, иголка в ее изящных пальцах блестела на солнце ярким лучиком. Я подошел к восседавшей за пяльцами упрямой рукодельнице, подхватил на руки и бережно опустил на укрывавший траву ковер. Разноцветные клубки шелка рассыпались во все стороны, затаившись в траве, словно дивные цветы. Я вдыхал запах этой женщины – волнующий сладкий аромат, мои ладони ощущали под тканью платья жар ее тела. Но Лидия, которая обычно льнула ко мне, сегодня словно окаменела, была напряжена и скованна. Мои ласки превращали ее в камень, а от поцелуев она вздрагивала, как от прикосновения раскаленного железа.

– Нет, Влад, не надо…

– Что случилось, милая? Давай я отнесу тебя в дом. Там никто нас не увидит. Там мы будем предоставлены сами себе.

– Нет.

Женщина выскользнула из моих рук и вновь уселась на своем стульчике – прямая и неподвижная. Она даже попыталась заняться рукоделием, но нитки путались и рвались в ее руках, выдавая волнение.

– Что случилось, Лидия?

– Ничего. Просто я не хочу, чтобы ты прикасался ко мне.

Никогда прежде Лидия не разговаривала со мной в таком тоне. Это злило, но я сдержался, понимая, что у нее действительно есть повод для обиды.

– Прости, дорогая женушка, что я уделял тебе слишком мало времени! Государственные дела закрутили меня, однако каждое свободное мгновение я вспоминал о своей маленькой Лидии.

– У тебя не было свободных мгновений.

Я засмеялся, делая вид, будто это шутка. Порою женщины становились просто невыносимы. Я мог взять силой то, на что имел право, но не хотел еще больше расстраивать Лидию.

– Хорошо, моя княгиня, я приду к тебе, когда ты сменишь гнев на милость. Хотя, поверь моему слову, ты многое теряешь. Один поцелуй, и я исчезну, как туман под солнцем, а ты займешься своим рукоделием, раз оно тебе так интересно.

Я вновь приподнял Лидию, пытаясь поцеловать в плотно сомкнутые губы, но она отстранилась, подавшись назад:

– Влад, отпусти меня в монастырь.

– Что? Ты едешь на богомолье?

– Не делай вид, будто не понял. Я хочу принять постриг.

Я смотрел на Лидию так, будто видел первый раз в жизни. Как она посмела произнести страшные слова, почему решила уйти от меня? Я любил ее, я дал ей все, что мог, так почему же она отплатила мне черной неблагодарностью?

– Если это шутка, Лидия, то крайне неудачная. Я готов просить прощение за то, что уделял тебе слишком мало внимания в последнее время, хотя на то у меня были веские причины. И, тем не менее, я прошу простить меня, – мой голос звучал зло, противореча словам примирения. – Прости меня. Прости! И никогда не смей больше говорить такие слова. Слышишь?

– Я не шучу, Влад. И приняла это решение не потому, что наше супружеское ложе остыло и я вижу тебя только из окна своей комнаты. Дело не в этом. Разлука только укрепляет любовь. Я не сержусь на тебя за долгое отсутствие, нет. Но я хочу уйти в монастырь.

– Почему?!

– Потому что больше не могу так жить! За моей спиной шушукаются, а скоро начнут смеяться в лицо. Я не хочу быть невенчанной супругой воеводы. Мне это надоело! Хватит терпеть позор!

Я просто онемел, слушая дерзкие речи потерявшей разум женщины. А она была спокойна, и даже слезы – обычный спутник женских истерик – не блестели в ее глазах. Каждое слово Лидии, как ядовитое жало змеи, вонзалось в мое сердце.

– В ту ночь, когда я отдалась тебе по любви, позабыв о девичьей чести и долге перед родителями, ты сказал, что возьмешь меня в жены. Я не вытягивала из тебя этого признания, Влад, и ничего не хотела кроме любви. Но ты обещал сделать меня своей женой. Обещал! Время шло. Родился наш сын, а ты все твердил о сложной политической ситуации, откладывая венчание до бесконечности. Я ждала. Ждала, потому что верила тебе. Да только напрасно! Мне надоела ложь! Время для нашего брака не наступит никогда. Хватит обманываться и жить несбыточными обещаниями. Я ухожу в монастырь, освобождаю тебя от данного слова и больше не буду мешать твоей карьере. Ты – птица большого полета, а я – камень на твоей ноге. Освободись от пут и будь счастлив.

Меня злил уверенный тон Лидии, а главное – справедливость каждого произнесенного ею слова.

– Не смей угрожать мне. Здесь все решаю я – сочту необходимым – сошлю тебя в монастырь, если посчитаю нужным жениться – женюсь.

– Ты клятвопреступник, Влад! И Господь покарает тебя за это!

Мы расстались как враги, но когда гнев угас, я почувствовал свою вину перед Лидией. Мне так хотелось вернуться к жене, упасть перед ней на колени и молить о прощении, так хотелось… Но человеку порой не по силам совершить тот единственный простой шаг, что может вернуть ему покой и счастье. Почему-то он не способен победить гордыню и навеянное дьяволом упрямство, просто раскаявшись в содеянном. Вместо этого он продолжает понапрасну терзать душу себе и другим, своими руками уничтожая все, что дорого и любимо.

Валахия, монастырь Снагов

Мир вокруг казался дивным сном. Я сызмальства привык видеть вокруг себя десятки, сотни знакомых и незнакомых лиц, эти образы намертво впечатывались в память, я мог узнать в толпе какого-нибудь простолюдина, с которым встречался лишь однажды, мгновенно вспомнить человека, с кем случайно разговаривал много лет назад. Пестрая круговерть лиц сопровождала повсюду, это была сама жизнь, но вдруг лики людские исчезли, и мне явилось то, что затмевала суетная толпа, – зеленый Божий мир, пробудившийся после зимнего оцепенения. Весна давно вступила в права, воздух звенел от курлыканья горлиц, отцветали сады, устилая землю бело-розовым ковром нежнейших лепестков. Здесь было царство покоя, здесь находился уголок земли, о котором позабыли несчастия и беды. И хотя я понимал – безмятежность обманчива – граница с Османской империей проходила неподалеку от этих мест, все равно не мог отказаться от завораживающей иллюзии.

Если не считать небольшую деревню на берегу Дымбовицы, где я заночевал вместе со своим немногочисленным отрядом личной охраны, поблизости не находилось ни одного поселения. Дорога, по которой ездили, наверное, не чаще, чем раз в месяц, заросла лопухами и порой была почти неразличима среди пышной молодой зелени. Этот путь вел к лесному монастырю, где мне, возможно, удалось бы получить ответ на вопрос, мучивший меня долгие годы. Мой отец сгинул в окрестных болотах, и никто не знал, как завершил он свой земной путь, какую смерть принял и где сейчас лежат его бренные останки. Я понимал, что не найду тела, но хотел построить в тех краях часовню, чтобы монахи неустанно молились за душу человека, волею обстоятельств лишенного христианского погребения.

Благое намеренье долго не находило своего воплощения. Вначале все мои силы были отданы борьбе за власть, затем, после восшествия на престол, – усилению княжества, и, увы, все той же борьбе за удержание власти. После отъезда Штефана и ссоры с Лидией атмосфера столицы с ее бесконечными интригами и полными яда льстивыми улыбками сильнее, чем прежде стала угнетать меня, и я мечтал вырваться из этого порочного круга, вздохнуть полной грудью, вновь почувствовать себя свободным, не обремененным тяжким грузом проблем человеком. Поездка в Снагов оказалась прекрасным предлогом для «бегства»…

Дорога нырнула под сень молодой, но очень густой рощи, выросшей, должно быть, после лесного пожара. Тонкие деревца тянулись к небу, и все пространство вокруг них наполняло изумрудное сияние, в котором словно растворялись хрупкие стволики. Где-то за зеленым маревом блестела полоска воды.

Когда мы подъехали к озеру, солнце уже висело в зените, припекая не по-весеннему горячо. Монастырь притаился на острове, спрятавшись среди зеленых кущ, и с берега были видны только увенчанные крестами купола его церквей. Остров был совсем плоским и напоминал огромный плот, мирно дремавший на серебристой поверхности озера. Я спустился к воде – берег и мелководье заросли камышом, покачивавшимся под порывами непонятно откуда налетевшего холодного ветра. В сердце всколыхнулась тревога – озеро скрывало в себе какую-то тайну, манило, притягивало и одновременно пугало. Эта тревога контрастировала с ощущением благодати, царившим вокруг. Я наклонился, коснулся пальцами воды, – она была обжигающе холодна.

А вездесущий Драгомир уже успел позаботиться о переправе, разыскав где-то щуплого старика-монаха, который прежде в блаженном покое созерцал сверкающую гладь озера. Старик немного растерялся от неожиданной встречи, но остался весел и улыбчив, а в его седой бороде запутался цветок яблони. Во взгляде монаха я видел ту же благодать, что пронизывала эту землю.

Лодка оказалась маленькой и утлой, и кроме меня и перевозчика-монаха в ней разместился только Драгомир. Тихонько плескалась вода за бортом, зеленая стена острова медленно приближалась. Вскоре мы вышли на берег. В то время Снагов был почти заброшенным монастырем. Когда-то его пытался восстановить воевода Владислав, он построил здесь часовню, но потом почему-то охладел к этой затее. А ведь остров мог стать настоящей крепостью, неприступной для врагов.

– Здесь можно выдержать любую осаду. И запасы воды не ограничены.

– Да только кто его будет штурмовать?! – усмехнулся вышагивавший по мягкой, как ковер, траве Драгомир. – Поблизости ни одного города, ни одного населенного пункта, если не считать той деревни, где мы ночевали. Забытое людьми и Богом место…

– Только не Богом, Драгомир.

Настоятель встретил нас у порога монастыря, и вскоре мы разделяли трапезу с немногочисленной монастырской братией. Беседа текла неспешно, как и сама жизнь в монастыре. День сменял день, год уходил вслед за годом: закат, восход, молитва, послушание и вновь молитва – покой, определенность, завтрашний день, не отличавшийся от вчерашнего… Душевное напряжение последнего времени потихоньку отпускало, душу обволакивал покой.

После обеда отец-настоятель вызвался показать мне монастырь. Мы бродили между старых яблонь, сквозь кроны деревьев поблескивала спокойная вода, и неожиданно я подумал, что этот остров мог бы стать лучшим местом моего упокоения. Не столица с ее самодовольными горожанами, не кафедральный собор, где покоились мои предки, а этот отдаленный клочок суши на глади таинственных вод, место, надежно укрытое от суеты и ненависти, место, куда снизошла благодать Господня…

Разговаривая с батюшкой, я уже прикидывал, какую сумму надо пожертвовать на Снаговский монастырь и где взять деньги на его строительство. Пестрая курица выскочила откуда-то из зарослей лопуха и перебежала дорогу, вынудив сбиться с шага.

– Святой отец, я пришел сюда не случайно. Много лет назад, в сорок седьмом году, осенью, мой отец погиб где-то здесь, в болотах. Я пытаюсь найти это место, но пока мне не удалось встретить свидетелей случившегося. Может быть, что-то известно тебе?

– Нет-нет, – он покачал головой, неспешным жестом пригладив бороду. – В те годы я находился в Тисмане. Но вот брат Иоанн был свидетелем и, если я не ошибаюсь, – даже участником тех событий.

– Я могу поговорить с ним?

– Конечно. Я прикажу позвать его.

– И немедленно!

Вскоре мальчишка-прислужник уже бежал по дороге, ведя за собой еще не старого, крепкого мужчину. У него была выправка и походка воина, а побледневший шрам, пересекавший висок, свидетельствовал о том, что этот человек не всю свою жизнь провел за стенами монастыря.

– Его высочество желает, чтобы ты рассказал о гибели князя Дракула, – произнес настоятель.

На миг тревога исказила лицо Иоанна, но потом складка на лбу расправилась, и он посмотрел на меня открытым, честным взглядом:

– Как прикажешь, твое высочество.

Настоятель, сообразив, что я хочу остаться наедине с монахом, вскоре покинул нас, неторопливо двинувшись в сторону обители, а мы с Иоанном пошли по низкому берегу, вышагивая возле самой кромки воды.

– Покажи мне место, где умер мой отец.

– Я не ведаю, где это случилось, милостивый государь. Я раньше оставил поле боя, – он указал на шрам. – Мне спасли жизнь монахи. Я был простым солдатом и совсем не знал князя Дракула. А прежде мне доводилось служить под командованием его старшего сына, царство ему небесное, – монах размашисто перекрестился. – Он вел нас в бой в сражении при Варне.

– Ты знал Мирчу?!

– Да, твое высочество. Он был лучшим. Ему не было равных в бою, и все мы восхищались им и любили. Каждый готов был пойти за него в пекло. Я всегда поминаю его в своих молитвах…

– Как все случилось? Я так и не сумел ни от кого добиться вразумительного рассказа о том, как погибли мой отец и брат. Все уходят от ответа, опускают глаза, словно сами повинны в этой беде! А я просто хочу знать все о последних минутах их жизни. Понимаешь?

– Войска воеводы Владислава и воеводы Яноша окружили город, и наш князь решил дать бой. Мы бы победили, но не обошлось без предательства – горожане ударили нам с тыла. Потом все смешалось и стало понятно – надо отступать. А если точнее – бежать, да простит меня твое высочество…

– Говори все, как есть. Для меня важна правда. Какой бы она ни была.

– Молодой князь сказал, что будет прикрывать отступление отца. Я и те, кто воевал под его началом, хотели остаться, хотели умереть рядом со своим господином, но он приказал нам следовать за воеводой. Князь Мирча мне, лично мне, так и сказал: «Защити моего отца, я верю в тебя», – а потом ринулся в самую гущу боя. Но мне не суждено было исполнить его приказ… Мы вырвались из окрестностей Тырговиште с большими потерями, с князем осталось всего несколько десятков человек. Его высочество хотел пробиться к турецкой границе, искать убежище у султана, но здесь, неподалеку от Снагова, нас настиг отряд венгров. Был жаркий бой, а потом чей-то меч едва не раскроил мою голову. Когда я вновь увидел свет – все было уже кончено. Братья-монахи рассказали мне, что князь продолжил отступление, и враги не сумели догнать его. Некоторые утверждали, будто воевода вместе с остатками своего отряда попал в топи, где все и утонули, царство им небесное, – он вновь перекрестился.

– Отведи меня туда.

– Да, твое высочество. Я покажу то место, где в последний раз видел князя Дракула.

Лодка была готова незамедлительно, и хотя время шло к вечеру, мы с монахом поспешили отправиться в путь. Драгомиру я велел остаться в монастыре, хотя он, исполняя свой долг, горел желанием последовать за мной. Иоанн сел на весла, лодка накренилась, едва не зачерпнув бортом воды, и легко заскользила по глади озера. Снова подул холодный, выстуживавший душу ветер.

– А что же было с тобой, Иоанн? Ты остался в монастыре?

– Не сразу, твое высочество. Подлечившись, я вернулся в Тырговиште, но… Нехороший это город, много в нем несправедливости и зла творилось. Не мог я идти на службу к воеводе Владиславу. Я все время молодого князя вспоминал, как я мог служить тому, кто его убил? А Снагов меня звал… Это особое место, благодатное. Оно не отпускает тех, кто приходит сюда, снова зовет. Так я и вернулся в обитель, постригся в монахи. Суета мирская до добра не доводит, а здесь покой и Божья благодать. Молитва душу очищает, а труд – лениться не дает. Особенно зимой здесь нелегко бывает, когда мороз да ветер. Но Бог терпел и нам велел…

Вскоре днище лодки заскрежетало о песок, мы вышли на берег, углубились в чащу леса. Идти было нелегко, но монах прекрасно помнил дорогу, словно совсем недавно проходил по этим глухим местам.

– Вот, твое высочество, на этой поляне мы и приняли бой. Дальше топи начинаются и по правую руку, и по левую, а посередине – небольшой коридор. Князь и еще несколько человек по нему пошли, а мы здесь остались тыл прикрывать.

Было тихо. Лесная поляна совсем не походила на место боевых действий. Впрочем, внимательный глаз еще мог заметить торчавший из ствола старого дуба наконечник заржавевшей стрелы, срезанную мечом в пылу жаркого боя ветку. С того дня, как здесь был мой отец, прошло почти десять лет. Я закрыл глаза, пытаясь перенестись в прошлое, представить, что происходило в далеком сорок седьмом году.

– Вот и тропинка, та самая. Они туда отступили. Князь Дракул в двух шагах стоял от того места, где я нынче стою. А больше их никто не видел…

– Возвращайся назад, Иоанн. Жди меня на берегу.

– А как же твое высочество?

– Я хочу побыть один. Ступай.

– Только будь осторожен, милостивый государь. А то, не дай Бог, до беды недалеко. Здесь места опасные. Кто пути не знает, может сгинуть ни за что ни про что.

– Ступай…

Стих шум шагов, заглушенный звуками пробудившегося от долгого сна леса, и я остался один. Срубив подходящую палку, я медленно пошел по той тропе, по которой когда-то пробирался мой отец. Постепенно лес редел, начали появляться обманчивые цветущие поляны, где под пестрым ковром разнотравья таилась холодная, неминуемая смерть. Неужели мой отец умер так страшно и бесславно? Или его все же погубила сталь вражеского меча, и он погиб как подобает настоящему воину – с оружием в руках? Дальше дороги не было, как не было и ответа на то, что произошло здесь много лет назад. Я мысленно звал отца, но мертвые не хотели говорить с живыми, оставляя призывы без ответа.

Казалось, посещение Снагова прошло напрасно, как вдруг освежающий ветер подул мне в лицо, предвещая божественное откровение и наполняя сердце благоговейным трепетом. Запрокинув голову, я всматривался в небо, надеясь увидеть сверкающую звезду, в прошлый раз явившуюся мне в окрестностях Сучавы, но никому из смертных не дано постичь помыслы Господа, предвидеть то, что явит он своим избранникам.

Случилось чудо и, непостижимым способом поднявшись к небесам, я узрел огромный град, высившийся на бескрайней, гладкой, как стол равнине. Величественный город был центром Валахии, ее сердцем. К нему вели все пути, здесь пересекались все дороги. Его бесчисленные дома и улицы складывались в сложный геометрический узор, а вокруг, сколько хватало глаз, раскинулись ровные, как по линейке вычерченные поля.

Виденье длилось совсем недолго, вскоре мои ноги вновь ощутили болотистую почву, мир стал обыденным и привычным, но с этого мгновения я смотрел на него иными глазами. Истина открылась мне – маленький лесной монастырь Сна-гов являлся оплотом православия, неиссякаемым источником духовной силы. Здесь, подле него, по воле Господа, должна была возникнуть мощная крепость с большим гарнизоном. Не для охраны границ – для походов через Дунай, на захваченные османами земли. Отсюда, от Снагова, святого места, благодать которого ощущал каждый, кто ступал на эту землю, должен был начаться путь, ведущий к освобождению Константинополя.

Возвращаясь к озеру, я вспомнил деревню, где мы заночевали. Скромное поселение на берегу Дымбовицы могло стать ядром будущей цитадели. Я уже решил, что, вернувшись в Тырговиште, сразу отдам распоряжение о начале строительства, и здесь, на земле, еще не оскверненной людскими интригами и вероломством, появится новый город, где будут править закон и справедливость. А когда-нибудь он станет столицей моей земли, – огромным и прекрасным градом, подобным тому, что явился мне ныне в божественном откровении.

Трансильвания, Фэгэраш

Дым все еще поднимался к небу, но пожар стих и лишь кое-где желтоватые языки пламени вспыхивали между рухнувшими стенами и балками, оставшимися от сгоревшей усадьбы Шандру Лысого. Огонь угас, но гнев в моей душе разгорался все сильнее. Влад, незаконный сын моего отца и той самой девки Маринки, что много лет назад добилась нашей с Раду отправки в Турцию, ныне встал на моем пути, вступив в отчаянную схватку за трон. Мой полубрат был опасен, он собрал под свои знамена всех, кто открыто или тайно ненавидел законного правителя Валахии, но гнев вызывало не это. Влад, как и все мужчины нашего рода, стремился к власти, и его поведение было в порядке вещей. Я злился на себя, злился на то, что проявил недопустимую слабость, поверив в возможность искренних родственных чувств.

Судьба сложилась так, что около года назад наши с Владом пути пересеклись, и он оказался в моей власти. Этот человек принадлежал к стану непримиримых врагов, и у меня имелось достаточно оснований, чтобы казнить его или хотя бы до конца дней заточить в подвале какого-нибудь замка. Однако Влад был моим полубратом, сыном моего отца, а потому я ограничился малым – взял с него обещание отказаться от борьбы и принять постриг. Влад действительно стал монахом, однако это ничуть не умерило его амбиций. При первой же возможности он бежал в Трансильванию, где и продолжил плести против меня интриги.

Узнав о действиях Влада-Монаха, я послал сначала в Бра-шов, а потом в Сибиу письма, требуя его выдачи, но так и не дождался подобающей реакции на мои послания. Несмотря на подписанный договор, саксонцы потворствовали политическим заговорщикам, продолжая при этом пользоваться торговыми льготами в Валахии. Увы, купцы слишком хорошо знали финансовое положение княжества, чтобы уважать его правителя. Единственное преимущество, которым я все же обладал – это возможность самому подавлять заговорщиков в моих землях на территории Трансильвании. Саксонцы этому не препятствовали и требовали лишь уведомлять их о предстоящих карательных операциях в Амлаше или Фэгэраше. Убедившись, что письменные просьбы никак не могут повлиять на ситуацию, я решил воспользоваться своим законным правом и достать заговорщиков в их собственном логове. Перейдя через трансильванскую границу, я направился в Фэгэраш за головой Влада-Монаха, но, похоже, мой сводный братец опять сумел ускользнуть от правосудия. Лазутчики утверждали, будто он укрывался у некоего Шандру Лысого. Мой отряд сумел скрытно подойти к владениям этого господина и захватил их после короткого штурма, однако Монаха среди пленных мы не обнаружили.

– Его нет, твое высочество, мы облазили все окрестности, – подтвердил худшие предположения Драгомир. – Монах исчез, но нам удалось изловить самого Шандру и еще несколько его сторонников. Они признались, что Монах был здесь, но успел покинуть усадьбу за пару часов до нашего появления.

– Приведи их сюда. И приготовь все для казни.

Я спрыгнул с коня, подошел к дымящимся развалинам, отпихнул ногой обгоревшую головешку… За спиной дружно стучали молотки – мастера строили предназначенную для заговорщиков виселицу. В памяти возникло невинное лицо Влада-Монаха. Искусство дипломатии и политических игр давалось мне нелегко, – я уверенно чувствовал себя на поле боя, но во время светских бесед с улыбчивыми, смотревшими прямо в глаза людьми часто проигрывал, проявляя излишнюю доверчивость. Полубрат обманул меня, он с самого начала не сомневался, что обманет, поскольку считал слабаком, не способным отказаться от привязанностей и воспоминаний. В чем-то он был прав, а в чем-то ошибался…

Общаясь с саксонцами, я держался, как учтивый европеец, письма писал исключительно на латыни, однако не только Запад, но и Восток многому научил меня. Я хорошо помнил османских «учителей», побоями и издевательствами внушавших заложнику свои истины. Кое-чему следовало учиться и у них, например, следовать давней традиции пиров на поле боя, среди непогребенных тел врагов. Три дня султан Мурад пировал среди мертвецов на Косовом поле, и память об этом пиршестве до сих пор не померкла, накрепко отпечатавшись в памяти людской. Жестокость внушала страх, страх – уважение. Иной язык был просто непонятен большинству людей. Поддерживавшие заговорщиков саксонцы не понимали добрых жестов и щедрых обещаний, они принимали меня не за того, кем я был на самом деле. Настало время преподать им, а особенно Монаху, хороший урок.

– Драгомир, прикажи накрыть стол неподалеку от места казни. Я хочу, чтобы во время трапезы присутствовали «радушные хозяева».

– Слушаюсь! – в глазах Драгомира сверкнул азарт. – Будет сделано в лучшем виде!

Присутствовавший при разговоре боярин Гергина посмотрел на нас с удивлением, хотел что-то сказать, но промолчал. Я резко отвернулся, не решившись посмотреть ему в лицо. Подозрения отравляли жизнь, разъединяя людей. Гергина верно служил своему воеводе, но в его жилах, как и в жилах Влада-Монаха, текла кровь князей из рода Басараба, и это навевало недобрые, черные мысли. Тем временем стража вытолкнула вперед пленных заговорщиков – около десяти человек в покрытой копотью одежде. Некоторые из них были ранены. Я смотрел в перепачканные кровью и сажей лица, пытаясь понять, что именно вынудило этих знатных, живших в спокойствии и достатке людей идти против князя. Корысть? Старые обиды, о причинах которых я не подозревал? Впрочем, теперь мотивы поступков уже не имели никакого значения. Заговорщики совершили роковую ошибку, и на их примере я собирался продемонстрировать, что бывает с теми, кто недооценивает валашского князя Влада Дракулу.

– Может быть, у кого-то из вас есть, что сказать в свое оправдание? Может быть, у вас имеются весомые аргументы, объясняющие, почему вы осмелились выступить против своего князя?! – возвысил я голос. – Может быть, ты, Шандру, объяснишь, почему укрывал в своем доме самозванца, претендующего на трон?

Пленники молчали. Они понимали, что у заговорщиков, посягнувших на власть, нет шансов на спасение. Десятки пар глаз: воинов, местных крестьян, собравшихся со всей округи, оставшаяся без господина челядь, заплаканные женщины, состоявшие в родстве с Шандру, сами заговорщики, пристально и, кажется, даже не мигая, смотрели на меня. Все знали, какие слова услышат, но пока приговор не прозвучал, еще оставалась хрупкая грань, отделявшая жизнь от смерти, еще жила надежда.

– Я, Влад Воевода, милостью Божьей господин всей Валашской земли, признаю тебя, Шандру Лысый, и твоих людей виновными в государственной измене, а также в укрывательстве опасного заговорщика и приговариваю к смертной казни через повешенье.

Пронзительно и надрывно, как подбитая птица, закричала какая-то женщина, приговоренных потащили к виселице, а я направился к наспех сколоченному из обгоревших досок столу, где стояло скудное угощение – краюхи хлеба и дорогое вино из подвалов хозяина усадьбы.

Застолье началось, и, сидя среди своих приближенных, я следил за ходом экзекуции. Несомненно, слухи об этой пирушке очень скоро распространились бы по всей Трансильвании, а потому заранее следовало позаботиться о надлежащем эффекте. Говоря с Гергиной, Драгомиром и другими приближенными, я старался поддерживать шутливый тон, создавая атмосферу приятного времяпрепровождения. Пока мы болтали, наблюдая за тем, как превращаются в тряпичных кукол повешенные, произошел небольшой инцидент, свидетельствовавший о неумении добровольцев, исполнявших обязанности палачей, и изрядно повеселивший нашу, уже начавшую пьянеть компанию.

Обладавший грузной комплекцией Шандру забился в конвульсиях, болтаясь на веревке, его шея неестественно вытянулась, а голова от резкого рывка неожиданно отделилась от туловища. Обезглавленное тело тяжелым мешком шлепнулось под ноги растерявшихся палачей, основательно забрызгав их кровью.

– Толстякам и жить нелегко, и умирать тяжеловато, – заметил худощавый Гергина, вновь наполняя кружку вином.

– Просто наш дорогой господин Шандру потерял голову от забот, выполняя долг гостеприимного хозяина, – откликнулся Драгомир.

Я засмеялся. Мне действительно становилось весело, когда я представлял невинное лицо «святоши-монашка», узнавшего о такой курьезной смерти своего ближайшего сподвижника. Впрочем, это было только началом веселья. Завтра с рассветом я планировал начать карательный рейд по всей территории Фэгэраша, огнем и мечом освежая память его жителей, позабывших, кто на самом деле является их князем. Им следовало показать, что ни венгерский король, ни торгаши-саксонцы не в состоянии защитить смутьянов от праведного гнева подлинного хозяина этих земель. Отныне имя Влада Воеводы должно было внушать страх всем, кому приходила в голову мысль противиться его воле.

Тела казненных давно застыли в неподвижности, красные отблески вечерней зари, сулившей ветреный день, окрасили небо, а пир у подножия виселицы продолжался, хмельные голоса и смех нарушали величественное безмолвие гор.

1458 год

Валахия, Тырговиште

Хмурое, серенькое мартовское утро предвещало начало обычного, полного забот дня. Впереди ждало заседание боярского совета – продолжение незаметной для глаз непосвященного борьбы, начавшейся с того самого момента, как я взошел на престол Валахии. Если западные союзники критиковали меня за сближение с Портой, то валашские бояре, сами имевшие тесные отношения с османами, именно из-за этого терпели мою власть, не одобряя остальные аспекты политики и подозревая, что в основе своей она направлена против них. Приходилось лавировать, подыгрывая знати, и окольными путями продвигаться к цели. Такова была судьба князя, еще не имевшего достаточно сил, чтобы заставить всех играть по своим правилам. Нынешнее заседание было посвящено отчету о недавней, уже второй по счету поездке в Османскую империю. Тема была неприятна. Унизительная повинность передачи ежегодной дани султану и так крайне раздражала меня, а тут еще надо было заново пересказывать боярам подробности выполнения бесславной миссии.

Отправляясь на совет, я прикидывал в уме тезисы своей речи, однако мысли мои упорно возвращались к другой поездке, совершенной на днях, уже после возвращения из Константинополя. Душой я все еще был в Тисмане – величественном уединенном монастыре, дремавшем среди гор Олтении.[27] Не только долг князя, коему надлежало блюсти веру и заботиться о благосостоянии церкви, но и веление сердца заставили меня пожертвовать монастырю Тисмана деревни, принадлежавшие моему роду и доставшиеся в наследство от отца. Так я благодарил Господа, позволившего мне избежать гибели в когтях безжалостного зверя и благополучно вернуться домой из опасной поездки в столицу Османской империи.

В зале советов всегда было сумрачно, и это мешало рассмотреть лица собравшихся там бояр, прочесть в их взорах тайные замыслы и планы. При моем появлении все почтительно встали со своих мест, склонились в поклонах. Еще недавно я точно так же улыбался Мехмеду, демонстрируя преданность и любовь. Лицемерие было камнем, удерживающим весь свод арки, основой политики.

– Султан милостиво принял нашу дань и заверил, что будет и впредь защищать своих вассалов и не причинит нам никакого зла… – начал рассказывать я о результатах переговоров.

Меня слушали благосклонно и внимательно, – союз с Портой устраивал бояр, и пока все шло так, как они считали нужным. Но я-то знал, что их благодушие мигом улетучится, стоит мне перейти к следующему вопросу, который мог оказаться для них ложкой дегтя в бочке с медом.

– И хотя в данный момент мы заручились поддержкой султана, пути Господни неисповедимы, а потому мы должны заботиться о силе своей армии, чтобы в любой момент дать отпор врагу. За последний год княжеское войско выросло, получило хорошее оружие, но казна Валахии не бездонна. Я полагаю, что иметь надежное войско – наше общее желание, и ради его достижения необходимо увеличить отчисления в казну.

Они даже не пытались скрывать свое недовольство. Пауза была долгой, а потом заговорил боярин Албул из Чаворы – мой давний оппонент, благодаря своему знатному положению, богатству и собственной армии считавший себя едва ли не самым главным человеком в княжестве:

– Твое высочество, мы все радеем за интересы нашей земли, но в прошлом году был плохой урожай, доходов практически нет, и нет никакой возможности собирать деньги в казну. Даже если бы мы отдали последнюю рубаху, ничего бы не изменилось, – на пальцах Албула блеснули драгоценные перстни. – Я сделаю все возможное, попробую найти денег, но даже не знаю, удастся ли мне сделать это.

Остальные согласно закивали головами. Это был отказ, скрытый бунт, но влияние бояр было слишком велико, чтобы я мог оспаривать его. Мне оставалось только сделать вид, будто ничего не произошло. Вскоре совет закончился, еще раз наглядно показав, кто обладал реальной властью в Валахии.

Я был слишком зол, чтобы оставаться на одном месте, а потому решил отправиться за город, туда, где обычно проходили тренировки моей дружины. Меня сопровождал только Драгомир, неотступно, словно тень, следовавший за мной, а остальным телохранителям было приказано оставаться во дворце. Я не любил многолюдные процессии, к тому же врагов следовало скорее опасаться в дворцовых покоях, нежели среди простого народа, любившего и почитавшего своего князя. Выехав за пределы Тырговиште, мы с Драгомиром во весь опор поскакали к холмам, где располагался тренировочный лагерь. Ветер бил прямо в лицо, от него перехватывало дыхание, я гнал коня по раскисшей дороге, стараясь вытравить из памяти надменный взгляд боярина Албула.

Воины не должны были проводить время в праздности. Только ежедневные занятия, оттачивавшие воинское мастерство и дисциплину, делали войско непобедимым. Однажды противниками моей дружины должны были стать турки, а потому я распорядился, чтобы большую часть времени воины изучали тактику ведения боя, принятую в Османской империи, а заодно и то, что можно было ей противопоставить. Теперь я был благодарен судьбе за свое пребывание в Турции, в юности эти годы казались тяжелым испытанием, но я вынес оттуда бесценные знания и опыт. Люди султана хотели сделать из меня янычара, однако жестоко просчитались, делясь со мною секретами военного искусства. Самыми непримиримыми, а главное – способными противостоять туркам, врагами становились те, кого они пытались воспитать в детстве, но не сумели сломить, приобщив к своей вере. Таким был непобедимый правитель Албании Скандербег,[28] таким человеком стал и я.

Впереди появились пестрые, сделанные из натянутых полотнищ и шкур шатры военного лагеря, маленькие человеческие фигурки, словно муравьи ползавшие по склону холма. Заметив наше появление, нам навстречу двинулся всадник, в котором я узнал боярина Гергину. Несколько месяцев назад я назначил его ответственным за проведение занятий по ратному делу, и теперь он дни и ночи коротал в тренировочном лагере, редко посещая Тырговиште. Небритый, загорелый, Гергина мало думал о себе, тратя все силы на подготовку профессиональных воинов, его глаза горели огнем, а все помыслы были сосредоточены на ответственном задании. Мы поздоровались, поехали рядом.

– Как успехи?

– Неплохо, твое высочество. Здесь каждый верит, что его ждет славное будущее.

– Дай-то Бог.

Приветственные крики здоровых глоток рассеяли неприятное впечатление, оставшееся от боярского совета. Глядя в лица обступивших меня воинов, я понимал, что именно эти простые, не искушенные в интригах, не развращенные властью и богатством люди и есть моя главная опора. Понимал, что только с их помощью я смогу создать сильную страну и выполнить божественную волю.

Мое внимание привлекли стоявшие поодаль мишени для лучников. Я с юных лет любил стрельбу, получая удовольствие от того, как пущенные твердой рукой стрелы, одна за другой, плотным пучком вонзаются в цель. Пожалуй, сейчас был самый подходящий момент продемонстрировать свое мастерство.

– Дай-ка мне лук, Гергина. Хочу немного потренироваться.

Вскоре все, находившиеся в лагере, отложив дела, собрались поблизости, наблюдая за действиями своего князя. Оружие было незнакомым, и потому я не решился, как хотел вначале, стрелять на скаку, опасаясь, что чужой лук может подвести в ответственную минуту. Взгляд приблизил мишень, словно она находилась на расстоянии вытянутой руки, пространство сжалось в одну точку, сконцентрировавшись на цели. В воздухе одна за другой засвистели стрелы… Сделав пять выстрелов подряд, я опустил лук. Мальчишка-прислужник побежал за мишенью и вскоре приволок ее для всеобщего обозрения. Восторженные крики подтвердили то, что я знал и так, – все стрелы пронзили самый центр мишени, а две из них даже расщепили те, что были пущены на мгновение раньше.

Мой пример оказался заразительным и послужил началом соревнований, где воины демонстрировали свое мастерство и удаль. Так прошел день. К вечеру облака, скрывавшие солнце, немного рассеялись, и косые оранжевые лучи упали на тренировочный лагерь. Отметив победителей соревнований, я собрался в обратный путь. Настало время возвращаться в Тырговиште. Там после заката должен был начаться званый ужин, а точнее – веселая пирушка, организованная мною в честь приехавших еще вчера молдавских послов. Каждая весточка от Штефана радовала меня, а лица тех, кто прибыл в Валахию, были хорошо знакомы еще по Сучаве.

Гергина отказался поехать с нами, сославшись на занятость и напряженные тренировки. Простившись с боярином, я отправился в путь. Дорога, ведущая в город, оставалась пустынной, в эти закатные часы окрестности столицы словно вымерли, и мы с Драгомиром были единственными путниками. Вскоре впереди возникли укрепленные стены Тырговиште. Наши кони перешли с галопа на рысь.

– Сегодня будет веселая ночь, – довольно ухмыльнулся Драгомир.

– Да, пожалуй. Последнее время я редко вижу людей, в чьи глаза мне приятно смотреть.

Речь вроде бы шла о послах Штефана, но невольно я вспомнил совсем другие глаза… Мы встречались с Роксандрой уже почти полгода. Ее яркая, чужеземная красота и гордый нрав возбуждали желание, и потому наши отношения продлились дольше обычного. Как правило, любовницы сменяли одна другую, не оставляя в памяти своих имен, но на этот раз я всерьез увлекся гибкой иноземкой с золотистой кожей и черными, чуть раскосыми глазами, в которых порой вспыхивала ярость дикого хищника. Я не знал, каким образом гордая красавица появилась в наших краях, да и не хотел знать – просто, увидев однажды, понял, что хочу обладать ею. Кажется, она поселилась здесь с отцом, оказавшимся в Тырговиште проездом и направлявшимся по торговым делам то ли в Далмацию, то ли в Венецию, но эти бытовые обстоятельства не имели для меня никакого значения. Обычно женщины не противились мне, с радостью, пусть и ненадолго, становясь любовницами князя, но Роксандра долго упорствовала, игнорируя подарки и знаки внимания. Возможно, она просто играла со мной, пытаясь разжечь страсть, и, надо сказать, сильно преуспела на этом поприще.

Сегодня нас ожидало первое свидание после разлуки, вызванной длительными поездками, и я с нетерпением ждал этого часа. Но прежде предстояло застолье со старыми друзьями и боевыми товарищами. Когда мы с Драгомиром вернулись во дворец, уже совсем стемнело, повсюду пылали факелы, сновала челядь, готовившая большое угощение, слышался смех, оживленные голоса. Память перенесла в прошлое, в те времена, когда мы пировали со Штефаном и его отцом князем Богданом. Однако воспоминания длились недолго, всеобщее веселье отогнало тени минувшего, и, усевшись за обильный стол, я провозгласил первый тост, приветствуя молдавских гостей.

Пир затянулся за полночь, а потом пришло время для других забав… Когда я вошел в свои покои, ноздри уловили сладкий аромат восточных благовоний, выдававший присутствие возлюбленной. Я обернулся, – из сумрака возникла гибкая женская фигура. Роксандра была с головы до ног закутана в алое шелковое покрывало, затканное золотом. Ткань была тонкой и не скрывала всех изгибов и выпуклостей обнаженного тела, таившегося под покровом.

– Я ждала вас, мой князь, – женщина говорила с незнакомым акцентом, что делало ее речь необычной и от того приятной.

Она шагнула вперед, и драгоценная ткань скользнула на пол. Свет свечей озарил ее золотистую кожу, черный шелк волос. Она двигалась без тени смущения, зная, какой притягательной силой обладает ее совершенное тело. Грудь Роксан-дры высоко вздымалась, чувственные губы были приоткрыты, узкие горячие ладони проворно скользнули мне под рубашку, лаская тело. Женщина раздевала меня быстро и умело, а я стоял неподвижно, словно был совершенно спокоен и бесчувственен. Но это было лишь затишье перед бурей страсти.

Возлюбленная покрывала мое тело поцелуями, прижимаясь к нему. Ее бедра были напряжены, она двигалась, и я всей кожей чувствовал переполнявшее ее желание… А в следующий момент я уже не мог совладать с собой, бросил невесомое женское тело на кровать, упал на него, вжимая в мягкие покрывала, и вошел в эту горячую плоть.

Роксандра была неутомима. Мы ласкали друг друга, целовали, она стонала от сладкой боли и желанья, в ее глазах порой вспыхивал бешеный неукротимый азарт, а страстные поцелуи напоминали укусы. Ночь превратилась в упоительное безумие и, наконец, утомленные, мы остановились, окончив любовные утехи.

Свечи догорали. Я смотрел на профиль лежавшей рядом женщины, за которым сиял золотистый язычок пламени. В душе вновь возникло пугающее ощущение пустоты. Любовная страсть не могла утолить моей жажды, она только делала ее нестерпимее. Глядя на Роксандру, я думал о Лидии. Я редко видел ее, и мы давно не жили как муж с женой. Иногда мне начинало казаться, что я потерял ее навсегда…

Роксандра шевельнулась, прильнула ко мне, посмотрела в глаза. Еще недавно я думал, что страстно желаю ее, но страсть оказалась очередной иллюзией. Последнее время у меня было очень много женщин, но теперь я отчетливо понял, что во всех них я искал черты одной – той, единственной, любимой. Лидии…

– Почему вы не спите, мой князь? Я никогда, ни разу не видела вас спящим.

– Князьям нельзя спать, – я улыбнулся, погладил ее по волосам, пытаясь скрыть то отчуждение, что возникло с моей стороны. – А если серьезно – долгий сон – слишком большая роскошь для занятого человека. Ступай. Рассвет еще не скоро. Я же успею и выспаться, и поработать.

Роксандра бесшумно покинула опочивальню, запечатлев на моих губах долгий поцелуй. Сладкий аромат еще витал в комнате, но, оставшись один, я больше не думал о любви. На завтра дел намечалось намного больше, чем можно было выполнить, и все они не терпели ни малейшего отлагательства. Времени катастрофически не хватало. Где уж это было понять той же Рок-сандре или Лидии, думавшим, что в жизни нет ничего важнее любви? Поднявшись с постели и накинув халат, я позвал секретаря, намереваясь продиктовать несколько писем…

1459 год

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

Время летело незаметно. Около года минуло с той поры, как я пожертвовал часть своих земель монастырю в Тисмане, а вокруг почти ничего не изменилось. Все так же саботировали волю князя члены боярского совета, все так же плели интриги заговорщики в Трансильвании, я все так же жестоко и безрезультатно преследовал их, а Лидия все так же проходила мимо, не поднимая глаз, и никогда не смотрела мне в лицо… Впрочем, имелись и перемены к лучшему: каждодневные труды, направленные на становление страны, давали свои результаты – княжеская дружина окрепла, в казне появились деньги, которые я направлял, прежде всего, на строительство военных укреплений. В ближайшие годы планировалось возвести несколько новых крепостей и модернизировать старые, чтобы в случае неблагоприятного развития событий суметь отразить атаку агрессора. То, что война с Османской империей неизбежна, сомнений не вызывало, но то, когда это произойдет и каким окажется исход противостояния, во многом зависело от меня.

Строительство шло по всему княжеству, но началось оно с дворца и крепостных стен столицы. Возведение сторожевой башни подходило к концу. Мощный цилиндр с узкими окнами-бойницами возвышался на фоне неба, напоминая часового, бдительно охранявшего свой дом от врагов. Взбежав по ступеням, я, а следом сопровождавшие меня придворные и охрана, поднялись на башню. Оттуда открывался вид на устланные пожухлой прошлогодней травой долины, дремавшие вдали горы, крыши городских построек, извилистую ленточку дороги. Возле ограды дворца как всегда толпились какие-то люди, стояли нагруженные повозки. Внезапно взгляд выхватил из толпы фигуру коренастого, одетого в потертую рясу монаха.

– Драгомир, посмотри, тебе не кажется, что это монах из Снагова, брат Иоанн?

– Где, твое высочество?

– Возле повозки с глиняными горшками.

У Драгомира был зоркий взгляд и отличная память на лица. Присмотревшись, он сразу узнал снаговского монаха, того самого, что когда-то, еще будучи воином, служил под началом Мирчи.

– Да, это он.

– Прикажи привести его.

Вскоре монах из Снагова стоял передо мной. Неожиданная встреча обрадовала. Этот человек знал моего отца, Мирчу, и потому мне очень хотелось поговорить с ним вновь. Я приказал оставить нас одних. Драгомир, всегда видевший в окружавших меня людях возможных заговорщиков, исполнил приказ с неохотой. Похоже, он уже представил, что монах проделал долгий путь из своей обители исключительно ради того чтобы вонзить кинжал в мое сердце.

– Что привело тебя в столицу, брат Иоанн? Я пожертвовал деньги на вашу обитель и буду жертвовать их впредь. Я много раз собирался снова посетить Снагов, но неотложные дела не позволяли мне сделать этого. Скажи, это отец-настоятель велел тебе приехать в столицу?

– Нет, твое высочество. Моя душа не знает покоя, последнее время я вижу тревожные сны. Каждую ночь мне является князь Мирча, а если видишь покойника, то надо сходить на его могилу. Потому я и приехал в Тырговиште, хотел навестить молодого князя.

Когда монах заговорил о Мирче, мне почудилось, будто солнце скрылось за тучами и в комнате стало темнее, однако на самом деле небо оставалось ясным и безоблачным. Казалось, монах привел меня на самый край бездонной пропасти, таившей в себе запредельный ужас.

– Что ты видел, монах?!

– Молодой князь явился мне таким, каким я видел его в последний раз, но я не слышал его слов, а потом… – Иоанн умолк, и по его лицу скользнула черная тень. – Потом я ничего не помню, сон рассыпался как дом из песка. Мне уже много лет не снился князь Мирча, а вот теперь видения преследуют меня неотступно. Почему? Господь не дал мне достаточно разума, чтобы понять смысл наваждения.

– Молись за Мирчу, молись за моего отца, монах. И молись за живых. Молись за меня, чтобы Господь дал мне разум в час принятия самого важного решения.

Я посмотрел на Иоанна. Нет, монах появился в Тырговиште не случайно – его вела воля Господа. Обычно мне приходилось принимать решения самому, не опираясь на чужие суждения, но сидевший напротив человек пришел со священной земли, где меня посетило божественное откровение, а еще он видел во сне моего брата. Возможно, это был знак свыше, указывавший верный путь…

– Послушай, брат Иоанн. От того, какое решение я приму, зависят тысячи человеческих жизней, судьба нашей страны, может быть, судьба православной церкви. Будущее… – волнение становилось все сильнее, и, произнося фразы, я уже не мог оставаться на месте, вскочил на ноги, начал вышагивать по комнате. Монах поспешно встал со своего кресла, но я знаком позволил ему сидеть. – Каждый год в соответствии с договором, князь Валахии должен ездить в Турцию и лично отвозить дань султану – таков закон, навязанный слабому. До сего дня мне ничего не оставалось, как терпеть эту унизительную повинность. Меня обвиняют в сближении с Портой, но я вынужден был притвориться покорным, поскольку не имел достаточно сил к сопротивлению. Однако султан требует слишком многого! Он хочет не денег, он хочет, чтобы я платил дань нашими мальчишками! Но даже если отказ будет стоить мне жизни, я никогда не пойду на это. Никогда! Я сам провел детство в Турции и слишком хорошо знаю, что это такое, чтобы обрекать на подобную долю других. Я не отдам султану валашских детей!

Монах молчал. Он смотрел мне в лицо и молчал, ожидая, что услышит дальше.

– Но отказ платить дань – шаг к войне. Османы не прощают непокорных. Султан требует рекрутов, и если я откажу ему в очередной раз, он либо казнит меня, если я окажусь в его досягаемости, или, если я вообще никуда не поеду и останусь в Валахии, начнет подготовку к карательной операции. Пару лет назад такая ситуация представлялась бы безвыходной, но теперь все иначе – в княжестве есть боеспособное войско, а самое главное – у Валахии появились надежные союзники. Молдавскому князю я верю, как самому себе, да и на нового венгерского монарха вполне можно рассчитывать. Он – сын Яноша Хуньяди, и все видят в юном короле продолжателя дела его великого отца. Матьяш избран на престол именно потому, что только он, по мнению большинства, может продолжить борьбу с турками. Итак, у меня есть армия и союзники, но даже с такими силами бросить вызов Османской империи кажется безумием. Ныне я не знаю, как быть. Я стою на перекрестке и не ведаю, какой выбрать путь.

– А что если союзники предадут тебя, твое высочество?

Меня удивил вопрос монаха. В Штефане Молдавском я не сомневался, да и Матьяш, оставался под влиянием Михая Силади, всецело поддерживавшего меня.

– Ты говоришь так, потому что не знаешь всех тонкостей политики, брат Иоанн.

– Я говорю так, твое высочество, потому что видел, как твоего брата предали те, кому он верил.

– Меня не предадут.

– Молодой князь думал так же.

Монах умолк, упрямо опустив голову. В душе вспыхнула досада. Мало кто удостаивался чести быть моим советником, а тот, у кого я искал поддержки, уходил от ответа, опасаясь брать на себя часть ответственности за решение, стоящее жизни тысяч людей.

– Скажи, монах, а как бы поступил на моем месте Мирча? Ведь ты вроде бы хорошо знал его. Как?

– То мне неведомо.

– А в твоих снах?

– В моих снах я не слышал слов молодого князя, твое высочество, – Иоанн поднялся с кресла, шагнул навстречу. – Ты – князь, сильный мира сего, а я простой мужик, который раньше умел только лихо махать мечом, а сейчас молиться да работать на пасеке. Да простит меня твое высочество, но я осмелюсь сказать то, что думаю. В твоей душе нет мира, от этого и приходят страдания и сомнения. Суета земная затмевает небесное.

– Вот как… Я строю церкви, жертвую монастырям земли и деньги. Разве этого мало?

– В твоей душе нет мира, твое высочество, – повторил он.

– Политика – это грязь, брат Иоанн, и я обречен в ней возиться. Чтобы защитить свою страну, нужна сила. Одними молитвами людей не спасешь. Я готов вступить в союз с католиками, готов на все, лишь бы у таких, как мой сынишка Влад, было будущее. Я готов ответить за прежние грехи и готов совершать новые, лишь бы достичь своей цели. Я видел поверженный Константинополь и ради его освобождения готов пожертвовать всем, даже своей бессмертной душой. Моя жизнь ничего не стоит в этой борьбе.

Иоанн ответил не сразу:

– Я не советчик и не судья тебе, милостивый государь. Только Господь может указать нам, грешным, верный путь. Я буду молиться за тебя и за твою семью. Приезжай почаще в Снагов – теперь ты навсегда связан с этой землей. И еще – бойся предателей. Предают не враги, а друзья. А теперь позволь мне уйти, милостивый государь.

– Куда ты?

– На могилу молодого князя.

– Ступай с Богом.

Он ушел, а я еще долго стоял у окна, наблюдая за шагавшим по двору человеком в пыльной рясе. Мне не стоило искать совета и поддержки у кого бы то ни было. Этот крест был моим, и только я мог решать, что ждало впереди мою страну, определяя, кто погибнет, а кто останется жить. На все была моя воля, моя – избранника Божьего…

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

Луна смотрела прямо в лицо, должно быть, этот мертвый неземной свет и навел на меня кошмарный сон. Я проснулся в холодном поту, пытаясь вспомнить, что именно пригрезилось, но видение стремительно ускользало, таяло, рассыпаясь на части. В этом сне был Мирча, и этот сон был полон запредельной муки и отчаянья. Больше память не оставила никаких подсказок, только страх. А колкие лучи колдовского светила падали на лицо, и я ощущал, как сквозь кожу просачивается могильный холод.

Стараясь избавиться от необъяснимого страха, я поднялся с постели, сжал руками виски, а потом вышел из помещения, направившись на крепостную стену, полагая, что свежий воздух вернет ясность мыслям. Лунный свет придавал ландшафту фантастический вид. Раздумья о ночном кошмаре не отпускали – я никогда не видел во сне детство и своих близких – они покинули меня навсегда и не желали встречаться даже в грезах. Но сегодня ко мне во сне приходил Мирча, и это внушало страх. Однако разум пытался найти реальное объяснение ночным видениям. Возможно, сон приснился под впечатлением разговоров с монахом, не так давно пришедшим в столицу из Снагова. Я не позволил брату Иоанну вернуться в монастырь, оставил при дворе, подумывая над тем, чтобы сделать его своим духовником. Мне импонировала его прямота, смелость, с которой он высказывал собственное мнение. Память этого человека была единственной ниточкой, связывавшей меня с прошлым, – Иоанн знал моего брата, видел отца и порой, вечером, когда выдавалось свободное время, я долго беседовал с монахом, вызывая образы минувшего. Иоанн не умел лукавить, с удовольствием, очень живо рассказывал о временах, когда служил под началом моего брата, но, когда речь заходила о последних часах жизни Мирчи, становился замкнут и молчалив. Иоанн носил в сердце какую-то тайну, чего-то недоговаривал – это внушало тревогу и навевало дурные сны.

А может быть, причиной тягостных сновидений стало ожидание завтрашних событий, способных перевернуть мою жизнь и жизни многих людей. Бояре пренебрегали решениями князя, не платили денег в казну, интриговали с претендентами на престол, и было совершенно очевидно, что пока они обладают реальной силой, я не смогу провести намеченные реформы. Мне пришлось долго терпеть власть валашской знати, но теперь, когда я сформировал вокруг себя круг преданных сторонников, настало время для решительных действий и роспуска доставшегося мне в наследство от прежних правителей боярского совета.

Завтрашний день обещал стать днем решительной схватки за власть. Почему же мне приснился Мирча? Что это было: предостережение или случайный сон, который никак не мог повлиять на действительность? Луна созерцала землю, и было в ее взгляде что-то зловещее, чудилось, она смотрела прямо на меня, словно собираясь поведать убийственную тайну. Но я не стал дожидаться мрачных откровений, – коротать ночь в тревогах и смутных догадках было бессмысленно, а перед завтрашними великими делами надлежало как следует выспаться. Как бы ни сложилась ситуация, охрана под командованием Драгомира выполнит любой мой приказ, а в подобных спорах всегда побеждал тот, кто имел на своей стороне вооруженных людей. Войдя в свои покои, я нырнул в холодную постель и закрыл глаза…

Ночь прошла незаметно, отступив в прошлое и дав дорогу новому дню – дню перемен. От ночных сомнений не осталось следов, я твердым шагом вошел в зал советов, занял место на троне, оглядел собравшихся. На лицах бояр застыли скука и равнодушие. Присутствовавшие даже не задавали себе вопроса, почему князь неожиданно созвал всех на совет, какое важное государственное решение собирался вынести на их суд. Валашская знать одевалась с византийской пышностью, и от обилия золота и драгоценностей рябило в глазах. Бояре постоянно сетовали на скудность своих доходов, отказывались платить в государственную казну, зато на советы являлись во всем блеске роскоши, бросая тем самым вызов князю. Сегодня этих сытых, самодовольных господ ждал неожиданный сюрприз, и я старательно прятал усмешку за внешним спокойствием. Драгомир взял под контроль все примыкавшие к залу помещения, оцепил двор, но казалось весьма сомнительным, что эти изнеженные, привыкшие к праздности люди возьмутся за оружие. Нет, они разбегутся по своим норам, начнут плести паутину заговоров, но никогда не осмелятся на открытое сопротивление.

– Господа, сегодня я созвал вас сюда с единственной целью, дабы сообщить, что намерен полностью пересмотреть состав боярского совета и объявить, что в нынешнем составе он распущен.

Если бы в зал влетела шаровая молния, эффект оказался бы меньшим, ведь слова, которые я произнес, никогда прежде не звучали под сводами дворца. Это было нарушение сложившегося за последние сто лет закона, не менявшегося со времен Басараба I, однако, разгоняя боярский совет, я знал, что поступаю верно, ибо ради создания нового порядка требовалось сломать старый.

Взгляды метались по залу, в них была растерянность и с каждым мигом усиливавшийся страх. Кто-то из бояр вскочил со своего места, распахнул входную дверь, но сразу отшатнулся назад, – в коридоре стояли люди Драгомира с обнаженными клинками в руках. Любое неповиновение окончилось бы расправой, и собравшиеся в зале люди отчетливо это понимали. Но я вовсе не хотел проливать кровь, – появление охраны было только демонстрацией силы, и пока у побежденных еще оставался шанс свободно покинуть дворец.

– Господа, вы свободны. Можете идти, если, конечно, ни у кого нет ко мне вопросов.

Вопросов не оказалось. Бояре поспешно, несмотря на возраст и внушительную комплекцию, повскакали со своих мест, с поклонами удалились прочь, опасливо косясь на стоявших повсюду охранников. Я остался один в полутемном просторном зале, где и днем приходилось зажигать свечи, чтобы разогнать по углам поселившийся здесь сумрак. Победа далась слишком легко, а потому не принесла удовлетворения. Конечно, главная борьба ждала впереди, но мне представлялось, что и роспуск совета не обойдется без осложнений.

– Как обстановка? – обратился я к вошедшему в зал Драгомиру.

– Как в растревоженном улье, твое высочество. Но эти пчелы пока не жалят. Они спешно покидают дворец, проще говоря, – улепетывают.

– Пусть бегут.

– Они не простят того, что произошло. Может, лучше…

– Нет, Драгомир, не лучше. Кровь не водица. Формально эти люди невиновны, их невозможно уличить в государственной измене, а значит – нельзя и арестовать. Князю надлежит блюсти законы.

– Ты же сам их пишешь, милостивый государь! – Драгомир только рукой махнул, всем своим видом демонстрируя, насколько не по душе ему мое решение.

– Пусть бегут, – повторил я, направляясь к выходу.

– Твое высочество, будет лучше, если ты покинешь помещение потайным путем. Так спокойнее.

– Хорошо.

Драгомир отлично знал свое дело, а потому я, как правило, выполнял его рекомендации, связанные с обеспечением безопасности. Некоторые помещения дворца соединялись тайными ходами, чтобы князь мог появляться и исчезать из поля зрения придворных, когда пожелает. Зал советов не был исключением – прямо за троном располагалась неприметная дверца, за которой находился коридор, ведущий на открытую галерею, опоясывающую здание.

Свет солнца ударил в глаза, терпкий весенний воздух наполнил легкие. Выбравшись из тесного коридорчика, я уже собирался пройти по галерее в жилые покои, как вдруг заметил впереди две фигуры – тощего Гавриила Лога и дородного Албула из Чаворы. Думая, что у дворца нет ушей, они шли по галерее, оживленно жестикулируя и обсуждая недавние события.

– Где видано такое?! Что он творит?! – восклицал боярин Гавриил. – Молодой да ранний! Мало ли мы терпели его выдумки! То саксонцам привилегии раздает по торговым делам, то, виданное ли дело, султану дань платить отказывается! А теперь надумал законы менять! Самый умный нашелся! Его бы живьем закопать, традицию продолжая!

– Один братец другого стоит, – степенно пригладил бороду боярин Албул. – И для младшего найдется свободная могила.

От страшной догадки в голове все смешалось, я догнал ни о чем не подозревавших собеседников, преградил дорогу. Их облик моментально преобразился, выдав панический ужас. Увидев вблизи эти побелевшие, полные животного страха лица, я не смог говорить, а просто с размаху ударил кулаком в одутловатое лицо Албула. Я наносил удар за ударом, превращая лицо в кровавое месиво, а когда стоявший рядом Гавриил Лог попытался бежать, успел подставить подножку, и тот повалился на каменный пол. Я несколько раз ударил его ногой, и только потом, с трудом разомкнул сведенные челюсти, крикнув:

– Что вы сделали с моим братом?!

Встав на четвереньки, Албул попробовал отползти в сторону, а пришедший в себя Гавриил потянулся за мечом. Я вновь начал бить его по лицу, не давая опомниться и кроша челюсти. Один глаз боярина уже вытек, нос был свернут в сторону, а я бил и бил его, продолжая что-то кричать о брате.

– Твое высочество! Твое высочество!

Вокруг меня столпились сбежавшиеся на шум придворные, но я не обращал на них внимания, продолжая пинать тот мешок с костями, в который превратился боярин Гавриил Лог.

– Твое высочество, – Драгомир перехватил мою руку, – умоляю, остановись.

– Они знают, как убили моего брата! Перекрой выходы из дворца! Арестуй всех, кто еще не успел удрать.

– Но…

– Всех!

К счастью, боярин Албул был жив. Ослепленный яростью, я забил до смерти его сообщника, тем самым, даровав незаслуженно легкую смерть, но самодовольного господина чаворских владений ждала совсем другая участь. Он должен был рассказать все, что ему было известно о событиях девятилетней давности, о том, что с непостижимой тщательностью скрывали от меня все эти годы. Я перевел дыхание:

– В пыточную камеру его! Я лично буду присутствовать на допросе.

Валахия, Тырговиште, кафедральный собор

Сколько раз я вступал под своды собора, сколько раз стоял подле этой могилы, но сердце всегда молчало, не говоря, какое страшное преступление она скрывает. Может быть, Мирча просто не хотел, чтобы я узнал о его судьбе, оберегал братишку от этой боли?

Под пытками боярин Албул сознался во всем, назвал имена других соучастников злодеяния. Признание было сделано, но вопреки очевидному я все еще надеялся, что это – чудовищная выдумка, самооговор, и на самом деле мой брат принял смерть в бою – хорошую, достойную мужчины смерть, о которой можно было только молить Господа. Я хотел верить – мои глаза опровергнут то, что слышали уши, потому и пришел в собор, решившись на отчаянный и безрассудный поступок.

Мы остановились у могилы Мирчи. Я, Драгомир, Гергина, брат Иоанн да еще пара человек из охраны с лопатами и молотками.

– Не делай этого, твое высочество, – брат Иоанн посмотрел мне в глаза. – Не вскрывай могилу. Живые не должны вторгаться в царство смерти. Там царит вечный покой.

– Я хочу видеть, как умер мой брат. Снимите плиту.

Странное дело, еще недавно во мне все клокотало от ярости, я готов был своими руками задушить убийц Мирчи, но теперь бурю чувств сменило равнодушие. Что бы я ни увидел там, в темноте могилы, это не могло уже потревожить меня.

Казалось, будто и моя душа умерла в тот момент, когда я узнал, что заговорщики живым похоронили моего брата.

Гулко стучали молотки, взлетала белыми облачками кирпичная крошка. Тяжелая каменная плита со скрежетом сдвинулась со своего места.

– Не делай этого…

Я шагнул вперед, заглядывая в темную пасть могилы. Истлевшее тело брата можно было узнать только по волосам, таким же длинным и густым, как были у меня самого. Я давно примирился со смертью Мирчи, однако в этот проклятый день все началось сначала, и боль потери снова, по второму разу разрывала мое сердце. Только теперь оказалось еще страшнее… Благопристойности, которую смерти пытаются придать на похоронах, не было. Скорчившийся в каменном мешке человек, до последнего мгновения боролся за жизнь, отчаянно глотал воздух, а его руки судорожно сжимали комья земли.

Я опустился на колени, притронулся к голове Мирчи – в его волосах виднелась седина…

– Будьте прокляты. Будьте прокляты те, кто это сделал!

Я вышел из собора, и никто не смел следовать за мной.

Пустота, тупая боль, которую можно заглушить только пролив реки крови. Убивать. Просто убивать, топить в крови, резать, кромсать на части… Жизни не было, была только смерть, и я мог нести ее, сокрушая все на своем пути. Черный огонь пожирал душу. Мне хотелось творить зло – калечить, разрушать, причинять страдания, самому стать худшим из злодеев, для кого нет ничего святого. Зло, смерть, хаос, боль – в этом отрада, в этом смысл бытия, в этом – я сам.

– Твое высочество, только в молитве ты сможешь найти утешение. Обратись к Богу, и он дарует силы выстоять.

Я поднял голову. Вокруг было темно. Кажется, уже наступила ночь, а я все так же стоял у собора, где погиб Мирча. Рядом со мной находился брат Иоанн и говорил фальшивые слова. Я хотел оттолкнуть монаха, но вместо этого спросил:

– Почему ты молчал? Ведь ты знал с самого начала?

– Да. Потому и постригся в монахи. Когда зимой сорок седьмого года я вернулся в Тырговиште и узнал, что случилось с молодым князем, то больше не смог ни дня оставаться в этом проклятом городе. Бежал в Снагов и там принял постриг.

– Почему ты молчал?

– Правда лишь ожесточила бы сердце и принесла нестерпимую боль.

– Я не просил о милосердии! Не вам решать, что мне следует знать! Мирча – мой брат. Я любил его, и люблю, до гроба буду любить, и я должен знать о нем все. Все!

– Я не был свидетелем злодеяния, только слышал, о чем говорят. Люди воеводы Владислава, некоторые из бояр, а с ними и знатные горожане, старавшиеся угодить победителям, захватили князя Мирчу. Он сражался, как лев, был ранен, но продолжал прикрывать отступление отца. Молодого князя пытали… Но он так и не сказал, куда ушел его отец. Упорство разжигало злость, особенно озверели купцы, и тогда князю Мирче предоставили выбор – жизнь и свобода, или страшная смерть, если он не скажет, куда ушел наш отряд. А дальше вы сами знаете. Князь умер героем, и теперь его душа в раю, избавленная от мирских тягот и забот.

– Рая нет! Нет Бога! Есть только люди. Гнусные лицемерные твари, из всех забав предпочитающие убийства.

Иоанн стоял, уставившись себе под ноги, и молчал, словно не был монахом, призванным ублажать людей сказочками о царствии Божьем и высшей справедливости. Наконец, он произнес:

– В тот день, когда я узнал о гибели молодого князя, я думал так же. Но мою боль исцелил Снагов. Там я обрел веру. Там пришел покой.

Я хотел верить монаху, да только не мог… Черная яма, последний луч света над головой… Мрак, подступающее удушье… Мирче было восемнадцать. Только восемнадцать…

– Сколько людей знало об этом, но только не я! Как удалось вам сохранить эту тайну, будто вы все сговорились?

– Страх сковывал уста. Даже невиновные боялись, что на них обрушиться гнев князя.

– Я покараю убийц. Но почему я могу только сеять смерть, лишать жизни? Я бы отдал свою жизнь Мирче, всю, до капли, но я могу только убивать.

Монах не ответил. Мы молча пошли ко дворцу. Ночь была темной и беззвездной. Я силился вспомнить лицо Мирчи, представить то, каким он был при жизни, но видел только скорчившийся в конвульсиях, обезображенный разложением труп.

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

Драгомир вошел стремительно и без доклада, зная, как я жду от него вестей. Поздоровавшись, он сразу сообщил об исходе стремительно проведенной операции:

– Мы изловили Иона, брата боярина Албула на трансильванской границе. Мерзавец едва не ускользнул. А больше никого задержать не удастся. Они разбежались, как крысы, учуявшие опасность.

– Все, причастные к смерти Мирчи, должны быть схвачены! Все до единого!

– Это невозможно, твое высочество. По крайней мере, сейчас. Многие вне досягаемости. Но я буду делать все, чтобы достать негодяев. Не сегодня, так завтра, не завтра, так через год. Они не уйдут от возмездия.

– Как ты смеешь перечить князю?!! Смерти захотел? Или ты тоже с ними заодно?!!

Драгомир не опустил глаз, твердо выдержав мой взгляд:

– Я говорю все, как есть, твое высочество.

Увы, Драгомир был прав. Слухи о княжеском гневе распространились очень быстро, и многие замешанные в гибели Мирчи представители валашской знати успели покинуть княжество. Удалось схватить только нескольких участников злодеяния, и теперь всех, кто находился в моей власти, ждала казнь.

– Распорядись, чтобы приготовили колья. Иной смерти эти свиньи не заслужили.

– Слушаюсь, твое высочество!

Выслушав доклад Драгомира, я почти сразу вслед за ним вышел из комнаты. Мне не сиделось на одном месте – стены душили, выдавливая по капле жизнь, и только движение позволяло вздохнуть полной грудью. Уже успевший прослышать о принятом решении брат Иоанн догнал меня в коридоре, торопливо пошел рядом. Я знал, что он хотел сказать, а потому прибавил шаг. Однако перед входом в жилые покои монах все же преградил мне путь:

– Одумайся, твое высочество! Твое право и святая обязанность покарать преступников, но отложи исполнение приговора хотя бы на неделю, избери другую казнь для злодеев.

– Нет.

– Милостивый государь, ты же много раз говорил о том, что всякий христианин, будь он даже закоренелый преступник, должен перед смертью получить отпущение грехов и быть похороненным по православному обряду. Это же твои слова! Князя Дракулу чтят за то, что он справедливый и всегда следует закону! А сейчас лукавый попутал твое высочество, на кривой путь толкает. Не разрушай сделанного, твое высочество, не предавай себя, останься, кем был! Так нельзя! Тела посаженых на кол останутся непогребенными, а это не по-христиански!

– Зато о них дольше не смогут забыть. Своим поступком эти люди сами отреклись от своей веры. Разве тот, кто заживо закопал ни в чем не повинного человека, может считаться православным?

– Твое высочество!

– Что?!

– Хотя бы перенеси день казни. Только не завтра! Отложи исполнение приговора на несколько дней. Подумай о своей душе! Не совершай этот грех, умоляю!

– Грех? Если Бог и есть, он где-то очень далеко и не слышит обращенных к нему стенаний. Этот день ничем не отличается от других, Иоанн. Лицемеры в рясах называют его светлым праздником, но я не верю их словам. Зато я знаю другое – я смогу вздохнуть, только когда отомщу убийцам, заставлю их испытывать муки. Я хочу их смерти! Почему же я должен ждать неделю?! А, может быть, месяц? Год? Бог не спас Мирчу, почему же я должен праздновать воскресение Христово?

В глазах монаха было отчаянье. Он искренне заботился о спасении моей души, но этот сочувственный взгляд только озлоблял. Приказав не беспокоить меня до завтра, я удалился к себе, громко хлопнув дверью.

С утра моросил мелкий дождичек. Перед Пасхой почти всегда идут дожди, и этот год не стал исключением. Когда-то, бесконечно давно, словно в другой жизни, два маленьких мальчика, Мирча и Влад, с тайным восторгом ожидали дня светлого Христова воскресения. Им говорили: дождь идет потому, что земля скорбит о смерти сына Божьего, но когда Христос воскреснет, выглянет солнце, а мир преобразится. И выйдя из храма после праздничной службы, мальчики доверчиво смотрели в небо, ожидая чуда…

К Пасхе готовились заранее, намереваясь после посещения церкви веселиться допоздна, позабыв о невзгодах и тревогах, но в этом году горожан ждало зловещее веселье. Когда жители столицы, по завершении службы, выходили из церквей, стражники гнали их на площадь, где должна была состояться казнь. На лицах людей застыл страх, многие крестились, в толпе слышались недовольные голоса.

Облака рассеялись, и солнце осветило повозку, на которой везли к месту казни приговоренных. На площади раздались свист и улюлюканье, несмотря на необычность обстановки, толпа повела себя так, как и всегда, с энтузиазмом проклиная обреченных на смерть. Я всматривался в лица преступников – людей, годами находившихся рядом со мной и при этом с легкостью скрывавших страшный грех, обременявший их души. Теперь жалкие, замученные пытками, они покорно ждали казни. Я смотрел в налитые кровью глаза убийц Мирчи – в них отражались только боль и страх. Они боялись и страдали, но это не было связано с раскаяньем – их преступление осталось в далеком прошлом, если они и вспоминали о нем, то не чувствовали угрызений совести. Я заставил их мучиться, но муки не стали расплатой за злодеяние.

Приговор был оглашен, и за дело взялись палачи. Площадь огласили вопли преступников. Сейчас в них звучал только ужас, но я знал, что скоро в них послышится и боль. Убийцы должны были кричать долго, им предстояло сполна испить чашу страданий. Еще живя в Турции, я узнал обо всех тонкостях позорной казни, и теперь надеялся, что палачи хорошо справятся с заданием, и муки злодеев растянуться на долгий срок. Я лично объяснил заплечных дел мастерам, коим до сих пор не приходилось подобным способом умерщвлять преступников, как им следует действовать. Орудие казни не должно было убивать сразу, а для этого кол надлежало делать затупленным и обильно смазывать жиром. Оставалось надеяться, что палачи хорошо усвоили урок и могли провести казнь как положено.

Первого к месту казни приволокли боярина Албула. Он упирался из последних сил, визжал, как недорезанная свинья, отчаянно извивался, пытаясь вырваться из цепких рук стражников. Преступника повалили на помост, и неожиданно он затих, осознав, что обречен. Веревочные петли захлестнули его ноги, палачи начали неторопливо натягивать веревки, насаживая тело на кол. Завершив свою работу, они подняли орудие казни вертикально, явив пронзенного боярина для всеобщего обозрения. Вопли не стихали ни на минуту, толпа, позабывшая о благочестии праздничного дня, неистовствовала. Казни всегда были любимым зрелищем, и жажда видеть чужую смерть смела показную набожность.

Экзекуция продолжалась. Насаженные на колья преступники один за другим взмывали вверх, оглашая площадь звуками, которые трудно было назвать человеческим криком, но, наблюдая за их агонией, мне не становилось легче. Я с ненавистью посмотрел на ликующую толпу. Горожане так же веселились, когда пытали Мирчу, они не знали жалости и сострадания. Может быть, уничтожение всех этих людей и стало бы достаточной ценой за жизнь брата? Когда-то жители Тырговиште поддержали заговорщиков, пришедших свергнуть законного князя, когда-то именно они обрекли на смерть моего отца и убили Мирчу. Эти люди думали, что двенадцать лет – срок, за который приходит забвение, они жили, не думая о своих злодеяниях. Да, Бог не покарал их, но я мог обрушить на них свой гнев. Сейчас богом был я.

Я подозвал Драгомира:

– Площадь окружена?

– Оцеплена двойным кольцом, твое высочество. Мышь не проскочит.

– Арестуй всех, кто здесь находится – мужчин, женщин, стариков. Всех!

– Слушаюсь, твое высочество. А потом?

Мне было очень легко произнести роковой приказ, и значительно труднее промолчать. Испепелявшее душу черное пламя питалось отчаяньем. Я ничем не мог помочь самому близкому человеку, я был так же беспомощен перед судьбой, как и те, кто сейчас мучительно расставался с жизнью на площади. Или у меня все же существовал выбор? «Тебя чтят за то, что ты справедливый! Не разрушай сделанного, не предавай себя, останься, кем был!» – вспомнились слова пришедшего из Снагова монаха. Я страстно желал смерти сытой толпе, но разумом осознавал, что эта резня всколыхнет княжество, перечеркнув все созданное таким трудом. Валахия не пережила бы смуты и гражданской войны. Суд князя должен быть справедливыми, суровыми, но не бессмысленно жестокими. Я не имел права, отдавшись эмоциям, убивать своих подданных, но мог наказать их за пособничество заговорщикам. Я вновь окинул взглядом толпу, с любопытством наблюдавшую за конвульсиями корчившихся на кольях убийц.

– Потом, Драгомир, гони их в Поенарь. Собери всю знать, бояр, купцов, а голытьбу не трогай. Простой народ ни в чем не виноват, а сытых и нарядных – в кандалы. Пусть не на словах, а на деле послужат своему князю.

– Слушаюсь, твое высочество, – в шальных глазах недолюбливавшего знать Драгомира сверкнул смех.

Вскоре на площади началась паника, все смешалось и, наверное, лишь один человек не испытывал в этот миг никаких чувств. Еще недавно я надеялся, что жестокая казнь убийц принесет мне облегчение, но в душе по-прежнему была пустота. Кровь не утоляла жажды мести. Пустота не могла исчезнуть от чужой боли. Я не хотел жить. Я не хотел ничего.

Валахия, Снагов – Бухарест

Пыль… Глаза разъедали пыль и бессонница. Сон давно покинул меня. Когда, начиная дремать, я закрывал веки, то видел разрытую могилу Мирчи, и дремотное состояние мгновенно исчезало, уступая место бесконечной тоске. В столице весь воздух казался пропитанным ядом, и я бежал, бежал от себя, как затравленный зверь метался по княжеству, выискивая все новые и новые заботы. Кони несли вперед. Я мчался по выжженным солнцем полям, вдоль русел пересохших рек, под тенью вековых дубрав, пытаясь забыть и забыться. Надо было измучить тело бесконечными поездками, чтобы усталость перечеркнула все чувства, но покой не приходил. Формально князь инспектировал города и деревни, лично разбираясь в судебных тяжбах, контролируя ход строительства или сбора налогов, однако на самом деле действовал, как восставший из гроба мертвец, лишенный души, но еще не утративший привычек живого человека. Разобравшись с одним делом, я выдумывал новое, и пыль под копытами наших коней поднималась к горячему злому солнцу.

Пыль. Солнце. Изнуряющая жара. Сотни людей, смотревших на меня с мольбой и надеждой. И вновь – дорога, дорога, дорога…

Брат Иоанн говорил, что нашел исцеление в Снагове, и я, как утопающий за соломинку, уцепился за эту мысль, еще надеясь, будто святая земля может даровать душе спокойствие. Посетив Тыргшор, мы вместе с немногочисленной свитой погнали коней к таинственному озеру, исцелявшему душевные раны.

Но Снагов переменился, стал иным. Когда я впервые посетил полузаброшенный лесной монастырь, меня покорило ощущение божественной благодати, пронизывавшей зеркальную гладь озер и окружавшие их вековые леса. Но я сам, своей волей нарушил чарующий покой места, где можно было остаться наедине с Богом и с самим собой. Щедрые пожертвования дали результаты, и теперь Снагов расцвел, превратившись в мощную островную крепость, целый город – шумный и многолюдный. Я должен был радоваться этим переменам, но испытывал только раздражение, чувствуя себя незваным гостем на торжественной встрече, которую устроили в мою честь снаговские монахи.

– Здорово здесь все изменилось, твое высочество. Не узнать монастырь! Когда мы сюда в первый раз приехали, здесь была непролазная глушь, – заметил Драгомир, с любопытством рассматривая недавно возведенную часовню.

– Да, глушь. А теперь оставь меня одного.

– Как прикажешь.

Драгомир остался у порога, а я вошел в храм. Пару лет назад, отдавая распоряжение о строительстве этой часовни, я хотел, чтобы однажды она стала местом моего упокоения, надеясь, что здесь удастся обрести подлинный покой. Да только напрасными были сладкие грезы о небытии! Войдя в холодное полутемное помещение, я почувствовал как перехватило дыхание…

Под каждой могильной плитой скрывается ложь. Даже в смерти нельзя найти покоя. Могила не защитит от злой воли людской. Святость места не остановит прислужников дьявола, они придут, чтобы глумиться над теми, кто уже не может себя защитить. Ложь восторжествует над правдой, зло нарекут добром, предатели будут казнить героев…

Ноги больше не держали меня, я опустился на каменные плиты. Холод пронзил тело, дрожь становилась все сильнее. Реальность раскололась, дала трещину, и сквозь брешь начали просачиваться обрывки образов жестокого, несущего хаос и смерть будущего. Чувствуя, что больше не выдержу этого давящего ужаса, я превозмог слабость и, пошатываясь, хватаясь за стены, заковылял к выходу.

– Твое высочество, что случилось?

Солнце слепило глаза, возникшая в дверях черная фигура без лица шагнула навстречу… Рука схватилась за меч, я хотел сразить ринувшегося ко мне врага, но в последний момент осознал ошибку, сообразив, что вижу Драгомира. Что же произошло? Какие духи витали над этим местом, какие тайны скрывало непроницаемое зеркало озера? Черное безумие, черный человек, пришедший забрать мою жизнь, мрак, пожирающий свет… Нет, просто во всем была виновата бессонница, проклятая бессонница, сводившая меня с ума.

– Все нормально, – я сделал неопределенный жест, будто не думал браться за оружие. – Мы уезжаем отсюда, немедленно.

– Уезжаем? Но сегодня отец-настоятель дает обед в твою честь.

– Пусть лучше молится за меня. Мы отправимся в крепость на Дымбовице[29]. Посмотрим, как там обстоят дела. Вели седлать коней.

И снова – зной, пыль, дорога…

Городские стены были видны издалека, – по ним, как муравьи, ползали люди, методично, час за часом, день за днем, возводя из камня и кирпича непреступную цитадель. Наблюдая за строительством, я чувствовал как ко мне возвращается спокойствие. Что бы ни творилось в душе, какие бы темные силы ни обуревали ее, существовало главное – долг перед своей страной, остальное, в общем-то, не имело ни малейшего значения.

Отряд въехал в крепость, моментально оказавшись в центре шумной толпы. Здесь бурлила жизнь и, наблюдая за этой веселой круговертью, я решил, что при первой же возможности навсегда оставлю Тырговиште и переберусь в новый, созданный по моей воле город Бухарест. Ответственный за строительство боярин Андрей подвел меня к окруженному строительными лесами храму.

– Твое высочество, работы идут полным ходом, но, для того чтобы закончить все в срок, нужны деньги.

– Ты их получишь. Основные постройки необходимо возвести до конца года. К следующему лету мы должны быть готовы к любым неприятным событиям. Крепость на Дымбовице – кость в горле султана. Я ничего не пожалею для ее строительства и вооружения. А здесь, Андрей, здесь мы построим княжеский дворец. Отныне это будет не окраина страны, а ее сердце.

Носильщики неутомимо таскали носилки с кирпичом, ловко обходя нагромождения камней и бревен, известковые ямы, разрытые под фундамент котлованы. Не смолкали стук молотков и визжание пил, голоса строителей сливались в общий шум, среди которого ухо порой улавливало отборные ругательства – работа кипела, и постепенно из хаоса начинали вырисовываться очертания грандиозных построек. В сопровождении боярина Андрея и других знатных господ я еще довольно долго ходил по территории крепости, представлявшей собою одну большую строительную площадку.

– Твое высочество, – немного замявшись, обратился ко мне Андрей, – у нас проблемы не только с деньгами… Дело в том, что с саксонцами невозможно договориться, они постоянно срывают поставки, берут втридорога за некачественный товар. Креста на них нет! Бессовестные бестии…

Жалоба боярина была не единственной. Саксонские купцы, несмотря на крайне выгодный для них договор пятьдесят шестого года, продолжали поддерживать моих врагов, скрывавшихся в Трансильвании, и регулярно нарушали свои обязательства, связанные с торговлей. Я тоже перестал с ними церемониться, жестко расправляясь с теми, кто, придя на валашскую землю, не соблюдал ее законов. Безрезультатно. Можно было до бесконечности отсекать щупальца чудовища, но это ничего не меняло, поскольку сердце его билось вне моей досягаемости. Я истреблял заговорщиков в Амлаше и Фэгэраше, однако не смел вступить в открытый конфликт с трансильванскими саксонцами. Трансильвания являлась союзником Валахии, снабжала ее боеприпасами, поэтому сама мысль о полномасштабных военных действиях против сильного соседа была смехотворна. Я понимал, что локальными карательными рейдами и казнями шпионов проблему не решить, однако и сносить вероломство купцов больше не мог. С торгашами следовало разговаривать на понятном им языке, а потому мне все чаще приходила в голову мысль лишить их привилегий, дарованных договором 1456 года, и вернуться к прежним правилам, в соответствии с которыми иноземные купцы торговали не по всей стране, а лишь в нескольких строго определенных местах.

Разговор с боярином Андреем стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. Наблюдая за тем, как строители кирпич за кирпичом выкладывают мощные стены храма, я думал о будущем. Возводить крепости, укреплять армию, находить новые источники доходов для вечно пустой казны и никому, никогда не показывать своей слабости – только так можно было выстоять и победить. Валашская знать или «союзники» из Трансильвании, понимали только язык грубой силы, и чем жестче я поступал с ними, тем больше меня уважали. Для начала саксонцам следовало преподать хороший урок, ограничив торговлю и увеличив пошлины, лишив их тем самым значительной части доходов, получаемых в моих землях.

Косые солнечные лучи слепили глаза, напоминая о скоротечности дня. Пообещав боярину Андрею найти управу на бессовестных торговцев, я обошел фундамент новой церкви и двинулся дальше, намереваясь лично осмотреть каждое строящееся на территории крепости здание. Огромная строительная площадка была полна людьми, работа шла без передышки, окружающая обстановка внушала уверенность в завтрашнем дне, но сознание того, что скоро наступит вечер, все разойдутся по своим домам, и я останусь один наедине со своими мыслями, угнетало. Даже если ночи напролет диктовать письма и составлять тексты указов, непременно наступал краткий предрассветный час полного одиночества и тишины, час, когда черный огонь, испепелявший душу, вырывался наружу, причиняя мучительную боль. Так проходила каждая ночь. А пока я продолжал бродить по Дымбовицкой крепости, стараясь подольше оставаться на людях. Но даже среди огромной толпы невозможно было убежать от себя. Мне все время мнилось, что Мирча находится где-то рядом, среди каменотесов и плотников, сновавших по строительной площадке. Но, присматриваясь, я всякий раз видел только чужие лица и никак не мог вспомнить черты своего брата…

1460 год

Трансильвания, апрель 1460 года

Год минул с того страшного дня, когда я узнал, какой смертью умер Мирча. Целый год, за время которого произошло много разных событий – значимых и пустячных, плохих и хороших. Время исцеляло, и Господь смилостивился надо мной, вернув сон. Но прошлое нельзя изменить, и человек, стоявший в тот роковой день над разрытой могилой брата, сгорел в огне ненависти, а потом возродился из пепла, став другим – не знающим сострадания и не верящим в искренность чувств. Этот человек полагал, что должен посвятить свою жизнь мщению, уничтожая всех, кто был причастен к убийству его брата. Давняя, незатихающая несколько поколений вражда между двумя ветвями рода Мирчи Старого разгорелась вновь, требуя новых жертв. Молодой Дан, принадлежавший к семье Данешть, не запятнал себя кровью Мирчи, но сам факт его родства с Владиславом служил для очередного претендента на престол приговором – Дан III должен был умереть от моей руки, как и все мужчины его рода. Я хотел, чтобы те, кто любил этого человека, испытали ту же боль, что и я, чтобы они сполна почувствовали свое бессилие, невозможность спасти того, кто был им дорог. Вырвать с кровью кусок души, оставить незаживающую рану… Если невозможно ничего вернуть и исправить, то остается только мстить, причинять страдания другим, тешась мыслью о том, что они тоже до конца испили чашу горя.

Как и Влад-Монах, Дан обосновался в Трансильвании, интриговал с опальными боярами, о чем свидетельствовали перехваченные разведкой письма, но я пришел за его головой, руководствуясь, прежде всего, чувством мести, а не политической целесообразностью. Удача сопутствовала мне, позволив врасплох захватить кровного врага. После ночного боя были убиты или взяты в плен почти все сторонники Дана III, за исключением семерых человек, которым все же удалось бежать. Сам Дан не сумел ускользнуть от возмездия и теперь его ждала казнь.

Настало ясное утро, редкие розоватые облачка скользили по небу, горы окутывала легкая дымка, а их вершины золотились в первых лучах солнца. В такой день не хотелось думать о смерти, но судьба уже определила жребий каждого. Все было готово к экзекуции. Людей собралось немного – казнь знатного человека не была развлечением для простолюдинов и праздных зевак. Здесь, на небольшой, поросшей травой площадке, возле наспех вырытой могилы присутствовали только представители духовенства, Гергина, Драгомир, другие мои приближенные. Брат Иоанн, как всегда, держался поодаль. Он так и не привык находиться среди знатных господ, чувствуя себя среди них чужаком. Монах не захотел принимать сан священника и становиться моим духовником, сказав, что не может нести не предназначенный ему крест, однако мы остались друзьями, порой вели задушевные беседы. Обычно брат Иоанн не сопровождал меня в военных походах, но, узнав, с какой целью я направляюсь в Трансильванию, попросил взять с собой. Наверное, монах хотел отговорить меня от расправы, вознамериваясь душеспасительными речами погасить огонь мести. Что ж, как служитель Господа, брат Иоанн имел полное право на такую попытку… Я ждал, что монах начнет говорить о милосердии, однако он безмолвствовал. Тогда я подошел к нему сам.

– Ты одобряешь мои действия, брат Иоанн?

Он ответил не задумываясь:

– Я был простым солдатом, а боль в душе привела меня в лоно святой церкви. И сейчас я скажу как простой солдат, служивший под началом князя Мирчи, – надо отомстить за его смерть. Такое злодеяние не должно оставаться безнаказанным. Брат князя Владислава должен умереть. Око за око, жизнь за жизнь. Пусть сегодня прольется кровь рода Данешть! Это и есть справедливость.

Осужденного подвели к эшафоту. Я посмотрел в его лицо, перехватил долгий спокойный взгляд. Этот человек знал, что должен с достоинством принять свою смерть. Мне нравилось его поведение, мне почти нравился тот, кто волею судеб, стал моим кровным врагом. Дан так и не отвел глаз. Его смерть была неизбежна, но в это ясное, пронизанное розовым светом утро, я никак не мог произнести роковые слова. Гордый, смело смотревший в лицо врагу парень, представился мне Мирчей, и в какой-то момент мне показалось что, переносясь в прошлое, я участвую в том вероломном и подлом убийстве. Но у меня еще оставалась возможность все изменить, вырваться из замкнутого круга, пойти наперекор предопределению:

– Мы пришли к заключению, что ты Дан, сын князя Дана, виновен в государственной измене, в заговоре с целью свержения законной власти. Это преступление карается смертью, но мы милостиво решили дать тебе еще один, последний шанс. Если ты раскаешься в своих деяниях и поклянешься никогда не выступать против меня, я дарую тебе помилование. Говори же, от твоих слов всецело зависит твоя судьба, жизнь и смерть.

Дан не поверил. Я понял это сразу, по выражению глаз. Он полагал, что я ищу способ унизить врага, дабы тот, позабыв о достоинстве, склонил голову в мольбе, а потом, все равно бы принял смерть, но уже жалкий, сломленный. Наверное, так думали все присутствовавшие на казни, и никто не верил в искренность моего порыва. Никто… Даже брат Иоанн… Луч утреннего солнца коснулся отточенного лезвия топора, сталь вспыхнула отблесками красного, словно на ней уже алела кровь. Пауза затянулась, все с напряжением ждали развязки.

Дан гордо вскинул голову:

– Я никогда не стану просить пощады у внука Мирчи Старого! Кровавая вражда между нашими семьями началась по его вине! И на тебе самом, порожденном злым духом злодее, кровь нашей семьи. Ты убил моего брата Владислава, а теперь хочешь казнить и меня. Руби же голову, подлый убийца, я не боюсь смерти! Зверствуй с еще большей силой, но помни, однажды человек из семьи Данешть убьет тебя. Будь ты проклят!

Злость захлестнула душу, вернув уверенность в своей правоте. Произнося приговор я больше не жалел и не сомневался. Отдав приказ, я спокойно следил за тем, как Дана поволокли к плахе, как палач взмахнул сверкавшим под лучами утреннего солнца топором, как окровавленная голова казненного упала на молодую траву… Дан III преподал мне хороший урок – нельзя испытывать жалость и сострадание к врагам. Если бы я пощадил юношу, поддавшись своим чувствам, однажды он все равно бы пришел за мной, и не его, а моя голова упала бы в горячую пыль. Никогда бы наши семьи не примирились между собой, слишком много крови было пролито, а главное, у нас была одна цель – валашский трон, который мог принадлежать только кому-то одному. Мы все были прокляты…

Валахия, замок Поенарь

Здесь царил покой. Поросшие стройными елями горы, бездонное небо, яркий, какой бывает только высоко в горах, солнечный свет и тишина… Тишина, которую нарушал только шум неугомонного Арджеша, катившего свои воды у подножия замка. Когда-то этот район Карпат был стратегически важен, здесь пролилось немало крови и отгремело множество сражений, но все это давно ушло в прошлое. В последние годы основные торговые пути пролегали в районе Брана, там была дорога на Брашов, а окрестности крепости Поенарь уже не представляли интереса для купцов и военачальников. Замок, построенный моими предками, постепенно ветшал, приходя в запустение, и если не считать нескольких маленьких деревень, населенных пастухами, этот край был дик и безлюден.

Однажды, проезжая вдоль Арджеша, я увидел развалины и подумал, что надо восстановить старую крепость – так очаровала меня завораживающая красота и спокойствие этого труднодоступного, дикого места. Здесь, как и когда-то в Снагове, я отдыхал душой, здесь, среди высоких гор и отвесных обрывов я испытывал покой – то, чего мне так не хватало в жизни и то, что я ценил как подлинное сокровище. А еще в трудный час здесь можно было укрыться от врагов, надежно удерживая оборону в течение долгого времени…

Я мечтал, чтобы замок на берегу Арджеша стал для меня убежищем, местом, где можно восстановить силы и получить передышку от борьбы, но жизнь сложилась иначе. И даже здесь, среди отвесных скал и дремучих лесов, каждый камень служил напоминанием о гибели брата. Новую крепость, частично сложенную из камней старой, возвели бояре и знатные горожане Тырговиште, виновные в смерти Мирчи. Это был рабский труд, стоивший жизни многим из строителей, и, поднимаясь по бесконечно длинной лестнице, я представлял, как таскали по ней под палящим солнцем камни важные господа, думать не думавшие, что их судьбы сложатся таким образом. Не знаю, можно ли было таким образом искупить их грехи, но этот мучительный труд стал для них хорошим наказанием.

Как только строительство завершилось, я решил посетить замок всей семьей, надеясь, что сумею отвлечься от мрачных мыслей, не оставлявших меня на равнине. Впрочем, семейной нашу жизнь назвать было трудно. Уже очень долго мы не общались с Лидией, словно умерли друг для друга. Она не желала видеть меня, не хотела ехать в горы, но я заставил ее отправиться в путь. А Влад был доволен, просто счастлив. Поездка в Поенарь много значила для нас с сыном. Он жадно ловил каждое мое слово, а я словно впервые знакомился с этим маленьким человеком, общаться с которым в столице мне не позволяли бесчисленные дела и заботы.

Но Влад был еще мальчишкой, а потому не мог усидеть на месте и сейчас бродил где-то поблизости, изучая окрестности. Как бы он удивился, узнав о секретных ходах крепости, ведущих в естественные пещеры и соединявших замок с внешним миром! Влад являлся наследником замка, и мальчику следовало знать о его тайнах все. Но пока время для этого еще не пришло.

Наконец-то мне удалось уединиться. Рядом не было никого из близкого окружения, и я наслаждался столь редкими и от того драгоценными моментами полного одиночества. На камнях у самой воды я заметил двух человек – своего сынишку и Драгомира, они о чем-то болтали. Я приблизился незамеченным, речь шла о ловле форели. Жизнь показалась такой простой, такой далекой от интриг, заговоров и вероломства княжеского двора, но неожиданно Влад сменил тему:

– Драгомир, скажи, то, что рассказывают о строительстве замка, правда?

– Смотря что. Люди любят мести языками, придумывать невесть какие небылицы. Но то, что эти стены строили не простые рабочие, а знатные люди столицы – правда. Твой отец так наказал их за соучастие в убийстве твоего дяди. Он приказал мне схватить всех знатных бездельников, гулявших по Тырговиште в богатом платье и согнать сюда. Князь распорядился, чтобы они остались в тех одеждах, что и пришли на праздник, и не позволял выдавать им новой. Видел бы ты, Влад, как поизносились эти знатные господа, таская кирпичи!

– И поделом им!

– Поделом. Это были предатели, которые только и ждали момента, чтобы вонзить нож в спину твоего отца.

– А что было потом?

– Многие из этих господ не выдержали работы. Кто сорвался в пропасть, кого засыпало камнями, кто просто умер от непосильного труда. Но большинство трудились до конца. Они были почти голыми, однако продолжали строить замок. Когда работа была завершена, князь позволил им вернуться по домам. Так он наказал преступников – строго, но справедливо.

– Здорово! Отец над ними еще и посмеялся!

– И тут ты прав. У его высочества отличное чувство юмора.

Я не стал вмешиваться в их беседу, продолжая неспешно шагать вдоль сверкавшей на солнце быстрой реки. Здесь царил покой, здесь было по-настоящему хорошо.

Раскинув руки, Лидия стояла на самом краю скалистого берега, балансируя на острых камнях. У ее ног бурлил поток, а на лице застыло отрешенное выражение. Она напоминала лунатика, идущего по краю бездны. Снега сошли, и Арджеш не был таким полноводным, как весной, но и теперь горная река таила серьезную опасность. Я заторопился к видневшейся на уступе Лидии, но боялся испугать ее криком или словом. Она не видела меня, не замечала ничего вокруг, ее неподвижные глаза смотрели в бурный поток. Нас разделяло около двух десятков шагов, когда она, стараясь удержать равновесие, резко взмахнула руками и, оступившись, сорвалась в воду.

– Лидия!

Ее подхватило течение, понесло по волнам в мою сторону. Холод воды тысячами кинжалов вонзился в ноги, превозмогая боль, я бросился в Арджеш, пытаясь перехватить барахтавшуюся посреди потока женщину. Эти несколько мгновений стали настоящим адом – грохот ледяной воды, острые камни, каждый из которых мог убить, исчезавшие с каждым вздохом силы, немилосердное ослепительное солнце, застывшее в зените…

Я вышел на берег с драгоценной ношей на руках. Осторожно опустил на землю. Лидия не могла захлебнуться – слишком мало она находилась в воде, но сейчас была неподвижна, а ее мокрые волосы черными змеями разметались по пожухлой, выжженной солнцем траве.

– Лидия! Очнись!

– Влад? – она приподнялась на локте, с недоумением озираясь по сторонам. – Что со мной было?

– Зачем ты это сделала? Зачем? – я всматривался в ее глаза, пытаясь прочесть потаенные мысли.

– Я оступилась.

– Нет. Ты хотела умереть. Я видел: ты стояла на камне и смотрела вниз. Лидия, это же грех! Грех, который невозможно искупить. Зачем? Что толкает тебя к смерти?

– Нет. Я не хотела умирать. Просто засмотрелась. Вода звала меня. Там плавают серебряные рыбы с гибкими телами. Они проворны и стремительны. Арджеш их дом. Им хорошо там. Спокойно. Они ничего не боятся и никого не любят. Просто плывут вперед между острых камней. Это их жизнь – плыть вперед. Вот о чем я думала, когда смотрела в воду. Там покой.

Несмотря на то, что жаркое солнце припекало наши головы, Лидия дрожала от холода. Сейчас она казалась маленькой, хрупкой, словно вновь превратилась в ту девочку, что я впервые увидел много лет назад в цветущем яблоневом саду.

– Лидия, Лидия, – повторял я, с нежностью гладя ее по мокрым волосам. – Лидия, не оставляй меня, не надо…

Жалость к этому бесконечно дорогому существу охватила меня, и я чувствовал, что едва сдерживаю слезы, целуя ее холодные от воды щеки и лоб. И впервые за многие месяцы мои ласки не остались без ответа, и я почувствовал, как тонкие руки Лидии обвили мою шею, уста нашли уста, слившись в долгом поцелуе.

Прошлое вернулось, и словно впервые я страстно хотел обладать Лидией и готов был отдать саму жизнь за краткий миг счастья. Здесь, на берегу Арджеша, на жесткой земле, под знойным солнцем, мы любили друг друга, и казалось, нашей любви не будет конца.

Но проходит все. Даже то, что кажется вечным блаженством…

Лидия начала поправлять так и не успевшее высохнуть платье. Ее лицо вновь стало замкнутым, она была погружена в себя, спряталась, как улитка в раковину. Я поднял ее на руки, нежно прижал к себе, ощущая биение сердца:

– Не торопись, не уходи. Это наш день, он еще не закончился.

– Мне плохо без тебя, Влад. Я не хотела прыгать в воду, но последнее время часто думаю о смерти. Не потому, что хочу умереть, просто жизни нет. Ты – моя жизнь. А ты оставил меня, отдалился, стал чужим, и во мне не осталось жизни. Без тебя – я пустой сосуд, я не живу…

– Бедная моя Лидия! Ты единственный близкий мне человек…

Я вновь хотел поцеловать Лидию но, говоря о близком человеке, невольно представил Штефана и крепко задумался. В последнее время до меня доходило все больше слухов о тайных переговорах молдавского князя с находившимся в Турции Раду. То, что османы стремились вбить клин между Валахией и Молдовой, чтобы разделаться с княжествами по одиночке, не вызывало сомнений, но до сих пор я был уверен в Штефане. Настораживало, что последнее время наши отношения стали натянутыми, и это делало слухи о сговоре с султаном не такими уж беспочвенными. Конфликт начался из-за Килии – молдавского портового города на Дунае, с недавних пор перешедшего в совместное владение Валахии и Венгрии. Штефан считал Килию своей, а я не торопился отказываться от «ключа к Дунаю», позволявшему контролировать все торговые пути.

– Влад!

– Да?

Когда я поднял голову, Лидия смотрела на меня с отчаяньем, а по ее щекам текли слезы.

– Ты не думаешь обо мне, даже сжимая в объятиях! В твоей голове иные помыслы – политика, политика, политика…. Даже теперь ты не со мной, а где-то далеко-далеко. А я почти поверила, что мы вместе. Зачем ты спас меня, Влад? Сейчас я была бы уже мертва, и мне не было бы так больно…

Она поднялась и пошла прочь. Наше примирение было коротким, любящие сердца вновь разделяла бездна.

– Лидия!

Она даже не обернулась. Я настиг ее в два прыжка, подхватил на руки, покрывая ее лицо и шею страстными поцелуями.

– Ты дурочка, ты просто дурочка… Сегодня наш день, и в этот день мы будем счастливы, я обещаю.

У наших ног шумел Арджеш. Мы снова сжимали друг друга в объятиях, и снова наше счастье было так велико, что его невозможно было вместить в душу.

Граница Валахии

Вечер приближался. Пора было обустраиваться на ночлег. Лагерь разбили тут же, неподалеку от дороги, возле прозрачного и быстрого ручья. Как по волшебству, на пустом месте выросли походные шатры, заполыхали небольшие костерки. Вскоре запахло какой-то снедью, и пустынное, глухое место внезапно стало по-домашнему уютным. Это была последняя остановка на валашской земле, а впереди, за холмами, простирались владения османов. Я ехал в Адрианополь на встречу с султаном, везя с собой проект нового договора, подтверждавшего вассальные обязательства, некогда взятые Валахией перед Османской империей.

Тихонько ржали стреноженные лошади, неутомимо журчал ручей – мир вокруг был таким, будто не существовало войн и невзгод, нелепых проблем, которые люди выдумывали сами для себя, сокращая и без того недолгую жизнь. Я не стал дожидаться, когда приготовят ужин, а, позвав секретаря, направился в свою палатку, решив перекусить позже.

Текст договора не давал покоя, я вновь и вновь возвращался к нему, внося пометки и исправления. Следовало многократно выверить все пункты, чтобы турки не могли найти в договоре лазеек, кои они могли бы использовать в своих интересах. А Фарма терпеливо переписывал вариант за вариантом, успев, должно быть, наизусть вызубрить текст. Вот и теперь Раду разложил на раскладном столике бумагу, перья, открыл чернильницу, зажег свечи и замер, ожидая, когда начнется диктовка. Я вновь пробежал глазами документ, пытаясь представить, будто читаю его впервые, оценивая достоинства и возможные просчеты:

«Высокая Порта отказывается от вмешательства во внутреннее управление княжества, и ни один турок не может без важных причин иметь оседлость в Валахии.

Влахи будут управляться своими законами, а воеводы иметь вполне право над жизнью и смертью своих подданных, равно также и право объявлять войну и заключать мир, не подчиняясь ни в каком случае ответственности Высокой Порте.

Христиане, принявшие ислам, свободны возвратиться в Валахию к прежнему своему верованию.

Турецкие купцы, приезжающие в Валахию по торговым делам, обязаны объявлять валашскому правительству сколько времени они проживут в княжестве, и, по истечении срока, должны уехать из княжества.

Строго воспрещается туркам брать с собою из княжества слуг, подданных Валахии, какого бы пола не были. Запрещается также строить в Валахии джамии, или турецкие молельни».

Таковы были условия нового договора. Я предвидел, что недоброжелатели обвинят меня в том, что, подписав его, я отдаю Валахию султану и обременяю казну княжества непомерной данью. Однако договор только подтверждал давно устоявшиеся отношения, не внося в них ничего нового. Мирча Старый признал вассальную зависимость от османов еще в начале века и с тех пор, хотя договор часто нарушали, все валашские князья были вынуждены придерживаться его, подчиняясь силе могущественного сюзерена. Взойдя на престол, я так же склонил голову перед «хозяевами» и три года регулярно платил дань, понимая, что до поры не в силах изменить ситуацию. Однако появление союзников в Молдове и Венгрии развязывало руки, давая свободу действий, и я перестал ездить в Константинополь, чем вызвал недовольство султана. Раздражение самодержца не перерастало в боевые действия лишь потому, что у Османской империи имелись серьезные проблемы на азиатской границе, где им противостояло сильное войско туркменского правителя Узун-Хасана[30], а на западе римский папа готовил крестовый поход, что так же не могло не тревожить султана Мехмеда. В такой ситуации у меня вроде бы не было повода для беспокойства, однако некоторые обстоятельства ставили под сомнение мою слишком жесткую позицию по отношению к Турции. Проблема состояла в союзниках, лояльность которых к Валахии я опрометчиво переоценивал. Если даже Штефан Молдавский не стал для меня надежной опорой в борьбе с врагами, так что же было говорить об остальных! Отношения с Трансильванией не улучшались, и это заставляло опасаться удара с тыла, а венгерский король Матьяш не оправдывал возложенных на него надежд. Король категорически не хотел воевать с Турцией, но самое главное – начал навязывать мне свои условия. Называя «верным и любимым другом», король настойчиво заявлял, что намерен породниться со мной, предлагая заключить выгодный династический брак с одной из его родственниц. Любезность Матьяша постепенно все больше напоминала ультиматум, заводя в тупик отношения с Венгрией. В такой ситуации следовало дистанцироваться от венгерского королевства и подумать о перемирии с Портой. Несколько месяцев, а может быть, даже лет мирной жизни давали возможность Валахии лучше подготовиться к неизбежному вторжению, стать сильнее. Договор предусматривал полное невмешательство османских чиновников во внутреннюю жизнь княжества, позволяя мне чувствовать себя хозяином в собственном доме. Подобная свобода стоила тех денег, которые я намеревался выплачивать в качестве дани.

Переговоры проходили сложно, много раз мои послы пересекали границу османских владений, согласовывая каждый пункт договора, и даже сумели найти предлог для того, чтобы мне не пришлось лично посещать Константинополь. Все объяснялось тем, что султан находился в данный момент в Адрианополе, но то, что я ехал туда именно сейчас, было заслугой валашских переговорщиков. И все же эта поездка представлялась очень и очень опасной. Никакие гарантии не могли оградить меня от вероломства османов, и всем нам, отправившимся в этот опасный путь, оставалось уповать только на милость Господню.

– Раду, прочти еще раз первый пункт, – прервал я раздумья, обращаясь к секретарю.

– Да, минуту, – Фарма просмотрел бумаги, поднес листок поближе к свече. – «Султан обязывается за себя и за своих преемников оказывать покровительство Валахии, защищать ее против врагов, взамен чего он удерживает над собой верховное право над господарством, которого воеводы обязываются платить Высокой Порте ежегодную подать в десять тысяч золотых».

– Как ты думаешь, он удовлетворит султана? Десять тысяч золотых – большие деньги, их блеск может ослепить.

– Да, твое высочество, это более чем значительная сумма.

– Надеюсь, за эту взятку они какое-то время не будут вмешиваться в наши дела, предоставив полную свободу действий.

– Да, твое высочество.

Фарма опустил глаза, начал старательно снимать нагар со свечи.

– Думаешь, что у нас нет таких денег? – прямо спросил я, прекрасно понимая, о чем задумался собеседник.

– Не мне обсуждать планы твоего высочества.

– Но ты так считаешь и при этом совершенно прав. Придется крутиться, изыскивать средства, но только так мы сможем выиграть еще немного времени, чтобы подготовиться к войне. Наше спасение – крестовый поход, который готовит римский папа. В нем будут участвовать многие христианские страны, и вместе мы сокрушим неверных. Но в Ватикане все делают слишком медленно, может быть, принятие решения затянется не на один год. А мы каким угодно способом должны дотянуть до того момента, когда они от слов перейдут к делу. Понимаешь?

– Да.

– Потому я и еду в Адрианополь, хотя, признаюсь, дорого бы дал, лишь бы остаться дома. Я вынужден подписать договор с Портой, но надо попытаться извлечь из этого как можно больше выгоды. Прочти-ка еще пункт о способах уплаты дани. Мы выторговали возможность не ездить в Турцию, отдавая деньги на месте. Османы корыстны, и мы можем сыграть на этой их слабости. Итак, что там?

– Ежегодно назначенный Высокой Портой чиновник будет отправляться в Валахию для приема подати. На возвратном пути чиновник воеводы должен сопровождать турецкого комиссара до Джурджу, на Дунае, где сумма должна быть сочтена вторично, и в ней валашский чиновник получает вторую расписку. Лишь только деньги будут на другой стороне Дуная, Валахия не отвечает ни в каком случае, если они не достигнут своего назначения.

– Кажется, все продумали. Но главное, Раду, в этом договоре нет пункта о принудительном наборе мальчиков для янычарских корпусов. Что бы ни сказали об этом документе потом, я считаю его нашей победой. Вот только деньги собрать будет нелегко. Впрочем, об этом позже. Признаюсь, я здорово проголодался. Не пора ли нам перекусить, Раду?

– Жаркое пахло просто восхитительно, да только боюсь, что оно уже успело остыть, – заметил он, аккуратно собирая канцелярские принадлежности. – Но, честно говоря, я бы не отказался и от ломтя черствого хлеба.

– Мой личный секретарь явно заслуживает большего…

1461 год

Валахия, Тырговиште, княжеский дворец

Казалось, не так давно я ездил в Адрианополь, где подписал договор с султаном, а сколько воды утекло со времени того знаменательного события! Валахия получила больше года мирной жизни – отсрочка, о которой можно было лишь мечтать… Время не прошло впустую – я готовился к войне, и думаю, что подготовка шла достаточно успешно. Однако ситуация, складывавшаяся вокруг княжества, не могла не внушать тревогу. Заговорщики вольготно чувствовали себя в Трансильвании, замышляя против меня все новые козни, Штефан претендовал на Килию, что очень осложняло наши отношения, вдоль Дуная практически регулярно происходили стычки с турками. Кольцо сжималось, а намеренье римского папы начать крестовый поход против неверных пока оставалось только благим намереньем. Покорно дожидаться расправы было нельзя, и денно и нощно обдумывая ситуацию, я постепенно склонялся к выводу, что должен атаковать первым, дабы нанести врагу чувствительный урон, тем самым вновь отсрочив неизбежное вторжение и, кто знает, дай-то Бог дотянуть до начала крестового похода.

И вот, в столь тревожное время Тырговиште почтил своим визитом незабвенный Тома Катаволинос. Переписка с Портой шла регулярно, тон османских посланий становился все более резким, но только сейчас они направили в Валахию своего эмиссара, по всей видимости, желая, чтобы тот на месте оценил бы обстановку. Я согласился принять Катаволиноса, все утро теряясь в догадках о том, что задумал этот известный своей хитростью и коварством грек, предавший свою веру и родину и сделавший успешную карьеру при дворе султана.

Аудиенция проходила не в тронном зале, а в одном из жилых покоев дворца, и кроме меня с валашской стороны на ней присутствовали только боярин Гергина и Драгомир. Катаволинос также прибыл без свиты, что выглядело довольно странно, уподобляя нашу встречу сборищу заговорщиков. Греческий дьявол долго рассыпался в любезностях, благодаря за аудиенцию, и его лицо казалось все таким же честным и открытым, как в тот день, когда я увидел Катаволиноса впервые, – только седина засеребрилась в волосах, напоминая о том, что с нашей первой встречи минуло больше пяти лет. С той поры для меня словно целая жизнь прошла, а грек будто бы даже время сумел обмануть, не изменившись и почти не постарев.

Закончив произносить льстивые фразы, турецкий посланник заговорил по существу, плавно перейдя от пустых любезностей к делу:

– Твое высочество, султан очень гневается на тебя, требует, чтобы ты незамедлительно приехал в Константинополь и отчитался за свое поведение. До него дошли слухи о твоей дружбе с Венгрией, и это сильно опечалило нашего императора. К тому же договор с Высокой Портой был заключен еще в 1460 году, больше года прошло с момента его подписания, но пока Валахия не выполняет его условия.

– Ты оторвал меня от дел только для того, чтобы повторить давно известные претензии? Сколько перьев извели писцы, сколько лошадей загнали гонцы за последнее время, а теперь еще и ты не поленился приехать в мою столицу! Я же не раз писал султану, что не могу приехать в Константинополь, ибо на это у меня имеются серьезные причины. Если я покину Тырговиште, мои враги из Трансильвании воспользуются этим, чтобы захватить власть в княжестве. А потому, как бы я ни хотел, как бы ни стремился, но мне не удастся предстать перед светлыми очами султана. К тому же, если быть точным, Высокая Порта первой нарушила договор, требуя платить дань мальчиками. Но это абсолютно для меня неприемлемо и полностью противоречит нашим соглашениям! А стычки вдоль Дуная? Почему турецкие отряды постоянно пересекают нашу границу? Как это соотносится с пунктами договора, подписанного самим султаном?!

– Ах, твое высочество, ты и сам прекрасно знаешь, что не все можно доверить бумаге, некоторые слова имеют силу только тогда, когда произносятся с глазу на глаз, – грек расплылся в слащавой улыбке. – Распорядись, чтобы мы остались одни.

– Нет. От этих людей у меня нет секретов.

– Как угодно твоему высочеству. В письме всего не напишешь, но между нами говоря, у Блистательной Порты дела обстоят ох как неважно. Свирепый Узун-Хасан донимает нашего любимого императора, лишая его покоя, и султану сейчас не до маленькой Валахии. В такой плачевной ситуации твой вопрос можно решить тихо и без проблем. Приезжай в Джурджу, поговори с Хамзой-пашой, и вы вместе сможете решить все проблемы – и границу выверить, и с данью как-нибудь разобраться. Солнце светит высоко, и не всюду попадают его лучи, а маленькие люди вроде меня могут сделать очень многое. Поверь, твое высочество, если ты приедешь в Джурджу и лично объяснишься с Хамзой-пашой, ты только выиграешь, и в конечном счете султан вновь сменит гнев на милость. Уж ты мне поверь…

На доверие греку явно не стоило рассчитывать, но я поддержал его игру, делая вид, будто заинтересовался полученным предложением.

– Ты хочешь сказать, что Хамза-паша мог бы урегулировать мои отношения с Портой?

– Да.

– Но почему?

– Ох, твое высочество, мне даже говорить об этом вслух боязно, но ради нашей дружбы я скажу – такова тайная воля самого султана. Ему сейчас нет резона воевать с Валахией, а на попятную он идти не может, не престало императору императоров отступать, то ли дело мы, простые смертные. Сторгуемся на малом, и все будут довольны – и Порта, и ты, милостивый государь. Переговоры с беем Никополя дадут тебе очень и очень много выгоды.

– Я подумаю и отвечу завтра.

– Сладких тебе снов, твое высочество, – снова заулыбался греческий дьявол, сгибая гибкую спину в глубоких поклонах. – Уж ты мне поверь, я ведь дурного не пожелаю. Хоть и заставила меня недобрая судьба принять ислам, но в душе я с вами, своими единоверцами и потому буду защищать интересы православного княжества.

– И что вы думаете по этому поводу? – спросил я у Драгомира и Гергины, когда мы остались одни.

– Он блефует. Это ловушка, – не медля ни мгновения, ответил боярин. – Достаточно посмотреть в его глаза, чтобы сообразить, в чем дело.

– Ты ведь не поедешь в Джурджу, твое высочество?

– Поеду, Драгомир.

– Поедешь?

– Да. Надо дать возможность Катаволиносу и Хамзе-паше проявить себя. Пусть они думают, будто мы проглотили наживку, но на самом деле мы будем готовы к любому повороту событий и устроим хитрецам сюрприз. Здесь я полагаюсь на тебя, Гергина, верю, – ты не подведешь своего князя. Работа тебе предстоит очень серьезная. Я же, дабы не вызывать подозрений, поеду в Джурджу в компании «верного друга» Катаволиноса и по пути услышу столько комплиментов в свой адрес, сколько не доводилось слышать за всю жизнь.

На следующее утро рискованная игра продолжилась. Общаясь с коварным греком, я старался выглядеть настороженным, но заинтересованным. Катаволинос должен был видеть во мне человека, опасающегося подвоха, однако не настолько дальновидного, чтобы его нельзя было переубедить. Согласись я сразу, это вызвало бы подозрения посла, но и слишком сильные сомнения могли насторожить его. Я балансировал на грани, плетя словесное кружево интриги, и в этой беседе каждый из собеседников заманивал другого в ловушку, преследуя свои цели. Незримый поединок продолжался, и я был почти уверен, что сумел ввести в заблуждение турецкого посланника.

А через несколько дней мы отправились в дорогу.

Наш путь лежал в Джурджу – мощную крепость, высившуюся на берегу Дуная. Цитадель воздвиг еще мой дед, она часто переходила из рук в руки, а последнее время находилась под властью Порты. Сделав вид, будто доверяю Катаволиносу, я взял с собой только несколько высокопоставленных чиновников из близкого окружения и небольшой вооруженный отряд, в основном состоявший из княжеских телохранителей под командованием Драгомира. Так же нас сопровождали пастухи, гнавшие большое стадо овец, предназначенное для передачи Хамзе-паше в счет выплаты дани. Отара замедляла наше движение, что было только на руку – поездка затягивалась, и это позволяло Гергине выполнить возложенное на него задание.

Берег Дуная, крепость Джурджу

Вереница всадников неторопливо двигалась по лесной дороге, направлялась к затаившейся на берегу великой реки крепости. Под копытами коней хрустел тонкий ледок, тоскливо блеяло тащившееся за отрядом стадо овец. Осень навевала покой, но спокойствие было обманчиво, – зная, что ждет впереди, я с трудом сдерживал нервное напряжение и через силу улыбался, выслушивая сладкие речи крутившегося поблизости, словно назойливая муха, Катаволиноса.

– Скоро прибудем на место, твое высочество, – вкрадчиво произнес грек, приглаживая реденькую бородку, – Хамза-паша ждет тебя с распростертыми объятиями. То-то он обрадуется, когда увидит своего старого знакомого!

– Не сомневаюсь. Однако, дорогой друг, я должен огорчить тебя, – мой отряд не войдет в Джурджу. Конечно, у меня нет сомнений в дружеском расположении Хамзы-паши, но все же хотелось бы увидеться с ним на нейтральной территории, ибо такая обстановка больше располагает к дружеской беседе. Мои люди доложили, что поблизости здесь находится брошенная деревня, почему бы нам не встретиться на поле возле нее?

Греческий дьявол отлично владел собой, а потому невозможно было понять, что он думал по поводу возникших осложнений. Пауза продолжалась всего несколько мгновений, потом Катаволинос заявил, что немедленно отправляется в Джурджу, спеша передать мои условия бею Никополя. Я охотно согласился подождать результатов, снова заверив грека в своем почтении, дружбе, любви и прочее, прочее…

До крепости было примерно полдня пути, а значит, встреча с Хамзой-пашой откладывалась на несколько часов или даже до следующего утра. Добравшись до деревни, я приказал разбить лагерь и ждать. Хотя сам я впервые оказался в этих краях, но хорошо представлял окрестности Джурджу. Весь долгий путь из Тырговиште лазутчики, шедшие впереди отряда, обследовали район, составляя подробный его план. Я хотел исключить любые неожиданности и действовать наверняка – только так можно было исполнить дерзкий замысел.

День прошел в ожидании и обычных хлопотах походной жизни. Сгустились сумерки. Настало время отходить ко сну, но тут Драгомир доложил мне о приближении турецкого отряда. А вскоре к нашему лагерю уже подъезжал Хамза-паша, сопровождаемый небольшой свитой.

– Вот я и привел тебе дорогого гостя, – шепнул мне на ухо вернувшийся с турками Катаволинос с таким видом, словно все здесь происходило по его воле и разумению.

После взаимных приветствий и трогательных заверений в вечной дружбе переговоры начались. Как я и предполагал, Хамза-паша повел речь не о пограничных спорах, а о том, что мне срочно надлежало поехать к разгневанному нарушением договора султану. Я терпеливо отвечал, что не могу сделать этого по ряду причин, начал перечислять их, но тут бей Никополя бесцеремонно прервал мою речь:

– Довольно объяснений! Я предпринял последнюю попытку уговорить тебя поехать в Константинополь, но, поскольку ты отверг ее, мне придется действовать силой. Сдавайся, Влад Воевода, бросай оружие! Ты окружен. Любое сопротивление принесет смерть. Силы неравны, тебе не вырваться живым.

– И это называется турецкое гостеприимство?!

– Я же сказал – султан пожелал видеть тебя в Константинополе. Его воля священна, и я выполню ее любой ценой!

– Я не намерен покидать территорию Валахии.

– Взять его!

Исполняя приказ командира, из-за кустарника, росшего по краю поля, с боевыми кличами выскочило сотни три турок. Моментально окружив мой отряд, они замерли, ожидая дальнейших распоряжений. Отблески костров заплясали на кривых турецких саблях, молниями сверкнувших в густых осенних сумерках. Катаволинос не смог скрыть торжествующей улыбки, – подстроенная им ловушка захлопнулась. Хамза-паша собирался сказать что-то приличествовавшее моменту, но тут в воздухе зазвучало тонкое пение стрел. Десятки турок замертво упали на землю, а прятавшиеся на деревьях валашские лучники, не мешкая, продолжили прицельную стрельбу.

Замешательство оказалось недолгим, завязался ожесточенный бой, однако преимущество в нем было явно на моей стороне. Решив заманить врага в ловушку, Хамза-паша не подумал о том, что и сам может превратиться из охотника в добычу. Ни он, ни хитроумный грек, не подозревали о трехтысячной валашской армии, скрытно следовавшей за возглавляемым мною отрядом. Основная ее часть пока не участвовала в боевых действиях, но и пары сотен спрятавшихся в засаде воинов хватило для скорой победы над не ожидавшим такого поворота событий противником. А вскоре запыхавшийся, забрызганный чужой кровью Гергина доложил мне об успешном завершении операции:

– Твое приказание выполнено, воевода! Наши потери незначительны. Хамза-паша и Катаволинос схвачены. Что прикажешь делать дальше?

– Приведи их ко мне. Остальных убить. Живым отсюда не должен уйти никто. Только мертвые не проболтаются. Все трупы пересчитать и снять с них одежду. Она нам скоро понадобится.

– Слушаюсь!

Из толпы сгрудившихся в центре лагеря пленных охрана вытолкала двоих – до смерти перепуганного грека-переводчика и гордого бея Никополя. Катаволинос попытался говорить что-то в свое оправдание, но хорошая зуботычина, которой наградил его один из моих воинов, прервала поток красноречия.

– Я же сказал, что не намерен ехать в Константинополь. А вот вам, господа, теперь предстоит познакомиться с валашским гостеприимством и посетить Тырговиште.

Хамза-паша смотрел на меня с изумленьем. Он, кажется, до сих пор не понимал сути происходящего, и не верил, что какой-то мелкий князек осмелился посягнуть на его персону, бросив вызов самому султану. Бей заговорил надменно и жестко, но я не стал слушать его, распорядившись увести пленников. Время переговоров прошло.

Осенняя ночь была до бесконечности долгой. Уже давно закончился скоротечный бой, стихли предсмертные крики пленников, а солнце не спешило подняться над горизонтом, чтобы озарить скупым светом место жестокого побоища.

Проспав несколько часов, я приказал готовиться к выступлению. Времени было достаточно – к крепости следовало подойти в сумерках, в то время, когда трудно отличить врага от друга, а своего от чужака. О классическом штурме такой хорошо укрепленной цитадели, как Джурджу, не могло быть и речи, поэтому я пошел на хитрость, велев своим воинам переодеться в турецкое платье, дабы османы приняли наш отряд за отряд вернувшегося Хамзы-паши. Захватив подъемный мост и ворота, мы могли проникнуть в крепость и пропустить внутрь основную часть валашского войска, скрывавшегося в лесах в непосредственной близости от крепости. Лично проверив одежду и амуницию своих людей и убедившись, что они хорошо подготовились к маскараду, я вскочил на коня Хамзы-паши и отдал приказ выступать.

В сумерках мы достигли окрестностей Джурджу. Стены крепости нависли над нами словно отвесные скалы, и в душу вползла холодная змейка страха. В жизни наступают моменты, когда воля человека может изменить ход судьбы, избрать новое будущее. За этими стенами меня караулила смерть, но я боялся иного – боялся последствий принятого мною решения… Однако отступать было поздно. Подъехав к крепости, я громко крикнул по-турецки, приказав открыть ворота. Мое появление, похоже, никого не удивило, вскоре раздался скрежет лебедок, и подвесной мост со стуком опустился на свои опоры. Конь бея привычным шагом ступил на настил моста.

Окованные железом ворота крепости открывались медленно и словно неохотно. Скосив глаза, я посмотрел на стоявшего сбоку Драгомира. Он был невозмутим, но я слишком хорошо знал этого человека, чтобы понять – он готов к бою. Наконец, дубовые створки распахнулись. Копыта лошадей дробно зацокали по мосту, и всадники один за другим въехали в ворота Джурджу.

– Вперед! – скомандовал я и, обнажив клинок, начал без разбора рубить находившихся поблизости турок.

Схватка у ворот только началась, а к стенам из леса уже хлынула потоком основная часть моей армии. Паника моментально охватила ряды защитников крепости, они бросились врассыпную, даже не пытаясь сопротивляться. Смерть неотступно следовала за ними, и вскоре земля у ворот Джурджу стала скользкой от крови, а валявшиеся повсюду трупы начали мешать движению всадников. Город тем временем наполнили крики, и всполохи огня все сильнее разгорались на фоне черного неба.

– Это война, – произнес наблюдавший за пожаром Гергина. Его лицо было мрачно, скулы напряжены.

– Да, война. Она была неизбежна, и мне ничего не оставалось, как первым начать ее. Так можно выиграть время, – разрушив города на Дунае, мы замедлим движение османов. Султан никогда не воюет зимой, до лета еще есть время.

– А потом?

– Летом должен начаться крестовый поход.

– Валахия напала на Османскую империю, странно как-то все это.

– Формально, Хамза-паша атаковал первым, и у нас есть право провести карательную операцию. Сожги здесь все. А уцелевших пленников – в колодки. Они отправятся с нами в столицу. Я казню их там.

– Что ты сделаешь с беем и переводчиком, твое высочество?

– Казню. Посажу на кол. Это будет предупреждением всем, кто осмелится с мечом придти на нашу землю.

– Но они же знатные вельможи!

– Уверяю тебя, Гергина, они будут корчиться на кольях точно так же, как простолюдины. Другой смерти они недостойны.

– Я боюсь, – боярин прямо посмотрел на меня.

– Я тоже боялся, но когда понял, что другого выхода нет – перестал. Мы должны идти только вперед, не останавливаясь и не зная сомнений. Жестокая казнь это не столько возмездие для преступника, сколько назидание для других. Расправа над Хамзой-пашой должна стать устрашением, демонстрацией того, как я намерен поступать с любыми врагами, вторгшимися на нашу землю. Знаешь, Гергина, я достаточно долго жил в Турции и хорошо представляю себе образ мыслей «хозяев мира». Те, кто обладает большой силой, обычно не встречают сопротивления на своем пути и начинают думать, будто они неуязвимы. И это их первый шаг к краху. Тот, кто идет в бой, рискуя собственной жизнью, не боится ран, не боится смерти, но тот, кто мнит себя несокрушимым, может запаниковать от первой же царапины. Палачи никогда не представляют себя на месте жертвы. Им надо наглядно объяснить – их кровь такая же алая, как у нас, их боль ничуть не слабее нашей. Мучители должны знать, что всегда найдутся те, кто свершит истинное правосудие и покарает негодяев, несущих страдания слабым и невинным. Господь далеко, но есть люди, способные собственными руками восстановить справедливость. Я, Влад Воевода, внушу османам такой ужас, что они позорно побегут с моей земли, и она будет гореть у них под ногами! У нас мало оружия, мало людей, мало денег, но достаточно средств и изобретательности для того, чтобы до дрожи в коленях запугать «непобедимую» армию султана. Каждый из врагов, будь то простой янычар или визирь, очень крепко задумается о том, каково это закончить свою жизнь, корчась на колу, и поверь, Гергина, такая перспектива им вряд ли понравится.

Город пылал. Все пути к отступлению были отрезаны.

1462 год

Болгария, Силистра

Снежинки медленно кружились в воздухе и таяли в лужах еще неостывшей крови. В воздухе пахло гарью, черные столбы дыма поднимались к сумрачному, затянутому облаками небу. Силистра была далеко не первой османской крепостью на территории Болгарии, сожженной мною в этом походе. Валашские войска стремительно, словно огненная лавина, продвигались по Дунаю, уничтожая все, что встречалось на пути, и внушая панический ужас прослышавшим о нашем появлении туркам.

В этом году была на редкость мягкая зима, что позволяло задействовать в походе против султана не только легкую конницу, составлявшую основу княжеской дружины, но и пехоту, передвигавшуюся по воде на баржах. Двенадцатитысячное войско, состоявшее из свободных крестьян и мелких землевладельцев, представляло собой не слишком большую по численности, но отлично подготовленную мобильную группировку, которая атаковала быстро и неожиданно, выбирая наиболее уязвимые цели. Почти все мои офицеры были новичками, впервые вступившими в настоящие бои, однако эти люди с честью выдержали боевое крещение, продемонстрировав храбрость и выучку. Я практически «с нуля» создал боеспособную армию, и первые боевые трофеи стали тому подтверждением. Начав кампанию, я приказал Фарме соблюдать строгую отчетность, учитывая всех уничтоженных османов, а также распорядился отрезать трупам носы и уши, чтобы иметь наглядное подтверждение полученным цифрам. В Османской империи доказательством обычно служили отрезанные головы, но я посчитал, что с такими трофеями будет слишком много возни, и предпочел довольствоваться не столь громоздкими доказательствами военных успехов. Носы и уши я, после завершения похода, намеревался отправить в Венгрию, надеясь, что это станет еще одним аргументом для скорейшего начала крестового похода. Надо было продемонстрировать венгерскому королю, а через него и папе Пию II, что в Валахии имеется достаточно искусных бойцов, способных причинять максимальный урон султану.

Тела убитых также находили достойное применение – мы выставляли трупы на центральных площадях захваченных крепостей, дабы это зрелище внушало врагам трепет. Султан Мехмед Завоеватель должен был видеть серьезность моих намерений и ту жестокость, с которой я их осуществлял.

Снег постепенно превращался в дождь, тяжелые, пропитанные водой снежинки падали на доспехи, смывая с них кровь и грязь. Я находился в самом центре Силистры, на рыночной площади, местоположение которой угадывалось по кольцу дымящихся руин, окружавших свободное пространство. Город был стерт с лица земли, однако это не внушало скорби тем, кто долгие годы страдал под гнетом османов.

Откуда-то начали выползать местные жители – запуганные, жалкие существа, мало похожие на людей. Вначале они не смели приближаться к моим воинам, но потом, немного освоившись, начали говорить с нами и порой кое-где даже стал слышаться смех. Еще недавно город казался пустынным, но жившие в нем и в его окрестностях люди все прибывали, и вскоре на рыночной площади собралась большая толпа. Снег прекратился. Облака рассеялись, и выглянуло такое редкое зимнее солнце. В толпе зашушукались:

– Смотрите, у него нимб!

– Смотрите! Смотрите! Это не солнце, это божественный свет!

– Он наш спаситель! Он принес нам свободу!

– Он святой!

Так меня приветствовали во всех освобожденных болгарских крепостях, к этому следовало привыкнуть, и все же, каждый раз, когда звучали слова надежды и восторга, сердце мое наполнялось гордостью. Что бы ни ждало впереди, как бы ни сложилась жизнь, но сейчас, в эти минуты я был победителем, я сделал еще один шаг к своей заветной цели. Солнце, неожиданно озарившее пепелище, золотым нимбом окружало головы валашских воинов, придавая зрелищу фантастический вид.

Воинство Христово… Освободители… Поднять карающий меч и поразить им врага в самое сердце… Господь избрал меня для великой миссии. И я вновь, как наяву, узрел тот самый, предназначенный мне священный клинок. Тогда, под Сучавой, я не смог поднять лучезарный меч, ибо не был готов к своему жребию. Но теперь время пришло – первый шаг к освобождению Константинополя был сделан здесь, на обагренной кровью врагов земле Болгарии.

Окинув взором собравшихся, я заговорил:

– Жители Силистры, отныне вы свободны от своих поработителей и можете сами решать свою судьбу. Вы можете остаться на родине, а можете последовать за нами в Валахию, где мы дадим вам землю, – восторженные вопли заглушили слова, и я поднял руку, призывая к молчанию: – Знайте, что каждый православный, нуждающийся в помощи, может рассчитывать на защиту и покровительство валашского князя Влада Воеводы!

Люди падали на колени, протягивая ко мне руки. Радости не было предела, особенно когда я велел раздать горожанам все продовольствие, обнаруженное на одном из турецких складов.

– Освободитель!

– Посланник Господа!

– Князь Влад Святой! – раздавалось со всех сторон.

Возможность вырваться из рабства, вновь вернуться к своей вере и обычаям, вызывали ликование в каждой взятой крепости, однако и я был крайне заинтересован в том, чтобы жившие в Болгарии простолюдины перебрались в Валахию. Людей всегда не хватало. В случае начала боевых действий переселенцы стали бы моими солдатами, а останься они на другом берегу Дуная, османы вынудили бы их воевать против меня.

Короткий зимний день подходил к концу. Сумерки сгущались. Поход длился достаточно долго, в очень напряженном ритме, люди устали, но я не мог позволить им продолжительный отдых. Завтра с рассветом мы должны были двинуться в путь. Следовало торопиться, чтобы нанести туркам серьезный урон, уничтожив как можно больше воинских гарнизонов и запасов продовольствия вдоль границы, пока они не успели опомниться. Сейчас, именно сейчас закладывался фундамент будущей победы, великого крестового похода, нового мира…

Берег Дуная, крепость Джурджу, 11 февраля 1462 года

Экспедиция в Болгарию завершилась, валашское войско вернулось в Джурджу с победой, но на душе было неспокойно. Несмотря на ненастье, я то и дело выходил на крепостную стену, всматриваясь в даль. Крепость уже успели восстановить после пожара, но все равно остался въедливый запах гари, а на стенах виднелись черные следы копоти, напоминавшие о недавних событиях. Поземка намела маленькие сугробы на ступенях лестниц и между углами домов. Подброшенный порывами злого ветра, снег колол лицо, как песок. Непогода усилилась, и к вечеру все вокруг погрузилось в сплошную белую мглу. В комнате горел очаг, было уютно, там находились люди, принесшие добрые вести, но я не мог избавиться от тягостного чувства и предпочитал, оставив собеседников, мерзнуть на ледяном ветру, всматриваясь в едва различимые за снежной пеленой очертания ландшафта.

– Ждешь гонца из Молдовы, твое высочество? – Драгомир подошел ко мне, стал рядом.

– Жду.

– Не тешь себя ложными надеждами, милостивый государь. Я не сомневаюсь в том, какие вести принесет мой человек. Все источники подтверждают, что Штефан ведет тайные переговоры с Портой.

– Но почему?!

– Султан знает, что вместе Валахия и Молдова ему не по зубам…

– Я не о том, Драгомир. Я хочу понять, какими мотивами руководствуется Штефан. Мы же, как братья, больше, чем братья… Неужели, клятва помогать друг другу в трудный час для него ничего не значит? Нас связывают общие боль и радость, общие воспоминания. Нет, Драгомир, как бы ты ни доверял своим людям, в предательство Штефана все равно невозможно поверить! А что если все обстоит иначе? Что, если кто-то специально распускает дурные слухи о Штефане, чтобы поссорить нас? Что, если это провокация?

– Я бы никогда не дерзнул возводить напраслину на князя Штефана. Но я головой ручаюсь за то, что он ведет тайную переписку с Раду Красивым! Если ты не доверяешь мне, твое высочество, то убей меня, но и перед смертью я скажу – князь Штефан интригует с Османской империей.

– Но почему он предал меня?

– Ответить на этот вопрос можешь только ты сам.

Я знал, что Драгомир прав, знал, как хорошо работает созданная им разведка, но не желал принять очевидное.

– Хорошо, довольно о Штефане. Возможно, ты ошибаешься, но мы будем исходить из того, что на его помощь рассчитывать нельзя. Придется искать других союзников. Ступай в дом, Драгомир, погрейся. Я хочу побыть один.

Глядя в белую муть, я попытался на время забыть о Штефане, сосредоточившись на решении другой насущной проблемы. Следовало срочно составить текст письма к королю Матьяшу – второму после Штефана союзнику Валахии, помощь которого была жизненно необходима. Я уже направил ему много посланий, но король игнорировал их, словно не замечая, что рядом с ним разгорается костер войны. Писал я и другим главам христианских стран, при этом прекрасно понимая, что помощь в первую очередь могу получить только от Матьяша. Он произнес много хороших слов, обещал защиту и поддержку, однако, какова была цена его обещаний?! Они стоили еще меньше клятвы Штефана…

Холод пронизывал плоть, добираясь до костей. Еще раз окинув взглядом заснеженную дорогу, ведущую к воротам Джурджу, я покинул стену, направившись в жилые помещения. У очага сидело несколько мужчин. Они неторопливо попивали вино, слушая рассказ вернувшегося из Венеции Ладислауса – моего посла, ездившего в Европу за помощью. Здесь присутствовали и Драгомир, и Гергина, и Раду Фарма, и брат Иоанн – те люди, которым я абсолютно доверял и в обществе которых чувствовал себя спокойно. Потрескивал огонь в печи, золотистые отблески падали на лица. Ладислаус рассказывал:

– Во всех христианских странах царит ликование. Одержанная нашим князем победа вызвала восторг и у коронованных особ, и у простого народа. Неудивительно, ведь впервые за много лет война с неверными шла на их территории, а султан понес серьезные потери. Все верят, что христиане наконец-то возьмут реванш, и все надежды связывают с валашским воеводой Владом Дракулой. От Генуи до Родоса звучат в церквах песнопения «Тебя, Бога, хвалим» и звонят колокола в честь нашего князя. Говорят, что времена великого Яноша Хуньяди вернулись, Дракулу постоянно сравнивают с ним.

– Я не Хуньяди.

Возможно, фраза прозвучала слишком резко, все собравшиеся обернулись в мою сторону, отодвинув кружки с вином и сразу посерьезнев.

– Я не Хуньяди. У меня свой путь. Что ты слышал кроме красивых слов, Ладислаус?

– Венецианский дож поддерживает тебя, твое высочество, однако никаких конкретных предложений он не сделал.

– А Рим?

– Папа горит желанием провести крестовый поход, но у него финансовые проблемы. Для этой операции нужны деньги, а повышать налоги он опасается. Даже такое благое дело, как крестовый поход, не вызывает понимания у граждан Рима, когда речь заходит об их кошельках.

– Все ясно.

– И тем не менее, христианский мир восторгается победой князя Дракулы.

– И на том спасибо, – я улыбнулся. – Будем наслаждаться сегодняшним днем, не отравляя жизнь думами о неведомом будущем.

В самом деле, все было не так уж плохо: в очаге жарко горел огонь, смеялись чуть захмелевшие люди, обрадованные добрыми вестями из Европы. Я пил и смеялся вместе с ними, стараясь не думать о запаздывавшем гонце из Молдовы. Маленькая отсрочка позволяла пребывать в счастливом неведении, ждать чуда и хороших вестей.

Допив вино и покончив с жареным кабанчиком, присутствующие начали расходиться. Я приказал остаться только Раду, намереваясь продиктовать письмо венгерскому королю.

– Раду, отчетность, которую ты вел, с тобой?

– Да, твое высочество. Сейчас принесу бумаги. Но основные цифры таковы: убитых – 23 884, не считая тех, кто сгорел в домах. В Джурджу уничтожено 6 414 человек, в Турну, кажется, около трех сотен…

– Подожди, Раду, – я прервал секретаря. – Не полагайся на память, мне нужен абсолютно достоверный, безошибочный отчет, это крайне важно. Мы уничтожили очень много врагов, и цифра может показаться неправдоподобной, поэтому, главный наш аргумент – точность. Никаких приписок и недомолвок, – только факты, факты, свидетельствующие сами за себя.

Фарма вышел, а вскоре вернулся со своими письменными принадлежностями и бумагами. Он раскладывал их неторопливо и аккуратно, и это привычное, превратившееся в своеобразный ритуал действие помогало сосредоточиться, настроиться на нужный лад.

– Милостивый государь! – начал диктовать я. – В предыдущих письмах я сообщал Твоему величеству как турки, самые ярые враги христианства, отправили к нам важных посланников с предложением нарушить мир и прервать дружеские связи, заключенные между нами и Твоим величеством, отменить празднование свадьбы и присоединиться к ним, для того чтобы идти в турецкую Порту, к царскому двору; а в случае если мы не откажемся от мира, дружеских связей и участия в свадьбе Твоего величества, тогда турки прекратят с нами мирные отношения…

Перо застыло в пальцах Раду, он сидел не шелохнувшись, ожидая, когда продолжится диктовка. А я молчал. Свадьба была делом решенным и не вызывающим сомнений. Мне пришлось принять условия Матьяша незадолго до начала дунайского похода – иного выхода в сложившейся ситуации не существовало. Перед лицом грядущей катастрофы судьбы отдельных людей уже не имели значения. Гибель грозила всем, и только от меня зависело, удастся или нет выстоять в жестокой схватке. Наша любовь с Лидией, ее судьба были принесены в жертву во имя спасения родины и христианского мира. Матьяш потребовал от меня жениться на какой-то венгерке из королевской семьи, и мне пришлось подчиниться его воле, ибо только после этого с королем можно было говорить о военном союзе. Впрочем, Лидия сама не раз заявляла, что хочет принять постриг, поэтому вполне вероятно, она бы только обрадовалась такому решению сложной проблемы.

Фарма тщательно вытер кончик пера, распрямил спину, приготовившись к долгому ожиданию. Я потер виски, стараясь сосредоточиться на главном и не думать о перевернутой странице своей жизни.

– Ты готов?

– Да.

– Тогда пиши дальше: Также, они отправили видного советника турецкого султана, а именно Хамзу бея из Никополя, чтобы он решил вопрос с дунайской границей, потому как если бы этот Хамза бей смог бы привести нас каким-либо образом, хитростью ли, под честное слово, или иным обманным путем в Порту, было бы хорошо, а если бы не смог, тогда, чтобы нашел способ найти нас и доставить пойманными.

Но, милостью Божьей, пока мы направлялись к той границе, я узнал об их хитрости и вероломстве, и мы были теми, кто положил руку на этого Хамзу бея в турецких же владениях, поблизости от крепости, называемой Джурджу. Когда турки открыли крепость по требованию наших людей, ожидая, что зайдут их люди, наши – смешавшись сих– проникли в крепость и захватили ее, после чего предали огню /… /

… Твое величество, знай, что в этот раз мы совершили это во вред им, все побуждавшим нас своими стараниями отказаться от христианства и примкнуть к их вере. Так знай же, Твое величество, что мы прекратили с ними мирные отношения не ради какой-то собственной выгоды, но ради Твоего величества, святой короны Твоего величества, сохранения всего христианского мира и укрепления католицизма.

Увидев, что мы сделали, они оставили все ссоры и претензии, имевшиеся у них, до той поры – как в отношении владений и святой короны Твоего величества, так и во всех других местах – и обратили всю свою ярость против нас. С наступлением весны, когда распогодится, они вынашивают враждебные планы всеми силами наброситься на нас. Но у них нет средств переправы, поскольку все переправы на Дунае, кроме той, что у Видина, я распорядился опустошить, сжечь и уничтожить. У видинской же переправы они знают, что не смогут принести нам существенного вреда, и потому намереваются привести морским путем суда из Константинополя и Галлиполи, прямо к Дунаю.

Таким образом, Милостивый государь, если биться с ними входит в намерения Твоего величества, набери со всей страны войско, как из кавалеристов, так и пехотинцев, приведи их через горы в нашу страну и соизволь здесь биться с турками. А если Твое величество не желает явиться самолично, тогда пришли все войско в трансильванские владения Твоего величества еще до праздника Святого Григория. Если же в планы Твоего величества не входит присылать все войско, пришли тогда столько воинов, сколько пожелаешь, хотя бы из Трансильвании и секейского[31] края. Ну а если вознамеришься прислать нам помощь, Твое величество, тогда, пожалуйста, не мешкай и прямо сообщи о своих планах. Нашего человека, который доставит письмо Твоему величеству, в этот раз прошу не задерживать, а сразу же отослать назад. Потому как никоим образом не хотим оставить начатое посередь пути, но довести его до конца. Ибо, если Господь Всемогущий выслушает молитвы и просьбы всех христиан и соизволит обратить свой слух к молитвам страждущих во имя Его, и подарит нам, таким образом, победу над язычниками и врагами христианства, это и будет самой высокой честью, пользой, и душевной помощью Твоему величеству, и истинному христианству; поелику не хотим бежать от их варварства, но, напротив, любым способом сражаться с ними. А если мы придем – упаси Господи! – к плохому концу, и наша маленькая страна исчезнет, Твое величество также не возымеет от этого никакой пользы и облегчения, ибо это причинит ущерб всему христианскому миру. Добавлю, что все, что Твоей милости сообщит наш человек, Раду Фарма (Грамматик), можно верить так же, как если бы мы говорили с Твоим величеством лицом к лицу…

Скрипело перо. Потрескивали свечи. Я умолк, вслушиваясь в тишину. Вопреки всему мне хотелось верить, что призывы окажутся услышанными, здравый смысл восторжествует над страхами и амбициями юного короля, а молдавский гонец привезет добрую весточку о Штефане. Так хотелось верить…

Валахия, Тырговиште, май 1462 года

Мягкую зиму сменила ранняя сухая весна, прошедшая без наводнений и сильных разливов рек. Засуха была неизбежна, но в этом году никто не думал о будущем урожае. Ранним утром солнечного, по-летнему жаркого дня середины мая, я собрал во дворце всех военачальников и приближенных на военный совет, чтобы еще раз оценить ситуацию и утвердить окончательный план действий. Благодаря стараниям Драгомира военная разведка работала как отлаженный механизм, и здесь, в Тырговиште, был известен каждый шаг Мехмеда Завоевателя.

Драгомир докладывал:

– По данным лазутчиков, султан вышел из Константинополя 26 апреля. Он возглавляет самую большую, со времени покорения святого города, армию. Сами турки утверждают, что ее численность приближается к тремстам тысячам человек…

Я только усмехнулся. На губах Драгомира тоже промелькнула усмешка:

– Но по нашим сведениям, османское войско значительно меньше – едва ли оно насчитывает восемьдесят тысяч воинов.

Какими бы цифрами ни пугал султан, в любом случае реальная численность его армии была несоразмерно большей, в сравнении с силами, которыми располагал я. Призвав под свои знамена все мужское население княжества, начиная с мальчиков двенадцатилетнего возраста, заставив взять в руки оружие рабов-цыган и заручившись поддержкой главарей разбойничьих шаек, скрывавшихся в валашских лесах, я собрал войско, примерно в тридцать тысяч человек или чуть более того. Из этого числа лишь четверть составляли участвовавшие в дунайском рейде ветераны, прошедшие испытание огнем и получившие за верную службу титулы и земли. На старых бояр рассчитывать не приходилось, они дистанцировались от происходящих событий, попрятались по углам, со стороны наблюдая, чем закончится схватка. Большинство из них имело тайные контакты с Раду Красивым, вернувшимся на родину вместе с вражеским войском, однако на словах старая валашская знать по-прежнему клялась в верности князю.

– Турецкие войска приближаются к нашим границам двумя маршрутами, – продолжал докладывать Драгомир. – Главная часть армии на двадцати пяти триерах и ста пятидесяти кораблях под парусом прошла через Босфор, и достигла устья Дуная. Вторая группировка движется из Болгарии к уцелевшей Видинской крепости.

– Может быть, имеет смысл атаковать османов в Брэиле? – вступил в разговор Гергина. – Это задержит их на какое-то время и помешает соединению армий.

Его поддержал боярин Галес. Этот человек хорошо зарекомендовал себя во время зимнего похода и не так давно был назначен заместителем Гергины. Однако, несмотря на то, что оба военачальника настаивали на атаке под Брэилой, я придерживался другой точки зрения.

– Не думаю, что это целесообразно, господа. У нас слишком мало сил, чтобы воевать на два фронта. Мне и так пришлось направить часть войск на границу с Молдовой, дабы обезопасить себя от неприятных сюрпризов со стороны князя Штефана, потому продолжать «размазывать» войско по княжеству опасно. Мы встретим врагов на переправе, – тогда они будут наиболее уязвимы. Можно предположить, турки пойдут проторенным маршрутом, которым они уже не раз вторгались на нашу территорию, и проследуют через долину Олта к столице. Все деревни на этой территории необходимо сжечь, колодцы отравить, а скот, детей и женщин спрятать в горах. Захватчики должны идти по мертвой земле, где невозможно пополнить запасы воды и продовольствия.

Поднявшись со своего места, я прошелся по залу, направляясь к окну. Оттуда были видны верхушки кольев, установленных на холме за городской стеной. За последние полгода эта часть пейзажа стала привычной – там красовались казненные еще зимой пленники из Джурджу. На самых высоких кольях виднелись два иссушенных ветром и солнцем трупа, в коих нелегко было признать сокольничего султана, бея Никополя Хамзу-пашу и хитрого интригана-предателя Катаволиноса. Как бы ни складывалась кампания, Тырговиште предстояло сдать в любом случае, – султан любой ценой захватил бы столицу, ведь взятие главного города Валахии являлось для него делом чести и символом победы. Понимая это, я подготовил план, к осуществлению которого приступил еще зимой, для начала превратив высокопоставленных турецких пленников в высокопосаженных.

– Гергина, проследи, чтобы из города вывезли все ценности и, прежде всего, церковные святыни. Горожанам здесь тоже не место, – гони всех, как бы они ни цеплялись за нажитое. А вот плотники нам понадобятся, равно как и лес для кольев… Много хороших, остро заточенных бревен… Всех врагов, что попадут нам в руки, живых или мертвых, следует свозить сюда и насаживать на колья.

– Будет исполнено, твое высочество.

– И еще, о княгине. Время неспокойное. Выдели ей хороший отряд для охраны. Она и мой сын должны находиться в полной безопасности.

Отдав все распоряжения, я покинул тронный зал, направившись в жилые покои дворца. Я заранее сообщил Лидии, что ей с сыном предстоит уехать в Поенарь – в этой отдаленной горной крепости она могла пережить самое опасное время – и теперь намеревался зайти за ней, чтобы проводить в дорогу.

Я стремительно вошел в комнату Лидии – вроде бы здесь ничего не изменилось, но все в одночасье стало чужим. Дом покинула его душа, и теперь оставались только мертвые стены и предметы, которые должны были вскоре сгореть в огне, – старый мир рушился, распадался, но я все же верил, что однажды вернусь и начну все заново.

Лидия сидела у окна. На фоне светлого прямоугольника ее фигурка казалась особенно беззащитной и маленькой. Услышав мои шаги, она обернулась:

– Я готова, Влад. Мы уезжаем сейчас?

– Да.

Она подошла ко мне, взяла за руки. У Лидии были мягкие теплые ладони, такие домашние, уютные – они возвращали меня в тот мир, который казался безвозвратно утерянным. Глядя в ее глаза, я чувствовал себя подлецом. Мало того, что я предал любящую женщину, но еще и вел себя как последний трус, не решаясь сказать правду. Она не знала о предстоящем постриге, она все еще верила мне… Может быть, к лучшему. Только Господь ведает, сколько кому из нас отмерено лет, но я отчетливо сознавал, как мало у меня шансов вернуться живым из этого похода. Зачем же причинять боль раньше времени? Возможно, Лидии предстоит рыдать над телом убитого мужа, а не оплакивать горькую долю брошенной жены в монастырской келье.

Я осторожно высвободил свои ладони из ладоней женщины.

– Нам пора, Лидия.

– Конечно, хорошо… – она пыталась выглядеть спокойной, но едва сдерживала слезы. – Влад, я буду молиться за тебя. Молить о том, чтобы Господь защитил тебя и даровал победу. Между нами всякое случалось, но знай, муж мой, я всегда любила тебя, с самой первой нашей встречи, и всегда буду любить. Нас ничто не разлучит. Мои молитвы защитят тебя. Когда тебе будет трудно, Влад, всегда вспоминай обо мне, моя любовь оградит тебя от беды.

– Хорошо. Я так и сделаю, – я улыбнулся. – И ты береги себя. А главное – Влада. Он – наше будущее, продолжение наших жизней. Позови его.

Мальчик вошел почти сразу – он находился где-то поблизости. Когда я увидел сына, то почти не узнал его. Последнее время, готовясь к войне, я почти не виделся с семьей, и за эти несколько месяцев Влад очень повзрослел. Война делает детей взрослыми, и этот маленький человек уже расстался с детством, и большими серьезными глазами смотрел в будущее. Я наклонился, крепко обнял сына:

– Разлука будет недолгой. Я обязательно вернусь за тобой. Я не брошу тебя, что бы ни случилось!

– Отец, почему я не могу идти с вами?

– Из тебя получится отличный воин, но со временем. А пока мне будет спокойней, если ты будешь находиться в безопасном месте.

Я снова обнял его, словно хотел своим телом защитить ребенка. Маленький, теплый, такой беззащитный… Его было жалко до слез, но сейчас я не имел права на чувства – привязанности делали слабее. А я знал, что должен пожертвовать всем, не жалеть никого и ничего, не оглядываться и не сожалеть, – только так можно было рассчитывать на победу.

– Я приду за тобой. Клянусь. Что бы ни случилось, я тебя не брошу. А теперь идите. Пора. Да хранит вас Господь.

Влад вышел из комнаты первым, и я был благодарен ему за то, что он не стал затягивать прощание. Я не стал провожать семью. Только из окна наблюдал за тем, как они сели в повозку и выехали за пределы дворца.

Меня ждали. Сегодня войско должно было отправиться в поход, и княжеская дружина вместе с ополченцами уже собрались под стенами Тырговиште. Закончив все дела во дворце, я поспешно сел в седло и поскакал к войску. Мое появление было встречено приветственными криками и бряцаньем оружия. Натянув поводья и заставив скакуна перейти на шаг, я медленно двинулся вдоль шеренги ополченцев. Среди них были и старики-крестьяне, никогда прежде не бравшие в руки оружия, и ясноглазые мальчишки, чуть старше моего Влада.

Возможно, со стороны ополченцы казались жалкой толпой, но я знал скрытую силу этих людей и рассчитывал на них, быть может, даже больше, чем на свое обученное, прекрасно натренированное войско. Такие же простые крестьяне, вооруженные распрямленными косами и самодельными мечами, обратили в бегство султана Мехмеда под Белградом, развеяв миф о несокрушимости Османской империи. Эти люди были не способны на предательство – они защищали свои семьи, своих детей и матерей, и никакие посулы, никакие интриги не могли толкнуть их на измену. С этими людьми можно было победить.

– Братья, – мой голос нарушил напряженную тишину, – для всех нас настал час суровых испытаний. Безжалостный враг на пороге. Он пришел, чтобы уничтожить нас, а уцелевших – превратить в рабов. Но этому не бывать! Ради наших детей, ради могил отцов, ради святой матери Церкви, мы пойдем в смертный бой и будем сражаться до конца. И мы одолеем неверных! Пусть цена победы окажется очень высока, но умереть за Родину не страшно! Ни одна капля крови не прольется впустую! Мы вышвырнем врага с родной земли, мы защитим тех, кто нам дорог! Бог с нами, и мы победим!

Тишину сменили громогласные крики. Прозвучали слова команды, я пришпорил коня и поскакал вперед, сделав первый шаг по той дороге, которая могла привести к победе или к смерти.

Валахия, берег Дуная в районе крепости Турну, 4 июня 1462 года

Волны ласкали берег, раз за разом накрывая влажный песок и тихонько отступая назад. Их слабый плеск отчетливо слышался в глубокой, неестественной тишине ночи. Ни шороха, ни огонька… Но это безмолвие не могло обмануть никого. Люди, затаившиеся по обе стороны Дуная, знали, что скоро затишье обернется бурей и многим из них не суждено будет увидеть рассвет.

Сопровождавшие турецкую армию на всем пути следования лазутчики регулярно докладывали о маршруте султана, и я был достаточно точно осведомлен, где именно он собирается форсировать Дунай. Это должно было произойти в районе болгарского Видина – города, не уничтоженного во время зимнего похода. В ожидании вторжения, валашские войска расположились на другом берегу реки, рядом с крепостью Турну, и теперь главной задачей моих разведчиков стало – вычислить точное место переправы. Во время форсирования Дуная войска султана будут наиболее уязвимы, и я намеревался с максимальной выгодой использовать эту ситуацию, нанеся им значительный урон. При других обстоятельствах лобовое столкновение с османской армией стало бы равносильно самоубийству, но в данный момент преимущество было на нашей стороне.

Люди Драгомира хорошо знали свое дело, точно указав район высадки неприятеля, куда я в спешном порядке направил свои передовые отряды. Переправа должна была начаться глубокой ночью, под покровом тайны и темноты. Если бы султану удалось достичь желаемого, незаметно перебросив через Дунай авангард своей армии, это обернулось бы для меня серьезными проблемами, однако я не сомневался, что сорву его планы. Затаившаяся на берегу отборная валашская дружина приготовилась к встрече незваных гостей.

Хотя было очень темно, и ни одна искорка не теплилась во мраке ночи, гладь Дуная отражала свет звезд, выдавая присутствие врагов. Со своего наблюдательного поста я четко видел черные пятна на реке – баржи, на которых переправлялись янычары – главная ударная сила войска султана Мехмеда. Перед янычарами стояла сложная задача закрепиться на нашей стороне Дуная и подготовить проход для остальных турецких сил. Они поспешно и бесшумно выбирались на берег, перетаскивая большие деревянные щиты и легкие орудия, тут же, не медля, начали рыть укрепления.

Особым образом повторенный крик совы подтвердил начало переправы. Настало время действовать. Перекрестившись, я надел шлем и вскочил в седло. Тишину нарушило бряцанье стали и приглушенные голоса, а в следующий миг по моей команде сотни стрел засвистели в воздухе, обрывая жизни плывших по воде и столпившихся на прибрежной полосе янычар. Стрельба почти в полной темноте, наугад, не могла быть прицельной, но все равно дала неплохие результаты благодаря своей интенсивности. На берегу возникло замешательство, темная масса людей метнулась к воде, но затем, сориентировавшись в ситуации, янычары ринулись на сушу, надеясь, что сумрак сделает их неуязвимыми.

Таиться и играть в прятки больше не имело смысла – мои лучники начали обстреливать прибрежные заросли камыша горящими стрелами. Иссушенная сильным зноем трава вспыхнула как порох, освещая место сражения. Схватка началась. Янычары с фанатичностью самоубийц шли вперед, пытаясь любой ценой исполнить приказ султана. Они падали под ударами мечей, на смену мертвым вставали живые и продолжали атаковать, не считаясь со своими потерями. Решив поддержать боевой дух армии, я ринулся в самое пекло, демонстрируя свою силу и стремясь зарубить как можно больше врагов.

Вода у берега стала красной от крови, в ней отражались вспышки огня. Противник дрогнул. Янычары побежали к воде, но мало кому удалось уйти от стали клинка, а тех, кто все же сумел сделать это, догоняли стрелы. Враг бежал, и нам удалось получить первые трофеи этой войны – несколько брошенных при отступлении пушек. Наш берег огласили победные крики. Ко мне подъехал Гергина:

– Янычары отступили, твое высочество. Мы положили сотни три неверных, у нас тоже потери, но небольшие. Каковы будут дальнейшие распоряжения?

– Готовься к новой атаке. Султан не допустит, чтобы война началась для него с поражения. Он завалит Дунай телами, но все равно войдет в Валахию, и наша задача состоит лишь в том, чтобы основательно потрепать его на переправе. Еще одна атака – и мы отступим. Надо скрыться в темноте, пока солнце не взошло.

– Значит, все-таки уходим?

– Что нам еще делать? Ты бы удержал руками сошедшую с горы лавину?

Он ничего не ответил. А Дунай уже пересекали очередные баржи, битком набитые янычарами… Раздался треск ружей, загрохотали пушки – превосходство атакующих в вооружении делало оборону бессмысленной. Бой продолжался, но перевес сил явно был на стороне захватчиков, а наши потери множились с каждой минутой. Еще раз окинув взором место сражения, я отдал приказ отступать, и валашские отряды покинули берег реки, оставив там янычар и турок, не решившихся преследовать нас. Они устанавливали пушки, рыли траншеи, а по Дунаю все плыло и плыло несметное число барж. Вторжение началось, и теперь я мог уповать только на помощь Бога и твердость своих людей.

Валахия, Слатина, 7 июня 1462 года

Шло лето 1462 года. Засушливое и знойное, жестокое, злое. Редкие дуновения ветерка доносили ставший привычным сладковатый запах дыма, выжженная немилосердным солнцем трава желтоватыми космами покрывала степь… Но не зной – страх пришел на румынскую землю, стал ее полноправным господином. Он затаился повсюду, пропитал землю и небо, людские сердца, степь и лес. Страх, более реальный, чем палящее солнце, жажда и растрескавшаяся земля…

Султанское войско стремительно двигалось вглубь Валахии, направляясь к столице княжества. С момента вторжения прошло всего несколько дней, а оно уже находилось в районе Слатины. Моя армия перемещалась в том же темпе параллельным маршрутом, не сближаясь с захватчиками, но и не теряя их из виду. Турки не могли позволить себе задерживаться на одном месте – им негде было пополнять запасы еды, а главное – воды, везде их встречали пепелища деревень, отравленные колодцы, а по ночам не давали покоя партизанские атаки. Сама природа была на нашей стороне – жара стояла невыносимая, она выматывала и без того замученных жаждой незваных гостей. Я ускользал от открытых столкновений, но днем регулярно атаковал небольшие кавалеристские отряды, отправлявшиеся на поиски продовольствия, а всякий раз после захода солнца нападал на лагерь султана, уничтожая лошадей, верблюдов и людей. Влахи налетали стремительно, словно стая волков, а потом без следа исчезали в дремучих дебрях леса. Разбойники, прежде рыскавшие по валашским лесам, а ныне вместе с войском и ополчением выступившие против султана, очень помогали в таких вылазках, своей храбростью и изобретательностью наводя ужас на впечатлительных турков.

Сегодня, как и в самые первые дни войны, мы продолжали идти по направлению к Тырговиште, немного опережая основные силы Мехмеда Завоевателя. Ночи проходили без сна, и я задремал в седле, доверившись коню, вышагивавшему по пыльной дороге… Резкий запах разлагавшихся на жаре тел и хриплое карканье воронья нарушили дремоту, возвращая к действительности. Конь подо мной захрапел, подался назад, я вздрогнул, сбрасывая остатки сна.

– Похоже, жители этой деревни не успели эвакуироваться, – заметил ехавший рядом Драгомир. – Понадеялись, что гроза пройдет стороной. А сюда в поисках продовольствия наведался турецкий отряд.

Сытые вороны не пожелали взлетать, бочком отходя от своей добычи. В такую жару плоть гнила очень быстро, и хотя смерть пришла сюда недавно, почерневшие трупы крестьян уже успели превратиться в подобие уродливых раздувшихся кукол. Жители деревушки приняли мучительную смерть – с многих из них живьем содрали кожу, а некоторых просто искромсали на куски. Но самое тягостное впечатление производили насаженные на частокол тела младенцев – почерневшие, распухшие, покрытые слоем жирных, отливающих изумрудом мух.

Это были не первые жертвы османов, которые встречались во время стремительного продвижения в глубь страны, и хотя смерть теперь стала полновластной хозяйкой Валахии, и ее безобразный оскал оставлял меня равнодушным, вид зверски замученных детей всколыхнул в душе ярость. Кровь вскипала в жилах от этого жуткого зрелища. Кулаки сжались сами собой. Глядя на мертвых детей, я думал о том, что буду резать негодяев, пока хватит сил, и, даст Бог, доберусь и до самого султана.

– Пусть убитых придадут земле, – проглотив комок, проговорил я. – Господь упокоит их души.

Солнце клонилось к горизонту, придавая пейзажу зловещий вид, – словно и небеса, и земля были залиты потоками крови. Следовало поторапливаться, в отряд прибыли двое лазутчиков с донесением о том, где остановилось на ночевку войско султана, и я собирался покинуть сожженную деревню, когда заметил на пепелище детскую фигурку. По-видимому, все это время ребенок прятался в сгоревших развалинах, сумев каким-то чудом спастись от неминуемой смерти.

Это была девочка лет десяти – чумазая, в обгоревшей одежде, с распущенными спутанными волосами. Она проворно прошмыгнула между ногами коней, подбежала ко мне, упала на колени.

– Господин…

Девчушку мучила жажда, ее губы пересохли и растрескались, и я хотел распорядиться, чтобы ей дали воды и снеди, но оказалось, маленькая девочка молила совсем о другом.

– Господин, дайте мне острый нож. Молю вас! Этим ножом я зарежу турка, который убил мою маму, братика и сестренку.

– Ты слишком мала, чтобы убивать.

– Нет! Нет, господин! Я должна отомстить. У меня хватит сил.

Она не плакала. Слезы давно иссякли. А в ее широко раскрытых глазах горел огонь ненависти.

– Ты хорошо знаешь эти места?

– Да, господин. Каждую тропинку.

– В таком случае ты поможешь нам скрытно подобраться к убийцам твоих близких. Все: мама, братик, сестренка, будут отомщены. А пока тебя накормят…

– Воды…

– И напоят вдосталь.

На протяжении похода мы часто пользовались помощью местных жителей, служивших отличными проводниками. Это было удобно, но Драгомира смущал возраст девочки:

– Твое высочество, она – совсем ребенок. Осмотрительно ли вверять ей наши жизни?

– Ее ведет месть. Это надежный проводник. Пусть девочку как следует, расспросят твои лазутчики. Малышня везде бегает, даже там, куда не заглядывают взрослые. Нам надо вновь удивить султана, а с каждым днем это делать все сложнее. Османы всякую ночь окапываются так, словно собираются держать оборону месяцами. Кто знает, вдруг девочка поможет преподнести сюрприз Мехмеду? Но в данной ситуации дело не в конкретной помощи маленького ребенка, а в справедливости, Драгомир. Месть – это единственное, что у нее осталось. Смысл жизни. Почему же я должен лишать ее этого, отталкивать прочь? Это и ее война, она такой же воин, как все мы.

Валахия, Тырговиште

Возможно, я входил в этот зал последний раз в своей жизни… Обогнав армию султана, мое войско остановилось в окрестностях Тырговиште, и я собрал военный совет в княжеском дворце, чтобы окончательно решить судьбу столицы и выработать план дальнейших действий. С самого начала войны было ясно, что город придется сдать, однако большинству моих военачальников такой план не нравился.

– Если отдать столицу, что останется от княжества? Это же его сердце! Конечно, город не слишком хорошо подходит для длительной осады, но нам придется продержаться не так уж долго, ведь помощь из Венгрии должна придти скоро, – энергично взмахнул рукой боярин Галес. – В конце концов, венграм невыгодно падение княжества! С какой стати им терпеть ставленника Порты у себя под боком? Кому захочется, чтобы граница с Османской империей подошла вплотную к их домам!

К Галесу присоединились и другие командиры, убежденные в том, что столицу надо защищать до последней капли крови. Я внимательно слушал их горячие речи, но знал, что поступлю так, как решил раньше, – доводы не убедили меня, да и сами эти люди, опытные военачальники, наверняка подспудно понимали бессмысленность обороны Тырговиште. Пришло время прекратить бесплодную дискуссию:

– Порой султан держит слово, господа. Когда-то давно он обещал валашский престол Раду, и теперь решил силой посадить моего брата на трон. Раду собрал отряд в четыре тысячи всадников и рвется в бой, мечтая в первых рядах вступить в Тырговиште. Не могу отказать ему в этом удовольствии, – я усмехнулся. – Моему брату хочется власти, так пусть он станет правителем в городе мертвецов! Я отдам ему столицу… Но Валахия – это не Тырговиште, не земли и крепостные стены, а люди – и пока мы живы, врагам не будет покоя! Османы станут хозяевами Валахии, только перебив всех влахов. Но каждый из нас заберет с собой в могилу много врагов. Захватчики захлебнутся собственной кровью на нашей земле. Валахия никогда не покорится, и то, войдет Раду Красивый в Тырговиште или нет, не имеет никакого значения для нас, но для него, для султана, это может стать началом конца. Мехмед Завоеватель попадет в ловушку, из которой невозможно выбраться. Здесь он получит только голод и болезни. А Раду никогда не забудет моего гостеприимства. О подготовке к осаде не может быть и речи! Ворота города останутся распахнутыми настежь! Единственное, что мы будем продолжать делать вплоть до самого последнего момента – это продолжать свозить в Тырговиште трупы и всех захваченных в стычках пленников. Чем больше будет казненных, тем лучше. Султана должна поразить масштабность расправы. А еще я надеюсь, что от страха османы увидят вдесятеро больше трупов, чем есть на самом деле. Это нам только на руку.

Военный совет подошел к концу. Закончив совещаться, я решил проехаться по городу и окрестностям, лично инспектируя подготовку к встрече моего брата. Мы с Драгомиром и еще двумя охранниками покинули дворец и направились к городским воротам. У въезда в Тырговиште царило оживление, слышался стук топоров и визг пил. Перед главными воротами города устанавливалось множество кольев, на которые насаживали и живых, и мертвых врагов. Работа проводилась в спешке – турецкие войска почти вплотную подошли к Тырговиште, да и нам оставаться среди невыносимого смрада было опасно из-за риска начала эпидемии. Шнырявшие по улицам крысы были предвестниками чумы. Выехав за пределы города, мы остановились, издали оценивая работу плотников и палачей. Страшная панорама была именно тем, чего я добивался, – сотни выставленных напоказ тел лучше любых слов объясняли султану, какая участь ожидала его воинов в Валахии.

– Хорошая компания для Хамзы-паши и Катаволиноса, – Драгомир указал на ближайший холм, где еще с зимы были выставлены для всеобщего обозрения трупы бея Никополя и вероломного грека. От них уже мало что осталось, только обмотанные сухожилиями скелеты, готовые рассыпаться в любой момент. – Корма для воронья прибавится.

– Как ты думаешь, Драгомир, дождутся эти знатные вельможи своего господина?

– Я бы душу отдал, лишь бы султан вознесся так же высоко, как они!

– Никто не знает, где найдет свою гибель, и какой она будет. Жаль, что императорам не грозит смерть простолюдинов, но и я бы пожертвовал своей бессмертной душой, лишь бы убить Мехмеда Завоевателя!

– Может, еще попируем среди трупов, твое высочество.

– Может быть…

Сразу пять кольев взметнулось в небо, заняв свои места рядом с Катаволиносом и Хамзой-пашой. Несколько турок были еще живы, на остальных кольях висели трупы.

– Мертвецов казним, – не унимался Драгомир, пытавшийся за шутками скрыть тревогу. – Османские палачи нашу работу халтурой назовут. Вкривь и вкось нанизываем – никакого порядка.

– Их растрогает количество, а не качество.

Зной усиливался, запах гниющего мяса казался густым и вязким, как смола. Зрелище ужасало и должно было найти отклик даже в самых очерствевших сердцах. Город мертвых ждал гостей, суля им такую же страшную и бесславную судьбу.

– Так тебя встретит родной дом, Раду…

Драгомир не расслышал моих слов, переспросил, но я только махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Валахия, окрестности Тырговиште

Несмотря на то, что большую часть ночи пришлось провести без сна, я испытывал бодрость – решение было принято, и в душе возникло ощущение полной свободы. Свобода уничтожила собственное «я», а вместе с ним исчез и страх смерти – самое эгоистичное из чувств, присущих человеку. Боязнь потерять себя, навсегда сгинуть вместе с собственным маленьким мирком радостей и бед удерживала на краю пропасти, но теперь мне было все равно…

Я вышел из палатки, с наслаждением вдохнул студеный горный воздух. Моя армия уже больше недели находилась в предгорьях неподалеку от Тырговиште, окопавшись в одном из ущелий, в то время как султан, так и не вошедший в столицу, раскинул свой лагерь неподалеку от нее. Это было странное бездействие, затянувшаяся пауза, тупик, из которого, казалось, не существовало выхода. Но сегодня ночью я разрубил гордиев узел и принял окончательное решение. Умывшись в горной реке, я прошелся по пробуждающемуся лагерю. Люди были измучены, запасы еды подходили к концу, после того как султан формально захватил столицу княжества боевой дух войск падал день ото дня, никто не представлял, чем завершится это непонятное противостояние.

Было неосмотрительно собирать военный совет и посвящать в свои планы большое количество военачальников – ведь среди них могли оказаться и предатели. Достаточно было переговорить только с Драгомиром и Гергиной – двумя людьми, преданность которых не вызывала сомнений. Я и нашел их вместе, Драгомир, получивший новую информацию от своих лазутчиков, делился впечатлениями с другом.

– В турецком лагере только и говорят о том, что когда султан увидел лес из кольев, выросший вокруг Тырговиште, он был до глубины души потрясен жестокостью валашского князя и заявил, что подобные бесчинства не подобают христианским правителям.

– Сажать на кол можно только османам, – усмехнулся Гергина. – Когда кто-то перенимает их методы, это коробит «гуманистов».

– А еще султан скромно заметил, что невозможно победить страну, в которой герой совершает такие великие дела.

– И, тем не менее, Мехмед по-прежнему стоит у стен Тырговиште, – вмешался я в разговор. – Доброе утро, господа. Думаю, нам не следует обольщаться относительно слов султана. Он играет свою роль. Иногда бывает выгодно признавать силу своего врага, даже преувеличить ее, чтобы как-то объяснить свою слабость. Суть проблемы в том, что Мехмед Завоеватель завяз в этой войне и не знает, как быть дальше. Ему нужна моя голова, а не город, набитый трупами. До сих пор, если не считать боя на Дунае, мы ни разу не вступали в серьезное сражение с османами. Тем не менее, они ежедневно несут потери. Султан не видит своего врага, словно с призраком сражается, и это пугает его.

– Но если султан проиграл, значит – выиграли мы?

– Не питай иллюзий, Драгомир. Обе армии измотаны, но численное превосходство на стороне османов, а потому, в конечном счете, победа останется за ними. Мы чисто физически не можем уничтожить столько врагов.

– И что же нам делать, твое высочество?

– Именно эту тему я и хотел обсудить. Но не здесь.

Мы направились за пределы лагеря. Поднявшись вверх по течению ручья, остановились на поляне. Место было открытым, и никто не мог подслушать нас. Я указал своим спутникам на поваленное дерево.

– Садитесь. Это будет непростой разговор. Называйте нашу беседу военным советом – нам предстоит разработать план операции, которая решит исход всей войны. Я уже говорил, что как бы доблестно ни сражались наши войска, невозможно истребить всех захватчиков. Но достаточно уничтожить всего лишь одного турка, чтобы обратить в бегство всю армию. Имя этого человека – Мехмед Завоеватель.

Гергина и Драгомир молчали. По выражению их глаз было понятно, что и они видят в столь радикальных мерах единственный выход из тупика, однако не решаются разделить ответственность со мной, признавшись в этом. Риск представлялся огромным, а шансы на успех – ничтожными. Мало кто из военачальников решился бы на такую операцию, но у загнанной в угол жертвы не оставалось выбора. Атаковать и погибнуть, атаковать и… победить. Только так! Иначе всех нас ждала недостойная мужчин, позорная смерть.

Я нарушил молчание:

– Для того чтобы предпринять такую атаку, надо хорошо знать вражеский лагерь. Пока нашим лазутчикам не удавалось пробраться в центральную его часть, где расположен шатер султана, – это обширная, хорошо охраняемая зона. Несколько человек должны проникнуть туда и хорошенько осмотреться. Думаю, мне надо самому возглавить группу… Их поведу я!

– Твое высочество! Ты не можешь так рисковать!

– Это мой долг, Гергина. Мы не имеем права на ошибку, и только мне удастся справиться с этим заданием. Я лучше, чем кто-либо из вас, знаю турок. Ведь в прошлом я офицер османской армии и к тому же не только говорю, но и могу думать на турецком языке.

– Но…

– Я вернусь, Гергина. Знаешь, почему? Смерть на моей стороне. Мы – союзники. Я помогаю ей собирать большую дань. Меня она не тронет. Она любит тех, кто храбро смотрит в ее пустые глазницы.

Валахия, лагерь султана под Тырговиште

Летние ночи коротки, но за считанные часы своего царствования они укрывают землю непроницаемым покрывалом мрака. За это время предстояло сделать очень многое. Как только начало смеркаться, я в сопровождении нескольких людей Драгомира скрытно покинул валашский лагерь. Копыта наших коней были обернуты тканью, сбруя и оружие были закреплены так, чтобы не звенеть, а сами мы были одеты в турецкую одежду, доставшуюся от захваченных в предыдущих стычках пленных. Сопровождавшим меня воинам не было равных в бою – в их руках любой предмет становился смертельным оружием, они передвигались бесшумно и появлялись внезапно, неся врагам неминуемую смерть. Из отряда Драгмира отобрал лишь этих троих, во главе с разведчиком Михаем, – в их глазах не было страха и сомнений, только вызов, брошенный судьбе.

Путь к турецкому лагерю был хорошо известен моим спутникам. Они не раз проделывали его, вплотную приближаясь к неприятелю и по крупицам собирая бесценную информацию. Еще одним очень важным источником сведений о противнике стали несколько турок, захваченных в плен после того, как они опрометчиво покинули расположение своих войск. Из пленников вытрясли все, что им было известно об охране лагеря, а главное – пароль, позволявший передвигаться по его территории. С таким багажом мы и отправились в путь, надеясь на милость Господа и везение.

Опасавшиеся ночных атак османы хорошо укрепили внешние границы лагеря, окружив его рвом и выставив множество часовых. Преодолеть заграждения было непросто, но Михай, пару раз проникавший на территорию врага, знал слабые места обороны и намеревался воспользоваться ими. Мы спешились, оставив коней в овражке неподалеку, и осторожно, почти в полной темноте двинулись вперед. Над головой раскинулось черное, усыпанное звездами небо, тихие звуки ночи нарушали покой и безмолвие. Шедший впереди Михай остановился, прислушиваясь, и осмотрелся, ориентируясь по каким-то только ему ведомым приметам.

– Надо взять немного западнее, – прошептал он. – Мы почти на месте. Ждите на опушке, – я пойду первым и подам сигнал.

Михай скрылся в кустарнике, а мы пошли в указанном направлении. Вскоре за стволами деревьев затеплилось желтоватое сияние – там находился огромный, освещенный светом догорающих костров военный лагерь. Ров и достаточно высокая земляная насыпь окружали его кольцом, не позволяя рассмотреть то, что происходило внутри. Ожидание затянулось, но вот на насыпи трижды вспыхнул и погас маленький едва различимый огонек – Михай давал нам знать, что путь свободен. Быстро преодолев открытое пространство, я вместе с разведчиками перебрался через ров и заграждения, оказавшись на вражеской территории.

Между бесчисленного множества тесно прижавшихся друг к другу палаток в беспорядке стояли повозки, лошади, волы, буйволы, верблюды, в глазах рябило от всевозможных флагов и штандартов с полумесяцем и конскими хвостами, украшавшими походные жилища и даже, как ни странно, рога животных. Лагерь султана представлял собой огромный чужой город, возникший, словно по злому волшебству, на моей родной земле. Его сонную тишину нарушали только резкие крики верблюдов, доносившийся из шатров смех женщин да стоны раненых, ведущих в ночной тиши свой незримый бой со смертью.

Наша группа рассредоточилась, и каждый из разведчиков двинулся своим маршрутом, запоминая все, что видел на своем пути. Моей целью была центральная часть лагеря, место, где располагалось его сердце – парчовый шатер Мехмеда Завоевателя. Мне хотелось увидеть жилище султана собственными глазами, получить представление о том, как оно охраняется и с какой стороны его лучше атаковать. Спокойной походкой я продвигался между рядами палаток, стараясь не выходить на свет, но и не прячась словно вор в тени, – излишняя скрытность могла привлечь ко мне интерес и вызвать подозрения.

Я не боялся. Странно, но в душе не было трепета – только азарт и ненависть. Впереди возникли яркие, украшенные флагами шатры знатных вельмож. Где-то в самом центре этих построек раскинулся главный шатер, чей поблескивавший в полутьме купол был заметен издалека. Без сомнения, султан находился там и сейчас, должно быть, отошел ко сну, вовсе не подозревая о происходившем у него под носом.

Складывалось впечатление, что османы, уже успевшие привыкнуть к партизанским вылазкам, концентрировали силы только на охране внешних рубежей, недостаточно серьезно относясь к вопросам безопасности внутри лагеря. Сам факт, что я сумел беспрепятственно подойти к шатрам военачальников, свидетельствовал об их неготовности к отражению неожиданного нападения. По-видимому, Мехмед предполагал, что я так и не рискну вступить в крупномасштабное сражение и буду скрываться в лесах, как какой-нибудь разбойник. И все же, несмотря на беспечность врага, вплотную приближаться к палаткам знати было неосмотрительно. Разведка и так дала хорошие результаты, однако об успешном выполнении рискованной операции следовало говорить только после возвращения домой. Еще раз окинув взором место предстоящего боя, я зашагал на окраину лагеря, где меня должны были ждать Михай и его товарищи.

У костра сидело несколько янычар, негромко переговаривавшихся между собой. Они не видели меня, и я бы вполне мог уйти незамеченным, но вместо этого направился к костру.

Смерть покровительствовала смелым, тем, кто не боялся ее безобразного оскала, тем, кто бросал ей вызов. Потому я решительно шагнул в полосу света, заговорил по-турецки, приветствуя собравшихся у костра людей. Они пригласили меня к огню, я сел рядом, вслушиваясь в их беседу. Тема оказалась вполне актуальной – янычары обсуждали события в Тырговиште.

– Султан гневается и требует, чтобы ему принесли голову Казаклы-бея, – заговорил один из собеседников, подбрасывая в огонь сухие ветки.

– На все воля Аллаха. Может быть, валашский князь окажется здесь, – откликнулся я.

– Ему сам шайтан помогает. Его люди приходят из пустоты и исчезают в ней, их невозможно остановить. Я был и под Константинополем, и под Белградом, но никогда не видел таких безжалостных и хитрых врагов! Влахи не дают нам ни минуты передышки, а их князь – само воплощение зла. Он смеет насмехаться над султаном, и его дерзость безгранична.

Я хотел задать несколько вопросов, касающихся распорядка дня и привычек султана, но передумал, поскольку такое любопытство незнакомого офицера могло показаться подозрительным. Уходя, я бросил взгляд на видневшийся вдалеке купол главного шатра. «Властелин мира» спал, не зная, что Казаклы сам пришел за его головой. В какой-то момент мелькнула шальная мысль прямо сейчас пробиться к Мехмеду и перерезать ему глотку, но этот план, увы, был неприемлем. А потому вместе с людьми Драгомира я покинул вражеский стан с твердым намерением очень скоро вернуться сюда вновь, неся смерть и хаос.

Валахия, окрестности Тырговиште, ночь на 17 июня 1462 года

– Жестокий враг прошел по нашей земле, опустошая ее и убивая православных христиан. Силы султана велики, и он вынудил нас отступить, загнал в угол, однако так и не решился нанести последний удар, зная, что влахи не сдадутся без боя. Он боится нас! Что же ждет нас впереди? Правда страшна, но я знаю, что никто из вас не станет тешить себя ложными иллюзиями, предпочитая смотреть ей прямо в лицо. Нас ожидают два варианта дальнейших событий: либо мы должны будем умереть от голода, либо погибнуть от руки жестокого врага. Но эта участь не достойна храбрых мужчин, которые собрались здесь! Мы можем изменить ход судьбы, бросить ей вызов! Если нам и суждено умереть на своей земле, то мы сделаем это достойно, перед тем отправив в ад как можно больше неверных! Мы смело погибнем в сражении, со славой и честью, но если судьба будет благосклонна к нам, мы отомстим врагу за пролитые нами кровь и слезы, вышвырнем его с нашей земли! Прошлой ночью я проник в турецкий лагерь и тщательно осмотрел его, выяснив, где находится сам султан и его визири. А теперь мы все вместе придем к нему и заставим ответить за все те беды, что он нам принес. Бог на нашей стороне! Мы победим!

Напряженную тишину сменили громогласные крики радости. Впервые за много дней в глазах моих воинов вспыхнуло пламя надежды – бездействие угнетало сильнее опасности, а теперь они получили возможность прервать ожидание недоброго будущего. Поход начался сразу же после напутствия, – нам могла помочь только внезапность, а потому следовало действовать незамедлительно, чтобы вражеские лазутчики (которые наверняка уже просочились в валашские отряды) не успели предупредить султана.

Нам предстояла непростая задача – скрытно приблизиться к турецкому лагерю и по возможности незаметно проникнуть в него, преодолев ров, ограждения и кордоны охраны. Атаковать надо было с нескольких направлений, чтобы внести как можно больше сумятицы и паники. Гергине предстояло ворваться в лагерь с западной, а мне с восточной стороны. Кроме того, еще примерно треть солдат находилась в резерве. Этот отряд под командованием боярина Галеса должен был вступить в бой позже, чтобы закрепить успех и добить деморализованных турок.

Драгомир со своими разведчиками ушел вперед – им предстояло бесшумно снять множество турецких часовых и подготовить проходы для конницы. Ночь была настолько темной, что двигаться приходилось почти вслепую, и это обнадеживало – темнота увеличивала вероятность нашей победы. Тоскливо завыл волк – Драгомир сообщал, что путь открыт.

Мы пришли к султану, как призраки, как духи мести, невидимые, но страшные в своей ярости. В этот час самого глубокого и спокойного сна, когда дневные проблемы отступают, давая место отдыху, огромный лагерь казался вымершим. Мы готовы были атаковать в любую минуту, но я стремился как можно ближе подойти к возвышавшемуся вдалеке шатру султана. Как только поднимется тревога, каждый шаг вперед будет оплачен человеческими жизнями, а пока я спокойно и без помех двигался к намеченной цели.

Передо мной неожиданно возник часовой:

– Кто идет?

Вместо ответа я одним ударом снес ему голову и, взмахнув обагренным кровью мечем, скомандовал:

– В атаку!

Повсюду почти одновременно вспыхнули огни – мои воины запаслись факелами, и теперь зажгли их, освещая себе дорогу и поджигая палатки, в которых спали турки. Напуганные, непонимающие, что происходит, люди выскакивали наружу из охваченных пламенем жилищ и тут же превращались в кровавое месиво, попав под валашские клинки. Наши боевые кличи зазвучали повсюду, сливаясь с воплями врагов, ржанием обезумевших от страха лошадей и криками верблюдов. Паника в лагере усиливалась с каждым мгновением, и никто даже не пытался сопротивляться, – одуревшие спросонья турки метались во все стороны, уподобившись перепуганному овечьему стаду, атакованному волчьей стаей.

– Казаклы-бей! Казаклы-бей! – слышалось со всех сторон, и это имя наводило на врагов больший страх, нежели сверкание валашских клинков.

Люди султана окончательно потеряли контроль над ситуацией, лагерь охватил ужас, турки бежали в разные стороны, падая под мечами янычар, пытавшихся таким способом пресечь панику. Тем временем, сметая всех, кто стоял у меня на пути, я продвигался к шатру султана. Напрасно звучали трубы, призывавшие воинов к оружию, – протяжный звук тонул в общем шуме, проскальзывая мимо сознания насмерть перепуганных людей. Напрасно султан взывал о помощи – у величайшего самодержца почти не осталось защитников, они разлетелись как ворох сухих листьев под порывом ветра. Конь с трудом перескакивал через груды искромсанных трупов, но я даже не смотрел на них и видел перед собой только огромный парчовый купол с развевавшимся над ним османским знаменем… Отчаянная атака, несколько десятков оплаченных множеством вражеских жизней шагов к заветной цели, и вот, наконец, сверкающий золотом шатер «властелина мира»…

Я спешился и, держа в одной руке меч, а в другой факел, вошел внутрь. Мне хотелось посмотреть в глаза Мехмеду, прежде чем снести ему голову, но каково было мое отчаянье, когда я не обнаружил в шатре султана! Вместо него передо мной находились двое насмерть перепуганных турка в богатых одеждах – должно быть, знатные придворные. Выругавшись, я убил обоих и бросил на пол горящий факел. Пламя взметнулось вверх, скользнув по дорогим тканям, превращая в прах золото и оказавшиеся пустыми надежды.

Почему в шатре не было султана? Почему я ошибся? Неужели Мехмед, опасаясь нападения, намеренно подставил других людей, выбрав для себя пристанище поскромнее? Или он успел выскользнуть наружу в последний миг перед моим приходом? Возможно… Но как бы то ни было, у меня все еще оставался шанс завершить начатое, и я поспешил к другому походному жилищу, возле которого заметил большое количество янычар и кавалеристов. Они лихорадочно пытались сгруппироваться вокруг шатра, где, по-видимому, и находился султан. Именно туда я и направил основные силы для атаки, но мои люди никак не могли пробиться сквозь плотную стену стоявших насмерть янычар. Оценив обстановку, я отдал приказ вступить в бой отряду Галеса, надеясь, что его появление переломит ситуацию и принесет победу.

Бой продолжался, всюду полыхал огонь, но, несмотря на это яркое освещение, я заметил, что небо уже не стелется черным бархатом – июньская ночь стремительно подходила к концу, торопя нас к отступлению. Чуть правее я увидел Гергину, яростно прорубавшегося к заветному шатру:

– Гергина, где Галес?! Он должен атаковать!

– Не знаю, твое высочество! Сигнал к атаке звучал уже четыре раза, но никто так и не откликнулся на призыв.

Я с отчаяньем посмотрел на такой близкий, но недоступный шатер. Еще несколько десятков шагов, и война бы была кончена, враг разбит, но это расстояние оказалось непреодолимым. Стремительно светало, наши силы таяли. И все же шанс на победу оставался. Это был мой жребий, моя судьба, только я мог уничтожить огнедышащего дракона, порожденье зла, опустошавшее христианский мир. Взять в руки карающий меч Господень и поразить им врага – такова была воля Бога, которую мне предстояло исполнить. Вопреки всему: досадным ошибкам, неудачам, предательствам, просто идти вперед, сметая на своем пути все преграды. Живым или мертвым – дойти, ворваться в шатер и убить султана, убить, чего бы это не стоило… Спрыгнув с коня и крепче сжав в ладони рукоять меча, я побежал в самую гущу сражения, клинком, а то и просто закованным в тяжелую перчатку кулаком, расчищая путь к возмездию.

– Твое высочество, осторожно!

Я слишком увлекся в своем стремлении вперед, перестав отслеживать то, что происходило рядом. За ошибку пришлось платить немедленно – этот удар неминуемо принес бы мне смерть, но верный Драгомир оказался рядом в нужную минуту, оттолкнув неожиданно атаковавшего меня рослого янычара и вступив с ним в отчаянную схватку. Янычарская сабля сбила шлем, кровь обильно текла по лицу, но боли не чувствовалось. Я ощупал голову – похоже, рана была неопасной, лезвие скользнуло по касательной и лишь рассекло кожу надо лбом и левым виском. Кое-как стерев с лица кровь, я надел шлем и снова хотел идти в бой, но на моем пути встал Драгомир. Он крепко сжал мой локоть:

– Твое высочество, так нельзя! Тебя убьют!

– Еще немного и мы их добьем. Это царапина. Вперед!

Расшвыривая навалившихся на меня янычаров, и не глядя, нанося удары, я продвигался вперед, пока вновь не увидел перед собой лицо Драгомира:

– Твое высочество, отступаем. У нас и так слишком большие потери.

Я хотел оттолкнуть Драгомира, но внезапно ощутил, что стремительно теряю силы, а почва уходит у меня из-под ног. На какое-то мгновение я потерял сознания, а когда очнулся, почувствовал, что мне помогают влезть в седло.

Мы покинули вражеский лагерь стремительно и беспрепятственно, оставив позади горы трупов. Это была самая страшная резня из тех, что доводилось мне когда-либо пережить. Когда я смотрел на свой поредевший отряд, то понимал, что оставил на поле боя примерно две третьих своих людей. Хотелось надеяться, что жертвы со стороны султана были значительно больше, и каждый из погибших влахов захватил с собой в могилу по нескольку врагов. Я гнал коня в сторону гор, где можно было укрыться от преследования, и мне не давала покоя лишь одна мысль – почему отряд Галеса не пришел нам на помощь? Было ли это изменой или случайностью? В чем состояла причина того, что величайшая победа ускользнула из моих рук?

Валахия, окрестности Тырговиште

Муха жужжала настойчиво, долго, до бесконечности. Это был первый звук, вошедший в мое сознание и возвращавший в реальный мир. Жужжание не смолкало, и в какой-то момент я сообразил, что могу, точнее – должен открыть глаза. Настырная черная муха – спутница войны и смерти кружила под потолком палатки, не желая вылететь на свободу через открытый проем входа. Там, за пределами палатки, светило солнце, было жарко и душно, здесь – внутри – сумрачно и еще более жарко. Сначала глаза бесцельно следили за полетом мухи, потом в памяти вспыхнули картины прошлого, а вместе с ними пришла жгучая боль в раненной голове.

– Драгомир!

– Да, твое высочество! – он возник откуда-то из темноты, словно призрак, заботливо склонился надо мной. – Я здесь. Хочешь пить?

– Сколько времени я провалялся?

– Мы вернулись на рассвете, а сейчас уже давно за полдень.

– Слава Богу! Мне показалось, что я был без сознания целую вечность.

Приподняться с постели оказалось очень трудно, в глазах темнело, а находившийся в голове сгусток боли перекатывался из стороны в сторону, туманя мысли. Но я все же сел на походной койке, принял из рук Драгомира кружку воды, жадно выпил, чувствуя, что начинаю понемногу приходить в себя:

– Докладывай. Что предпринял султан? Что с нами, какие потери? Почему не атаковал Галес?

– Султан зализывает раны. Михай задержался в турецком лагере, и кое-что разузнал, поговорив с очевидцами. Он только-только вернулся. По его словам, едва началась наша атака, нервы у покорителя Константинополя не выдержали. Он испугался так сильно, что перестал контролировать собственные поступки. Мехмед Завоеватель попытался удрать, не слушая увещеваний своей охраны, и перетрусившего самодержца едва ли ни силой вернули под защиту янычар.

– Почему он не побежал в мою сторону? Впрочем, это риторический вопрос. Мне нужны цифры, Драгомир.

– Цифры… – он помрачнел. – По первым подсчетам у нас больше трех тысяч убитых, очень много раненых. В этом бою почти каждый пролил свою кровь. А насчет Галеса… Он нас предал, твое высочество. Подло бежал с поля боя, вместо того, чтобы идти в атаку. Струсил.

Я молчал. Тоненько, назойливо жужжала муха. Жар был разлит не в воздухе, а в моем собственном теле. Оно горело так, словно по его жилам текла не кровь, а расплавленный свинец… Я доверял Галесу. Он был одним из тех, с кем я без трепета и сомнений пошел бы в разведку, но, как оказалось, жестоко ошибся в нем. Выпив еще воды, я поднялся с постели, на нетвердых ногах двинулся к выходу из палатки:

– Прикажи принести доспехи, Драгомир. Я должен быть со своим войском.

– Лекарь считает, что тебе нужно хотя бы несколько дней покоя, твое высочество.

– Это слишком большая роскошь. Воевода должен вести свою дружину. Если я стану валяться в постели, люди просто разбегутся, особенно теперь, после предательства Галеса. Собери всех, Драгомир. Война еще не закончена. Сейчас нельзя болеть. К тому же мне надо закрыть один вопрос. Кстати, ты не пытался поймать Галеса?

– Слишком мало у нас осталось сил, твое высочество. Две трети людей из моего отряда полегли в лагере султана.

– Я не думал, что Галес способен на такое.

– Да, все это как-то странно. Не врагов надо опасаться, но друзей…

Тяжесть доспехов была непривычна. Казалось, они потяжелели в несколько раз, став неподъемными. Опираясь на меч, я вышел из палатки – никто не должен был видеть слабости командира, потому любой ценой следовало опровергнуть домыслы о моем ранении, наверняка циркулировавшие по лагерю. Садясь в седло, я думал о том, что страх – единственная сила, способная надежно связать между собой людей. Не вера, не любовь, не дружба, а только страх – животный, запредельный страх, который словно бич гонит вперед.

А вскоре я уже объезжал ряды своих солдат, построившихся на окраине лагеря. Остатки армии представляли собой плачевное зрелище – раненые, смертельно уставшие люди вовсе не походили на победителей. Однако с моим появлением они заметно приободрились, потемневшие лица вновь озарила надежда. Я сказал им то, что они хотели услышать: о великой победе, о мужестве и героизме, о наградах, ожидавших самых достойных из них. Но мою раскалывавшуюся от боли голову занимали совсем другие мысли. Объехав ряды победителей, я остановился перед не участвовавшим в сражении отрядом Галеса. Сам боярин исчез в неизвестном направлении, а его подчиненные смотрели на меня с плохо скрываемым страхом. И действительно, у них имелся повод для очень серьезных опасений…

– Да, мы победили, – негромко, но очень отчетливо, взвешивая каждое слово, заговорил я, – но наша победа оказалась неполной. Султан остался жив, он ушел от справедливого возмездия. Почему? Потому что в наши ряды затесались предатели! Они струсили, они нарушили приказ, так и не придя нам на помощь, когда мы больше всего в ней нуждались. Боярин Галес позорно бежал, но это вовсе не означает, что он ушел от возмездия. Он будет схвачен и казнен, казнен так, как казнят трусов и предателей. Но в том, что случилось, виноват не только Галес. Команду «к бою!» слышали все, но почему-то в отряде не нашлось человека, который бы возглавил воинов вместо трусливого мерзавца-командира! Почему? Я повторяю: почему?! Потому что вы все трусы, негодяи, предатели! Все! И вы заплатите за гибель товарищей, за кровь, которую мы пролили в бою, так и не дождавшись вашей помощи. Из-за вас мы проиграли! Из-за вас! Только из-за вас!

Я сам не заметил, как сорвался на крик. Зной был нестерпимым, косые солнечные лучи били прямо в глаза, ноздри наполняла вонь протухшей крови, которой был пропитан весь воздух. В бывшем отряде Галеса послышался ропот. Бунт мог вспыхнуть в любое мгновение, но я даже хотел этого. Если бы эти люди осмелились проявить неповиновение, я бы мог убить их всех, разрубить на части, разорвать в клочья, растоптать, уничтожить, обратить в прах…

– Все офицеры отряда боярина Галеса будут казнены, как предатели и трусы, нарушившие присягу, – отчаянным усилием воли справившись с приступом гнева, произнес я. – Приговор привести в исполнение немедленно!

Никто так и не воспротивился моему решению. Я едва держался на ногах, но, превозмогая слабость, остался наблюдать за казнью. Головы одна за другой падали в пожухлую траву, и новые ручейки крови влились в алый поток, захлестнувший Валахию…

Валахия, где-то в районе Бузэу

Со времени ночной атаки минуло много дней. Убитые были оплаканы, раны затянулись, гнев и ярость от предательства Галеса, бежавшего в самую трудную минуту, притупились, но ясности в том, одержал ли я победу в страшном ночном сражении или окончательно проиграл, так и не прибавилось.

Итоги войны были таковы: потеряв около пятнадцати тысяч убитыми, султан бежал из окрестностей Тырговиште, двинув остатки своей армии на северо-восток, по направлению к дельте Дуная и границе Молдовы. Мехмед так и не сумел утвердить на валашском престоле Раду Красивого, и мой брат спешно отступал вместе с ним. Я был жив, возглавлял свою армию и по-прежнему оставался князем Валахии. Исходя из этих фактов, итоги ночного сражения в окрестностях столицы можно было назвать моей победой, ставшей началом изгнания захватчиков из княжества. Можно, если бы не одно «но» – валашское войско понесло страшные потери, люди были измотаны, доведены до предела, да я и сам едва держался в седле, изнемогая от усталости и головных болей, преследовавших меня после ранения. В такой ситуации продолжать боевые действия не представлялось возможным, однако обстоятельства вынуждали сражаться. Превозмогая собственное бессилие, надо было добить врага, добить любой ценой, пока он не оправился от первого удара.

25 июня я вступил в бой с арьергардом отступающей османской армии, но потерпел крупное поражение. В битве погибли или были захвачены в плен почти две тысячи человек. Их отрезанные головы на копьях поднесли султану, однако трофей не обрадовал «повелителя мира», продолжавшего стремительное отступление.

Бегство подразумевало преследование, и я словно привязанный шел за султаном, продолжая подгонять его ночными вылазками и партизанскими атаками. Османы двигались к Бузэу, и это представлялось закономерным – они обходили «выжженную землю», проходя по территориям, где можно было пополнить запасы продовольствия. Но они шли к молдавской границе, и такой маршрут вызывал серьезные опасения. Несколько раз я хотел остановиться, прервать преследование, но так и не решился сделать этого, опасаясь, что передышка позволит туркам перегруппироваться и двинуться в контрнаступление.

Перед глазами расстилался знакомый пейзаж – пологие холмы, равнины, широкие русла почти пересохших рек – это был путь в Молдову, в княжество, с которым у меня было связано столько светлых воспоминаний. Но только Богу было известно, что ждало меня здесь теперь… Я смотрел на выжженную солнцем степь, вновь и вновь вспоминая Штефана. Вспоминал то, как мы ухлестывали за молоденькими девочками и то, как строили планы на будущее, мечтая о сильном, нерушимом союзе, который вовеки связал бы Молдову и Валахию, вспоминал нашу первую встречу, когда я принял золотоволосого мальчонку за Раду, и то, как я вывел его с того страшного пира, где оборвалась жизнь его отца… Все это случилось здесь, поблизости, но казалось – в другой жизни.

В действительности же князь Молдовы Штефан не только отрекся от клятвы помогать друг другу в борьбе с османами, но и выступил на их стороне, предпочтя вступить в сговор с Раду Красивым. Я сознавал, что полуразгромленное войско султана движется в сторону Молдовы, торопясь объединиться с молдавской дружиной, но все равно не мог представить себе ничего подобного. Штефан просто не мог поступить так глупо и вероломно! Пусть и Драгомир, и Гергина считали его предателем, но я-то знал сына воеводы Богдана намного лучше, чем они! Да, у нас случались серьезные разногласия, да, Штефан заигрывал с Портой, но в минуту смертельно опасности он бы никогда не предал меня. Вопреки всему, я верил, что Штефан одумается и ударит по султанской армии с тыла, окончательно разгромив ее. Это был последний, но самый удачный шанс избавиться от Мехмеда Завоевателя, уничтожить его войско и начать победоносный крестовый поход. Как воевода, как православный князь, Штефан просто не имел права не воспользоваться выпавшей ему на долю уникальной возможностью. На всякий случай я направил к нему гонца с предложением забыть былые обиды и вместе обрушить свой гнев на врага, однако ответа пока так и не получил.

А с недавних пор до меня стали доходить тревожные слухи о неудавшемся штурме Килии. Информация была скупа и противоречива. После грандиозной резни 17 июня, когда отряд Драгомира понес очень большие потери, разведка стала работать намного хуже, чем прежде, и мне приходилось довольствоваться непроверенными сведениями. По одним источникам крепость атаковали турки, по другим – сам Штефан, впервые за время войны открыто выступивший против Валахии, которой принадлежала Килия. Говорили также, что молдавский князь был серьезно ранен в бою, и это обстоятельство заставило его прекратить осаду. Говорили много разного, но я упорно не желал верить слухам, продолжая надеяться на разум и порядочность Штефана.

От раздумий меня отвлек дробный стук копыт скакавшего во весь опор коня. Заметив приближавшегося Драгомира, я едва удержался от желания пришпорить своего скакуна и умчаться в степь подальше от человека, в последние недели ставшего для меня вестником все новых и новых несчастий.

– Только не говори мне, что нас собираются атаковать!

– Именно об этом я и собирался доложить твоему высочеству, – у Драгомира были впалые небритые щеки и красные от усталости глаза. – Стычка с передовым отрядом неизбежна, а настоящий бой, думаю, предстоит завтра на рассвете.

– Откуда здесь взялись турки?

– Это не турки, милостивый государь.

– Люди Раду?

Драгомир твердо выдержал мой взгляд:

– Это молдавский отряд, твое высочество. Случилось неизбежное – молдавский воевода вступил в войну на стороне султана.

До последнего мгновения приговоренный к казни ждет помилования, до последнего вздоха утопающий борется за жизнь, сражаясь с водной стихией, но приходит миг, когда возникает ясное понимание того, что надежды нет. Равнодушие, усталость, растерянность… Я остановился, слез с коня и, не замечая ничего вокруг, пошел по сухой, твердой, как камень земле. До конца, вопреки всему я верил Штефану, но он всадил мне нож в спину по самую рукоять. Жить можно только тогда, когда веришь во что-то, я верил в дружбу, верил в духовную связь, которая была сильнее кровного родства, но, как выяснилось, заблуждался. Миром правили предательство, вероломство, измена…

– Твое высочество! – спешившийся Драгомир догнал меня, пошел рядом.

– Уходи, я так устал.

Слова не подействовали, – он все так же, не отставая, вышагивал рядом. А я хотел лечь на землю, закрыть глаза и терпеливо ждать, когда раскаленное солнце иссушит плоть и смерть заберет меня.

– Постой, куда ты собрался, воевода?

– Оставь меня! Это приказ!

– К черту приказы! – он забежал вперед, преграждая дорогу. – Послушай, Влад, не бросай нас, умоляю! Если ты бросишь нас, нас нашинкуют, как капусту. Без воеводы армии не существует. Веди нас в бой, князь. Нам всем паршиво и не хочется жить, но ты же сам говорил, что никогда нельзя сдаваться. Не предавай нас…

Не знаю, что именно подействовало сильнее: смысл слов или тот тон, которым они были произнесены. Условности, этикет, субординация отпали – рядом стоял равный мне боевой товарищ, с которым мы пережили столько горя и побед. Он ждал ответа, и я заставил себя говорить:

– Да. Ты прав, Драгомир. Сейчас не время для чувств и переживаний. Мы обязаны исполнить свой долг, как бы тяжело не было. Прости меня за слабость. Я поведу вас в бой, и буду сражаться с любым врагом, как бы его ни звали. Мы не отступим.

И вот мы уже скакали по степи, готовясь вступить в бой с авангардом молдавских войск. Копыта коней выбивали пыль из сухой, твердой, как камень, земли…

Валахия, Карпаты

Армия таяла как сосулька на солнце, – неуловимо, незаметно и безвозвратно. Валахию раздирала бессмысленная, братоубийственная война. Я дрался со всеми – с молдаванами, боярами, поддерживавшими моего брата, с отрядом самого Раду, с турками, небольшая часть которых осталась в стране после бегства султана. Меня нещадно били, но порой и мне удавалось одерживать победы, перерезая глотки тем, кто должен был бы стать моими союзниками в борьбе с неверными – православным христианам, готовым душу продать в борьбе за власть. Победы сменялись поражениями, поражения победами, но все это уже не имело смысла, – я победил султана, разгромил сильнейшую армию в мире, но не смог справится с теми, кто еще недавно клялся мне в вечной дружбе и любви. Я возненавидел слово «друг» и тех, кто лицемерно сулил мне свою поддержку.

Но дело было не только в военных потерях. Я утратил контроль над армией, и те, кто уцелел в схватках, просто покидали меня, разбредались в разные стороны, как это сделал когда-то боярин Галес. От многотысячного войска остался только маленький отряд – самые верные люди, готовые разделить со мной общую судьбу. Вступать в бой с преследовавшим нас Раду не представлялось возможным, силы были неравными, а потому, уклоняясь от столкновений, мы стремительно отходили к горам.

Последние полгода я почти все время провел в седле, изъездил вдоль и поперек румынскую землю, но сегодня передо мной расстилались уже не равнины Валахии и холмы Молдовы, а горные тропы, петлявшие среди поросших ельником крутых горных склонов. Летний зной сгинул вместе с кровавым вторжением, и каждое осенние утро напоминало о приближении зимы. Туман скрывал вершины гор, ели казались почти черными, низкие тучи упрямо наползали на их остроконечные верхушки.

Начальник княжеской охраны как всегда ехал рядом, и я решил прервать невеселое молчание, задав давно мучивший вопрос:

– Как ты думаешь, Драгомир, по какой причине это случилось? Почему меня бросили те, в чьей преданности не приходилось сомневаться? Неужели я до такой степени не разбираюсь в людях, что выбрал из всех исключительно предателей и трусов?

– Люди меняются, милостивый государь. Когда ты был силен, они готовы были пожертвовать собой ради тебя, а теперь тянутся к тому, кто обладает большей силой. Каждый думает о себе. Зачем связывать свою жизнь с тем, кто идет ко дну? К тому же на стороне Раду Красивого не только сила, но и деньги. Большинство твоих сторонников, твое высочество, просто перекупили, остальные отреклись от тебя из-за страха.

– Почему же ты со мной, Драгомир?

Он покачал головой, в его глазах вспыхнули лукавые искорки:

– Хороший вопрос, твое высочество. Просто я верю в тебя. Фортуна еще улыбнется князю Валахии Владу Дракуле, и он снова окажется победителем. Я смотрю дальше других и вижу свою выгоду в том, что остался с тобой, воевода.

– Спасибо, что не назвал меня другом и не произнес речь о бескорыстной дружбе и святости клятв.

– Тогда бы я точно оказался с переломанными костями на дне ущелья.

– Ты меня хорошо знаешь, – я улыбнулся, а потом заговорил серьезно. – Это еще не конец, Драгомир. Шутишь ты или нет, но резон оставаться верным своему князю у тебя действительно имеется. Венгерский король должен встретить меня в Брашове со своей армией, и когда мы соединимся, наступит новая фаза войны. Почувствовав силу, люди вновь вернутся ко мне, и мы начнем все заново. Наши противники измотаны войной, и если ударить сейчас, пока они не восстановили силы, их легко уничтожить. Крестовый поход начнется обязательно! Пусть он запоздал, но мы еще можем отыграться!

– Тогда почему нам сразу не поехать в Брашов? Пройдем мимо Брана и не будем делать этот крюк. Дорога через Турну-Рошу отнимет очень много времени.

– Я должен забрать сына… Сына и Лидию…

– Разве Поенарь не достаточно безопасное место?

– Было. Но теперь в стране хозяйничает Раду. При первой же возможности он возьмет мою семью в заложники. Я не хочу давать ему такой козырь, не хочу повторять ошибку отца, который сам связал себя по рукам и ногам, отправив нас с братом в Турцию. Я смогу действовать спокойно, только когда Влад окажется в Венгрии. Потому мы и едем в Поенарь, а не в Брашов.

Тропа вилась между высоких елей. Мой маленький отряд спешно двигался вперед, но я хотел верить, что еще вернусь в Валахию с новыми силами, чтобы отвоевать то, что по праву принадлежало мне.

Валахия, Карпаты, крепость Поенарь

Мощные стены крепости сотрясались от взрывов. Обстрел длился весь день без перерыва. Раду почти настиг меня у Арджеша, но я все же успел укрыться в своем замке, избежав столкновения. Бегство только раззадорило преследователя, брат не привык отступать, а потому, не жалея пороха, стрелял изо всех пушек, готовясь к штурму. Стоя у окна башни, я рассматривал маленькие фигурки солдат, копошившихся на противоположном берегу реки. Вот они зарядили пушку, вот раздался грохот, и в тот же миг я почувствовал, как вздрогнули сложенные боярами стены. Но убийцы Мирчи на славу потрудились под плетями надсмотрщиков – замок в Поенарь не так-то просто было разрушить.

Интересно, как бы поступил со мной Раду, захватив в плен? Казнил бы? Ослепил? Бросил бы в темницу? Впрочем, это были праздные размышления, я знал, что сумею ускользнуть из рук брата. Крепость в Поенарь была хороша не только крепкими стенами, но и своими тайными ходами, о которых на всем белом свете знал только я один, ибо те, кто строил их, были погребены там же, храня свою тайну до Страшного суда. Естественно, Раду не ведал о секретах крепости, а потому мог впустую тратить порох, обстреливая стены. Мы были готовы к бегству, оставалось только раздобыть лошадей и найти проводников, которые встретили бы нас на другом конце подземного хода и провели через горы. Драгомир как раз занимался этим делом, а я терпеливо ждал, понимая, что сейчас все зависит только от него.

Дверь в комнату тихонько скрипнула и отворилась. На пороге стояла Лидия. У нее было какое-то странное чужое лицо – сосредоточенное, строгое:

– Я собрала Влада. Он немного приболел и я боюсь, что его продует. В горах сильный ветер.

– Он крепкий парень. С ним ничего не случится.

– И все же следи, чтобы он одевался потеплее.

– Знаешь, Лидия, боюсь, у меня нет на это времени. Да я и не умею. Ты мать и лучше справишься с баловством.

Лидия плотно закрыла за собой дверь. Подошла к окну, села на скамейку напротив:

– Нам надо поговорить.

– Давай сделаем это в другой раз. У нас несколько часов до отъезда. Лучше всего проспать их. Неизвестно, когда это удастся сделать в следующий раз.

– Разговор займет совсем немного времени, Влад. Я просто хочу узнать каковы твои дальнейшие планы.

Я не любил, когда Лидия начинала говорить в таком тоне, – подобные бесплодные беседы только раздражали. А сейчас и вовсе было неподходящее время для выяснения семейных отношений. Но Лидия упрямилась, не желая слушать разумных доводов. Она не сводила с меня глаз, молчала и требовательно дожидалась ответа.

– Если Бог даст, и мы доберемся в Трансильванию, я вернусь с венгерскими войсками, и мы атакуем Раду.

– Я спросила о моей судьбе, Влад.

Лучше бы Лидия не задавала этого вопроса! Я и сам не знал как поступить и все время откладывал решение на более позднее время.

– А что в ней может измениться? Вы с Владом поедете в Турну-Рошу, эта крепость по-прежнему принадлежит мне, и будете ждать завершения войны. Когда я разобью Раду и вышвырну его из Валахии, вы вернетесь в Тырговиште.

– Влад, ты едешь в Венгрию, чтобы жениться.

– Что?

– Я не слепая и не глухая и понимаю, что происходит вокруг. Все знают – много лет назад ты дал воеводе Хуньяди обещание жениться на девушке из его клана, и вот теперь пришло время сдержать слово.

– Давай оставим эту тему, Лидия. Я устал.

Гром канонады, стихнувший за последние полчаса, вновь усилился. Рано или поздно обстрел должен был закончиться попыткой штурма, и я начал опасаться, что это произойдет раньше, нежели мы покинем крепость.

– Теперь ты в руках венгерского короля, а потому готов принять любые его условия: станешь католиком, вступишь в брак с его родственницей…

– Прекрати!

Резко поднявшись со скамьи, я вышел из комнаты, желая оборвать тяжелый разговор. Однако Лидия последовала за мной, и мы поднялись на стену, откуда открывался вид на зеленые горы, в изумрудном покрове которых уже начали проглядывать желтые оттенки. Далеко внизу стремительно нес свои воды Арджеш, за ним находились осаждавшие крепость османы.

Лидию можно было понять, – в трудные минуты близкие люди, вместо того чтобы поддерживать друг друга часто причиняют боль, становясь хуже злейших врагов. Лидия слишком устала и теперь терзала меня, изливая свои муки. А я слишком устал, чтобы выслушивать ее…

– Послушай, Лидия, сейчас не самая подходящая обстановка для ссор. Прежде всего мы должны бежать отсюда, уцелеть, остаться в живых. Если все обойдется, мы что-нибудь придумаем и найдем выход.

– Влад, я начала этот разговор именно потому, что не хочу доставлять тебе лишних хлопот.

– Тебе это блестяще удалось!

– Подожди, я не договорила! – обычно кроткая, спокойная Лидия кричала на меня, а в ее глазах сверкал неукротимый огонь. Она сняла с пальца кольцо, когда-то подаренное мною, швырнула под ноги. – Я всегда была для тебя обузой, я мешала тебе делать карьеру! Я слишком люблю тебя, Влад, чтобы и дальше продолжать портить тебе жизнь. Больше нас ничего не связывает – ты свободный человек, женись на ком хочешь. Об одном молю – береги Влада. Будь счастлив, если сможешь.

Она вскочила на парапет, взмахнула руками, удерживая равновесие, замерла над бездной.

– Лидия, не делай этого! Лидия!

Ее пугали высота и близкая смерть. Она медлила. Стараясь не спугнуть, я шагнул к ней, протягивая руку:

– Ты нужна мне, Лидия. Одумайся, у нас все будет хорошо. Я сделаю тебя своей женой, обещаю. Мы обвенчаемся в Турну-Рошу сразу, как только выберемся отсюда.

– Лжец! Ты снова обманываешь меня! Снова!

Я бросился к Лидии, но не сумел поймать ее руку. Казалось, она не упала вниз, а взлетела, белой чайкой взмыв небо. Ее предсмертный крик заглушил грохот канонады.

Пустота сковала душу. Если бы сейчас на мою голову рухнуло небо, я бы не удивился этому. Но оцепенение было недолгим, – злость комком подступила к горлу, перехватывая дыхание.

– Будь ты проклята! Предательница! Ненавижу!

Я ненавидел женщину, вероломно нанесшую самый сильный удар оттуда, откуда я его не ожидал. Любимая женщина, верные друзья, кровные братья – все предали меня, все оказались моими врагами! Но я знал, что беды не сломят меня. Сила заключалась в одиночестве и ненависти, только с ними можно было победить.

Я не стал смотреть вниз, туда, где должно было лежать тело предательницы, ушел со стены, направившись к своим людям, чтобы дать новые указания. Стены крепости вновь дрогнули под обстрелом, щеку оцарапал отлетевший кусок кирпича, но я не обратил на это внимания.

Карпатские горы, конец октября 1462 года

Пушки грохотали, грохотали, грохотали, заглушая остальные звуки и дробя само время, превращая в сухой, утекавший меж пальцами песок. Обстрел продолжился и после захода солнца. Хотя боеприпасы были на исходе, я приказал отвечать огнем на огонь. Это позволяло ввести врага в заблуждение и беспрепятственно покинуть осажденную крепость. Пущенная твердой рукой Драгомира стрела скользнула по широкому подоконнику открытого окна и на излете бессильно плюхнулась на пол – таков был долгожданный сигнал, сообщавший, что все готово к бегству. Собрав людей, я торопливо спустился в тесный, освещенный факелами двор крепости.

Я не позволял себе думать о женщине, имя которой не хотелось произносить даже мысленно, но все время смотрел на Влада, стоявшего рядом со взрослыми возле вырытого в центре двора широкого колодца. Мальчик знал, что случилось с матерью, но держался, пряча горе, и не задавал никаких вопросов.

Ветер трепал пламя факелов, первые снежинки падали на лицо. Я подошел к сыну:

– Мы покинем крепость через подземный ход. Это непростая дорога, но ты уже взрослый человек и сможешь осилить ее.

– Да, отец. Я не подведу вас.

– Не сомневаюсь.

– Отец…

– Да?

Мальчик осекся, и мне пришлось отвечать на незаданный вопрос:

– Твоя мать сделала выбор. Теперь я не могу сделать для нее ничего – даже похоронить. Я посылал людей за пределы крепости, чтобы разыскать ее тело, но они ничего не обнаружили. Его, скорее всего, унесло течением. Повторять вылазку слишком опасно. Молись за упокой ее души.

Крепость, дававшая защиту, не должна была превращаться в смертельную западню, а потому в ней всегда должен находиться источник питьевой воды и тайный путь к отступлению. Эти задачи можно было решить одновременно, вырыв в центре укреплений очень глубокий колодец, являвшийся одновременно и входом в подземелье. Возведенный мною на берегу Арджеша замок также не являлся исключением, и под его мощным фундаментом таился ведущий из западни ход.

Я подошел к краю колодца, заглянул вниз – на его дно никогда не падал солнечный свет, и черное жерло напоминало спуск в преисподнюю. Я приказал поднять одну из плит, которыми была вымощена площадка вокруг колодца – под ней обнаружилась еще одна уходящая в глубину земли узкая шахта. Винтовая лестница с очень крутыми ступенями таяла в темноте. Спуск по ней представлял трудность даже для взрослого мужчины. Посадив сына на спину, я одной рукой взял свечу и полез вниз первым. Сейчас многое зависело от Влада – стоило ему запаниковать и нарушить равновесие, мы бы сорвались вниз, не удержавшись на крутой лестнице, но мальчик сидел не шелохнувшись, тесно прижавшись ко мне, и я чувствовал лишь учащенное биение его сердца, выдававшее страх. Спуск проходил молча, и в шахте было слышно только дыхание людей да шорох ступней о ступени.

– Не страшно? – закончив идти по ступеням, я поставил мальчика на твердую землю.

– Нет… Если только совсем чуть-чуть.

– Молодец. Я тобою горжусь.

Вспыхнули факелы. Все мои спутники один за другим, без происшествий проделали сложный спуск и теперь находились в начале ведущего за пределы замка подземного хода. Я не любил подземелья. Холодные стены давили со всех сторон, высасывая жизнь. Я чувствовал себя погребенным заживо и невольно задумывался о последних мгновениях жизни Мирчи. Мне было страшно, но я старался не поддаваться постыдному чувству, ведь ныне для меня, равно как и для всех остальных, существовала только одна цель – покинуть осажденную крепость и благополучно уйти в Трансильванию.

Путь по тоннелю занял не слишком много времени, прорубленный в скале узкий проход неожиданно расширился, и мы оказались в естественной пещере. Раздалось удивленное восклицание Влада – он и не предполагал, что под землей могут находиться такие просторные помещения. Голос мальчика подхватило эхо, еще долго звучавшее под нерукотворными сводами подземелья.

Это был настоящий подземный лабиринт, двигаться по которому надлежало с большой осторожностью, поскольку заблудиться здесь не составляло труда. Сделанные на камнях отметки указывали верный путь, а вокруг находилось множество проходов, ведущих вглубь горы. Влад испуганно сжал мою руку – подземелье пугало его все больше.

Но вот извечную тишину таинственного лабиринта нарушили звуки канонады, вскоре к ним присоединился и шум воды. Выход из пещеры был близок. Я распорядился погасить факелы, и мы крадучись двинулись вперед, довольствуясь лишь слабым светом нескольких свечей. Наконец впереди показался серо-синий просвет предрассветного неба.

На берегу реки в густом ельнике нас дожидался Драгомир в сопровождении пятерых местных крестьян. Здесь же находились и оседланные, готовые к трудной дороге кони. Замок и лагерь осаждавших его турок остались севернее, и оттуда по-прежнему были слышны пушечные выстрелы.

– Нелегко было найти столько хороших лошадей, – негромко произнес Драгомир. – Жаль, что наши остались в крепости. Но местные крестьяне сделали все возможное, стремясь помочь своему князю. А их старейшина предложил перековать коней подковами назад, чтобы запутать преследователей. Я согласился с его предложением.

– Разумно.

Я подошел к крестьянам: пятерым бородатым, одетым в овчины мужикам, и обратился к старшему:

– Как тебя зовут?

– Исайя, ваше высочество, – отозвался он, склонившись в глубоком поклоне.

– Ты можешь провести отряд в Трансильванию, минуя основные дороги?

– Да, ваше высочество. Только я да они, – он указал на своих спутников, – знаем все пастушьи тропы и тайный, самый короткий путь через горы.

– Хорошо, тогда показывай дорогу. По коням!

Все быстро вскочили в седла, я посадил перед собой сына, и поход начался. Чем выше отряд поднимался в горы, тем хуже становилась погода. Мокрый, перемешанный с дождем снег бил по лицу, кони скользили на раскисшей тропе. Мы должны были двигаться очень быстро, возможно, Раду уже ворвался в опустевшую крепость и, обнаружив, что его обманули, разослал повсюду шпионов, разыскивая нас. Благодаря тому, что подземный ход протянулся на значительное расстояние, мы находились довольно далеко от замка, однако нельзя было зарекаться от неожиданной встречи с неприятелем. Едва различимая среди камней тропа поднималась к перевалу, первый снег клеймили четкие отпечатки копыт – благодаря тому, что подковы были перевернуты задом наперед, создавалась иллюзия, будто отряд спускался с гор, и это действительно могло ввести турок в заблуждение.

Переход был трудным. И лишь спустя несколько часов мы добрались к первому из нескольких находившихся на нашем пути перевалов. Огромные засохшие стволы вековых елей напоминали колья, устремленные к мрачному, затянутому серыми тучами небу. Злая ирония, насмешка судьбы… Я поплотнее закутал сынишку в плащ, – теперь кроме меня о нем некому было заботиться. А впереди уже виднелась новая укутанная клочьями тумана вершина, казавшаяся еще более непреступной, чем та, что осталась позади.

Отряд шел весь световой день без привалов, и только когда сумерки лишили возможности двигаться вперед, мы остановились в убогой пастушьей хижине, словно по волшебству выросшей среди отвесных утесов.

Разводить огонь было опасно. Перекусив всухомятку, мы расположились прямо на полу, в полусне коротая недобрую осеннюю ночь. В хижине было мало места, и часть сопровождавших меня людей вынуждена была оставаться снаружи, дожидаясь своей очереди погреться под убогим кровом.

Ночь располагала к раздумьям, тягостные мысли вновь завладели мною. Больше всего меня беспокоила судьба Влада.

Он лежал рядом со мной, усталый, подавленный, но не спал, думая о своем. Я не мог предать мальчика, как предала его родная мать, бросив на произвол судьбы и найдя для себя легкий выход в смерти. Но мог ли я защитить своего сына?

Хотелось верить, – мне еще дано по своему усмотрению распоряжаться судьбой, но все чаще закрадывалась мысль, что я всего лишь игрушка в чужих руках. Я достал из-за ворота кольцо, которое повесил на шнурок креста. Лидия перед смертью бросила кольцо мне под ноги, и вначале я не хотел подбирать его, но перед самым бегством из крепости все же поднялся на стену и нашел его. Зачем? Надо было просто навсегда вычеркнуть из памяти человека, предавшего меня, а вместо этого кольцо осталось со мной…

Рассвет застал в пути. Фэгэрашские горы были труднопроходимы и в летнее время, а сейчас, когда на перевалах выпал снег, превратились в почти непреодолимую преграду. Только бесценные знания местных пастухов позволили нашему маленькому отряду проделать рискованный путь без потерь. Раду ни при каких обстоятельствах не сумел бы пройти этим коротким маршрутом, а потому опасаться преследования уже не приходилось. Спуск оказался еще сложнее подъема, однако любая дорога имеет конец, и впереди появился знакомый трансильванский пейзаж.

Дальше помощь крестьян не требовалась. За поворотом начиналась дорога на Турну-Рошу, по которой можно было пройти без проводников. Отряд остановился, мы спешились, разминая затекшие, замерзшие конечности, и я обратился к проводникам:

– Спасибо, друзья, вы здорово мне помогли. Какую вы за это хотите награду. Золото? Землю?

Пастухи склонили спины в поклонах, но ответил за всех самый старший – Исайя:

– Ваша щедрость всем хорошо известна, ваше высочество, но мы не из-за награды старались вам помочь. Просто свой долг выполняли перед князем и отечеством.

Я покачал головой. Какие бы несчастья не преследовали меня, я все еще был воеводой Валахии, все еще обладал властью. Благие деяния следовало щедро вознаграждать, а у меня имелась такая возможность. Хотя войско растаяло, казну удалось сохранить, и я вез деньги с собой, надеясь использовать их для продолжения войны.

– Так не годится, Исайя. Это моя благодарность, и ты обидишь меня, если не примешь ее. Золото – просто металл, но и он порой оказывается крайне необходимым, хотя материальные ценности не могут сравниться с порывами души.

Мужик неожиданно упал на колени:

– Нам не нужно золото, ваше высочество – оно быстро утечет в кошельки богатых. Пожалуйте нам землю!

– Будь по-вашему. Откуда вы?

– Из деревни Арефу, ваше высочество.

И тут крестьяне, позабыв об условностях, начали наперебой объяснять, что именно они хотят получить в свое владение. Я внимательно слушал, а потом подвел итог:

– Всем пятерым, что помогли своему князю в трудную минуту, я жалую все земли к югу от Арефу, что вы можете окинуть взглядом. Среди них – шестнадцать холмов с овечьими пастбищами, лесными и речными угодьями. Земли эти, полученные в дар на вечные времена не могут быть конфискованы ни князем, ни боярином, ни церковью, и станут наследоваться из поколения в поколение вашими семьями.

Закончив говорить, я перевел взгляд на секретаря. Фарма только развел руками – как оказалось, у него давно закончилась бумага, и мне не на чем было написать грамоту. Выход нашел сообразительный Исайя – он извлек откуда-то шкурку какого-то зверька, кажется, обыкновенного кролика или зайца, которую можно было использовать вместо пергамента. Большой плоский камень заменил стол, а у Фарма все же нашлись чернила. Я написал дарственную, поставил подпись и протянул столь необычный документ Исайе:

– Теперь вы хозяева своей земли. Такова моя воля!

– Благослови вас Господь, ваше высочество! Мы вас все будем ждать, возвращайтесь! Обязательно возвращайтесь! Вы наш заступник, вы столько добра делаете простым людям. Не бросайте нас, грешных! Защитите от супостатов!

– Я вернусь, Исайя. Вернусь и вышвырну врага с нашей земли. Не сомневайтесь.

– Слава Богу! Что нам делать без нашего заступника Влада Воеводы? Кто нас еще защитит?!

Пастухи крестились, долго махали нам вслед. А я уже дал приказ двигаться дальше, сел в седло, посадил перед собой сына. Ветер немного утих, но снег пошел сильнее, белым саваном окутывая землю. Мы шли вперед, оставив позади разрушенную, опустошенную страну, а за снежной пеленой ждала неизвестность…

Часть третья. Возвращение

1470 год

Венгрия, Вишеград

У юноши были широкие крепкие плечи, но при этом утонченное, красивое лицо с огромными глазами, огонь которых скрывали пушистые ресницы.

– Почему ты грустишь, Ладислаус? – пышногрудая красотка запустила пальцы в его густые вьющиеся волосы. – Мне же скучно! Поговори со мной!

Но тот, кого называли Ладислаусом, словно не замечал льнущую к нему девушку. Отодвинув кружку с недопитым пивом, он прислушивался к разговору за соседним столом. Там сидели подвыпившие ремесленники, оживленно болтавшие, хохотавшие, то и дело, сыпавшие непристойными словечками.

– Говорят, что этот изувер находится совсем рядом, здесь, в Вишеграде! То ли в Соломоновой башне, то ли в каком-то подвале, – размашисто жестикулировал рассказчик, воодушевленный вниманием слушателей. – Даже в темнице не избавился он от своих гнусных привычек – только тем и занимается, что ловит крыс, сажает их на колышки и смотрит, как они корчатся. Это его заводит.

– Да что нам крысы! Я их сам немало передавил, – перебил рассказчика лысый толстяк. – Лучше расскажи про то, как Дракула посадил на кол монаха вместе с ослом.

– Нет, давай о том, как он скармливал младенцев матерям, а потом отрезал бабам сиськи и давал полакомиться мужьям. Вот это забава! – опрокинув кружку, заговорил третий ремесленник. – Или как прут раскаленный девкам между ног втыкал.

– А про то, как Дракула распорол брюхо своей любовнице, слышал?

Эту историю собутыльники еще не знали, и главный рассказчик, прихлебывая пиво, начал рассказывать о том, как злодей приказал распороть живот женщине, желая проверить, беременна она или нет. Красивый юноша слушал доносившуюся до него беседу с окаменевшим лицом. Отстранив свою подружку, расстроенную таким невниманием, он поднялся из-за стола, направился к выходу из таверны.

Дунай величественно и неспешно катил свои воды мимо возвышавшегося на скалистом отроге Вишеградского королевского дворца. Сын Влада Дракулы Влад, которого здесь, в этом так и не ставшем ему родным городе, называли Ладислаусом, стоял на берегу, напряженно всматриваясь в очертания расположенной намного ниже дворца Соломоновой башни. Он думал об отце.

Отрочество и юность Влад провел в Венгрии, воспоминания о детстве были неясными и туманными. Но все годы, проведенные на чужбине, сын валашского воеводы помнил об отце. Однако со временем, когда былая острота чувств схлынула и детство отступило в прошлое, отношение к человеку, давшему ему жизнь, стало меняться. Только теперь, стоя у подножья крепости-тюрьмы Влад позволил себе признать это. В первые годы жизни на чужбине он боготворил отца, считал святым, живой легендой, горячо молился за него каждую ночь, но время постепенно притупляло эмоции. По-сути, Влад не знал Дракулу, а те воспоминания, что сохранились в душе, вряд ли можно было считать объективными. Дети не могут в полной мере осознавать происходящие вокруг события, представляя мир иначе, нежели он есть на самом деле. Влад любил отца, видел в нем бесстрашного героя и не хотел слушать тех, кто рассказывал о князе страшные вещи. Но дыма без огня не бывает, и кто знает, вдруг эти истории имели под собой реальную основу? Влад слышал отвратительные рассказы отовсюду, из года в год, и хотя с негодованием отвергал их, яд сомнения исподволь разъедал душу.

Проходившие мимо люди с удивлением посматривали на неподвижно стоявшего, словно оцепеневшего юношу, а он не замечал ничего, пытаясь разобраться в собственных чувствах. «Дракула сжег четыреста мальчиков, приехавших в Валахию изучать язык. Дракула закапывал людей в землю и разводил над ними огонь. Дракула варил пленных в котлах и насаживал их на колья. Дракула сжигал и грабил церкви. Дракула казнил матерей с детьми. Деяния Дракулы превосходили зверства тиранов древности – Нерона и Диоклетиана. Дракула казнил цыгана и заставил других цыган съесть его. Дракула казнил пятьсот дворян, не знавших числа правителей Валахии. Дракула приказал распороть живот любовнице. Дракула истязал людей на точильном камне. Дракула заставлял матерей есть своих детей, а мужей – своих жен. Дракула прибил береты к головам французских послов. Дракула пригласил нищих на пир и затем вероломно сжег их…» – каждое из этих обвинений отзывалось ударом бича, и Влад даже голову сжал ладонями, пытаясь заглушить звучавшие в мозгу слова.

Неужели все это было правдой?! Из всех воспоминаний детства Влад отчетливо помнил лишь ту страшную ночь, когда арестовали отца. Дракула мог сопротивляться, но предпочел сдаться без боя, спасая жизнь своего взятого в заложники сына. Влад навсегда запомнил взгляд отца, его глаза, в которых застыли отчаянье и безысходность… Он обрек себя на адские муки ради того, чтобы Влад был жив. Он томился в темнице только потому, что пожертвовал собой ради сына. А сколько тепла и счастья было в полустертых воспоминаниях раннего детства, связанных с теми редкими минутами, когда князь уделял внимание своему сыну. Тогда Влад был счастлив! Счастлив! Неужели счастье ему дарил человек, «о котором никто никогда не сказал ни одного доброго слова», великий изверг, прославившийся изобретением изощренных пыток и казней?!

Наваждение прошло, и теперь Влад испытывал жгучий стыд, – как он мог хотя бы на миг поверить клеветникам, как посмел предать память своего отца…

Память…

Жгучая волна захлестнула душу. Влад думал о своем отце в прошедшем времени, словно тот был давно мертв. Но Влад Дракула жил! Сын смирился с отсутствием отца, словно тот умер, в то время как он находился где-то поблизости, быть может, в той самой башне Соломона, на которую смотрел сейчас Влад. Если бы он мог увидеть отца, поговорить с ним, посмотреть в глаза, то вопросы и сомнения исчезли бы, предательские, нехорошие мысли больше не посещали бы его. Если бы…

Прекрасный юноша с широкими плечами и завораживающим взглядом темно-зеленых глаз смотрел на высокую стену тюрьмы, разделявшей мир на две реальности. Он пытался понять, представить, что же происходило там, за этой гранью? Что скрывалось за непреодолимой стеной, разделявшей свободу и ад заточения?

Венгрия, темница, безвременье

Огромные, красивые неземной красотой глаза смотрели на клочок голубого неба, сиявший за прутьями решетки. В глазах отражались мудрость и спокойствие. Там, за стеной бурлил страстями обычный мир с его радостями и бедами, там была жизнь, но узник отчетливо понимал – обратной дороги в мир живых для него нет. Еще недавно сознание того, что не высшие силы, не стихия, а всего лишь воля человека, вычеркнула его из жизни, сознание того, что до свободы всего несколько шагов, которые невозможно преодолеть, доводила до исступления, но вместе с болезнью пришло и спокойствие. Теперь происходившее за стеной уже не тревожило его.

Болезнь подкралась незаметно, исподволь воруя силы. Все долгие годы своего заключения Дракула, желая сохранить силу, тренировался, поддерживая в форме свое крепкое от природы тело. Он не смирился, он хотел вопреки всему остаться самим собой – тем Владом Воеводой, чье имя наводило ужас на врагов, и кого боготворили простые люди. Силы требовались и для побега, ведь уцелеть, не сойти с ума в темнице можно было только живя надеждой на свободу. Не уповая на милость врагов, свободу узник мог завоевать лишь собственными силами, обхитрив тюремщиков и преодолев преграды, стоявшие на пути. И как бы ни были суровы наказания, которым он подвергался после каждой попытки побега, Дракула фанатично продолжал разрабатывать все новые планы освобождения.

Так проходили годы, но даже закаленный человек с железным здоровьем не мог до бесконечности выносить голод, холод и сырость темницы. Когда пришло понимание того, что болезнь неизлечима, в душе воцарилось спокойствие. Теперь Влад знал – ему суждено умереть в заточении, однако эта мысль больше не страшила. Он всегда хотел умереть достойно, мечтал о смерти в бою, но понял, что даже будучи униженным, беспомощным, безраздельно находящимся во власти врагов, можно с достоинством уйти из жизни. Свобода жила в душе, и ни пытки, ни физические лишения не могли сделать из свободного человека раба. Тюремщики были не властны над ним и смешны в своих усилиях превратить его огромный, напоенный волей мир в закрытую на замок клетку. Что могли сделать с ним эти жалкие, состоящие на службе людишки, если дух его был свободен, а тело в любой момент могло вырваться из оков по милости смерти?

Оставалось только немного подождать… А прежде – подвести итоги… Ни один самый строгий судья не смог бы столь тщательно разобрать его поступки, но князь судил себя сам, без снисхождения рассматривая каждое свое деяние, вспоминая каждого, кого убил или обрек на смерть. Власть заставляла человека быть жестоким и лицемерным, и теперь Влад вспоминал все случаи, когда он шел против совести, лгал, нарушал клятвы, предавал.

Да, он был небезгрешен, но, воскресив в памяти все прожитые годы, князь Валахии Влад Дракула мог сказать твердо: он правильно прожил свою жизнь. Какие бы испытания не подбрасывала судьба, Влад оставался верен себе в главном – он защищал свою землю, свой народ и свою веру. А в борьбе не существовало правил, и все средства были хороши, лишь бы они вели к победе. Даже если бы случилось чудо, и ему выпал шанс заново прожить жизнь, князь снова прошел бы весь путь, жертвуя собой и принося в жертву других. Он жалел лишь о том, что не додал свою любовь тем, кого любил сильнее всего…

Преодолев слабость, узник поднялся со своего жесткого ложа, приблизившись к маленькому, расположенному над головой окошку, опустился на колени. Привычно звякнули цепи, тяжесть которых сделалась в последнее время почти нестерпимой. Влад молился за упокой всех, кого он любил. Его глаза были устремлены к синему небу, а губы шептали дорогие имена:

– Мирча, отец, мать, Анна, Богдан, Лидия…

А потом он молил Господа о здравии живых, о своем сыне Владе, о Раду, которого он давно простил, считая, что брат сделался жертвой обстоятельств, и даже о Штефане, предавшем его… Все были грешны в этом мире, и никто не имел права судить другого. Только себя.

Но силы были на исходе, закончив молитву, узник вновь лег. Его лицо было спокойно, глаза по-прежнему устремлены к далекому синему небу. Влад ждал, когда за ним придет смерть, ведь смерть была его освобождением…

Молдова, княжеский дворец в Сучаве

Светлые локоны рассыпались по плечу, соблазнительная грудь плавно колыхалась в такт дыханию… Блондинка была юна, красива и доступна, но князь Молдовы Штефан не смотрел на прелести лежавшей подле него аппетитной красавицы. Девица спала, устав после бурной ночи, а князь так и не сомкнул глаз до рассвета. Возможно, во всем была виновата погода – ненастный день и сырость заставляли ныть незалеченную рану, и эта боль причиняла Штефану большие муки, нежели просто физические страдания. На то имелись свои причины…

За окном накрапывал мелкий дождичек. Сырое утро сырого дня наполняло душу тоской. Штефан знал – стоит ему выглянуть в окно, он увидит большой укрепленный город, которым стала Сучава за время его правления. Сердце князя должна была переполнять гордость за свои деяния, но вместо этого тупая боль в ноге напоминала о неискупимом грехе, опрометчиво взятом на свою душу.

Лежа рядом с разоспавшейся блондинкой, Штефан вспоминал о том далеком дне лета 1462 года, когда получил рану, приносившую ему страдания и по сей день. Огненный вихрь пронесся по Валахии, обращая ее в выжженную, усеянную трупами землю. Влад Дракула вступил в отчаянную схватку с Османской империей, исход которой не вызывал сомнений еще до ее начала. Валахия была обречена, был обречен ее князь, и такая же участь ждала каждого, кто стал бы на его сторону. В те годы Штефан был молод, но уже познал в полной мере тяжесть власти и научился подчинять свои эмоции разуму.

Безусловно, Влад являлся его лучшим другом, он спас ему жизнь, и вроде бы Штефану надлежало, не раздумывая, броситься на помощь тому, кого величал братом, но… Правитель Молдовы считал себя дальновидным политиком, гордился своим умением находить выгоду из противостояния могущественных врагов. Он мастерски лавировал между ними, вступал в мнимые союзы, однако на самом деле отстаивал интересы только собственного княжества. К 1462 году армия Молдовы была еще недостаточно сильной, а недовольство бояр делало власть князя шаткой. Выступив на стороне Дракулы, Штефан подверг бы себя удару со стороны османов и был бы сметен в этой неравной борьбе. Однако султан, чья победа была несомненна, все же не хотел вести войну на два фронта, а, следовательно, Штефан мог вступить с ним в переговоры и назвать цену своего нейтралитета. Например, вернуть себе Килию… Это был ключ к Дунаю, позволявший контролировать великую реку и собирать большую прибыль, поскольку Килия находилась на пересечении торговых путей. За крепость сражались многие – и турки, и венгры, но Штефан считал, что она принадлежит Молдове, и, как князь, должен был сделать все, чтобы она вновь вернулась законному владельцу. А в то роковое лето Килия находилась в валашско-венгерском подчинении, и захватить ее без помощи третьей стороны не представлялось возможным. В силу этих обстоятельств молдавскому воеводе и пришлось вступить во временный военный союз с неверными, направленный против Валахии.

Короткая военная кампания обернулась для Штефана катастрофой. Он намеревался быстро захватить Килию, одновременно атакованную турками со стороны Дуная, но гарнизон крепости не собирался сдаваться. Во время одной из атак Штефан был серьезно ранен в ногу и вынужден был прекратить боевые действия.

С той поры прошло почти восемь лет. Несмотря на старания лекарей, рана князя не заживала, болела почти постоянно, а особенно в такую дурную, тяжелую погоду, как сегодня. И всякий раз боль переносила Штефана в прошлое, и он все чаще задумывался над тем, что означала эта незаживающая, приносящая мучительную боль рана, полученная в неправедном бою.

Штефан встал с мягкого ложа. Обычно он старался маскировать увечье, но сегодня не пытался скрыть хромоты. Блондинка проснулась, однако не посмела выдавать свое пробуждение. Она видела, что князь не в духе, а потому лежала неподвижно, следя за ним из-под прикрытых ресниц. Тяжелой походкой воевода Молдовы подошел к окну, долго смотрел на серое небо и черные скелеты деревьев. Но он не замечал унылый пейзаж, полностью поглощенный тревожными раздумьями. То, что происходило теперь, было прямым следствием событий восьмилетней давности и не могло не вызывать серьезных опасений.

Вступая в сговор с Портой, Штефан надеялся на то, что пришедший к власти в Валахии Раду окажется тем человеком, с которым он сумеет найти общий язык. Кровное родство нельзя было сбрасывать со счетов, к тому же Штефан полагал, что человек, однажды покорившийся султану, имеет слабую волю и вновь может подчиниться кому-то еще. Такой несамостоятельный правитель стал бы намного предпочтительнее жесткого, импульсивного, обладавшего несгибаемой волей Дракулы, рвавшегося к великим целям, но при этом не смотревшего себе под ноги. По большому счету князь Валахии представлял серьезную угрозу для соседней Молдовы. Штефан не строил иллюзий, прекрасно понимая, что власть не смогут на равных поделить между собой ни братья, ни лучшие друзья, и в итоге она все равно достанется кому-то одному. А Влад был сильнее Штефана, превосходя его и храбростью, и талантом военачальника. В такой ситуации ставку следовало делать на слабого и послушного союзника, коим представлялся Раду Красивый. Но Штефан ошибся в отношении своего двоюродного брата, явно недооценив его.

Возглавив Валахию, Раду тотчас же начал нападать на соседа, и с той поры стычки на границе Молдовы практически не затухали. Штефан прекрасно понимал, что ставленник Порты не ограничится мелкими вылазками и рано или поздно начнет полномасштабную войну, втянув в нее и войска султана. А для Молдовы сейчас это было абсолютно неприемлемо – еще один враг – подобные саранче орды волжских татар неумолимо надвигался на княжество. В такой ситуации необходимы были надежные тылы, но вместо этого Молдова оказалась зажатой между двух огней. Князь понимал, что должен как можно скорее сместить Раду Красивого и поставить на его место своего человека, тем самым получив контроль над Валахией. Такая военная операция могла привести к резкому обострению отношений с Османской империей, но иного выхода просто не существовало.

Немного постояв у окна, Штефан стряхнул задумчивость, расправил плечи. Впереди его ждал долгий день, полный забот и проблем, каждая из которых требовала неотложного решения. Проходя мимо иконостаса, князь замедлил шаг – ему показалось, что Спаситель смотрит на него с укоризной. Перекрестившись, Штефан поправил фитилек лампады:

– Господи, все, что я делал, я делал во благо своей земли. Я пошел на предательство только ради сохранения мира и усиления Молдовы. В этом мой долг, как князя, из-за этого я предал своего друга. Неужели, все, что происходит сейчас – наказание за мои грехи?

Тяжело ступая на больную ногу, Штефан вышел из комнаты. Притворявшаяся до сего момента спящей блондинка, вскочила и начала спешно одеваться, жалея о том, что слышала фразу, явно не предназначавшуюся для ее ушей.

Венгрия, Вишеградский дворец

– Два монаха-бернардинца мечтали поскорее войти в царствие небесное, и Дракула, конечно же, предоставил им эту возможность… – Томаш Бакоц сделал паузу, добиваясь нужного эффекта, а затем с улыбкой добавил, – посадив обоих слуг Господних на кол.

– Да, довольно забавная история.

– Ты еще не слышал ее финала, господин Панноний.

– Я знаю этот анекдот. Оставшись без хозяев, осел, принадлежавший монахам, начал громко реветь, после чего Дракула распорядился посадить на кол и злосчастное животное.

– Дикие нравы варварских мест! Скажи, твоя милость, а как ты, поэт, оцениваешь поэму господина Бехайма?

– Мне ближе лирика, нежели политические сатиры.

– Не скромничай, господин поэт, кто при дворе не слышал твоих эпиграмм! Как говориться, не в бровь, а в глаз. Везет тем, кому Бог даровал красноречие, – они-то никогда не пропадут, всегда нужные слова подыщут. Вот и сочинение о злодеяниях одного валашского изверга тому свидетельство.

– Красноречие и многословие не одно и тоже, твоя милость, господин Бакоц. На мой взгляд, описание банальных злодейств не заслуживает поэмы в тысячу строф.

Ян Панноний[32] – моложавый высокий мужчина с худым лицом и подстриженными под кружок волосами – поспешил покинуть разговорчивого собеседника, не вступая в обсуждение модной литературной новинки. Тревожные мысли, владевшие поэтом, никак не соответствовали веселью очередного праздника, устроенного королем Матьяшем. В этот ласковый вечер летний дворец в Вишеграде, поражавший своей роскошью и размерами, был ярко освещен, повсюду звучала музыка, толпились изрядно выпившие гости. Матьяш обожал, когда его называли щедрым, и старался придать пышность и блеск каждому своему действию. Официальный прием организовывался в честь венецианских послов, но дипломатический этикет был давно отброшен в сторону, и встреча превратилась в обычную развеселую пирушку. Впрочем, мнивший себя тонким ценителем искусства король не желал, чтобы мероприятие свелось лишь к празднику чревоугодия и пьянства и, как обычно, задавал тон, беседуя с гостями о возвышенном и прекрасном. «Прекрасным» являлась новая поэма Михаэля Бехайма, посвященная кровавым похождениям Дракулы Воеводы. Матьяш Корвин любил потчевать иностранных гостей историями о своем опальном вассале, оказавшемся на поверку настоящим исчадием ада. Король лично рассказывал анекдоты каждому вновь прибывшему к венгерскому двору путешественнику или послу, однако теперь, благодаря стараниям стихотворца, у короля появился еще один «весомый аргумент», ведь стихи звучали намного выразительнее прозы. Сильно захмелевший король сегодня был в ударе, с удовольствием зачитывая на память понравившиеся ему строфы, особенно финал поэмы, в котором осуждалась небывалая тирания Дракулы, в конечном счете, приведшая его к краху. Каждая цитата завершалась восторженными репликами присутствующих, восхищавшихся талантом пиита, а самое главное, – божественным даром декламации, присущим венгерскому королю.

Сиявший тысячами огней дворец отражался в спокойной глади Дуная, представляясь тем, кто находился на расстоянии от него, подобием волшебного видения. На скалистом берегу реки пахло влагой и свежей травой. Ярко светила луна. Ян приблизился к обрыву, остановился, окинув взором прекрасный, наполнявший душу щемящим восторгом пейзаж. Природа была величественна и свободна, а люди жили в своем маленьком грязном мирке, не замечая ничего вокруг. Панноний хотел остаться в одиночестве, очиститься от атмосферы пьяного угара, но его уединение оказалось недолгим. Вскоре Ян услышал за спиной знакомый голос:

– Вряд ли король будет доволен твоим отсутствием, Ян. Он хотел поговорить об организации университета в Буде…

– Ах, дядя, когда я смотрю на этих грубых людей, не имеющих никакого представления о подлинной культуре, то думаю, что в Венгрии не будет ни науки, ни образования, ни искусства.

Дядя Паннония, Янош Витез поспешно приложил палец к губам. В полутьме нельзя было разобрать выражения его лица, но в жестах сквозила настороженность. Тот, кого большинство придворных считало могущественнейшим человеком в Венгерском королевстве, вовсе не чувствовал себя спокойно.

– Идем к гостям, Ян. Не будем огорчать своим отсутствием его величество.

– Мне надоело слушать лжецов и лицемеров! Мне надоело слушать этот бред о Дракуле! В такое время…

Жесткая рука Витеза сжала плечо племянника:

– Поэма написана недурно, а главное – она понравилась нашему королю.

Янош Витез боялся. С каждым прожитым днем он чувствовал, что теряет власть, а его положение становится все более шатким и ненадежным. В такой непростой ситуации канцлер не хотел раздражать Матьяша опрометчивыми действиями и старательно демонстрировал верность монарху. К осмотрительности он призывал и своего пылкого племянника.

– Поторопимся же друг мой, его величество не любит ждать.

– Да, иду… – бросив печальный взгляд на серебрившуюся в лунном свете излучину великой реки, Панноний покорно поплелся во дворец вслед за Витезом.

Дядя с племянником провеселились всю ночь, покинув летнюю резиденцию Корвина лишь на рассвете следующего дня и почти сразу же отправившись в дорогу. Панноний возвращался в город Печ, епископом которого стал по протекции своего дядюшки еще в двадцать семь лет, а Витез ехал дальше в Белград, где его ждали какие-то важные дела, которые он старался не афишировать. Только в пути, вдали от столицы, они могли обсудить то, что волновало обоих, но о чем они не решались говорить во дворце, где даже стены имели уши.

– Когда Матьяш, придя к власти, отстранил от дел Михаила Силади, я думал, что мальчик поступил правильно. Но я забыл, что предавший одного союзника рано или поздно предаст остальных, – заговорил Витез, провожая взглядом проплывавший за окном экипажа ландшафт. – Мне довелось быть воспитателем Матьяша, я знал мальчонку с рождения, но, похоже, недооценивал его. В нем течет кровь Хуньяди, физические недуги ослабили ребенка, но не изменили. Птенец оперился, вылетел из гнезда. Матьяш сын своего отца, и этим сказано все.

– Янош Хуньяди имел много пороков, но он боролся с турками, и люди чтят его за это, как святого. А Матьяш… Находясь при дворе, я только и слышу гнусные истории про валашского князя, которого он сгноил в темнице без суда много лет назад. Такой военачальник, как Дракула, мог бы возглавить армию крестоносцев и оттеснить врага от границы, а может, даже и разгромить. Но пока все складывается совершенно иначе – глупо, нелепо, преступно! Венгрия в опасности, и все это происходит по вине короля, который не думает воевать сам и держит в темнице человека, однажды уже сумевшего испугать султана Мехмеда!

– Тише… – Витез поморщился. Разговор вроде бы не могли подслушать, но канцлер, участвовавший в незаконном аресте Дракулы, сразу занервничал. – Зачем тревожить забытые имена, Ян? Это словно духов умерших вызывать.

– Забытые имена! Если бы в шестьдесят втором «справедливый и мудрый» король пришел на помощь Дракуле, мы бы жили сейчас совсем в другом мире! Матьяш Корвин – трус! Он боится и Рим, и Константинополь, и папу, и султана! В угоду неверным он пленил валашского князя, а теперь старается выслужиться перед святым престолом и оправдать свое бездействие, устроив совершенно бесполезный поход против гуситов. Но папе нужна не иллюзия борьбы с отлученным от церкви королем Подебрадом, а реальные действия против Османской империи. Корвин избран, как борец с неверными, и сейчас те дворяне, что выбирали его, недовольны преступным бездействием своего избранника. Матьяш ведет Венгрию к катастрофе!

Как и все поэты, Ян Панноний не умел скрывать чувств, горячо и бесстрашно отстаивая свои взгляды. Витез был осторожнее, но думал так же как и его племянник. Утвердившись на троне, Матьяш постепенно вышел из-под контроля своего бывшего гувернера и избрал новый стиль руководства, решив, что король наделен абсолютной властью и что закон для него ничего не значит. Матьяш превратил канцелярии и Королевский совет в формальные органы, пассивно оформляющие его указы. В серьезных, прежде всего финансовых делах он предпочитал полагаться на собственную тайную канцелярию, а не на официальную службу делопроизводства, находившуюся под контролем совета. В большой канцелярии нередок был недобор служащих, тогда как в тайной вакансии моментально заполнялись в основном простолюдинами, от которых при необходимости несложно было избавиться. Расходы двора постоянно росли, налоги повышались, что порой приводило к бунтам, казна была пуста, хотя финансовые поступления – велики. Матьяш утверждал, будто бы тратит деньги на содержание армии, но она, как и во времена его отца занималась самообеспечением, грабя богатые земли на западе от Венгрии. Король отличался щедростью лишь по отношению к самому себе – он возводил роскошные дворцы, не жалел денег на произведения искусства и книги, наслаждался жизнью, игнорируя смертельную угрозу для страны, исходящую от Османской империи. Это привело к резкому падению популярности Матьяша в королевстве и к тому, что самые могущественные из его подданных стали открыто обвинять его в тирании.

Молчание затянулось. Тихонько поскрипывали колеса экипажа, размеренно цокали копыта. Тонкие пальцы Паннония рассеяно скользили по обложке молитвенника, повторяя рельефное очертание креста. Оба путешественника думали об одном и том же. Наконец, Витез посмотрел в лицо племянника:

– Матьяш для Венгрии хуже чумы. Я воспитывал и учил этого человека, а значит, в том, что он сейчас творит, есть и моя вина. Надо исправить ошибку.

– Исправить ошибку?

– Да. Я привел Матьяша на престол, я и должен закончить его карьеру.

1471 год

Валахия, Бухарест, княжеский дворец

Пастельные оттенки зеленого неповторимым узором расцветили горы. Молодые, только что распустившиеся листочки соседствовали с темной зеленью елей, белым кружевом на их фоне выделялись рощицы дикой черешни. Окрепшая от таянья снега река стремительно несла мутные коричневые воды по каменистому руслу. Лепестки росших вдоль берега яблонь, кружась, падали в речку, их подхватывал стремительный поток и уносил вниз по течению. Так судьба срывает со своего места людей и забрасывает их в дальние дали, откуда невозможно вернуться…

Двое мальчиков играли на берегу реки, их звонкие голоса сливались с шумом неутомимого потока. Они были счастливы. Они не знали бед и несчастий, им казалось, что впереди их ждет бесконечная счастливая жизнь.

– Раду! Иди скорее сюда… Видишь, среди камней сверкает чешуя?

– Где, Влад? Покажи мне рыбку!

– Смотри внимательнее… Нет, поздно, уплыла…

Белые лепестки падали в воду, смеялись мальчишки, но внезапно небо начало чернеть, цветы обратились в черные лоскутки пепла, а сама река постепенно наливалась кровью, становясь ярко-алой. Поток вышел из берегов, сметая все на своем пути, он подхватил двух мальчишек, унося их все дальше от родного берега.

– Раду!

– Влад!

Но их голоса заглушил рев алых волн…

Раду открыл глаза. Он чувствовал на губах солоноватый привкус слез. Ему редко являлся во сне брат, и каждый раз сновидения начинались безмятежной идиллией, а затем оборачивались кошмаром. Князь Валахии Раду Красивый лежал, уставившись в потолок, вспоминая прошлое и думая о том, как иначе могла бы сложиться его жизнь. Мог ли он отказаться от валашского престола, по праву принадлежащего старшему брату? Что было бы, если, получив свободу, он не остался в Турции, а вместе с Владом уехал на родину? А как бы поступил он, Раду, если бы в 1462 году ему удалось захватить в плен брата? Ответа не было. Точнее, Раду избегал его, опасаясь заглядывать в бездну, разверзшуюся в душе.

«А вот Влад пощадил бы меня, попади я в его руки, – неожиданно понял Раду, представив большие печальные глаза брата. – Он взял бы с меня слово и отпустил на все четыре стороны. Он великодушен и умеет прощать. Потому – он в тюрьме, а я на престоле. Каждый сражается за своего Бога, из-за этого гибнут тысячи и кровь течет рекой, но никто не спрашивает, есть ли вообще Всевышний? Наверное, есть, но ему нет никакого дела до жалких червей, копошащихся в кровавой грязи».

Новый день начался. Поднявшись с постели, князь подошел к окну, рассматривая пробуждающийся город. Большую часть времени Раду проводил в Бухаресте, как теперь все чаще называли новую крепость на Дымбовице. Судьба смеялась над людьми, – Влад заложил цитадель, стремясь обеспечить тылы для войны за Дунаем, а Раду понравилась крепость из-за того, что она располагалась поблизости от границы Османской империи. К тому же новый князь Валахии не хотел лишний раз посещать Тырговиште. Хотя жуткие следы «братской встречи» были давным-давно уничтожены, всякий раз, подъезжая к столице, Раду как наяву видел тысячи насаженных на колья трупов и ощущал смрад, поднимавшийся над мертвым городом.

С Бухарестом все сложилось иначе – это был новый город, пока не успевший обзавестись своими тайнами и проклятиями. Раду, как и Влад, любил это место и не жалел денег на его благоустройство. Оба сына Дракула связывали с этим городом надежды на лучшее будущее, но каждый видел его по-своему…

Новая война была не за горами. Раду методично, почти каждый год атаковал соседнюю Молдову, пытаясь сбросить с престола Штефана. Валашский князь не только выполнял волю султана – он надеялся, что, захватив Молдову и объединив ее с Валахией, получит большие возможности для маневров, станет сильнее. Раду не хотел быть игрушкой в чужих руках, но понимал, что пока не может обходиться без помощи Османской империи.

А Бухарест уже проснулся, нежные лучи утреннего солнца озарили берега Дымбовицы, и это утро было напоено благодатью и светлым покоем…

1473 год

Ватикан

Даже сонный покой библиотеки не мог унять бушевавший в душе гнев. Человек, которого называли наместником Бога на Земле, сознавал свое бессилие, и это доводило его до исступления. Как пышно и торжественно был обставлен поход против османов, начавшийся прошлой весной! Его святейшество лично отпустил грехи всем участникам богоугодного дела, все верили в скорейшую победу и не сомневались в успехе. А недавно участники кампании, возглавлявшейся кардиналом Неаполитанским, вернулись в Рим… С собой они привезли военные трофеи – двадцать пять пленных турков и двенадцать верблюдов. Встреча была настоящим «триумфом» – военную добычу провели по улицам Вечного города, вызвав восторг у многочисленных зевак. От этих воспоминаний лицо Сикста IV исказила гримаса гнева, и не в силах больше сдерживаться, он саданул кулаком по отделанному флорентийской мозаикой бюро.

Взошедший на святой престол в 1471 году Сикст IV очень хорошо понимал степень угрозы, нависшей над самым сердцем христианского мира – Римом. Покоритель Константинополя Мехмед II тешил себя надеждой поставить на колени и Рим, тем самым покончив с христианством, и похоже, в мире не существовало силы, способной нарушить планы завоевателя. Дело было даже не в могуществе «непобедимой» армии, которая не раз была бита князьками из трансильванской глуши, а в слабости христиан. В поражении всегда виноват проигравший, тот, кто сильнее, просто идет вперед, сметая на пути все преграды, а слабый отступает, сдавая позицию за позицией. Между тем ситуация в Европе складывалась так, что христианские правители были озабочены исключительно собственными проблемами, и никто не желал замечать нависшую над всеми смертельную опасность.

Здесь, в Ватикане, никогда, ничего не менялось. Новый понтифик вступал в покои старого, едва остывало ложе, ставшее смертным одром его предшественника, и вновь продолжал жить среди интриг и заговоров, словно в золотой клетке. Но Сикст пришел сюда не ради того, чтобы погрязнуть в болоте пороков и лжи! Он видел свою священную миссию в укреплении власти церкви, пошатнувшейся в последнее время, в борьбе с ересями, а самое главное – с угрозой, идущей с востока.

Папа с неприязнью посмотрел на дубовые полки, уставленные фолиантами в дорогих переплетах. В Ватикане было много книг, пожалуй, слишком много. Глядя на это собрание мудрости, Сикст поморщился, вспоминая своих предшественников. Павел II прославился своей склонностью к шумным праздникам, устраиваемых на потеху простолюдинам, сопровождаемых еврейскими бегами и прочими развлечениями, а его предшественник – Пий II был известен своим красноречием и страстью к стихосложению, что вовсе было недопустимо для главы церкви. Правда, и Пий, и Павел на словах призывали бороться с неверными, но дальше пылких речей и исчезнувших непонятным образом крупных денежных сумм дело не пошло.

В том, какая ситуация сложилась на сегодняшний день, были виноваты слабые душой люди, забывшие о своем долге и предназначении. Сикст знал, что книги приносят один вред, их надо придавать огню, желательно вместе с авторами, знал, что не слово, а меч может укрепить величие церкви. И все же только здесь, в этом хранилище ненужных знаний он мог получить ответ на животрепещущий вопрос, полностью занимавший его мысли. В библиотеке находились архивы и личные документы предшественников Сикста, и он собирался пролистать бумаги, внеся ясность в одну темную историю, случившуюся еще во времена понтификата Пия II. В те годы Сикст IV, тогда еще кардинал Франческо дела Ровере, не располагал всей информацией о политике Ватикана, но как и все граждане Вечного города с надеждой слушал рассказы о бесстрашном князе маленькой венгерской провинции, в одиночку противостоявшем турецкой армии. Однако чуда не случилось, новоявленный герой сгинул, а в Ватикане разгорелся финансовый скандал, в конечном счете, сведший папу Пия II в могилу.

И вот теперь, спустя столько лет, новый наместник Божий вспомнил о Дракуле. Для успеха крестового похода прежде всего следовало найти человека, способного его возглавить. Сикст, в отличие от Пия, реально оценивал свои силы, понимая, что недостаточно искушен в военной науке, дабы лично вести в бой крестоносцев. Он считал, что рассчитывать на благосклонность небес можно лишь в том случае, когда каждый будет заниматься своим делом. На данный момент из всех европейских правителей только молдавский князь Штефан мог реально противостоять Османской империи, но он исповедовал православие, что было абсолютно неприемлемо для Сикста. Склонить к перемене веры независимого, находящегося у власти человека не представлялось возможным, и потому понтифик все чаще задумывался о сгинувшем изгнаннике, не побоявшемся в свое время бросить вызов султану. Но прежде чем предпринимать конкретные меры, папа хотел разобраться в том, что же на самом деле случилось в Венгрии почти десятилетие назад.

Разложив на необъятном столе ворох писем и черновиков, Сикст внимательно просматривал каждый документ, а потом откладывал в сторону, не найдя в нем ничего интересного. Время таяло вместе с воском свечей, а тайна Дракулы все так же оставалась нераскрытой… Понтифик уже успел пролистать последний том «Записок» своего предшественника, но описанный в них арест Дракулы вызвал только еще больше вопросов. Папа Пий тяготел к беллетристике, а нового главу церкви интересовали только документальные факты. Понимая, что зря тратит время, Сикст хотел захлопнуть толстый том, и тут только заметил заложенное между страниц письмо:

«, он проник глубокой ночью с частью его отрядов в турецкий лагерь до всех укреплений, и в течение целой ночи он быстро носился подобно молнии во всех направлениях и вызвал великую резню…»

В глазах римского папы вспыхнул интерес, кажется, он нашел, что искал, а именно: документальный рассказ очевидца и участника событий лета 1462 года. Прочтя донесение бывшего легата в Буде и приложенное к нему свидетельство, Сикст задумался. Что бы ни писал о Дракуле друг германского императора Пий II, без сомнения, только опальному князю было по силам уничтожить императора неверных. Выход из тупика замаячил, но сначала предстояло выяснить один простой вопрос – куда девался валашский князь, о котором ныне не говорили ни как о живом, ни как о мертвом. Дракула исчез на территории Венгрии так же бесследно, как и сорок тысяч форинтов, выделенных Ватиканом на крестовый поход 1462 года…

Впрочем, в том, что он сумеет выяснить истину, Сикст IV не сомневался. Он был сторонником жестких действий, дающих быстрые результаты. Рука потянулась к колокольчику, и вскоре папа уже отдавал нужные указания…

Венгрия, королевский дворец в Буде

Годы брали свое. Постаревшая, обрюзгшая Элизабет редко покидала внутренние покои дворца, каждое движение давалось ей с трудом, а мысли о скорой смерти стали привычными и почти не страшили. Мать короля была спокойна, сознавая, – она сделала в своей жизни все, что должна. Матьяш долго, мучительно входил в жизнь, с трудом завоевывая то, что другим давалось легко. Но теперь он стал настоящим королем – властным, сильным, умеющим сосредоточить власть в своих руках. Он научился не спрашивать советов, отдалился от былых наставников и даже ее, Элизабет, почти забыл, посещая все реже и реже. Это было обидно, но мать подавляла горечь, понимая, что самостоятельность сына должна только радовать ее. Она воспитала короля, достойного сына Яноша Хуньяди, исполнив свой долг на Земле.

В покоях Элизабет Силади было спокойно и сонно. Окружавшие старуху девушки вышивали, одна тихо перебирала струны лютни. Сидевшая у окна Элизабет смотрела на разукрашенное алыми полосами вечернее небо и думала о закате жизни.

Дверь распахнулась со стуком. Девушки поспешно покинули комнату, оставив свою госпожу наедине с королем. Одного только чуткого материнского взгляда было достаточно, чтобы понять – Матьяш напуган, расстроен и не знает, как ему быть. Умиротворение мгновенно исчезло, но вместо него Элизабет почувствовала прилив сил, понимая, что вновь нужна сыну.

– Черт бы побрал Ватикан и всех пап оптом и в розницу! – без лишних предисловий сформулировал свою мысль король и обхватил ладонями растрепанную голову. – Надоело! Они со света решили меня свести!

– Новый папа требует возобновления крестовых походов? – отекшее лицо Элизабет оставалось невозмутимым.

– Хуже! Все намного хуже! Он интересуется судьбой Дракулы, обстоятельствами его ареста!

– Весть не очень хорошая, но ее нельзя назвать ужасающей.

– Это катастрофа! – Матьяш плюхнулся на резную скамейку и замолчал, уставившись в одну точку.

Небо за окном стремительно темнело, комната погружалась во мрак. Настало время зажечь свечи, но Элизабет не торопилась, наблюдая за последними лучами солнца, золотившими края темных туч. Над ее сыном сгущались неприятности. Конечно, Ватикан ничего не мог сделать с венгерским королем. Матьяша не любили в Европе, считали выскочкой, но с ним приходилось считаться – богатство и военная сила были важными аргументами в «дружбе».

– У Сикста IV слова не расходятся с делами! – снова заговорил король. – Он железной рукой взялся наводить порядок, и только Богу известно, чем все это для нас обернется!

Матьяш сам хотел верить, что боится именно Сикста, но в глубине души знал – причина страха кроется в ином. Давний кошмар, который он пытался забыть, вернулся, и король вновь представлял окровавленное лицо и пронзительный взгляд огромных зеленых глаз, доводивший его до панического ужаса. Тот, кто был предан, раздавлен, забыт, пришел по его душу, требуя расплаты за старые грехи. Долгие годы Матьяш с маниакальной настойчивостью пытался доказать всем и каждому, что валашский князь – настоящее исчадие ада, и его арест является одним из справедливейших деяний венгерского короля. А теперь Дракула должен был выйти на свободу. И почему только Матьяш не убил пленника раньше, когда его судьбой еще не заинтересовался Ватикан?

– Как же быть?! Опять всплывет вопрос о деньгах, полученных на проведение злосчастного похода, о том, как я их использовал. А если Сикст отлучит меня от церкви? Если он начнет копать глубже, всплывет такое… Вдруг он пронюхает о моем тайном сговоре с султаном Мехмедом? Что со мной сделают?!

– Да уж верно не обезглавят! Успокойся, Матьяш. Тех, у кого есть сила, не судят. Правосудие настигает беспомощных и слабых неудачников. Ты король, у тебя богатая страна и сильная армия. Любые обвинения в такой ситуации ничего не стоят, они смехотворны.

– Я боюсь.

– Напрасно. Нельзя проявлять слабость. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Особенно если знаешь, что не прав. В таком случае надо с утроенной энергией доказывать собственную правоту.

– Папа настаивает на новом расследовании.

– Я всегда учила тебя – никогда не останавливаться, настаивай на своем, иди напролом. Только так можно победить. Мы посадили Дракулу, как опасного злодея, который убивал наших подданных. Молва о его злодеяниях благополучно курсирует по Европе. Продолжай в том же духе… – Элизабет задумалась, сжала синеватые губы. – В доказательство своей правоты сообщи понтифику, что даже в тюрьме названый злодей не оставляет своих кровавых привычек. Например, он издевается над крысами, насаживая их на палочки и вспоминая при том о днях своего могущества, когда он так же насаживал на колья ни в чем не повинных людей и пировал, наслаждаясь их мучениями.

Свет в комнате так и не зажгли. Черный силуэт обрюзгшей женщины выделялся на фоне темнеющего неба. Отличавшейся большой впечатлительностью Матьяш взирал на нее с необъяснимым ужасом. Он словно вернулся в детство, стал тем хилым болезненным мальчиком, про которого втихаря поговаривали, будто он не жилец. В то время Матьяш боялся даже собственной тени.

– Новому папе плевать на злодеяния Дракулы. Он не стихотворец Пий, ему противны игры в гуманизм, – преодолев детские страхи, заставил себя заговорить король. – Он не считает массовые казни злодеянием, а напротив, видит в них проявление силы и власти.

Элизабет задумалась. Больше всего ее тревожило отношение к этой истории самого Матьяша. Он слишком нервничал, принимал все близко к сердцу, что делало его уязвимым.

– Не отступай и продолжай настаивать на своем, а я подумаю над запасными вариантами. Если папа решит провести расследование, мы сумеем доказать, что действовали правильно… или заблуждались. Тот, кто сам, первым признает свою вину, не может быть наказан, ведь он уже раскаялся в содеянном. В любом случае следует тянуть время. Пусть расследование займет долгие месяцы, если не годы, ведь это крайне важная проблема, и прежде чем принимать решение и наказывать виновных, надо во всем детально разобраться. Кстати, насчет виновных: вспомни, все началось с того, что тебе, сын мой, передали документ, повествующий о зверствах Дракулы. Ты поверил ему, столь убедительно все было изложено. Такое случается… Его ведь написал некий монах брат Яков?

– Да.

– Надеюсь, никто не знает, в какой святой обители он живет, и его скромное имя никому ничего не говорит.

– Как же! Этот рифмоплет Бехайм умудрился написать в своей поэмке, что о Дракуле ему рассказал именно брат Яков! И я даже предположить не могу, о чем еще болтали эти недоумки!

– Печальная неосмотрительность. Если начнут распутывать клубок, неизвестно, куда приведет ниточка. Впрочем, люди смертны, с ними всякое случается, причем совершенно неожиданно. На все воля Господня. Ступай, Матьяш. Я верю, что все будет хорошо. Я никому не дам в обиду своего сына.

Матьяш ушел. А Элизабет еще долго сидела у темного окна, строя планы и думая о том, что слишком рано приготовилась прощаться с жизнью. Смерть могла подождать – Матьяш все так же как и прежде нуждался в помощи и защите своей матери.

Бавария, Зульцбах

Безлунная ночь издревле оставалась сообщницей преступников, творивших во мраке темные дела. Трудно было пробираться по узким улочкам Зульцбаха, на которые не падало ни одного лучика света, и ориентироваться только по силуэтам высоких крыш домов, но кравшийся по переулку человек хорошо знал свое дело. Из темноты возникли очертания большого трехэтажного дома. Скрывавшийся во тьме незнакомец внимательно осмотрел его, беззвучно поднялся на крыльцо, словно слепец ощупал ладонью дверь, обнаружил замочную скважину, но вдруг замер, услышав приближающиеся голоса.

В такую пору добропорядочные обитатели городка сладко спали под пуховыми перинами в своих домах, однако подвыпившие гуляки, похоже, не замечали, какое время на дворе. Веселые реплики неожиданно сменились бранью, несколько возвращавшихся из трактира человек остановились напротив трехэтажного дома, начав энергично выяснять отношения между собой. Они не видели прижавшегося к стене незнакомца, но тот очень внимательно наблюдал за ними. Понимая, что не сможет незамеченным проникнуть в дом, он неслышно, словно тень, скользнул вдоль фасада и растворился в непроницаемом мраке спящих улиц.

Вскоре в Зульцбах вернулась тишина, которая царила до той поры, пока ее не нарушил щебет приветствующих рассвет птиц. И вот уже лучи солнца коснулись черепицы крыш прижавшихся друг к другу домиков, а гордые петухи возвестили о начале нового дня…

Михаэль Бехайм любил хорошую жизнь и умел наслаждаться каждой ее минутой. Это солнечное светлое утро сулило ему прекрасный день, где все события шли по раз и навсегда определенному плану. Плотно позавтракав и одарив циничным комплиментом служанку, преуспевающий стихотворец вышел из дому. Он намеревался совершить привычную ежедневную прогулку, посетив небольшую живописную рощу на краю городка.

Пробуждение природы и безмятежный покой навевали поэтическое вдохновение, и в голове пиита даже возникло изящное четверостишие, коее вполне могло украсить его очередную поэму. Впрочем, платили Бехайму деньги не за описание красот природы, а за жесткие сатиры на злобу дня. Исполняя волю сильных мира сего, он получал неплохие деньги, и такое положение дел вполне устраивало стихотворца. Должность старосты в родном Зульцбахе приносила Бехайму недурные доходы, но гонорары за поэмы существенно скрашивали жизнь.

В роще было тихо. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь молодую листву, придавали пейзажу необычный зеленовато-золотистый оттенок. Пели на все голоса потерявшие голову от любви птицы. Поскрипывал под ногами песок тропинки. Внезапно Бехайм резко остановился, почувствовав тревогу. В какой-то момент стихотворцу показалось, будто за ним следят. Рука сама собой потянулась к поясу, с болтавшимся на нем кошельком. Вокруг никого не было, однако природа уже не казалась такой безмятежной, тая в себе скрытую угрозу. Бехайм начал озираться по сторонам, но все же упустил момент, когда из-за кустов выскочил какой-то оборванец и с сакраментальным:

– Жизнь или кошелек! – преградил ему дорогу.

Перепуганному стихотворцу было дорого и то, и другое, но все же благоразумие возобладало над корыстью, и он дрожащей рукой протянул грабителю кошелек:

– Пожалуйста, берите все, только не убивайте меня! Умоляю!

Грабитель резко потянул на себя протянутую руку, одновременно вонзая в грудь Бехайма длинный, блестевший в лучах утреннего солнца нож. Стихотворец медленно опустился на колени, из уголка его рта потекла струйка крови. Нанесенный уверенной рукой удар был смертелен, но убийца еще раз вонзил нож в грудь жертвы. Затем, небрежно сунул за пояс кошелек, даже не посмотрев, как велика оказалась его добыча.

Бехайм был еще жив, но жизнь оставляла его вместе с вытекавшей на молодую траву кровью. Убийца выдернул из раны нож, вытер лезвие, спрятал его за голенищем сапога. Мутнеющие глаза Бехайма следили за каждым его действием, впрочем, мозг придворного пиита уже почти не сознавал происходящего. И, конечно же, Бехайму не дано было знать, что на клинке, пронзившем его грудь, запеклась и кровь брата Якова, расставшегося с жизнью три дня назад. Убийца сбросил зарезанного монаха в расселину между скал, и никто так и не обнаружил его тела. Неприметный служитель церкви исчез без следа, словно растворился в воздухе, а затем в уютной роще на краю Зульц-баха оборвалась жизнь последнего свидетеля того, как возник донос на князя Валахии Влада Дракулу. Теперь, в случае проведения инициированного Ватиканом расследования, никто бы не смог сказать, откуда взялись анонимные рукописи, легшие в основу доноса, а затем и многочисленных германских повестей, создавших образ «великого изверга».

В роще было тихо. Солнечные лучи пробивались сквозь молодую листву, блестели на луже быстро сворачивавшейся крови. Пели на все голоса потерявшие голову от любви птицы…

1474 год

Венгрия, Вишеград

Звонкий смех выдавал молодость тех, кто собирался в роскошных покоях одного из королевских дворцов. Несколько очень юных девиц, чьи богатые платья и аристократическая бледность кожи свидетельствовали о знатном происхождении, занимались рукоделием, расшивая натянутую на большую раму ткань. Впрочем, работа шла небыстро, хорошеньких рукодельниц больше занимали разговоры, нежели вышивка. Болтали как всегда о том, что испокон веку занимало девушек – о скором замужестве и потенциальных женихах.

Одна из рукодельниц, чье лицо привлекало юностью и необъяснимой симпатией немного неправильных черт, вдев в иголку шелковую нить, вступила в общий разговор:

– Вы говорите об этих господах, как о достойном выборе, но мне кажется, что в своих мечтах надо желать большего. Это знатные и благородные юноши, но иногда, закрыв глаза, я вижу на своем челе королевский венец…

– Да, Елена, ты можешь об этом мечтать, ведь ты кузина короля, а нам приходиться довольствоваться тем, что есть.

– Ах, Матильда, человек должен мечтать о большой, настоящей любви. Дело не в короне – просто королями становятся достойнейшие, избранные люди, а потому союз с ними – настоящее счастье. Они великие во всем, в том числе, и в любви. Я мечтаю о своем короле, который будет любить меня больше жизни. Он увезет меня в дальнюю даль. И мы будем счастливы. Счастливы до самой смерти.

– Если быть такой разборчивой, у девушки одна дорога – в монастырь, – заметила еще одна участница беседы.

– Нет. Я верю, что меня ждут удивительная судьба и настоящая любовь.

Беседа продолжалась до тех пор, пока в коридоре не послышались тяжелые шаги и в зал не вошла сама Элизабет Силади. Девушки проворно поднялись со своих мест, склонились в глубоких поклонах. Расплывшаяся старуха с маленькими проницательными глазками внушала им страх и лишала дара речи.

– Выйдите все! Кроме тебя, – толстый палец указал на оробевшую от дурных предчувствий Елену. – Живо!

Подруги все равно бы не осмелились подслушивать под дверью, а потому упорхнули прочь, сгорая от любопытства и строя самые невероятные догадки. Ожидая Елену, девушки собрались во внутреннем саду дворца, где обычно обсуждали свои маленькие тайны. И вскоре она появилась… Распухшее от слез лицо, глаза, полные безысходного отчаянья…

– Я молила отпустить меня в монастырь, но мне не оставили выбора… – сквозь слезы проговорила она и вновь отчаянно, во весь голос зарыдала.

Матильде и Барбаре пришлось долго успокаивать подругу, отпаивая ее водой и обмахивая веерами, пока, наконец, она не смогла внятно рассказать о своем страшном горе.

– Я обречена. Меня выдают замуж за чудовище. Это конец… Я не хочу жить!

– За чудовище? – в глазах Барбары сверкнуло плохо скрываемое любопытство. – И как его зовут?

– Дракула. Я выхожу замуж за дьявола.

Гробовое молчание лучше любых слов показало реакцию подружек. Девушки оцепенели от чудовищной новости, а будущая невеста побежала прочь, желая скрыться от сочувственных взглядов и слов…

С высоты смотровой площадки была видна ширь сверкавшего на солнце Дуная и мрачные очертания стоявшей поодаль Соломоновой башни, где по слухам, томился страшный узник, прославившийся своей необъяснимой жестокостью и страстью наблюдать за мучениями других. Елена стояла у парапета, до рези в глазах, всматриваясь в зловещие контуры тюрьмы.

Леденящие кровь рассказы о томившемся в темнице великом изверге, циркулировавшие среди придворных, не могли остаться незамеченными. Девушкам не престало слушать подобные разговоры, но именно их непристойность и запрет-ность вызывали непреодолимое любопытство, и Елена, равно как и ее подруги, была прекрасно осведомлена о злодеяниях опального князя, в особенности, о том, каким жестоким и позорным казням подвергал он женщин. Еще недавно Елена слушала похожие на страшные сказки истории со смесью ужаса, брезгливости и любопытства, не представляя, что этот кошмар может стать частью ее жизни.

Элизабет Силади была непреклонна – она сообщила, что политическая ситуация вынуждает ее заключить этот брак, дабы валашский князь породнился с семьей Хуньяди-Силади. Зачем? Этого Элизабет объяснять не стала. Она просто сказала, чтобы Елена готовилась к свадьбе, и на этом их разговор закончился. Девушка не могла знать о затруднительной ситуации, в которой оказался ее венценосный кузен. Стараниями Элизабет расследование мотивов ареста Дракулы затянулось почти на год, но Ватикан проявлял все большее нетерпение, настаивая на освобождении валашского князя. Мать короля понимала, что Дракулу придется освободить в любом случае, однако сделать это следовало с наименьшим ущербом для ее обожаемого сына. И тогда у Элизабет возник новый план, который она принялась воплощать в жизнь с невиданной для ее возраста энергией и настойчивостью.

Елена не могла больше плакать. Она, не отрываясь, смотрела на башню, представляя, как где-то в темных ее глубинах сидит страшное, напоминавшее ей огромного паука существо, наслаждающееся муками людей и выдумывающее все новые и новые жестокие забавы. При дворе говорили, что прозвище «Дракула» произошло от слова дьявол, и Елена не сомневалась в правильности этого утверждения. Она не могла изменить свою судьбу. Ей оставалось только покориться злой воле старой ведьмы или… Если подняться на парапет и шагнуть вниз, ее страдания в земной жизни могли оборваться… А еще на груди Елена носила маленький кинжал, и отточенная сталь также могла разрешить все проблемы. Но за гробом грешницу ждал ад. Альтернативой же самоубийству являлась жизнь с сыном дьявола…

Девушка влезла на парапет, распрямилась, балансируя на самом краю. Внизу ходили похожие на маленьких куколок люди, над головой ослепительно сияло солнце. Елена хотела жить, она любила жизнь, и ее страшили не столько муки ада, сколько то, что она уйдет из этого наполненного солнечными лучами мира, где, вопреки всему, все же возможны любовь и счастье.

Роковой шаг так и не был сделан. Девушка спустилась с парапета, успокаивая себя тем, что, возможно, чудовищный брак не состоится, а на крайний случай у нее всегда оставался тот самый кинжал, что защитил бы ее от позора и мучений. В одном Елена не сомневалась – она никогда, ни при каких обстоятельствах не станет женой чудовища, одним из прозвищ которого было «Сажатель на кол».

Венгрия, Буда

Франческо проснулся от жажды. Пробуждение трудно было назвать приятным, – мир иллюзорных кошмаров отступил, но его место заняли жажда, головная боль и неприязнь ко всему, что окружало. Погода за окном была подстать настроению – тяжелая, гнусная, мрачная и не сулившая просвета. Жизнь явно не удалась, а в кошельке давно гулял ветер.

Поднявшись с постели, где он проспал, не раздеваясь, всю ночь, Франческо ринулся к стоявшему на столе кувшину – сосуд был пуст, как, впрочем, и другие, в беспорядке разбросанные по комнате. Вина в доме не было, это Франческо помнил отлично, но все же его взгляд обшаривал комнату в поисках божественной влаги. Тщетно. Недобрым словом помянув пречистую Деву, художник зачерпнул кружкой ледяную воду, долго и жадно пил ее, а остаток вылил себе на голову. Легче не стало, но в голове появилась определенная ясность и всплыли воспоминания о вчерашней попойке.

Ночка выдалась веселой, однако утро не сулило ничего доброго. Франческо с ненавистью окинул взглядом постылое, озаренное тоскливым серым светом жилище. Небольшое помещение, в котором жил живописец, служило ему одновременно и мастерской, где повсюду валялись краски, стояли натянутые холсты, невымытые палитры и кисти. Лица с многочисленных холстов смотрели на своего творца с укоризной.

– Черт вас всех побери! Чего уставились? Какой мне смысл тратить на вас краски, если за все я не получу и форинта! Дикая, варварская страна! Если бы у меня хватило денег уехать отсюда, то я бы давно так сделал!

Почти год назад Франческо покинул Флоренцию и направился в далекое Венгерское королевство, прослышав о щедрости короля, известного покровителя наук и искусств. Действительно, в Буде художника встретили весьма любезно, дали заказы, да только за них щедрый король, правда, пока не торопился расплачиваться. Пришлось искать заработок на стороне, но бароны и купцы также не спешили расставаться с деньгами. Зато местные девушки были страстными, да и брали недорого, а у Франческо появилось множество товарищей по несчастью, таких же художников, ювелиров, переплетчиков, скульпторов, что пытались устроить свою жизнь под крылом венценосного ворона. Случайные заработки быстро таяли в кабаках, а впереди ждала полная неизвестность.

Требовательный стук в дверь прервал нерадостные раздумья. Франческо немедленно вспомнил о своих долгах и неоплаченных счетах, начал озираться по сторонам, словно ища место, куда бы спрятаться. Впрочем, скрыться от судьбы было невозможно, и готовый к худшему художник пошел открывать дверь.

– Франческо Баттини?

– Да.

Незнакомый чиновник в сопровождении двух вооруженных стражников, стоял на пороге, внимательно рассматривая художника. А тот замер, не чувствуя под собой ног, и понимая, что все оказалось намного хуже, нежели просроченные долги. Больше всего неожиданное появление чиновника тайной канцелярии напоминало арест.

– Собирайся, господин Баттини. Возьми с собой холст, краски, все, что необходимо для твоей работы.

– Работы?!

– Ты должен написать портрет одного господина. Вознаграждение будет щедрым. Единственное условие, господин Баттини, – ты обязан держать язык за зубами и никому ни при каких обстоятельствах не рассказывать об этом заказе. Иначе мы не сможем поручиться за твою жизнь.

Сказано было прямо и по существу. Художник энергично закивал головой, выражая свое полное согласие, и начал собирать в ящик разбросанные кисти и краски. Руки его не слушались, предметы то и дело со стуком падали на пол, рассыпаясь в разные стороны.

– Поторопись, господин Баттини, время не ждет.

– Я готов.

Прежде чем понять, что происходит, художник почувствовал, как на его глазах затягивают черную повязку. Теперь он был совершенно беспомощен, а оттого еще более напуган. Стражники подхватили его под руки и повели, точнее – поволокли вниз по лестнице. Потом втолкнули в какую-то повозку, и длительное время единственными звуками, которые слышал Франческо были перестук копыт да поскрипывание колес. Всю дорогу живописец пытался утешить себя мыслью об обещанном вознаграждении, но понимал, что лучшей наградой для него стала бы жизнь и свобода.

И вновь стражники подхватили его под руки и поволокли куда-то. Каменный пол под ногами и охвативший тело холод подсказали Франческо, что он находиться в большом здании – замке или соборе. Крутые ступени под ногами, ведущие куда-то вверх, высокий порог, зацепившись о который, Франческо едва не упал… Наконец, тревожное путешествие осталось позади, один из сопровождавших художника стражников снял с его глаз повязку.

В комнате почти не было мебели, и только в кресле у полуприкрытого тяжелой портьерой окна сидел человек. Франческо понимал, что должен проявлять как можно меньше любопытства, но не мог заставить себя отвести взгляд от загадочного незнакомца – немолодого, изможденного человека с очень худым лицом воскового оттенка и лихорадочно блестевшими глазами. Оба – и узник, и художник не понимали, зачем их привели сюда и что собираются с ними делать. Ставший привычным уклад тюремной жизни был нарушен, и узник напряженно ждал, к чему приведут перемены. Казалось бы, ему следовало радоваться улучшению условий, но, напротив, милость тюремщиков внушала страх, ведь что бы ни делали палачи, все это было подчинено единой цели – сломить волю, заставить подчиниться, уничтожить. А художник отчетливо понимал, что стал участником зловещей дворцовой интриги, приоткрыл завесу над тайной, которую ему лучше было не знать.

– Тебе, господин художник, приказано написать портрет этого господина, – прояснил ситуацию чиновник.

– Да… Я готов, – охрипшим голосом откликнулся живописец. – Начинать прямо сейчас?

– Немедленно.

Привычное занятие постепенно возвращало душевное равновесие. Разумом Франческо сознавал, насколько опасна и непредсказуема его миссия, но, раскладывая инструменты, он все больше успокаивался и даже осмелился настаивать на своем:

– Здесь слишком темно. В таких условиях невозможно работать.

– Сейчас принесут свечи! – немедленно откликнулся следивший за всем происходящим чиновник.

– Осмелюсь заметить, твоя милость, что писать желательно при естественном освещении, иначе цвета на холсте будут не такими, как на самом деле.

Лицо чиновника осталось непроницаемым, он только сделал жест рукой и один из стражников, также находившихся в комнате, отодвинул плотную занавесь. Помещение сразу наполнил свет, узник, привыкший к сумраку, зажмурился, невольно подался назад, но потом, немного привыкнув к яркому освещению, стал смотреть в окно, туда, где видны были подернутые дымкой дали и остроконечные крыши домов.

– Теперь ты можешь работать?

– Да, твоя милость.

В душу Франческо снизошло спокойствие. Когда он отдавался работе, то забывал обо всем, видя перед собой лишь тот образ, что должна была увековечить его кисть. Глаза отражали сущность души и, стремясь понять человека, мастер подолгу вглядывался в них. Но сегодня взгляд его модели ускользал, сидевший в кресле мужчина просто не замечал художника, погрузившись в свои думы. Франческо мог только со стороны наблюдать за ним, представляя его сущность, но так и не заглянув в душу. Лишь годы жестоких страданий могли придать глазам такое мудрое и отрешенное выражение. Это было выстраданное спокойствие, осознание того, что все в жизни проходит, утекает сквозь пальцы и не может случиться счастливое чудо, приносящие избавление. Но нет… в огромных темно-зеленых глазах еще жила надежда. Она то вспыхивала ярким огнем, то затухала, обращалась в тоску. А еще в них таилась неуловимая насмешка… и сила… и растерянность… и надменность князя… и печаль…

Впечатлительный Франческо опустил голову. Он никогда до конца дней своих не смог бы забыть этих глаз, но так и не сумел встретиться с ними взглядом. Несколько раз глубоко вздохнув и справившись с волнением, художник продолжил изучать свою модель, стараясь создать целостный образ и не поддаваться завораживающей силе темно-зеленых очей. На изможденном, больше похожем на обтянутый кожей череп лице незнакомца лежала печать болезни. И все же его можно было бы назвать красивым, если бы… Если бы не искалеченный рот – неестественно выступающая челюсть с растянутой нижней губой.

Только теперь Франческо сообразил, что наблюдательность и потрясающая зрительная память, коими он так гордился, изменили ему на этот раз. Не надо было быть художником, чтобы заметить это увечье, но Франческо упустил из виду явный физический изъян, плененный тайной печальных глаз незнакомца. Позабыв об осторожности, Франческо хотел заговорить с ним, чтобы хотя бы узнать его имя, но бдительные стражи, все время находившиеся в комнате, пресекли эту попытку.

– Работай, работай, господин художник. Время не ждет.

Строгий голос чиновника вернул живописца на землю. Он поспешно взял в руки уголек, набрасывая на холсте черты необыкновенного лица. Глаза Франческо нарисовал очень легко, а вот с нижней частью лица пришлось повозиться – деформированная челюсть никак не хотела «ложиться» на холст, разрушая гармонию некогда совершенного лица. Наконец, сделав набросок углем, художник обвел линии жидкой охрой и принялся раскладывать на палитре нужные краски.

Работа пошла значительно быстрее, азарт охватил Франческо, но едва только на холсте возникло лицо незнакомца, работу остановили.

– Достаточно, господин Баттини. Остальное дорисуешь дома.

– Нет! Мне надо поработать над взглядом! Он должен быть устремлен на того, кто смотрит на портрет, а здесь взгляд все ускользает и ускользает. Видите? Я и сам не могу понять, куда смотрит этот господин.

– Не имеет значения. Портретное сходство очевидно. Собирай краски, господин художник, ведь тебе же не хочется здесь задержаться надолго?

Это была неприкрытая угроза, разом вернувшая Франческо к реальности. Он начал поспешно складывать кисти, стараясь больше не смотреть на человека, сидевшего у окна. И все же покидая помещение, художник обернулся, и его взгляд встретился с глазами узника – зрачки уперлись в зрачки, и Франческо ощутил обжигающий огонь. Человек, которого он рисовал, не был пассивным наблюдателем – он жил, буря чувств переполняла его душу.

Венгрия, королевский дворец в Буде

Отступив на несколько шагов, Элизабет Силади задумчиво созерцала два стоявших на мольбертах портрета. Мужчина и девушка были изображены в таком ракурсе, будто смотрели друг на друга, но все равно совершенно не походили на счастливую пару. Элизабет это не нравилось – свадебным портретам надлежало выглядеть более убедительно.

Скрипнула половица. Кто-то на цыпочках вошел в комнату. Старуха даже не обернулась – ее сын с детства обожал делать сюрпризы, эффектно появляясь там, где его не ждали, и оставался верен этой своей детской привычке по сей день.

– Как тебе «любящие голубки»? – негромко спросила Элизабет.

Матьяшу было не до иронии. Король завидовал спокойствию матери, умевшей ко всему относиться с насмешливым равнодушием – сам он просто места себе не находил, вспоминая разговор с папским посланником. Епископ сообщил, что папа Сикст IV гневается и требует ясного ответа, почему Дракула по-прежнему находился в тюрьме, хотя почти год минул с того момента, как святой престол заинтересовался судьбой венгерского пленника. Многочисленные послания из Буды, повествовавшие о зверствах заключенного, якобы насаживавшего на палочки крыс и совершавшего иные, не менее страшные «злодеяния», не производили на главу церкви должного эффекта и только вызывали раздражение. Оправдать содержание Дракулы в тюрьме, рассказывая о его жестокости, не удалось, а придуманный матерью план «примирения», сглаживавший острые углы и скрывавший противоречия, с одной стороны, казался недостаточно убедительным, а, с другой, – пугал Матьяша. Покосившись на обрюзгшую, старую и равнодушную Элизабет, игнорировавшую душевные муки собственного сына, король с раздражением произнес:

– Зря мы, матушка, потратились на эти портреты! За мои кровные деньги я теперь вынужден созерцать лицо, которое хотел бы видеть меньше всего на свете! Я против этого брака! Я против того, чтобы Дракула когда-либо вышел на свободу! Он должен сгнить в тюрьме! Я так хочу! Слышите, матушка, это моя воля! Вот только как… – король задумался, помрачнел. – Надо, чтобы папа от нас отвязался, перестал путаться под ногами.

– У понтифика хватка волкодава. Не рассчитывай на это.

– Как же мне быть?! Ни одно обвинение, выдвинутое против Дракулы, в Ватикане не считают достаточно серьезным! Еще немного и преступником начнут называть меня!

– А что, собственно, случилось?

– Как – что? – Матьяш с недоумением посмотрел на мать. Она, несмотря на возраст, никогда не жаловалась на память, но годы, похоже, давали о себе знать.

Тонкие губы Элизабет растянулись в усмешке:

– Не считай меня выжившей из ума старухой! Просто я говорю о том, что у нас никогда не было проблем с Дракулой. Да, мы действительно арестовали его, поскольку стало известно о тайной переписке Дракулы с султаном и его зверствах в Трансильвании. Мы же не знали, что это был навет саксонцев!

– Саксонцев?!

– Именно. Саксонских купцов, которые разозлились на Дракулу за указ об ограничении торговли на территории Валахии.

– Вообще-то вначале он предоставил им эту привилегию…

– Неважно! Об этом никто уже не помнит. Смотри, что получается, сын мой: саксонцы были злы на князя, а потому написали донос, в котором многократно преувеличили его злодеяния. Ты поверил им и вынужден был арестовать своего вассала, якобы совершившего столь серьезные преступления. Но со временем истина восторжествовала, и стало понятно, что анонимные письма – инструмент мести в руках намеревавшихся очернить Дракулу заговорщиков. На это потребовалось много времени, но тут нет ничьей вины – путь к истине долог и тернист. Поняв в чем дело, ты немедленно выпустил князя из тюрьмы, и теперь он как гость живет при дворе, дожидаясь того момента, когда вновь сможет послужить венгерской короне.

– Да, все это я уже слышал, – Матьяш досадливо махнул рукой, исподлобья, украдкой посмотрев на портрет человека, внушавшего ему не ослабевающий, а напротив, усиливавшийся с каждым годом страх. – План замечательный, но я не хочу… не могу освободить Дракулу! Не могу!!!

– Придется. Тянуть время нам больше не позволят, а идти на открытый конфликт с Ватиканом опасно. Итак, Дракула – наш гость, вскоре мы должны породниться с ним, что доказывает отсутствие конфликтов между нами.

– Сколько я денег потратил на то, чтобы Дракулу называли великим извергом! А теперь получается, что кузина короля выходит замуж за этого неистового злодея, за сына дьявола, в конце концов!

– Если не вкладывать деньги в слухи, они быстро затухнут. К тому же Дракуле придется принять католическую веру, тогда все его прежние грехи окажутся перечеркнутыми. Даже если он и творил дурные дела, это не имеет никакого отношения к покаявшемуся грешнику, вступившему на праведный путь. Риму это понравится.

– Дракула не отречется от своей веры. Никакие пытки его не сломят.

– Пытки – да. Но мы предложим ему свободу. Перед таким соблазном он не сможет устоять.

Элизабет вновь перевела взгляд на свадебные портреты. Она мельком взглянула на заплаканную физиономию племянницы, которой никакие ухищрения художника так и не смогли придать радостный вид, и вновь занялась созерцанием портрета будущего жениха:

– Мне кажется, наш гость слишком бедно одет. Это рубище не для парадных портретов. К тому же худоба… Он выглядит так, словно его достали из глубокого подвала, где он сидел на хлебе и воде лет десять… Могли бы хотя бы подушку под одежду подложить, чтобы он не казался таким тощим.

– Художник рисовал с натуры.

– Да, так и было задумано. Но искусство не должно слепо копировать жизнь. Глядя на этого оборванца, мало кто скажет, что ему хорошо жилось при венгерском дворе. Надо бы его «приодеть». Не стоит жалеть красной и желтой краски, пусть наряд жениха сияет золотом и драгоценностями. Жаль, что художник, начавший рисовать портрет, не сможет довершить начатое…

– А что с ним?

– Он спешно покинул страну. Но любой ремесленник сможет подрисовать дородную фигуру и красивую одежду.

Мать и сын покинули зал. В опустевшем помещении остались лишь два портрета отчаявшихся, растерянных людей…

Венгрия, Буда

Он снова не мог заснуть. Последние месяцы бессонница не мучила Влада, но с тех пор, как его перевели в другую, намного более комфортабельную камеру, он лишился покоя. Его тревожила перемена обстановки. Отсутствие цепей, к которым он привык настолько, что почти перестал замечать, нормальная постель, чистая одежда и сытная еда не радовали, а пугали.

Изменилось многое, но только дверь в камере по-прежнему была заперта, а на окне все так же чернел крест из толстых прутьев решетки.

Влада знобило. Плотнее завернувшись в одеяло, он вспоминал события, случившиеся несколько дней назад. В его жизни долгое время не происходило ничего, поэтому любые перемены воспринимались как эпохальные события. Возможность помыться, привести в порядок волосы, надеть приличную одежду больше напоминали сон, но было в этом сне нечто зловещее. А тут еще странная история с художником, начавшим писать его портрет…

Вспоминая о сеансе у живописца, Дракула тревожился все больше и больше, поскольку никак не мог понять, зачем Матьяшу потребовалось его изображение. Еще недавно узник четко видел свою судьбу и смирился с ней. Он знал, что умрет в тюрьме, и это перестало страшить его. Вместе с обреченностью пришло спокойствие, – Влад ничего не хотел, ни к чему не стремился, он ждал смерть, веря, что она дарует освобождение. Казалось, ничто не могло поколебать это выстраданное спокойствие обреченного, но все переменилось в один миг, когда в душе вновь затеплилась надежда. А с ней и страх, тревога, смятение – те чувства, с которыми, казалось, было покончено навсегда. Вера в то, что он сможет выйти на свободу, одновременно давала силы и лишала их. Но вдруг все это было только частью хитроумного плана Матьяша, и вместо свободы его ждали новые изощренные издевательства? Озноб становился сильнее – нервное напряжение возрастало, заставляя тело дрожать крупной дрожью. Влад лежал неподвижно, глядя в стену, а душу его сжигал огонь, и хотелось только одного, – чтобы скорее пришла ясность, чтобы он знал, что ждет впереди.

Скрежет ключа…

Утро пришло незаметно, а с ним и сама судьба. Дракула пристально всматривался в лица тюремщиков, пытаясь угадать приговор, но они были равнодушны. Вновь заковав в цепи, узника вывели во внутренний двор крепости. Свет солнца ослеплял, лишая возможности ориентироваться. Влад остановился, почувствовав сильное головокружение, но его подхватили под локти и поволокли к крытой повозке.

И вновь, как когда-то бесконечно давно – словно в другой жизни – клочок голубого неба, цокот копыт, трясущаяся на ухабах повозка… Впечатлений было слишком много, они отнимали последние силы, но узник кожей ощущал ласковый свет солнца, касавшийся его лица, и чувствовал счастье. Недолго… Когда он все же сумел справиться с эмоциями, немного привыкнув к перемене обстановки, то вновь начал задавать себе главный вопрос, волновавший все последние дни. Куда его везут? На казнь? Или для того, чтобы дать свободу?

Дракула не представлял, где он томился долгие годы своего заточения и мог только догадываться, куда доставили его теперь. Несмотря на то, что он едва держался на ногах, князь распрямился, расправил плечи, – скорее всего, впереди ждал суд, и ему не хотелось представать перед судьями жалким и сломленным.

Тайная лесенка, скрытая от взоров любопытных, вела во внутренние покои дворца. Стража осталась за дверью, втолкнув узника в небольшую, переливавшуюся всеми цветами радуги комнату, и Влад, оставшийся в сопровождении постаревшего Томаша Бакоца и еще одного неизвестного ему господина, не сразу заметил того, кто восседал в убранном шелковыми подушками кресле. Это был невысокий обрюзгший человек неопределенного возраста с болезненным лицом, обрамленным тщательно завитыми локонами. Он очень изменился, но Дракула мгновенно увидел в нем того самовлюбленного порочного мальчишку, что приходил наблюдать за пытками, того, кто обрек его на участь более страшную, чем смерть.

Первым желанием Дракулы было схватить за горло своего врага и задушить сковывавшей руки цепью, но порыв остался только порывом… Узник с трудом стоял на ногах, пошатываясь от слабости и щурясь от нестерпимо яркого света, резавшего глаза. Он не мог отомстить, но и головы так и не склонил, с вызовом посмотрев на короля. В этот момент ненависть и гнев были так сильны, что затмевали страх смерти, и князь всем своим видом демонстрировал, что от него не добиться покорности.

Король сделал вид, будто не заметил брошенный ему вызов. Не произнося ни слова, он долго рассматривал стоявшего перед ним человека. На портрете Дракула казался намного моложе – живописец привык льстить своим моделям, не замечая морщины и убирая лишние годы, а в реальной жизни Влад выглядел так, как и должен был выглядеть узник, долгие годы проведший в тюрьме. Это немного успокоило Матьяша – вряд ли такой болезненный, находившийся на грани жизни и смерти человек, мог представлять для него серьезную опасность. И все же… Гордый взгляд князя вызывал смешанный со страхом гнев. Но, как и Дракула, Матьяш смирил свои потаенные желания и заговорил с улыбкой на устах:

– Давно не виделись, господин воевода. Признаюсь, не думал, что мне доведется увидеть тебя вновь, но пути Господни неисповедимы. Однако я приказал привести тебя сюда не из любопытства, а по очень важному делу.

Дракула молчал. Он не хотел унижаться, не хотел молить о пощаде. Его огромные глаза лихорадочно блестели, а руки все сильнее сжимали сковывавшую их цепь. Король выдержал паузу, а потом наигранно улыбнулся:

– Ты стал неразговорчив. Похоже, язык проглотил. Впрочем, в твоем положении главное – уметь слушать. Недавно мне стали известны новые подробности твоего дела, и, как выяснилось, меня ввели в заблуждение твои недоброжелатели. Письма к султану оказались фальшивкой, жаль, что это удалось выяснить только теперь. Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Все можно исправить, и сейчас у тебя появился шанс выйти на свободу. Помнится, ты обещал в свое время еще моему отцу, что породнишься с нашей семьей и примешь католическую веру. С той поры много снегов растаяло. Твоя невеста тебя не дождалась, давно вышла замуж за другого, но это не беда, я подобрал тебе новую, краше прежней, – король засмеялся, но тут же резко оборвал смех. – Итак, Ладислаус Дракула, мои условия таковы – ты становишься католиком и женишься на моей кузине Елене, если же я услышу отказ, то ты вновь вернешься в темницу и сгниешь там заживо. Каков же твой ответ? Говори сейчас, я не стану ждать.

Он хотел умереть достойно, искупив страданьями все свои грехи, и с чистой совестью предстать перед Богом. Ему почти удалось это. Но слова вероломного короля разрушили его решимость. Дракула понимал, что, дав согласие, он вновь окунется в круговерть старых грехов, будет идти против совести, ради достижения суетных целей. Суета, борьба за власть, интриги… Если он станет католиком, то погубит свою бессмертную душу, обретет себя на адские муки за гробовой доской… Это так. Но стоит ли бояться возмездия на небесах, когда на земле он уже прошел через все муки ада? Больше всего Влад хотел жить, видеть небо, вдыхать аромат травы. А еще он хотел умереть на свободе, – такой была его главная, казавшаяся несбыточной, мечта. Возвращение в темницу было хуже смерти. Все эти годы он отчаянно цеплялся за жизнь, пытаясь выстоять, уцелеть, так неужели теперь он мог упустить свой единственный шанс на свободу?!

Раздумья длились всего несколько мгновений. Как и прежде он умел быстро принимать ответственные решения. Дракула поднял глаза, и хотя свет был нестерпимо ярок, посмотрел прямо в лицо королю:

– Я готов выполнить все твои условия, твое величество.

Венгрия, Буда

Чудо свершилось. Получив свободу, Дракула чувствовал себя так, будто родился заново, вернувшись в грешный и счастливый мир из преисподней. В первые дни после освобождения князь часто ловил себя на мысли, что не верит в реальность происходящего, и его новая жизнь – всего лишь затянувшийся счастливый сон. Однако и тюремные воспоминания утратили реальность, словно все это происходило с кем-то другим. Влад парил над мирами, купаясь в сияющих лучах свободы. Даже болезнь отступила, и он наслаждался почти забытым ощущением силы, вновь наполнявшей тело. Но вместе с этим пришло и ощущение скоротечности жизни, ее хрупкости и непредсказуемости. Князь торопился и старался охватить все, ничего не откладывая и не пропуская, так как знал, что для него завтра может и не наступить.

А еще он испытывал подлинное наслаждение от обычных ощущений, которые были недоступны ему долгие годы – прикосновения к коже чистой одежды, мягкости кровати, возможности свободно передвигаться в пространстве, идти, куда глядят глаза. Каждое событие воспринималось ярко, и только теперь стала понятна истинная ценность того, что люди обычно не замечают, пока обладают этим, – свободы, воздуха, солнечного тепла.

Даже переход в католическую веру и предстоящий брак с кузиной короля не могли затмить искрящуюся радость, наполнявшую душу Влада. Просыпаясь каждое утро и видя новый восход солнца, он верил, что сумеет вновь пройти весь путь и достичь той великой цели, ради которой готов был на любые испытания. Слухи о новом крестовом походе упорно циркулировали при венгерском дворе, вселяя в сердце надежду. Князь верил, что вернет себе власть и во главе армии крестоносцев войдет в святой город, освободив христианский мир от гнета османов. Он сделает это, даже будучи католиком. Слишком много бед случалось из-за разногласий в толковании Священного писания, мелочи затмевали его суть, но святой крест объединял всех христиан, указывая путь к избавлению…

Тем временем, день свадьбы приближался. Влад не видел своей суженой, но прекрасно понимал, что выбора у него нет. Какой бы не оказалась невеста, он вынужден был связать с ней свою жизнь. Старавшийся загладить «инцидент» с Дракулой Матьяш предоставил своему «любимому другу», как он вновь начал называть князя, дом в Пеште и кое-какие деньги на первое время. Идиллия была восстановлена. Возможно, в другой обстановке поведение короля повергло бы Дракулу в ярость, но сейчас он был слишком счастлив, обретя свободу, и не желал замечать очевидные унижения со стороны своего мучителя. Гнев охватил Влада лишь однажды, в день бракосочетания.

Венчание проходило в одном из соборов Буды, в присутствии самого короля Матьяша. Впрочем, вопреки обыкновению, толпа обделяла монарха вниманием – все взгляды зевак были устремлены только на Дракулу – таинственного и страшного человека, о котором судачили столько лет и которого прозванный Справедливым король неожиданно помиловал и удостоил великой чести породниться с ним. Во взглядах был страх, неприязнь и нескрываемое любопытство.

Князь все еще не видел лица своей невесты – девушка была закутана в фату и покрывала, скрывавшие не только ее лицо, но и фигуру. Когда она шла к алтарю, то несколько раз споткнулась и каждое ее движение выдавало растерянность и трепет.

Они стояли перед алтарем – два человека, не знавшие друг друга. Он испытывал к ней неприязнь, – в жилах девушки текла кровь его врага, она – панический ужас. А священник тем временем совершал таинство венчания, читал чужую, резавшую слух католическую молитву.

– Согласен ли ты, Влад Дракула, взять в жены эту женщину?

Он как наяву увидел лицо Лидии, ее темные, блестевшие от невыплаканных слез глаза. Пауза затянулась. Сотни глаз смотрели на стоявшую перед алтарем пару.

– Да, – твердо произнес он.

– Согласна ли ты, Елена Корвин, взять в мужья этого мужчину?

Закутанная в кружева фигурка вздрогнула и едва слышно прошептала:

– Да…

На лице наблюдавшего за бракосочетанием Матьяша появилась довольная улыбка. Он до самого последнего момента боялся неожиданных осложнений, но пока все шло как по маслу, и со стороны могло показаться, что между ним и Дракулой не существовало проблем. Обо всем, что происходило в Буде, быстро становилось известно в Риме, и король надеялся, что брак окончательно запутает его недоброжелателей, пытавшихся раскопать темную историю о пропавших деньгах и незаконном аресте, начавшуюся больше десяти лет назад и подошедшую к развязке только сейчас.

После завершения официальной церемонии Матьяш подошел к новоявленному супругу, тот склонился перед ним в глубоком поклоне, произнеся льстивые фразы. Король мог быть доволен, – человек, которого он панически боялся, проявлял покорность и смирение. Надолго ли? В этот миг оба подумали об одном и том же…

– Теперь мы стали родственниками, мой дорогой друг, – усмехнулся постаравшийся придать лицу безмятежное выражение король. – Надеюсь, это в полной мере компенсирует возникшие между нами недоразумения.

– Ты оказал мне величайшую честь, милостивый государь.

– Ты когда-то помог мне, а я умею быть благодарным.

Кровь ударила в голову, кулаки сжались сами собой, но Дракула согнулся в глубоком поклоне, старательно скрывая охвативший его гнев. Матьяш вновь одарил «любимого друга» улыбкой:

– Не стану больше смущать молодоженов. Голубкам, должно быть, давно хочется уединиться.

Гости поспешили разойтись, – свадьба была фарсом, и все прекрасно понимали это. После недолгих церемоний молодых супругов отвели в спальню и оставили наедине. Несколько свечей освещало комнату с высокой неуклюжей кроватью в центре помещения, коей надлежало стать их брачным ложем. Влад снял камзол, сапоги, подошел к новоиспеченной супруге – она неподвижно сидела на краешке кровати, боясь шевельнуться.

В сердце князя вспыхнула неприязнь к этой нахохлившейся девчонке – живом напоминании о его унижении, но он сдержался. Какие бы чувства Дракула не испытывал на самом деле, ему предстояло изображать любящего мужа. Он понимал: обо всем, что творилось в их спальне, непременно будет доложено королю, раздражать которого вовсе не следовало. Чем больше у человека влияния, тем больше он может себе позволить, а Владу предстояло начать восхождение по лестнице власти с первой ступеньки – брака с родственницей Матьяша. Все повторялось, круг замкнулся, и соискатель престола ныне сделал то, что должен был сделать почти двадцать лет назад, в тот роковой день, когда пытался заручиться поддержкой Яноша Хуньяди.

– Дай я посмотрю на тебя.

Елена шарахнулась назад, застыла в напряженной позе. Супруг осторожно приподнял кружево, скрывавшее ее лицо. Открытие порадовало – кузина Матьяша оказалась недурна собой и очень юна. Если бы не покрасневшие от долгих слез глаза, ее вполне можно было бы назвать хорошенькой. Разглядывая жену, князь подумал, что хоть в чем-то ему следовало быть благодарным Матьяшу. Владу не пришлось нанимать шлюх, чтобы заняться плотскими утехами, коих он был лишен так долго, – король подарил ему невинную девицу. Впрочем, в отличие от шлюх, ее трудно было назвать сговорчивой. Она буквально окаменела от страха, ожидая, когда произойдет нечто ужасное.

– Не бойся, я не сделаю ничего дурного. Почему ты так смотришь на меня?

Она не ответила, только опустила глаза, в которых слишком легко можно было прочесть ее чувства. Дракула осторожно снял фату, провел рукой по мягким волосам:

– Смирись со своей судьбой. Теперь мы вместе и должны жить как подобает жить мужу с женой, ведь наш союз угоден Богу и королю.

– Как прикажете.

– Тогда приказываю тебе раздеться!

Близость девушки возбуждала. Влад не хотел пугать ее, не хотел принуждать, он привык, что женщины сами стремились быть с ним, однако Елена стала исключением. Она покорно расшнуровывала завязки платья, но делала это с таким видом, словно шла на эшафот. Наблюдать за этим было невыносимо. Князь резко задул свечи, бросил девушку на постель, начал быстро, привычными движениями стаскивать с нее платье, сумев не запутаться в бесконечных шнурках и крючках. Если бы он не ощущал тепла ее тела, то мог бы подумать, что имеет дело с трупом.

Он раздвинул ей ноги, навалился всем телом, жалобно заскрипела неуклюжая кровать… Дракула пользовался тем, на что получил право, но физическая близость не приносила удовлетворения. На душе было мерзко. Отодвинувшись от Елены, он лежал на краю кровати и думал, что следующую ночь проведет в обществе развеселых девиц, которых всегда можно было отыскать в большом городе. Впрочем, и это были праздные мечты, – ему предстояло покорно исполнять волю Матьяша, делая все, что пожелает король. Князь снова почувствовал себя в клетке – пусть и позолоченной, но такой же крепкой, как та темница, где он пробыл долгие годы.

Подумав так, он вновь потянулся к лежавшей неподвижно супруге, понимая, что в ближайшее время ему предстоит довольствоваться только ее телом.

Венгрия, Пешт

Влад гнал коня. Известие об освобождении отца застало его в Вене, и он торопился вернуться в венгерскую столицу. Но чем ближе он подъезжал к Пешту, тем сильнее становились сомнения. Влад боялся этой встречи. Многократно в мыслях своих он представлял грядущий разговор, и всякий раз оставался недоволен собой. Еще не состоявшаяся встреча складывалась как-то не так – фальшиво, нарочито, наигранно. И все же юноша гнал скакуна, спеша исполнить заветную детскую мечту – увидеть отца и поговорить с ним.

Дом в Пеште, где обосновались молодожены, был достаточно просторным, в нем вполне мог жить знатный господин, но Владу постройка почему-то представлялась тюрьмой. Юноша спешился, передал поводья слуге и торопливо вошел в помещение. Поднимаясь по ступеням, он пытался представить, каким окажется тот, кого так хотелось увидеть, ворошил детские воспоминания и терялся в догадках.

Когда Влад шагнул в комнату, навстречу ему поднялся худой невысокий человек с лихорадочно блестевшими глазами и изуродованным ртом, частично прикрытым длинными, завитыми по моде усами. Он вовсе не походил на легендарного героя, чей полустертый образ вспоминал юноша, разве что движения у этого человека остались такими же стремительными, а осанка – гордой. Именно манера держаться напомнила Владу о прошлом, но все же стоявший перед ним человек был совсем не таким, как в детских грезах.

– Здравствуйте, отец.

– Здравствуй, сын.

Дракула пристально смотрел на Влада. В его памяти сын остался маленьким беспомощным мальчонкой, а сейчас перед ним стоял незнакомый мужчина – сильный, уверенный в себе и чужой. Внешне он был похож на самого князя в годы молодости, но это внешнее сходство только сильнее отдаляло его.

Мужчины сели за стол, пытаясь продолжить начатую беседу. Отец и сын должны были говорить друг с другом… Вот только о чем? Вряд ли они сумели бы высказать все, что накопилось за долгие годы, вряд ли смогли бы преодолеть возникшую между ними стену отчуждения…

– Простите, что не успел приехать на вашу свадьбу, отец.

– Пустое. Я рад, что мы встретились.

– Я тоже.

– Теперь мы оба католики, оба служим венгерскому королю. Будем встречаться чаще.

– Да, непременно.

Разговор то и дело прерывали долгие паузы. Слова повисали в воздухе, молчание тяготило. Дракула хотел заговорить с сыном по-славянски, но передумал, опасаясь смутить юношу, вряд ли помнившего язык, на котором они общались в детстве. Князь столько хотел сказать своему сыну, единственному любимому человеку, оставшемуся у него в этой жизни, но не мог вымолвить ни слова. В душе Дракулы жил другой образ, не имевший ничего общего с красивым молодым мужчиной, сидевшим напротив.

– Мне придется скоро уехать, – снова заговорил юноша. – Дела службы требуют моего присутствия в Вене. Я вырвался сюда на пару дней.

– Да, конечно. Рад был тебя видеть.

– Взаимно.

Это была почти неприязнь. Влад иначе представлял себе отца, и немолодой, болезненного вида человек внушал ему антипатию. Они попрощались – сухо и официально, юноша направился к двери. На пороге он резко обернулся, отец смотрел вслед, в его глазах стыла тоска.

Эту стену мог сломать только Влад. Только он мог сделать первый шаг навстречу, разбить лед непонимания и отчужденности, вернуть то, что казалось потерянным навсегда. Для этого надо было отбросить условности, позволить чувствам вырваться наружу. Влада называли сиротой, но все эти годы он думал о своем отце, верил, что они встретятся. Если теперь просто уйдет, то они останутся чужими навсегда.

– Отец, простите, я не знаю, как сказать, у меня не получается… Вы – единственный близкий мне человек… Я всегда думал о вас, любил, люблю… Горжусь… Вы для меня все, – он обнял Дракулу, едва сдерживая слезы. – Я ничего не забыл. Можете рассчитывать на меня, что бы ни случилось, я с вами, отец.

– А я думал, что потерял тебя навсегда.

Венгрия, королевский дворец в Буде

Король засиделся в библиотеке допоздна, разбирая документы и раздумывая о будущем. Донесения послов и шпионов, посвященные положению дел в румынских княжествах вполне могли вызвать злорадство, если бы происходящее не имело прямого отношения к самой Венгрии. Какими бы мотивами не руководствовался молдавский князь Штефан, поддержав в 1462 году Раду Красивого, он проиграл, подставив под удар свою страну. Начиная с 1470 года, Раду регулярно нападал на Молдову, опустошая приграничные уезды, а его двоюродный брат Штефан платил ему той же монетой, атакуя валашские земли. Эта братоубийственная междоусобица была выгодна как туркам, так и венграм, заинтересованным в ослаблении Молдовы, и до поры устраивала венгерского короля. Пользуясь тяжелой ситуацией, Матьяш и сам напал на Молдавское княжество в 1467 году, придя туда с сорокатысячной армией, но потерпел поражение и даже был серьезно ранен, что окончательно отбило у него желание лично участвовать в военных походах. Впрочем, и Штефан заплатил за победу непомерную цену, применив в войне тактику выжженной земли и опустошив собственные владения.

Молдавский князь чувствовал, что попал в тупик, и около года назад предпринял очередную попытку восстановить баланс сил и вернуть себе лояльность Валахии. Стремясь получить контроль над княжеством, он дошел до Бухареста, где и состоялось главное сражение, увенчавшееся победой молдаван. Раду бежал в Турцию, а Штефан утвердил на престоле Басараба Лайоту, одного из представителей валашского клана Данешть. Но долго торжествовать Штефану не пришлось. Раду Красивый вернулся в Валахию с подкреплением, вышвырнул с трона Лайоту, однако не остановился на этом и двинулся прямо в Молдову, нанеся удар возмездия и грабя все, что попадалось на пути.

Появление породистого, полученного в подарок от германского императора пса отвлекло от раздумий. Матьяш побаивался громадного зверя, беспрепятственно ходившего по королевским покоям, но избавиться от твари не мог, поскольку это был дар новоявленного «папаши». Пути Господни неисповедимы, а политические союзы непредсказуемы, – император Фридрих несколько лет назад усыновил Матьяша, с которым до того вел непрерывные войны, а молдавский князь ныне настойчиво просил о покровительстве Венгрии.

– Хороший песик, – холеная, унизанная перстнями рука с трепетом дотронулась до холки собаки. – Сдох бы ты поскорее, чтоб с тебя шкуру на живодерне содрали. А еще лучше – на кол тебя насадить, как того осла с монахом…

По губам короля скользнула блудливая улыбочка, – на ум сам собой пришел рассказ о недавней массовой казни, учиненной молдавским князям Штефаном. Говорили, что он посадил на кол две тысячи триста пленных румын, причем сделал это не в обычной манере, а пронзив тела через пупок.[33] Зрелище, должно быть, производило неизгладимое впечатление…

– Пошел… – Матьяш прогнал пса и потянулся за лежавшими на столе письмами. – Пошел вон!

Не надо было быть астрологом, чтобы предсказать скорую войну между Османской империей и Молдовой. Само по себе это не радовало, Матьяш не сомневался, что княжество падет и теперь уже Венгрия окажется на кровавом рубеже, разделявшем два враждебных лагеря, однако короля больше волновало другое – ответ Ватикана, пытавшегося противостоять вторжению султана.

«Крестовый поход» – эти слова звучали как гром с ясного неба, представлялся Матьяшу настоящим кошмаром. Крестовый поход… Одно время папа Сикст хотел, чтобы крестоносцев возглавил Штефан, однако потом все же предпочел принявшего католицизм Дракулу. Но для Матьяша это было абсолютно неприемлемо! Король отлично понимал, что, вернув себе власть, Дракула отплатит ему за все, отомстив за пытки и годы заточения.

Перелистывая лежавшие на столе документы, король думал, что, формально выполнив все указания папы, освободив Дракулу и заставив его перейти в католичество, он больше не несет никакой ответственности за его дальнейшую судьбу. Теперь, когда Дракула был свободен и жил как ему вздумается, с ним вполне мог произойти несчастный случай, к которому Матьяш, естественно не имел никакого отношения.

«Придется Сиксту смириться с тем, что крестовый поход возглавит православный, – думал король, сидя в тиши библиотеки. – Пусть воюет Штефан, лишь бы не трогали меня. Война не моя стихия. Но как бы ни сложилась игра, в этой партии нет места для Дракулы, и я позабочусь об этом…»

Венгрия, Пешт

Этим утром Влад Дракула чувствовал себя особенно скверно, с трудом поднялся с постели, но все же отправился в собор. Став католиком, князь вместе с супругой регулярно посещал богослужения, был всегда на виду, всем своим поведением демонстрируя лояльность венгерскому королю. Время тянулось мучительно медленно, но, наконец, месса закончилась, и прихожане неторопливым ручейком потекли к выходу из собора. Влад остался стоять перед алтарем. Огромное пространство церкви подавляло, здесь князь чувствовал себя слабым, беспомощным и все больше сомневался в правильности принятого решения. Свободы не было, ощущение того, что он является хозяином собственной судьбы, оказалось иллюзорным. И хотя руки не сковывала цепь, и вроде бы Дракула мог делать все, что пожелает, на самом деле он по-прежнему находился в цепких когтях Ворона. Пленнику короля мнилось, будто он не может дышать в чужом враждебном городе и чувствует себя здесь намного хуже, чем в темнице, где все самое худшее уже произошло и потому не надо было ждать новых бед. Влад Дракула думал, что погубил свою душу соблазном, не выдержал испытания. Если бы его вера оказалась сильна по-настоящему, он бы выбрал смерть в заточении, а не поддался бы суетному искушению свободой. Свобода существовала только в душе, а он отверг ее, отчаянно цепляясь за стремительно ускользающую жизнь. За стенами тюрьмы его не ждали… Годы заключения выбросили его из потока времени, мир вокруг изменился, стал чужим, незнакомым, к этой новой жизни приходилось заново привыкать, а Влад отчаянно тосковал по своей земле, мечтая вернуться туда, откуда начался его путь.

Смутная тревога отвлекла от раздумий. Князь вскинул голову, осматриваясь по сторонам. Собор был почти пуст. Не дождавшись супруга, Елена прошла вперед и теперь стояла возле купели со святой водой. Силуэт женщины четко вырисовывался на фоне светлого пятна открытой двери. Владу почудилось, что кто-то наблюдает за ним из темноты здания. Рука легла на рукоять меча, но ничего не происходило. Вокруг было тихо и холодно.

Распятый на кресте человек с печалью и скорбью смотрел вглубь себя. Перекрестившись, Дракула покинул собор…

За обедом Елена то и дело украдкой посматривала на мужа, поспешно опуская глаза, когда он перехватывал ее взгляд. Человек, которого называли величайшим злодеем и тираном, был с ней вежлив, спокоен и скорее доброжелателен, нежели равнодушен. Впрочем, в этих завораживающих зеленых глазах не было места любви – только печаль и спокойствие. Днем князь терпел присутствие женщины, ставшей вопреки воле обоих его женой, а ночью в постели его ласки доводили Елену до исступления, открывая ей новый, прекрасный, но запретный мир. По утрам женщина краснела от стыда, вспоминая ночные забавы, но потом ловила себя на мысли, что с нетерпением ждет наступления темноты.

Раздавшийся во дворе шум заставил встрепенуться. Дракула отодвинул тарелку, прислушался. Тюремное заключение подорвало здоровье, но в минуту опасности князь становился таким, как был раньше – стремительным, сильным, смертельно опасным для врагов. Топот одетых в тяжелые сапоги ног, бряцание оружия – все это могло означать только одно – король сменил милость на гнев, намереваясь вторично арестовать своего «любимого друга». Решение пришло молниеносно – смерть в бою была лучшим исходом и, схватив меч, Влад бросился из комнаты.

Стражники были уже на лестнице. Одного из них князь оглушил ударом кулака в челюсть и тот, перелетев через перила, грохнулся на пол, а со вторым скрестил клинки. Бой длился не больше мгновения, Дракула выбил меч из рук нападавшего, и одним ударом своего клинка снес голову. Описав в воздухе дугу, голова покатилась по ступеням, а труп, из которого фонтаном била кровь, повалился на остальных нападавших. Оттолкнув ногой тело, князь устремился вперед, намереваясь убить каждого, кто встанет на его пути, но больше храбрецов не нашлось. Толпившиеся на лестнице стражники подались назад, спеша поскорее покинуть дом.

На миг вспыхнула надежда, что он все же сумеет вырваться на свободу, бежать из этого проклятого города, где он не жил, а умирал, но во дворе толпилось много вооруженных людей, и это означало только одно – быструю достойную смерть. С окровавленным мечом в руке, князь спустился к тем, кто пришел арестовать его. Однако тут события приняли неожиданный оборот…

– Смилуйтесь, господин! – какой-то оборванец бросился ниц перед Дракулой. – Защитите меня!

– Что происходит?

– Только что твое высочество изволило зарубить господина Канижаи, начальника королевской стражи, – произнес рослый офицер, принявший на себя командование отрядом.

Дракула нахмурился, рука все крепче сжимала рукоять меча – его последнего шанса на свободу, другое имя которой было смерть. Толпившиеся во дворе стражники пока не смели приблизиться к нему, однако князь прекрасно понимал, что в случае схватки не сможет справиться со всей сворой.

– Какого черта вы делаете в моем доме?

– Мы преследовали опасного разбойника, твое высочество, он укрылся здесь и, разыскивая его, мы были вынуждены нарушить твой покой.

– Вы не имели права входить в дом без моего разрешения, – Влад приподнял клинком подбородок валявшегося у его ног оборванца. – Рассказывай, как было дело, не бойся.

– Смилуйтесь, господин, я не разбойник! Эти господа схватили меня за то, что я проворовался, но я был голоден, а у меня нет денег, чтобы купить хлеба! Они сказали, что казнят меня, если я не сделаю того, что они прикажут.

– Заткнись, свинья! Не слушай этого преступника, твое высочество!

Надменный взгляд Влада скользнул по лицу офицера, заставив его замолчать.

– И чего же они хотели?

– Чтобы я спрятался в вашем доме, господин.

– Ступай, ты свободен, – Дракула швырнул бедняку мелкую монету. – Купи себе хлеба.

Толпившиеся во дворе стражники не посмели препятствовать «разбойнику», который стремительно покинул двор, сам не веря своему счастью. Но для князя это было только началом неприятностей.

– Твое высочество, мы вынуждены просить тебя проследовать за нами. Господин Канижаи убит, и теперь надо разобраться с обстоятельствами инцидента.

– Отвезите меня к королю. Я буду говорить только с ним.

Дракулу боялись. План, состоявший в том, чтобы убить князя, свалив преступление на якобы проникшего в дом разбойника, провалился, и теперь его участники не знали, как вести себя в подобной ситуации. Властный голос Дракулы подавлял волю, заставляя подчиниться. Чувствуя слабость противника, Влад повторил не терпящим возражений тоном:

– Ждите здесь. Сейчас я переоденусь, и мы поедем к королю.

Возражать никто не пытался. Князь вернулся в дом, сбросил залитую кровью одежду, подошел к окну. Побег был невозможен, – дом со всех сторон окружали вооруженные люди. Оставалось только надеяться на смущение не отличавшегося храбростью короля. Застигнутый врасплох Матьяш мог дрогнуть и сделать то, что хотел Влад.

– Вы вернетесь? – спросила заглянувшая в комнату Елена.

– Не знаю. Но в тюрьму я больше не сяду.

Занятый своими мыслями Влад не смотрел на жену, а она незаметно перекрестила спину мужа, когда тот выходил из дома…

Обычно добиться аудиенции у короля было нелегко, но перед Дракулой сегодня открывались все двери. Он не был арестован, а потому шел с оружием, и если бы сопровождавший его офицер потребовал отдать меч, князь, не раздумывая, пустил бы клинок в дело. Он был готов к смерти, но всю дорогу в Буду его сопровождали только любезные улыбки и поклоны, – Влад Дракула прибывал в милости у короля, и двор чутко реагировал на настроение Матьяша.

Король был не один. В сопровождении придворных он прогуливался по великолепному зимнему саду, созерцая красоту заморских цветов и фруктов. Влад сразу же заметил в свите дородного мужчину в епископском облачении – нового папского посланника, сменившего Модруссу. Присутствие епископа обнадеживало, – князь прекрасно понимал, что обрел свободу исключительно по воле Ватикана и в компании легата Матьяш мог стать намного сговорчивее.

Бледное лицо короля расплылось в улыбке. Он знал об обстоятельствах инцидента, но не выглядел рассерженным.

– Ох, и крутой у тебя нрав, князь, – рассмеялся он после обычных приветствий. – Мог бы сначала спросить, кто пожаловал, а потом уже и голову сносить.

– Твое величество…

– Довольно. Это пустяк, недоразумение. В конце концов, господин Канижаи сам виноват, попытавшись войти в дом без приглашения. В итоге он получил урок хороших манер, только и всего!

Глаза у короля бегали, то и дело он смотрел в сторону стоявшего поблизости епископа. Лучшего момента для выполнения задуманного просто быть не могло.

– Твое величество, осмелюсь обратиться к тебе с просьбой.

– С просьбой? Конечно… Мы же друзья, мы породнились, проси все, что угодно.

– Твое величество, позволь мне покинуть Пешт и переехать в Трансильванию. Там я буду более полезен твоему величеству, нежели здесь. Здесь я провожу время в праздности, а, находясь в Трансильвании, я бы мог заняться ее обороной и служить венгерской короне. Я военный человек и мое место там, где опасно.

Чувства оказались сильнее притворства. Лицо короля вытянулось, в глазах вспыхнул неподдельный страх. Легат, словно невзначай подошел ближе, рассматривая какое-то диковинное растение. Пауза затянулась, но Матьяш все же сумел взять себя в руки.

– Конечно же, дорогой друг, ты прав. Твое место в войсках, а не среди этих скучных придворных. Сегодня же я подпишу указ о твоем назначении. Ведь главное для всех нас – охрана рубежей от вторжения врагов… Я и сам собирался назначить тебя, указ был почти готов, но решил подождать, вдруг ваш медовый месяц еще длится.

Влад Дракула покинул дворец с гордо поднятой головой. Он не знал, как сложиться его судьба в дальнейшем, но сама мысль о том, что он больше не увидит венгерского короля, перед которым вынужден был унижаться все это время, давала новые силы. На этот раз он сумел выиграть партию в сложной игре и обрести настоящую свободу.

По пути в Трансильванию

Густой лес покрывал пологие холмы, вдали у горизонта поднимались к небу голубоватые, увенчанные снежными шапками горы. Влад был счастлив. Он мог, пришпорив коня скакать вперед, а мог остановиться у бежавшей между холмами речки и долго смотреть на сверкавшую под солнцем воду. Здесь не было соглядатаев и доносчиков, тяжелая атмосфера враждебного, переполненного людьми и постройками города больше не давила его. Кошмар остался позади, почти стерся из памяти, превратившись в подобие бредового сна.

Свежий воздух, перемена обстановки, эмоциональный подъем, а главное – надежда, вернули силы и здоровье. Обоз, в котором ехали жена и немногочисленные слуги, остался далеко позади. Дракула не мог плестись вместе с ними, всей душой он рвался вперед, ближе к дому, в Трансильванию, казавшуюся родной после долгого венгерского плена.

Сочная трава под копытами коня, то самое голубое небо с пушистыми облаками, которое долгие годы являлось ему в грезах, пронизывающее тело солнечное тепло создавали нереальную, фантастически прекрасную обстановку, а ощущение свободы переполняло душу. Влад даже подумал, что этот солнечный, пробудившийся от зимнего сна мир вполне мог быть раем, куда он попал вопреки всем грешным, суетным своим поступкам.

Стук копыт за спиной выдал приближение всадника. Вскоре сын нагнал отца, и они поехали рядом:

– Все возвращается на круги своя. Я вновь, как и много лет назад, – командующий пограничными войсками в Трансильвании, – произнес, обращаясь к сыну, Дракула. – За эти годы прошла целая жизнь, но я верю, что Господь дал мне второй шанс, чтобы я мог победить.

– Вы поселитесь в Трансильвании, а потом?

– Увидим.

Князь не любил рассказывать о планах на будущее. Впереди его ждала борьба за престол Валахии, но зачем было говорить о том, что еще не произошло и пока больше напоминало мираж?

– Простите за вопрос, отец, но вы не опасаетесь того, как вас примут в саксонских землях?

– А в чем причина беспокойства?

Влад замялся. Тема, которую он затронул, была весьма щекотливой, и ему неудобно было пересказывать отцу выдвигавшиеся против него обвинения.

– Влад, договаривай, коли начал. Я многого не знаю, потерял связь событий, кто как не ты может ввести меня в курс дела? Говори все, как есть.

– Гнев венгерского короля был вызван тем, что вы очень сурово карали его подданных на территории Трансильвании. Особенно его величество возмутили ваши действия против саксонских купцов.

– Мои действия?

В тот день у Дракулы было хорошее настроение, и он со скрытой усмешкой наблюдал за тем, как сын старается облачить в затейливую форму неприятные слова.

– Теперь выяснилось, что донос, по которому вас посадили, был ложным, – начал объяснять Влад. – Вы не переписывались с султаном, но… В общем фальшивку состряпали саксонские купцы, недовольные вашими гонениями на них. Говорят, что вы огнем и мечом прошлись по саксонским городам, казнили десятки тысяч людей, а в довершение всего отменили для иностранцев торговые привилегии в Валахии.

– Брось, Влад – все это пустые слухи. Саксонцы всегда интриговали против меня, но при этом у нас были неплохие деловые отношения. Суть политики трансильванцев – поддержка любой оппозиции в Валахии. На этом можно играть. Поверь, саксонцы охотно поддержат меня, ради того, чтобы ослабить власть Басараба Лайоты. Теперь я – претендент на престол, а они, следовательно, мои союзники. К тому же у купцов хорошая память, и они вспомнят о тех привилегиях, которые я им даровал, придя к власти. Именно – даровал! Ты мог не знать, но в пятьдесят шестом я подписал с ними договор, позволяющий торговать по всей территории княжества. К пятьдесят девятому они вынудили меня отменить его, вернуться к старым порядкам, но сейчас нам будет о чем поторговаться. Поверь, Влад, меня с радостью примут в Сибиу. Что же касается десятков тысяч трупов… Скажи, как ты думаешь, стал бы я искать убежище у тех, кого, якобы, подвергал гонениям? Рискнул бы сунуться к тем, чьих близких, якобы, жестоко убил?

– Но слухи…

– Меня с радостью примут в Трансильвании. На что поспорим, сын?

– Я не сомневаюсь в ваших словах.

– Эх… боишься проиграть, – Дракула усмехнулся, пришпорил коня и поскакал к далеким горам, оставив позади землю Венгрии, пребывание в которой обернулась для него трагедией.

Но теперь все это было позади…

На границе Сербии

– Казаклы! Казаклы вернулся!

Грозная весть облетела поле боя, заставляя трепетать сердца турецких воинов. Это имя прозвучало как гром с ясного неба, воскрешая в памяти те давние события, что не мог забыть никто из участников небывалой резни лета шестьдесят второго года. А для молодых Казаклы-бей был легендой, пробуждавшей в душах и ярость, и страх. В бою никто не мог противостоять сыну Дракона, его разящий меч приносил смерть, а изощренный ум подстраивал коварные ловушки. И вот грозный Сажатель-на-кол вернулся, чтобы продолжить кровавую жатву…

Раскроив голову очередному врагу и получив секундную передышку, молодой янычар Ахмед осмотрелся, оценивая ситуацию. Солнце слепило глаза, однако на фоне сияющих лучей был отчетливо виден всадник на вороном коне. Вокруг Казаклы-бея образовалась пустота, – никто не решался вступить с ним в поединок, зная, что копье черного всадника принесет неминуемую гибель. Но валашский князь сам неутомимо преследовал разбегавшихся противников, убивая одного за другим. Сражение было проиграно, и, понимая, что должен отступать вместе со всеми, Ахмед как завороженный стоял на месте, следя за каждым движением несущего смерть Казаклы-бея.

Кровь вскипела в жилах янычара, и всепоглощающее желание уничтожить врага аллаха охватило его. Это было словно откровение свыше – ясное понимание того, что именно ему, Ахмеду, предначертано уничтожить Казаклы, что таков его путь, и ради этого момента он прожил всю свою недолгую жизнь. Юноша ринулся вперед навстречу валашскому князю, окровавленный клинок сверкнул в лучах солнца… Дико заржал черный конь, поднятый на дыбы могучей рукой, всадник взмахнул копьем, нанося сокрушительный удар…

Битва вернула Дракуле силы и молодость. Он сбросил груз прожитых лет и страданий, вновь почувствовав себя таким, каким был много лет назад. Он снова шел в бой. Страшная весть о том, что «Казаклы вернулся», мгновенно разлетелась по турецкому отряду, деморализуя воинов. Люди бросились врассыпную, а Дракула, как в былые времена, носился по полю боя и, подтверждая свою грозную славу, убивал всех, кто встречался на пути.

Азарт разгорался все сильнее, но рядом не было достойного противника, и это печалило князя. Он хотел боя на равных, хотел победить того, кто был достоин схватки с ним, но пока чувствовал себя только охотником, преследующим напуганную дичь. Тогда-то Влад и заметил молодого янычара, пробиравшегося к нему через мертвые тела. Глаза парня горели ненавистью и верой. Он рвался в бой… но князю хватило всего лишь одного удара копья, чтобы покончить с тем, кто осмелился бросить ему вызов. Пришпорив коня, Дракула поскакал прочь.

Так завершилась первая на территории Сербии стычка с противником. Она не могла повлиять на исход противостояния между венгерско-сербскими войсками и османами, но для самого Влада Дракулы означала очень многое.

С гордо поднятой головой князь стоял на поле брани среди поверженных врагов, оценивая принесенную смерти дань. Но не ратные подвиги внушали радость в сердце Дракулы, он гордился победой, о которой не догадывался никто из его товарищей по оружию. Это была победа над собственной слабостью и страхом того, что он уже не сможет быть самим собой. Слишком много сил забрала черная бездна темницы, слишком много страданий выпало на его долю. Внешне князь Валахии держался так, словно ничего не изменилось, и не было в его судьбе долгих лет заточения, но очень часто, оставшись наедине с собой, он чувствовал себя сломленным, опустошенным, не способным продолжать яростную борьбу, составлявшую для него смысл слова «жизнь». А сегодня в бою он доказал, что еще не все потеряно, и человек, вернувшийся из преисподней, может начать жить заново, поборов немощность и отчаянье.

– Насадите трупы на колья и сделайте так, чтобы их было видно со всех сторон! А чтобы их казалось побольше, расчлените каждое тело на несколько частей, – глаза Дракулы сверкнули насмешкой и ненавистью. – Пусть знают, что Казаклы действительно вернулся. Я не обману ожиданий.

Работа закипела. Тот, кого османы называли Сажателем-на-кол, внимательно наблюдал, как нанизывают на копья разрубленные тела врагов. Война продолжалась… И ради победы в ней можно было пожертвовать всем, вынести любые испытания. Да, он стал католиком, согрешил, отрекшись от своей веры, но он заручился поддержкой папы, а только Рим, как бы к нему ни относиться, мог собрать армию, способную разбить Мехмеда Завоевателя. Весь долгий путь страданий привел его к цели, во имя которой можно было пожертвовать всем, даже своей бессмертной душой. Но эта жертва – его личная жертва, его сломанная жизнь не стоили ничего в сравнении с главной победой, способной переломить весь ход истории. Война продолжалась…

– На все воля Божья, – негромко произнес Влад, запрыгивая в седло горячего скакуна. – Господь не оставит своих рабов.

Трансильвания, Аргис

Дождь барабанил по крышам дробно и однообразно, смывая прошлое и унося его в реку забвения. Молодая женщина стояла у окна, рассеянно созерцая гористую улочку с тесно прижавшимися друг к другу, помрачневшими от дождя домами. Дома имели глаза – похожие на зрачки дыры слуховых окон, полуприкрытые тяжелыми веками черепицы. Глаза домов внимательно смотрели на Елену, словно знали ее тайну. Сегодня утром она почувствовала, как под сердцем шевельнулся ребенок – ребенок Влада Дракулы. Рука с трепетом легла на живот – женщина пыталась уловить биение крохотного сердечка. Что она испытывала? Что должна была испытывать?

В тот день, когда Элизабет Силади сообщила Елене о предстоящем браке с Дракулой, девушка решила, что услышала свой смертный приговор. Ей тогда представлялось, будто ее живой собираются бросить в могилу, при жизни обрекая на адские муки. Елена хотела умереть, страшась своей горькой судьбы. Но не хватило воли загасить искру своей жизни, и невеста все оттягивала роковой шаг.

А потом была свадьба и объятия человека, прозванного сыном дьявола… Елена с ужасом ждала, что ее супруг начнет проделывать с ней нечто из своего кровавого репертуара, но «великий изверг» либо умел скрывать свои чудовищные инстинкты, либо… Молодая супруга вскоре успокоилась, поняв, что муж не станет мучить ее, но все равно страх и неприязнь к этому человеку у нее сохранилась. Однако и это впечатление вскоре сменилось новым. Набожная католичка, воспитывавшаяся под присмотром монахинь, считала плотские утехи страшным грехом – считала до той поры, пока не вкусила запретный плод в объятьях своего мужа. Огонь растопил лед, страсть оказалась сильнее и страха, и предрассудков. Она жила в двух разных мирах – дневном и ночном, порой не узнавая себя в новом воплощении. Но до гармонии было далеко – не потому, что они совсем не знали друг друга, не потому, что были разными людьми, – над их судьбами нависла тень Ворона, лишая даже надежды на счастье, о котором грезила юная мечтательница.

Находясь в Пеште, Елена вынуждена была регулярно встречаться с Элизабет и выполнять ее приказы, ведь брак с Дракулой был лишь частью политической игры, в которую против воли была втянута девица из семьи Корвинов. От Елены требовалось следить за мужем, докладывать о его встречах и, по возможности, контролировать переписку. Это внушало отвращение, но страх перед грозной старухой заставлял покорно исполнять ее волю. Жизнь в Пеште, наполненная страхом, ненавистью, ядом интриг была невыносима, и потому, узнав о предстоящем отъезде в Трансильванию, Елена обрадовалась. Только бы вырваться из ненавистного города, где все было отравлено властью Ворона, только бы вздохнуть свободно, жить без этого тяжкого груза, сковывавшего душу. Пусть даже с «великим извергом», но подальше от королевского двора, там, где не могут достать ее щупальца всемогущей матушки короля.

В Трансильвании действительно было намного спокойнее, нежели в Венгрии, даже несмотря на то, что супругам часто приходилось менять место жительства. Занятый решением важных вопросов, Дракула переезжал из города в город, нигде не останавливаясь подолгу. Он привык к походной жизни, а, может быть, просто боялся, застряв на одном месте, снова ощутить себя в клетке, без свободы, простора, уходящей к горизонту дороги… Перебравшись на новое место, князь поручал жене все хлопоты по обустройству дома, а сам уезжал то в очередной военный поход, то по каким-то иным, неведомым Елене делам. Воспоминания о ночных часах любви отступали, постепенно становясь чудесной сказкой. Елена скучала, тосковала, не находила себе места, вновь и вновь думая о супруге. А потом она поняла, что беременна…

Дождь барабанил по скатам черепичных крыш. Елена смотрела на серое, полное влаги небо и вспоминала Влада – его фигуру, лицо, глаза… Наверное, когда-то он был очень красив, но годы заточения почти стерли этот внешний блеск. В присутствии посторонних муж держался уверенно, но дома Елена видела, как сутулится его некогда прямая спина, чувствовала, что в этом изможденном теле почти не осталось жизни. Седеющие волосы старили Дракулу, и, казалось бы, молоденькая девушка не могла находить пожилого, измученного тюрьмой и болезнью человека привлекательным, но внешняя оболочка уже не имела значения для Елены. В душе этого мужчины по-прежнему горел неукротимый огонь, притягивавший к себе другие души. Он обладал огромной внутренней силой и бесстрашием прошедшего все круги ада человека. Елена, как наяву, видела глаза мужа и знала, что готова отдаться ему полностью и безраздельно, навсегда…

– Я люблю Влада, – едва слышно прошептала женщина. – Люблю таким, как он есть.

Чудесным способом, вопреки злой воле людской и лицемерию, правившему миром, она встретила свою любовь, отдалась тому чувству, что прежде царило в ее грезах и молитвах. Елена полюбила. И пусть в начале счастливица не поняла своего счастья, но в этот тихий осенний день, когда впервые в ее чреве шевельнулся ребенок, она осознала, что Господь послал настоящую любовь. Да только… Безответную. Влад был вежлив, порой любезен со своей супругой, но когда он смотрел на нее, в этих завораживающих глазах никогда не светилась любовь. Может быть сегодня, когда она принесет радостное известие, все переменится, станет иначе?

Елена бросила взгляд в зеркальце, поправила прическу и легко выскользнула из комнаты. То было счастливым совпадением, – впервые за несколько недель вернувшийся из очередной поездки по Трансильвании муж находился дома. Впрочем, с женой он все равно виделся редко, посвящая большую часть времени чтению и написанию деловых писем.

Дракула сидел за столом, склонившись над листом бумаги. Он не обернулся, хотя и знал, что кто-то вошел в комнату, только спина напряглась, выдавая его готовность к неприятным сюрпризам. Елена медлила на пороге, наверное, ей не следовало отвлекать мужа от дел, но новость была слишком важной, а потому не требовала отлагательства. Наконец Влад повернул голову:

– Что случилось?

– Ничего… То есть – очень многое… Я пришла, милостивый государь, чтобы сказать, что беременна, что у нас будет ребенок.

– Ребенок? Это добрая весть, и я счастлив ее услышать.

Дракула улыбнулся, но его глаза оставались равнодушными, взгляд скользнул над головой Елены. Женщина сжалась, словно готовясь к удару, хотя голос мужа звучал ровно, а на губах играла фальшивая улыбка.

– Я верю, что у нас будет сын… Как мы его назовем? – продолжила говорить Елена, все еще надеясь растопить лед в глазах мужа.

– Позже решим. Этот ребенок неразрывно соединит род Басараба и род Корвина, прекрасный союз, которому, наверняка порадуются в Буде.

Женщина закусила губу, едва сдерживая гнев. Слезы сами собой наворачивались на глаза, но она сумела справиться с ними и стремительно покинула комнату. Расплакалась Елена позже, уткнувшись лицом в подушку и дав волю отчаянью.

Дождь тем временем, все так же барабанил по блестевшим от влаги глазастым крышам.

1475 год

Молдова, княжеский дворец в Сучаве, 25 января 1475 года

«Обращаюсь к венгерскому королю и ко всем, к кому дойдет это послание с пожеланием здравствовать. Мы, Штефан Воевода, господарь[34] Молдовы милостью Божьей, обращаемся ко всем, кому пишем, сообщаем, что неверный император турок давно угрожал и угрожает христианскому миру и все его мысли направлены на то, чтобы подчинить и уничтожить христианские страны…»

Штефан отложил перо, задумался, вспоминая недавно отгремевшую битву. Кровавый вихрь вновь пронесся по его земле, вновь опустошил города и деревни, вновь обратил Молдову в выжженную пустыню. Со времени победы при Васлуе минула всего пара недель, однако победитель уже не чувствовал себя победителем. Да, он разгромил стотысячное турецкое войско, сумев воспользоваться не по-зимнему теплой погодой, заманить его в болото и уничтожить, да он одолел врага, но какой ценой…

И все же сейчас надлежало думать не о прошлом, а о будущем. Обмакнув перо в чернила, Штефан продолжил писать. Он начал обстоятельно рассказывать о походе, перечисляя всех военачальников вражеского войска, стараясь придать своему посланию весомость, а главное – спокойную уверенность. Так называемые союзники только и ждали того момента, когда Молдова ослабнет и станет легкой добычей, поэтому вести с ними переговоры следовало очень осторожно. Князь снова задумался, подыскивая аргументы, которые могли бы расшевелить нерасторопного в таких делах Матьяша. Возможно, сравнение Молдовы с вратами в христианский мир, а проще говоря, – с заслоном на пути османов в Венгрию, могло бы произвести на короля хоть какое-то впечатление…

«Если эти врата в христианский мир будут завоеваны неверными, да избави, Боже, нас от этой участи, – тогда все христианские страны окажутся в опасности. Поэтому мы просим вас направить к нам ваших военачальников для оказания помощи в борьбе против общего врага христиан. Нужно сделать это сейчас, когда турки заняты тем, что дают отпор многим своим противникам, которые пошли на них с мечом. Мы, со своей стороны, даем обет в том, что, верные христианским идеалам, мы будем держаться на ногах, пока нас не сразит смерть. Таким образом должны поступить и вы, будь то на море или на суше, и с помощью всемогущего Господа Бога мы все вместе отрубим неверному правую руку. Будьте готовы выступить немедленно. Письмо составлено в Сучаве, в день Святого Павла, 25 января, год 1475 от Рождества Христова. Штефан Воевода, Господарь Земли Молдавской».

Штефан закончил послание. Князь почти не надеялся на то, что его мольбы услышат. Он понимал – ему суждено один на один бороться с османами, бороться до конца, до смерти, поскольку рассчитывать на победу не приходилось. Когда он выбрал путь, ведущий к гибели? Штефан прекрасно знал ответ на столь важный вопрос, но пытался подыскать иное объяснение, найти иные ошибки, приведшие к катастрофическим последствиям. Возможно, его беды начались в 1465 году, когда он все же сумел взять Килию, вернув ее Молдове? Желая смягчить гнев султана, князь согласился выплачивать дань в размере трех тысяч золотых, и на тот период времени такая уступка устроила Порту. Порту, но не Венгрию…

Чашу терпения Корвина переполнила поддержка Штефаном саксонского мятежа в Трансильвании, вспыхнувшего двумя годами позже. Бунт был подавлен, часть его зачинщиков укрылась в Молдове, и разгневанный Матьяш решил покарать молдавского князя. В ноябре 1467 года сорокатысячное венгерское войско вторглось в княжество, придав огню и разграбив Тротуш, Бакэу, Роман, Нямц. Штефан не мог открыто противостоять огромной силе и вынужден был использовать ту же тактику выжженной земли, что некогда применял Влад Дракула. Ночные вылазки изматывали венгерские войска, однако не могли заставить отступить. Сметавшая все на своем пути лавина неумолимо двигалась к Сучаве. В Байе венгры сделали привал, отмечая свою победу, но в ночь на 15 декабря Штефан атаковал их, вновь, как и Дракула, предприняв отчаянную попытку уничтожить вражеского вождя, тем самым остановив нашествие. Матьяш был ранен, бежал через Карпаты, в панике побросав пушки. Это была победа, почти такая же блестящая и бесплодная, как победа Влада Дракулы…

Штефан задумался, вспоминая череду роковых событий последних лет – он, сам того не желая, повторял судьбу Влада.

«Предательство тех, кому я доверял, помешало довести начатое до конца. Именно мои бояре помогли Матьяшу бежать, и хотя я раскрыл заговор и казнил его участников, от зерна предательства невозможно избавиться, оно пустило слишком глубокие корни. Предают те, кому веришь, – в этом проклятье людское. Опасны не враги, а друзья, у них, как ни у кого другого, есть прекрасная возможность всадить нож в спину».

А может быть, Штефан совершил роковую ошибку тогда, когда атаковал Валахию, пытаясь свергнуть Раду, нарушившего тайные договоренности с Молдовой? Так началось противостояние с Валахией, вызывавшее все больший гнев султана. Раду и Штефан обменивались ударами, ведя бессмысленную братоубийственную резню. В 1473 году Раду Красивый, свергнутый Штефаном, бежал в Турцию, но вскоре вернулся с подкреплением, сбросил поставленного на престол Басараба Лайоту, с огнем и мечом прошелся по молдавской земле. И вновь поход в Валахию, восстановление на престоле Лайоты, бегство Раду в Трансильванию. Казалось бы, Штефан мог вздохнуть свободно, заручившись лояльностью соседа, но Лайота с легкостью предал его, переметнувшись на сторону султана. Предательство… От него невозможно было защититься, оно тяготело над Штефаном, разрушая планы и надежды.

Понимая, что не может самостоятельно справиться с врагами, князь Молдовы стал искать новых союзников. Отойдя от союза с Польшей, он обратился к Венгрии, предлагая забыть старые разногласия и согласившись признать вассальную зависимость перед венгерской короной. Штефан клялся, что будет «вечно верным с Родиной нашей», монарх не торопился с ответом, но все же после долгого ожидания соблаговолил сменить гнев на милость и, приняв на себя роль сюзерена, даже пожаловал Штефану крепость Чичеу в Трансильвании. Но поддержка Венгрии не давала ощутимых результатов. Несколько тысяч венгров и поляков, пришедших на помощь, не могли повлиять на исход битвы. Штефану пришлось все делать самому. И вновь он собрал все силы своего княжества, вновь бросил на врага, вновь сжег собственную землю, чтобы она не досталась туркам, и вновь совершил невозможное, разгромив в сражении под Васлуем сильное турецкое войско. Он вновь победил, однако эта победа чем-то напоминала самоубийство…

С момента битвы прошло всего несколько дней, но черные тучи по-прежнему сгущались над Молдовой, и Штефан отчаянно взывал о помощи, понимая, что следующего турецкого нашествия он не выдержит. Княжество было измотано войной, – не было ни сил, ни денег, ни людей, а Османская империя могла легко оправиться от поражения и нанести новый удар.

«Если эти ворота в христианский мир будут завоеваны неверными, тогда все христианские страны окажутся в опасности…» – вновь прочитал Штефан строки своего послания. Так когда-то говорил и Дракула. Почти теми же словами, только речь тогда шла не о Молдове, а о Валахии. Тогда его княжество находилась на переднем рубеже, защищая Европу от османской угрозы.

– Я занял место Влада, – вслух произнес Штефан, поднявшись со своего кресла и начав прохаживаться по комнате. – Я предал друга и занял его место. Теперь предадут меня…

Нет, какие бы оправдания он ни придумывал для себя, какие бы лазейки ни находил, истина состояла в том, что князь Молдовы Штефан, которого льстецы в глаза называли Великим, а за глаза – Святым, совершил неискупимый грех предательства. Его беды начались в тот день, когда, отказавшись помочь Дракуле, он тайно принял сторону османов, вступив с ними во временный союз. Тогда это мнилось лучшим, хотя и тяжелым выходом, но оказалось первым звеном в длинной цепи роковых ошибок. Если бы в 1462 году Штефан выступил на стороне Дракулы, бросив вызов судьбе, сейчас бы они жили совсем в другом мире.

«Или Влад сам предал бы меня? Ведь, кто успеет сделать это первым, – тот и победит. Молдова и Валахия обречены на союз, но у земли должен быть только один хозяин. Влад мог бы свергнуть меня с престола, занять мое место и продолжить свое восхождение. Он честолюбив, у него были великие планы… Нет, то, что я не пришел ему на помощь, не было ошибкой, – я боролся за свою жизнь, за власть, за право на трон отца. В такой борьбе не бывает друзей, они все предают, все… Все! Все!!!»

Но сколько бы ни стучал князь кулаком по столу, болью в ладони не удавалось заглушить душевную муку. Штефан вспоминал лицо человека, который когда-то был ему самым близким другом, спасшим жизнь и заменившим отца. Как наяву представлял глаза Влада, стремительную походку и жесты… Все это было как будто вчера. Невозможно постичь душу человеческую, невозможно понять, что скрывается на ее дне, но судьбы некоторых людей неразрывно связаны между собой. Они могут становиться друзьями, врагами, предавать друг друга, но всегда они будут вместе, скованные незримой цепью. Не вероломный Лайота, кусающий руку своего благодетеля, не Раду, отдавший свою душу и тело султану, а только Влад Воевода, сын Влада Дракула, мог возглавить Валахию, и только на него можно было рассчитывать в час суровых испытаний. Только он…

Сербия, Сребреница

Он по-прежнему оставался победителем. Как и много лет назад, он наносил врагу неожиданные, непредсказуемые удары, подтверждая репутацию отчаянно храброго, но при этом коварного военачальника. Осада хорошо укрепленной Сребреницы могла затянуться на неопределенное время, если бы осаждавших не возглавлял легендарный Казаклы-бей. Тот, кто мальчишкой прошел суровую школу в стане врага, умел побеждать. Полторы сотни переодетых в турецкую одежду воинов под предводительством самого Дракулы сумели тайно проникнуть в крепость и открыть ворота изнутри.

Исход сражения был предрешен – крепость досталась венграм. Кровь, огонь, опьянение победой – все это прошло, сгинуло, растворилось в прошлом, а на смену старому дню пришел новый – холодный, пасмурный и столь же быстротечный, как и все предыдущие.

Влад плохо спал. Ночь он провел почти без сна, отдавшись раздумьям и воспоминаниям. А потом он услышал доносившийся снаружи цокот копыт и негромкие голоса. Гонец… Набросив поверх рубашки плащ, князь выглянул из походного шатра. Подморозило. Пожухшая трава серебрилась от инея. Предчувствие не обмануло – гонец, спешивший издалека, принес какое-то известие. Какое? Лицо у гарцевавшего на крупном жеребце парня было довольным:

– Твое высочество! Я с доброй вестью! Торопился, как мог, лишь бы успеть поскорее. У тебя сын родился! Сын!

Слова не трогали душу. На миг в памяти возникло лицо Елены, привлекавшее своей юностью и милой неправильностью черт – эта женщина была его женой, эта женщина родила ему сына – мальчика, в чьих жилах текла кровь клана Хуньяди-Силади… Дракула улыбнулся, изображая радость, щедро вознаградил гонца и хотел вернуться в шатер, но тут заметил еще одного всадника, направлявшегося к лагерю.

То был вестник беды. Весть о смерти затмила весть о рождении. Круг замкнулся, на смену одним приходили другие, и все меньше оставалось тех, кого знал, любил и ненавидел сам Дракула. Раду умер. Младший брат ушел в смерть прежде него. Он обрел последний приют на земле Трансильвании, там, где впервые увидел свет. Трансильвания… Приют изгнанников и воспоминаний, начало и конец пути. Свергнутый с престола Раду последнее время скрывался именно здесь, опасаясь возвращаться в Турцию. Братья находились рядом, но так и не встретились. Два изгнанника, два претендента на валашский трон, два брата, вступивших в смертельную схватку… Пустота… Еще один кусок души, вырванный из груди и оставивший кровоточащую рану…

Влад не мог оставаться на одном месте. Покинув палатку, он побрел, сам не зная куда, не обращая внимания на пронзительные порывы ветра и взгляды сновавших по пробуждающемуся лагерю людей. Покинув расположение венгерских войск, князь зашагал прочь от поверженной крепости…

Почему, живя рядом, он ни разу даже не подумал о возможности встретиться с братом? Да, они были врагами, непримиримыми, ненавидевшими друг друга, да, если бы они сошлись в бою, то без тени сомнений скрестили клинки и дрались бы до смерти, да, они претендовали на один трон, и Влад отлично помнил, как преследовал его Раду кровавой осенью шестьдесят второго года. Все это было, но сейчас казалось незначительным и пустым.

Почему они не встретились после долгой разлуки?! Почему не посмотрели в глаза друг другу? В венгерской тюрьме Дракула порой тешил себя несбыточными мечтами, представляя встречу с братом, но, получив бесценный шанс, так и не воспользовался им. Только теперь, когда все было кончено, Влад понял, насколько сильно он любил Раду и как хотел увидеть его.

Их разлучила жизнь, они стали врагами, но годы вражды больше не имели значения – время пошло вспять, Влад вновь чувствовал себя мальчишкой, которому доверили оберегать маленького брата. Не уберег… Отец, мать, Анна, братья, Лидия – все они ушли туда, где не было смятения и тревог. Его ждала та же дорога. Но пока он не имел права следовать за ними. Долг заставлял жить. Жить ради Влада – для него он должен был расчистить путь к трону. Влада, сына Влада Воеводы, потомка великого Басараба…

Трансильвания, Аргис

Утро было душным и злым. Всю ночь Влад провел без сна, пытаясь справиться с мучительными приступами кашля. Он не обманывал себя, не тешил иллюзиями, его болезнь могла окончиться только смертью, и то улучшение, что он испытал, выйдя на свободу, оказалось всего лишь отсрочкой приговора. Но он не имел права сдаваться. Дух должен был восторжествовать над немощной плотью, ведь впереди ждало множество дел. Умереть на престоле, передать власть сыну, – теперь это стало его единственной целью, ради которой Дракула заставлял себя жить.

Пейзаж за окном тонул в предрассветных сумерках. Даже ночью жара не отступила, и вязкий, раскалившийся за день воздух наполнял комнату, затрудняя дыхание. Поднявшись с постели, князь подошел к столу, зажег свечу. Озноб усиливался, несмотря на духоту, и только работа отгоняла мысли о смерти. Взгляд скользнул по озаренной трепетным огоньком свечи стопке писем – на эти послания надлежало дать срочный ответ. С той поры, как Дракула переехал в Трансильванию, он занимался интенсивной перепиской – искал новых союзников, восстанавливал порванные связи. Порог его дома переступало множество людей. Встречи с Драгомиром и Гергиной принесли Владу подлинное счастье, и он снова и снова вспоминал эти изменившиеся, постаревшие, но такие родные лица. Верные соратники, прошедшие плечом к плечу весь путь, вновь собрались вместе, готовясь к новому бою. С ними можно было побеждать.

Воспоминания о друзьях отразились теплотой во взгляде, но вскоре выражение глаз князя стало сосредоточенным и злым. Он думал о Матьяше. Сегодня предстояло написать немало писем, но начать следовало с самого неприятного, чтобы поскорее покончить с унизительным делом. Нужда заставила его обратиться за материальной помощью к своему заклятому врагу. Навязав в жены двоюродную сестру, Матьяш не позаботился о приданом, если, конечно, не считать двух подаренных на свадьбу портретов молодоженов, и теперь, переехав в Трансильванию, Дракула остался практически без денег. Одному ему вполне хватило бы тех средств, что он получал на должности капитана венгерских войск, но жена и новорожденный мальчик требовали больших затрат.

Выводя каллиграфическим почерком строки послания, Дракула думал о том, в какое нелепое и унизительное положение поставил его венгерский король. Влад Воевода вынужден был просить у него сумму в двести форинтов на постройку дома, сопровождая просьбу витиеватыми комплиментами. Он просил деньги у коронованного вора, бесчестно захватившего валашскую казну осенью 1462 год. Впрочем, князь мог утешать себя тем, что оказался не единственной жертвой мошенника. Его деньги исчезли так же бесследно, как и немалая сумма, ассигнованная римским папой Пием II на крестовый поход, и куда они сгинули, мог ответить разве что только господин Эрнуст – еврей-ростовщик, которого Корвин назначил своим казначеем и главным сборщиком налогов. Но искать справедливость было бессмысленным делом. Владу требовались деньги, и приходилось просить их у того, кто обладал реальной властью. Такова была участь слабых, и разорвать этот порочный круг можно было, лишь заняв достойное положение в обществе. А пока оставалось только унижаться и молить…

Солнечный свет растворил слабый огонек свечи. Закончив писать, Влад поднялся из-за стола, намереваясь немного прогуляться на свежем воздухе. За дверью послышалось хныканье ребенка. Малыш был крикливым, беспокойным и раздражал Дракулу. Резко отворив створку, он хотел, не задерживаясь проследовать мимо жены, но почему-то замедлил шаг, увидев склонившуюся над колыбелью женщину. На миг она представилась ему Лидией… Князь проглотил комок и, стараясь скрыть эмоции, заговорил будничным тоном:

– Если все сложиться, как я планирую, возможно, еще в этом году мы переедем в собственный дом. Не дело с маленьким ребенком скитаться по чужим очагам. Я собираюсь обосноваться в Сибиу – это неплохой город, а главное – меня там хорошо примут, – Влад подошел к колыбели, в которой копошился крошечный живой комочек. – Как ребенок?

– Михне уже лучше. Сегодня всю ночь крепко проспал и лобик не такой горячий. Бог даст, он скоро поправится.

– Да, надеюсь.

Он хотел, чтобы вернулось прошлое. Хотел, чтобы рядом с ним стояла Лидия, а впереди их ждала долгая жизнь. Но время не могло идти вспять, и ничего уже нельзя было изменить…

Трансильвания, окрестности Братова

– Все будет хорошо, с этого дня все изменится, – Дракула похлопал сына по плечу. – Больше мне не придется подписывать письма «Ладислаус Дракула», теперь для них я Влад Воевода, князь земли валашской.

Не в силах скрыть радостное возбуждение, Дракула несколько раз прошелся по комнате, снова остановился перед сыном:

– Вдумайся, Влад, какой договор нам предстоит заключить – венгерский король, князь Молдовы и претендент на престол, пока не имеющий ни власти, ни денег, на равных заключают союз. В этом договоре три равноправных стороны, три участника и один из них – Влад Воевода. Союзники нуждаются во мне, они прекрасно знают, что султан боится только одного человека, и этот человек – я. Понимаешь?! Матьяшу пришлось признать мою роль! Венгерский король, молдаване, Ватикан, все, кто хоть что-либо смыслит в политике, понимают, что только Влад Воевода может остановить неверных! Эти лицемерные интриганы признали свое поражение, они назвали победителем меня! Справедливость восторжествовала, Бог на моей стороне. Я выдержал все испытания и теперь я буду диктовать условия! Я вышвырну Лайоту из Валахии, верну трон, а потом пойду дальше – освобожу от гнета неверных Болгарию, Сербию, войду в Константинополь, водружу крест на купол святой Софии! Я, Влад Воевода! Этот день – начало новой жизни, в которой все будет идти по законам справедливости! Бог защищает меня и указывает верный путь! Больше меня не посмеют называть злодеем и убийцей, больше не будет грязи, клеветы, обмана…

Дракула осекся на полуслове. Он понимал, что говорил слишком много, что князю не престало столь бурно выражать эмоции, сопровождая слова излишней жестикуляцией, но ничего не мог поделать. Все эти годы он нес груз ложных обвинений, все эти годы его подвергали несправедливым нападкам, а он не имел возможности даже слова сказать в свое оправдание, не мог защитить свою честь.

– Ладно, Влад, ступай, мне надо просмотреть еще кое-какие документы, – со смущением в голосе проговорил Дракула. – Доброй ночи!

– Доброй ночи, отец!

Юноша покинул комнату, и князь остался один. Печаль вновь легла на его лицо, возбуждение сменила усталость. Влада тревожили мысли о Штефане. Он знал, что скоро должен увидеться с ним, и предстоящее свидание внушало страх. Он не представлял, как будет говорить со Штефаном, не знал, что испытает, увидев предателя, которого прежде считал своим самым близким другом. Он вспоминал лучистые, ясные глаза «брата», его прямой, казавшийся эталоном честности взгляд…

Шум за дверью заставил встрепенуться – поздний час был временем незваных гостей и опасностей. Но вот дверь распахнулась, и на пороге предстал тот, о ком Влад думал все последнее время.

– Штефан? – Дракула поднялся навстречу, не веря своим глазам, которые часто подводили его в последнее время.

– Влад!

Князь Молдовы шагнул вперед, но резко остановился, не зная, как вести себя дальше, и какой прием ему будет оказан. Тишина затянулась, было слышно только потрескивание свечей, да дыхание двух человек, смотревших в глаза друг друга.

– Я не ждал тебя сегодня, – нарушил молчание Дракула. – Завтра мы официально заключим трехсторонний антиосманский союз и тогда…

– Я не смог дождаться утра. Пришел тайно, один без охраны.

– Ты рискуешь. Здесь много убийц, готовых напасть из-за угла.

– Только не в твоем доме. Я верю тебе, Влад.

Князь резко отодвинул стул:

– Не думаю, что нам уместно говорить о доверии.

– Но Влад, мы вновь союзники…

– У нас общий враг – лишь это скрепляет наш союз. В политике не бывает друзей. Ты преподал мне хороший урок политической целесообразности, брат.

У молдавского князя были все такие же ясные, лучистые глаза:

– Послушай, Влад… То, как я поступил с тобой в шестьдесят втором… Это самая страшная ошибка, за которую я обречен расплачиваться всю свою жизнь. Я проклинаю тот день и час, когда принял решение атаковать Килию. Незаживающая рана напоминает мне об этом и по сей день. И я знаю – это не случайность, не оплошность лекарей – это клеймо позора и предательства, это – кара Божья! Влад, тогда я был молод и глуп! Я позарился на легкую добычу, я поступил, как последний дурак и негодяй…

– Думаешь, если я прощу тебя, рана заживет? – Дракула говорил с улыбкой, но его глаза слишком ярко блестели в свете свечей. – Тогда прими к сведенью – я давно простил тебя, Штефан. Судить может только Бог. Каждый из нас несет слишком тяжелый груз собственных грехов, чтобы быть судьей другому.

– Влад!

– Мы обречены быть союзниками. Не стоит отягощать наши отношения старыми конфликтами. Случилось то, что случилось.

– Я молю о прощении!

– Ты же давно его получил. Что еще? Доверие? Не проси меня о нем, Штефан! В этой жизни нельзя доверять даже собственной тени.

Они проговорили еще довольно долго, обсуждая дальнейшие планы и общую линию поведения. Но Влад, для которого вопросы политики оставались одной из немногих тем, способных вызывать живой интерес, на этот раз был рассеян и порой во время беседы умолкал, думая о своем. Собеседники рассматривали действия Венгрии и Польши, позицию Ватикана и Блистательной Порты, говорили об интригах бояр и настроениях, царивших в Валахии, а Дракула думал только о Штефане. Этому бесчестному человеку ни в коем случае нельзя было доверять, но Влад все еще любил образ, созданный в его душе – образ Штефана – мальчика, а потом и юноши, открытого, искреннего и… беззащитного. Это была иллюзия, вымысел, несбыточная мечта, но это было и частью мира Дракулы, частью его души. Любят не людей, а образы, созданные собственным воображением – их боготворят, им вверяют свою судьбу. Когда-то он наделил Штефана чертами верного товарища, брата, и вот теперь этот человек вновь вошел в его жизнь, воскрешая любимый образ. А Влад боялся одиночества, боялся пустоты, хотел, вопреки здравому смыслу, отдаться иллюзиям. Что, если Штефан раскаялся и действительно стал другим, что, если можно склеить разбитый сосуд? Или всегда надо помнить о том, что раз предавший человек, обязательно предаст снова?

– Влад, о чем ты задумался?

– Что? – откликнулся он, возвращаясь к насущным проблемам.

– Я говорил, что венгерскому королю все же придется раскошелиться и вложить в дело те деньги, что когда-то папа Пий II ассигновал на крестовый поход.

– Даже не надейся! Матьяш никогда, ни при каких обстоятельствах не расстанется с деньгами. Он скорее ухитрится подзаработать и на этой кампании. Он воюет только с целью обогащения. Война – это деньги… А нам приходится платить жизнями и кровью за независимость. У каждого своя судьба.

Разговор продолжался, – впереди была еще целая ночь – черная, звездная, августовская…

Венгрия, Вишеград

Несмолкаемый лай собак, ржание лошадей, громкие голоса охотников, обсуждавших удачную добычу, нервировали короля. Матьяш не получил никакого удовольствия от травли зверя, сегодня его не возбуждали ни страх загнанной добычи, ни запах свежепролитой крови. Охота, затеянная как развлечение, напротив, навевала дурные мысли, – король очень живо представлял, что может испытывать обложенный со всех сторон зверь, гонимый на верную смерть. Матьяш боялся мести, прекрасно понимая, что она будет справедливой и беспощадной.

– Твое величество, позволь…

– Отстань, – отмахнувшись от придворного, Матьяш слез с коня, решительным шагом направился во дворец.

Он так торопился, что даже не переоделся, не снял перепачканный охотничий костюм, представ перед матерью в заляпанных грязью сапогах, с растрепанными кудрями и мрачным взором.

– Какую добычу сегодня получил мой король? – спокойно спросила старуха, созерцая растерянного и расстроенного сына.

– Я скоро сам стану добычей. Меня затравят как кабана. В этом есть и часть вашей вины, матушка. Все давно вышло из-под контроля, – Дракула свободен, находится вне досягаемости, и ко всему прочему, мне еще деньги приходится ему высылать на обзаведение домашним хозяйством! Абсурд! Но золотом от него не откупиться! Сын дьявола еще придет по мою душу! Удача на его стороне. Почему обстоятельства все время складываются в пользу Дракулы и против меня?! Папа помешан на мысли о крестовом походе и началом его видит освобождение Валахии от османов. Его волей Дракула снова станет князем – это факт! Теперь мы союзники – я, Дракула и Штефан Молдавский, между прочим, едва не убивший меня в шестьдесят седьмом году. Верные союзники, осененные благословением святого престола! Мне это и в кошмарном сне не могло присниться! Когда Дракула получит власть, он обратит свою силу против меня! Он отомстит! После всего, что я с ним сделал, он не остановится ни перед чем, лишь бы уничтожить меня! Неужели это не было ясно с самого начала?!

Элизабет задумалась. Во многом ее сын был прав. Она рассчитывала, что Дракулу убьют, едва он выйдет на свободу, но покушение, представленное, как нападение разбойника, не удалось. Князь не утратил гибкости мысли, сумел воспользоваться подходящим моментом и выскользнул из рук, скрывшись в Трансильвании.

– Путь к престолу долог и полон коварных ловушек, Матьяш. Дракулу хотят видеть князем Валахии, но это совсем не означает, что он сможет добиться своей цели.

Матьяш только рукой махнул. На языке вертелось множество упреков, но почтение перед матерью обрекали на безмолвие.

– Успокойся, Матьяш, – Элизабет грузно подалась вперед, взяла сына за руку. – Дракула никогда не придет за тобой, я обещаю.

– По воле Ватикана Дракула должен возглавить венгерскую армию, и мне собственноручно придется дать ему силу, которую он незамедлительно повернет против меня!

– Крестовый поход должен состояться, и Валахия должна быть освобождена, но даже такой упрямец, как папа Сикст, не может не признать, что венгерской армией должен руководить венгр. Мы выполним волю папы, отправив армию в Валахию, но командовать ею будет вовсе не Дракула. Такое положение дел устроит всех, поверь мне. Сын дьявола попадет в ловушку – он не сможет отказаться от нашей помощи и окажется полностью зависимым от нас, как если бы продолжал сидеть в тюрьме.

– Я туда не пойду, – Матьяш по-детски поджал губы. – Поход в Молдову тоже вначале казался развлекательной прогулкой! Молдаване ли, влахи ли, – слишком опасные люди. Даже турки стараются без нужды не задерживаться на их землях. К тому же мое здоровье не позволит мне идти в этот поход…

– Король вовсе не обязан возглавлять армию. Командование можно, к примеру, поручить Штефану Батори. На него вполне можно положиться, особенно если посулить ему достойную награду.

– Батори?! Но это немыслимо… Я не собираюсь обрекать свою армию на гибель! Этот ленивый интриган не способен даже читать военные карты! Какой из него военачальник?

– Мы ценим Батори за другие таланты. Дракула будет занят исправлением его ошибок. Достойное времяпрепровождение! Пусть Батори не разбирается в картах, но зато он может отлично присматривать за Дракулой и при первой же возможности устроить «несчастный случай». Матьяш, посмотри, все складывается отлично! Валахия избавится от турецкого присутствия, что, действительно, выгодно нам, а Дракула, сделав свое дело, простится с жизнью. Во время военных походов приключается много неожиданностей. Представь, что Дракула по чистой случайности сталкивается с турецким отрядом, князя убивают, а голову преподносят в дар султану. Чуть позже в Риме узнают, что султан уничтожил своего злейшего врага, поскольку Мехмед, наверняка будет повсюду демонстрировать такой драгоценный трофей, как голову Дракулы.

– А мы будем ни при чем, нас никто не заподозрит, – лицо короля просветлело. – Но справится ли с этим Батори?

– В таких делах он специалист. Поверь, Матьяш, это – смертельная западня, из которой Дракуле не вырваться. Ему не избежать смерти.

Настроение немного улучшилось. Успокоившись, король сменил тему разговора, начав рассказывать матушке про охоту и охотничьи трофеи. Она слушала сына так же внимательно, как прежде, и ее синеватые губы время от времени растягивались в скупую улыбку.

1476 год

Трансильвании, деревня Балкачу под Сибиу

Женщина с ребенком на руках долго стояла перед портретом. Она смотрела в лицо мужчины, пытаясь встретиться взглядом с его большими, печальными глазами. Не удавалось. Взгляд был неуловим и устремлен в бесконечность. Портрет отражал сущность происходящего – за два года семейной жизни женщина так и не смогла понять мужа. Она знала, что любит его и считала, что их союз угоден Богу, ведь почти сразу после родов она забеременела вновь и теперь носила под сердцем второго ребенка, но как взгляд на портрете был неуловимым и отстраненным, так и душа Влада оставалась для Елены загадкой. Какие чувства он к ней испытывал?! Ненавидел? Любил? Был равнодушен? Последнее пугало и казалось близким к истине. Но порой, в минуты близости, Елена чувствовала себя любимой, всецело отдаваясь иллюзии любви. Теперь, когда они обосновались в поселке неподалеку от Сибиу, в своем собственном доме, казалось, простое счастье было так близко, так возможно. Но Влад Дракула не был создан для жизни у тихого семейного очага, и хотя Елена не желала вникать в политику, ее сердце остро чувствовало предстоящую разлуку. Предчувствие не обмануло…

Тихо скрипнули половицы, женщина обернулась, на пороге комнаты стоял тот, кто занимал все ее помыслы. Муж был одет в дорожный костюм, похоже, он пришел проститься перед дальней дорогой.

– Я должен ехать, Елена. Этот поход может затянуться на неопределенное время. Но иначе нельзя. Мой долг – вернуть власть, снова стать воеводой Валахии.

Лицо Елены не дрогнуло, – она не хотела омрачать разлуку слезами. Осторожно опустив заснувшего ребенка в кроватку, она подошла к мужу:

– А потом? Что будет с нами потом?

– Если Господь дарует мне победу, я вернусь за тобой, мы переедем в Тырговиште, ты станешь княгиней Валахии. А пока тебе придется жить здесь, в Сибиу.

– Я не успела сказать об этом раньше, но я снова беременна, ваша милость. Господь благословил наш брак, сделав его плодовитым.

– Это замечательно. Я очень рад. Хочется верить, что ты родишь этого ребенка уже в Тырговиште.

Дракула притянул Елену к себе, сжал в объятиях – прощальных объятиях перед дальней дорогой, которая могла разлучить их навсегда… Женщина замерла. Сердце подсказывало – теперь, именно теперь, в эти мгновения, она должна задать самый важный вопрос, лишавший сна и душевного равновесия. Если не спросить сейчас, то она никогда не узнает ответа, истина все время будет ускользать, как ускользал взгляд на том портрете…

– Вы любите меня, ваша милость?

Князь с удивлением, будто впервые увидел, посмотрел на свою жену. Он воспринимал отношения с девушкой из клана Корвинов как не им избранный, но ему выпавший жребий, не думая о чувствах и не ища их. Время шло… Елена смотрела прямо в глаза, веря, что услышит желанный ответ. А он не хотел слов. Любая произнесенная вслух мысль отдавала фальшью. Молчание же могло поведать о многом. Дракула легко подхватил на руки податливое тело женщины, понес на кровать. Руки Елены обвили его шею, губы искали губы… Она пробуждала в нем желание, она возвращала ему силы. Влад любил молодое сильное тело, но не знал душу этой женщины. И только теперь, на пороге долгой разлуки, он подумал, что возможно, совершал ошибку, пренебрегая общением с Еленой. Возможно, ему следовало чаще смотреть ей в глаза…

Жаркие поцелуи покрыли его лицо, лишив способности мыслить, проворные ладошки скользнули под одежду, торопясь притронуться к обнаженному телу…

Они были счастливы. Но невозможно уловить миг, когда настоящее становится прошлым, невозможно сделать блаженство вечным. На смену вихрю чувств пришла опустошенность. Надо было торопиться – впереди ждала дорога. Дракула начал быстро одеваться, но потом остановился, посмотрев в лицо лежавшей на пуховых подушках жены. Ее глаза были закрыты, но она не спала, чутко ловя каждый звук. Она ждала.

– Елена…

Князь хотел произнести заветную фразу, утешить, заверив, будто любит ее, но осекся. Он вспомнил Лидию – женщину, в чувствах к которой он не сомневался ни на секунду, но так и не признался в любви.

– Что? – в глазах Елены горела надежда.

– Если родится мальчик, Елена, назови его Мирчей.

Одевшись, Дракула покинул покои жены. Она даже не подняла головы, продолжала лежать на кровати – распростертая, едва прикрытая простыней, а по ее лицу текли слезы. Она чувствовала, что видит мужа в последний раз…

Трансильвания, Турда, 25 июля 1476 года

Небольшой трансильванский город Турда потерял покой и перестал походить сам на себя. По его извилистым улочкам днем и ночью курсировал военный люд, всюду слышалось бряцание оружия, женский визг и отборная брань, на которую особенно щедры оказались служившие в венгерском войске наемники. Городок являлся перевалочным пунктом, откуда должен был начаться великий поход против султана. Впрочем, хотя о величии эпохальных планов Матьяша говорили много, однако на деле воевать никто не торопился, и возглавлявший войско Штефан Батори день за днем откладывал начало похода.

Военный совет был запланирован на утро, но командующий где-то задерживался, и Дракула не находил себе места, пересекая зал большими шагами и до боли сжимая кулаки. Ему приходилось ждать, приходилось заискивать перед чванливым и высокомерным Батори, но вызывала гнев не форма, а суть происходящего. Батори тянул время. Все, что он делал, было подчинено одной цели – отсрочить начало военной операции, лишив ее, тем самым, всякого смысла.

Небольшой полутемный зал с закопченным потолком постепенно стал заполняться людьми. Стремительно вошел молодой Бранкович, вслед за ним – несколько сербских военачальников, Гергина, венгры из окружения Штефана Батори, однако сам командующий все медлил, словно дорожа не только каждым лишним днем, но и часом отсрочки. Начать совет без него было невозможно, и присутствующим оставалось только терпеливо ждать королевского ставленника.

– Добрый день, господа! – как ни в чем не бывало приветствовал всех запоздавший почти на час Батори. – Думаю, нам следует сразу перейти к делу, коее не терпит ни малейшего промедления.

Батори был молод, энергичен, но главным его талантом являлась способность создавать видимость действий. Совет еще не начался, а уже казалось, что только командующий венгерских войск печется о скорейшем разрешении проблем, в то время как остальные участники совещания прибывают в праздности и бездействии. Батори начал говорить… Речь человека, отличавшегося полной бездарностью в военном искусстве, порой звучала абсурдно, но его терпеливо слушали, согласно кивая головами. Наконец, Дракула не выдержал:

– Я во многом согласен с господином командующим, но хочу немного уточнить ситуацию. Султан неотступен в своих стремлениях, а потому вновь, как и в прошлом году, он собрал армию и двинулся в поход на Молдову, чтобы окончательно сломить ее сопротивление. У князя Штефана мало сил, он еще не успел оправиться после зимней кампании, он не сумеет в одиночку противостоять такому сильному врагу! Хотя время упущено, мы еще успеем придти ему на помощь! Если, конечно, выступить немедленно. Мы можем, должны, обязаны срочно помочь нашему союзнику![35]

– О да, князь Штефан для тебя, твое высочество, больше, чем просто союзник! Мы прекрасно понимаем, какие тесные дружеские узы связывают вас… – холодно улыбнувшись, Батори посмотрел поверх головы Влада – разговаривая, он старался избегать прямого взгляда собеседника. – Понимаем. Но я ставлю превыше всего интересы моего монарха и готов отстаивать их до конца!

– А я, господин Батори, превыше всего ставлю интересы христиан! Если своевременно не придти на помощь Молдове, нас снова начнут бить одного за другим, и мы не сумеем противостоять туркам! Сила – в единстве! Ватикан благословил этот поход, и мы должны сделать все, чтобы он прошел успешно. А для этого нам надлежит как можно скорее придти на помощь князю Штефану!

– Увы, милостивый государь, мы по-разному видим пути к общей цели. Конечно же, мы поспешим на помощь Молдове, но прежде позаботимся об укреплении своей границы. Думаю, именно ты, твое высочество, лучше всего справишься с такой ответственной задачей. Тебе следует заняться возведением укреплений. Кстати, не забывай о предписании, по которому каждому из твоих бойцов помимо обычного вооружения надлежит иметь по топору для выполнения плотницких работ. Им придется заняться строительством…

Сердце бешено стучало в груди. Дракуле стоило немалых трудов сохранять внешнее спокойствие. Он голыми руками хотел задушить Батори, а вместо этого – мило улыбался в ответ. Открытое столкновение было невозможно, и князь отлично понимал, сколько сил он затратит, исправляя одну за другой «ошибки» улыбчивого командующего. Гнев Дракулы оказался бы еще сильнее, если бы он знал, что перемещение войска по Трансильвании займет несколько месяцев и только к началу октября армия, наконец, достигнет Брашова.

Трансильвания, Брашов, 7 октября 1476 года

Суета большого торгового города осталась за массивными стенами ратуши, но и здесь, в интерьерах огромного, построенного с размахом здания, ощущалось могущество местного купечества. Проходя по залам ратуши, Дракула повсюду замечал радушные улыбки, слышал комплименты в свой адрес. Мог ли он верить этим людям, встречавшим его как дорогого гостя? Князь, отлично знавший лицемерие брашовских купцов, не обольщался, глядя в их улыбающиеся лица, но все же ему была приятна столь радушная встреча. Сопровождавший князя Влад с плохо скрываемым удивлением наблюдал за тем, какой прием оказывали его отцу саксонцы. Те самые саксонцы, коих он, будто бы сажал на кол десятками тысяч…

В просторном, богато отделанном зале с толстыми стенами никогда не бывало светло, и сейчас, несмотря на дневное время, здесь горело бесчисленное множество свечей – купцы не жалели денег на свои нужды, подчеркивая богатство и величие торгового города. Участники совета неспешно расселись за длинный стол, и слово взял бургомистр Брашова. После обычных витиеватых фраз, неизбежно предшествующих обсуждению любой важной проблемы, он перешел к делу.

– В своем письме, что направил нашим друзьям из Сибиу нынешний князь Валахии Басараб Лайота, он пишет, что не будет дружить с трансильванцами, если мы станем поддерживать тебя, твое высочество. Князь гневается! Но мы – торговые люди, и прежде всего для нас важны интересы дела. Дружба дорого стоит, порой в самом банальном смысле этого слова.

– Я всегда полагал, что развитие торговли делает страну сильнее, и немало сил потратил, чтобы изменить привычное положение дел и открыть свою страну для саксонских товаров, господин бургомистр.

– О да! Но все хорошее быстро кончается. Мелкие разногласия незаметно вернули нас на исходные позиции. Я буду откровенен, твое высочество, мы заинтересованы в торговле с Валахией, а те, кто последние годы возглавлял княжество, не склонны были видеть то истинное положение дел, о котором ты, милостивый государь, только что говорил.

Бургомистр не лицемерил. Идя на эту встречу, Дракула прекрасно понимал, что именно от него хотят услышать, и решил оправдать ожидания брашовцев. Ему нужна была поддержка саксонских купцов, и ради нее он готов был пойти на серьезные уступки. Немного помедлив, Влад заговорил:

– Я готов забыть о былых разногласиях и возобновить действие договора, подписанного нами в 1456 году. Вернемся к началу пути, возобновим в полном объеме взятые на себя обязательства. Но я настаиваю именно на полном соблюдении договора. Вспомним: вам дана была привилегия без ограничений торговать на всей территории Валахии, а взамен вы должны были выполнять взятые на себя обязательства по выдаче моих противников, скрывающихся в Трансильвании. В качестве жеста доброй воли я предлагаю начать с того, что вы изгоните со своей территории смутьянов, в настоящее время открыто выступающих против меня, и будете поступать таким же образом и впредь.

– Безусловно. Соблюдение пунктов договора – основа стабильных отношений, – закивал головой бургомистр. – Иначе и быть не может!

– Отлично. В таком случае, как только моя просьба о высылке недоброжелателей будет выполнена, я возобновлю договор, и, надеюсь, с этого момента отношения между Трансильванией и возглавляемой мною Валахией станут безоблачными.

Согласие по самым важным пунктам было достигнуто, и настало время обсуждения деталей. Поставки скота и зерна из Валахии интересовали купцов намного больше собственных политических обязательств. Дракула с азартом включился в обсуждение, стараясь не упустить свою коммерческую выгоду, свечи потихоньку таяли в канделябрах, напоминая о быстротечности дней…

Встреча затянулась, однако к тому моменту, как Дракула с сыном покинули здание ратуши, солнце еще не коснулось горизонта. Осень смягчала яркость красок, придавая всему вокруг странное и печальное очарование. Косые лучи золотили остроконечные башни и крыши домов, делая их легкими, почти невесомыми. Выйдя из холодного, как склеп, здания, Влад вздохнул полной грудью терпкий воздух, в котором даже сквозь запахи большого города можно было различить аромат опадавшей листвы. Пестрая толпа на площади неожиданно отдалилась, словно князь находился бесконечно далеко от суетного мира, превратившегося в яркую, рассыпающуюся мозаику.

– Отец!

Голос юноши разорвал странное наваждение.

– Да?

– Вы довольны тем, как все прошло, отец?

– Вполне. Все с самого начала было очень предсказуемо, – они медленно пошли по площади, со всех сторон окруженной домами, за которыми виднелись поросшие лесом горы. – Помнишь наш разговор о том, что мне следует опасаться, якобы пострадавших от меня саксонцев?

– Да. Я вижу, что ошибся, имел глупость поверить сплетням. С тех пор, как вы поселились в Сибиу…

– Дело даже не в том, где я живу, Влад! Ты же видел, как восторженно встречали меня горожане Брашова. Торгаши прекрасно понимают, что я – выгодный торговый партнер. То, как вели дела Раду и Басараб Лайота, для них смерти подобно. Саксонцы могут только мечтать о моем возвращении на престол. Недаром сегодня утром во всех церквах состоялись богослужения и звучали молитвы за успех нашей кампании. Поверь, сын, – эту радость вполне можно назвать искренней.

– Значит, брашовские купцы стали вашими надежными союзниками?

Дракула усмехнулся. Долго смотрел в покрытое золотистой дымкой небо, озарявшее необычным оранжевым цветом город. Эта жизнь была суетой, достигнутые в ней победы оказывались поражениями, а годы и дни утекали как песок между пальцами.

– Нет, сын мой, если Господь позволит мне придти к власти, все вернется на круги своя. Позабыв обещания, саксонцы начнут помогать моим врагам. А я вынужден буду ограничить их торговлю, отобрать те привилегии, что даровал.

– Так в чем же смысл всего этого? Зачем нужны договоры, которые никто не будет соблюдать?!

– Смысл – в сиюминутной выгоде. На данный момент мы – верные, любящие друг друга друзья. Тот, кто занимается политикой, занимается грязным делом. Тебе придется вспомнить об этом, когда ты взойдешь на престол. К тому моменту твои руки будут по локоть в крови и нечистотах…

Валахия, Бухарест, 16 ноября 1476 года

Небо на востоке серело. Предрассветный холод сковал землю, сделал хрупкими ломавшиеся под ногами травинки. Силуэт грозной крепости ясно вырисовывался на фоне серого неба, притягивая к себе взгляды и пробуждая в душе отчаянный азарт готового ринуться в смертельную схватку воина. Два всадника в блестящих доспехах издали рассматривали вражеские укрепления.

– Бухарест по праву считают самой надежной и укрепленной крепостью на границе Османской империи. Его нелегко будет взять.

– Не знаю, Гергина, прав ли ты. Не стены, но люди определяют неприступность крепости, а теперь, после того, как мы взяли Тырговиште, вряд ли в войске Басараба Лайоты царит крепкий боевой дух. Хотя, с другой стороны, князя загнали в угол, а значит, он будет сопротивляться яростно и отчаянно, пока его не предадут самые верные люди. Или он бежит… Но этого, Гергина, мы не должны допустить! Врага надо уничтожать сразу, не раздумывая, иначе однажды он обязательно придет за тобой. Принеси мне голову Лайоты, Гергина!

– Слушаюсь, твое высочество.

– Я рассчитываю на тебя, но остерегайся Батори, – от этого «союзника» больше проблем, чем от всех врагов вместе взятых.

– Драгомир не сомневается в том, что Батори плетет интриги, встречаясь с лазутчиками Лайоты, и сам думаю так же. Этот венгр нам только палки в колеса вставляет, да и взгляд у него слишком честный, а речи сладкие, – не люблю таких людей. Они насквозь лживы. Тот, кто кажется слишком хорошим, на самом деле плох. Эх, если бы можно было от него отделаться…

– Нельзя, Гергина. До тех пор, пока я не верну себе престол, нам придется исполнять все прихоти короля.

Всадники замолчали, продолжая рассматривать крепость. Солнце поднималось быстро, и первые его лучи уже озарили верхушки сторожевых башен. Осень приносила умиротворение. Однако утренний покой был обманчив – в любую минуту тишину могли сменить воинственные крики, звон стали, ржание обезумевших в хаосе боя лошадей. Война пришла бы на смену миру, смерть – жизни, стоило только отдать приказ. Но Дракула медлил, задумчиво глядя на крепость, которую сам заложил чуть больше десяти лет назад. Нет, никому не дано было предугадать свою судьбу и то, куда приведет дорога жизни. Никому… Разве Влад Дракула мог подумать, что ему предстоит под венгерскими знаменами освобождать родную землю? Разве предполагал он, что когда-то начнет опасаться своего друга Штефана? А теперь Влад часто задавал себе вопрос, спрашивая, кто первым предаст его – враг Батори или друг Штефан?

Отношения с Молдовой складывались непросто. Потерпев поражение при Разбоенах, Штефан посчитал виновником своих неудач Дракулу, который не пришел на помощь вовремя. Оба прекрасно знали, что расстановка сил в этой политической игре зависела не от них, но князь Молдовы предпочитал выглядеть обиженным. Тем не менее тридцатитысячная смешанная венгерско-валашско-сербская армия, выйдя из Брашова осенью этого года, соединилась в долине реки Ойтуз с пятнадцатитысячным войском Штефана, и союзники начали совместное наступление на Валахию.

Стоя под стенами Бухареста, Дракула вспоминал недавний захват Тырговиште. Сопротивление было упорным, но пролитая в городе кровь казалась лишь малым ручейком в сравнении с кровавым потоком, что омыл валашскую столицу четырнадцать лет назад. Ворвавшись в Тырговиште, Дракула квартал за кварталом, шаг за шагом продвигался к сердцу страны и средоточию власти – княжескому дворцу, но, войдя в него, так и не смог получить главной добычи – князь Басараб Лайота ухитрился ускользнуть из столицы, бежав в Бухарест. Погоня продолжилась, круг почти замкнулся, действия противника были очевидны и предсказуемы, однако, как в такой ситуации могли повести себя его союзники, Дракула не знал.

– Батори… – едва слышно пробормотал он. – Батори…

– Что, твое высочество? Я не расслышал.

– Снова припомнил нашего командующего. Мысли о нем не дают покоя! Как бы он не перешел на сторону Лайоты. Где, как не в суете боя, легче предать, а потом замять дело, сославшись на неразбериху? Хочется верить, что мы его обыграем. Держи ухо востро.

Кони двух всадников легкой рысью понеслись к лагерю, а вскоре раздалась команда к началу штурма. Загрохотали пушки, стены крепости покрылись пушистыми облачками дыма и пыли, кое-где взвились в небо языки черно-желтого пламени. Нападающие не жалели пороха и ядер, обстоятельно подготовившись к длительному обстрелу самой укрепленной валашской крепости. Но те, кто укрылся за стенами Бухареста, отвечали довольно вялой стрельбой, почти не причинявшей вреда готовым иди на штурм отрядам. Прогноз Дракулы оказался близок к истине, – приверженцы Лайоты прекрасно понимали, что в княжестве грядет смена власти, а потому не горели желанием отдавать свои жизни за заведомо проигравшего кандидата. Выждав немного, Влад пришпорил коня и первым ринулся к окутанной дымом крепости. Равнину огласили боевые кличи, и атака началась…

Круживший над полем битвы орел увидел как тысячи крохотных человеческих фигурок устремились к стенам города, как некоторые из них падали, сраженные стрелами или разорванные на куски пушечными ядрами, а уцелевшие, пренебрегая смертельной опасностью, продолжали бежать вперед. Вот ударил в окованные железом ворота крепости таран, вот содрогнулись дубовые створки и длинные щепки полетели во все стороны, раня, словно острые стрелы… Могли ли ворота противостоять натиску охваченных яростью воинов? Недолго. Вскоре самые отчаянные смельчаки во главе со своим князем ворвались в Бухарест, и на их клинках заалела дымящаяся кровь врагов… Упорно оборонялись только турки, до конца исполняя свой долг перед грозным, находившимся недосягаемо далеко султаном, остальные же защитники крепости поспешно складывали оружие, отдаваясь на милость победителям.

А Дракула отчаянно стремился во дворец, туда, где, скорее всего, мог скрываться Лайота. Но планы князя нарушил как из-под земли выросший Гергина.

– Лайота и горстка турков окружены, прижаты к реке, и бежать им некуда, – едва отдышавшись, сообщил он. – Их песенка спета, если только они не прорвут левый фланг.

– Отлично! От нас им не уйти!

Обрадованный Дракула ринулся вслед за соратником, однако на месте его ждало разочарование. Мгновения удачи были скоротечны, и то, что обещало стать скорой победой, порой оборачивалось поражением. Среди дымящихся развалин какого-то дома лежало только несколько трупов, да стонала пара раненых – больше никого поблизости не было.

– Где же они?.. – растеряно, ни к кому не обращаясь, пробормотал Гергина.

– Ушли, – констатировав очевидное, произнес князь, с досадой бросив на землю обнаженный клинок. – Ушли, черт бы их побрал!

Только позже, по окончании боя стало известно, что Лайота бежал из-за ошибки Батори. Решив, будто турки могут отойти и контратаковать с тыла, Батори отозвал свои отряды, обнажив тот самый левый фланг и позволив Лайоте уйти.

– Во всем виновата разведка, – венгр развел руками, изображая на лице сожаление. – Это страшная катастрофа, я и сам мечтал насадить голову Лайоты на пику, но, видно, не в этот раз… Удача на его стороне.

Дракула смолчал. Цель была достигнута, Валахия освобождена от турецких войск, но князь не чувствовал себя победителем. Все вокруг казалось призрачным, зыбким, нереальным, словно Влад видел длинный, нескончаемый сон, за которым должно было последовать неминуемое пробуждение…

Валахия, Куртя-де-Арджеш, 26 ноября 1476 года

26 ноября 1476 года, строгий холодный день конца осени стал для Влада Дракулы и первой вехой нового пути, и реваншем, и днем надежды, и днем разочарования, когда давившее на плечи бремя усталости показалось особенно тяжким и невыносимым. День коронации… Восшествие на престол должно было состояться в столице, но Дракула не хотел возвращаться в Тырговиште – город, казавшийся ему убежищем призраков и гнетущих воспоминаний. Выбор князя пал на Куртя-де-Арджеш – первую столицу Валашского княжества, где были помазаны на княжение многие потомки воеводы Басараба I. Из-за перемены веры коронация не могла проходить по православным канонам, но сила всегда являлась решающим аргументом в политике, а потому митрополит все же провозгласил Дракулу князем Валахии.

Церемония проходила в узком кругу, в присутствии нескольких бояр, и не напоминала официальное торжество, однако, когда Влад вышел из собора, то к удивлению своему увидел на площади большую толпу. Люди пришли сюда по доброй воле, желая приветствовать того, кого вопреки злобным наветам по-прежнему считали своим господином и заступником. Сердце князя наполнилось радостью, он будто помолодел, ощутив невиданный прилив сил. Он заговорил, и голос его звучал уверенно и твердо, как когда-то, четырнадцать лет назад.

– Я, Влад Воевода, милостью Божьей господин земли Валашской, клянусь защищать свою страну от неверных, править по справедливости и жестоко карать всякого, кто посягнет на жизнь и свободу моих подданных! Да поможет мне Господь!

Княжеский венец лежал на голове, взгляд был устремлен на ликующую толпу. Люди с восторгом смотрели на князя Дракулу – для тех, кто сегодня собрался на площади, это был один из счастливейших дней жизни. Вернулся тот, с чьим именем связывали надежду на лучшее будущее, – справедливый защитник простого народа, бесстрашный воин, обративший в бегство самого Мехмеда Завоевателя. Возвращение Влада Дракулы означало начало новой жизни, давало веру в себя и свою страну.

– Слава Владу Воеводе! Слава! Слава!

Плечи Дракулы распрямились, он гордо нес венец на своем челе, он был счастлив. Но упоительные мгновения абсолютного счастья длились недолго. Слишком много было земных проблем, тяжким грузом тянувших вниз и ломавших крылья. В княжеских покоях шел пир, однако шумное застолье вскоре утомило Влада, а на смену радости в душу исподволь закралась злость. Сидя во главе стола, он задумчиво смотрел на придворных, праздновавших его возвращение на престол. Среди них были такие люди, как Драгомир и Гергина, беззаветно преданные своему князю, но большинство из собравшихся боялись и ненавидели его. Лицемерие было неистребимо, и те, кто сейчас славил Дракулу, недавно восхваляли Басараба Лайоту, а прежде – Раду Красивого, втайне испытывая неприязнь к каждому из правителей валашской земли. Созерцать раскрасневшиеся, лоснившиеся от пота лица подвыпивших бояр было противно, и вскоре князь покинул сборище, распорядившись продолжать веселье без него.

Влад повсюду тенью следовал за отцом, и теперь, когда Дракула покинул пирующих, выйдя на открытую галерею дворца, юноша оказался рядом, молча остановившись на некотором расстоянии. Он боялся упустить каждую минуту общения с отцом, чувствуя, что быть вместе им суждено недолго.

А воевода думал о смерти. Теперь, достигнув цели, он вновь почувствовал насколько болен и слаб. Мечты исполнились, но оставалось еще одно желание – умереть в бою. Дракула боялся немощности, боялся оказаться в душной комнате в окружении бестолковых лекарей, лечивших непомогавшими снадобьями, он не хотел гнить заживо, еще при жизни превращаясь в труп.

– Я должен уладить кое-какие проблемы, а потом сделаю тебя соправителем княжества, – не оборачиваясь, произнес князь, обращаясь к стоявшему за спиной сыну. – Ты мой первенец, мой наследник, и должен получить власть из моих рук.

– Отец…

Дракула стремительно повернулся, поднял руку, жестом велев сыну молчать. Он внимательно смотрел на ладно сложенного молодого мужчину, но видел маленького мальчика, которого не сумел защитить когда-то. Много лет назад, держа на руках младенца – плод их любви с Лидией, князь поклялся, что сделает все, лишь бы жизнь сына сложилась достойно, и он никогда бы не узнал тех лишений и трагедий, что выпали на долю самого Влада. Клятва не была исполнена, будущее виделось в тумане. Возвращение трона еще не означало получение реальной власти, князя окружало много сильных врагов и мало друзей. Мог ли Влад выиграть эту схватку? Долг отца состоял в том, чтобы расчистить место для сына, а смерть стала бы предательством. Возможно, князь оказался слишком самонадеян, неверно истолковав божественную волю, – не он, Дракула, а тот, кто придет за ним. должен был взять святой меч и обрушить гнев Господень на неверных. А ему было предначертано только расчищать путь к великой цели.

– Послушай меня, сын! Этот престол занимали многие люди – и достойные, и ничтожные. Ради княжеского венца были пролиты целые озера крови – брат шел на брата, отринув святые узы родства. Власть – тяжкое бремя! Но не ради самой власти, не ради золота и почестей надо идти к заветной цели, – Господь Бог наделил людей большими возможностями, чтобы они могли как можно больше сделать во славу его. Мой смертный час близок, но я верю, что ты, мой сын, продолжишь дело отца. Когда ты станешь князем, Влад, прежде всего укрепляй страну, – только сильная армия может защитить нас, строй крепости и не верь боярам, они лживы, корыстны и живут только ради себя. Забери их богатства, – в стране должен быть только один хозяин. Не жалей этих интриганов, жестоко расправляйся с врагами, чтобы их пример был наукой для других, но не забывай о простых людях, тех, кого не видно из окон княжеских замков. Народ не предаст, не обманет тебя, если ты будешь честен с ним. В трудный час гонений, когда меня предали почти все, кому я верил, простые крестьяне пришли мне на помощь, вызволив из западни. И ты, Влад, тоже жив только благодаря им. Вряд ли ты помнишь Исайю – того мужика, что дал нам коней и вывел по горной тропе из осажденной крепости Поенарь…

– Я помню, отец. Я многое забыл, но то, как мы шли через заснеженные перевалы, навсегда осталось в памяти.

– Помни всегда! Это твой народ, Влад, и ты обязан защищать его. В этом – предназначение правителя. И еще – всегда чти церковь. Тебя воспитали как католика, но, если хочешь, чтобы в душе воцарилось спокойствие, а народ поддерживал тебя, – прими православие. Не жалей денег на храмы – пока жива церковь, жива и душа народа, наша сущность, то, что делает нас одним народом. И еще… – Дракула закашлялся, поднял полные страданья глаза, посмотрел на сына. – Укрепи свою власть, стань сильным, независимым, а потом – освободи святой город. Дойди до Константинополя, водрузи крест на Софийский собор. Сделай это, сделай, потому что я не успею… У меня слишком мало времени осталось. Сделай! Сделай то, что не удалось сделать твоему отцу. Сделай!

– Да, отец. Я сделаю это, если Господь даст мне силы.

– Сделай, Влад! Сделай!

Дракула резко махнул рукой, зашагал по галерее, согнувшись и с трудом подавляя кашель. Вскоре его фигура растаяла в темноте. Юноша остался один.

Валахия, Снагов

В своих снах он часто возвращался сюда, видел спокойную гладь озер, слышал шорох листвы, наполнявший сердце покоем. Таким был его Снагов – место, где, оказавшись однажды, князь навсегда оставил свое сердце. Но воля правителя преображала земли и меняла судьбы. За годы правления Дракулы Снагов изменился, став непреступной крепостью, местом, где жизнь текла по земным законам и слышался звон золота. Истинное предназначение святого острова скрылось за суетой, божественный свет померк, ощущение благодати исчезло. По делам Дракула часто бывал на острове, но во время таких поездок сердце молчало, и только в сновидениях Снагов являлся в прежнем своем обличии. С воцарением Раду монастырь вновь пришел в упадок, суетное многолюдье исчезло, Снагов постепенно стал таким, каким его впервые увидел Дракула. Забытым. Полузаброшенным. Святым.

Вода тихо плескалась о борт лодки, поскрипывали в уключинах весла…

– Как тогда… – негромко произнес Драгомир, перестав грести и вслушиваясь в окружавшую их тишину.

– Как тогда… – эхом повторил Влад.

Несмотря на холодную погоду, мороз еще не сковал воды озера, и свинцовые серые волны неторопливо плескались вокруг утлого суденышка. Дракула ехал на остров тайно, без свиты, лишь в сопровождении Драгомира, так же, как и много лет назад, когда его нога впервые ступила на эту землю. Но теперь в душе князя жили сомнения, он чувствовал себя преступником, осмеливавшимся своим присутствием осквернить святыню. Влад Дракула стал католиком, и хотя перемена веры представлялась вынужденным шагом, он не находил себе оправдания.

При появлении правителя Валахии на лицах снаговских монахов появилось удивление, смешанное со страхом и любопытством. Распорядившись, чтобы никто не тревожил его, Дракула сразу же направился туда, где находилась келья брата Иоанна. Монах был на улице – колол дрова, и отблески скупого осеннего солнца отражались на лезвии отточенного топора.

– Брат Иоанн!

– Твое высочество… – он остановился, расколотые дрова со стуком упали у его ног.

– Не ждал?

– Не ждал, но молился, надеясь когда-нибудь увидеть тебя, милостивый государь! Идем! Я так рад встрече!

Князь и монах вошли в маленькую келью, сели напротив, но долго не решались заговорить, глядя в искаженные временем лица друг друга. Брат Иоанн едва узнавал князя, слишком изменился его облик и даже глаза стали иными – глазами человека, заглянувшего в бездну. А Влад смотрел в лицо монаха, пытаясь представить прежние черты, но старость безжалостно стерла их.

– Не знаю, рад ли ты видеть меня здесь. Ведь теперь я католик, я предатель, отрекшийся от своей веры.

– Господь видит наши души, и лишь он может судить, решая, кто поступил верно, а кто нет.

– Не утешай меня, – Дракула горько усмехнулся. – Кроме Бога есть еще один судья, имеющий право осуждать за грехи, – сам человек. Но я пришел сюда за советом, я запутался и не знаю, что делать.

– Молись, твое высочество. Ты найдешь ответы в своем сердце.

– Это только слова, брат Иоанн. Политика часто заставляет идти против совести. Передо мной выбор, и я не знаю, как поступить. Я хочу вернуться в лоно православной церкви, всей душой, всем сердцем. Только так мне удастся обрести душевное равновесие, снова стать самим собой. Мне тяжело, невыносимо носить католический крест! Но… Но есть обстоятельства, не позволяющие принять крещение. Я вернул власть с помощью венгров, здесь у меня нет ни союзников, ни денег, ни армии – ничего. А Ватикан сейчас на моей стороне, – впереди крестовый поход, впереди великая битва. Только будучи католиком, я смогу воспользоваться этой силой и разбить султана. Но тогда мои союзники в Валахии отвернутся от меня, церковь – проклянет, я буду чужим на своей родной земле. А еще сын… Я должен сделать так, чтобы он занял престол Валахии, но парень – католик, и мне неведомо как поступить, чтобы влахи увидели в нем своего вождя, чтобы за ним шли в бой и на смерть. Выхода нет – как бы ни складывались события, они все равно приведут к катастрофе. Господь даровал мне второй шанс не для того, чтобы я упустил его, да только все ускользает, рушится, рассыпается…

Приступ кашля оборвал речь князя. Дракула вскочил с лавки, начал вышагивать по келье, зло глядя на висевшие в углу иконы. Он злился на себя, на свою немощь, на то, что не знал как жить дальше, где искать выход. Суетные проблемы сжимали железными клещами, не давали дышать. Если бы было чуть больше сил, если бы он мог бороться, тогда бы положение не казалось безвыходным и страшным. А монах тем временем говорил, говорил, его речи были предсказуемы и очевидны…

– Не мне, грешному, давать тебе советы, милостивый государь. Только Господь укажет тебе верный путь, его дороги неисповедимы, и порой несчастья оборачиваются счастьем, а благими намерениями, оказывается, вымощена дорога в ад. Я не знаю, что посоветовать. Прости меня, но я не представляю…

Слова брата Иоанна заглушил резкий смех Дракулы.

– Знаешь, монах, когда я тебя встретил сегодня, то едва узнал, – время никого из нас не пощадило. Но теперь я вижу, ты остался самим собой, как, впрочем, и я. Помнится, я частенько спрашивал у тебя совета, но ты всегда умывал руки, говоря то же, что и теперь. Как ни странно, мне это помогало. Излечивало от нерешительности. У князей не бывает советчиков, власть делает их одинокими. Вот, о чем ты постоянно мне напоминаешь, – Влад снова сел, потом порывисто поднялся. – И ты прав. Никто не может разрешить мои проблемы, только я сам. Может быть, я еще вернусь в Снагов, чтобы принять крещение, а, может быть, ты больше никогда не увидишь меня. На все воля Господа.

Он покинул келью, оставив огорченного брата Иоанна, вышел за ворота монастыря. Остановился у самой воды. Замер, широко раскрытыми глазами смотря в даль – на серую гладь озера и стену черного леса, высившуюся за ней. От раздумий его отвлек подошедший сзади Драгомир.

– Твое высочество, какие будут указания?

– Пора ехать.

– Но уже поздно. Разве мы не заночуем здесь, ведь иначе темнота застанет нас в пути.

– С каких пор ты стал опасаться нашей старой доброй союзницы по имени ночь? Вперед, Драгомир, у нас много дел.

– Как прикажете.

Дракула положил руку на плечо Драгомира:

– Я сказал брату Иоанну, что мне неведомо, вернусь ли я сюда снова или нет. Но как бы ни сложилась моя жизнь, Драгомир, позаботься о том, чтобы меня похоронили здесь, в часовне. Такова моя последняя воля.

– Обещаю.

Валахия, Снагов

Холодный ветер дул в оконные щели, заставляя колыхаться пламя свечи. Брат Иоанн в оцепенении смотрел на огонек и думал о том, что надо погасить свечу и лечь спать, но не мог сдвинуться с места, словно пламя заворожило его. Еще недавно мнилось, что зима в этом году окажется мягкой, но пришедший с севера холод перечеркнул надежды. Мороз сковывал землю и наполнял келью студеным воздухом, а ветер бросал в окно сухие колючие снежинки. Впереди была долгая суровая зима, и казалось, будто она будет длиться вечно и никогда не взойдет теплое солнце, не лопнут на деревьях почки, освобождая клейкие молодые листья, стремившиеся к жизни и свету. Зима предвещала смерть, лишая надежды. Свеча догорала…

Негромкий стук заставил Иоанна вздрогнуть. Он поднял голову, с недоумением посмотрев на дверь. Кто мог потревожить в столь поздний час простого снаговского монаха? Какое дело привело незваного гостя в такую морозную ночь?

– Войдите, открыто, – произнес брат Иоанн, наблюдая за тем, как неестественно медленно, с протяжным скрипом отворяется дверь.

– Бог в помощь.

– Бог в помощь, – откликнулся монах, увидев, наконец, фигуру незнакомца.

Маленькие колкие снежинки блестели на грубой ткани плаща, капюшон скрывал лицо невысокого мужчины. От этой черной фигуры веяло холодом и смертью, словно незнакомец явился из загробного мира. Иоанн так и не поднялся со своего места у стола, со страхом наблюдая за зловещим гостем.

– Я пришел, чтобы поговорить о князе Дракуле, – произнес незнакомец, так и не откинув с лица капюшон, и без приглашения сел на скамью.

Монах молчал, ожидая, что еще скажет черный человек.

– Ты, вижу, не слишком разговорчив, брат Иоанн, но я пришел к тебе с миром и смиреньем, в надежде, что ты поможешь своей родине, избавив ее от страшного зла.

Монах молчал. Он смотрел в черную дыру капюшона, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но там была только тьма.

– Дракулу называют сыном дьявола, и столь мрачное прозвище полностью соответствует его сущности. Не зря говорят, что, когда он появился на свет, икона Богородицы заплакала кровавыми слезами. Проклят был тот час для Валахии, когда этот посланник ада возложил на свою голову княжеский венец – своими действиями он прогневал Господа, и тот наслал на Валахию кару в виде гнева турецкого императора. Огнем прошелся султан по нашей земле, уничтожая невинных, и покарал святую церковь. Опустошение, смерть, – вот, к чему привели действия князя Дракулы, прогневавшего Господа.

Монах молчал.

– Почему ты не отвечаешь, брат Иоанн?

– Мне нечего сказать.

– Влад Дракула – сын дьявола, он – Антихрист! За шесть лет своего правления он разорил страну, а теперь – о, новое горе – он вновь взошел на престол, предвещая Валахии страшную катастрофу. Подумай сам, если этот человек утвердится у власти, православная церковь окажется в огромной опасности. Князь отдаст страну папе! Дракула принял ложное католическое учение, и теперь никто не сможет остановить его! Или… сможет? Господь не оставит своих рабов, укажет путь к избавлению. Руками поборников святой церкви он покарает Антихриста.

– Это не моего ума дело. Я простой монах, провожу все время в молитвах.

– Прежде ты повсюду сопровождал князя!

– Это было очень давно.

– Не лукавь, монах! Дракула недавно приходил к тебе, – возразил человек без лица. – Ты знаешь о его планах и чаяньях.

– Даже если так. Но что бы ни сказал мне князь, это навсегда останется между нами.

– Похвальное усердие. Проявляй же его и впредь! Брат мой во Христе, только тебе по силам помочь своей стране, направив разящий меч Господа в сердце Антихриста. Только ты можешь указать время и место, где можно найти сына дьявола! Скажи, когда он вновь приедет в Снагов – один, без охраны, – только сообщи об этом, и ты спасешь свою душу.

– Мне неведомы планы князя.

– Лжешь! – закричал черный человек, отринув напускное смирение. – Чего ты желаешь, кроме спасения собственной души? Назови цену!

– Мне ничего не надо.

– А ты не боишься скорой и мучительной смерти, которая может неожиданно постичь каждого из нас?

Гнев наполнил сердце брата Иоанна. Долгие годы он смирял свои чувства, научившись покорности и кротости, присущей подлинному служителю церкви, но теперь, глядя на черного убийцу, чувствовал себя тем, кем был когда-то – воином, сражавшимся под началом Мирчи, человеком, лучше владевшим мечом, нежели словом. Руки монаха сами собой сложились в кулаки, плечи напряглись… Понимая, что дальнейший разговор бессмысленен, незнакомец шагнул к двери, помедлил на пороге:

– Влад Дракула умрет. Другого исхода нет. Плохо, если он утянет с собой в могилу тех, кто мог бы еще жить долго и счастливо, в достатке и почете. Он отравил твою душу, монах. Сделал пособником дьявола.

– Убирайся! Я не предам своего друга!

– Подумай о своей бессмертной душе!

– Этим я и занимаюсь!

Черный человек стремительно покинул келью, но не хлопнул дверью, – ускользнул как черная тень, словно его и не было вовсе. Брат Иоанн остался один. Прежде он никогда не запирал дверь кельи, но теперь затворил ее на засов и для надежности подпер скамьей. Затем, опустившись на колени, начал творить молитву, но смятение не позволяло искренне возносить хвалы Господу. Помаявшись еще немного, монах загасил свечу и лег на свое жесткое ложе. Сон не приходил. Ночь тянулась в размышлениях о том, кто послал черного человека, пытавшегося втянуть его в заговор против князя.

У Влада Дракулы было много врагов. Первый и самый очевидный – Басараб Лайота, бежавший из Бухареста, но рыскавший где-то поблизости. Принадлежавший к роду Данешть Лайота все бы отдал, лишь бы уничтожить своего кровного врага, однако это был далеко не единственный из ряда заговорщиков, желавших смерти князя.

Матьяш Корвин… Брат Иоанн не следил за политическими интригами, но хорошо понимал как хотел уничтожить Дракулу человек, опасавшийся его справедливой мести. Приведший армию венгр Батори, наверняка имел тайный приказ убить Влада Воеводу и, возможно, именно венгерский посланник приходил этой ночью в Снагов. Многие знали, что князь любил тайно, без охраны посещать остров, и здесь его было легко убить. Легко, но только в том случае, если бы кто-то из монахов назвал точное время появления Дракулы…

Лайота, турки, бояре, венгерский король – все хотели смерти Влада, но был и еще один человек, вполне вероятно, заинтересованный в трагической развязке.

– Штефан, – нарушил тишину морозной ночи голос монаха, и это имя, сорвавшееся с его уст, прозвучало словно приговор.

Долгое время находившийся рядом с Дракулой брат Иоанн неплохо узнал молдавского князя. Еще тогда, в далекие пятидесятые, монах обратил внимание на взгляды, что украдкой бросал этот молодой человек на своего старшего друга. В них сквозили и восторг, и зависть. Штефан восторгался Владом, хотел быть таким, как он, а, точнее – быть им. Князья называли Валахию и Молдову единой землей, но у единой земли мог быть только один правитель. Без сомнения, им бы стал Дракула, и умом, и храбростью, и опытом превосходивший юного Штефана. Потому никакая дружба, никакие слова о единстве не могли сгладить ту пропасть, что пролегла между названными братьями. Борьба за власть не оставляла места для человеческих привязанностей и чувств. Побеждал тот, кто наносил удар первым. Штефан сделал свой выбор, предал друга и действительно стал Владом, приняв на свои плечи тяжелый крест борьбы с османами – крест, который никто не мог вынести в одиночку.

Изменился ли князь Штефан теперь? Возможно. Но перед ним вновь вставал роковой выбор – он или Влад. Дракулу поддерживал Ватикан, и он мог стать тем лидером, что возглавил бы борьбу христиан против султана. При таком повороте событий честолюбивому Штефану вновь была уготована роль второго плана и вновь возникала угроза для его власти, угроза потерять Молдову. Однажды молдавский князь уже сделал свой выбор, и теперь, когда чаша весов вновь склонилась на сторону Дракулы, мог предать вновь. Поставив вначале на Раду Красивого, а затем на Басараба Лайоту, Штефан потерял такого союзника, как Валахия, и больше уже не мог самостоятельно вернуть ее лояльность. Вот тут-то и понадобилась помощь объединившихся с Дракулой венгров. Однако наличие столь сильного соседа, как Влад Воевода, вовсе не устраивало молдавского князя. Штефану нужна была свободная от османов, но подчинявшаяся только ему Валахия. Смерть Влада решала многие проблемы. Освободив Валахию руками Дракулы от власти Порты и убив его, Штефан мог бы утвердить во главе княжества своего ставленника, завершив то, что не удалось исполнить в далеком 1462 году. Увы, молдавский князь вполне мог бы стоять за спиной пришедшего из ночи черного человека, как, впрочем, и любой другой враг Влада Воеводы…

Скупой свет зимнего солнца начал пробиваться сквозь окошко кельи. Ночь прошла без сна, не дав ответа на вопрос, кто именно послал черного вестника смерти, но кем бы ни оказались заговорщики, они хотели устроить засаду возле Снагова, и об этом надлежало срочно известить князя. Монах торопился – он понимал, что и его жизнь находилась в опасности, и молил Господа лишь о том, чтобы успеть сообщить Дракуле о планах его врагов.

Поскрипывал снег под ногами. Низко висевшее над горизонтом солнце подернулось морозной дымкой. Вокруг было удивительно тихо и казалось, что окоченевшие ветви деревьев позвякивают от малейшего дуновения ветерка. Даже не попросив благословения у настоятеля, брат Иоанн оседлал коня и прямо по замерзшему льду направился в сторону Бухареста, спеша предупредить князя о зревшем против него заговоре.

Валахия, Бухарест

Прошла почти неделя с той поры как венгерское войско стремительно покинуло Валахию. Батори так и не смог сформулировать причину столь поспешного ухода, однако не стал задерживаться и дня, как всегда заявив, что его долг – безукоризненное исполнение воли венгерского монарха.[36] Впрочем, цель Батори была очевидна – оставить Дракулу один на один с рассеянными по княжеству, но еще достаточно сильными врагами. Влада обрадовало это решение. Его тяготило присутствие венгерских войск, и князь скорее мог почувствовать себя в безопасности, оставшись один среди врагов, нежели в обществе «друзей»-венгров, следивших за каждым его шагом и замышлявших недоброе. Простившись с Батори, Дракула простился со своим венгерским прошлым – временем позора и страданий. Теперь он сам распоряжался своей судьбой, и будущее зависело лишь от его воли и разума. В Валахии нашлось немало сторонников Дракулы, их предстояло собрать воедино, сплотить, чтобы вновь получить надежную опору. Влад мог победить, однако залогом этой победы было возвращение к православной вере. Князь хотел принять крещение в канун Рождества, в эти холодные короткие дни середины зимы, когда земля кажется мертвой и нет надежды на возрождение. Но именно в эти тяжелые дни родился Христос, указав миру путь к спасению. Дракула страстно мечтал присутствовать на рождественской службе, стоять в храме, как когда-то в детстве, ощущая величие Господа, его могущество и ниспосланную грешным благодать. Крещение должно было избавить его от скверны, а родная земля – дать силы для служения ей.

Влад Дракула хотел думать о Боге и о своей жизни, хотел еще раз посмотреть назад, оценивая пройденный путь, но времени на раздумья не оставалось. Жизнь неслась в сумасшедшем темпе, каждое мгновение возникали новые и новые проблемы, князь отдавал распоряжения, ни минуты не оставался на месте, пытаясь в кратчайшие сроки восстановить то, что разрушалось долгие четырнадцать лет. На ходу разобравшись с нетерпящей отлагательства судебной тяжбой, Дракула хотел направиться на стены Бухареста, восстанавливаемые после штурма, но столкнулся в коридоре дворца со Штефаном.

– Я к тебе, Влад. Надо поговорить.

– Да, конечно.

Оба вернулись в комнату, сели у окна, Штефан посмотрел на заснеженный двор:

– В этом году зима суровая. Это хорошо, она даст нам передышку от османов. Что ты намерен делать, Влад?

– Жить. Восстанавливать все, что было разрушено.

– Батори ушел. Кто будет защищать границы? Неужели ты не смог добиться, чтобы он оставил хотя бы часть людей?

– Решение Батори было первой хорошей вестью, которую я от него услышал. Теперь, когда венгры ушли, даже дышать стало легче. Немного времени у меня есть – войска Лайоты разбиты, рассеяны, зимой султан не придет им на помощь. Мы нанесли туркам несколько чувствительных ударов, оттеснив к югу. Надо продолжать в том же духе – дружина закаляется в боях. В общем, Штефан, пока все идет неплохо. У меня есть несколько месяцев на то, чтобы создать ядро армии, и есть надежда, что саксонцы помогут деньгами.

– Знаешь, Влад… – Штефан помедлил, подбирая слова, в которые собирался облечь неприятную весть. – Знаешь, я тоже должен уйти. Сам понимаешь, как досталось Молдове в последние годы – армия ослабла, заговорщики плетут интриги против меня. Сейчас, в мое отсутствие, в княжестве черт-те что творится.

– Все правильно. Я и не рассчитывал на твое войско, Штефан. Ты и так много сделал для меня. Спасибо за помощь. Иди с легким сердцем. Дальше я справлюсь сам.

– С легким сердцем не получится. Я твой должник, Влад.

– Не вороши прошлое, теперь мы ничего не изменим.

– Я оставлю тебе отряд человек двести, больше дать не могу, но для личной охраны этого вполне хватит. Во всяком случае, ты будешь застрахован от убийства из-за угла.

– Спасибо.

– Ты мне не веришь? – Штефан посмотрел в огромные темно-зеленые глаза Дракулы.

– Почему я не должен верить тебе, брат? Нас связывает нечто большее, чем дружба. Разве я не должен верить тебе, как самому себе? Нет, я обречен верить тебе, ведь больше мне не на кого положиться.

– А на самом деле, Влад?

Князь выдержал долгий пронзительный взгляд Штефана, едва заметно, одними губами улыбнулся:

– Какое это имеет значение, Штефан?

Они простились. Оставшись один, князь подумал, что в его жизни последнее время было слишком много расставаний, – друзья и враги уходили один за другим и, прощаясь с ними, Дракула знал, что больше никогда не увидит их вновь. Но в этот морозный декабрьский день, Владу суждено было пережить еще одну потерю. Вскоре после ухода Штефана Молдавского прибыл гонец из Снагова.

– Отец-настоятель приказал мне приехать к тебе, твое высочество, чтобы передать прискорбную весть – несколько дней назад погиб брат Иоанн.

– Погиб?

Черное крыло отчаянья накрыло душу – так мало вокруг оставалось людей, которых любил Влад, и каждая новая потеря отдавалась мучительной болью, словно он отрывал кусок собственного сердца.

– Нелепая случайность, твое высочество. Брат Иоанн провалился в полынью, а рядом не оказалось никого, кто бы мог спасти его.

– Прискорбно…

Дракула долго молчал. Он не думал, не вспоминал, не предавался скорби – просто все отчетливее ощущал пустоту в душе, ту самую всепоглощающую ледяную пустоту, которую так боялся.

– Я отправлю с тобой письмо настоятелю, – проговорил он, отрешенно глядя мимо монаха. – Мне надо встретиться с ним.

Оставшись один в комнате, князь стал писать. Он хотел верить, что свет Рождества вернет ему жизнь, что крещение спасет его душу…

Валахия, Снагов, конец декабря 1476 года

Влад Дракула остро чувствовал приближение конца. Смерть ходила совсем близко, обжигая своим ледяным дыханием. Когда он просыпался после короткого тревожного сна, то ощущал присутствие в комнате некоего потустороннего и враждебного начала. Однажды, в какой-то миг Влад даже увидел страшную гостью – высокий, закутанный в саван скелет с отточенной косой. Солнечные лучи золотили острое лезвие… Но князь знал – когда Смерть придет за ним, она примет иной облик – вполне реальный, земной. Кто же станет воплощением Смерти? Кто это будет? Бояре-заговорщики? Турки? Люди Лайоты? Убийца, подосланный Батори? Человек из охраны, данной Штефаном? Порой, оборвав разговор и надолго умолкнув, воевода пристально всматривался в лица окружавших его людей, пытаясь понять, под какой из этих масок скрывается Смерть.

Дракула хотел жить. Несмотря на одиночество, несмотря на болезнь и усталость, он все же верил, что сумеет выиграть и на этот раз. Не ради себя – ради сына, который должен был сменить его на валашском престоле. Господь помог ему: даровал свободу, вернул трон, и теперь все зависело только от самого Дракулы – сумеет ли он удержаться у власти или нет. Только бы угадать в каком обличии придет Смерть, и успеть первым нанести удар…

А в это утро все было иначе. Князь проснулся задолго до рассвета – его душу наполняло спокойствие и сила. Он легко поднялся с постели, не чувствуя мучительной слабости, терзавшей тело все последнее время. Дракула знал, что в этот день все беды и опасности минуют его, ведь это был особый, главный день его жизни.

Ночью выпал снег – посеребрил ветви голых деревьев, придав им торжественный вид. Белизна, чистота, свет… В такую снежную морозную зиму трудно было добраться до Снагова, но трудности не останавливали князя, наоборот, он чувствовал прилив сил, все удавалось ему легко, словно он летел на крыльях. Оседланные кони уже ждали во дворе, Драгомир переминался с ноги на ногу, продрогнув от мороза.

– Все готово, твое высочество. Но я прошу тебя взять с собой охрану.

– Зачем? Мы едем на святую землю, Драгомир. Господь будет хранить нас.

– Многие знают, что ты, твое высочество, нередко пренебрегаешь охраной, а сейчас, когда вокруг столько врагов, это небезопасно.

Дракула не хотел огорчать своего верного друга. Он улыбнулся – его глаза были печальны и светлы.

– Ты мой ангел-хранитель, делай то, что сочтешь нужным. Но не переусердствуй, – мы едем в храм Божий, а не на войну. Возьми человек десять молдаван из того отряда, что оставил мне князь Штефан.

Копыта скакунов выбивали снежную пыль, ночная мгла сменилась серым рассветом. Мороз бодрил. Влад Дракула мчался вперед, стремясь догнать вечно ускользавшую цель. И вот, наконец – Снагов… Кони осторожно ступили на лед замерзшего озера. Воспоминание о нелепой смерти друга омрачили чело князя. Он снова не успел сказать дорогому человеку самое главное.

– Брат Иоанн обрадовался бы за меня, узнав, что я решил вернуться в православие. Он так этого хотел, – Влад обернулся, обращаясь к ехавшему рядом Драгомиру. – Царство ему небесное.

Оба перекрестились. Впереди были видны кресты монастырской часовни.

– Драгомир!

– Да, твое высочество?

– Не называй меня высочеством, Драгомир. Ты мой друг, боевой товарищ, разделивший со мной весь путь и не предавший меня. Никогда не успеваешь сказать человеку то, о чем хочешь… Времени нет, а потом поздно… Знай – ты мне, как брат. Я верю тебе и люблю, словно нас связывает кровное родство. Спасибо тебе за все, Драгомир.

Слова князя заглушил торжественный, вибрировавший в морозном воздухе звон колоколов. И вновь все перекрестились и, сняв шапки, въехали в ворота монастыря. Князя ждали, – все было готово к крещению. Влад посмотрел в лица окружавших его монахов, настоятеля – здесь не было только брата Иоанна – того человека, которого он хотел сейчас видеть больше всего. «Он смотрит на меня с небес и радуется. Он – в раю… – подумал Дракула, входя в храм. – Упокой с миром его душу, Господи».

Обряд крещения начался. Влад не слышал слов священника, он смотрел в просветленный лик Спасителя и благодатные слезы струились по его щекам. Образ Сына Божьего подернулся пеленой слез, огоньки свечей расползлись золотыми звездами, и неожиданно князь понял, что видит перед собой лицо Мирчи. Долгие годы Дракула молил Господа о том, чтобы вновь вспомнить черты брата, в черной бездне темницы он до исступления повторял это имя, пытаясь вернуть воспоминания, утраченные тем страшным днем, когда он посмотрел в разрытую могилу. Тогда светлый образ Мирчи исчез, Влад не мог, сколько ни пытался, вспомнить его лицо, а видел лишь обезображенный тлением череп умершего в жестоких муках человека. Так продолжалось долгие годы, и Дракула почти утратил надежду, думая, что никогда не вспомнит лица своего любимого брата. И вот теперь Мирча – юный, прекрасный, смотрел на него широко раскрытыми глазами и улыбался, словно приглашая идти за собой…

– Спасен, – прошептал Влад, не замечая струившихся по щекам слез.

А вскоре князь Валахии Влад Дракула, уверенной походкой вышел на монастырский двор, велев седлать коней. Наблюдавший за ним Драгомир был потрясен – он видел князя таким, каким тот был много лет назад, когда полный сил он взошел на престол, призванный творить великие дела. Стремительные движения, полный огня взгляд…

– Поторапливайся, Драгомир, нас ждет еще столько дел!

Маленький отряд покинул Снагов и двинулся по направлению к Власьевскому лесу, через который пролегала дорога на Бухарест. Редкое в конце декабря солнце осветило землю, заставив сверкать усыпанные снегом деревья. Влад натянул поводья, замедлив шаг коня… Сердце наполняло то необъяснимое сладостное и в то же время напряженное чувство, что дано было испытать князю во время двух его встреч с Богом. Дуновение свежего ветра коснулось лица, поднявшиеся в воздух снежинки засверкали крошечными бриллиантами. Влад предчувствовал, что сейчас, в третий раз в своей жизни встретится с Господом, и это будет самая главная встреча…

Маленький отряд вступил под сень леса. Ветви деревьев покрывал пушистый белый снег, на измученную душу Влада Дракулы снизошли благодать и покой…

Вместо эпилога: Легенда о «Великом изверге»

Князя Валахии Влада Дракулу (Цепеша) убили неподалеку от Снагова в конце декабря 1476 года. Народные предания сообщают о том, что его тело обнаружили в лесу снаговские монахи и похоронили перед алтарем построенной самим Дракулой на острове часовни. Кто именно был убийцей князя, так и осталось тайной. Русская повесть, созданная на основе циркулировавших при венгерском дворе историй, сообщает, что Влада Воеводу убили свои же люди, по ошибке приняв во время сражения за турка. Венгерские источники утверждают, будто голову князя преподнесли в дар турецкому султану, приказавшему выставить ее на площади и снабдить подписью, объявлявшей, что это голова ужасного Казаклы, которого больше не стоит бояться. Однако в Турции данная информация так и не нашла своего подтверждения. Наиболее подробно обстоятельства убийства Дракулы раскрываются в письме Штефана Великого, написанном вскоре после гибели Влада, но и оно порождает больше вопросов, нежели ответов. В послании, адресованном венецианскому дожу и сенату, князь Молдовы писал:

«И вот в это время ко мне пришел секретарь Вашей светлости и обещал от Вашего имени много хорошего. Мы знаем, что Ваша светлость всегда по доброй воле заботитесь об интересах христиан и о том, чтобы разгромить их общего врага. Это меня очень обрадовало и вселило в меня большую надежду: я даже немного успокоился, поверив в то, что деньги, высланные в Венгрию, принесут какую-нибудь пользу. И все же я продолжал настаивать на том, чтобы воевода Басараб был изгнан из другой части Земли Румынской, а на его месте был поставлен другой христианский господарь, Дракула, с которым мы смогли бы найти общий язык. Я даже уговорил Его величество венгерского короля посодействовать со своей стороны тому, чтобы румынский влах Дракула стал господарем. И венгерский король согласился, наконец, чтобы я собрал войско, выступил против Земли Румынской и возвел на престол названного господина. Я так и сделал, немедленно выступив и объединившись с войском королевского военачальника. Дракула был возведен на престол. В завершение он попросил меня оставить ему для личной охраны верных нам людей, так как мунтяны не очень доверяли влахам. И я оставил ему 200 человек из числа моих придворных и, спокойный, отправился в обратный путь. А между тем, неверный Басараб вернулся и, застав Дракулу одного, убил его и всех моих людей, оставшихся при нем. Эта печальная весть дошла до нас в тот момент, когда секретарь Вашей светлости находился еще при дворе. Узнав об этом он попросил разрешения покинуть двор, так как настало время выполнить обещание, данное Вашей светлости. Я посоветовал ему не делать этого по причине плохой погоды: стоял очень холодный январь. Я предложил ему все изложить в письме. Он мне ответил, что это он хочет сделать лично, а не через письмо. И попросил меня, чтобы я дал ему в дорогу человека, который бы сопровождал его туда и обратно. Мы также договорились о том, что он вернется к Пасхе. Видя, что он действительно торопится отправиться в путь, я его не задерживал и дал сопровождающего. Перед отправлением он уверил меня в том, что все обещанное будет выполнено».

Большинство историков склоняются к версии убийства, изложенной Штефаном, но не стоит забывать, что она является всего лишь точкой зрения на случившееся одной из заинтересованных сторон. Тайна гибели Дракулы будоражит умы уже несколько столетий, однако скудность, противоречивость и тенденциозность дошедшей до нас информации не позволяет сделать какие-либо однозначные выводы. Приходится признать, что в случае с Владом Воеводой, как, впрочем, и во всех подобных политических убийствах, правду мы уже не узнаем никогда…

Влад Дракула «вышел из игры», оставив истерзанную кровавыми смутами румынскую землю. Что же произошло после гибели князя, как сложились судьбы его потомков?

Михня стал правителем Валахии, но уже через много лет после гибели отца. Он получил прозвище «Злой» (чел Рэу). О «злодеяниях» Михни живописал православный монах Гаврил Протул. Несмотря на дурную славу, преследовавшую сына Влада Воеводы, известно, что Михня восстановил разрушенный монастырь Снагов, где находилась могила его отца. Михня правил всего два года, а затем был свергнут и бежал в Транс-ильванию. Вскоре он был убит подосланным наемным убийцей в Сибиу, на площади возле католического собора. Потомки Михни несколько раз занимали престолы Валахии и Молдовы. Судьбы двух других сыновей Дракулы затерялись в водовороте минувших столетий.

С гибелью Влада Дракулы исчезла последняя надежда на независимость Валахии. Ставленники Штефана Великого регулярно переходили на сторону султана, а занявший в 1482 году валашский престол Влад-Монах (Кэлугэр) стал всецело ориентироваться на Порту. За годы его правления султан узаконил за собой право утверждения господаря в Валахии. К началу XVI века политика валашских князей полностью подчинилась Блистательной Порте.

Для Молдовы многочисленные военные столкновения с Османской империей имели плачевные последствия. К 80-м годам XV века Штефан Великий уже не мог рассчитывать на помощь Валахии, а его собственное княжество было измотано и обескровлено. Князь продолжал лавировать между Турцией, Венгрией, Польшей, искал поддержки у великого князя московского Ивана III, вступал в различные политические союзы, подавлял заговоры, стремясь любой ценой сохранить свою власть. Ему это удалось. Штефан Великий находился на престоле без малого пятьдесят лет. По свидетельству летописца Григория Уреке, незадолго перед своей кончиной князь созвал «своих владык и всех советников, бояр великих и всех прочих, которые оказались рядом, указав им, что невозможно держать страну так, как он ее удерживал, и, посчитав самыми сильными и понятливыми турок, посоветовал им поклоняться туркам». Воля Штефана стала политическим завещанием, которому впредь следовали все молдавские правители. Князь Молдовы Штефан Великий умер 2 июля 1504 года, причиной кончины было заражение крови от незаживающей раны, полученной им при осаде Килии в 1462 году.

Венгрия, руководимая королем Матьяшем, так и не вступила в полномасштабное столкновение с Османской империей и, казалось, сумела избежать катастрофы, постигшей ее южных соседей. Однако это была только затянувшаяся отсрочка. Матьяш Корвин выиграл войну с императором Фридрихом III, перенес столицу государства в Вену и принял титул герцога Австрии. Подобная захватническая политика венгерского короля тревожила его современников, упрекавших Матьяша в игнорировании военной угрозы со стороны Порты ради достижения личной славы на Западе. Расширявший свои владения Матьяш создавал новую империю, однако так и не обзавелся законным наследником, который мог бы продолжить его династию. В конце жизни Матьяш пытался сохранить трон за своим небрачным сыном Яношем Корвином, но так и не добился желаемого результата. Король Матьяш Корвин умер в Вене 6 апреля 1490 года, оставив после себя богатую страну, сильную армию и великое множество претендентов на освободившийся престол.

Последовавший после смерти Матьяша новый раунд борьбы за власть ослабил Венгрию и, в конечном счете, привел к катастрофе, поставившей государство на грань исчезновения. 29 августа 1526 года в битве при городе Мохач турецкая армия нанесла венграм сокрушительное поражение, открыв султану Сулейману дорогу к столице. Город был разграблен и сожжен, однако, опасаясь ударов с тыла, захватчики отступили с огромной добычей. Основательно турки закрепились в Буде в 1541 году, и эта оккупация продлилась 145 лет.

Такова история, реальные события, последовавшие за смертью Дракулы. В тот период времени Влад Воевода воспринимался современниками, прежде всего, как герой, противостоявший османской агрессии, политический деятель, стремившийся к централизации власти и укреплению своей страны. Несомненно, Дракула предстал бы в глазах потомков именно в этом качестве, если бы не миф, созданный его недоброжелателями и раздутый некоторыми историками. Для того чтобы понять, откуда взялась легенда о «великом изверге», от документальных фактов придется перейти к истории литературы, проследить, как художественные произведения постепенно подменяли подлинную биографию валашского князя.

Рукописный донос (два варианта которого вошли в историю под названием Ламбахского и Сен-Галленского манускриптов), поэма Бехайма, наиболее близкая к нему по содержанию, и записки папы Пия II – единственные, порочащие Дракулу тексты, появившиеся в Европе еще при его жизни, причем в то время, когда князь находился в венгерской тюрьме. Возможно, именно в это время возникли и первопечатные брошюры, под общим названием «Об одном великом изверге, называемом Дракола Вайда», однако самое раннее дошедшее до нас издание датируется 1488 годом. Вряд ли выходившие тиражом 100–200 экземпляров брошюры, написанные на различных немецких диалектах, могли во время своего создания существенно повлиять на отношение к князю Валахии очевидцев его жизни и современников, но, спустя много веков, «нравоучительные истории» сыграли роковую роль, способствуя очернению репутации Влада Дракулы. Не представлявшие ценности брошюры, в которых в разных вариантах пересказывались анекдотические истории из доноса, в наше время превратились в драгоценные образцы первопечатной литературы и заслужили намного больше внимания, чем следовало. К сожалению, изучение инкунабул[37], как явления, отодвигало на второй план историческую достоверность описываемых в них событий, и содержание брошюр рассматривалось как данность, не вызывая сомнений у исследователей, недостаточно хорошо знакомых с румынской историей.

То же произошло с русской «Повестью о Дракуле». Исследователи спорили о ее авторстве, рассматривали в контексте русской истории, но далеко не всегда пытались критически оценивать достоверность описываемых в ней событий, зачастую смешивая факты с хорошо известными в литературе бродячими сюжетами. Иногда Дракулу на полном серьезе обвиняли в деяниях, на самом деле являвшихся типичными средневековыми анекдотами, которые ранее приписывались другим историческим личностям.

Так что же представляет собой «Повесть о Дракуле» и каковы обстоятельства создания этого увлекательного образца светской литературы XV века? Предположительно, ее автором является дьяк Федор Курицын, посещавший Венгрию во времена правления Матьяша Корвина. Иван III направил «посла своего Федора Курицына к Угорскому королю Матиасу о братстве и любви» в 1482 году, а на обратном пути Курицын посетил и Штефана Великого. Возвращаясь на родину из Молдовы в 1484 году, Курицын был задержан турками в Белгороде Днестровском. Это время вынужденного досуга он, вероятно, и посвятил литературной деятельности, записав рассказы о Дракуле, услышанные им при дворе короля Матьяша и князя Штефана. «Сопоставление русской повести с другими рассказами о Дракуле позволяет установить, что все они восходили к общему устному источнику»[38], и действительно, анекдоты о сожженных живьем нищих, посаженных на кол послах и прочих «деяниях Дракулы», по сути, мало отличаются от немецких повестей, но написаны более ярко и с юмором. Чувствуется, что автор с удовольствием пересказывает понравившиеся ему истории, забавные с точки зрения человека XV столетия.

Еще одним источником, из которого авторы более позднего времени черпали информацию о жизни Дракулы, являются «Венгерские хроники» Антонио Бонфини, придворного летописца короля Матьяша. Тексты Бонфини также представляют собой смесь анекдотов и исторических фактов, сходную с рассматриваемыми ранее документами, однако для нашего исследования наиболее важным является момент создания хроники. Антонио Бонфини прибыл ко двору Матьяша в 1485 году, почти через десять лет после смерти Дракулы, а, следовательно, как и Федор Курицын, не был очевидцем событий и при написании книги довольствовался информацией, полученной со слов окружающих, то есть – все того же, кровно заинтересованного в дискредитации Дракулы Матьяша Корвина.

Проведенный анализ показывает, что поэма Бехайма, германские рукописные манускрипты и первопечатные брошюры, русская повесть и летопись Бонфини имеют общий источник информации, а потому не могут рассматриваться как независимые друг от друга свидетельства действий Дракулы. Намного более интересны для нас иные, независимые от венгерского двора документы, а именно, протурецкие хроники византийских летописцев и народный румынский фольклор.

Имя Дракулы упоминается в произведениях византийцев Халкакондила, Критовула и Дуки, перешедших после падения Константинополя на турецкую службу и ставших летописцами султана. Проигнорируем присутствующий в текстах пересказ бродивших по Европе анекдотов о «великом изверге» и рассмотрим действительно важную информацию, посвященную турецко-валашской войне 1462 года. Византийские летописцы, не жалея красок, описывают жестокость и храбрость наводившего ужас на врагов «Казыклы» (Сажателя-на-кол) и даже частично признают тот факт, что он обратил в бегство самого султана. Хорошо известен эпизод, разыгравшийся у стен оставленной Дракулы столицы, где захватчиков «встретили» множество посаженных на кол пленных турков. По словам Халкокон-дила: «Даже император, снедаемый изумлением, признал, что он не сумел бы победить страну, в которой герой совершает такие великие подвиги и, прежде всего, знает, как использовать власть и господство над своими подданными таким образом». Кстати, именно этот поступок Дракулы из-за путаницы в хронологии породил миф о том, будто во время правления Влада Цепеша Валахия напоминала «лес из кольев». Действительно, летом 1462 года окрестности Тырговиште выглядели именно таким образом, однако подобное положение дел не имело ничего общего с мирными годами правления Влада Воеводы. Вторжение агрессора изменило все… Террор, жестокость и эффективность расправы над врагами стали тем оружием, что позволило маленькой нищей Валахии остановить продвижение могущественной Османской империи. Такова правда войны, и было бы нелепо замалчивать ее.

Византийские придворные летописцы, естественно, не были беспристрастны в своей оценке случившегося, поэтому из всех документов, освещающих турецко-валашскую войну 1462 года, наибольший интерес представляют «Записки янычара», написанные участником кампании сербом-янычаром Константином Михайловичем из Островицы, а также отчет венецианского посла в Константинополе. Янычар подробно описывает форсирование Дуная и вступление турецких войск в княжество, сообщает о дальнейшем ходе кампании:

«Мы пошли к Валашской земле вслед за Дракулой, а его брат – перед нами; и хотя валашский воевода имел небольшое войско, на нас нашел страх, и мы очень его остерегались, каждую ночь опоясывая лагерь копьями, однако от пеших воинов мы не убереглись; они на нас напали ночью, перебили, перерезали людей, коней, верблюдов, грабили шатры. Они перебили несколько тысяч турок и принесли султану большой вред, а другие турки убегали от них к янычарам, но янычары их от себя отгоняли, убивали, чтобы не быть перебитыми ими».

Свидетельства Константина Михайловича во многом перекликаются с отчетом венецианского посла Доменико Балби о событиях в Валахи:

«Вступив в Валахию, султан нашел опустошенную страну; ее жители, захватив с собой всю провизию, загодя ушли в горы или защищенные места. Турки продвигались очень осторожно, остерегаясь Влада, но не смогли сберечь себя настолько, чтоб валахи не причинили им большого вреда. Когда турки приблизились к горам, Дракула с отрядом порядка 30 ООО человек напал на их лагерь дважды, причинив им большой урон, и вторая атака, если бы турки не были предупреждены, скорее всего, привела бы к страшной панике в их рядах. Валахи потеряли при этом 5000 своих людей, а турки 15 ООО. Видя это, султан в срочном порядке снялся с места и перешел реку обратно, all числа сего месяца достиг Адрианополя. У границ Валахии он оставил брата Дракулы с турецким войском, дабы сбить с пути истинного валахов, и они пожелали бы оставить Дракулу и перейти на сторону его брата. Сейчас сообщают, что тогда были пойманы 4000 турок и посажены на кол».

Рассматривая посвященный Дракуле румынский фольклор, надо, прежде всего, учитывать, что он был записан достаточно поздно, в XIX веке, и по большей части состоит из хорошо знакомых нам анекдотов о «великом изверге». Особняком стоит только рассказ о строительстве боярами замка в Поенарь, приведенный в «Летописях Кантакузино» – хронике конца XVII века и фольклорные предания уезда Арджеш, повествующих о бегстве Дракулы через Фэгэрашские горы осенью 1462 года. В «Летописях…» разумеется, не обошлось без излюбленного мотива справедливой кары повинных в смерти брата Дракулы бояр, а народные предания, записанные в районе Арджеша, в тех самых местах, где по сей день живут потомки лично общавшихся с Владом крестьян, вовсе не затрагивают тему его жестокости. Это легенда о женщине, покончившей с собой из-за любви к Дракуле, о том, как крестьяне предложили беглецам перековать задом наперед копыта коней, дабы запутать преследователей, о дарственной на землю, написанной на кроличьей шкуре…

Вообще, отношения к Владу Дракуле в Румынии, несмотря на противоречивую характеристику и навязанные извне анекдоты, всегда оставалось позитивным. Народ по-прежнему любил и чтил своего князя, а потому находил мотивировку и оправдание приписываемых ему жестоких поступков, что хорошо видно даже в румынских сказаниях, созданных на основе доноса. На протяжении веков образ Влада Дракулы вдохновлял поэтов и прозаиков на создание произведений, в которых, прежде всего, делался акцент на героизме этого человека, где князь показан как защитник своей родины и национальный герой. А в одном из произведений XVII века Влад был представлен как борец с вампирами.

Поворотным моментом в оценке репутации князя стал конец XIX века. В 1896 году румынский историк И. Богдан написал посвященную Дракуле книгу, заявив главной целью своего исследования: не столько сообщить о новых фактах из жизни и деятельности Дракулы, сколько «показать княжение и характер этого воеводы в другом свете». Примечательно, что книга Богдана называется «Немецкие и русские источники о Владе Цепеше», то есть, по сути, опять-таки является исследованием литературных произведений. Свое исследование Богдан начинает так:

«Пожалуй, ни одна из фигур, которыми хвалится наше прошлое, не была настолько идеализирована в сознании народа и историков, насколько фигура Влада Цепеша. Кровавый ареол, окружающий это имя, сделал того, кто носил его, легендарным господарем и наделил добродетелями, которыми он и не отличался. В представлении народа он получил окраску господаря жестокого, но справедливого, поэты следовали народному представлению, например, Эминеску, а историки-патриоты сделали его великим национальным героем, гением, господарем, сражавшимся за независимость своего государства и водворившем в нем порядок и справедливость.

При всем этом – господарь этот – не более чем жестокий тиран, а из дел его мы знаем об одних только его ужасных жестокостях. Мы ничего не знаем о его внутренних реформах, не находим свидетельств его благотворительности церквям и монастырям, его заботы о материальном благосостоянии страны…»

Наряду с различными вариантами русской и немецких повестей, книга содержит в себе несколько интересных документов XV столетия, интерпретация которых автором, однако, вызывает много вопросов. Для того чтобы представить себе своеобразие изложения фактов, присущее Богдану, достаточно привести небольшой пример: в предисловии историк пишет, что ему ничего не известно о благотворительности Дракулы, а в приложении к своей книге представляет текст грамоты, датированной 5 марта 1458 года, в которой князь дарит монастырю Тисмана все деревни, являвшихся собственностью его отца в период царствования.

В исследовании Богдана можно найти немало мест, где историк с непонятной ненавистью и энтузиазмом обрушивается на умершего несколько веков назад человека, приписывая ему самые фантастические злодеяния. Тем не менее, несмотря на явную предвзятость видения событий, книга И. Богдана «Немецкие и русские источники о Владе Цепеше» оставалась на протяжении более полувека единственной монографией о Дракуле, формируя представление о нем в научных кругах.

Второй удар по репутации Влада Воеводы был нанесен ирландским писателем Бремом Стокером, опубликовавшим в 1897 году роман «Дракула», на страницах которого Влад представал в роли омерзительного, проклятого Богом и людьми вампира. Что же натолкнуло автора не пользовавшихся особым успехом мистических романов – Стокера сделать Дракулу героем очередного своего творения? Его выбор оказался неслучайным. «Превратить» князя Валахии в вампира Стокеру посоветовал профессор Будапештского университета Арминиус Вамбери, известный не только, как ученый, но и как ярый венгерский националист. Компания по очернению Дракулы, начатая королем Матьяшем, продолжалась…

Тем, кто знает произведение Стокера по киноверсии Ф. Копполы, роман может показаться излишне затянутым и скучным, а роль самого кровожадного графа – второстепенной. Созданный романистом персонаж совсем не похож на реального Дракулу, однако некоторые очень небольшие фрагменты романа позволяют утверждать, что Стокер прекрасно знал биографию князя. В сцене, где граф рассказывает историю своего рода Джонатану Харкеру, он говорит, что один из его предков искупил «позор Косово», переправившись через Дунай и разбив турок на их земле, а затем испытал огромное горе, узнав, что его недостойный родной брат продал султану свой народ в рабство. А в другом эпизоде романа Стокер ссылается непосредственно на самого Вамбери, который якобы навел справки о кровожадном вампире и пришел к выводу, что это и есть тот самый воевода Дракула, прославивший свое имя в войне с турками и отличавшийся тем, что ни у кого не было таких железных нервов, такого изворотливого ума и такой храбрости, как у него.

Прочтя эти строки из романа, возникает вопрос, почему Стокер, отлично знавший, что Дракула посвятил всю свою жизнь защите христианской церкви и борьбе с Османской империей, наделил героя своего романа демоническими чертами? Почему Дракула Брэма Стокера боялся креста и был проклят Богом? Что это: неудачная фантазия автора или намеренное извращение фактов?

Брэм Стокер знал о вампирах не только из фольклорных источников, – эта тема была хорошо знакома ему и по реальной жизни. Стокер являлся членом «Золотой Зари» («Golden Dawn») – оккультной организации, созданной английскими розенкрейцерами[39] и масонами высших степеней специально для занятий черной магией, в частности, практиковавшей ритуалы, связанные с использованием человеческой крови. Достаточно сказать, что в «Золотую Зарю» одно время входила такая зловещая фигура, как Алистер Кроули, называвший себя «зверем 666», а глава ордена Мазере и его жена были обвинены в самом настоящем вампиризме – супруги попытались испить крови доверчивого неофита, желавшего приобщиться к тайнам «Золотой Зари». Учитывая специфику деятельности «Золотой Зари», нет ничего удивительного, что Влад Воевода, прославившийся в христианском мире, прежде всего, как защитник веры и воин-крестоносец, представлен на страницах романа Б. Стокера «Дракула» воплощением зла.

Как бы то ни было, члены «Золотой Зари», среди которых было немало литераторов, оказали сильное влияние на западную культуру, предопределив многие ее центральные темы вплоть до настоящего времени. Судьба романа Стокера служит тому подтверждением. Вначале книга не имела особого успеха, вплоть до той поры, пока сюжет не был растиражирован Голливудом. Ныне вампирским фильмам о Дракуле нет числа, но, несмотря на различные интерпретации сюжета, их тема остается прежней – цивилизованный мир вступает в противоборство с кровожадными, поклоняющимися дьяволу дикарями и, естественно, побеждает зло, продолжая свою победоносную цивилизаторскую деятельность. Стараниями Голливуда Румыния превратилась в одно из самых жутких мест в Европе, населенное порождениями дьявола, с коими лихо борются крутые американские парни, заброшенные судьбой-злодейкой, а точнее, волею сценаристов, на проклятую Богом и людьми землю. Впрочем, это уже история создания другого мифа…

Так кем же на самом деле был Влад Дракула? Кто-то по-прежнему будет считать его сыном дьявола, великим извергом и кровожадным вампиром, кто-то по-новому оценит события давно минувших лет, – каждый имеет право на свою точку зрения, свой взгляд на мир. Но нельзя забывать о главном. Так случилось, что литературный герой затмил историческую личность, и о деяниях Дракулы мы вынуждены судить по художественным произведениям, написанным его недоброжелателями, однако существуют реальные факты, которые невозможно замалчивать и игнорировать. Как бы ни относиться к румынским князьям Яношу Хуньяди, Владу Дракуле (Цепешу) и Штефану Великому, называя их святыми или жестокими тиранами, эти люди сумели ценой огромных жертв остановить продвижение Османской империи в Европу и спасти христианскую церковь. Сейчас даже трудно представить, как бы сложились судьбы мира, если бы покоритель Константинополя Мехмед Завоеватель осуществил до конца свои честолюбивые планы и поверг римский католический престол.

1462 год… Два великих полководца, каждый из которых способен был изменить мир, вступили в неравную схватку, растратив в ней свой потенциал и силы. Мехмед II хотел покончить с христианством, Влад Дракула – освободить Константинополь. Не случилось. Султан Мехмед когда-то сказал, что, если бы Дракуле повезло чуть больше, все могло бы сложиться по-другому.

В жизни каждого есть свой звездный час, своя главная битва. Влад Дракула разгромил жестокого захватчика, попытавшегося покорить его родную землю, – остальное, при взгляде через призму веков, уже не имеет значения…

Библиография

Артамонова Е.В. Легенда о «великом изверге» // «Наука и жизнь». – 2005. – № 2.

Бессонов Н.В. Иллюстрированная история инквизиции: Суды над колдовством. – М., 2004.

Борецкш-Бергфельдь Н. История Румынии. – С-Пб., 1909.

Дарваш Й. Победитель турок. – М., 1991.

Дугин А.Г. Граф Дракула – солнечный вампир? // «Наука и религия». – 1997. – № 2.

Записки о достопамятных деяниях Пия II // Средние века. – М., 1997. – Вып. 59.

Зарецкий Ю.П. Выборы папы в «Записках» Э.С. Пикколомини // Власть и политическая культура в средневековой Европе. – М., 1992. – Ч. 1.

Инфессура С., Бурхард И. Дневники. Документы по истории папства XV–XVI вв. – М., 1939.

История Румынии / И. Болован, И. – А. Поп (координаторы) и др. – М., 2005.

История Румынии / под редакцией М. Роллера. – М., 1950.

История средних веков / под ред. С.П. Карпова. – М., 2000. – Т. 2.

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. – М., 2002.

Краткая история Румынии. С древнейших времен и до наших дней. – М., 1987.

Лозинский С.Г. История папства. – Смоленск, 2004.

Ломизе Е.М. Становление политики Мехмеда II в отношении христиан (православных и католиков) после падения Константинополя // Славяне и их соседи. – М., 1992. – В. 4.

Льюис Р. Османская Турция // Быт, религия, культура. – М., 2004.

Мариньи Ж. Дракула и вампиры. – М., 2002.

Михай М. Влад Цепеш – Дракула. Самая дурная репутация на свете. – Кишинев, 2000.

Михайлович К. Записки янычара. – М., 1978.

Мишо Г. История Крестовых походов. М., 2004.

Орешкова С.Ф. К вопросу о подчинении Валахии Османской империи // Краткие сообщения института народов Азии. – М., 1961.

Палаузов С.Н. Румынские господарства Валахия и Молдавия в историко-политическом отношении. – С-Пб., 1859.

Параска П. Борьба Молдовы Штефана чел Маре. – «Мысль», 1991.-№ 1.

Повесть о Дракуле / [Тексты] Исследования и подготовка текстов Я.С. Лурье. – М., 1964.

Призывы без ответа. // Исторический архив. – «Мысль», 1991. -т.

Садовяну М. Жизнь Штефана Великого. – Бухарест, 1957.

Сказание о Дракуле-воеводе: Изборник // Сборник произведений литературы Древней Руси. – М., 1969.

Стокер Б. Дракула. – М., 2005.

Яцимирский А.И. Повесть о мутьянском воеводе Дракуле. Из исследований румынского ученого. – С-Пб., 1897.

Bogdan I. Vlad Ţepeş şi naraţiunile germane şi ruseşti asupra lui. ucureşti, 1896.

Câmpina В. Complotul boierilor şi “răscoala” din Ţara Românească 1462, – “Studii şi referate privind istoria României”, Bucureşti, 1954, № 1.

Câmpina В. Victoria o§tii lui Tepe§ asupra sultanului Mehmed al II-lea, – “Studii revista de istorie”, 1962. № 3.

Djuvara N., Oltean R. De la Vlad Tepe§ la Dracula Vampirul. -Bucureşti, 2003.

Florescu R. and McNally R. Dracula. A biography of Vlad the Impaler 1431–1476, N. Y., 1973.

Florescu R. and McNally R. In Search of Dracula: A True History of Dracula and Vampire Legends. Greenwich, 1972.

Gündisch G. Cu privire la relatiile lui Vlad Tepe§ cu Transilvania in anii 1456–1458, – “Studii revista de istorie”, 1963. № 3.

Iorga N. Contributii la legaturile literare romane^ti cu Rusii §i Ungurii; I–Ceva nou despre povestearusească a ispravilor lui Vlad Ţepeş.An. Ac. Rom. Mem. Sect. 1st. 21,1939.

Iorga N. Lucruri nouă despre Vlad Ţepeş şi Ştefan cel Mare. Convorbiri Literare 35,1901.

Rogoz G. V. Istoria despre Dracula. Bucureşti, 2004.

Примечания

1

Большинство современных историков называют Влада III Цепешем, а не Дракулой, хотя румынское прозвище Цепеш (Ţepeş – от румынского ţepeă – кол, букв. – Протыкатель, Сажатель-на-кол) впервые было упомянуто только в 1508 году, спустя тридцать два года после гибели Влада. А вот прозвище Казыклы (турецкий аналог слова «Цепеш») князь получил от своих врагов еще при жизни. Так называли воеводу боявшиеся и ненавидевшие его турки. Однако в самой Валахии и в других христианских странах он был известен исключительно как Дракула. Наиболее точная форма написания этого имени – Дрэгуля (Драгула), но по сложившейся в России традиции Влад фигурирует в романе как Дракула.

2

Автор русской «Повести о Дракуле» называет старшим сыном Дракулы Михаила, однако большинство историков склонны считать это утверждение ошибочным. По их мнению, старшим, незаконнорожденным сыном Дракулы был Влад, а Михня (Михаил) являлся вторым, рожденным в браке ребенком князя.

3

В начале XIV века в Мунтении (восточная Валахия) образовалось государство во главе с воеводой Басарабом. В документах того времени оно называлось «Румынской землей» или «Угровлахией», позже – Валахией. Басараб I (ум. 1352) стал основателем династии Басарабов, правившей в княжестве с перерывами в XIV–XVII веках.

4

Сигизмунд I Люксембург (венгр. Жигмонд) (1368–1437), король Венгрии с 1387 года, император «Священной Римской империи» с 1410 года. Сигизмунд возглавлял борьбу против гуситов и пытался противостоять Османской империи. В 1396 году под предводительством императора войска крестоносцев потерпели сокрушительное поражение в битве при Никополе.

5

Сам Дракула, учитывавший нюансы румынского языка, всегда писал свое прозвище через букву «g», о чем свидетельствуют все обнаруженные на сегодняшний день автографы князя. Известны три варианта написания слова, но все они имеют один и тот же корень «drag»: Dragwlya, Draghwlya, Dragkulya.

6

Порта, Блистательная Порта – принятое в Европе название правительства Османской империи.

7

До начала своей церковной карьеры Пий II был известен в Европе как видный дипломат, поэт и писатель, автор многочисленных художественных произведений, зачастую носивших фривольный характер. После восшествия на папский престол Пий II продолжал видеть своим главным союзником Германию, поддерживая хорошие отношения с императором Фридрихом III.

8

В 1439 году не имевший никакого отношения к духовенству Амадей Савойский был избран папой на Базельском соборе. Его полномочия признали не во всех странах, что привело к расколу в церкви. В 1449 году Феликс V отрекся от папства и умер в монастыре, успев до того прославиться распутным образом жизни. Одно время секретарем Феликса V был Энеа Сильвио Пикколомини.

9

Фридрих III (1415–1493), германский король из династии Габсбургов, с 1440 года император «Священной Римской империи».

10

Буда – начиная с середины XIV века, столица Венгерского королевства. В 1873 году Буда, Обуда и Пешт объединились в один город Будапешт.

11

Николай Кузанский (1401–1464) философ, теолог, ученый, друг и ближайший советчик Пия II, разработавший так и не осуществленные до конца реформаторские планы папы.

12

Иржи Подебрад (1420–1471) – чешский король с 1458 года, стремился к независимости и укреплению своего государства, в 1466 году был осужден папой Павлом II как еретик.

13

Мурад II (1401–1251), шестой султан Османской империи, правил в 1421–1444 и 1446–1451 годах. После поражения, нанесенного ему в 1444 году Яношем Хуньяди, заключил с христианами Сегедский мирный договор, по условиям которого Дунай признавался границей между Османской империей и Венгрией, что было выгодно для последней. Несмотря на это, в том же году папа Евгений IV начал новый крестовый поход, окончившийся для крестоносцев разгромом при Варне. В 1444 году султан удалился от дел, оставив власть юному сыну Мехмеду. Однако в 1446 году Мурад II вернулся на престол, продолжив управлять Османской империей вплоть до своей смерти.

14

В титул валашских князей кроме званий «великий воевода» и «господарь» входила частичка «Io» – сокращение от священного имени Иоанн, обозначающего «Избранник Бога». Кара– Ифлакский бей – правитель черных влахов.

15

Семиградие – Трансильвания.

16

Легат – уполномоченный папы римского, направленный в иностранное государство с особой миссией.

17

Адрианополь (турецк. Эдирне) являлся столицей Османской империи до захвата Константинополя в 1453 году.

18

Примас – в католической и англиканской церквах почетный титул главнейших епископов.

19

На гербе семейства Хуньяди был изображен ворон (лат. Corvus).

20

Отчет о ночной атаке, предположительно продиктованный самим Дракулой, исследователи обнаружили только в 60-х годах XX века. Этот документ был отправлен папе Пию II Николаусом Модруссой и датирован 1464 годом.

21

Константин XI (1403–1453) последний византийский император. Погиб во время штурма Константинополя в мае 1453 года.

22

Король Венгрии Ласло V Постум (Посмертный) (1440–1457) получил это прозвище, поскольку родился после смерти своего отца. Мальчик был коронован в 1440 году, и это обстоятельство привело к обострению борьбы за власть в Венгрии. Относительное спокойствие в королевстве было восстановлено с введением регентства. Регентом несовершеннолетнего короля избрали Яноша Хуньяди. Период регентства продлился с 1446 по 1452 годы, после чего влияние Хуньяди стало постепенно уменьшаться.

23

Джованни ди Капистрано (1385–1456) итальянский монах францисканец, проповедник крестовых походов. К 1456 году самостоятельно собрал крестьянское войско, участвовавшее в битве под Белградом. Канонизирован католической церковью.

24

Мумтаз эйялети (турецк.) – «привилегированная провинция» в Османской империи, статус которой соответствовал положению вассала европейской страны.

25

Девширме (турецк.) – «сбор» – набор на военную службу юношей среди покоренных народов.

26

О том, что Дракула настаивал на христианском погребении казненных преступников, пишет в своей монографии Р. Флореску, известный румынский историк, автор фундаментального труда, посвященного жизни и правлению валашского князя. См. Florescu R. and McNally R. «Dracula. A biography of Vlad the Impaler», стр. 63.

27

Олтения – название западной части Валахии, расположенной к западу от реки Олт. Мунтения – восточная часть княжества.

28

Скандербег (1405–1468) (Георг Кастриот) – албанский князь, успешно противостоявший Османской империи. Как и Дракула, Кастриот мальчиком был отдан султану Мураду II в качестве заложника. В плену Георг принял ислам и под именем Скандербега стал сражаться за Турцию. Позже, вернувшись на родину, он отрекся от ислама, превратившись в непримиримого врага султана. В 1463 году по благословению папы Пия II Скандербег разорвал мир с турками, нанеся им несколько серьезных поражений, не изменивших, впрочем, общей ситуации на Балканах.

29

Крепость на Дымбовице – нынешняя столица Румынии Бухарест. Город впервые упоминается в написанной Владом Дракулой грамоте от 20 сентября 1459 года, и эта дата официально признана днем основания Бухареста. Поселение на Дымбовице, возможно, возникло еще в эпоху неолита, однако именно Дракула стал первым румынским князем, построившим на месте деревеньки хорошо укрепленный город с крепостной стеной и княжеской резиденцией.

30

Узун-Хасан Акгоюнлы (умер в 1478 г.) основатель туркменского государства Акгоюнлы, проводил активную внешнюю политику, был противником Османской империи.

31

Секеи (секлеры) – этнографическая группа венгров в Трансильвании.

32

Ян Панноний (1434–1472) – венгерский и хорватский поэт, племянник Витеза, участвовавший в заговоре против короля Матьяша. Заговорщики во главе с Витезом планировали возвести на престол принца Казимира из династии Ягеллонов, но потерпели неудачу. Когда осенью 1471 года Казимир пересек венгерскую границу, заговор уже был раскрыт, а Витез арестован. Ян Панноний попытался скрыться в Италии, но по дороге тяжело заболел и умер неподалеку от Загреба.

33

О том, что канонизированный Румынской православной церковью в 1992 году молдавский князь Штефан чел Маре (Штефан Великий) казнил таким способом почти две с половиной тысячи пленников-влахов, можно прочесть в монографии Р. Флореску «Dracula. A biography of Vlad the Impaler», стр. 78.

34

Господарь – титул валашских и молдавских князей.

35

К моменту проведения военного совета в Турде положение в Молдове можно было считать критическим. Огромное турецкое войско уже вошло на территорию княжества, а 26 июля 1476 года состоялась битва при Разбоенах, окончившаяся разгромом молдаван. Потерпев поражение, князь Штефан с огромным трудом восстановил свое войско и перешел к тактике партизанской войны. Вылазки молдаван, недостаток продовольствия и начавшаяся в лагере чума не позволили туркам воспользоваться своей победой, вынудив султана бежать из Молдовы.

36

Возглавлявший военную операцию по освобождению Валахии Штефан Батори был щедро награжден венгерским королем. В 1479 году Матьяш Корвин назначил Батори правителем Трансильвании.

37

Инкунабулы – первопечатные книги, опубликованные в XV веке (до 1501 года).

38

Повесть о Дракуле. Исследование и подготовка текстов Я.С. Лурье, стр. 44.

39

Розенкрейцерство – всемирное тайное братство, якобы унаследовавшее «древнюю эзотерическую мудрость». Название происходит от тайного символа ордена – роза и крест. Учение розенкрейцеров сочетает элементы оккультизма с разнообразными религиозными верованиями. Розенкрейцеры известны с XVII века, хотя приписывают себе более древнее происхождение.

Content

Елена Артамонова
Исповедь Дракулы

ОТ АВТОРА

Часть первая. Донос

1462 год

1463 год

1464 год

Часть вторая. Жизнь Влада Воеводы

Безвременье

Исповедь

1453 год

1454 год

1455 год

1456 год

1457 год

1458 год

1459 год

1460 год

1461 год

1462 год

Часть третья. Возвращение

1470 год

1471 год

1473 год

1474 год

1475 год

1476 год

Вместо эпилога: Легенда о «Великом изверге»

Библиография

Примечания