Павел Барчук, Евгений Прядеев

ПОЗЫВНОЙ «КУРСАНТ» — 4

Глава 1

Я ищу связь между несвязуемыми фактами

— Ну-у-у? Все довольны? Все счастливы, я погляжу… Да? Замечательно день прошёл. Получили ровно то, что хотели, — спокойно, будто ничего не случилось, произнёс Шипко.

В ответ со стороны детдомовцев не прилетело не то, чтобы слова, даже вздоха не прозвучало. Такое чувство, что все они разом разучились дышать.

Панасыч стоял перед нами, словно воплощение суровой кары за тяжелые преступления, широко расставив ноги и сложив руки за спиной. Самое хреновое, происходило это все на первом этаже Большого дома, прямо перед столовой. Получекисты как раз подтягивались на ужин, а потому картина «Избиение младенцев» радовала их своей колоритностью и нашими хмурыми рожами. Само собой, избиение было не буквально физическим, но от этого не легче.

Курсанты поглядывали в нашу сторону с насмешкой. Мол, вот вы — придурки… Ясен пень! Им хорошо. Их так гонять никто не будет, как нас. Они же — сотрудники НКВД. А мы так, фигня на постном масле.

— Значит, слушай приказ, черти… Я предупреждал вас, что в случае пренебрежительного отношения к моим словам насчет сегодняшнего дня, последуют карательные меры. Предупреждал? — Панасыч посмотрел на детдомовцев по очереди, задержавшись взглядом на пару секунд на каждом. Кроме меня. По мне он просто мазнул глазами и сразу уставился на Бернеса. Даже не знаю теперь, хорошо это или плохо…

Возможно, психологию, как науку, в Советском союзе еще не знают, но Шипко явно не в курсе этого. Потому что его равнодушный тон, его бесстрастное лицо и абсолютно не вязавшийся с этим жёсткий, ледяной тон являлись как раз психологическим прессингом. Конкретным таким методом давления на подопечных. И хочу сказать, прониклись почти все. Ни один из нас не рискнул сказать что-то в ответ, потому что вполне очевидно, вопрос, заданный Панасычем носил риторический характер. Дураков отвечать нет.

Выглядел при этом товарищ сержант госбезопасности абсолютно спокойным. И это хреново. Лучше бы орал или плевался слюной, честное слово. Так оно привычнее. Просто за его показным спокойствием на самом деле бушевала буря. В реальности воспитатель от бешенства только что зубами не скрежетал. Хотя, иногда мне казалось, вперемешку со словами вылетал именно этот звук. Звук перетираемого челюстью зубного крошева. А вот голос его оставался тихим, размеренным, обманчиво нейтральным. Но самое главное — из речи Панасыча окончательно пропали и «едрить твою налево», и «растудыть-туды» и даже пресловутые «в рот те ноги». А это — очень, очень хреновый признак. Я бы даже сказал, это — стопроцентный показатель того, что теперь наша жизнь станет еще «веселее». Шипко объявил нам личную вендетту.

Похоже, детдомовцам удалось совершить невозможное. Мы реально разозлили чекиста, имеющего нехилый опыт за плечами. По-настоящему разозлили. И разница, скажу я вам, была очень даже заметна. Не зря говорится, будто все познаётся в сравнении. Вот мы и познали. Темную сторону Шипко в самом ее расцвете. Ему сейчас черное ведро на голову напялить, будет чистый Дард Вейдер.

Если прежде в любых ситуациях, где наше поведение раздражало воспитателя, он мог наорать, обматерить, а иной раз и подзатыльник отвесить, легонько, в поучительных целях, то сейчас… Сейчас его каменное лицо слегка пугало. И взгляд. Взгляд у Шипко стал такой, что часть детдомовцев после каждого слова Панасыча ежилась, а вторая половина стояла, втянув голову в плечи. Пожалуй, кроме меня.

Ну, ладно… Надо признать, повод у чекиста для подобной злости имеется. Просто когда я и Подкидыш придумали свой план, мы не могли предположить, что именно на этом этапе наших непростых взаимоотношений с воспитателем кончится его терпение.

Теперь детдомовцы стояли перед Шипко, сжимая в руках тряпки для протирания пыли и половые щетки. Естественно, вовсе не потому, что в каждом из нас проснулась невзвезденная любовь к чистоте и по этой причине мы решили поиграть в Мойдодыров. Так-то устали как собаки. Хотелось жрать, а еще больше — исчезнуть уже с этого импровизированного лобного места и рассосаться по комнатам. А мне — особенно. У меня в башке снова творился полный сумбур.

— Значит, так… — Шипко поднял взгляд над нашими головами и посмотрел на стену, где висели охренительных размеров часы с кукушкой. — У вас есть ровно четыре часа до отбоя, чтоб выдраить все учебные помещения, а так же коридоры и столовую. По окончании отведённого срока я лично пройду везде, где побывают ваши щетки…

Я в этот момент поднял руку, на которую был надет упомянутый воспитателем предмет, и тяжело вздохнул. Это, конечно, просто мандец. Ладно бы швабрами какими-нибудь. Так нет же. Нам вручили самые настоящие половые щетки, которые имели на своем деревянном основании небольшой ремешок. С помощью этого ремешка их можно было прикрепить к ноге или к руке. Тут — кому что нравится.

Просто я, как человек ранее дел не имевший с подобными приспособлениями, если нацеплю щётку на ногу, убьюсь к чертовой матери в первые же пять минут. Потому как из моющих средств у нас имелись только два ведра с водой, в которую было налито что-то очень мыльное, очень вонючее и предположительно, очень скользкое. Так понимаю, техника работы следующая. Взять ведро, плеснуть воды на пол, тереть щеткой. Поэтому, лучше уж поработаю руками. Впрочем, судя по остальным детдомовцам, из которых только Корчагин нацепил щетку на ногу, пацаны тоже далеко не боги клининга.

— Да, пройду лично с проверкой, — продолжал тем временем Панасыч. — Изучу каждый угол на предмет чистоты. И поверьте…

Воспитатель сунул руку в карман форменных штанов, вытащил оттуда до опупения белый платок, встряхнул его, расправляя, а затем вытянул руку вперёд, чтоб мы могли оценить уровень предстоящего геморроя.

— Я наверняка замечу даже малейшие остатки грязи. Если она будет, грязь, то вместо крепкого и здорового сна вы отправитесь на второй круг исправительных работ.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… — тихо выдал общую мысль Степан.

И в данном случае это не было уже традиционной попыткой поддеть воспитателя. Ничего подобного. Это был крик души, причём коллективный. Просто выразил его конкретно Рысак. Один за всех. Я с Ивановым был согласен полностью. Правда, честно говоря, лично в моем случае это относилось не только и не столько к праведному гневу Панасыча. У меня имелась еще одна, гораздо более серьёзная причина взяться за голову обеими руками, а потом взвыть от того, что в этой голове творится.

Насчет Шипко, в принципе, сразу было понятно, детдомовцев за косяк Подкидыша ждет серьезная расплата. Тут, как раз, ничего внезапного нет. Просто масштабы последствий, конечно, в этот раз оказались посерьёзнее.

Наша прогулка, вместе с обещанными воспитателем парашютами и парками, закончилась ровно в тот момент, когда с одной стороны появился Панасыч в окружении расстроенных Леньки, Матвея и Рысака, а с другой — довольный, как обожравшийся сметаны кот, Подкидыш. Едва воспитатель увидел Ваньку, который летящей походкой, чуть ли не подпрыгивая при каждом шаге, топал к месту, откуда сбежал, лицо Панасыча… Черт… Сложно объяснить словами, что именно выражало лицо чекиста. Пожалуй, более точно будет сказать, за одну лишь минуту Шипко прошел все пять стадий принятия. Сначала это было отрицание. Типа, да не может быть! Не способен этот в конец охреневший Подкидыш охренеть ещё больше! На его морде даже ведь отдалённо нет чувства вины. Вообще! Потом последовал гнев. Во взгляде Панасыча огромными буквами появилась надпись: «Убью суку!». Следом пришел момент торга. Мол, что важнее: Ванька для будущей разведдеятельности в пользу страны или удовлетворение от его медленной и, желательно, мучительной смерти. После торга наступила депрессия. Коротенькая такая. Чисто на долю секунды. Депрессия по поводу того, что разведдеятельность все-таки важнее. И наконец, пришёл момент принятия. Шипко принял ту мысль, что исправить детдомовцев гораздо сложнее, чем ему казалось сначала. А значит, можно больше не церемониться. Лупить по полной, не жалея. И вот как раз где-то на стадии гнева Подкидыш тоже заметил Шипко. Ванька споткнулся на ходу, хотя под ногами у него не было никаких препятствий. Походка его медленно начала утрачивать свою лёгкость, а лицо с каждым шагом вытягивалось все сильнее. Просто у бывших беспризорников очень хорошо развито чувство самосохранения. Поэтому Ванька понял, в этот раз малой кровью ему не обойтись.

В какой-то момент мне даже показалось, Подкидыш дернулся, собираясь развернуться и броситься бежать в противоположную от Шипко сторону. Но потом Ванька заметил меня. Он нахмурился, поджал губы, кивнул еле заметно, и решительной походкой направился навстречу буре. То есть Подкидыш проявил чувство ответственности и настоящего дружеского единства. Мол, как я без него справлюсь с будущими сложностями? Никак! Охренеть, конечно, можно. Я бы никогда не подумал, что именно этот детдомовец, с его вечным нытьём и раздолбайством, способен на такое.

Я и Бернес, кстати, в тот же самый момент шли вообще с третьей стороны, и слава богу, что с первых же секунд этой встречи на Эльбе внимание Шипко полностью захватил Подкидыш. А ты бы мы с Марком тоже огребли по самые не балуйся. Хотя, в итоге, один хрен отдуваться за побег Ивана будет вся группа. Но конкретно в то мгновение, когда мы встретились всей дружной компанией на Красной площади в оговоренном месте, я как бы вообще был не готов огребать. Мой организм пребывал в состояние стресса и шока. Боюсь, начни мне кто-то что-то говорить, особенно на повышенных тонах, особенно матом, особенно Шипко, я мог просто взорвался.

Дело даже не в том, что я вдруг вспомнил эти чертовы часы. Хотя слово «вспомнил» в данном случае тоже нельзя применять на сто процентов. Там как бы не совсем воспоминание было. В любом случае, причина моего заведенного состояния проистекала совсем из других нюансов.

Начнем с того, что я впервые увидел картинки не во сне, а днём. Белым, сука, днем! Стоя на улице, рядом с Наденькой Бекетовой.

— Алексей! Алексей!

Меня выдернул из состояния ступора именно ее голос. Я медленно повернул голову и посмотрел на девчонку поплывшим взглядом. А то, что взгляд поплывший, чувствовал сам. Потому как Надино лицо перед моими глазами почему-то растекалось непонятной кляксой. Я тряхнул головой, моргнул несколько раз. Только после этого Надя стала похожа на Надю, а не на идущее рябью нечто.

— С тобой все хорошо? — Бекетова смотрела на меня испуганно. И голос ее заметно дрожал. — Подожди… У тебя испарина…

Она принялась лихорадочно шарить по карманам зимнего пальто, которое сидело на ней, между прочим, удивительно ладненько. Наконец, искомое было найдено. Девчонка вытащила носовой платочек, шагнула ко мне, а затем осторожно промокнула мой лоб.

— Реутов, ты чего? — Бернес тоже заволновался.

Он схватил мою руку и закинул ее себе на плечо. Наверное опасался, что я сейчас мешком дерьма осяду прямо на землю. Очень правильно опасался, кстати.

А я и не возражал против его поддержки. Земля реально уходила из-под ног, перед глазами периодически мелькали черные мушки вперемешку с цветными кругами, а в ногах присутствовала слабость.

— Иди сюда! Давай. Присядь, — бубнил Марк, провожая меня до лавочки, которая, к счастью, обнаружилась неподалёку. — Ну, ты чего, братишка? Ты чего?

Я не мог ничего ему ответить, потому что язык сделался ватным. Но хорошо помню, как изумило то, что Бернес назвал меня «братишкой». Просто детдомовцы вообще не склоны к сантиментам. Вообще! Ни к каким!

Зайца убили, ни один из них не то, чтоб слезы не проронил, даже бровью не повел. И через пару часов после того, как стало известно о гибели Зайцева, все они спокойно занимались своими делами. А тут… Видимо, я реально очень хреново выгляжу, раз Бернес так испугался.

— Все… Прошло… — я криво улыбнулся Марку.

— Лешенька, да что ж это такое? Я виновата! Потащила вас за этим дурацким подарком! Ты, наверное, голодный, да? Тебе, наверное, покушать надо, — суетилась рядом Надя.

А я и сам хрен мог понять, что мне надо было в тот момент. Единственный плюс, Бекетова на фоне произошедшего, наконец, вняла моим доводам, что ей лучше пойти домой. Или в магазин. Или черт его знает куда еще, но только пойти.

— Нам надо возвращаться. А если ты отправишься с нами, Шипко увидит. Тогда мы ещё больше получим. Да еще я не в очень хорошем состоянии. Марк справиться один, не переживай, — сказал я девчонке, стараясь выглядеть убедительным.

Она, к счастью, послушалась. Правда, было видно, что уходить ей совсем не хочется. Да и Бернес провожал Наденьку грустным, по-собачьи преданным взглядом. Ну, с этим я в Школе разберусь, когда вернемся. Вправлю пацану мозги на место.

Уже после ухода Бекетовой, Марк помог мне встать и мы попёрлись обратно, к Красной площади. Слава богу, пока топали на встречу со своей группой и воспитателем, это странное состояние пропало. Стало значительно легче. Чисто физически легче. А вот морально… Морально я пребывал в полном офигевании.

Что это, блин, за картинки были? И хорошо еще, что реально всего лишь картинки. Живые, подвижные, но все-таки кадры, вырванные из какого-то крайне занимательного фильма. Был бы целый фильм, я за те минуты, на которые выпал из реальности, в себя бы хрен пришел.

Первая картинка — часы в мужской руке. Они лежали на ладони, циферблатом вверх. Я видел их прямо перед своим носом. А значит, рост мой был явно ниже нынешнего. То есть, детский рост. Потому что у меня не было ощущения дискомфорта или неудобства. То есть я смотрел на них вполне себе из комфортного, обычного положения. А значит, можно предположить, что это воспоминание принадлежало не мне, а деду. Деду, дедушке, дедуле… который теперь, значит, во время бодрствования тоже решил подкидывать дровишек в и без того жаркий костер мой очень «веселой» жизни. Воспоминание относилось к детству Алеши. Это точно. И рука была… такая… знакомая, родная. Папина рука… Ну, то есть в моем случае, прадеда. Мне просто вкинули сцену, где Витцке держал эти часы, а Алеша их рассматривал.

Ладно… Хорошо… Сегодня просто кадры. А завтра? Завтра, что? Сразу вся серия целиком? И по закону подлости, уверен, это произойдёт в самый неподходящий момент. То есть мало того, что я имею привычку трындеть по ночам всякое разное, а если верить словам Бернеса, так иной раз весьма опасное, теперь еще вот такие номера выкидывает подсознание дедушки. Я-то никогда в жизни не был в ситуации, чтоб мне показывали эти часы. И чужие мужские руки мне никак родными казаться не могут. Я же не псих… Кстати, вещица выглядела дорого. Я толк в этом знаю. Часы были не советские. Это прямо железобетонно. Я не смог рассмотреть надпись, имевшуюся на циферблате, но там точно что-то на немецком.

Но и это ещё не все. Есть пункт номер два. Он гораздо интереснее первого. У меня, лично у меня имею в виду, тоже имеется воспоминание, связанное… та-дам! С этими же, блин, часами. Ну, или с очень похожими. Я видел их на руке Клячина, когда впервые встретился с Бекетовым. Вот это и была вторая картинка, возникшая перед глазами. Тогда товарищ старший майор госбезопасности спросил у чекиста, мол, который час? Николай Николаевич посмотрел и ответил. Конечно, это было мельком. Картинка тоже возникла слегка нечёткая. Ровно как в реальности. По этой причине не могу утверждать с полной уверенностью, будто часы одни и те же. Клячин ими перед моим носом не крутил. Но если допустить, что часики просто похожие, то один хрен есть вопросы. Даже элементарно — откуда у старшего лейтенанта государственной безопасности такая вещица?

А теперь третий пункт программы — мой первый сон, в котором пришли за матерью Алеши, пока пацан прятался в комоде. Там тоже фигурировали часы. Да, я не видел их из ящика. Но прекрасно слышал, как жена Витцке спрашивала испуганно, мол, откуда у вас часы Сережи?

И четвёртый пункт — поход в банк в тот самый крайне интересный день. В банке Витцке получил в подарок… внимание… барабанная дробь… часы!

Четыре пункта и все по одному вопросу. Не странное ли это совпадение?

Глава 2

Я вспоминаю старые присказки

— Ну что? — спросил я Подкидыша, как только мы с ним оказались в спортивном зале, и рядом, наконец, не ошивалось больше никого.

Ждал этого момента с той самой секунды, когда Иван «нашелся» на Красной площади. Во-первых, было очень любопытно, где детдомовца носило почти два часа и почему он пришел такой довольный. Во-вторых, интересовал момент относительно задуманного. Успел ли Ванька кому-нибудь, что-нибудь сказать.

Просто Шипко всю дорогу вороном бдил за каждым движением Подкидыша. Ехали мы в грузовичке, наподобие того, который нас с Клячиным подвозил. И каждый раз, стоило Подкидышу чуть дернуться, Панасыч в одну секунду, словно охотничий пес, делал стойку. Мне кажется, он так и ждал, что Ванька в какой-то момент вскочит на ноги, расхочется злодейским «бу-га-га!», а потом рванет в прыжке через борт кузова на свободу. Когда машина остановилась возле территории школы, Панасыч даже облегчённо выдохнул. Он явно обрадовался, что обратная дорога закончилась благополучно.

Кстати, это был не наш выбор. Имею ввиду, Подкидыша в партнеры по мойке полов я не сам выбрал. Зоны ответственности распределил Шипко. Он решил, что коридоры лучше всего отмоют Бернес, Ленька, Матвей и Степан, в спортзале идеально справимся мы с Подкидышем, а уж столовую общими силами отмойдодырим.

Причем виновника испорченного выходного Панасыч отправил со мной намерено. Видимо, если у воспитателя и остались хоть какие-то крохи доверия, то лишь ко мне. Остальные детдомовцы были им переведены в категорию особо неблагонадежных. Так и сказал:

— Разин идет с Реутовым. Чтоб у Разина опять какая-нибудь внезапная беда не приключилась. В компании с кем-то другим, боюсь, это непременно произойдёт. Придется не одного дурака искать, а двоих. В своих же портках потеряются. И смотри мне, Реутов… — Панасыч свел брови к переносице, а потом погрозил указательным пальцем.

Я этой логики честно говоря, не вкурил. Накосячил, как бы, Ванька, а угрожают, как бы, мне. Нет, оно понятно, я и Подкидыш в недавнем развитии событий виноваты одинаково, мы ведь оба придумали побег, но Шипко-то об этом не знает.

В любом случае, такое решение воспитателя было как нельзя кстати. Потому что если не удастся поговорить сейчас, то нам тогда придется опять ночью в душевой прятаться, дабы все обсудить. А я ни морально, ни физически не готов к очередным брожениям по Большому дому. Спать хочу. Есть хочу. Упасть звездой на кровать и ни черта не двигаться хочу. Состояние после того непонятного приступа до конца не улучшилось. Все равно и слабость имеется, и недомогание.

Бернесу, кстати, я запретил рассказывать кому-либо о случившемся.

— Ты дурак? А если это неспроста? Если ты помираешь? — вот такой была его реакция.

— Если помираю, так все равно ничего не изменится. Сейчас даже лекарств нормальных нет, — ответил я Марку.

Правда, тут же мысленно себя одернул. «Сейчас»… Идиот, блин. Надо следить за словами, а то я чего-то сильно расслабился. Потом продолжил:

— Ты смотри, Бернес, я сильно обижусь, если трепанешь. Не хочу, чтоб хоть кто-то знал о приступе. Скорее всего, Надя правильно сказала, это было с голодухи. Да и режим у нас сейчас напряжённый. То бегаем, то прыгаем, то подтягиваемся, то уроки учим, как ненормальные. Предметов-то вон сколько. Башка пухнет. Физически, наверное, вымотался. В общем, никому ни слова. Понял?

Марк покачал головой с осуждением, но спорить не стал. Однако, волнение за мое состояние у него явно не прошло. Когда я и Ванька отправились в спортзал, он проводил нас обеспокоенным взглядом.

И вот теперь мы с Подкидышем ползали по спортивному залу, с противным скрипом возюхая этими чёртовыми щётками по полу.

— Видишь, как Панасыч разошелся, — разговаривать приходилось из крайне неудобного положения и фразы, предназначавшиеся Ваньке, я выкрикивал куда-то себе под мышку. Потому что Иван натирал ту часть, которая находилась за моей спиной. При этом оба мы, как прости Господи, передвигались по деревянному полу на коленях. — Его прямо распирает от желания прибить нас всех скопом. Ты успел с кем-нибудь поговорить?

— Все отлично, — Ванька хохотнул, а потом, дотянувшись до ведра, плеснул еще воды. — Что вы тут делаете со своим Молодечным, не пойму? Картоху сажаете? Ты гляди, сколько грязи… А по делу… По делу с Матвеем уже поговорил. Успел урвать несколько минуточек, когда Шипко нас у школы выгрузил. Остались Бернес, Ленька и Рысак. Ну, это я уже перед сном проверну. Не боись. Вот и поглядим, что завтра чекисты запоют. Какая версия всплывет.

— Думаешь, завтра? — я завис на одном месте, уставившись в стену, которая была практически перед моим носом.

Завтра… Ну, в принципе, неплохо. Чем быстрее найдем стукача, тем лучше. Как раз, если завтра разразится буря, а чекисты явно Ваньку после такого доноса тряхнут прилично, несколько дней потом уйдет на то, чтоб всем успокоиться… Да, нормально. К концу недели шумиха утихнет. Это хорошо. Потому что мне надо как-то выйти на Клячина. Или даже на Бекетова, хрен с ним. А выйти я могу на этих товарищей только через Панасыча. По крайней мере, Игорь Иванович велел в случае, если возникнет необходимость встречи, действовать с помощью Шипко.

Сам товарищ старший майор госбезопасности в школу не попрется, чтоб меня забрать. Здесь устраивать свидание тоже не будет. Не царское это дело. Соответственно, пришлёт верного пса Николая… А мне именно это и нужно. Хочу встретиться с Клячиным, но под благовидным предлогом. Когда окажусь рядом с чекистом, придумаю, как часы рассмотреть. Это уже проще. Главное, чтоб мы с ним пересеклись и некоторое время наедине провели. Как раз дороги от школы до города вполне хватит. Потому что принципиально важно понять, те у Николая Николаевича часики или другие. Найди семь отличий, называется. Впрочем, мне и одного хватит.

Если вещичка просто сильно похожа — это ладно. Не мое дело, откуда она у Клячина появилась. Если та самая… Вот тут надо будет думать. Потому что пока я не понимаю, каким образом часы Витцке могли оказаться у Николая Николаевича. Связи между ними, вроде бы, никакой.

Те двое чекистов, которые за прабабкой приходили… Фамилии у них такие были… Простые. Ляпин, кажется, и Разинков. Так вот, с часами никто из них по доброй воле не расстался бы. Слишком они дорогие. Тем более, насколько понимаю, сейчас в Союзе с подобными аксессуарами напряг. В магазине, куда Надя шла за подарком, выбор был раз-два и обчёлся. К тому же все карманные и похожи друг на друга как братья-близнецы. А у Витцке, если я именно его руку видел во время странного приступа, часики штучной работы. Да еще и наручные. Да еще и с буржуйскими надписями. Тут точно не ошибешься.

Просто, в любом случае, выходит, если часы именно те самые, то чекистов, угробивших прабабку, Клячин должен лично знать. Иначе как бы он стал счастливым обладателем дорогой вещицы. Но отчего-то данный нюанс Николай Николаевич не озвучивал во время наших с ним доверительных бесед. Историю из прошлого рассказывал не как свидетель, а как человек, о ней узнавший со стороны. Говорю же, скрывает он что-то. Руку могу дать на отсечение.

— Завтра — это хорошо… — сообщил я Подкидышу. — Чем быстрее разберемся, тем лучше.

— Да конечно! — Ванька махнул рукой, на которую была надета щётка, отчего во все стороны полетели брызги. Часть этих брызг плюхнулась мне на спину. А вода, между прочим, вообще ни разу не чистая. — Как с остальным поделюсь мыслишками насчёт обогащения, так поверь мне, крыса долго ждать не будет. Сразу помчит к хозяевам. Понесет им новости в клювике… Наша маленькая, неприметная птичка.

— А ты чего такой довольный? — я с подозрением покосился на Подкидыша.

Просто его лицо и правда буквально светилось. Пока мы ехали в школу, он конечно, радости на физиономии поубавил, а то Шипко падучая стеганула бы, но сейчас, в отсутствии воспитателя, снова цвел маковым цветом.

В принципе, конечно, понятно. Ванька хоть ненадолго, но хапнул воздуха свободы, по которому сильно скучает, однако, благодаря этому мы в данный момент ползаем на карачках по полу и драим его. А могли бы поесть, да спать завалиться.

Однако, ответить мне Иван не успел. Дверь в спортзал распахнулась и на пороге нарисовались детдомовцы. А конкретно — Степан, Лёнька, Марк и Корчагин. Короче, полный состав. Выглядели они решительно, даже в какой-то степени воинственно. Все, кроме Марка. Бернес наоборот был хмурый. Он явно предпочёл бы уже закончить с наказанием, а не шляться где ни попадя.

— Слышь, Подкидыш… — Рысак вразвалочку, не спеша прошел ровно до середины зала и остановился, сунув руки в карманы. — Разговор есть.

— А вот это тоже, кстати, интересно… — тихо сказал Ванька мне в спину, затем медленно поднялся на ноги и повернулся лицом к Иванову.

Я, как бы, тоже не стал ждать приглашения, сделал то же самое. Тем более, есть подозрение, что разговор, с которым явились пацаны, и меня касается. Об этом, конечно, никто из них не знает, но что ж я, гнида какая-то? Подкидыш за все разве один должен отвечать? Нет. Неправильно это. Просто, судя по интонации, с которой говорил Степан, сейчас последуют предъявы. Обычно подобным тоном в темном закоулке просят закурить.

— Ну? — Подкидыш стоял на месте, на Рысака он смотрел с насмешкой, исподлобья.

Самое интересное, щетку Иван снимать не стал. Только как-то ненавязчиво сменил руку. Перекинул «поломойку» на левую, тем самым освободив правую конечность для всяких соответствующих ситуации маневров. По настрою Рысака я бы сказал, что маневры точно будут. Сложно перепутать обычное раздражение или недовольство с желанием дать в морду. Вот у Степана оно точно было, это желание.

А еще я заметил, Подкидыш принял позу, которая внешне казалась расслабленной, но на самом деле, была максимально удобной для того, чтоб ударить прямым правым Степану в челюсть. Аж на душе стало тепло, ей-богу. Я себя почувствовал этаким папочкой, который увидел, что ребеночек хорошо слушал все, что папочка говорит. Выходит, не прошли даром мои занятия боксом, которые я устраивал детдомовцам. Запомнили пацаны кое-какие приемчики.

— Чего «нукаешь»? — набычился Степан. — Не запрягал еще. Мы поговорить хотим. С хрена это нам теперь надо полы драить вместо жратвы, если ты один во всем виноват. Чет неправильно это как-то.

— Ты мне тут чего рассказываешь, не пойму… — Ванька усмехнулся. — Хочешь сказать, я вас в поломойки определил? Вроде бы, нет. Так иди, Панасычу вопросы задавай. Мне на кой ляд твое нытье?

— Да ты погоди, Иван… — влез Старшой. — Степан верно говорит. Вон, Матвей поделился, что ты ему по секрету поведал. Мол, не просто так ты сбежал, а бабу какую-то углядел с деньжатами. Решил сработать ее. Разве ж это нормально? Панасыч сразу говорил, мандец нам придёт, если учудим какую-нибудь ерунду. Получается, о товарищах ты не подумал в этот момент. Поставил выше нас свое желание.

Если Ванька и среагировал на слова Леньки про Корчагина, то внешне это никак не проявилось. Его поза оставалась такой же расслабленной. А вот у меня терпения не хватило.

— Да чтоб вам обосраться, честное слово. А тебе… — я выразительно посмотрел на Корчагина. — Больше всех!

Просто, твою ж мать! Твою ж, сука, мать! Ну почему именно сейчас у Матвея проснулась непонятно откуда взявшаяся совесть да еще и дух коллективизма. То есть этот придурок выслушал Подкидыша, потом подумал и решил поступить по справедливости. Взял и рассказал пацанам о том, что якобы учудил Иван. На хрена? Весь план нам запорол, скотины кусок, блин! Главное, с первого дня эти бывшие беспризорники категорически отметали все моральные нормы и правила поведения, которые упорно пытался прививать Шипко, а тут, ты погляди, совесть у Корчагина проснулась.

— Эй, Реутов, ты чего? — Матвей вытаращил глаза. — Тебя не волнует, что нас всех наказали за проступок одного дурака? А если бы эта баба его зажопила? И легавых позвала бы? А? Или в следующий раз… Ты знаешь, вообще, что он затеял? Не знаешь. Я тебе расскажу. Он решил у одного антиквара брошку сработать. Ты понял? Да если нам за обычный побег так прилетело, то что сделает Шипко, когда Подкидыш на краже погорит.

— Да чего вы с ним разговариваете? — Степан кивнул на Ваньку, хотя конкретно в данный момент Корчагин вообще со мной диалог вел. Видимо, Рысак имел свои, личные претензии к Ивану, а сложившаяся ситуация просто позволила ему их показать. — Надо морду ему разукрасить и всего делов. Чтоб в следующий раз соображал.

— Чего? Морду разукрасить?! — Ванька громко заржал. — Да ты Рысак, чай совсем перепутал, с кем говоришь. Я чего-то пропустил? Тебя выше остальных поставили? Вроде новости такой не слыхал.

Пацаны стояли друг напротив друга, злые, готовые к драке. Судя по тому, как ходили желваки у Степана, мордобоя нам точно не избежать. И вдруг меня осенило. Я именно в этот момент понял, что нужно делать.

— Стоять! — рявкнул так, что от неожиданности вздрогнул даже флегматичный, недовольный Бернес. — Всем стоять, не двигаться. Я буквально на секундочку. Вот прямо минутку. Не шевелиться, не обзываться, рожу друг другу не бить, конечности не ломать.

Я рванул в сторону выхода, едва не растянувшись на луже, которую как раз перед приходом делегации обиженных и оскорблённых наплескал Ванька из ведра. В итоге, упасть, конечно, не упал, но поскользнулся и поехал вперёд, балансируя, будто акробат на канате. Пацаны, в которых я как раз летел, еле успели отпрыгнуть в сторону. Хорошо, за их спинами был выход и я сообразил выставить руки вперёд. А то бы носом впечатался в дверной косяк. Выскочил в коридор, покрутил башкой по сторонам. Перед тем, как мы с Подкидышем зашли в зал, мне на глаза попалась уличная метла. Еще подумал в тот момент: что за придурок притащил ее на второй этаж?

— О! Вот ты где!

Метла оказалась на том же месте. Скромно стояла в уголочке. Ясное дело, кому она нужна на ночь глядя. Все нормальные люди скоро спать пойдут, а мы еще даже не ужинали.

Я схватил столь нужную сейчас штуковину в руку и рванул обратно. Забежал в зал, подскочил к Старшому, сунул ему метлу, затем с такой же экспрессией, на выдохе, рявкнул:

— Ломай!

— Ну буду!

Ленька затряс башкой, а потом вообще швырнул несчастную метелку в Бернеса, который от неожиданности проявил чудеса ловкости, налёту поймав этот веник-переросток.

— Иди ты к черту Реутов! Я ее сейчас сломаю, а потом мне Шипко тоже сломает. Руку, например. У меня ведь две руки! Ни к чему такое барство. Это же казённое имущество! Ломай, говоришь… — Старшой сильно нервничал. Ленька явно заподозрил с моей стороны подставу.

— Вот ты придурок… — Я шагнул к Марку, выхватил у него метлу и снова сунул ее Леньке. — Ломай, говорю. Не черенок. Ты внизу, где эти прутья… или как оно там называется… Вот в этом месте ломай! Ты ведь у нас силач. Попробуй сломать там, где много этих… да млять… как их зовут-то. Где много веточек!

— Так оно там не сломается! — Ленька смотрел на меня, как на психа. Правда, надо признать, я и вел себя как псих.

На самом деле, все гораздо проще. Я просто понял, нельзя пацанам драться. В то же время, обиду им на Подкидыша тоже таить нельзя. Но и правду мы сказать не можем. Да, Матвей запорол весь план к чертям. Однако, если сейчас покаемся, потом хрен какую схему провернешь, чтоб крысу зажопить.

— Правильно! — заявил я с улыбкой на лице прямо Старшому в рожу. — А вот так?

Выхватил метлу у окончательно охреневшего Лёньки из рук, кинул ее на пол, наступил на черенок, а потом, наклонившись, отодрал один прутик.

— Видишь? Сломался. А знаете почему? — я торжествующим взглядом посмотрел на каждого из пацанов по очереди.

— Потому что, когда все прутики вместе, их не переломить, — ответил Бернес.

— Правильно! В этой дурацкой школе мы не такие как все. Мы — изгои. Вы думаете кто-то из курсантов видит в нас братьев по оружию? Да хрен там! Думаете, чекисты искренне хотят сделать из нас разведчиков, потому что их очень интересует наше будущее? Щас! Мы — орудие. Ясно? Инструмент. И такое отношение будет к нам всегда. Но, твою мать! Между собой-то зачем вы сретесь? А? Между собой зачем? Нам нужно наоборот держаться вместе. Вместе! Ясно? Как вот эта метла!

Я наклонился, подхватил упомянутый предмет с пола и потряс им в воздухе. Выглядело все это, конечно, слишком пафосно, но пацанам — самое оно.

— Да, Подкидыш что-то натворил. Хорошо. Но ты, Матвей, почему не поговорил с ним сразу, если считаешь, что он не прав? Зачем побежал жаловаться остальным? За спиной, втихую. Хватит так вести себя. Все меня услышали? Хватит собачиться. Давайте реально будем командой. Мы же одни против всех. Неужели не понимаете?

Я замолчал, ожидая, как отреагируют пацаны.

— Ну, что ж… Это было неплохо, — раздался голос Шипко от входной двери. — По какой причине у вас тут образовался митинг-летучка я узнаю позже. А сейчас взяли ноги в руки и рысью драить полы!

Глава 3

Я получаю повышение, но выглядит оно как-то сомнительно

— Реутов Алексей Иванович… — задумчиво произнёс Шармазанашвили.

Не знаю, для кого это было сказано, потому что мы оба, и я, и товарищ капитан госбезопасности, прекрасно знаем, мои же официальные данные. Вроде бы никто их не забыл.

Смотрел он при этом не на меня, а вообще в окно. Там, под окном, бодро, с энтузиазмом нарезали круги детдомовцы. Бодрость и энтузиазм демонстрировались ими исключительно назло воспитателю, чей зычный голос доносился даже сквозь закрытую оконную раму.

— Разин! Разин, чтоб тебе! Подтянись. Чего ты трусишь в самом конце?! Вчера вон как резво по Москве бегал. Найти не могли. А сегодня что? Давай! Раз-два… Раз-два…

Шипко, как и обещал, на одном поучительно-показательном процессе помывки полов не успокоился. Я так понимаю, воспитатель пошел на принцип. Поставил себе целью показать детдомовцам, чем будут заканчиваться любые косяки с нашей стороны. Тем более, косяки осознанные. К тому же, думаю, Панасычу от начальства тоже досталось. Конечно, Ванька рассказал ему печальную историю о том, как он увлёкся какой-то симпатичной барышней. Хотел ее догнать и спросить «за жизнь». Но барышня оказалась неразговорчивой. Как только Подкидыш схватил барышню за руку, она сообщила ему, что прямо сейчас позовет постового, потому как не нравятся барышням странные парни, которые идут за ними след в след на протяжении некоторого времени, а потом еще за руки хватают. В итоге Подкидыш от барышни отстал и ровно в тот же момент понял, что заблудился. Ну, и конечно же, Шипко в эту историю не поверил. Он сказал, что брехать Иван горазд, но выходит у него это хреново. Так они и стояли каждый на своём. Подкидыш упорно придерживался обозначенной версии, а воспитатель упорно отказывался ее принимать. Он даже обещал Ваньке в случае, если тот расскажет правду, скостить срок наказания для всей группы. Но тут «проснулась» группа в лице Леньки Старшого, который с удивительной храбростью заявил, мол, правильные порядочные пацаны готовы вытерпеть любые наказания ради того, чтоб поддержать друга.

Шипко от Леньки таких необдуманных слов не ожидал. Впрочем как и я. Старшой обычно к героическим подвигам во имя дружбы склонностей не имеет. Однако здесь, видимо, сказался момент нашего внезапного объединения, случившийся после моего выступления в спортзале.

— Ну, лады… — плюнул в итоге Панасыч на свои попытки добиться правды. Тем более, что остальные детдомовцы Леньку вроде как поддержали, тем самым поддержав и Подкидыша. — Устрою я вам круговую поруку…

Сказал — сделал. Сегодня нас подняли в пять утра. В пять, сука, утра! Даже получекисты, мои соседи, проснувшиеся от того, что Шипко распахнул дверь, а потом гаркнул: «Реутов, две минуты на сборы и на выход!», посмотрели на воспитателя с выражением священного ужаса на лицах. Потом на меня с сочувствием.

Я выматерился, сполз с кровати, натянул спортивный костюм, под него — нательное белье, иначе охренею на улице, мороз с каждым днем становится все сильнее, а затем поплёлся вниз, где с такими же «радостными» лицами стояли остальные детдомовцы.

— Ну, что? — Корчагин зевнул и почесал пузо, — нас ждут тяжелые времена, братья мушкетёры.

Я с удивлением посмотрел на Матвея. Еще один, что ли, в книжную религию Эммы Самуиловны ударился. Нам Подкидыша выше крыши хватает с его фанатичной любовью к литературным персонажам. Он одним только Гамлетом всех замудохал. Несколько дней подходил и с трагичным лицом спрашивал: «Быть или не быть?»

Пока злой Корчагин ему не сказал, что, конечно, быть. Быть Подкидышу битым, если он не отвалит со своими закидонами от нормальных людей. А теперь и сам Матвей, что ли, пошел в ту сторону?

— Да мы с Подкидышем забились. Кто быстрее все книги про Д'Артаньяна прочтет. Нет, ну интересно так-то. Думаю, мы точно как мушкетеры. Будешь нашим Д'Артаньяном. Они тоже… это… ну… Против всех.

— Их четверо было, — хмуро сообщил я Матвею. — Считать умеешь? А нас шесть человек. То есть мы двоих где-то получается приблудных взяли. Это первое. А второе, ты до финала еще не прочел? Они плохо кончили, если что…

— Да? Черт… а мне эта мысль прямо по душе пришлась… — Матвей заметно расстроился.

А вообще, конечно, удивительное сочетание. С одной стороны, пацаны слишком взрослые. И это закономерно. Сложно не повзрослеть, когда у тебя жизнь так сложилась, что большую ее часть ты скитался по улицам. А с другой стороны — такие они дети, просто мандец.

После вчерашней ситуации в спортивном зале, детдомовцы настолько прониклись этой метлой, что я в итоге уже не знал, что мне делать: плакать или смеяться. Не самой метлой, конечно, а смыслом, который она несла. Мол, надо держаться вместе.

Корчагин и Старшой после наших разборок, с решительными лицами терли полы в столовой, будто от их действий как минимум зависит судьба целой страны. Бернес был задумчив. Гораздо более задумчив, чем обычно. Подкидыш тоже активно работал щеткой, при этом периодически поглядывал на товарищей и недовольно хмурился. А особенно его лицо кривилось, когда взгляд Ваньки падал на Матвея. Видимо, не мог он ему до конца простить сорвавшегося плана с поимкой крысы. И только Степан оставался раздражён. Я сделал мысленно себе отметку, разобраться с Ивановым. Не просто так, конечно, и не конкретно прямо физически. У Рысака есть претензии к Подкидышу. Это — к бабке не ходи. Но что за претензии, я например, понять не могу. Иванов вообще обычно ведет себя тише воды, ниже травы. Если Марк большую часть времени просто отмалчивается, то Степа, будто человек-невидимка. Его не видно, не слышно. Иногда я вообще забываю, что он есть в нашей компании. Один раз только была стычка, когда мы впервые начали заниматься боксом. Тогда я тоже удивился. И вот теперь опять всплеск агрессии. Странный он тип. Мутный, непонятный. Короче, надо выяснить, чем ему Подкидыш дорогу перешел. Тут явно что-то личное. И вчера Степан просто ситуацией воспользовался, чтоб сорваться на Ваньке.

В любом случае, моя наглядная демонстрация того, что мы должны держаться друг друга, оказала положительное влияние на пацанов. Убрали мы все быстро. Потому что никто не тратил время на всякую херню, как у нас обычно бывает. Даже наоборот. Каждый, кто заканчивал свой квадрат, бежал помогать товарищу. В итоге, во второй приход Шипко, мы уже домывали столовую, что воспитателя, по-моему, не столько порадовало, сколько удивило. И даже где-то расстроило. Он заскочил в помещение со зверским выражением лица, ожидая застать нашу дружную компанию за какой-нибудь привычной ерундой. Но нет. Все работали в поте лица, а Старшой от особо сильного рвения даже рвался помыть окна. Еле остановили.

— Ну… справились значит… Ладно. Ужин стоит на раздаче. Быстро есть и спать, — буркнул разочарованный в своих ожиданиях Панасыч.

Потом он снова мазнул по мне задумчивым взглядом, как происходит уже несколько дней подряд, и вышел из столовой.

Что удивительно, по поводу того, что было им подслушано в спортивном зале, Шипко ни слова не сказал. Просто разогнал нас по своим участкам и свалил. Я-то ожидал каких-то, не знаю… не то чтоб карательных мер, но хоть какой-то реакции. Чисто теоретически я детдомовцев немного настроил своими словами против руководства. И еще немного подмял под себя. Теперь мое положение лидера было признано официально.

Хрен там. Панасыч промолчал. И меня это напрягло. Ровно до сегодняшнего утра. Когда во время пробежки появился один из чекистов, которых в школе до хрена, и сообщил, будто Реутову нужно проследовать прямо сейчас в кабинет начальника школы, стало понятно, Панасыч, может, и промолчал. Нам. А вот Шармазанашвили доложился. Потому как нет другой причины, по которой с утра пораньше, причём очень пораньше, товарищ капитан государственной безопасности вдруг захотел увидеть мою физиономию. Ну, я надеюсь, что нет другой причины. Лучше получить мандюлей за вчерашнее, чем еще какая-нибудь херня нарисуется. Вот именно поэтому в данную секунду я стоял посреди комнаты и пялился в сторону окна, возле которого в позе очарованного странника замер директор школы.

Прошло уже минут пять с моего прихода, а кроме фамилии, имени, отчества, официально мне принадлежавших, пока ничего сказано не было.

— Значит, ты решил занять место руководителя вашей группы… — выдал, наконец, Шармазанашвили.

Причем, я отметил это сразу, он не скрываясь выделил детдомовцев в отдельную группу. То есть, скорее всего, мои предположения верны. Мы вроде бы в одном котле с остальными слушателями школы варимся, но будущее у нас очевидно разное. Просто учебная часть нам преподается такая же, что и получекистам, исключительно из соображений практичности. Глупо для бывших беспризорников организовывать отдельное обучение.

— Есть такое, — мне понадобилась ровно секунда, чтоб сообразить, как лучше ответить на вопрос директора школы.

Хотя по сути, это и не было вопросом. Капитан госбезопасности, не спрашивал. Он утверждал. Смысла отнекиваться нет.

— Хорошо… — снова с интонацией какого-то глубокого осмысления произнёс Шармазанашвили. Затем, наконец, он оторвался от окна, подошел к столу и уселся за него. При этом смотрел прямо на меня. Внимательно, сосредоточено.

Я немного напрягся. Потому как не совсем сообразил, что именно хорошего чекист углядел в данной ситуации. По идее, меня наоборот должны отругать. Сейчас не совсем то время, когда приветствуются лидерские качества. Как показали следующие пять минут, напрягался я не зря.

— Ну, что ж… — Шармазанашвили улыбнулся. По-доброму так, подозрительно. — Это очень даже неплохо. Значит, ты и будешь отвечать за всю группу в целом.

— Эм… Не совсем понял, товарищ капитан государственной безопасности, что значит «отвечать»?

Ну, конечно, я сейчас изображал из себя святую невинность. Все там понятно. Просто на фоне вчерашней ситуации чекисты решили сделать ход конем. Детдомовцы категорически не признают авторитет Шипко. Впрочем, не только его, для бывших беспризорников с авторитетами вообще не задалось. А тут — очень удобный вариант нарисовался. Сделать козлом отпущения меня. Чуть кто накосячил, на тебе, Реутов по башке.

— Так все яснее ясного, мне кажется, Алексей. С сегодняшнего дня ты считаешься у нас главным в вашей группе. Отвечаешь за всё и за всех головой. Хорошее случится — похвалим. Плохое — в первую очередь спрос с тебя, — пояснил Шармазанашвили.

Он откинулся на спинку стула, глядя на меня с насмешкой.

— Ты же вчера, говорят, целый митинг организовал. Собрание комсомольское. Рассказывал своим товарищам о том, как злые дяденьки-чекисты хотят ими воспользоваться в коварных планах и с коварной целью. Так ведь?

Я молча опустил голову, изображая раскаяние. Хотя, естественно, никакого там раскаяния и в помине не было. Просто срочно требовалось взять короткую паузу, быстренько сообразить, как вести себя с директором школы дальше. Чисто внешне, если судить по выражению лица, по интонациям голоса, он вроде бы не злится. Но не факт. Не факт… Знаю я эту братию. Смотрят ласково, говорят как с родным, а на самом деле, уже статью тебе подбирают. Ну, может, не эти конкретные товарищи, конечно. Тут я больше про современных, привычных мне ментов или фэбсов вспомнил. Однако, если так прикинуть, не сильно они друг от друга ушли. Наследственность, чтоб ее. А как это все происходит, я не по наслышке знаю. Все же юристом работал.

Кстати, с чекистами, которые в данный момент меня окружают, даже посерьёзнее дело будет. В будущем хотя бы на смертную казнь мораторий. А тут — статьи всякие бывают. Иной раз и без уголовного кодекса обходятся товарищи нквдешники.

— Что скажешь, Алексей? — поинтересовался Шармазанашвили.

— Так а что сказать? — я посмотрел на директора и пожал плечами. — Вы же не разрешения у меня спрашиваете. Все решено. Верно? Какая разница, что я думаю. А по поводу вчерашнего… Да, сказал. Потому что уверен, все именно так.

— М-м-м… Интересно… — Шармазанашвили, подавшись вперёд, оперся локтями о стол и уставился на меня уже откровенно смеющимся взглядом.

Вот гад… Специально ведёт себя так, чтоб типа вызвать у меня положительные эмоции в свою сторону. Этакий юморист и добряк. Ну да, ну да…

— А позволь полюбопытствовать, Алексей, откуда такие выводы? То есть ты уверен, что вас… хм… даже и не знаю как это правильно сформулировать… — чекист задумчиво почесал бровь пальцем. — Ты уверен, будто вас используют по мере надобности и все? Что дальше? Выкинут на свалку? Не слишком ли глупая трата для страны? Одеть, обуть, воспитать, а потом разочек использовать…

— Слушайте, да я просто сужу по ситуации. Секретная школа разведки и вдруг — пацаны-беспризорники. Разве можно нам доверить государственные тайны? Поэтому, да. Именно к такому выводу и пришел. Мы — полезные в некоторых вещах товарищи. Ваши-то сотрудники белое пальто не факт, что захотят пачкать. А детдомовцы, которые Крым и рым прошли, не побрезгуют любыми приказами, даже не совсем приличными. Другой вопрос, что вряд ли ваше руководство нас полноценными собратьями по оружию видит. Мы для них — приблудные щенки, из которых необходимо вырастить отлично выдрессированных, бойцовских псов. Но пес он ведь всегда — животное. Завтра может взбеситься и бросится на хозяев. Правильно? Или, к примеру, затоскует по воле и убежит.

Конечно, я мог вытаращить глаза и заявить, будто Шипко все понял неправильно. Однако, чисто интуитивно понял, вот так точно не надо. К тому же, есть подозрение, Шармазанашвили с Бекетовым нашли общий язык, но при этом, они все равно далеко не товарищи. Потому что хозяева у них были разные.

И да, у этого капитана госбезопасности тоже есть хозяин, как и у Бекетова. Тема известная. Директор школы — человек Берии, а Игорь Иванович при Ежове отирался. Правда, Игорь Иванович та еще хитрая сволочь. Он столько лет крутится в этой сфере, но до сих пор остался при своих интересах. Знает, как и кому угодить в нужный момент. В общем, с Шармазанашвили мне надо прийти к некоторому сотрудничеству. Так, наверное. А значит, он должен считать меня немного простоватым, но принципиальным парнем. Вот сейчас я, например, режу правду-матку, не оглядываясь на последствия, потому как считаю директора школы этой правды достойным.

— Эвоно ты как… — Шармазанашвили покачал головой. Однако улыбка его оставалась все такой же, доброй. — А может, дело в другом? Может, у нашей страны сейчас времена тяжелые грядут? Много признаков этого имеется. В подробности, само собой, посвящать я тебя не буду, рано пока. Но скоро и такой момент настанет. И сейчас, Алексей, когда вокруг Советского Союза сгущаются тучи, все средства хороши, чтоб не дать врагам нанести удар. Это — первое. А второе… Видишь ли, Алексей… Лет десять назад у нас была мощная, отработанная агентурная сеть за границей. Много товарищи тогда сделали. Сил вложили немерено. Однако…

Шармазанашвили еле заметно поморщился. Видимо, следующая часть заготовленной речи самому директору школы не очень нравилась. Однако, останавливаться он не стал. Молодец. Четко придерживается выбранного курса.

— Сейчас ситуация сложная. В некоторых местах если и остались один-два человека, то с ними либо связи нет, либо они сами пропали. Нужно исправить это положение как можно быстрее. А вы… Тут ты прав. Ваши взгляды на жизнь сильно отличаются от взглядов наших сотрудников. Так тем лучше. Поэтому вас и выбрали. Тяжело строить заново, но еще тяжелее восстанавливать разрушенное. В таком, извиняюсь, дерьме придется ковыряться, что, как ты говоришь, белое пальто лишь помешает. Ладно… Не время пока для подобных разговоров. Распоряжение мое ты услышал и, надеюсь, понял. С сегодняшнего дня вся ответственность за поступки товарищей на тебе. Как уж ты с ними будешь договариваться, не знаю. Сам смотри. Но спрос с тебя. Иди, Алексей.

Шармазанашвили кивнул мне в сторону двери, намекая на окончание аудиенции. А меня в этот момент просто до ужаса распирало любопытство. Очень сильно хотелось спросить одну вещь, которая в будущем много споров вызовет. Почему Сталин настолько не любил разведку, что позволил развалиться всей системе, существующей за рубежом, в момент, когда уже была очевидна угроза со стороны Гитлера. Да и без Гитлера тоже.

Но… Само собой, таких вопросов я задать не мог. Поэтому просто молча вышел из кабинета.

Глава 4

Мне становится известно кое-что тайное, но лучше бы этого не было

— Ну мляха муха… это, конечно… убейте меня… просто убейте… Проявите милосердие, товарищи! Этот изверг нас угробит. Как пить дать угробит. Лучше уж вы меня грохните, быстро и безболезненно, — Подкидыш упал на спину прямо в снег, раскидав руки и ноги в разные стороны. — Боженька, я готов признать твое существование, если прямо сейчас ты поразишь товарища старшего сержанта государственной безопасности молнией. Ну, пожалуйста… Чего тебе стоит? Можно не насмерть. Можно чуть-чуть, чтоб у него подгорело во всех местах…

— Тише ты! Раскудахтался.

Старшой пинком отправил кучку снега прямо Подкидышу в физиономию. Так как лежал Ванька этой физиономией вверх, уставившись в пасмурное, хмурое небо, то цель была достигнута идеально. Снег небольшой плюхой шлепнулся Ивану прямо на рожу. Подкидыш фыркнул, тряхнул башкой, но подниматься не стал.

— Если Шипко услышит твои антисоветские рассуждения про… ну ты понял про что… нам вообще тогда сегодня покоя не видать, — добавил Ленька. — И завтра тоже не видать. И послезавтра…

Остальные детдомовцы промолчали. Вовсе не потому, что им нечего сказать. Просто я, Бернес, Матвей и Степан в этот момент с ненавистью отбросили свои лопаты в сторону и тоже бахнулись прямо на задницу в снег. Сил не было ни у кого. Вообще. Потому что, что? Правильно! Потому что Шипко — человек слова. Принципиальный он, сволочь… Именно благодаря его принципиальности, сразу после обеда мы нашей крепкой, дружной, сплочённой компанией отправились чистить двор. Снег начал валить утром, прямо на финальной части наших физкультурных мучений, и шел без остановки несколько часов к ряду. Естественно, территория школы в итоге напоминала одну большую снежную кучу.

То есть, день у нас вышел — вообще зашибись. Сначала были почти два часа физических занятий на свежем воздухе, после которых нас коллективно тошнило и от воздуха, и от занятий, и от довольной рожи Шипко. От рожи особенно сильно. Я-то еще на некоторое время смог прерваться, благодаря вызову к директору, а пацаны вкусили все прелести мести воспитателя целиком. До конца физкультурного мероприятия детдомовцы дожили исключительно назло Панасычу. Чтоб несильно радовался.

Потом — завтрак и три урока: Эмма Самуиловна, радиотехника, экономическая география капиталистических стран. Никогда прежде мы не бежали с таким искренним рвением на занятия, наивно полагая, что там уж нас Панасыч не достанет. Обучение, как говорится, важнее всего. Затем — обед. И после того, как мы закончили с едой, в качестве десерта снова появился довольный Шипко.

— Ну, не-е-ет… — простонал Корчагин, наблюдая, как к нашим столам приближается улыбающийся Панасыч.

Воспитатель с крайне счастливым выражением лица сообщил, что Родина очень нуждается в данную секунду в нашей помощи. Прямо не обойтись Родине без наших рук.

— Ого! — Ленька встрепенулся. — Будет какое-то важное, серьезное задание, товарищ старший сержант госбезопасности?

Старшой как всегда от своей простоты искренне поверил словам воспитателя. А я вот, например, сразу понял по довольной физиономии Шипко, предстоит нам очередной этап показательной педагогики.

— Конечно! Серьезнее некуда. Берете лопаты, они вас уже ждут на крыльце, идете чистить территорию вокруг дома, — сообщил Панасыч, после чего развернулся и вышел из столовой, даже не скрывая улыбки.

— Вот су-у-у-ука, — прошипел вслед воспитателю Степан. — Когда ж у него эта фантазия закончится…

— Никогда, — хлопнул я Иванова по плечу. — Он же сказал, она у него богатая. Товарищ старший сержант, погодите!

Не дожидаясь, что ответит Рысак, я рванул с места, дабы догнать еще недалеко ушедшего Шипко. Цель оставалась прежней. Мне надо переговорить с ним насчет Бекетова. Чем быстрее случится моя встреча с Клячиным, тем лучше. Да и вообще, три недели — большой срок. Слишком большой. Хотелось бы понять, что там случилось у моего благодетеля. По какой причине он исчез с радаров.

— Чего тебе, Реутов? — Панасыч даже не остановился. Что там не остановился? Даже не оглянулся.

Пёр вперед, как Гаврош на баррикады. Специально, сто процентов. Чтоб мне пришлось вот так бежать за ним, как идиоту, по всему первому этажу Большого Дома.

— Да подождите вы! У меня важный вопрос.

— Ох ты ж глянь на него… Вопрос важный… а у меня дела важные. И вчера тоже было важное дело. Вас, дураков, хотел по-человечески в город выгулять. И места интересные показать, и чтоб вы немного умнее стали. Что в итоге?

Панасыч резко остановился, развернулся ко мне лицом, а потом вдруг выпалил:

— Куда вчера Разин делся? А?

Это было настолько неожиданно, имею ввиду и остановка, и вопрос, что я сначала налетел на Шипко, уткнувшись в него носом, а потом отпрянул в сторону.

— Товарищ старший сержант госбезопасности, так Ванька же сказал. Он стоял, заметил барышню…

— Все! Хватит! — Панасыч поднял руку вверх, прерывая мой словесный поток. Мне показалось, он с гораздо большим удовольствием не только поднял бы эту руку, но и отвесил бы мне затрещину. — Уже вчера вашей чуши наслушался. И главное, что меня поражает, с какой наглостью вы свою ерунду рассказываете. С полной уверенностью, что я вообще могу в это поверить. Говори, что хотел.

— Да тут дело знаете в чем… Вы же в курсе, куда меня товарищ Клячин на выходных возил, да? — я вопросительно посмотрел на воспитателя. Решил, так будет лучше, начать издалека, а не сразу в лоб ему про Бекетова лупить.

— Ну допустим… — Шипко кивнул. Взгляд у него стал немного настороженный.

— Так вот Игорь Иванович говорил, что в случае крайней необходимости с ним можно через вас связаться. Вы передайте, я тут кое-что вспомнил, надо срочно встретиться. Только, пожалуйста, передайте, как можно скорее. Момент очень важный.

Шипко почти минуту смотрел на меня молча. Просто стоял и смотрел. С абсолютно бесстрастным лицом. Я даже начал опасаться, как бы сейчас не последовали уточняющие вопросы. Типа, а что вспомнил? А почему вспомнил, ты что-то забыл? А в чем важность? Однако, видимо, Панасыч решил, что дела Бекетова его не касаются. Вернее, любопытство, может, было, даже скорее всего было, но Шипко не дурак. Он сто процентов знает, бывает информация, в которую лучше не вникать. Тем более, насколько я могу судить по тому подслушанному разговору между Панасычем и Молодечным, воспитатели оба понимают, что Бекетов за человек.

Наконец, Шипко, вздохнув, выдал:

— Хорошо. Передам.

После этой фразы он развернулся и уструячил в неизвестном направлении.

Я же вернулся в столовую, откуда мы дружно отправились убирать территорию, границы которой были обозначены воспитателем весьма расплывчато. Поэтому, когда дорожки рядом с домом радовали своей идеальной чистотой, снег ровными горками лежал по краям, а мы коллективно понадеялись, что, наконец, от нас отстанут, явился Панасыч. Он пожевал губами, задумчиво оценил нашу работу, а потом сказал:

— Молодцы! Можете, если захотите!

Детдомовцы хором облегченно выдохнули и даже разулыбались. Ровно на одну секунду. Потому что следующая фраза Панасыча убила все на корню.

— Раз так быстро справились, думаю, стоит продолжить. Давайте вон… — Шипко махнул рукой в сторону барака. — До своего старого жилища убирайте снег. Хуже не будет, а одна только польза.

— Так может мы сразу и в лесу почистим? Весь лес, давайте? — взвился Подкидыш.

— А это хорошая идея… — Шипко изобразил на лице задумчивость.

— Черт… Шуткую я… — тут же сдался Ванька, — извините…

— А, ну, если шуткуешь, тогда ладно… — Панасыч усмехнулся и опять свалил по каким-то делам.

В итоге, мы еще больше часа махали лопатами. Поэтому, добравшись, наконец, до барака, попадали без сил на снег.

— Ирод… — сообщил Корчагин в воздух. — Как есть, ирод.

Видимо, это определение предназначалось воспитателю вслед за просьбой Подкидыша убить его. Я же в этот момент сидел и думал, как сообщить пацанам о решении директора школы. Они до сих пор еще были не в курсе новых «кадровых» перестановок. С одной стороны новость, в принципе, достаточно обыденная. Тот факт, что детдомовцы ко мне прислушиваются, и без Шармазанашвили имел место. Но с другой стороны, получается, мне нужно им обозначить, что теперь я официально вроде командира группы. Или как там еще можно это назвать. И большой вопрос, что за реакция последует на подобные изменения. Бывшие беспризорники страсть как не любят ограничения и принудиловку. То, что они сейчас меня считают за старшего — это их выбор. Но если руководство школы хочет, чтоб они считали кого-то за старшего, это уже немного другое.

— Реутов… — Марк вдруг тихо позвал меня.

Я поднял голову, оторвавшись от созерцания снега под своей же задницей, и посмотрел на него. Бернес мотнул головой в сторону барака. Видимо, это было приглашение на приватную беседу. Ну, не знаю… С приватностью у нас как раз беда. Как бы кто следом не поперся. Тем более, я и сам хотел с Марком обсудить вчерашнюю ситуацию насчет Наденьки. Делать этого при пацанах не стоит. Они могут начать высмеивать Бернеса. У детдомовцев к женскому полу специфическое отношение. Вернее, оно, как раз, вполне нормальное, но более соответствующее взрослым мужикам с опытом за плечами, чем семнадцатилетним парням. По крайней мере, если вслух обозначить, что Бернес влюбился, шуток и подколов будет на сто лет вперед.

Я покосился на остальных пацанов, чтоб понять, насколько наш с Бернесом уход будет бросаться в глаза. Подкидыш по-прежнему валялся на спине, Старшой, Степан и Матвей сидели рядом, тихо о чем-то переговариваясь.

— Идем, — кивнул я Марку и встал на ноги.

— А вы куда это? — моментально отреагировал Лёнька. Вот тоже, блин… Глазастый. Все, что не надо, замечает.

— Поссать, — буркнул Бернес. Он тоже встал и теперь отряхивал задницу. — Можно? Не? Или с нами пойдешь, подмогнуть?

— Да кто вас знает, — Ленька хмыкнул. — Один вон тоже сходил… Так сходил, что теперь долго будет этот поход нам аукаться. Вишь, чем обернулось.

— Оу, ну все! — крикнул ему Подкидыш. — До самой смерти будете теперь вспоминать?

— Если так будет продолжаться и Шипко не успокоиться, то смерть будет достаточно скорой, — мрачно прокомментировал Матвей.

Пацаны начали препираться, не серьезно, больше чисто подурковать, без злобы, а мы с Марком, пользуясь ситуацией, шустренько направились к Бараку. Завернули за угол и сразу остановились.

— Слушай, разговор есть!

— Слушай, разговор есть!

И он, и я реально сказали одновременно одну и ту же фразу. Уставились друг на друга, а потом рассмеялись. Вышло, конечно, на самом деле, смешно.

— Давай ты сначала, — кивнул Бернес.

— А-а-а… Да. Хорошо. Я хотел про Наденьку поговорить. Тебе эта девчонка сильно приглянулась, да?

Марк смутился и отвел взгляд. Ну, мандец… Можно было бы не спрашивать, еще вчера все стало понятно. Влюбился, не влюбился, а увлекся сильно.

— Реутов, если она тебе самому нравится, так я вообще никак… Я не буду ничего, ну… ты понимаешь. Потому что товарищ он дороже. А девок много. И…

— Все. Хорош, — я оборвал невнятное мычание Марка. — Нет, она мне не нравится. Я сам на нее видов не имею. Но ты должен знать одну вещь. Надя — хорошая, наверное, девушка. Вот только фамилия ее — Бекетова.

Я замолчал, уставившись на Бернеса в ожидании реакции. Реакции не последовало. Марк смотрел на меня непонимающим взглядом.

— Бекетова… — с нажимом повторил я.

— А-а-а… О-о-о… — дошло, наконец, до Бернеса, — подожди… Она…

— Да ты разговаривать разучился, что ли? Она — дочь того самого старшего майора государственной безопасности, о котором я рассказывал вам с Подкидышем. Того, который моих родителей угробил. Потом меня типа «утопил».

— Ах ты ж, сучий потрох… — Бернес покачал головой. Лицо у него стало расстроенное и даже несчастное.

Просто одно дело, когда вам с другом нравится одна и та же девушка, там решение найти можно. И совсем другое, если тебе нравится дочь врага твоего друга. Вот тут вообще никакого выбора.

— Извини… — я развел руками в стороны. — А ты о чем хотел сказать.

— Я? Ах, да… Я… — Бернес внезапно погрустнел еще больше. — В общем… Ты только послушай до конца. Хорошо? Такое дело… Я знаю, кто крыса.

Если бы Бернес сказал, что земля квадратная, я бы, наверное, меньше удивился. Нет, Марк из всех нас самый умный, он вполне мог вычислить стукача. Тут вообще нет ничего удивительного. Другое поразило. Почему он молчал столько времени? Явно ведь не только сейчас эта мысль у него появилась. Я Бернеса знаю. Он прежде, чем произнести что-то вслух, непременно подумает основательно. Тем более, если это настолько серьёзное обвинение.

— Та-а-ак… Хорошо. И кто же это?

— Я, — ответил Бернес и посмотрел на меня грустным взглядом.

Глава 5

В которой, я наконец, снова вижу сны, но меня это больше пугает, чем радует

— Папа, это те самые часы, которые тебе подарили в банке?

Я подхожу к папе. Он сидит за столом в своём кабинете. Больше всего люблю именно эту комнату во всем доме. Есть в ней что-то особенное. Может быть, дело в папе. Здесь всегда чувствуется его присутствие, даже когда папы нет.

Сейчас он что-то пишет на листах, скрепленных переплетом. Кажется, папа ведет дневник. Я тоже буду вести дневник. Вот прямо сегодня и начну. На первой же странице я нарисую тот самый пряничный домик, который получился у меня в банке. Просто папа сказал, что мне надо обязательно его запомнить, этот рисунок. А еще он сказал, что нужно запомнить все завитушки и черточки, которые он добавил к рисунку.

Я молодец. Я запомнил. Но хочу сохранить все это не только в голове. Хочу ещё перенести это на бумагу. Если папа говорит, что рисунок важен, значит будет правильно поступить именно так. Вдруг я, к примеру, заболею. Вдруг, у меня снова будет жар, как прошлой зимой, и все, пропадёт рисунок из моей памяти. Нет, точно нужно заново нарисовать его в дневнике. И никто не узнает. Даже папе не буду говорить. Он ведь не сказал, можно ли. А то вдруг поделюсь своей идеей, и папа больше не будет доверять мне секреты. Нет… Никому не надо говорить. Это мой дневник, а значит, мой личный секрет. Буду прятать его так, чтоб никто никогда не нашёл.

— Прости, Алеша? Ты что-то сказал? — папа отрывается от бумаг и смотрит на меня потерянным взглядом.

Он уже несколько дней такой — озадаченный, задумчивый. Вот прямо с того дня, когда мы с ним ходили в банк и ели венские вафли. Мама нас, кстати, сильно наругала за долгое отсутствие. А потом они, закрывшись в комнате, о чем-то спорили. Это теперь часто происходит. Правда, я знаю, они не ругаются, а всего лишь спорят. Но это тоже не очень хорошо. Разговор было плохо слышно, однако, когда мама выходила из комнаты, она задержалась на пороге и сказала непонятную фразу…

— Твоя гордость сейчас, Сережа, неуместна. Напиши Игорю, разыщи его. Он ведь был твоим другом, он должен помочь, у него есть связи, — вот что сказала мама.

— Марина, когда же ты поймёшь… страны, где можно было пользоваться связями и протекцией больше не существует! Теперь нет авторитетов. Сегодня ты на коне, а завтра… Завтра этот конь тебя же и затопчет, — раздается папин голос из недр комнаты.

— Ты же сам говоришь, что-то назревает. Наверное, лучше попытаться, чем не пытаться совсем, — мама стоит в полоборота. Она еще не заметила меня, сидящего на полу рядом с железной дорогой, по которой сейчас поедет паровозик.

— Игорь исключается. Мы больше не друзья и ты сама знаешь, почему, — снова звучит папин голос.

— Ну, хорошо, — мама разводит руками. Ее плечи безвольно опускаются. Она устала спорить с папой. — Сейчас с твоей стороны это даже не гордость. Это, Сережа, спесь. Вы словно два подростка…

— Перестань. Может, я накручиваю сильно. Может, это просто такой период и он пройдёт. Все нормализуется.

В этот момент мама как раз обернулась и заметила меня. Больше она говорить ничего не стала. И вот сейчас я снова вижу, папа будто расстроен.

— Это те часы, которые тебе подарили в банке? — снова спрашиваю я, затем осторожно дотрагиваюсь пальцем до лежащей на столе коробочки. Она продолговатая, вытянутая, а на крышке — Мальтийский крест.

— Часы? Ах, да. Часы… — папа снимает крышку с коробочки и вытаскивает оттуда часы.

Они красивые, серебристые. Почему-то на ремешке. Странно. До этого у папы уже были часы, но карманные. А эти, получается, можно носить на руке.

— Хорошая вещь… — папа задумчиво крутит часы в руке. — Ты знаешь, Алеша, история Vacheron Constantin началась аж с 1755 года. Очень старая мануфактура. В нотариальной конторе мэтра Шуази молодой часовой мастер Жан-Марк Вашерон оформил договор о найме на работу подмастерья. Этот договор — первое упоминание об основателе престижной династии часовщиков и знаменует собой рождение одной из старейших существующих ныне часовых мануфактур. Такие часы носили жёны Наполеона — Жозефина и Мария Луиза. А вот тут, смотри… видишь? Ты всегда узнаешь часы по оригинальному логотипу в форме мальтийского креста, который неизменно присутствует на циферблате и заводной головке моделей. Эта эмблема стала для Vacheron Constantin символом вечного поиска совершенства. Мальтийский крест фиксируется на крышке заводного барабана, обеспечивая постоянство передачи энергетического импульса заводной пружины и тем самым улучшая точность хода часов. Так что, да… Подарок достойный. Жаль, что пришлось немного испортить его…

— Испортить? — снова спрашиваю я папу. Мне кажется, часы наоборот прекрасны. Я почти половину сказанного не понял, но звучало все очень серьезно.

— Да… Видишь, вот тут сделал надпись. Вернее, ее сделали по моей просьбе.

Папа опускает руку ниже, раскрывает ладонь и я вижу часы совсем близко. Хочу прочесть слова, выгравированные прямо на циферблате, но отчего-то они расплываются перед глазами… расплываются… Расплываются…

— Реутов! — конкретный такой тычок локтем в бок выдернул меня из состояния… Из состояния чего?

Я покрутил башкой, бестолково моргая глазами.

— Ты самоубивец, что ли? Заснул на уроке Старухи. Скажи спасибо, что она от Подкидыша любимого оторваться не может. А то бы тебя уже поймали на месте преступления.

Рядом со мной сидел Бернес и мы находились в классе. В классе, блин?! Я заснул на уроке. Это — ладно. Но мне только что приснился короткий сон из прошлого. Мандец… Приплыли…

— Марк…

— Да я понял, понял… Сразу не заметил, что ты заснул. Сам вырубаюсь после вчерашнего ударного дня. Думал, просто сидишь, облокотившись на руку. А потом ты начал тихонько по-немецки бормотать. Тогда и сообразил.

Марк смотрел на меня серьёзно, напряжённо. Интересно, что я успел сейчас ляпнуть? Хорошо, рядом оказался Бернес, а не кто-то другой. И дело не только в том, что Марк знает большую часть всей истории. Дело в том, что теперь он, вроде, мой должник. Хотя, почему же «вроде»? Должник и есть. О том, что Бернес поведал мне за бараком, я никому не сказал ни слова. Причины на то имелись.

Сначала, конечно, просто охренел. Моей первой реакцией была мысль, ну, ты и крыса, Бернес… Оригинальности в этом ноль, само собой. Масло масленое получилось, учитывая, что про крысу речь и шла. Но зато искренности в моей мысли было просто через край.

Я же его, блин, спрашивал! Вернее, не спрашивал. Он сам сказал, мол, как ты мог подумать, Реутов? Мы же с тобой плечо к плечу, Реутов. И я такой, лошара… Ну, кто угодно только не Марк. Реально был готов заподозрить любого, кроме этого пацана.

Вот как после этого вообще верить людям? Нет, я априори и не верю никому, все сволочи продажные, но твою мать… Бернес?! Мне казалось, из всех детдомовцев он самый принципиальный и порядочный.

— В смысле, ты? То есть прям ты? — уточнил я на всякий случай, чувствуя себя при этом форменным идиотом. Ну, мало ли, вдруг просто чего-то не понял. Хотя, куда уж там не понять. На шутку это все не похоже.

— В буквальном смысле, и да, прямо я, — Бернес отвернулся, плюнул в снег, проследил за полётом собственного плевка, а потом сел на корточки. — Млять, не могу тебе в глаза смотреть… С души воротит… Чувствую себя ужасно.

— Зачем? Просто, зачем?! Объясни. Ты ведь не просто так решил признаться. Ну, давай поговорим тогда, что ли. Как такое вообще получилось?

Я примостился напротив Марка, который упорно смотрел куда угодно, лишь бы не на меня. При этом наоборот пытался заглянуть ему в лицо. Хотелось видеть, что там на его лице в данную минуту. Ну, и еще надеялся, сейчас он засмеётся, долбанет меня по плечу и скажет, будто все это — один большой прикол.

Однако, судя по интонации голоса Бернеса, говорил он совершенно серьезно. Да и шуточка вышла бы такое себе. За подобные шуточки можно и отхватить по-серьёзному.

— Там… все сложно. Попробую с самого начала. У меня сестра была… как была… надеюсь, и сейчас есть… Когда мать с отцом забрали, сестру определили в один детский дом, а меня в другой. Я сбежал. Ну, не мог там находиться. И без того место не самое радостное, так еще… Воспитатели детей травили на таких, как я. Родители — предатели Родины. Сын — будущий предатель. Дела до этого детдомовским не было, конечно. Срать им и на предателей, и на Родину. Но… официальная вседозволенность, она им была по душе. Поэтому, как только получилось, я ноги сделал. Добрался каким-то чудом до Черного моря. Знал, что в Одессе дядька живёт. Видел его, правда, сто лет назад. Но для меня это было, как… не знаю… Как единственная надежда. Думал, дядьку разыщу, потом сестру вместе найдём. Но…

Бернес пожал плечами и усмехнулся. Я видел по его напряжённой позе, разговор Марку даётся нелегко. Хотя бы угрызения совести мучат, и то неплохо. Было бы хуже, начни он об этом говорить легко или без явного чувства вины. Впрочем, скорее всего, если бы не совесть, так и вообще не признался бы.

— В общем, не задался мой план по поводу дядьки. В Одессу-то прибыл, нормально. Когда вспоминаю, как добирался, волосы дыбом встают. Ума не дам, почему нигде не сгинул. Всякое было. Почти полгода потратил на дорогу, представь себе. Приходилось и воровать, и побираться, и с голоду думал опухну. На середине пути захворал. Лихорадка так скрутила, мама не горюй. Чуть копыта не откинул. Тетка чужая какая-то в деревне выходила, что родного. Я мимо шёл как раз да в ее огороде упал. Жар уже такой был, не соображал ни черта. И жрать хотелось сильно. Жрать, пить. Половину пути на своих двоих же преодолел. Ну, вот пока у нее отлёживался… пока от города к городу добирался. На поездах не всегда была возможность. А уже в Одессе… там все иначе сложилось, чем я ожидал. Ну, да черт с ним. В общем, когда меня легавые загребли, думал, все… Не видать мне сестры. А потом вдруг со школой эта история началась. В первый день со мной капитан разговаривал, который директор школы. Вот он и сказал, что после окончания учебы, через год поможет мне сестру найти…

— Короче, тебя типа официальным стукачем оформили… — я покачал головой. — Сделали предложение, от которого ты не смог отказаться.

Был ли я возмущён? Нет. Обескуражен? Тоже нет. Все логично. Я даже чекистов в этой ситуации понять могу. Ясен хер им нужен свой человек среди детдомовцев. Мало ли, до чего шайка малолетних бродяг, воров и жуликов додумается. Все-таки мы не в пансионате благородных девиц находимся. Так-то, на секундочку, в данном месте будущее Советской разведки обучается. Учитывая, какое оно будет, это будущее, так и хрен его знает, кого тут судить или ярлыки «плохой», «хороший» вешать. Чуть больше двух лет пройдет, адский ад начнется. А Бернес… Легко в кого-то другого пальцем тыкать и сволочью его называть. Я вот, к примеру, неуверен, как бы поступил на его месте. Совсем неуверен. Тут хотя бы причина ясна.

— Слушай, я не буду оправдываться. И, возможно, нет оправдания. Понять меня тоже не прошу…

— Погоди ты! — прервал я Бернеса, который по-прежнему сидел на корточках с бледным лицом и выступившими резко скулами. — Так а ты почему меня насчет ночных разговоров не вломил? Сразу ведь сообразил, что-то со мной не так. Тем более, в отличие от других, в языках разбираешься. Смысл фраз, которые я бубнил во сне, понял. Ты представь, насколько интересна была бы эта информация для чекистов. Если бы начали выяснять да разбираться, хрен его знает, чего нарыли бы. Там веревочка длинная и идет она не только к Бекетову, который, на минуточку, за спиной Ежова сидел. Да хотя бы одной истории с «утоплением» в коммуне было достаточно, чтоб того же Бекетова тряхнуть. А ты промолчал. Почему?

— Ну, для начала, у нас не было договоренности, чтоб я рассказывал обо всем. Их в первую очередь интересовали всякие антисоветские разговоры, обсуждение партии, вредительские рассуждения о руководстве страны. Ну… такого плана. Сам понимаешь. О попытках побега тоже надо было докладывать.

— Понимаю, — я кивнул. — Хотели знать наверняка, что не растят своими же руками шваль, которая воспользуется полученными знаниями и переметнется к врагу. Это, как раз, очень даже понимаю.

— Навроде того, — Бернес упорно пялился в сторону, ко мне не поворачивался. — Ну, ещё было велено докладывать, если какие-нибудь подозрительные моменты появятся. Типа, как с Зайцем было. Как с боксом твоим. Про бокс я, правда, Шипко рассказал. Слово это слух резануло. А ночные разговоры… да мало ли кто, о чем во сне бормочет. Этак можно каждого подозревать в чем-то хреновом.

— Ладно… — я снова кивнул, соглашаясь. Думаю, действительно в первую очередь чекистов интересует лояльность детдомовцев к власти и уровень их надёжности. — Другой вопрос. Я ведь вам с Подкидышем все, как на духу, рассказал. А меня до сих пор в казематные застенки не потащили.

— Я не доносил ничего. Ни про твои ночные разговоры, ни про то, что ты в бараке говорил. Не смог, — Марк встал на ноги и, наконец, посмотрел на меня. Правда, так как я ещё сидел на корточках, получилось, что разглядывал Бернес мою макушку. Потом он развел руки в стороны и повторил. — Не смог. Чего-то изменилось. Не знаю… Ты мне с самого начала нормальным казался. С причудью, конечно, себе на уме, но… без подлости, без двойного дна. А в последнее время, совсем тошно стало от себя самого. Еще вчера об этом думал. Много думал. Когда ты про метлу сказал… Про то, что никому мы на хрен не нужны. Что рассчитывать можем только на себя. Ну и предыдущий наш разговор, когда в бараке сидели. Не знаю, как теперь быть. Если откажусь, последствия могут быть всякие.

— А ты не отказывайся! — я вскочил на ноги, лихорадочно соображая обо всей ситуации.

Меня просто осенило. Чекисты хотели, чтоб в группе был один человек, грубо говоря, работающий на них. Отлично! Вот пусть он и будет. Как они проверят, насколько достоверная информация им сливается? Никак. Если эта информация будет носить безобидный характер. Мелочь всякая, за которую максимум — Шипко поорет. Или наоборот, нечто важное, но то, что нам выгодно чекистам донести.

— Слушай, конечно, честно говоря, насчет твоей сестры очень неуверен, — я с сожалением посмотрел на Бернеса.

Но он ведь не дурак. Сам должен понимать, бабка на двое сказала, что ему реально в этом вопросе помогут. Да и как? Марка отправят Родине служить за границу. А девчонку он куда денет? С собой, что ли, потащит? Бред, конечно. Не могу утверждать, может, Шармазанашвили и правда человек слова. Однако… Сомнительно как-то.

— Ну, расскажут тебе, в каком она месте обитает, а сделать-то ты ничего не сделаешь. Тем не менее, менять ничего не надо. Понял? Доноси им, как и до этого. Просто каждый твой донос мы теперь согласовывать будем.

Бернес молча смотрел на меня оторопевшим, растерянным взглядом. Буквально пару секунд. А потом его лицо посветлело и в глазах мелькнуло понимание. Ну, точно говорю. Соображает пацан.

— Ты хочешь сказать, мне делать то же самое, но в удобном для нас виде?

Ответить я Марку не успел. И слава богу. А то бы у нас еще один осведомлённый нарисовался. Да еще такой, который язык за зубами держать вообще не умеет в силу небольшого ума.

Из-за угла барака вынырнул Старшой.

— Вы чего тут, обоссались совсем? Пошли поссать и все, пропали, — со смехом спросил Ленька. А это был именно он.

Детдомовец быстренько окинул взглядом девственно чистый снег, на котором не было видно никаких следов жизнедеятельности человеческого организма, а потом обиженно заявил:

— Ой, брехуны. Вы специально потрындеть ходили, да? Секреты, что ли, имеются? Это как-то не по-товарищески. Ну давайте, рассказывайте.

— А то! Один огромный секрет, — я подскочил к Старшому, приобнял его за плечо, и потихоньку начал подпихивать Леньку в обратную сторону, туда, откуда он пришел. — Мы с Бернесом об одной особе разговаривали. Хорошенькая, страсть. Она нам обоим нравится. Вот я Марка на дуэль вызвал. Стреляться будем.

— Какая особа?! У нас на всю школу только Старуха да Ольга Константиновна! Чего вы брешете? Дуэль, говорит… На какую дуэль? Чем стреляться? — заржал Старшой. А потом вылупил на меня глаза, обработав всю информацию до конца. Башка-то у него не очень быстро соображает. — У тебя, что, револьвер есть?

Ленька от подобного предположения обалдел настолько, что даже не сопротивлялся моим действиям, пока я тихонечко двигал его подальше от Бернеса. В итоге, через две минуты мы уже вывернули из-за угла и оказались на виду у остальных пацанов.

— Как чем? Снарядами! — гаркнул Марк, который шел следом за нами.

Он сгрёб горсть снега, быстро слепил из него снежок и зарядил им прямо Леньке в башку, сбив точным ударом шапку с его головы. Старшой, само собой, заорал, что Бернес сволочь и гад, выскользнул из-под моей руки, а затем швырнул в Марка ответный снаряд. Через пять минут у нас уже разразилась целая снежная баталия.

Правда, закончилась она так же быстро, как и началась. Думаю, несложно догадаться, по какой причине.

— Ты посмотри, что делается! — Шипко появился как всегда внезапно и очень не вовремя. — Я их отправил делом заниматься, а они и тут нашли себе развлечение. Бегом в дом!

К счастью, на этом фантазия Панасыча дала всё-таки сбой и до самой ночи он нас больше не трогал. А может быть, решил, для одного дня достаточно поучительных моментов. Просто мы реально ушатались так, что любое другое задание просто физически не потянули бы.

Мы благополучно сходили с Бернесом на занятие к Молодечному, где нас окончательно добили, и, заодно на обратной дороге обсудили все до конца. Первым делом я сообщил Марку свое решение по поводу остальных пацанов. А оно было следующим, это решение — никого пока в курс дела не вводить. В любом случае теперь, когда я знаю, кто крыса, а главное — почему она появилась, это уже не столь важно. Но детдомовцы могут отнестись к новости про Бернеса очень негативно. У них все-таки другое восприятие, не такое, как у меня. Да и юношеский максимализм тоже никто не отменял. Тем более, у бывших беспризорников есть свои правила, типа понятий. И по этим понятия никто из них Марка не поддержит, а скорее даже наоборот. Вот только внутренних разборок нам сейчас не хватало. Меня это вообще не радует. У пацанов ума хватит, к примеру, «темную» ему устроить или еще что-то в подобном духе, а я потом от Шармазанашвили огребу по самые мама не горюй. Оно мне надо? Вообще не надо. К тому же я настроился реально сплотить детдомовцев в крепкую команду. Собственно говоря, вот этими мыслями с Марком и поделился. Не про директора, конечно. Про пацанов. Бернес растрогался ужасно.

Кстати, про то, что меня как бы назначили главным, я вообще забыл. Вспомнил только ночью, лежа в постели. Соответственно, детдомовцам так и не сказал ничего об этих нововведениях. Ну, не бегать же, вылупив глаза, по комнатам, дабы донести пацанам мысль, что теперь каждое их действие будет мне дорого стоить, если что-то пойдет не так. Решил, поговорю завтра.

Однако «завтра» началось как и «вчера». Снова пять утра, снова зычный голос Шипко, сочувствующие взгляды получекистов и два часа на улице. Я не знаю, честно говоря, как мы не сдохли. Может, это молодость и крепкий организм. Тем более, в Школе, тут врать не могу, кормят нас как на убой. И вкусно, и сытно, и полезно. Соответственно, энергии в организме до хрена чисто с точки зрения физики.

Ну, еще, наверное, огромную роль сыграло все тоже упрямство и желание показать Панасычу, что хрен он нас сломит. Однако, если воспитатель и третий день снова устроит такую раннюю побудку со всеми вытекающими бонусами, боюсь, помрем прямо на первом кругу во время бега.

Потом сразу был завтра и урок Эммы Самуиловны. Снова не удалось поговорить с детдомовцами. А теперь еще вот какие номера нарисовались. Я заснул во время занятия. Хотя, главное не это. Главное, похоже начинает происходить то, чего я и боялся. Видения из прошлого деда, из его детства, стали приходить теперь и в повседневности. Пока что по традиции во сне. Однако уже было со мной черт знает что возле магазина с часами. Хреновый, очень хреновый признак все эти новшества.

— Ты как? Нормально? — тихо спросил Бернес.

Он говорил со мной одними губами, еле слышно, попутно взглядом контролируя Эмму Самуиловну, чтоб, когда она отвлечётся от Подкидыша, быстренько схватить книгу и демонстративно показать свой огромный интерес к мировой литературе. Старуха пренебрежения к своему уроку не прощает никому.

— Не знаю… — я ответил Марку искренне, чистую правду. — Но это какая-то херня.

— Слушай, а с этими снами… ты говорил, перед отъездом в детском доме драка произошла, тебе в башке что-то повредили…

— Угу.

Конечно, Подкидышу и Бернесу я историю про частичную потерю памяти тоже рассказал. Это более-менее подходящее объяснение тому, что очень до хрена не знаю о себе же.

— Странно… Обычно память если пропадает вот так, если кусок из жизни исчезает, то он потом просто обратно возвращается. Восстанавливается постепенно. Сам по себе. Ну, мне так кажется, утверждать не берусь…

Я не успел ничего ответить Бернесу, потому что дверь учебного кабинета распахнулась и на пороге нарисовался товарищ старший сержант госбезопасности, он же Шипко. Правда, перед этим пару раз для приличия он в створку стукнул. Не самоубийца. Эмма его иначе порвала бы за такое хамство и неуважение.

— Я же просила не мешать учебному процессу! — моментально взвилась Старуха.

— А кто вам мешает? Учитесь на здоровье, — Панасыч пожал плечами. Мол, не пойму откуда претензия. Потом посмотрел прямо на меня и сказал. — Реутов на выход и к шлагбауму. Тебя ждут.

Глава 6

Я становлюсь популярным, но не там, где хотелось бы

Ну, что сказать… оперативно сработал Шипко. Вчера только его попросил организовать встречу с Бекетовым, сегодня уже меня к шлагбауму вызывают. А три недели не вспоминали даже. Там, наверное, у Бекетова после сообщения, будто я что-то вспомнил, во всех местах засвербело сразу.

А это может значить лишь одно, прибыл верный оруженосец Игоря Ивановича. Насчет «верного», конечно, это я так, от балды ляпнул. Верности в Клячине, что у козла молока. Нет, может, какое-то время он и был предан начальству, но потом, очевидно, по неизвестным мне причинам, Николай Николаевич решил, пришло ему время сменить ориентиры.

И тут, кстати, очень интересно, а какова его конечная цель? Конечная цель действия Клячина. Она ведь есть. По сути, он от меня хочет того же, что и Бекетов. Информации. Другой вопрос: что с этой информацией товарищ старший лейтенант госбезопасности будет делать? Для чего она Бекетову — ежу понятно. Бабки и компромат, если это можно так назвать. И в первую очередь, компромат на самого себя. А ну как вылезут какие-нибудь факты из жизни Игоря Ивановича, которые будут стоить ему головы. И что-то мне подсказывает, фактов этих в биографии товарища старшего майора имеется предостаточно. Поэтому, естественно, Бекетов так землю роет.

Чисто теоретически, получается, Клячину нужно то же самое. С той лишь разницей, что на него в тайнике Витцке вряд ли что-то имеется. Мелкая сошка Николай Николаевич. По поводу интереса чекиста к остальным — тоже не уверен. Заподозрить Клячина в глупости и недальновидности можно с трудом. А стать обладателем некой опасной информации о людях при власти — это на самом деле очень глупо и недальновидно. Особенно в Союзе образца 1938 года. Как только они об этом узнают, голову оторвут к чертовой матери. Ты с с данной информацией, будь она хоть трижды охренительно важной, даже сделать ничего не успеешь. А уж официальную причину найти для обвинения, например, в предательстве — как нечего делать.

Соответственно, Клячина интересует лишь то, что в документах есть на Бекетова. И все. Я в Николае Николаевиче не сомневаюсь ни на секунду. Хитрожопый он тип. Валить с пьедестала хочет только своего начальника. Ну, и бабки. Бабки, думаю, само собой. Деньги все любят, независимо от вероисповедания и политических взглядов.

— Здравствуй, Алексей, — Клячин приветливо улыбнулся и протянул мне руку. — Сто лет не виделись. Заскучал тут, наверное.

— И не говорите, — я пожал протянутую конечность чекиста, активно улыбаясь в ответ. Долго жал. Тряс так, что Клячин в какой-то момент даже нахмурился, усомнившись в моей адекватности.

А я на самом деле очень активно пытался посмотреть часы. Не помню, на какой руке он их носит. К тому же, чекист был одет в кожаный френч и рукав упорно не хотел подниматься вверх. Хоть немного. Потому что много мне и не надо. Мальтийский крест и надпись на немецком языке — вполне достаточные детали, дабы понять, оно или не оно. Правда, пока не знаю, что мне сказать, если часики окажутся те самые. Тут либо признаваться, что я о них знаю, либо… Либо молчать дальше.

Но вот какой момент интересен. Витцке попросил сделать надпись. Ему сделали. В банке, когда он где-то, куда-то припрятал документы и деньги. Мог ли прадед положить их прямо там, например, в ячейку? Мог. Но это слишком просто. Да и нашли бы уже. Значит, первая заморочка — с самой ячейкой. Возможно, она на конкретного предъявителя. Возможно для допуска требуется сказать тайный код. Или, к примеру, целая схема была придумана. Код, фраза, рисунок. Рисунок, блин!

Вот еще какой нюанс. Витцке зачем-то добавил презабавные значки на том изображении пряничного домика. Значки, сильно похожие на шифр. Я так понимаю, шифр может знать Судоплатов. Не зря прадед его показывал Алеше. И с супругой говорил о старом друге тоже не зря. Короче, чисто теоретически, думаю, часы — часть схемы. Прадедушка, видимо, тот еще был параноик. Это, наверное, семейное у нас. И вот хрен его знает, как тогда молчать? В общем, надо решать проблемы по мере их поступления. Вот так будет правильно.

— Ты что-то вспомнил, верно? Садись, — Клячин кивнул на машину, сам обошел ее, открыл водительскую дверь и плюхнулся на сидение.

Я резво повторил его манёвр, попутно соображая, как бы завести тему про часы. Спрошу, сколько времени, он посмотрит и ответит. Но мне с того что? Вообще ничего. Ноль. Не полезу же я к чекисту хватать его за руки опять. И без того идиотом выглядел, пока его конечность тряс. А мне сейчас не нужно вызывать подозрения. Вообще никак.

— Так что случилось? — снова задал вопрос Клячин. — Тебе есть, что сказать товарищу Бекетову? Мы же с тобой разговаривали. Я все предельно честно тебе рассказал. Ему нельзя верить. Он твоих родителей погубил. И тебя погубит. Получит, что необходимо, а потом точно так же предаст. Ты пойми, Алексей. Хочу защитить тебя.

Ой, мля-а-а… Я сейчас расплачусь. Ну, что за бред? Они меня коллективно принимают за идиота… Впрочем, не меня. Алешу Реутова. Даже интересно, как бы себя вел дед? Он сам подкинулся бы на эту ерунду? Или все-таки ума хватило бы понять, все суки и все врут. Пацана, конечно, надурить проще. Просто я не пацан.

— Лучше, если ты всю информацию расскажешь мне. Мы добудем то, что спрятал твой отец, — закончил свою трогательную речь Николай Николаевич.

— А потом? — я уставился на Клячина чистым, наивным взглядом. Главное, чтоб он не почувствовал сарказма в моих словах.

Интересно выходит. Значит, Бекетов нужное получит и отправит меня на тот свет. А Николай Николаевич? Он что? Усыновит? И будем мы жить долго, счастливо, как настоящая семья. Ну, вот даже не смешно ни разу. Чисто теоретически я ни одному, ни второму после того, как выполню свою миссию, не нужен. Даже, пожалуй, опасен.

— А потом ты будешь продолжать свою службу. Раз уж сложилось, раз уж тебе суждено стать разведчиком. Так что ты хотел рассказать товарищу Бекетову?

— Ему — нет, на самом деле. Я вас хотел увидеть. Но, так понимаю, наш воспитатель работает на Игоря Ивановича. Не рискнул через него сразу вам весточку передавать. Подумал, вдруг доложится. Поэтому и сочинил про товарища Бекетова. Совру что-нибудь ему. Скажу, вспомнил… не знаю, про отца что-то. Кстати… я действительно кое-что вспомнил… День, когда забрали мать. Вернее, сам факт. То, как ее забирали.

Вот будь я пацаном, которым и должен быть дед, я бы не заметил ничего. Выражение лица Клячина оставалось все таким же культурно-внимательным. Какой-то реакции, типа — ох, ничего ж себе! — тоже не последовало. Но! На одну секунду, даже на долю секунды, машина прямо на капельку, на крошечку, вильнула в сторону. Можно подумать, камень объехали. Или что-то на дороге попалось. Можно, но не мне. И не в этой ситуации. Такой была реакция Клячина на мои слова. Он не ожидал услышать про день ареста супруги Витцке. Вот именно этого сто процентов не ожидал. И мои слова его не то, чтоб напугали, скорее заставили дернуться.

— Да ты что? — он повернулся ко мне, посмотрел доброжелательным взглядом.

Мол, так рад, так рад… Но из-за этой ширмы доброжелательности я вдруг услышал тихое рычание того самого волка, кем Клячин на самом деле и является. Интересно девки пляшут… А что это вас, Николай Николаевич настолько сильно взволновало? Я вообще не ожидал подобной реакции. Собственно говоря, арест прабабки — это лишь способ подойти к теме с часами. А тут интересный поворот внезапно нарисовался.

— И что вспомнил? — таким же спокойным голосом поинтересовался чекист. Настолько спокойным, что мне аж стало немного не по себе. Мурашки по спине пробежали.

— Да так, не особо много. Я прятался в комоде. Ничего не видел, только слышал, что за ней двое пришли. Фамилии вроде Ляпин и Разинков. И забрали ее. Она, кажется, сопротивлялась, но это я уже не помню. Смутно все, словно во сне. Зато, память начала возвращаться, мне кажется. Это обнадёживает. Вот об этом и хотел с вами поговорить. Когда мать увели, я остался в закрытом комоде. Она закрыла его на ключ. Спустя некоторое время, вернулся один из тех, кто ее увел. Он сказал, чтоб я вылазил после его ухода и бежал к какому-то определенному месту. Тоже сейчас точно не скажу насчет места. А потом этот человек достал ключ и открыл замок. Вот думаю, может, он какой-то друг отца? Найти бы его. Вдруг что-нибудь знает. Просто вы сказали, конечно, про Судоплатова. Имею в виду, будто он как-то связан со всей этой историей. Но я неуверен. Откуда отцу знать, что мы встретимся?

Естественно, кое-какие детали я в своем рассказе опустил. Например, что прабабку не увели, а унесли. Потому как, по моему предположению, грохнули ее чекисты прямо там, в квартире. Да, не специально, но тем не менее. Просто не надо Клячину знать, что мне это известно. Мало ли.

— Ляпин и Разинков… — Николай Николаевич снова посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то отдаленно напоминавшее удивление.

— Ага. Вы знаете таких?

— Нет. В первый раз слышу, — ответил чекист без запинки. Искренне. Настолько искренне, что я сразу понял — врет. Врет товарищ старший лейтенант, без малейших сомнений.

— Но, ты знаешь, неуверен, будто тот день имеет большое значение… — начал Клячин.

И вот именно в этот момент я понял, как поступить. Как будет, возможно, немного опасно, но зато правильно. И как подтолкнуть эту телегу, нагруженную ворохом прошлого, чтоб она уже хоть куда-то покатилась.

— Имеет, — перебил я Николая Николаевича решительным тоном. — Вспомнил ещё такой момент. У отца были часы. Не знаю, как именно они связаны со всей историй, но как-то точно связаны. Просто воспоминания приходят смутные, размытые. Ничего толком пока не понятно. И вот часы… Они что-то навроде ключа. Пока, опять же, не могу вспомнить, как их надо использовать. Вещь эту забрали люди, приходившие за матерью. То есть, если получится разыскать их, велика вероятность, что часы еще не канули в неизвестность.

— Интересно… — задумчиво протянул Клячин, а потом машинально одернул левый рукав. Ага… А я тряс правую… — Хорошо, узнаю про этих сотрудников. Выясню, где могут находиться. Очень постараюсь. Часы, говоришь…

Ну, вот, собственно говоря, и ответ. Часики те самые. И они реально сейчас у Клячина. Просто не может он взять и жестом фокусника их продемонстрировать. Типа — сюрприз! Надо же, как совпало все неожиданно! Смотри, Леха, вот они! Ибо спалится тогда Николай Николаевич на собственном вранье. Тут даже для малолетнего пацана, коим меня считают, все сразу станет понятно.

— А вы, кстати, чего пропали то? Я ждал и в тот выходной вас, и до этого. Подумал, вдруг что-нибудь произошло плохое. Тем более, с товарищем Бекетовым расставание при крайней встрече вышло сумбурное. Там же Надя случайно проговорилась, что мы с вами без ведома Игоря Ивановича гуляли. Ругал, наверное? Еще в прошлый раз хотел уточнить, когда собрание это случилось. Просто сами помните, какой разговор у нас сложился. Немного не до того было. Да и вы торопились.

— Нормально все, — Клячин махнул небрежно рукой. — Досталось, но не сильно. Проблемы посерьёзнее были. Тут кое-какие перестановки произошли. Был риск, что некоторые товарищи станут нам совсем не товарищами. Обошлось.

Последнее слово у Клячина прозвучало как сожаление. Похоже лично Николай Николаевич хотел бы, чтоб итог вышел иной. Ну, как я и думал. Выкрутился Бекетов. Переобулся, хозяина поменял… Додумать эту мысль не успел, потому что следующая фраза Клячина меня ошарашила. Прямо как обухом по голове.

— Ты имей в виду, Алексей, теперь о тебе и о твоем существовании знают наверху.

Я охренел, честно говоря, от неожиданности.

— В смысле наверху? На самом верху? — переспросил и машинально закатил глаза, намекая на главного человека в стране.

Аж дурно стало, если честно. Я, конечно, понимаю, что подобная известность дает шанс познакомиться с монументальной исторической личностью, но вот точно не уверен, хочу ли этого. Даже быстрее уверен, что не хочу.

— А-а-а… нет, конечно. Я сейчас про товарища народного комиссара НКВД. Про нового. Рассказываю же, произошли некоторые изменения. Наверное, они были неизбежны, но тем не менее, волнительный период приключился.

В рот те ноги… как говорит Панасыч. Вернее, говорил. Хрен редьки не слаще. Берия, значит… Интересно, не моей ли персоной Игорь Иванович себе задницу подтирал. Одного желания мало, чтоб из-под крылышка Ежова к Лаврентию Павловичу вот так запросто перескочить. Нужны весомые аргументы. И кстати, если я не идиот, (а пока — вроде нет, слава богу, хотя даже странно), в одном из снов я видел мужика, который с отцом разговаривал. Что-то этот мужик изобрел… Ксилофон… мелафон… Хрен помню. Так вот он в числе прочих людей, имеющих отношение к документам, называл и Лаврентия Павловича.

— Эм… что это значит? — осторожно спросил я чекиста. Просто пока и правда непонятно, каких последствий ждать.

— Ничего, кроме того, что на тебя сейчас будут смотреть больше людей, чем смотрели до сих пор. Вопрос был спорный. Поступало предложение помочь слушателю Реутову освежить память. Но… Решили действовать по плану товарища Бекетова.

Клячин многозначительно покосился на меня. Мол, радуйся пацан.

— Какое прекрасное решение, — выдохнул я. Кстати, от души выдохнул. Не очень бы хотелось, чтоб мне нквдешники «память освежали». — Только, если честно, не верю в доброе сердце Игоря Ивановича. В чем тогда соль? Так понимаю, это же он обо мне позаботился?

— Ну, ты же не считаешь Игоря Ивановича глупцом? — спросил Клячин с усмешкой.

Я хотел, конечно, ответить, что я Игоря Ивановича считаю мудаком, но решил, не настолько мы с Клячиным близки.

— Он не все рассказал начальству? Верно?

— Да, — Николай Николаевич кивнул, — только то, что необходимо знать.

— В какой части его рассказа версия изменилась?

— В начальной. Он якобы нашел тебя уже в детском доме.

— Так. А в чем план Игоря Ивановича, который был озвучен высокому начальству?

Возможно, моя настойчивость могла бы показаться Клячину странной, если бы он сейчас не думал о чем-то постороннем. А он сто процентов думал. Потому как мне отвечал немного растерянно, больше на автомате. Подозреваю, в данную минуту чекист пытается сообразить, как обыграть ситуацию с часами. Ему теперь хочешь-не хочешь придется их показать. Только не на своей руке, конечно. Думаю, через день, может, два, они случайно «разыщутся».

— Было решено дать тебе шанс все сделать спокойно, без суеты. Закончишь обучение, тебя отправят в Берлин. Товарищ Бекетов считает, что на месте ты быстрее начнешь вспоминать все подробности этой истории. Естественно, за тобой там будут приглядывать. Кто? Пока не в курсе. Мне не сильно сейчас доверяют. Подробностей всех не знаю. Товарищ Бекетов заверил руководство, что с памятью у тебя и правда проблемы. Если чуть пережать, вообще ничего не вспомнишь. А тут, в принципе, немного подождать и потом все сложится отлично. Но главное — ты только ему доверяешь. Вот так преподнес. Мол, когда вспомнишь, абы кому рассказывать не побежишь.

— Что же спрятал мой отец? А, Николай Николаевич? Не расскажете? — я снова уставился на чекиста наивным, искренним взглядом. — Вот вы все говорите, говорите про документы. Игорь Иванович суетится… Теперь еще вон какие люди вовлечены. Согласны пацана с проблемами в башке отставить в секретной школе НКВД, в Берлин его отправить, лишь бы только разыскать их. Я просто даже представить не могу, что же там хранится?

Чекист посмотрел на меня. Внимательно так, пристально. А потом спросил:

— Уверен, что хочешь это знать?

Глава 7

С одной стороны, прошедшим днем я был доволен. Основная цель, которая волновала меня на данный момент, достигнута. Да и в общем, если смотреть с точки зрения каких-то деталей, связанных с моей задачей остаться целым и невидимым до момента, когда смогу отправится в Берлин, все сложилось хорошо. С Бекетовым увиделся, с Клячиным поговорил. Ничего страшного не произошло, а даже наоборот — теперь я гарантировано поеду в роли резидента именно туда, куда мне и надо.

С другой стороны, как ни странно, в школу я вернулся в не очень радостном настроении. Почему? Да потому что все равно у меня пока что выходит какая-то бестолковая толкотня на месте. Вроде делаю движения, но особо результата они не дают.

Нет, вполне понятно, пока не закончится год ничего радикального предпринять у меня чисто физически не получится. Однако, хотя бы разобраться с чертовым шифром можно было бы. Чтоб по приезду в Берлин сразу же найти спрятанные прадедом документы. И деньги. Деньги мне вообще не помешают.

Я так-то планирую повлиять на ход Второй мировой войны. А это, учитывая захватнические намерения Гитлера, сдобренные его не совсем адекватным восприятием реальности, потребует много сил и вложений. Убеждения стоят дорого. Но еще дороже стоит эти убеждения купить. Чтоб гражданин Адольф посмотрел в другую сторону, не на Советский Союз, ему эту мысль должны правильно преподнести. Кто? Пока не знаю. Ни хрена не помню из истории. Кроме Геббельса и Гиммлера ни одной фамилии больше в голове нет. Да и этих двоих я знаю чисто потому, что периодически слышал в кино или видел в интернете. Соответственно, нужна будет информация. Много информации. А за такое точно придётся платить.

В общем, мне кровь из носа надо разобраться с той системой, которую придумал прадед, чтоб спрятать то, что ему доверили. И здесь, именно на данном этапе, я должен сначала заполучить часы. Надеюсь, они станут первой настоящей подсказкой. Потому как ждать, что во сне я увижу рисунок с шифром — дело неблагодарное. Пока что о нем Алеша только активно думает, говорит и вспоминает.

Тем более, судя по тому, как задергался Клячин, часы и правда те самые. Замечательно. Дальше что? Теперь снова предстоит этап ожидания. Причём, я только лишь надеюсь, что Николай Николаевич после моих слов загорится желанием притащить их мне в руки. Однако, это далеко не факт. Меня слегка напрягло то, как он отреагировал на рассказанное воспоминание. А это была реакция именно на воспоминание. Нужно спокойно сесть и детально разобрать первый сон. Что так сильно могло впечатлить чекиста? Дело не в часах. Вернее, в них тоже. Но нервничал Клячин из-за чего-то другого. Из-за чего-то, мной незамеченного. Правда, после нашего короткого разговора о часах, Николай Николаевич быстренько тему эту свернул. А я не стал слишком ее навязывать, дабы не породить у чекиста ненужных подозрений.

Он отвез меня в уже привычное заведение в Сокольниках, где за тем же самым столом, в пустом зале сидел Бекетов. Перед товарищем старшим майором госбезопасности наблюдался неизменный графинчик и куча тарелок с едой. Вернее, с закуской. Значит, его положение до сих пор крепкое, раз его принимают в этом месте все на тех же особых условиях.

— Алексей! — Игорь Иванович вскочил на ноги и рванул мне навстречу с распростёртыми объятиями. — Ох, как же долго мы не виделись! Ты вырос! Посмотри на себя! Возмужал!

А вот это точно было непривычно. Подобного восторга при виде моей физиономии прежде я не наблюдал со стороны Бекетова. Даже, честно говоря, от такого напора захотелось развернуться и свалить подальше. Слишком подозрительно это. Правда, минут через десять стало понятно, Игорь Иванович просто сам по себе в отличном настроении. Понять можно. Не так давно он прошел прямо по краешку. Мог бы сейчас не алкоголь лакать, а совсем в другом месте находиться. Гораздо менее приятном. Кроме того, похоже, плюсом к позитивному настрою, горячительные напитки тоже давали о себе знать.

— Ну как ты? Что нового? Как успехи в школе? Впрочем, не говори! — Бекетов шлёпнул ладонью по столешнице с такой силой, что тарелки тихо звякнули, слегка подскочив на месте. — Постоянно интересуюсь о тебе и всегда слышу только лишь хорошее. Гордость берет, честно говоря. Преподаватели хвалят. Утверждают, ты на голову выше остальных. Не ошибся я в тебе, Алексей! Ни на грамм не ошибся!

— Ну, что вы… — я скромно потупился, попутно соображая, от чего все-таки товарища старшего майора госбезопасности так плющит. От алкашки или от дурной радости, что живой сидит. Просто в неимоверное счастье от нашей с ним встречи верится меньше всего. — Скажите тоже… на голову. Есть ребята гораздо талантливее меня. Я всего лишь очень стараюсь оправдать ваше доверие.

— Очень сомневаюсь, Алексей, будто кто-то умнее тебя среди твоих товарищей имеется. Ты ведь… — Бекетов громко втянул воздух ноздрями. — Ты весь в отца… и в мать… а они…

Голос его трогательно дрогнул.

Ну, мысль, конечно, не особо оригинальная. Креатива, прямо скажем, ноль. Ясное дело, я похож на отца и мать, потому что они — мои родители. Чего уж так удивляться. Видимо, просто Игорь Иванович с такого боку решил зайти на тему бывшего друга Витцке. Просто соблюдает приличия. Чтоб не совсем уж с порога требовать от меня признаний о выдуманных воспоминаниях. Дальше вполне ожидаемо понеслась песня, которой я, признаюсь, давненько не слышал. Про то, как они все дружили, и Сережа, и Марина, и верный друг Игорек. Как они друг другу доверяли. Короче, уже заезженный Бекетовым конек. Однако я, естественно, слушал внимательно, в нужных местах кивал, в ненужных просто восторженно таращил глаза.

Ну и конечно, мы просто до тошноты активно нахваливали друг друга. Я заверял Бекетова, что он мне как отец родной. Ближе никого нет и не будет. Что я до конца своей жизни его должник, потому как Игорь Иванович стал для меня Прометеем, принесшим огонь. Товарищ старший майор госбезопасности в свою очередь клялся и божился, будто любит меня, аки родного. Мне кажется, он в какой-то момент даже был готов от Пети-придурка отказаться. Лишь бы я точно понял, насколько дорог ему.

Короче, мы с Бекетовым одновременно воплощали в жизнь старую поговорку про петуха, который хвалит кукушку за то, что она льет ему свой мёд в уши. Наконец, Бекетову все это надоело, слава богу, и он перешел к делу. А то я уже начал ощущать скудность словарного запаса и пошел на второй круг в благодарственных выражениях.

— Ты вроде бы что-то вспомнил? — совершенно без заинтересованности, будто невзначай, спросил Игорь Иванович. Ага… Верю, конечно. — Мне передали, по этой причине ты просил о срочной встрече.

Я вдохновенно, на подъёме от предыдущей темы разговора, принялся рассказывать Бекетову, как ночью мне приснился отец. И вот он, отец, долго и упорно убеждал меня во сне, что Игорь Иванович самый что ни на есть преданный друг и верить можно только ему.

— Несколько раз повторил, Алексей, если что-нибудь случится, имей в виду, только мой товарищ по детским и юношеским годам тебе поможет.

— Да? — «преданный друг» и «товарищ» слегка этим словам удивился, а потом приподнял одну бровь, внимательно изучая мое лицо.

Впрочем, я бы даже сказал, не слегка. Видимо, подобной оценки он от Витцке точно не ожидал, и соответственно, закономерно усомнился, в порядке ли у меня с головой.

— Честное слово, — заявил я, искренне уставившись на товарища старшего майора госбезопасности. — Вот прямо как вас его видел. Отца. Он стоял и смотрел на меня грустным взглядом. И голос такой знакомый. Понимаете? Сразу узнал.

— Почему ты думаешь, будто это — воспоминание? — осторожно поинтересовался внезапно протрезвевший Бекетов.

Кстати, да. Момент интересный. Только что передо мной сидел человек в изрядном подпитии, а теперь взгляд у него стал вполне себе ясный, цепкий.

— Я видел себя ребенком. Комната, в которой со мной разговаривал отец, похожа на кабинет. Много полок, много книг, рабочий стол с такой лампой… — Я сделал замысловатый жест рукой, будто мне не хватает слов, чтоб описать эту лампу. — На гриб похожа. Еще в комнате был камин, а напротив камина — кресло-качалка. Я точно знал во сне, что отец любит сидеть в этом кресле. Обычно он устраивался там, а я на полу играл в железную дорогу.

Игорь Иванович удовлетворённо кивнул. Видимо, он знал, как выглядел кабинет отца в Берлине. А я описал настоящее место. Реально существующее. Таким, каким мне показал его во сне Алеша. Вряд ли он что-то там мог приукрасить.

Бекетов сразу, в момент, расслабился, а глаза его снова затуманились.

— Просто понимаете, если приснился этот сон из детства, значит начинает возвращаться память! — я изобразил на лице выражение абсолютного, идиотического счастья.

— Это — хорошо, Алексей! Просто даже отлично! Замечательная новость. А главное — очень своевременная.

Бекетов схватил графин со стола, плеснул себе водочки в рюмку, я так понял, это была именно водочка, затем с залихватским видом опрокинул алкоголь внутрь своего организма.

— Тем более, у меня для тебя новость, — сообщил он сразу же, как только закусил выпитое маслянистым маринованным грибочком, надетым на вилку. — Твои успехи были замечены. Очень высоко стоящими людьми замечены, Алеша. Серьёзными товарищами. Поэтому ты несомненно войдешь в число тех, кто после окончания школы отправится нести службу в чужую, вражескую нам страну…

Ну, конечно же, я среагировал так, как и должен был. Мне ведь Клячин о том, что сейчас озвучил Игорь Иванович, вроде по секрету сообщил. Исключительно в силу нашей с ним дружбы. Я вскочил на ноги, едва не уронив со стола одну из тарелок. Бросился к Бекетову, упал ему на отеческую грудь. Даже подумал, не пустить ли слезу счастья от оказанного мне «серьёзными товарищами» доверия. Но потом решил, нет. Лишнее. Ограничился тем, что минут пять тряс руку Бекетова.

— Спасибо, Игорь Иванович! Спасибо! Я так рад, так счастлив доказать Родине и партии, что они не зря в меня поверили! А еще вам, конечно! Вам тоже счастлив доказать.

В общем, беседа с Бекетовым у меня вышла занимательная. Даже интересно, он верит в ту роль, которую я перед ним разыгрываю? Или тупо притворяется, будто считает меня идиотом, чтоб я не начал ни о чем подозревать. Потому как я бы на его месте точно не поверил бы.

— Алексей… — остановил меня Клячин, когда я уже начал выбираться из машины возле шлагбаума, ведущего на территорию Школы. — Пока ты с товарищем Бекетовым обедал, я все думал о твоем рассказе. Ты знаешь, приложу все усилия, чтоб узнать, где сейчас находятся те люди, о которых шла речь. Раз ты утверждаешь, будто часы были, то их надо найти. В любом случае, какая-то информация должна была остаться. Записи, может…

— Спасибо, Николай Николаевич, — я прижал руку к груди, надеясь, что этого жеста будет достаточно.

После общения с товарищем старшим майором госбезопасности, сил разливаться соловьём не было совсем. Исчерпал я на сегодня запас льстивых речей.

Мы распрощались с Клячиным и я направился в школу. Хотелось покушать чего-нибудь вкусного. Впрочем, можно и невкусного. Любого. В процессе восторженной беседы с Бекетовым я даже пожрать не успел.

— Эх… А в тюрьме макароны дают… — тихо произнёс себе под нос и хмыкнул.

Не знаю, почему вспомнилась эта фраза из старого, очень известного фильма. Для меня настоящего, конечно, старого. Сейчас-то его еще даже не сняли.

В голове крутились последние слова, сказанные Клячиным. Значит, постарается он найти… Ну, хорошо. Посмотрим. Записи. Ага. Дело там ни черта не в записях. У меня имеется точная уверенность, что чекист знает либо обоих этих товарищей, и Разинкова, и Ляпина, либо… Я резко остановился. Замер на месте, таращась в пустоту. Записи!

В последнем сне Алеша собирался завести дневник. А на первой странице этого дневника он хотел как раз воссоздать рисунок, который был им намалеван в банке. Что, если дед так и поступил? Что если он реально намутил себе этот дневник?

— Алексей…

Женский голос позвал меня откуда-то из-за деревьев. Я сначала даже не понял, что происходит. Вернее, внимания не обратил. Слишком тихо было произнесено имя. К тому же конкретно в данную секунду мои мысли занимал дневник дедули, который вполне может оказаться реальным. Однако, через минуту это снова повторилось.

— Алексей, посмотрите сюда. Сюда…

Я покрутил головой, ориентируясь на голос. Из-за берёзки выглядывала Ольга Константиновна, наша учительница этикета, которую я не видел с того дня, когда меня приняли в комсомол.

— Т-с-с… — она приложила указательный палец к губам, а потом поманила меня рукой.

Глава 8

Я внезапно получаю то, что хотел

— Ну, что, товарищи слушатели, поздравляю. Сегодня у нас с вами случится немаловажный момент…

Панасыч после своей загадочной фразы подозрительно хмыкнул и посмотрел на всю нашу группу хитрым взглядом человека, который точно знает, кому именно сейчас прилетит какая-нибудь гадкая хрень. Особенно сильно, судя по слегка ошалевшим лицам, детдомовцев впечатлило вот это его «товарищи слушатели». То есть мы вдруг внезапно стали не «черти», не «дубоголовые олухи» и даже не «криворукие идиоты, в рот те ноги». А это, между прочим, сильно настораживает. Подобные перемены скорее будут к худу, чем к добру. Тем более, когда источник перемен — Шипко.

Нет, по совести сказать, в последнее время, после того, как Подкидыш «потерялся», товарищ сержант госбезопасности вообще начал вести себя по-другому. Это уже понятно. Воспитатель перестал изображать из себя деревенского простачка и больше не впихивал в свою речь слова-присказки через предложение. У Панасыча даже внешний вид как-будто изменился. Осанка, манера вести себя, интонации голоса, поворот головы и шаг.

Шипко вдруг максимально стал не похож на «Шипко». А на «Панасыча» он теперь был похож ещё меньше. Потому как человек с отчеством Панасыч — это яркий представитель либо тех самых рабочих, либо тех самых крестьян, ради кого и строится новый мир. Так вот сейчас наш воспитатель гораздо больше подходил на какого-то белогвардейского офицера, чем на Шипко. Повадки стали слишком близки к дворянскому сословию. По крайней мере, к тому дворянскому сословию, которое мне приходилось видеть в фильмах. Лично не пересекался, конечно. Не довелось. Родился почти на столетие позже. Соответственно, все мои познания о том, как выглядели российские князья и «графья» основываются исключительно на сведениях, данных отечественным кинематографом.

И это снова убедило меня в том, что Эмма Самуиловна в коротком, но крайне содержательном разговоре не просто так напомнила товарищу сержанту госбезопасности о совместном прошлом. Ибо оно у них и правда совместное. В плане происхождения, принадлежности к сословию и вся вот эта ерундистика.

— Точно какую-то херню придумал, — тихо прокомментировал радостный вид Панасыча сидевший рядом со мной Подкидыш. — Мляха муха… Когда ж он успокоится…

Мы находились в учебном кабинете, куда нас по окончанию всех занятий и ужина притащил воспитатель. Ожидания, честно говоря, у всех были далеко не радостные. Чем шире улыбался Шипко, тем сильнее портилось у нас настроение.

Едва Панасыч нарисовался в столовой, пацаны сразу напряглись, ожидая очередного педагогического момента, ведущего к нашей мучительной и долгой смерти от перенапряжения. Потому как утром нас снова подняли ни свет ни заря, именно нас, детдомовцев и снова гоняли кругами по территории. Естественно, Панасыч и гонял. Мне кажется, он теперь до конца года не угомонится со своей местью. Правда, каких-то иных наказаний больше не последовало. Имею в виду, мытье полов, уборка снега и так далее. Сегодня Шипко ограничился только утренней физкультурой.

И вот теперь мы сидели за столами, уставившись на воспитателя хмурыми взглядами. Ожидания и правда были самые нерадужные.

— Значит так… — Шипко медленно, задерживаясь на каждом подопечном, осмотрел всю группу. — С сегодняшнего дня вы разделитель на две части. Первая — Реутов, Либерман и Разин остаются под моим началом. Вторая часть — Корчагин, Иванов и Леонид. Вашим руководителем станет другой…

Договорить Панасыч не успел. Дверь распахнулась и на пороге появился неизвестный чекист. Его я видел впервые.

— Вот, — Шипко удовлетворённо кивнул. — Товарищ сержант государственной безопасности Рыбин. Те, кого я назвал в числе второй группы, встать.

Матвей, Степан и Ленька вскочили с места. Выглядели они, прямо скажем, растеряно. Впрочем, остальные тоже ни черта пока не понимали.

Новоприбывший чекист махнул рукой, предлагая пацанам следовать за ним, и через минуту мы уже остались вчетвером. Имею в виду, включая Панасыча.

— Отлично… — протянул он, с довольным видом разглядывая меня, Бернеса и Подкидыша. Что уж Шипко нашел в этом отличного, не знаю.

В принципе, если не считать внезапной неопределенности, свалившейся на голову из-за какого-то непонятного передела, все остальное меня очень даже устраивало. Потому что, в своих планах я отводил основную роль как раз Ваньке и Марку. Если уж выбирать себе партнёров из всех детдомовцев, я точно так же остановился бы именно на них. Удивительное совпадение, однако…

— Итак… С сегодняшнего дня вы — группа, — сообщил Шипко. — Учиться, посещать занятия будете вместе с остальными. Но! Вы трое приступите к особой подготовке. И первым этапом мы, пожалуй, начнём с того, что каждому из вас будет дан позывной. Для тех, кто не знает, я поясню. Позывной — это термин, обозначающий условную комбинацию букв, цифр или слов, которая присваивается с целью сокрытия истинных личных данных. Ваши позывные будут известны только мне. Пока что только мне. И, само собой, товарищу Шармазанашвили. Все, что происходит внутри группы, вы ни с кем не обсуждаете. Вообще ни с кем. Вам троим предстоит отправится в Берлин. Почему группы сформированы именно так, кого-то интересует?

Шипко, замолчав, вопросительно уставился на нашу троицу.

— Ну, меня, допустим, — ответил ему Подкидыш, — только я сомневаюсь, что вы расскажите.

— Правильно сомневаешься, Разин, — усмехнулся Панасыч.

— Ага. Не понятно только, зачем спрашиваете, раз ответа не предполагается, — Ванька небрежно пожал плечами.

— Смотрю, насколько вы меня поняли. Потому что подобных вопросов у вас не должно возникать. Решения руководства и приказы вообще не должны вызывать у вас никаких вопросов. Вы окажитесь в Германском рейхе. Или Третий рейх. Называйте, как больше нравится. Вам нужно будет максимально задействовать в агентурной работе всех, кого только можно и кого нельзя тоже. В первую очередь, само собой, это должны быть люди, приближенные к Адольфу Гитлеру. Вашей целью станет не только сбор нужной нам информации, но и внедрение тех сведений, которые будут способствовать неверному представлению германской разведки о планах Советского Союза. Сведений, которые заставят их ошибаться…

Я слушал Панасыча и при этом параллельно пытался сообразить, что за прикол? Нет, насчёт Берлина понятно. С самого начала можно было предположить, нас не пошлют за границу все той же компанией, вшестером. Потому что иначе это не разведка, а какой-то дружеский вояж. Смущало другое. Почему сейчас? До окончания учебного года времени еще до хрена. Зачем делить детдомовцев на две группы на данном этапе обучения? И почему именно группа? Я, честно говоря, предполагал, что мне придётся попотеть, добиваясь участия Подкидыша и Бернеса.

Да и сама информация, которую Панасыч сейчас вываливал нам на головы, а он реально ее вываливал, немного преждевременная, как мне кажется. И это, мягко говоря. Еще вчера нас заставляли драить полы в Большом доме, а сегодня вдруг — нате! И Третий Рейх, и Адольф Гитлер. Чисто по моему мнению, мы, как бы, еще не особо к такому готовы. Особенно детдомовцы. Хотя, надо признать, из шестерых человек Панасыч оставил в кабинете самых подходящих. Но даже несмотря на это, столь внезапная откровенность Панасыча немного обескураживает.

— Извините, товарищ сержант государственной безопасности… — я поднял руку. — Можно вопрос?

— Давай, Реутов, — как ни странно, Шипко даже не разозлился на то, что я его перебил.

— Когда наша группа приступит к выполнению задач, поставленных руководством?

Бернес и Подкидыш посмотрели на меня с удивлением. Пацаны явно не догоняли, с хрена я спрашиваю подобную глупость. Ясное дело, когда. После окончания курса. Но в том и суть. Меня вдруг начало мучить смутное сомнение. Чем дольше говорил Шипко, тем это сомнение становилось крепче.

— Не руководство. Центр. Привыкайте использовать правильные слова. А насчет твоего «когда»… — Панасыч усмехнулся. Смотрел он прямо мне в глаза и взгляд у него был абсолютно серьёзным. Из этого взгляда в секунду исчезли и насмешка, и сарказм. — Вот видишь, Реутов, не ошибся я, формируя группу из вас троих. Через месяц вы приступите к своей службе…

— Когда?! — Подкидыш вскочил на ноги.

Стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел назад. Естественно, Ванька не специально его откинул. Это не было проявлением злости или бунтом с его стороны. Подкидыш реально охренел настолько, что в данный момент не совсем контролировал свои эмоции.

— Через месяц? Вы издеваетесь?! Какая служба?! Я не готов! Какой мне Берлин, если у нас немецкий язык только сегодня начали преподавать!

— Разин, сядь. Сядь, говорю! — рявкнул Шипко на Ваньку. — Ты чем слушал, не пойму? Задницей? Кому я только что говорил о приказах, которые не обсуждаются? Себе? Было принято решение, что в свете всех происходящих в Европе процессов, именно сейчас, а не через год, не через полгода, требуется создать в Берлине крепкую, надежную агентурную сеть. Все! Твоя задача выслушать распоряжение и выполнять. У вас есть месяц. Это, чтоб ты понимал, достаточно много. Язык? Естественно никто не видит в тебе гения, способного выучить немецкий за неделю. Но ты что, считаешь вышестоящих товарищей дураками? Все нюансы будут учитываться при отправке вашей группы. Сейчас мы пока не будем об этом говорить. Сейчас я всего лишь ставлю вас в известность о том, что предстоит в ближайшем будущем. И поверь, Разин, это прямо жест доброй воли с моей стороны. Могло быть все иначе…

Я завис, уставившись в одну точку. Бред какой-то… Вернее, как… Чисто внешне все слишком идеально. В том плане, что не придётся ждать до конца года. Да и состав, можно сказать, исключительно подходящий. По сути, мне сейчас на блюдечке с голубой каемочкой преподносят желаемое. Вот тебе, Алеша, и Берлин, и верные товарищи, и даже ускоренное исполнение целей, намеченных на гораздо более длительный срок. Но… Черт… Отчего-то в башке упорно вертелась старая поговорка. Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться.

А самое смешное, или наоборот, пугающее, тут как посмотреть, что это второе удивительное «чудо». Буквально вчера нечто подобное произошло у меня с Ольгой Константиновной. Конечно, в гораздо меньших масштабах, но тем не менее. Разговор с этой красивой блондинкой тоже вышел достаточно странный.

— Здравствуйте… — это первое, что я сказал ей, когда подошел ближе.

Честно говоря, чувствовал себя очень неуютно. Вернее, это даже не то слово. Неуютно, если ты не рад видеть человека, а он от тебя что-то хочет. Ольге Константиновне я как раз очень даже был рад. Мы не встречались почти месяц. Я грешным делом даже сомневался, не убрал ли ее директор школы совсем. Но спрашивать остерегался. Панасыч теперь явно не в списке людей, которым стоит доверять.

— Алексей… — Ольга Константиновна смущенно отвела взгляд, но тут же опять посмотрела мне в глаза, — я хочу извиниться за ту ситуацию, которая произошла… вы помните, наверное…

— Слушайте, не надо извиняться. Все предельно понятно. Вас поставили в такие условия, когда надо выбирать между своим будущим и чужим. Естественно, в данном случае все думают о себе. Я понимаю.

— Не понимаете! — Ольга Константиновна всплеснула руками. — Это было неправильно. Неправильно и некрасиво. Я должна была…

— Да перестаньте… — я сделал один небольшой шажок к учительнице, а потом вдруг, крайне неожиданно для самого себя, осторожно взял в руку ее ладошку. — Честное слово, все хорошо. Не переживайте. Не держу на вас зла совсем.

Мы оба замолчали, чувствуя неловкость. Я стоял и тупил, пытаясь сообразить, на кой черт мне ее рука, она, видимо, думала то же самое. Потому что несколько раз опустила взгляд вниз на наши переплетённые пальцы, затем посмотрела на меня, и снова глянула вниз.

— Ну… я должна была… извиниться, — неуверенно протянула Ольга Константиновна.

— Вы долго отсутствовали. Что-то случилось?

Странное дело. Я вдруг начал разговаривать, словно долбаный интеллигент, аккуратно подбирая слова и выражения.

— Товарищ Шармазанашвили дал мне возможность отдохнуть… — блондинка смутилась еще больше.

Так понимаю, учительницу этикета просто убрали на некоторое время с глаз долой из-за Цыганкова, чтоб тот не принялся мстить учительнице, которая отказалась участвовать в организованной Витюшей подставе. Тем более, директор Школы знал, какие перемены грядут в эшелонах власти. Соответственно тесть этого придурка, скорее всего, утратит большую часть своей значимости. Если не всю. А там, вообще не известно, как сейчас чувствует себя Витюшин родственник. Потому что в последнее время я Цыганкова если и видел, то очень редко, исключительно со стороны.

— Теперь вы вернетесь? — вопрос мой прозвучал как-то… взволнованно, что ли. Сам не знаю, почему.

А еще, вот ведь гадство, находясь рядом с Ольгой Константиновной, я чувствовал в груди странное, щемящее волнение. Идиотизм какой-то, честное слово. Я эту блондинку по сути знать не знаю. Видел ее от силы несколько раз на тех уроках, которые у нас были до ситуации с Цыганков. Потом вообще мы не встречались достаточно продолжительное время. То есть предпосылок для столь интересных чувств у меня быть не должно. А они есть. И предпосылки, и чувства. Может, это типа первая любовь у деда приключилась? У меня-то ее точно быть не может. Давным-давно все юношеские сердечные волнения остались позади. Но с другой стороны дед, так-то, это и есть я сам. Черт знает что, короче.

Да, Ольга Константиновна понравилась мне сразу. С самого начала. Однако между словами «симпатия» и «влюблённость» имеется весьма ощутимая разница. А сейчас, стоя рядом с этой женщиной, я однозначно склонялся в сторону влюбленности. Очень уж на то похожи эмоции, которые меня захлёстывали из-за близости блондинки.

— Хорошо. Я рада, что вы не держите зла, — кивнула Ольга Константиновна. А потом она вдруг подалась вперед и губами прижалась к моей щеке.

Потом, правда, резко сорвалась с места, умчавшись в сторону Большого дома. Видимо, засмущавшись своих же действий.

— Охренеть… — высказался я вслух, глядя вслед учительнице.

Так-то, я — семнадцатилетний пацан, а она молодая, но уже взрослая женщина. Что за странное поведение? Мне она нравится, да. Пожалуй, слишком сильно. Но сейчас не те времена, когда в в тренде понятие «милфа». Соответственно, Ольга Константиновна вообще никак не может заинтересовать мной. Исключено. Тем более, она.

И вот получается, что на данный момент я вдруг стал счастливым обладателем двух крайне желаемых вещей. С одной стороны — женщина, которая мне интересна, начала вести себя так, будто я ей тоже не безразличен. С другой — вообще тушите свет. План, который казался мне сложным в исполнении и требовал времени, внезапно уложился в один месяц без малейших усилий с моей стороны.

Странно? Не то слово. Я бы даже сказал, опасно.

— Реутов! — голос Шипко вырвал меня из раздумий.

В комнате было тихо. Подкидыш опять сидел на своем месте. Видимо, пока я завис на воспоминаниях о вчерашней встрече, Ванька успел угомониться.

— Начнем с тебя. Я дам возможность каждому из вас взять тот позывной, который вам будет наиболее удобен, — продолжил Панасыч. — Тем более, решено руководителем группы назначить тебя, Реутов.

А вот это неудивительно. Тут вообще никаких вопросов. Особенно, учитывая, что Шармазанашвили вообще на меня всех детдомовцев повесил.

— Курсант, — сказал я, не дожидаясь дальнейших высказываний воспитателя. — Мой позывной — Курсант.

Глава 9

Я готовлюсь и жду, жду и готовлюсь…

Хотел бы я сказать, что-то красивое. Что-то типа… после раздела группы на две части и новости о скором отъезде, жизнь тоже разделилась. На «до» и «после». Мы стали без пяти минут резидентами. Наше положение значительно улучшилось. Мы обрели почет и уважение со стороны чекистов. Да… Вот так хотел бы сказать. Но не скажу. Потому как ни черта подобного. Не изменилось ровным счетом ничего, кроме одной «маленькой» детали. Меня, Бернеса и Подкидыша теперь гоняли еще сильнее. Именно нас троих. Такое возникало ощущение, будто чекисты решили прикола ради посмотреть, протянем мы ноги или просто на последнем издыхании протянем до момента отъезда. Этакий квест на выживание. Выдержим? Будет нам и Берлин, и крутая роль агентов разведки, и плюшки с «какавой». Сломаемся? Ну, что ж. Думаю, никто не вспомнит через месяцок.

Хотя, нет. Меня точно вспомнят. Да и подохнуть не дадут. Я — особо ценный товарищ. Просто, если текущий план не выгорит, сдается мне, терпению Бекетова придёт конец. Вот тогда со мной сначала поговорят «по-дружески». Максимально откровенно поговорят. А уже потом я один хрен сдохну.

Впрочем, единственный по-настоящему крайне уместный плюс в случившихся переменах все-таки был. В тот же день я переехал в другую комнату. Не только я, кстати. Бернес и Подкидыш тоже. Нас поселили втроем, отдельно от остальных слушателей Школы. Куда? В барак! Охренительный бонус.

Мы снова вернулись в помещение, где нет ни черта кроме кроватей, шкафа и тумбочки. Ну, еще, пожалуй, буржуйки, которая по-прежнему сиротливо маячила в углу. Хоть на этом спасибо. Потому что на улице становилось все холоднее, приближался декабрь. Соответственно, в бараке тоже ни черта были не Мальдивы. Каждое утро мы просыпались в студёной комнате, потому что за время сна печка успевала остыть, а всю ночь сидеть и подкидывать дровишки никому из нас не улыбалось. И без того сон оставался единственной радостью, которая нам полагалась.

Мы вскакивали, потом, поджимая пальцы ног из-за ледяного пола, нащупывали обувь, затем, подпрыгивая, бежали в предбанник, где лежали заранее приготовленные нами же дрова, закидывали их в печь и заново ее раскочегаривали. Не все втроем, конечно. Не одновременно. Совсем уж идиотство толпой по бараку носиться. По очереди. Распределили, так сказать, дежурство.

Потом умывались. Парочка ведер с водой стояли тут же, в комнате. Их мы тоже готовили с вечера. Вода, скажем прямо, бодрила изрядно. Она была просто ледяной.

Чтоб нормально принять душ и помыться, приходилось теперь каждый вечер тащиться в Большой дом. По утрам — хрен нам такой возможности давали. Утром в ход шла только водица из ведер.

Нет, с одной стороны хорошо. Есть один несомненный плюс в таких переменах. Я больше не дёргался за свои ночные разговоры. И Марк, и Подкидыш один хрен в курсе большей части биографии Алеши Реутова. Они уже ничему не удивятся, чего бы я там во сне не плел. Поэтому теперь трындеть можно сколько угодно. Но, будто назло, сны вообще перестали сниться. Это тоже какой-то прикол, честное слово. Стоило мне оказаться в безопасном окружении, где нет никакой угрозы быть пойманным, их как рукой отрезало.

Я грешным делом начал подозревать, может, дедушка таким образом развлекается? А что? Чисто теоретически, он ведь жив и частично здоров. Иначе как дедуля мог бы после войны состряпать доченьку, которая в свою очередь состряпает меня. Я не до конца, конечно, понимаю, как возможно в одном человеке находится и мне, и деду, но то, что настоящий Алёша по какой-то причине на время ушёл на скамейку запасных, не сомневаюсь. Ну, никак, вообще никак не может быть, чтоб я до конца дней оставался дедом. А потом что? Появлюсь на свет уже собой настоящим? Короче, на все эти загадочные темы я старался лишний раз не думать, иначе башка сломается, но свято верил, дед где-то внутри просто спокойно себе отдыхает и все с ним нормально.

В любом случае больше, чем за неделю неделю — ни одного сновидения. Ни одного крохотного воспоминания. Мандец, просто. Хотя именно сейчас они мне очень нужны. Времени осталось всего ничего. Правда теперь я рассчитывал еще на один интересный нюанс. Дневник Алёши. Прямо переклинило меня на этой, не факт что до сих пор существующей, тетрадочке. Уверенность была крепкая, он точно есть. Будто сам его писал. Другой вопрос, мне опять же надо было сначала дневник найти. Где? Да хрен его знает. Если Алёша его вел, то, соответственно, во сне этот предмет должен рано или поздно появится. Лучше, конечно, рано. В общем, один хрен все упиралось в сновидения дедули.

Кстати, про время. Клячин снова пропал. Вернее, не совсем пропал. После нашей встречи прошел выходной, он не приехал. Ну, это ладно. Можно списать на то, что виделись буквально недавно. И на то, что Николаю Николаевичу нужно теперь сообразить, как обозначить наличие часов.

Бекетов тоже, думаю, не особо заскучал, а потому встречи со мной не искал. У Бекетова вообще сейчас есть четкая определённость. Первым делом надо отправить пацана, то есть меня, в Берлин, а уж там, глядишь, дело наладится. Учитывая, что обо всей истории, а точнее, о некоторой ее части, теперь знает нарком Берия, задача товарища старшего майора госбезопасности упростилась. Надо лишь дождаться, когда меня отправят в Германию.

Я думаю, с его подачи и произошло это внезапное ускорение. Даже не думаю. Уверен. Нет у чекистов других причин для подобных изменений. Да, ситуация с международными отношениями хреновая. Да, разведсеть благодаря предыдущим годам и репрессиям сократилась в десятки раз. Но вот так спешно троих детдомовцем зарядить в тыл фашистов, чекисты решили бы лишь по распоряжению кого-то очень высоко сидящего. А кто уж выше Берии? Ему точно противоречить не стали бы.

Скорее всего, Бекетов убедил Лаврентия Павловича, что ждать смысла нет. Даже наоборот. Надо поторопиться. А заодно и двух зайцев убить разом. Вот есть троица семнадцатилетних пацанов. Если их грамотно внедрить, то и для государства польза будет, и старый тайник Витцке разыщется. Единственный момент, я пока с трудом представлял, кем именно нас определят в Берлине. Однако, не сомневаюсь, чекисты что-нибудь придумают. На то они и чекисты.

Именно поэтому, гоняли нашу троицу теперь, словно сидоровых коз. Потому что мы должны продержаться в Берлине как можно дольше. В принципе, ничего удивительного в этом нет. Ясное дело, если срок обучения сократился практически раз в пять, а то и шесть, времени у чекистов оставалось совсем мало. Имею в виду, времени, чтоб из трех бывших детдомовцев слепить таки будущих разведчиков.

Я до этого разделения периодически думал, что от той нагрузки, которую на нас вывалили, скоро двину кони. Наивный. Вот теперь действительно началась нагрузка. Все познаётся в сравнении.

Для начала встречи с Молодечным из трех раз в неделю превратились в ежедневные. Кроме того, они, эти встречи, переместились на утро. То есть, вставали мы, как и раньше, ни свет, ни заря, но вместо Панасыча возле барака нас теперь ждал Кривоносый. Да и компания стала гораздо меньше. Кроме нашей троицы посторонних больше не было.

И знаете, что? Шипко на его фоне оказался просто самым настоящим душкой. Сначала Молодечный тупо гонял нас по лесу. Не по дорожкам, как это прежде делал Панасыч, а по долбаному, дурацкому лесу. Снег, кусты, буераки, ямы, припорошенные сверху так, что их не видно. Весело? Обхохочешься! Не знаю, как никто из нас троих не переломал себе ноги.

— Бегом! Бегом! — орал Кривоносый Подкидышу в спину.

Ванька, как обычно, бежал последним. Мы-то с Бернесом более привычные к методам Молодечного, нам проще.

— Дайте дух перевести, — стонал он, уворачиваясь от пинков товарища сержанта. — Я сейчас просто околею тут, как лошадь.

— Враг не будет ждать, пока вы отдохнете и наберётесь сил! — отвечал Молодечный, а потом со всей дури вхерачивал Ваньке тычок между лопаток.

Надо отдать должное, все эти круги утреннего ада товарищ сержант госбезопасности проходил вместе с нами.

— Враг что, планирует с нами в догонялки играть? В салочки? Мы по-вашему будем друг за другом бегать? — Подкидыш упорно не сдавался в своей упертости. Он, конечно, с Кривоносым вел себя не так как с Панасычем, чувство самосохранения у Ваньки имеется, но в силу своего характера не спорить просто не мог. — Мне кажется, враг сам охренеет от таких развлечений.

— Тебе не должно казаться, Разин. Ты же не девка и не поп, который крестится. Вы не знаете, как повернется ситуация. А если придется пробираться к границе ножками? А если при этом за вами отправят погоню? А если пешком потребуется до самого Берлина топать?

— Я найду, с кем доехать. Ай! Да больно же! — Ванька подпрыгивал на месте от очередного тычка, но при этом не останавливался. Я реально думаю, он доказывал свою правоту чисто из принципа.

— Товарищ Молодечный говорит дело, — Бернес в эти моменты всегда сержанта поддерживал. — Выносливость нужна. Так-то не на прогулку отправимся. И если группой пойдем, не факт, что сможем тебя дожидаться постоянно.

— Ой, мля… какой же ты… нудный, Скрипач. Да все! Бегу! Бегу! — Подкидыш в очередной раз уворачивался от крепкой сержантской руки или ноги и мчался вперед.

Кстати, да. Бернес получил позывной Скрипач. Подкидыш — Котов. Думаю, можно не уточнять, что Ванька от этого был вообще не в восторге. О чем сразу же и поведал Панасычу. Это произошло как раз в тот день, когда воспитатель сообщил нам о радикальных переменах.

— Какого ляда? Почему он — Скрипач, а я какой-то дурацкий Котов? Что за несправедливость! Я тоже хочу себе что-нибудь красивое. Вон… Не знаю… Тень, например. Вы же сказали можем придумать сами. Реутов придумал. Марку вы тоже нормально так сочинили.

— Какая, к чертовой матери тень? На плетень? Разин, кому только что было сказано, решения руководства и Центра не обсуждаются. Реутов руководитель группы. Ему можно. Тем более, в зависимости от того, как все сложится дальше, ты Котовым можешь побыть очень малое время.

— Намекаете, что быстро сдохну?

— Намекаю, что быстро справишься с заданием, которое доверит тебе Родина и партия. Усек?

— Усек… — Ванька хмуро посмотрел на воспитателя и кивнул.

— Теперь ты, Реутов. Что за глупость? Какой Курсант? Ты с таким успехом можешь подходить к любому офицеру Третьего Рейха и здороваться с ними на русском, заодно показывая комсомольский билет. Не пойдет. Давай другой позывной.

— Не хочу другой. Мне нравится этот, — уперся я намертво.

Причем, сам не знаю, почему. Какая по большому счету разница, кем меня будут величать в особо узких кругах. Хоть трамваем пусть назовут. А вот нет. Клин зашёл и все тут. В общем, Панасыч еще раз попытался объяснить мне, что Курсант — не самый лучший вариант, но, не добившись успеха, плюнул, махнул рукой и сказал, что впервые за всю его службу он готовит настолько идиотскую группу для запуска в святая-святых врага. И не абы какого, а так-то на сегодняшний день самого опасного.

После бега по пересечённой местности Молодечный уводил нас в спортзал, сразу же, без перерыва, и там начиналось новое веселье. Я бы назвал это избиением младенцев. Кривоносый просто будто с цепи сорвался. Он мутузил нас так, словно мы его реальные враги.

— Убит! Либерман, ты уже убит! Трижды за десять минут! Соберись! Ну! — орал товарищ сержант госбезопасности, в очередной раз отправляя Бернеса головой в угол зала.

— Вот раньше вы мало говорили и нравились мне гораздо больше, — не выдержал однажды Марк. — А сейчас только и слышно, соберись, подтянись, увернись. Мы же не настолько опытные, чтоб запросто вам отпор давать. А вы нападаете в полную силу. Это нечестно.

— Правда? — кривоносый шагнул к Бернесу, который согнулся на полу, баюкая вывернутую сержантом руку, схватил Марка за шиворот, подтянул его вверх, а потом выплюнул ему в лицо. — Нечестно? Это ты кому говорить будешь, Либерман? Офицеру Гестапо? Думаешь, у вас есть вариант попасться? Нет. Забудь. Вы должны при любом раскладе либо убить врага и уйти, либо сдохнуть. И это я сейчас говорю не о долге перед Родиной. Он само собой подразумевается. Я говорю о твоей шкуре, Либерман. И поверь, враг честно в драке вести себя не будет. Ты думаешь, если они там себе свою империю придумали, так теперь и ведут соответствующем образом? Встал и отбил мой захват. Ясно? Однажды именно это спасет тебе жизнь.

— Господи… — тихо буркнул Подкидыш и закатил глаза к потолку. Его очередь вставать в спарринг с Молодечным была следующей. — Если я выживу в этой Школе, обещаю, больше никогда не воровать деньги у старух. И… И уважать старших.

— Ты воруешь деньги у старух? — я с удивлением покосился на Ваньку. Просто молитвы, конечно, разные слышал, но таких еще не приходилось.

— Млять, Реутов, тебя сейчас это волнует? У нас вон товарищ Молодечный с ума сошёл, того и гляди грохнет нас здесь по-тихому, а ты за каких-то старух волнуешься, — еле слышно ответил Подкидыш, справедливо опасаясь, что Кривоносому может не понравится вот это «с ума сошел».

— Разин, ко мне! — кривоносый в очередной раз разделался с Бернесом и решил, видимо, что Марку пока хватит.

— Господи, я все сказал. Услышь меня, пожалуйста, — Ванька снова посмотрел куда-то вверх, а потом, тяжело вздохнув, направился к товарищу сержанту госбезопасности.

Вот в таком темпе проходило каждое наше утро. Потом правда была возможность перевести дух во время завтрака, но следом уже наступало время уроков.

На занятия мы ходили вместе с остальными слушателями. Правда, возникла одна проблема, которая особо много не решала, но в то же время слегка нервировала. На нас решили обидеться остальные детдомовцы.

— Ой, вы поглядите, хто явился… Товарищи, держите меня семеро, иначе я от счастья рухну без чувств.

Корчагин, который вместе с Ленькой и Степаном чистил дорожки, отложил в сторону лопату, затем выпрямился и встал в полный рост, наблюдая, как я подхожу к их компании. Выражение лица было у него очень говорящим, эмоциональным. Без каких-либо дополнительных слов это лицо советовало мне пройти на хрен. Впрочем, демонстративно выделенное «хто», тоже изначально давало понять, моей персоне вообще не рады.

Причиной такого поведения стала до глупости банальная ситуация. В первый же день после разделения детдомовцев на две группы, Корчагин подошёл во время занятия и со смешком поинтересовался, чем теперь мы втроем, я, Бернес и Подкидыш, занимаемся? Чего это нас отделили? А вполне понятно было всем, что отделили именно нас. Сам факт парней не расстроил, очевидно, жизнь усеченной группы станет гораздо более напряжённой, хотя бы потому, что Панасыч остался с нами.

Однако при этом им явно было очень интересно, в чем прикол? Какая перспектива маячит впереди у нашей троицы. Возможно, еще сказался тот момент, что с первого дня пребывания в школе мы всегда держались вместе, отдельной детдомовский тусовкой. Делились всем, секретов особо не имели.

— Эх, Матвей… — Ванька с серьезным лицом хлопнул Корчагина по плечу. — Я бы с удовольствием ответил, да знаешь, в чем дело? Ток смотри, никому не говори. Государственная тайна это.

— Конечно не скажу, — Склизкий, который не иначе исключительно из-за мучительного любопытства забывший, с кем беседует, подался вперед и даже настороженно оглянулся на Леньку со Степаном, которые стояли чуть дальше.

— Понимаешь, вот ушли вы вчера, нам Панасыч сразу велел вещи собирать и в барак возвращаться. Ну а мы первым делом, конечно, поинтересовались. Так, мол, и так, можно ли нам Матвея с собой взять? Можно ли его тоже посвятить в предстоящее серьезное дело. И знаешь, что ответил Панасыч?

Валька с абсолютно серьезным лицом уставился на Корчагина.

— Что? — спросил тот, с подозрением изучая физиономию Подкидыша. Видимо, интуитивно все-таки ощущал, сейчас ему прилетит плюха.

— Нельзя, сказал товарищ сержант государственной безопасности, Склизкого в это дело вмешивать. Он же дурак. Все запорет с самого начала. А еще, сказал Шипко, Склизкий ваш храпит по ночам, да воздух портит. Так что, Матвей, звиняй. Нельзя. Не могу рассказать.

Почти минуту в кабинете, где мы ждали появления Эммы Самуиловны, стояла тишина. А потом все детдомовцы дружно заржали. Все, кроме Матвея, естественно. Подкидыш своей любовью к подобным шуточкам был детдомовцам очень даже известен, но именно в этот раз Корчагин реально обиделся. Не столько из-за шутки, сколько из-за самого факта поведения Ваньки. Матвей решил, будто мы теперь втроем зазнались и их не ставим больше ни во что. Причем убедил в этом ещё и Лёньку со Степаном. Соответственно, на протяжении уже недели бывшие товарищи теперь с нами вообще не разговаривали. Более того, всячески своим видом показывали, насколько мы неправы.

В данный момент Корчагин, Ленька и Степан снова чистили дорожки. Видимо, эту почётную обязанность вместе с самими детдомовцами Шипко передал их новому воспитателю.

— А чего один? Где твои ближайшие соратники? — продолжал изгаляться Матвей. — Или тебя тоже турнули? Что? Не дотягиваешь?

— Слушай, может, хватит уже? — я остановился рядом с пацанами. — Что вы обижаетесь? Как девчонки. Сказано было, мы не имеем права обсуждать с вами занятия, которые проходят без вас. Это ведь не блажь какая-то. Нам так приказали. Матвей, ты ведь не маленький. Сам понимать должен. Личные отношения — одно. Дружба, все дела. Здесь вопрос стоит совсем по-другому.

Вообще, не то, чтоб я специально искал этой встречи. Даже наоборот, сейчас точно ни с кем разговаривать не хотелось. Уж тем более отношения выяснять. Я вышел на улицу, имея сильное желание привести в порядок мысли. Тем более, впервые за долгое время приключился не особо загруженный день. Даже удивительно. После обеда занятий не было. По крайней мере, общих. Уж не знаю, что это за благодать нам снизошла.

Однако, повезло не всем. Подкидыша забрали на индивидуальный урок по радиоделу.

— Зашибись… — протянул он недовольно, когда на крыльце Большого дома практически за шиворот его поймал Шипко. — Что ж я такой фартовый?

— Ты давай, Разин, языком то, как помелом, не мети. Не забывай, тебе требуется долг Родине отдать. За то, что она тебя, дурака, на верный пусть наставляет, — заявил Панасыч, а потом весьма ощутимо подтолкнул Ваньку в спину. — Шуруй в кабинет. Ждут тебя.

Это давало основание предположить, что Ванька станет радистом нашей группы. Не просто так ведь его лично натаскивает преподаватель, маленького роста, щуплый, но крайне суровый и резкий мужик.

Бернесу тоже поручили специальное задание, соответственно, для Марка, как и для Подкидыша, отдых отменялся. Причём, в некотором роде задание необычное.

— Что это? — уставился Марк на небольшой, черный чехол, который притащил прошлым вечером к нам в барак Шипко.

— Вообще, это я тебе такие вопросы должен задавать. А ты мог бы и с первого взгляда узнать, — усмехнулся воспитатель.

— Нет, вы не поняли, товарищ сержант государственной безопасности. Я прекрасно вижу, что это — скрипка. Вы уж совсем меня за дурака-то не держите. Имею в виду, зачем она?

— Ну, вот, а говоришь, мол, не дурак. Как думаешь, Либерман, для чего тебе этот инструмент? Вот до сегодняшнего дня я, к примеру, знал лишь об одном его назначении. Играют вроде на скрипке. Но если тебе известны другие способы… — Шипко развел руки в стороны, — с удовольствием послушал бы.

— Что ж вы вечно так с нами разговариваете, будто мы совсем идиоты? Я бы даже сказал, полные идиоты. За все время сроду от вас нормального отношения не видели, — Подкидыш, не выдержав, влез в разговор Панасыча и Марка.

Мы все трое сидели в бараке и уже готовились ко сну, когда явился Шипко с музыкальным инструментом.

— Ты, Разин, подумай, как с тобой враг разговаривать будет. Не в институте благородных девиц находитесь. И вообще. Сейчас не лез бы ты со своими высказываниями поперёд батьки в пекло. Не с тобой беседую. Так, Либерман, — Шипко снова переключился на Марка. — Распоряжение такое. Составь список, какие нужны ноты. Я тебе их добуду. Теперь каждый день репетируй. Сильно профессионал не потребуется. В венской филармонии играть тебе не светит. Но чтоб для приличного заведения уровень соответствовал. Ясно?

— Ясно, товарищ сержант государственной безопасности, — Бернес подошёл к Панасычу и забрал инструмент. Вид при этом у него был наисчастливейший.

А вот у нас с Подкидышем после ухода Шипко со счастьем как-то не сложилось. Потому что Бернес, который, видимо, соскучился по музыке, едва Панасыч исчез за дверью, принялся, как умалишенный, пилить на своей обожаемой скрипке. А на дворе, между прочим, была почти ночь и кое-кто сильно хотел спать. Причем, я, как человек не особо близкий к музыке, искренне до этого дня считал данный инструмент одним из самых приятных. Типа, благородный, красиво звучит.

Однако, оказалось, что красивую музыку скрипка издаёт только в записи или с оркестром. А когда на ней долбят какие-то дурацкие гаммы и упражнения для того, чтоб «пальцы вспомнили, каково оно», хоть на стену лезь, честное слово. Я даже понял, почему говорят — «пилить на скрипке». Звуки, который издавал Бернес именно это и напоминали.

— Марк, я тебе хочу сказать… — Подкидыш не выдержал первым. Его терпение закончилось через час. Хотя, поначалу мы прониклись радостью товарища и даже сидели молча, сцепив зубы, — если ты сейчас же не заткнешься, об голову тебе ее разобью.

Бернес надулся, обвинил нас в отсутствии чувства прекрасного, в скудоумии и толстокожести, но отложил инструмент. До сегодняшнего дня. Вот сейчас он как раз в бараке снова на радостях, что Ваньки нет и уроков больше тоже нет, пилил свои гаммы. Я именно поэтому и смылся на улицу. Думал, пройдусь туда-сюда. Заодно подумаю, как быть.

Клячин снова исчез. Пошла вторая неделя после нашей предыдущей встречи, а от него ни ответа, ни привета. Опять. И главное, в этой ситуации мне уже нежелательно обращаться к Шипко. Потому что закинутая Николаю Николаевичу информация про часы должна подтолкнуть его к самостоятельным действиям. А он не мычит, не телится. Если проявлюсь сам, это может все испортить. В том плане, что у Клячина возникнут подозрения, так ли случайны были мои внезапные воспоминания. Выходит, надо ждать. А терпения не хватает. Да и вообще, это сильно напрягает. Почему он молчит? Я ведь конкретно дал понять, часы — очень важный элемент всей истории.

Естественно, на фоне всех этих мыслей, которые по кругу вертелись в башке, мне точно было не до обидок Корчагина и остальных.

— И че? Приказали им… А мы, между прочим, с первого дня тут вместе. Поддерживали друг друга всегда и во всем. Что теперь? Все? Разошлись дорожки? Вы-то нынче люди серьёзные. Вон, у вас приказы цельные имеются.

— Матвей… — я тяжело вздохнул. Самому не до себя, ещё он мне тут сцены о поруганной дружбе закатывает. — Слушай, ну хочется тебе так думать, хорошо. Думай. Вообще нет желания что-то доказывать.

Я развернулся, собираясь пойти в другую сторону. Должно же на этой огромной территории быть хоть одно уединенное место. Хоть одно. Где не надрывается противным звуком скрипка, где не орет Шипко, где никто не устраивает мне какое-то тупое выяснение каких-то тупых отношений. Где можно просто место, собрать мысли в кучу и реально подумать, как лучше всего поступить. Теребить Клячина, не теребить. Ждать. Или, к примеру, снова напроситься на встречу с Бекетовым. Я понимаю, достаточно скоро меня отправят в Берлин. Но я должен заполучить часы. Должен!

— Правильно про тебя Заяц говорил! — крикнул мне в спину Корчагин. — Что ты двинутый на всю башку. Пристукнутый. Вот точно он все говорил. А я еще заступался. Ты и есть такой. И был такой. Он рассказывал, как ты в коммуне втихаря сидел, в тетрадке что-то строчил. А когда пацаны отнять ее хотели, чуть пальцы не отгрыз одному. Заяц знал, с тобой делов иметь нельзя.

Я остановился, а потом медленно повернулся к Матвею.

— Ну-ка, Склизкий, поподробнее. Что там Заяц рассказывал?

Глава 10

Я встречаюсь с тем, с кем встречаться не хотел бы

— Реутов, ну-к иди сюда! Шустрее!

— Твою мать… — вырвалось у меня против воли.

Мы только что, буквально пять минут назад, распрощались с Молодечным, закончив его утренние занятия, и единственное, чего в данный минуту хотелось — обмыться, переодеться, пожрать. А вот разговоров с Панасычем точно не хотелось. Тем более, разговаривать нам, вроде, не о чем. Косяков не было никаких. Веду себя исключительно послушно. Прямо отличник. Если только речь пойдет о Корчагине… Но, думаю, вряд ли. Стремно, по понятиям детдомовцев, жаловаться воспитателю. Не должен Матвей так поступить. Тогда зачем я Панасычу? Конечно, можно было бы предположить что-то приятное и допустить, будто меня сейчас отправят к шлагбауму, где уже стоит машина Клячина, если бы не два «но».

Во-первых, время слишком раннее. И если бы Николай Николаевич явился за мной в восемь утра, то тут скорее надо горевать, а не радоваться. Даже при том, что я этого явления очень жду. Потому как в восемь утра ничего хорошего происходить не может. Во-вторых, Панасыч выглядел несколько настораживающее. Он был взволнован, нервничал и вообще напоминал сейчас человека, который узнал нечто крайне негативное.

Поэтому вынырнувшего из-за угла Шипко, а особенно его фразу, сказанную мне, я расценил как хреновый знак.

— Не может быть ничего путного, когда на смену одному извергу второй является, — буркнул Подкидыш тихонько и тут же громко крикнул Панасычу. — Доброго денечка, товарищ сержант государственной безопасности. Утро раннее, а вы уже на ногах. Совсем себя не жалеете. Так и загнуться недолго.

— Заткнулся бы ты, Разин, — ответил Шипко с чувством. Прямо от души ответил. — Уж точно не ради твоей рожи тут стою. А насчёт загнуться, думаю, у тебя шансов поболее будет. Реутов, ко мне! Сколько еще раз повторить надо? Проблемы со слухом? Так я сейчас помогу уши-то прочистить.

Я, вздохнув и мысленно распрощавшись с завтраком, потому что сразу представил, как меня чем-нибудь загрузят, направился к воспитателю. Впрочем, может не все так плохо? Может Шармазанашвили решил вызвать? Такое уже случалось. Вот ему точно не спится с самого раннего утра. Нет, сначала-то мы загрустили сразу втроем, коллективно. Однако, когда оказалось, что Панасычу нужен конкретно я, Марк с Ванькой немного расслабились. А вот мне наоборот, стало еще грустнее. Тем более, особо напрягало выражение лица воспитателя. За все время своего нахождения в школе, я, пожалуй, никогда его таким не видел.

— Да вы шуруйте! Замерли столбами. Он вас сейчас догонит. Бегом! — рявкнул Шипко на пацанов, которые действительно притормозили, собираясь дождаться, когда меня отпустит Панасыч.

Мы как раз топали с Бернесом и Подкидышем к бараку, чтоб отправиться на завтрак, а потом на учёбу. И пацаны, видимо, решили, не бросать товарища в «беде». Мы вообще теперь постоянно везде и всюду ходили втроем. Не считая тех моментов, когда нас забирали на индивидуальные занятия.

— Что случилось, товарищ сержант государственной безопасности? — спросил я, в два шага оказавшись рядом с Шипко. Старался, чтоб интонации голоса не выдали волнения.

А волнение имелось. Была уже пятница, я сильно нервничал. Клячин по-прежнему молчал. Бекетов по-прежнему меня к себе не звал. Снов по-прежнему не приключалось.

Но зато теперь появилась информация про дневник Алеши. Вернее, про возможный дневник. Однако это не точно. Рассказ Корчагина основывался на воспоминаниях Зайца, а Заяц в то время хотел меня выставить в поганом свете. Хрен его знает, насколько можно верить его словам. Но Матвея я все равно расспросил. Вернее, как расспросил…

— Да че ты… Ты че?! Я вообще ниче! — Корчагин, которого я сгреб за грудки и немного приподнял вверх, пытался вывернуться, а потому дёргался, дрыгая то одной ногой, то другой.

— Я ведь поначалу нормально спросил. Так, Склизкий? Нормально. Ты же начал провоцировать. Зачем?

Я смотрел Матвею прямо в глаза. Чтоб он проникся ситуацией. При этом с удивлением отметил, что за все время, почти за три месяца, я будто немного вытянулся. Силы точно добавилось, физуха тоже улучшилась, но еще и рост. Матвей теперь чуть ниже меня.

— Да че ты начинаешь, Реутов? Ну чуть психанул. Ну немного надерзил. Так это не со зла, — Корчагин снова дёрнулся.

Я пока руку не разжимал. Пусть сделает выводы. Разозлил меня, честное слово. Я ведь реально нормально спросил и про тетрадку, и про рассказ Зайцева, а Корчагин начал вести себя, как придурок. Типа, мы теперь не товарищи и нечего вопросы задавать. А мне эта информация очень была нужна. Поэтому, когда Матвей послал меня, и это было не в переносном смысле, я сорвался. Подскочил, схватил его за ворот куртки, затем несколько раз тряхнул. Вот он в момент и поменял свой тон.

— Да брось уже! Все расскажу! Реутов, хватит! Ну, извиняй. Погорячился.

Я молча кивнул, разжал кулак, выпустив Корчагина, а потом сделал шаг назад, всем своим видом демонстрируя интерес.

— Давай, слушаю. Что там Заяц трындел?

Из сбивчивого рассказа Матвея выходило следующее. В первые дни, когда Зайцев пытался убедить всех, что я — это вовсе не я, пацаны на его разговоры внимания не обращали. Тем более, потом этот вопрос решился в нашем открытом противостоянии и я выдвинул вполне логичный обоснуй. Однако, как оказалось, Заяц не успокоился и принялся убеждать детдомовцев, будто я вру. Только делал теперь это исподтишка, за моей спиной. Гнида, чего еще сказать.

Он упорно давил на Витцке. Мол, всем своим поведением я похож на того пацана. Мол, тот был ненормальный и я такой же. У того даже тетрадка имелась, в которой он каждый день что-то записывал. И готов был за эту тетрадку на полном серьезе отгрызть пальцы одному из пацанов, решившему вырвать личный дневник у Витцке, чтоб посмеяться над ним. Короче, до последнего Заяц так и не верил, что я — Реутов. Он упорно считал, будто под такой фамилией явился тот самый Витцке, который вроде бы утоп.

Удивительное дело… Знал бы Заяц, насколько он был прав в своих подозрениях…

— И к чему ты это сказал? — спросил я Корчагина с невозмутимым видом. — Очевидно же, речь шла о другом парне. Ты забыл, что мы с Зайцевым этот вопрос выяснили? Он продолжал упираться и вас настраивать только из вредности. Так что, если кто и вел дневник, то это точно был не я. По большому счёту, по хрену. Просто твоего поведения не понимаю, Матвей.

— Да я вкурил, конечно. Вкурил… Просто хотел тебя сейчас побесить, — Корчагин виновато шмыгнул носом. — Обидели вы нас шибко. Ходите теперь сами по себе, будто выше стали. Морды воротите. Вот и попытался тебя зацепить.

— Дурак ты, Склизкий. При чем тут мы? Это от нас уже не зависит.

Я посмотрел на Матвея, потом на Леньку со Степаном, которые, кстати, во время нашей непродолжительной разборки даже не дернулись, чтоб помочь Корчагину. Стояли молча, таращились. А по идее, их трое. Они бы могли мне легко навалять. Тем более, если считаю нас теперь гадами.

Да уж… Я ругаю чекистов, костерю их по чем зря. А они ведь реально не дураки. Вон, как группу нашу разделили. Очевидно, что Матвею, Степану и Леньке нечего делать там, куда нас собираются отправить.

Подкидыш раздолбай, конечно. Это — факт. Но он не ссыкло. Да и хитрость в нем природная. Хитрожопость даже. Он и сам выкрутиться, если что, и товарищей вытащит. Бернес — там тоже все понятно. В общем… Верное решение чекисты приняли.

— Ну… Бывайте… — я кивнул детдомовцам и пошёл обратно в барак, на ходу осмысляя услышанное.

Сложно предположить, насколько правду говорил Зайцев, но выходит, дневник у Алеши и правда мог быть. Тот или не тот, не знаю. Может, он вообще их каждый месяц заводил. И куда делся дневник, тоже не знаю. Однако, когда Клячин забирал меня из детского дома, никаких дневников точно не было. Там и вещей-то не было, куда уж до тетрадок. Короче, спокойнее от рассказа Матвея точно не стало. Меня вообще состояние ожидания, которое продолжалось эти очередные две недели, изрядно вымотало. Хоть на стену лезь. Не зря говорят, хуже нет, чем ждать и догонять. А тут — просто тишина. И вдруг Панасыч с его внезапным желанием о чем-то поговорить.

— Так… Реутов… — Шипко непривычно замялся. — Значит, сейчас идешь на завтрак. Потом бегом в дом. Примешь душ. Чтоб намылся до скрипа. Ясно? Потом оденешь все самое лучшее. С иголочки должен быть. И тебя кое-куда отвезут.

— Товарищ сержант государственной безопасности… — начал было я.

— Все! Никаких мне тут разговорчиков. И это… Смотри там! — Шипко зыркнул в мою сторону, но его взгляда я, если честно не понял.

Такое чувство, будто Панасыч волновался. Причем, волновался за меня. А когда чекист беспокоится, тем более такой, как Шипко, впору самому нервничать. Я и занервничал. Еще больше. До этого момента был на взводе, а теперь — вообще мандец.

— Чего он от тебя хотел? — Подкидыш, само собой, тут же накинулся с расспросами, едва я догнал их возле барака.

— Да сам ни черта не понял… Велел после завтрака привести себя в идеальный порядок. Сказал, меня кое-куда отвезут.

— Ага… — Ванька многозначительно округлил глаза. — Перед смертью-то оно всегда чистое надевают. Похоже, все, Реутов. Тебя того… Ай! Ты чего?

Последняя фраза предназначалась не мне, а Бернесу. Марк подскочил к Подкидышу и со всей дури отвесил ему подзатыльник.

— Чтоб не каркал, придурошный. Давно ли стали о таких вещах предупреждать? Да и не за что. Не за что ведь, верно? — Бернес переключился с Ваньки на меня.

— Вроде бы, да. Не за что, — я неопределенно пожал плечами. — Ничего такого не творил. К тому же ты прав. Даже если Бекетов там что-то удумал, меня точно не стали бы заведомо готовить.

— Ну, и все, — Марк удовлетворённо кивнул. — Давайте тогда шустрее на завтрак. Раз тебя вон куда-то отдельно повезут. Интересно, кто? Клячин твой опять явится?

— Не знаю… Но почему-то думаю, вряд ли, — ответил я Бернесу, при этом в сердце испытывая ещё более сильную маяту.

Собственно говоря, я, как в воду глядел. Машина возле шлагбаума была. И чекист за рулем тоже был. Вот только машина не та, которую я знаю. И чекист вообще не тот. Я по началу-то выскочил с территории школы очень даже вдохновлённый. Издалека «воронок» — он и есть «воронок». С первого взгляда не определишь, какой именно. Даже обрадовался. Подумал, ну, наконец, явился Николай Николаевич. Привёз мне часики вместе с какой-нибудь историей душещипательной. Заодно, рассчитывал, чекист расскажет о тех двух мужиках, которые прабабку невзначай угробили. Потому что их никак обойти в повествовании не получится.

По большому счету, сейчас, что там с Лапиным и Разинковым, уже ничего не решало, но я вспомнил еще один сон. Этот Ляпин… Он ведь меня из комода выпустил. Вернее, деда, конечно. Вернулся и открыл ящик. А потом хотел встретиться. Вернее даже настаивал, чтоб дед следом пришел в определённое место. Другой вопрос, что Алеша на эту встречу так и не попал. Так вот стало просто любопытно, что за тип этот Ляпин и на кой черт он помог деду. В человеческую доброту не сильно верится. Тем более, в подобных ситуациях. Значит, у данного товарища имелись свои планы. Крайне интересно, какие? Чем больше я узнаю о прошлом деда, а вернее его отца, тем больше людей замешано в этой истории.

Поэтому, конечно, увидев издалека черную машину, я резво устремился к ней, решив, будто ошибся в своих предположениях и, наконец, явился Клячин. Однако уже на подходе к тачке понял, ни черта это не Клячин. Это вообще совершенно посторонний, абсолютно незнакомый мне товарищ.

Сердце как-то тревожно замерло. В башку полезли те глупые шуточки, которые отпускал Подкидыш. Ну, по идее, они, как бы реально глупые. Однако…

— Слушатель Реутов? — мужик выбрался из машины, едва только заметил, что я подхожу.

Был он достаточно высоким, крепким и я бы сказал, явно откуда-то с кавказских районов. Акцент практически незаметный, еле слышный, но всё-таки имеется.

— Так точно, — кивнул я, приблизившись к автомобилю.

Хотя, желание было диаметрально противоположное. Не приблизится, а рвануть в другую сторону. Чертов Подкидыш. Это он меня настропалил со своим чистым бельем. Нет, не может такого быть. Дед пережил войну и потом еще маман состряпал. Значит, я тоже сегодня никуда не денусь.

— Садись. Едем, — чекист кивнул мне на автомобиль и сразу же полез обратно за руль.

Я обежал машину, сначала собираясь по привычке сесть вперед. Однако в последнее мгновение передумал. С Клячиным у нас был определённый формат общения. Можно сказать, в некотором роде почти родственный. Как бы то ни было, мы с ним нормально так пережили вместе. Сложности, они объединяют. А здесь… Хрен его знает, как отнесётся новый, незнакомый товарищ. Может, примет за панибратство. Поэтому в итоге я уселся сзади.

Всю дорогу до города мы ехали молча. Водитель пялился на дорогу, я — на его затылок. Вообще, хочу сказать, какая только херня не приходит в голову, когда появляется опасение, что тебя сейчас грохнут. Или не сейчас, а через полчасика, как до места назначения довезут. Я на полном серьезе примерялся к этому крепкому затылку, маячившему передо мной, и думал, в какой сторону и каким приемом можно свернуть шею чекисту. Чисто теоретически это возможно, практически — не уверен. В общем, дурь, конечно, удивительная. Потому что, даже если бы я нечто подобное учудил, дальше что? Бежать? В общем, сам для себя решил, вернусь обратно в школу, оторву лучше голову Подкидышу. Чтоб он нормальным людям не внушал вот таких идиотских мыслей.

Постепенно, путем аутотренинга и мантр, которые без остановки крутил в голове, удалось успокоиться. Аутотренинг заключался в следующем. Я просто максимально уверенно повторял мысленно, все будет хорошо. Со мной всего лишь хотят встретиться. Не знаю, кто именно, но очевидно, не Бекетов.

Правда, успокоился я ненадолго. Ровно до того момента, когда машина остановилась возле невысокого голубого дома. Вот именно в ту минуту в моей душе начало крепнуть весьма основательное подозрение относительно персоны, которая возжелала поговорить с Алешей Реутовым. И я точно знал, что к подобным встречам не готов. Ни морально, ни физически. Есть люди, которым лучше оставаться значимым личностям, но чисто в представлении и воображении. На расстоянии. Желательно, на максимально далёком расстоянии.

— Идем, — снова коротко бросил чекист и выбрался из машины на улицу.

— Идем… — буркнул я себе под нос. — Вот сам бы и шел. Мне тут неплохо…

Однако, естественно, оставаться в машине, когда мужик ждёт меня возле нее, было как минимум странно. Поэтому пришлось последовать его примеру.

— Нам сюда? — спросил я чекиста, когда он уверенно направился ко входу.

Мужик покосился на меня через плечо, но промолчал. Наверное, в его глазах я выглядел не сильно сообразительным малым. Очевидно, что туда, раз мы топаем к входной двери. Но у меня просто, честно говоря, оставалась маленькая надежда, вдруг это какое-то недоразумение.

Дом я знал. Его многие знают. Вокруг него ходит до хрена слухов. Вернее, в мое время уже значительно меньше, но помнится, каких только ужасов не рассказывали, когда я был помладше. Лет так на двадцать от своего настоящего возраста.

Внутри все оказалось гораздо круче, чем снаружи. Двери с хрустальными вставками, витиеватая лепнина на потолках, зеркала в золочёных оправах и парадная лестница из мрамора.

— Шустрее. Тебя уже ждут, — поторопил меня чекист.

Я просто слегка завис, изучая обстановку. Вот тебе и советская реальность. Впрочем, если учесть, к кому мы приехали, с одной стороны удивлён, потому как многовато излишеств. Опять же, чисто с моей точки зрения. А с другой стороны, наверное, это нормально для жилища второго по значимости человека в Союзе. Негласно, конечно, он второй, но тем не менее. Всем данный факт известен. Особенно после того, как сняли Ежова.

Чекист проводил меня до высокой, и, судя по внешнему виду, дубовой двери. Дубовая… Неплохо, конечно. Неплохо… Он постучал осторожно костяшками пальцев, заглянул внутрь, затем отстранился и распахнул дверь шире. Все это было сделано молча. Из комнаты тоже ни звука не доносилось. Жестами они, что ли, разговаривают?

— Вперед, — скомандовал товарищ, указав подбородком на порог кабинета.

Я так понял, это был именно кабинет, потому что впереди виднелись книжные полки и однотонный ковёр на полу. Вряд ли подобная обстановка подошла бы для спальни. Да и вряд ли народному комиссару внутренних дел захотелось бы беседовать со мной в спальне.

Просто, в данную секунду я был уверен почти на сто процентов, что дом, в котором оказался, принадлежит ему, Лаврентию Павловичу. Думаю, в комнате меня ждёт именно он.

Я мысленно собрался, распрямил плечи и решительно шагнул через порог.

Глава 11

Я нервничаю, но не знаю, в чем причина

— Да твою ж мать… — с чувством высказался я, открыв глаза.

— Чего ты? — тут же с соседней койки среагировал Бернес. Он приподнялся на локтях и смотрел в мою сторону немного настороженно. — Опять сны?

— В том-то и дело, что нет. Ничего нет. Снов нет, понимания нет, — я раздражённо откинул одеяло и уселся на постели. — Закон подлости какой-то…

— Слушайте, вот бы вы угомонились и дали поспать, — раздался недовольный голос со стороны кровати Подкидыша. — Скоро светать начнет. Сейчас Молодечный явится. А вам неймётся. Забодали. Честное слово. Еще весь день саврасками носиться. То одни занятия, то вторые. Я скоро таким умным стану, что самому тошно. И сильным. И быстрым. И… Ой, да ну его к черту все…

Ванька перевернулся на другой бок, накрывшись одеялом с головой.

— Ты нервничаешь? — Марк, в отличие от нашего третьего товарища, наоборот, ложиться обратно не торопился. На его лице, даже в полумраке, я видел тень волнения. Правда, не понятно, за что он больше переживает, за меня, за себя или вообще за все сразу.

— Есть немного, — я нащупал ногой обувь, схватил штаны, висевшие на грядушке кровати, натянул их, встал и направился к вешалке, чтоб взять куртку. Хотелось выйти на воздух. Подышать.

Подкидыш прав. Скоро подъём. По-хорошему надо бы еще подремать. Но я проснулся резко от ощущения тревоги. Хотя сны по-прежнему не снились. Вообще никакие. Я просто каждый вечер ложился, надеясь на подсказки со стороны подсознания, но вместо этого проваливался в густую черноту, где не было ровным счётом ничего. Возможно, сейчас, конкретно в данную минуту, причина моего нервозного состояния крылась в той встрече и в том разговоре, который произошел пару дней назад.

Это было, конечно, странно. Все странно. Особенно, сидеть напротив Берии и слушать его рассуждения. Я старался не пялиться особо сильно, чтоб не выглядеть идиотом. Да и с моей стороны это было бы несколько подозрительно. Хотя, излишнее внимание нарком мог списать на чувство глубокого уважения и страха. Ничего б себе, какие люди мной интересуются.

— Ну, здравствуй, Алексей, — заявил он мне сходу, едва я переступил порог. Причем, имя выделил особо. Наверное, чтоб сделать акцент, что ему оно известно. Такой тоненький намёк, мол, я знаю о тебе все, Алеша. — Присаживайся.

Берия широким жестом указал в сторону небольшого диванчика, обтянутого кожей. Диванчик стоял возле стены, а сам Лаврентий Павлович замер возле окна. Выглядел он… Ну… Очень похоже с тем образом, какой обычно в прошлой жизни я видел в кино. Берия, само собой. О нем речь.

Чуть лысоват, не сильно большого роста, крепенький, в маленьких круглых очочках. И акцент тоже, кстати, имелся. В общем, все по канону.

Честно говоря, уже возвращаясь обратно в школу я прокручивал нашу встречу в голове раз двадцать. Если не больше. Но так и не понял до конца, зачем меня вообще привезли к Берии. Нет, беседа у нас, конечно, состоялась. Не было такого, чтоб мы просто посидели молча, а потом разошлись. Удивило другое.

Нарком без каких-либо предварительных вступлений, резко завел разговор о том, что, по идее, не со мной точно надо обсуждать.

— Видишь ли, Алексей… Ситуация очень серьёзная. Внешняя разведка сейчас сильно сдала позиции. Товарищ Ежов считал работу разведчиков ненадежным способом добывания информации. Он попросту не понимал основ секретной службы, относился к разведчикам и их агентам как к потенциальным предателям. И это привело к развалу всей системы. Ты не глуп, насколько я знаю. По крайней мере, о тебе отзывались именно так. Все понимаешь. Поэтому ответственность на вас большая. Ты уже знаешь, куда и зачем отправят вашу группу…

Все это Берия начал говорить едва ли не сразу после «проходи» и «присаживайся». Я от столь резкого вступления напрягся еще сильнее. Что за странные, серьезные беседы? К чему вообще они? И что отвечать? А то вот так реально «присядешь» из-за подобных разговоров. Только не на диванчик. Может, он мою бдительность проверяет. Или надёжность. Или… Да черт его знает, что за «или» здесь подразумевается.

Тем более, Клячин так и не уточнил, что именно Бекетов рассказал о слушателе Реутове. Но думаю, уж фамилия Витцке точно фигурировала. Мне, конечно, любопытно, в каком виде Игорь Иванович преподнес, к примеру, факт своего участия. Конкретно смену Алексея Сергеевича на Алексея Ивановича. Но дело не только в этом. Я понятия не имею, что можно говорить, а что нельзя, если нарком начнет задавать конкретные вопросы. Наверное, сам Бекетов не предполагал, что меня захотят увидеть лично. Иначе точно позаботился бы о единой версии событий.

Просто Берия, он что конкретно от меня ждёт? Поддакну, значит, типа соглашусь, что разведка действительно сейчас хреновая. Ну, такое себе вариант. Да еще подтвержу, мол, конечно знаю, по каким причинам. Сволочь и дурак ваш Ежов. Лаврентию Павловичу подобные вещи можно говорить вслух, а вот мне — сомневаюсь.

Промолчу, вдруг расценит, как неуважение. И насчёт того, что знаю, куда и зачем отправляют группу… Вот это он о чем? Об официальной версии или той, которая известна очень ограниченному кругу людей.

Поэтому я выбрал средний вариант. Тупо кивнул без каких-либо высказываний. Пусть понимает, как хочет.

— Кроме основных задач, которые мы с тобой сейчас обсуждать не будем, есть одна просьба. Можно сказать личного характера. Когда окажешься в Берлине, а произойдёт это уже достаточно скоро, надо выйти на одну важную личность. Это — наш человек в гестапо. Из-за перекосов в деятельности товарища Ежова связь с ним прервалась. Люди, которые её осуществляли, были уничтожены физически. Тут, видишь какое дело… Серьёзный сбой у нас пошёл в данном направлении. Я ведь первым делом, задал вопрос: а где, собственно, вся наша разведка? Мне честно ответили — такие-то расстреляны, такие-то сидят в ожидании высшей меры, несколько банально умерли на допросах, а ещё несколько вышвырнуты вон и занимаются не пойми чем. Однако удалось разыскать одного человека… Он с товарищем, о котором идёт речь, знаком. Ты встретишься с ним, поговоришь, все обсудишь… Добро?

Я снова молча кивнул. Хотя, если честно, не до конца понял. С кем, с «ним»? С «нашим» из гестапо или с тем, кто его знает. Нарком, конечно, молодец, но изъясняется он совсем туманно. Однако уточнять детали чего-то не хотелось. Я вообще чувствовал себя крайне неуютно и даже немного глупо. Ну, насчёт неуютно, понятно. Все-таки не в ресторане за чашкой чая со знакомым сижу. Да ещё репутация у Берии — особенная. Мне, честно говоря, когда я на него смотрел, в голову лезла такая удивительная херня, что закачаешься.

К примеру, я таращился на этого мужчину, который, на самом деле, внешне производил достаточно приятное впечатление, и упорно в башке крутил все те статьи, которые читал о нем и о женщинах. Вот прямо распирало меня от любопытства, правда это или нет. Дурость? Конечно! Идиотство даже я бы сказал. Но сам факт нахождения рядом с личностью, игравшей немаленькую роль, вообще влиял на меня несколько отупляюще.

— Договорились, Алексей? — спросил вдруг Берия и я понял, что задумавшись о какой-то ерунде, пропустил последние его фразы.

А там, вообще не понятно, что могло быть в этих фразах. И о чем мы договорились. Однако, я в очередной раз кивнул.

— Молодец, — похвалил меня нарком. — Правильно ведёшь себя. Слушаешь, впитываешь, лишнего не говоришь.

Ну, слава богу. Оказывается, мне мерещится, будто я как дурак сижу башкой мотыляю, а на самом деле это — правильное поведение.

— Значит, завтра тебе встречу организуют. Поговоришь с товарищем. Ну, ты расскажи, как в школе дела обстоят?

Переход был настолько резкий, что я пару секунд не мог сообразить, при чем тут школа. Только что он про какого-то товарища говорил, а тут — на тебе.

— Спасибо. Все хорошо. Учимся, — ответил я, чувствуя себе ещё более глупо. На хрена сказал ему «спасибо»? За что благодарю?

Однако, Берия будто не замечал моего тупняка. Он начал расспрашивать об условиях, в которых мы живем. Об учителях. Всего ли хватает? Как кормят? И вот эта вся история.

Я добросовестно отвечал на вопросы наркома, чувствуя себя при этом той Алисой из Страны чудес. Она, наверное, испытывала подобные моим чувства, сидя между безумным шляпником и мышью.

Беседа наша продолжалась почти час. Я под конец уже уморился нахваливать и школу в общем, и каждого из преподавателей лично. Правда, было заметно, что Лаврентию Павловичу приятно слушать те дифирамбы, которые я пою секретному учебному заведении НКВД. Он прямо настолько откровенно «расплывался», будто речь идёт о личном его достижении.

Наконец, эта дурацкая встреча закончилась и мне великодушно сообщили, что я могу идти.

Вот тут меня не пришлось не то, чтоб уговаривать, даже просто повторять дважды. Я моментально вскочил на ноги и пошел к двери. Чувствовал себя самым настоящим дураком. Что за хрень вообще это была?

— А товарищ Бекетов молодец. Да, Алексей? — спросил вдруг нарком мне в спину.

Я замер, но тут же повернулся к Берии. Нельзя, чтоб он заметил растерянность или паузу. Лицо сделал соответствующие. Никакое. Мол, не вызывает у меня особых эмоций эта тема. Берия так и не присел за все время, которые мы провели в обществе друг друга. Он по-прежнему стоял у окна.

— Говорю, настоящий друг товарищ Бекетов. Разыскал тебя. Помог. Теперь, вот, имеешь возможность не только Родине служить, но и честь отцовскую восстановить. Да… Жаль, что сейчас уже поздно. Не вернешь. Однако… Имя Сергея Витцке больше не будет стоять в списке предателей. Есть что-то в этом, да? Сын за отца…

Я стоял молча. А что тут скажешь? Мне только что, по сути, предложили открытым текстом сделку. Мол, пацан, ты давай, делай, что надо. А мы твоего папу обелим. Ну… В принципе для этого времени сделка, наверное, дорогого стоит. И будь я настоящим Реутовым, наверное, проникся бы. Однако, слишком много «если бы».

— Ступай, Алексей. Помни, партия ждет от тебя правильных, результативных действий, — Берия кивнул в сторону двери, а потом добавил. — И я жду.

— Не подведу! — рявкнул я громко, с чувством, а затем, наконец, выскочил из кабинета наркома.

И только оказавшись в коридоре, понял, насколько сильно был напряжён все это время. Чертовы властители и правители. Вот уж точно, не жили богато и нечего начинать. В том смысле, что обходился до этого без подобных знакомств, и слава богу. Вообще, очень надеюсь, что очень скоро свалю отсюда в Берлин. Вот только в этот момент прочувствовал, насколько сильно надеюсь. Лучше уж там действительно Родине служить, чем под ногами у всяких чекистов с большими звездами бестолковиться.

Ну а насчёт прадеда… что ж… Если реально снимут с него клеймо предателя, хорошо будет. Тот Сергей Витцке, которого я видел во снах, мне нравился. Было в нем что-то… что-то про достоинство и порядочность. Вот так скажу.

Мужик, доставивший меня на встречу с Берией, ждал тут же, в коридоре. Видимо, караулил, чтоб забрать пассажира обратно.

— Мне сказали идти… — сообщил я ему, хотя совершенно непонятно, на хрена.

Вполне очевидно, без разрешения Берии я бы никуда не ушел.

— Хорошо, — чекист кивнул и, не говоря ни слова, направился к выходу.

— Это вот что значит… — тихо спросил я сам себя.

Потом буквально секунду подумал и двинулся вслед за крайне неразговорчивым товарищем. Наверное, его молчаливый уход означал, что нам пора откланяться и ехать обратно в школу. В любом случае, не могу же я стоять посреди коридора, ожидая непонятно чего. И вот тут произошло то, чего я не ожидал. Вернее, в тот момент даже и не понял сути произошедшего, не оценил, потому что бестолковился из-за встречи с наркомом. В голове в большом количестве крутились разнообразные мысли и я как-то даже не особо вникал в окружающую действительность.

Не успел сделать несколько шагов вслед за чекистом, который должен доставить меня в школу, как в коридоре появился мужчина. Высокий, достаточно приятного вида. По крайней мере, от него веяло спокойствием и уверенностью. На мужчине был одет костюм темно-серого цвета и шляпа, опущенная почти на самый кончик носа. Из-за этого лица его практически не было видно. Он эту шляпу так натянул, что даже удивительно, как ухитрялся видеть перед собой дорогу.

Я скользнул по загадочному человеку взглядом и, не останавливаясь, протопал вперед. Здороваться тоже не стал. Вряд ли ему просто очень нравится прикрывать лицо тенью шляпы. Наверное, какой-то соглядатай или секретный доносчик. В конце концов, уверен, у Берии они точно были. Хочет товарищ остаться неприметным. Ну так на здоровье. Зачем смущать человека.

Но когда я уже отдалился от незнакомца на приличное расстояние и мне просто оставалось выйти из дома, между лопаток ощутимо засвербело. Я на автомате, чисто интуитивно оглянулся. Мужик в шляпе стоял посреди коридора и пялился прямо на меня. Честно говоря, стало не по себе. Прямо как в триллере каком-то. Я демонстративно отвернулся и вышел из дома на улицу. Тем более, молчаливый чекист уже сидел в машине, ожидая моего появления.

Мы добрались до школы в такой же гробовой тишине. Он даже на прощание элементарного «до свидания» не сказал. И вот с той встречи минуло два дня. Два дня тишины. Ни Бекетова, ни Клячина я так и не увидел.

Зато крайне странно вел себя Шипко. Он после моего возвращения все время косился на меня при каждой возможности. Однако, стоило мне посмотреть на него в ответ, тут же отворачивался. И еще, сложилось такое ощущение, будто Панасыч хотел о чем-то поговорить. Или спросить. Или предупредить. Не знаю. Каждый раз, стоило нам встретиться взглядами, Шипко резко отводил глаза. И при этом я видел по его лицу, он с трудом держит в себе что-то рвущееся наружу. В общем, поведение воспитателя тоже не добавляло ни позитива, ни спокойствия.

И вот сейчас, скорее всего, причиной моего пробуждения было именно это состояние ожидания, которое из-за всей ситуации, касавшийся Клячина, часов, деда, а теперь ещё Берии, вызывало в моей душе сильный стресс.

— Хоть рубашку надень, — громким шепотом сказал мне вслед Бернес. — Холодно же.

— Я сейчас вас прибью, — сообщил из-под одеяла недовольный Подкидыш. — Один ходит тут, ногами шаркает. Второй шипит, как змея подколодная…

— Да ниче. Пойдёт, — я натянул куртку прямо на майку и направился к выходу.

Ваньке ничего отвечать не стал. Его можно понять. Он последние несколько дней со своим радиоделом вообще очумел. Его грузят на этих личных, индивидуальных занятиях так, что у Подкидыша даже сил на препирательства с Панасычем не остаётся. А это вообще уж, из ряда вон. Не знаю, кого там из Ивана готовят.

Остановился возле входа в барак, запахнул посильнее куртку и посмотрел вдаль, туда, где вот-вот встанет солнце.

А потом вдруг, вообще не знаю, почему, в башке словно сцена из фильма, всплыла та встреча в коридоре. Мужик в шляпе… Он ведь непросто так показался мне приятным. Как может быть приятен незнакомый человек, который просто идёт мимо. Я его узнал! Вернее, не совсем я. Подсознание, наверное, узнало какие-то детали и черты. А дошло это до меня только сейчас. Спустя два дня. Ой, деби-и-ил…

— Твою ж мать… — протянул я, глядя в одну точку. — Судоплатов. Похоже, это был Судоплатов.

И главное, совершенно непонятно, к добру такой поворот или к худу. Вот он почему, наверное, остановился. Моё лицо напомнило ему старого друга.

— Реутов!

Честно говоря, это вышло настолько неожиданно, что меня буквально подкинуло на месте. Из рассветного полумрака, который между деревьев был гораздо темнее, выступил вперёд Шипко.

Глава 12

Я, наконец, вижу, куда двигаться

— Гляньте, че делается… Опять этот убогий что-то пишет. Эй, Вицке! Ты чего там? Стихи, поди, сочиняешь? Или книжку? Ой, дура-а-а-ак.

— Он не дурак, он думает, что самый умный. Мы тут все дураки, а он весь из себя дельный. Интеллигент вшивый.

Я поворачиваюсь на голоса, которые звучат от входа в спальню. Там стоят подростки. Вернее, я оцениваю их как подростков, потому что они просто-напросто старше меня. Года на два-три, наверное. А так, если смотреть объективно, всего лишь дети. Не больше восьми или десяти лет. Сложно понять. Пацаны какие-то… мелкие, что ли, и непропорциональные. Да и видок у них — тот еще. Худые, вытянутые, с круглыми, лысыми головами. Ясное дело, что эти головы и не должны быть квадратными, но на фоне худобы, они кажутся слишком уж похожими на шар. Судя по тому, что в некоторых местах неравномерно виднеются отрастающие волосы, их стригли явно наспех и не в парикмахерской. Впрочем, как и меня.

Пацанов трое. И все трое старше. Еще, они агрессивные. Смотрят на меня с насмешкой, ухмыляются. Но за этими ухмылками виднеется оскал и злоба. Даже не волчья. Волки — они честные. Хищники, да. Но волки не подлые. Они просто по своей природе готовы напасть ради пропитания. Я знаю. Мне папа читал это в одной умной книге про животных.

Здесь же речь вовсе не о пропитании. Просто пацаны меня не любят. Они считают, что я с придурью. Называют блажным. Ненормальным. А еще они знают, что я появился в коммуне не с улицы. Знают, что мои родители не такие, как их. Мама и папа меня не бросили. Нас разлучили насильно. Сам факт, что я вообще помню родителей и совсем недавно жил в семье, этих злобных, малолетних гиен выводит из себя.

— Что ты там пишешь, гнида интеллигентская? — один из пацанов «цыкает» сквозь зубы и плюет на пол.

Это он зря. В коммуне мы все делаем сами. В том числе, убираем комнаты. И это тяжело. Полы здесь сбиты из досок, которые плохо прокрашены. Если пробежаться босиком, можно получить занозу. Поэтому отмывать их руками не самое приятное занятие.

Мне поначалу было совсем тяжело. Тяжелее, чем остальным. Дома я убирал в своей комнате, но только игрушки или книги. А полы всегда мыли взрослые. Все, что связано с бытом, делали взрослые. Теперь же мне приходится работать за четверых. Каждому приходится. В коммуне все так устроено. Сами убираем, сами занимаемся огородом. Он у нас тоже есть. Там будут расти овощи для общего стола. Сами собираем ветки и палки, рубим дрова. Мне, конечно, пока не доверяют топор, я не могу его даже поднять нормально, а вот старшие ребята делают это ловко. Я видел со стороны.

— Че стоишь, белогвардейская вошь, иди вытри, — пацан, который плюнул, опускает взгляд и смотрит на то место, где виднеется слюнявое пятно.

Вот интересно… Детей в коммуне много. И не все такие, как эти трое. Но вот они… Ненавидят меня только за то, что я — обычный. Что не беспризорник. Что у меня есть родители. Они почему-то постоянно называют меня то гнидой, то белогвардейской вошью. Я не понимаю, почему. Мой папа был советским человеком. Он служил молодому государству. Это папины слова. Я их запомнил. Он многое сделал, чтоб наша страна развивалась и росла. Боролся с врагами. Почему тогда эти мальчишки со мной вот так? Почему они говорят гадости про родителей?

Мне непонятно, за что эти ребята относятся ко мне настолько ужасно. Что я им сделал? Так же как и все занимаюсь, чем положено. Учусь. Лучше, чем остальные, это, да. Но я ведь не виноват. Мама всегда хотела, чтоб я вырос образованным человеком. Поначалу во время уроков я даже пытался помогать остальным, но вышло только хуже. Начали меня ненавидеть сильнее. А я просто скучал во время занятий. Почти никто из ребят не умеет ни читать, ни писать. Их учат тому, что я знаю уже хорошо.

— Че ты вылупился? — выступает вперед второй участник этой компании. — Тебе сказано было, иди вытри. Или что? Ручки белые не охота марать? Не барское это дело?

Я сижу на деревянном грубом топчане, который выполняет роль кровати. На коленях у меня дневник, в руке карандаш. Если его слюнявить, он пишет синим, будто карандаш заправили чернилами. Мне нужно записать все мысли, которые приходили в голову утром. А их было много. Я снова думал о родителях. Пытался понять, как долго еще надо ждать. Тот человек, который помог выбраться из комода… Он говорил, что папа и мама обязательно меня найдут и мы снова будем вместе. Правда, я должен был встретиться с ним. Но не встретился. Соседка. Она утащила меня к людям в военной форме. А потом — все. Потом уже не выдалось такой возможности.

Сначала со мной долго разговаривал какой-то военный. Спрашивал про маму, папу, про Берлин. Его интересовало, кто бывал у нас в гостях. Он называл какие-то имена, и среди них, вроде бы, даже были знакомые, но я упрямо отвечал ему, что ничего не видел, никого не знаю. Отчего-то такое поведение показалось мне правильным. Наверное, из-за взгляда, которым смотрел на меня военный. Там была злость. В какой-то момент я даже подумал, что он меня ударит. Не знаю, почему. Ни мама, ни папа никогда не применяли такие методы. Однако, почему-то я точно почувствовал, этому человеку сильно хочется отвесить мне подзатыльник. Я его очень сильно злил.

Потом этот человек начал расспрашивать, где я бывал с отцом. Тут, конечно, у меня не получилось бы выкрутиться. Я сказал, что мы много гуляли. Где? По улицам. Каким? Разным. Бывали в банке? Бывали. Что там было, я не видел, я вообще сидел и рисовал всякие картинки из сказок. В конце концов, военному надоело и он ушел, хлопнув дверью.

Потом я сидел в какой-то комнате, где было очень много детей. Все они выглядели грязными и неопрятными. Выражались бранными словами, обзывали друг друга и двое или трое даже подрались. Нас побрили налысо, сводили в баню, отмыли каким-то особо вонючим мылом, переодели и отправили в разные места. Я оказался здесь, в коммуне.

Вроде бы она находится недалеко от Харькова. Харьков — большой город. По-моему. Я слышал это из разговоров учителей. Их тут немного. Двое или трое. Еще до конца не понял. Уже прошло три месяца, но я все это время словно в тумане. Мне кажется, все, что вокруг — это сон. Просто страшный, затянувшийся сон. Но скоро он закончится. Приедут родители, заберут меня.

— Вась, ты глянь, че делается… — тот, который второй, кажется его зовут Егор, кивает на меня первому. — Он, похоже, и правда дурачок. Сидит, глазами хлопает. Эй! Витцке! Отзовись!

— Да не-е-е… — Вася, это самый высокий, самый злой, который заговорил со мной первым. — Он просто плюет на нас. Вишь как оно… Показывает, что мы тут грязь уличная. Ну ща… Ща…

Вася срывается с места, подбегает ко мне и выхватывает из моих рук тетрадь. Карандаш валится на пол и катится по полу.

— Дай сюда… Верни, — я смотрю на него исподлобья.

Я чувствую, как внутри меня начинает расти что-то очень темное, очень злое. Никогда такого не ощущал. Я почти никогда ни с кем не ругался. Папа всегда говорил, что драться нельзя, обзывать никого нельзя. Нужно решать все проблемы словами. Потому что мы — люди. А люди — это разумные существа, у них есть язык и мозг. Вот только папа не рассказывал мне о таких, как эти трое. О злых, подлых и тех, кто все время норовит укусить исподтишка. Напасть стаей на одного. И сейчас я почему-то чувствую злость на папу тоже. Почему он не говорил мне об этом?! Он должен был подготовить меня.

— Та-а-ак… Что тут у нас… — Василий смешно морщит лоб, пытаясь прочесть, что я написал. — Ой вы смотрите… Буковки прямо одна к одной. Интеллигенция вшивая…

— Отдай, — тихо повторяю я. Хотя мне хочется закричать. Громко, чтоб у этого мальчишки заложило уши.

— Па-па при-е-дет… — произносит Василий по слогам. Ему это даётся с трудом. Он только недавно научился читать и то еле-еле. — Аха-хах! Этот дурак ждет папу. Ты че, совсем больной? Кто приедет? Кому ты на хер нужен, убогий?

Василий снова смотрит в мой дневник и хочет прочесть следующее предложение. Но именно в этот момент я делаю то, что на меня совсем не похоже. Я вдруг кидаюсь вперед, на Василия, а потом зубами вцепляюсь в его руку. В ту, которая держит тетрадь. Вцепляюсь так, что сразу же чувствую кровь во рту. Это его кровь, Василия. У меня от напряжения сводит челюсть.

— А-а-а! Сука! Отпусти! — Василий кричит.

Он роняет тетрадь на пол и свободной рукой, кулаком, бьет меня по голове. Но я словно не чувствую боли. Немного гудит, стреляет в виски и все. Я еще крепче сжимаю зубы. Ненавижу его. Всех их ненавижу. Сволочи! И вовсе это не так, папа. Неправда, что все люди добрые, просто заблудшие. Эти, конкретные, они злые.

Остальные двое кидаются к нам и пытаются оторвать меня от Васиной руки. В итоге тот орет еще сильнее, а я все равно вишу на нем.

Боковым зрением я вижу, как на входе появляется кто-то из ребят. Кто-то помладше. Они тоже кричат, потом зовут воспитателя. Все это происходит где-то вокруг меня, не со мной. Я отчего-то чувствую огромное облегчение внутри. Просто я точно знаю, теперь никто из них не полезет больше ко мне. Не будет хватать мой дневник или обзываться.

С трудом воспитатель, который появляется буквально через несколько минут, оттаскивает нас с Василием друг от друга.

— Витцке, ты что? Так нельзя! — ругается он.

Но мне все равно. Я ощущаю полное удовлетворение. Вот так, да. Вот так с ними надо. Только это они понимают.

Воспитатель разглядывает руку Василия, которая покраснела, распухла и кровоточит в месте укуса. Я наклоняюсь, беру тетрадь и ухожу. Больше не буду хранить ее в спальне, как раньше. Она для меня очень ценна. Там — воспоминания. Осталось несколько листов и дневник закончится. Я начал его еще в Берлине. В тот день, когда папа сказал про рисунки. И на первой странице тот самый рисунок. Я нарисовал его заново. Со всеми папиными правками.

Я иду к большому сараю, который теперь выглядит как рабочий цех. Тут начальник нашей коммуны решил сделать какое-то производство. Захожу внутрь, осматриваюсь, проверяя, чтоб случайно не оказалось свидетелей. Потом среди горы хлама, которая лежит внутри, нахожу старую железную коробку. Она от вкусных конфет. Рисунки на крышке почти стёрлись, но я все равно их узнал. Интересно, как она вообще тут оказалась? В коробку прячу дневник. Потом снова думаю. Нужно найти место, где я смогу хранить свое сокровище.

Выхожу из сарая, считаю шаги до забора. Их получается ровно тридцать. В этом месте растет береза. Я сажусь и начинаю рыть землю. Руками, палкой, какой-то железякой. На улице уже конец марта, снег сошел и у меня получается даже неплохо. Наконец, когда ямка превращается в глубокую яму, кладу туда коробку, засыпаю ее землей, а сверху трамбую дёрн.

Все. Теперь никто не найдет. Мне все равно нужна новая тетрадь. А эту буду изредка доставать, чтоб прочесть все, что написано. Я должен помнить Берлин. Я вообще все должен помнить, кем являюсь и кто мои родители. Пусть эти придурки говорят, что угодно. Плевать.

— Алеша.

За спиной вдруг раздаётся до боли знакомый голос. Я вскакиваю на ноги и оборачиваюсь. Там стоит папа. Но этого не может быть. Он одет в домашний костюм. Тот, который носил в Берлине.

— Алеша, это очень важно, — говорит он и грозит мне пальцем. — Очень важно. Не смей забывать… не смей… Не смей…

Голос отдаляется и папа тоже. Его просто относит назад, как кораблю, плывущий по волнам…

— Реутов! Реутов, твою мать! Слышишь! Проснись!

Я открыл глаза и прямо нос к носу увидел физиономию Ивана. Это было так неожиданно, что меня подкинуло на месте. Подкинуло, естественно, вперёд. Конечно же, в итоге мы с Ванькой смачно долбанулись лбами. Звук вышел звонкий, будто и в его, и в моей башке нет ни черта.

— Ай, мляха муха! — Подкидыш, прижав ладонь ко лбу, сдал назад. — Ты че? Больной? Зачем кидаешься?

— Я не кидался. Ты еще бы вообще сверху лег. Чтоб я проснулся и просто мандюлей тебе навешал. Главное мордой лезешь, куда не надо, а другие потом виноваты.

Я сел в постели, заодно растирая место удара. Реально было больно.

— Да ты опять бубнил во сне и метался. Я-то че? Хотел разбудить. Видно же, человеку снятся кошмары. А ты… Ну и башка у тебя… Аж звезды посыпались, — Подкидыш встал с моей койки и прошлепал к своей. Сел на нее, свесив ноги. — То в ночи спать не давали. Трепались с Бернесом. Потом приперся уже под утро. Ты приперся. Лег. Думаю, ну хоть часик еще посплю. Хрен там! Только вырубился, давай трындеть на немецком. Че ты все время на буржуйском-то во сне разговариваешь? Мне, между прочим, тоже интересно. А я половину слов не не понимаю.

— Да не переживай. Ничего там интересного, — отмахнулся я. — Отец снова снился. И коммуна. И кое-что из прошлого, связанного с отцовскими секретами.

— О-о-о… — Подкидыш убрал руку ото лба и уставился на меня с выражением любопытства. — А говоришь, ничего интересного. И что там?

— Там… — я встал с кровати, натянул обувь и подошел к окну, за которым уже было раннее утро. Замер, уставившись вдаль. Соображал. — Там появилась надежда, что я могу ухватиться за один пока ещё маленький, но полезный хвостик. Мне надо под Харьков попасть.

— Куда-а-а? — Подкидыш вытаращился на меня, как на психа. — Ты чего? Харьков… Это тебе не на выходную прогулку сходить. Бернес! Просыпайся! У нас Реутов с ума сошел. Бернес, ёпте мать! Вставай! Беда пришла, откуда не ждали.

— Да е-мое… — Марк оторвал голову от подушки, уставившись на нас сонным взглядом. — Чего вы? Еле заснул. О, Алексей. Ты чего? Надышался воздухом?

— Надышался. И с Шипко поговорил. Он мне кое-что занимательное сообщил. У нас сегодня задание будет. Практическое. Наружку будем устанавливать за объектом. Но это ладно. Другое важно. Я должен попасть в коммуну. Обязательно. Чем быстрее, тем лучше.

Оба товарища теперь смотрели на меня, как на психа. А я смотрел в окно. И думал. Во-первых, не факт, что заначка Алеши жива. Но надо в этом убедиться. Крохотный шанс все равно существует, им надо воспользоваться. Значит, я непременно должен поговорить с Бекетовым. Объяснить ему, почему нужно ехать в коммуну. В любом другом случае меня хрен, кто отпустит. Хотя…

Я вспомнил беседу с Шипко, которая состоялась буквально час назад. Товарищ сержант сильно меня, конечно, удивил своими предрассветными шатаниями по территории школы. Но еще больше удивил тем, что вдруг подошел и начал разговор.

— Сегодня будет сложный день, — выдал он сходу.

— Можно подумать, вчера было лёгкий, — усмехнулся я. — А вы чего не спите, Николай Панасыч?

— Да так… Не спится, — туманно ответил Шипко.

Мы помолчали пару секунд, а потом он вдруг начал рассказывать о том, что нам предстоит сегодня изучить на практике. Наружное наблюдение. Только не в теории.

— Времени нет. Совсем. Сроки поджимают. Вас скоро отправят по месту назначения. А вы… — Панасыч покосился на меня многозначительно, намекая, что если куда и можно нас отправит, то к чёртовой бабушке. Потому что, ну какие из нас разведчики?

— Это дорога в один конец? — спросил вдруг я Панасыча. Сказать честно, само офигел от своей смелости.

Шипко не ответил. И это как раз был его ответ. Никто не ждёт, что мы отлично выполним задания, а потом, хотя бы в перспективе, вернёмся домой. Более того, наоборот ждут, что не вернемся. Но об этой части разговора лучше пацанам не рассказывать. Все равно изменить ситуацию невозможно.

— Что думаешь делать? — спросил Бернес.

— Думаю… Думаю, мне нужно поговорить с товарищем Шармазанашвили, — ответил я Марку. И это была правда. Директор — человек Берии. Это уже и дураку понятно. Поэтому, есть шанс решить вопрос без участия Игоря Ивановича.

Глава 13

Я делаю один шаг к желанной цели

— Граждане, следующая станция конечная, берем чемоданы и готовимся к выходу, — крикнул нам с Панасычем один из парней, сидевших в салоне.

— Очень смешно, Лёня. Прямо обхохочешься. Тебе надо в цирке выступать, — Шипко приоткрыл один глаз и покосился в сторону веселого парня, который всю дорогу фонтанировал вот такими шуточками.

На протяжении полета Леонид предлагал нам чай, пирожки, постельное белье и Ансамбль Красноармейской Песни, как особо почетным пассажирам. Хотя, ясное дело, ничего этого не было и в помине. Впрочем как и чувства юмора у Лёни, который туповатыми приколами задолбал всех, даже своих товарищей. Видимо кто-то когда-то сказал этому парню, что у него отлично выходит шутить. Поглумился человек. А Леонид взял и поверил.

Он, в конце концов, так всем надоел, что один из его спутников пообещал, если Лёня не заткнется, выкинуть его где-то на подлёте к Харькову. До того, как произойдёт посадка.

Всего с нами в пассажирской кабине находились четверо мужиков, включая юмориста Леонида. Хотя, если прикинуть по количеству сидений, вместимость здесь явно больше. Восемь человек.

Самолет, конечно, выглядел для меня максимально непривычно. Еще непривычнее было очутиться внутри. Это тебе не в технически развитом будущем на комфортабельных джетах летать.

Впереди находился моторный отсек с универсальной моторамой. Я так понял, под разные модели двигателей. Затем шла закрытая часть для экипажа. За ней — пассажирская кабина с восемью мягкими пассажирскими креслами. По четыре кресла по бортам, между ними проход. Позади салона — туалет. Чисто технически, вроде бы все то же самое, но по факту — ни хрена подобного. Летели мы так, что у меня было полное ощущение, будто я в старой, раздолбанной тачке прыгаю по ухабам дороги какого-то богом забытого села. Только дорога эта в небе и мы того и гляди с очередного «ухаба» шмякнемся вниз, превратившись в кучку бесполезного дерьма.

— Николай Панасыч, ну я же шучу, — слегка расстроился Леонид после того, как Шипко в очередной раз его юмора не оценил.

— Спасибо, Лень, что пояснил. Я-то думал так, ерунду мелешь от небольшого ума, — невозмутимо ответил мой воспитатель и снова прикрыл глаза, делая вид, будто дремлет.

Он все то время, которое мы провели за пределами школы, начиная с момента, как нас оттуда отвезли на аэродром, был крайне молчалив и внешне словно изменился. Опять. Не Шипко, а какой-то гений перевоплощения.

Во-первых, нарядился Панасыч в обычную, гражданскую одежду. Это уже слегка выбивало из колеи. Я привык видеть его совсем в другом образе. Во-вторых, окончательно исчезла та дурацкая деревенская простота, которой он «блистал» с первых дней моего пребывания в школе. Сейчас Шипко скорее напоминал настоящего чекиста в хорошем смысле слова. Сдержанный, собранный, абсолютно спокойный. Будто мы с ним не просто летели в коммуну, где провёл один год дед, а прямо на серьёзное задание.

— Башкой не верти. Сиди спокойно. Скоро прибудем на место, — тихо выдал Панасыч, не открывая глаз.

Как почувствовал, не знаю. Потому что именно в этот момент я повернул голову и рассматривал Леонида, пытаясь понять, как его с таким недалёким умом занесло в эту компанию.

Хотя, честно говоря, я старался сильно уж не пялиться по сторонам, чтоб не привлекать лишнее внимание наших случайных попутчиков. Это не те люди, с которыми хотелось бы заводить приятное знакомство.

У нас сложился этакий спецрейс. Рейс специального назначения.

Мужики, сидевшие в кабине, выглядели максимально серьёзными, суровыми. Не считая придурковатого Лёни с его неуместными шуточками. Ну это, наверное, просто та самая пресловутая закономерность, как в анекдоте. В любой компании есть идиот. Если вы считаете, что в вашей компании идиота нет, задумайтесь.

Оделись товарищи по гражданке. И в принципе, их даже можно было бы принять за обычных людей, не связанных с органами безопасности. Но я прямо шкурой чувствовал, чекисты. У меня теперь на них красная лампочка в голове срабатывает.

И еще один нюанс, с которого я тихо ухохатывался себе под нос. Все четверо вырядились едва ли не в одинаковые пальто, костюмы и шляпы. Это вообще, конечно, смотрелось очень чудно. Ну, если вы хотите скрыть род своих занятий, просто выберите разные шмотки. Чего вы все, как однояйцевые близнецы? Естественно, свое ценное мнение я оставил при себе. Правда, за то, что сидел и хихикал, получил сначала строгий взгляд от Шипко, а потом — пару тычков в бок.

В общем, несмотря на то, что наши спутники очень хотели казаться простыми, а самолет считался пассажирским, эти товарищи были из той же организации, что и мой сопровождающий. Прямо сто процентов.

К тому же они неплохо знали Панасыча. И кстати, хотя Шипко находится в звании сержанта, что в принципе, как я уже понял, по меркам НКВД не сказать, чтоб очень круто, а наши спутники явно повыше будут, все четверо с ним разговаривали как-то трепетно-уважительно. Слишком даже. И это снова вызвало у меня подозрения насчёт Панасыча. Не то, чтоб я против, пусть они хоть в десна бьются, хоть морду друг другу начищают. Какая мне разница? Однако заметочку для себя сделал. Непрост Николай Панасыч. Ой, как не прост.

И, да. К Харькову мы летели. Это было неожиданно, странно и ссыкотно. Я поначалу, когда увидел самолёт, чуть не развернулся и не пошел обратно. Потому что смотрелся он на мой взгляд очень ненадёжно. Какая-то крылатая коробчонка. Я с трудом представлял, что в ней реально можно долететь от Москвы до Харькова. Мне он больше напомнил планер, только покрепче и габаритами солиднее.

— Что такое, Реутов? — усмехнулся Панасыч, глядя на мое ошарашенное лицо.

Эта реакция показалась ему результатом восхищения. Хотя, естественно, на моей физиономии отразилась совсем другая эмоция. Что-то типа, твою мать… Оно летает?

— Не приходилось по небу-то? Ну, ничего. Сейчас прочувствуешь на своей шкуре, — Панасыч ободряюще похлопал меня по плечу, попутно подталкивая к самолету.

Очень хотелось ответить воспитателю, что я, в отличие от него, подобного развлечения вдоволь насмотрелся, но, естественно, не ответил. Просто сделал соответствующее ситуации лицо, подтверждая мысли Шипко. Мол, ага, страшновато. Хотя вот насчёт «страшновато» я прямо не лукавил.

— Так… Доберемся до Харькова, сядем на аэродроме авиационного завода. Оттуда уже в твою коммуну. Ну ты, конечно… дал. — Шипко посмотрел на меня с каким-то странным выражением во взгляде и покачал головой.

Видимо, его до сих пор сильно удивлял сам факт того, что моя затея удалась. Правда, сказать честно, я и сам этому сильно удивлялся.

До последнего думал, ничего не выгорит. Причем сложности начались еще на первом этапе, когда я после подъёма и занятий с Молодечным кинулся разыскивать Шипко. Было это ровно два дня назад. После того, как мне приснился сон про дневник деда. Вернее про его тайник в коммуне, где этот дневник мог находиться по сих пор.

Надежда, конечно, весьма слабенькая, но все же какая-никакая надежда. Прошло порядка десяти лет. Все уже там могло сто раз поменяться. Или, к примеру, кто-нибудь мог случайно найти эту коробку с тетрадью внутри. Или… Да что угодно, ё-мое! И все-таки я решил рискнуть. Причем, рискнуть во всех смыслах. Если Бекетов узнает, что Алеша Реутов начал действовать за его спиной, боюсь ему это сильно не понравится. А Игорь Иванович имеет тенденцию действовать жестко, если ему что-то не нравится. Правда, именно в этой ситуации у меня имелся охренительный покровитель в лице Берии.

Скажем честно, вариант тоже такое себе. Знаю я этих властителей и руководителей. Сегодня на коня тебя усаживают, а завтра сами же под этого коня пинками затолкают. Но в данном случае мне сильно играл на руку факт скорого отъезда из страны. По крайней мере, я искренне верил в то, что оказавшись в Берлине, смогу отодрать эту цепь событий, тянущуюся за мной из прошлого.

В любом случае, после сна про дневник я покумекал и решил, в этот раз Бекетов, наверное, обойдётся. Действовать буду напрямую.

Как только Молодечный отпустил нас и велел переодеваться для того, чтоб идти на завтрак и занятия, я быстрее всех стянул спортивку, нацепил брюки, рубашку, накинул куртку и отправился в Большой дом.

— Давай, удачи! — крикнул мне в спину Бернес.

— Ага. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — добавил Подкидыш.

Я махнул пацанам рукой, намекая, что все будет отлично и волноваться не стоит.

Но вот за воспитателем пришлось, кстати, побегать по этажам и комнатам. Панасыч, будто назло, почти полчаса играл со мной в прятки. Не специально, конечно. Просто так совпадало. Стоило мне прийти туда, где его только что видели, выяснялось, будто воспитатель буквально минуту назад отправился в другое место. В итоге, разыскал я его только после завтрака, на который он, между прочим, не явился. Хотя, так-то, всегда приходил, чтоб проверить своих подопечных.

В столовой мы по-прежнему сидели старым составом нашей детдомовской группы. После того разговора, который у меня вышел с Старшим, Корчагиным и Степаном, их обида как-то незаметно испарилась. Они сами теперь каждый день подсаживались к нам.

— Панасыча никто не видел? — спросил я пацанов, пока мы коллективно уминали кашу.

— Не, — склизкий мотнул головой. — Не видели. Но слышали. Он вроде на кого-то ругался на улице. Ты во двор выйди. Может, где-нибудь на территории.

Собственно говоря, Корчагин оказался прав. Шипко отирался за Большим домом и судя по мрачной физиономии, настроение у него было поганое.

— Чего тебе надо? — Панасыч демонстративно свёл брови, сморщив лоб.

Это был очень наглядный намёк, не охренел ли ты пацан? Я тебе что, мальчик на побегушках?

— Мне надо поговорить с Владимиром Харитоновичем. С товарищем Шармазанашвили, — я же наоборот, вел себя уверенно, четко. Чтоб у воспитателя точно появилось понимание, дело и правда серьезное.

— Очень интересно… — Шипко снял с руки перчатку и полез в карман за папиросами.

Вытащил спички, подкурил. При этом пялился в основном только на меня. Даже спичкой чиркнул «вслепую».

— Это правда очень важно. Но побеседовать мне нужно именно с товарищем Шармазанашвили. Не с кем-то другим. Более того, лучше, чтоб наша беседа с Владимиром Харитоновичем осталась секретом.

Намек в моих словах был вообще ни разу не прозрачный. По сути я открытым текстом говорил Панасычу: Бекетову доносить о моей просьбе нельзя. А в том, что воспитатель — человек товарища старшего майора государственной безопасности, я вообще ни капельки не сомневался. И возможно, тот факт, что прошу я именно Шипко сообщить директору о моем желании встретиться, выглядел бы дурью, если бы не одно «но».

Я хорошо запомнил интонации Панасыча в том разговоре с Молодечным, который случайно подслушал в спортивном зале. То, как воспитатель говорил о Бекетове… Могу точно и уверенно сказать, Шипко Игоря Ивановича сильно не любит. Почему? Не знаю. Но это сто процентов неприязнь личного характера.

В голосе чекиста, когда он обсуждал с Молодечным возможные проблемы начальства, звучало презрение. А для Панасыча подобная эмоция гораздо круче чем ненависть или злость. Он Бекетова не уважает. Он считает его гнидой. Соответственно, сотрудничество у них вынужденное. Причем, вынужденное для Шипко. И если выбирать, через кого напроситься к директору, а варианта всего два, Молодечный и Панасыч, все-таки второй мне как-то уже больше понятен.

С Кривоносым я вообще до сих пор не знаю, как обстоят дела. В том смысле, что он — закрытая книга. Никаких эмоций, никакой слабости. Даже когда орет на нас во время пробежки или занятий, делает это без огонька. Не то, что например, Шипко.

— Чтоб ваша беседа осталась секретом? — переспросил Панасыч.

Смотрел он при этом мне прямо в глаза. Пристально. У нас с ним будто шел ещё один диалог. Молчаливый.

— Да, — ответил я, не отводя взгляд.

— Ну… Хорошо. Идём, — воспитатель шагнул к дереву, воткнул бычок в самый большой сугроб, а затем решительно направился к Большому дому.

— Эм… То есть прямо вот так все просто? — я слегка завис, глядя ему в след. Буквально на пару секунд. Реально не ожидал, что процесс пойдёт настолько быстро. Но потом перестал тупить и рванул догонять Панасыча.

Не прошло пяти минут, как мы уже оба стояли в кабинете директора школы.

— Я вроде бы не звал слушателя Реутова, — задумчиво произнёс Шармазанашвили, хмуро изучая мои ботинки, с которых по полу растекалась некрасивая лужа растаявшего снега.

— Товарищ капитан государственной безопасности, слушатель Реутов утверждает, что ему срочно необходимо поговорить с вами, — отчеканил Панасыч, потом кивнул, развернулся и строевым шагом вышел из комнаты.

Видимо, мои слова про секретность Шипко понял буквально.

— Ну… Хорошо. Говори, Реутов, — Владимир Харитонович посмотрел сначала на закрывшуюся за воспитателем дверь, потом опять на лужу.

Выслушал он меня молча. Спокойно. Даже, наверное, внимательно. Затем, когда я закончил, так же спокойно спросил:

— Реутов, ты пьян? Вроде бы такой вариант исключается, но я не знаю, что еще можно подумать после подобных заявлений. Позволь уточню. Ты хочешь, чтоб я передал товарищу народному комиссару, будто тебе срочно необходимо посетить коммуну, в которой ты жил после того, как тебя нашли на улице. Правильно?

Я кивнул, подтверждая верность слов директора школы.

— Так… И что должно меня сподвигнуть на это?

— Понимаю, вам, наверное, это кажется странным, но честное слово, Лаврентий Павлович… то есть товарищ Берия будет рад этой новости. Вы ему только уточните, что вопрос касается прошлого. Он обязательно поймёт.

Не знаю, что конкретно в тот момент подумал Шармазанашвили. Наверное, что я — сумасшедший. По крайней мере, думаю, для него все именно так и выглядело. Но тем не менее, спустя буквально день, во время занятий меня разыскал Шипко.

У нас как раз закончился немецкий язык и мы должны были отправиться на обед.

— Реутов, завтра мы с тобой отправимся в дорогу. Утром чтоб был готов.

Все. Больше никаких пояснений не последовало. Честно говоря, я даже был рад, что со мной поедет Панасыч. Нет, меня бы, конечно, устроило одиночное путешествие, но кто же отпустит без сопровождающих? Тем более курсанта секретной школы, тем более, такого как я. Однако, если выбирать кандидатуру спутника, уж лучше пусть это будет Шипко.

Кстати, в отличие от меня, воспитателя предстоящая перспектива совместной поездки немного напрягала. Прежде чем вы вышли за территорию школы, он ухватил меня за плечо, сжал его крепко, а потом сказал:

— Имей в виду, если ты что-нибудь по дороге сотворишь, я тебя задушу своими же руками.

Я кивнул молча и осторожно вывернулся из его руки.

У шлагбаума нас уже ждала «полуторка», которая должна была ехать в город за продуктами. Но к чему я точно не был готов, так это к самолёту. Думал, скорее всего в качестве транспорта будет поезд. В силу того, какой на дворе год, я даже и не вспомнил, что самолётостроение так-то уже идёт полным ходом. А товарищ Берия, который получил мое сообщение, видимо решил процесс ускорить. Думаю, именно от него исходило распоряжение насчёт перелета.

— Все, — Шипко вдруг резко открыл глаза и выпрямился, хотя только что сидел в абсолютно свободной, расслабленной позе, — скоро сядем.

Я с удивлением покосился на него. Как он вообще все это чувствует? И еще один вопрос вертелся на языке. Достаточно любопытный. Он, этот вопрос, в принципе и раньше у меня был, а сейчас стал ещё более насущным.

Кто такой Шипко Николай Панасыч? Потому что в его рабоче-крестьянское прошлое я перестал верить окончательно.

Глава 14

Я анализирую и прихожу к некоторым выводам

Аэродром, на котором сел наш чудо-самолет, действительно не выглядел как гражданский. Тот факт, что он относится к местному авиационному заводу, был очевиден сразу. Кроме того, вдали я заметил большой ангар, наверное, как раз для лётных машин.

Пока приземлялись, честно говоря, вспомнил все молитвы, которые когда-либо знал. Представить раньше не мог, что у меня может появиться аэрофобия. Теперь она есть. Ну и конечно, сам аэродром… Полоса, так будет точнее. С обеих сторон — снег, впереди только «взлетка».

Видимо, в этом месте проходят испытания новых самолётов или что-то типа того. Впрочем, судя по тому, что я сейчас тоже нахожусь здесь, наверное, его еще используют для таких вот особых рейсов.

Возле взлётной полосы нас уже ждали. Вернее, ждал. Один человек. Водитель, который мерил шагами территорию неподалеку от привычного глазу «воронка». Они прямо как под копирку здесь, эти «воронки». Впрочем, чего привередничать? Автопром в 1938 году не сильно радует широтой ассортимента, но это вполне закономерно. Да и машина сейчас реально роскошь для обывателей. А чекисты… Хрен его знает. Может, им нравится, как выглядит «воронок».

Попутчики, которые летели вместе со мной и Шипко, попрощались с нами и исчезли в другом, прямо противоположном направлении. Их тоже встречал автомобиль, но это был небольшой грузовичок с открытым бортом. Судя по всему, мы с Панасычем гораздо более важные люди, если для наших нужд выделили легковушку. Да еще с личным шофёром.

Выглядел водитель, кстати, достаточно молодым. Лет двадцать пять, может тридцать, и то с натяжкой. Заметив Шипко, который широким, размашистым шагом приближался к машине, парень замер, вытянулся по струнке, а потом вдруг по-доброму, открыто улыбнулся чекисту, как хорошему знакомому.

— Николай Панасыч, сто лет не видел вас, — начал было он и даже подался вперед, собираясь пойти навстречу.

Но в этот момент заметил меня, топающего следом за Шипко, моментально посерьезнел и сразу исправился:

— Простите, товарищ сержант государственной безопасности…

— Да ладно тебе, Павлуша. Это — свои. Воспитанник мой. Можно сказать, сын родной, — выдал Панасыч абсолютно серьёзным тоном, хотя я прямо всеми фибрами души почувствовал сарказм в его словах.

При этом Панасыч не остановился, не сбавил темп. Проскочил мимо водителя, лишь кивнув ему в знак приветствия, и сразу направился к тачке.

Я удивлённо посмотрел Шипко в спину. Какие интересные новости. Везет мне — слов нет. Только слёзы счастья лить остается. В Москве без пяти минут дядя остался. Тут — человек сразу в отцы метит. И главное, все, как на подбор, исключительно чекисты.

— А-а-а… Ну отлично тогда. Рад знакомству, — водитель протянул мне руку, приветствуя. — Павел.

— Алексей, — буркнул я, но ладонь парню пожал. Он точно ни в чем не виноват. Зачем на него срываться?

Кожанка у Павла была расстегнута и я вполне мог оценить форму, знаки отличия на которой имелись в виде одной «шпалы». Значит, получается, передо мной лейтенант государственной безопасности. Шипко — сержант. Я хмуро посмотрел на Панасыча, который уже практически залез в машину.

В общем-то, вывод один. Или Шипко такой же сержант, как я — Майя Плесецкая, даже не Коля Цискаридзе. Но это странно. Имя поменять — ок. Звание занижать — херня какая-то. Либо Панасыч за пределами школы занимается делами, где сержант он или майор — играет не самую решающую роль. Потому что все, кого мы встречаем, ведут себя с Шипко, будто он где-то чуть ниже Бекетова стоит в этой их нквдешной иерархии. А Павел, который сейчас пялится на дорогу и крутит баранку, вообще, между прочим, относится к моему воспитателю с откровенным уважением, граничащим с восхищением.

По большому счету, какая мне разница, кем Панасыч является на самом деле? Один черт я его скоро забуду, потому что мы вряд ли встретимся после того, как наша группа уйдет за кордон. Но при этом, не могу жить спокойно, если чего-то не понимаю. А насчёт Шипко я не понимаю не просто чего-то, я не понимаю всего. Прямо зудит у меня что-то внутри. Покоя не дает.

— Ну ты чего застыл, Реутов? — Панасыч уже уселся на заднее сиденье и смотрел теперь на меня с ожиданием. — Ноги отнялись или как? Машины ты прежде вроде бы видел. Не говори только, что тебя удивил вид самоходной телеги, которая без лошади едет. Ты ж не совсем у нас кретин. И ездил уже на подобных с товарищем Клячиным. Чего бестолковимся? Время, Реутов! Нам обратно через несколько часов вылетать.

— Да блин… — буркнул я себе под нос очень тихо, чтоб никто не услышал.

Это высказывание относилось не к шуточкам чекиста, а конкретно к ближайшей перспективе снова познать все прелести отечественного самолетостроение данного времени. Увлекательный аттракцион.

Для людей, другого не видевших, которым сравнить не с чем, летать сейчас, наверное, круто. Но по мне, ну его к черту. Я бы лучше наземным транспортом вернулся. Согласен даже на очередной товарняк, типа того, который мы с Клячиным использовали, когда ехали из детского дома в Москву. Однако драконить Шипко я не стал и быстренько рванул к тачке, собираясь загрузиться в нее с другой стороны.

Кстати, сам товарищ сержант, в отличие от встретившего нас лейтенанта госбезопасности, был одет по гражданке. Это слегка выбивало из колеи. Не привык я к такому его виду. Но зато у меня возникало ощущение, будто рядом не воспитатель из секретной школы НКВД, а вполне обычный человек. Даже, наверное, человек, производивший приятное впечатление. А может, дело было не в одежде. Может, он просто вел себя иначе. Затрудняюсь сказать.

Наконец, когда все пассажиры устроились на заднем сидении, Павел прыгнул за руль и мы тронулись с места.

Шипко молча смотрел на мелькавшие за стеклом зимние улицы. Вид у него был сосредоточенный, будто что-то прикидывает в голове.

Я, в свою очередь, тоже пялился в окно и думал. Честно говоря, устал уже ломать голову, ей-богу. На самом деле, устал. Скоро мозг закипит. Но чем ближе момент отъезда в Берлин, тем сильнее меня озадачивают некоторые вещи.

Найду или не найду коробку в коммуне — большой вопрос. Лучше бы, конечно, найти. Это несколько облегчит мою будущую закордонную службу. В том плане, что благодаря дневнику настоящего Реутова, я, возможно, быстрее разыщу чертов архив, который спрятал прадед. Очень рассчитываю на тот самый рисунок, а вернее на зашифрованный в рисунке код. Почему-то я уверен, Витцке в своих значках спрятал именно код. Не зря же он упоминал Судоплатова и говорил Алеше, что тому надо обязательно показать рисунок старому другу отца.

Но тут у меня возникают другие сомнения. Хорошо. Вот нашёл я то, что припрятал Витцке. Дальше чего ждать? Конкретно мне. Если передам его Бекетову, ну или Берии, что более вероятно, зачем меня оставлять в Берлине? Зачем вообще меня оставлять живым? И я, и Подкидыш с Бернесом на роли резидентов очень мало подходим. Толку от нас не особо. Сильно большой потерей исчезновение скромной группы из трёх человек не станет. Может, конечно, нам какую-то нереально правдивую легенду придумают и дадут особое задание, не знаю. Но по большому счету, мы — семнадцатилетние пацаны. Что с нами делать?

Я из некоторых занятий, которые проходили у нас в последнее время кое-какую полезную информацию почерпнул. Нет, ее как бы много было, полезной информации, но некоторые вещи я слушал особо внимательно. Особенно про работу внешней разведки. В эту тему нас тоже посвящали. А еще, гораздо внимательнее, я слушал то, что говорил Берия во время нашей с ним встречи. Он ведь конкретики никакой не использовал в своих рассуждениях. Только Бекетова перед мои уходом вспомнил. А до этого момента — исключительно растекался мыслью по дереву, рисуя перспективы внешней разведки. Хотя, казалось бы, на кой чёрт мне эта информация?

— Закордонная разведка в современных условиях должна изменить главные направления своей работы. Ее основной задачей должна стать не борьба с эмиграцией, а подготовка резидентур к войне в Европе и на Дальнем Востоке. Думаю, Алексей, об активности наших врагов тебе прекрасно известно. И вот как раз при такой ситуации гораздо большую роль будут играть наши агенты влияния, то есть люди из деловых правительственных кругов Запада и Японии, которые имеют выход на руководство этих стран и могут быть использованы для достижения необходимых целей во внешней политике.

Вот что говорил нарком. Если не дословно, то очень близко. Сейчас так уж подробно, слово в слово, я не вспомню. Главное — суть. И каким боком в подобном ракурсе картины лепится наша группа, позвольте спросить? Я мысленно усмехнулся, а потом представил себе Подкидыша с Бернесом. Ну какой там выход на агентов влияния и уж тем более на правительства стран? Бред вообще.

То есть, велика вероятность, что скорее всего нас и правда хотят использовать разово. Совместить, так сказать, приятное с полезным. Дадут какое-нибудь задание, в процессе выполнения которого группа «случайно» погибнет. Почему нет-то? Я бы лично на месте чекистов так и сделал.

Только предварительно, само собой, заберут архив, который спрятал Витцке. Соответственно, если мои предположения верны, лучше, наверное, не торопиться. Искать, да. Но когда найду, посмотреть по ситуации, как лучше поступить.

— Товарищ сержант государственной безопасности, — я оторвался от созерцания городских улиц за окном и повернулся к Шипко. — А можно вопрос?

— Смотря какой, — ответил Панасыч.

Я покосился в сторону Павла, который сосредоточенно вел машину и вроде бы на нас не обращал внимания. Государственные тайны, конечно, никто обсуждать не собирается, но хрен его знает, насколько можно свободно высказываться.

— Говори, — кивнул Панасыч. Мой взгляд он, похоже, понял правильно.

— Скажите, вы же, наверное, знаете, как сейчас обстоят дела с разведкой. Имею в виду, именно наше направление. То есть… Общий вид, так сказать.

— Хм… — Шипко прищурился, изучая меня пристальным взглядом.

Такое возникло ощущение, будто Панасыч сомневался, что сделать: ответить или снова «включить» того самого простачка сержанта, который ходит по школе и периодически выдает свои «в рот те ноги». Однако спустя буквально несколько секунд, он все же заговорил:

— До недавнего времени существовало два подразделения, занимающихся разведкой за рубежом. Первый — это Иностранный отдел. Задача отдела — собирать для Центра разведданные, добытые как по легальным, через сотрудников, имеющих дипломатическое прикрытие или работающих в торговых представительствах за рубежом, так и по нелегальным каналам. Особо важными являются сведения о деятельности правительств и частных корпораций, тайно финансирующих подрывную деятельность русских эмигрантов и белогвардейских офицеров в странах Европы, в Китае, направленную против Советского Союза. Иностранный отдел разбит на отделения по географическому принципу, а также включает подразделения, занимающиеся сбором научно-технических и экономических разведданных. Эти отделения обобщают материалы, поступающие от резидентур за границей — как легальных, так и нелегальных. Приоритет нелегальных каналов вполне естествен, поскольку за рубежом не так уж много советских дипломатических и торговых миссий. Вот почему нелегальные каналы для получения интересующих разведданных столь важны. В то же время существует и другая разведывательная служба — Особая группа при народном комиссаре внутренних дел, непосредственно находящаяся в его подчинении и глубоко законспирированная. В ее задачу входит создание резервной сети нелегалов для проведения диверсионных операций в тылах противника в Западной Европе, на Ближнем Востоке, Китае и США в случае войны. Учитывая характер работы, Особая группа не имеет своих сотрудников в дипломатических и торговых миссиях за рубежом. Ее аппарат состоит из небольшого количества количества оперативных работников, отвечающих за координирование деятельности закордонной агентуры. Все остальные сотрудники работают за рубежом в качестве нелегалов. Вполне очевидно, что руководство может по своему выбору использовать силы и средства Иностранного отдела и Особой группы для проведения особо важных операций, в том числе диверсий и ликвидации противников Советского Союза за рубежом. Особую группу иногда называют «Группа Яши», потому что более десяти с лишним лет она возглавлялась Яковом Серебрянским. Именно его люди организовали в 1930 году похищение главы белогвардейского РОВСа в Париже — генерала Кутепова. К сожалению, неделю назад Серебрянский оказался под арестом. Но конкретно ваша троица отправится по месту назначения как часть Особого отдела. Ты ведь это хотел узнать?

Шипко пялился прямо мне в глаза. Я делал тоже самое. Оба мы после его речи, выданной залпом, молчали.

Просто лично меня поразили две вещи. Первое — как четко и конкретно он дал всю информацию. Второе — только что Панасыч намекнул мне, перспективы совсем не радужные. Он ведь не просто так упомянул этого Серебрянского, который именно сейчас оказался под арестом. Я ни о чем подобном не спрашивал, если что. Меня интересовала общая информация по структуре разведки на сегодняшний день, чтоб понять место своей группы в этой структуре. Но Панасыч открытым текстом дал понять, мы точно не для сбора информации едем в Берлин.

А еще, именно в этот момент, по его взгляду я понял, что он — все понял. Вот такая вот тавтология вырисовывается. Панасыч знает, выходит, что я догадываюсь о своей не самой благополучной перспективе в ближайшем будущем. И в принципе, судя по всему, чекиста моя сообразительность не напрягает. Наоборот. Он так смотрит сейчас, будто сам давно хотел, чтоб я, наконец, включил башку и додумался до правды.

А потом, в следующую секунду, меня вообще, как обухом по голове долбануло.

На протяжении долгого, очень долгого времени Шипко ходил вокруг да около. Буквально, имею ввиду. Кружил рядом. Очень часто я ловил на себе его задумчивый взгляд. Необычно задумчивый. Такой, будто Панасычу что-то очень сильно хотелось мне сказать. Так может, дело в том и есть? Может, ему реально известно больше, чем я раньше думал?

О Витцке знает Бекетов — это вполне понятно. Берия — тут спасибо Игорю Ивановичу. Хотя, я так понимаю, у товарища старшего майора госбезопасности просто не было выбора. Он таким образом выторговал себе дальнейшее существование.

Дальше — Клячин. Тот, как я думаю, сам допёр. Следил за своим начальником, собирал информацию, сопоставлял факты. Цель — свалить Бекетова. Почему? Не знаю. Да и не особо это важно.

В любом случае, Клячин сам сообразил, что Реутов — вовсе не Реутов. Но почему я думаю, будто больше никто ничего не знает? Шипко — явно не простой рядовой сержант. Хоть убейте меня, но хрень это на постном масле. Да, он очень старается выглядеть безобидно, однако ни черта подобного.

Панасыч оказался воспитателем в секретной школе и доверили ему именно нашу группу. А потом, после того, как отделили меня, Подкидыша и Бернеса, снова Шипко остался при нас. Совпадения? Да чего-то я совсем в этом не уверен.

— Вы знаете, кто я такой, — вырвалось у меня против воли. И это был не вопрос. Это была констатация факта.

Вернее даже не так. Я ведь не псих, чтоб не контролировать свои слова и поступки. Просто именно сейчас я вдруг понял, об этом Панасыч и хотел поговорить. Именно об этом. Вот почему он постоянно смотрел на меня, будто ему нужно что-то сказать. Просто не уверен товарищ сержант госбезопасности, что я его не солью Бекетову.

— А ты не знаешь, кто такой Клячин, — ответил Шипко. И его слова тоже вопросом не были.

Глава 15

Я понимаю, что значит — отсутствие надежды

Честно говоря, когда Шипко выдал свою крайне неожиданную фразу, первой реакцией была мысль: «Какой, к чертовой матери, Клячин и при чем тут вообще он?». Просто казалось бы, почему меня вообще должен волновать этот вопрос? Вернее не так. Клячин немаловажный фактор моего настоящего и будущего, но почему Шипко спросил именно это?

Буквально в следующую минуту пришло осознание. Видимо, Панасычу известно то, что наверняка неизвестно мне. Причем что-то такое, о чем я должен переживать и волноваться. А я вообще не люблю ни переживать, ни волноваться, а уж в свете своей новой жизни в роли дедули, так вообще, хоть жри валериану каждый день. Не ешь, не пей, а именно жри. С пустырником вперемешку. Что ни день, то какие-то новости. Теперь — Клячин. Неискренен со мной дядя Коля? Так выходит. Вот ведь неожиданность!

И я бы, наверное, поглумился на эту тему, по крайней мере, мысленно, если бы не взгляд Панасыча. В нем явно присутствовали непонимание, даже осуждение. Воспитатель смотрел на меня, как Ленин на буржуазию, которая обещала отдать землю крестьянам, а фабрики рабочим, но не сделала ни одного, ни второго.

— Есть что-то, о чем мне нужно переживать? — спросил я Шипко.

— Ну вообще-то я был уверен, что ты в курсе собственных переживаний, — ответил он в своей привычной манере и ненавязчиво покосился в сторону водителя.

Видимо, не настолько сильно доверяет товарищ сержант, который вообще может быть не сержант, этому улыбчивому лейтенанту. Либо, тема разговора слишком уж личная. Думаю, второй вариант более точный. А еще думаю, Панасыч просто не хочет светить именно меня. Фамилии, имена, явки…

Я замолчал, но пометочку в голове сделал. Как только останемся с ним вдвоем, непременно расспрошу. Тем более, раз Шипко сам пошел на диалог, его взгляд в сторону водилы можно расценивать, как намек. Мол, будем наедине, тогда и вспомним Клячина. Что же там еще за секретки у дяди Коли? Видимо, не зря все это время, несмотря на человеческую симпатию к Клячину, я один хрен ему не доверял.

— Николай Панасыч, а такой вопрос… — переключился я на другую тему разговора, раз уж с первой придется повременить.

Просто именно в этот момент вспомнил одну деталь. Еще несколько недель назад нам обещали, что будут занятия с Судоплатовым. Однако, я видел его всего лишь раз и это точно произошло не в школе, а в коридоре дома Берии. Почему все изменилось? Другие разведчики были, а вот его мы так и не дождались.

— Не забивай пока голову. Видишь, думы думаю. Серьезные, — оборвал меня Шипко. — Сейчас выйдем, поговорим. Дай сосредоточиться.

Не знаю, действительно ли у него были какие-то глубокие размышления или всё-таки он решил, что Павел в нашей компании лишний, однако, упорствовать я не стал. Ну уж точно Панасыч не просто так выкобенивается. Поэтому я отвернулся и молча уставился в окно.

Ехали мы относительно недолго, явно куда-то в пригород. Мне эти места, естественно, казались абсолютно незнакомыми, что, в принципе, логично. Я их на самом деле вижу впервые. Однако, когда машина остановилась перед высокими деревянными воротами с надписью, идущей поверху, наконец, появилось понимание, где именно мы находимся.

— Коммуна имени Феликса Эдмундовича Дзержинского… — прочел я вслух.

Не то, чтоб у меня имелось желание похвастаться своими навыками чтения или поразить Шипко знаниями, скорее это получилось от неожиданности. Конечно, я знал, что это за место. Хотя бы благодаря нормальному уровню школьной программы и некогда прочитанной «Педагогической поэме» Макаренко. Того самого, который в современности стал именем нарицательным.

Шипко покосился в мою сторону с выражением легкого недоумения, мол, чего это ты, Реутов? Но промолчал.

— Мне вас здесь подождать? — спросил Панасыча водила, одновременно заглушая мотор.

— Да. В сторонке встань. Вот туда, подальше, чтоб не маячил шибко. Лишние разговоры ни к чему, а люди любят языками потрепать. Тем более, тут еще и рабочие на заводе трудятся. Зачем их волновать? Мы буквально на час, может, два от силы, — кивнул ему товарищ сержант госбезопасности. Потом повернулся ко мне и поинтересовался с ехидным выражением лица. — Реутов, ты тут посидишь? Я один пойду, что ли?

Я молча открыл дверь и выбрался наружу. Шутник, блин, хренов. Вот тоже, характер у него, не дай бог. Вроде бы смотришь, начал вести себя, как адекватный, нормальный человек. Думаешь, не так уж плох Николай Панасыч. Ан нет. Он уже в следующую секунду — хренак! И опять превратился в бесячьего Шипко.

Мы отошли от машины и остановились возле ворот. Судя по звуку заработавшего мотора, который медленно удалялся, Павел решил послушаться совета товарища сержанта госбезопасности и отъехать подальше.

Я осматривал вход на территорию коммуны с некоторым любопытством. Все-таки, не каждый день посещаешь столь знаковые места. Помимо дома, где, так понимаю, жили беспризорники, рядом ещё находились какие-то производственные цеха. По крайней мере, сильно на то похоже.

— Завод электроинструментов и завод плёночных фотоаппаратов, — кивнул Панасыч на видневшиеся вдалеке строения. — Они уже после твоего… хм… после твоего отъезда появились. Лет семь назад.

Я усмехнулся:

— Как интересно, однако, вы назвали причину, по которой мною было покинуто это чудное заведение. Отъезд… Вам же известно, как все произошло на самом деле. Потому вы и вели себя со мной не так, как с другими. Я все понять не мог, в чем дело, а оказалось, вон оно что.

— Известно, — согласился Шипко вообще без каких-либо споров, чем, кстати, все равно меня удивил. Не похоже на него это, так покладисто вести себя. — Всему свое время. Сейчас, подозреваю, оно пришло. Момент тот самый пришёл, когда не только можно говорить, но и нужно.

Мы с Панасычем стояли вдвоём и никакие Павлы больше не мешали нам беседовать откровенно, называть вещи своими именами. Поэтому я не стал миндальничать, рубанул, как есть. Ну и Шипко ответил тоже без увиливаний.

— А если не секрет, вам откуда известно? Мне казалось, история моей семьи не сильно афишируется. Но теперь, выходит, сомнительный какой-то секрет. Один узнал от второго, второй услышал от третьего. И понеслось.

— Мы поговорим об этом после того, как закончим дело. Я так понимаю, тебе нужно попасть на территорию коммуны и желательно, чтоб твои действия не вызывали вопросов. Верно? — Панасыч стоял рядом со мной, заложив руки за спину. Выглядел он абсолютно спокойным, даже расслабленным.

— Да, — я тоже решил не строить из себя великого конспиратора и ответил, как есть. — Кое-что спрятал до того, как меня отсюда вытащили. Теперь нужно это найти. Металлическая коробка. Я зарыл ее за сараем. Но… к сожалению, не помню, за каким именно.

— Интересно… — Панасыч усмехнулся, а потом кивнул в сторону ворот. — Ну идем, что ли. Стоим с тобой тут как два столба. Пройдемся по коммуне, глядишь, вспомнишь свой сарай. Если он вообще остался на месте. С тех пор многое изменилось.

Чекист направился ко входу, я, естественно двинулся за ним. И конечно, он был прав насчет сарая. Его, может, уже сто раз снесли. Заводы вон какие-то понастроили. Честно говоря, как быть в этом случае, я пока не знал. В случае, если не найду нужное помещение. Я ведь во сне видел только сам сарай. Ну, еще территорию рядом.

— Ты же его застал? — спросил Панасыч. — Как он тебе показался? Не совсем дитём был, должен помнить.

Переход был неожиданный и не совсем понятный. Кто «он»? К примеру, мы только недавно вообще о Клячине говорили. Но я сообразил, про кого сейчас идёт речь. Макаренко. Думаю Панасыч имеет в виду знаменитого педагога. Вот только прикол в том, что я понятия не имею, как он мне. Я его не знаю.

— Не помнишь? — Шипко расценил моё молчание по-своему. — А ведь не сказать, что совсем маленьким сюда попал. Сколько стукнуло тогда? Шесть? Семь? Сейчас вопрос стоит по поводу его деятельности. Вернее, он не вчера встал, этот вопрос. В 1928 году его уволили из колонии имени Максима Горького. А настояла на том сама Надежда Константиновна. Демократические основы, совместное управление воспитанников и сотрудников, общее собрание, систематическая ротация командиров отрядов — все это противоречило практике советской педагогики. Вопрос оставили ребром. Либо отказывается от своих принципов в воспитании, либо уходит. Он тогда уже и здесь трудился по совместительству, и в колонии имени Максима Горького. Да еще доносов много было, различного толка. Ну… Антон Семенович выбрал принципы. Справедливости ради, после его ухода колония захирела.

Шипко еще что-то говорил, пока мы шли через ворота в сторону главной дороги, но мне уже было не до того. Я вообще остановился. Не специально. Просто именно в этот момент в моей голове вдруг ярко взорвалась фейерверком картинка.

Худой мужчина, с залысинами, в круглых очках подходит к одному из пацанов, наряженного почему-то в трусы, наподобие футбольных, только синего цвета, и говорит ему спокойным тоном:

— Мёрзнешь, значит, двигайся быстрее, работай усерднее.

Это было настолько неожиданно, что я просто охренел, честное слово. По-другому и не скажешь. Впервые за все время я вдруг увидел что-то из прошлого деда, как самое настоящее воспоминание. Не сон, не видение, не черт еще знает что, как было в обществе Бернеса и Наденьки Бекетовой, когда мы искали Подкидыша. Нет! Сейчас моя память выдала картинку, будто это мое, родное воспоминание. Будто я это пережил. А я такого точно не преживал! В моей жизни не было никаких мужиков в круглых очках. Впрочем, пацанов в трусах тоже.

То есть, получается, что? Получается, я реально становлюсь дедом, если сознание начало выдавать его воспоминания за мои?

— Твою мать… — я потряс головой и легонько шлепнул себя ладонью по лбу, будто это могло помочь.

Таких сюрпризов еще не хватало! Если произойдёт полное, так сказать, слияние, на обратное возвращение у меня вообще не останется никакой надежды. Вообще! Я, в принципе, уже перестал об этом думать и на это рассчитывать, но в глубине души всё-таки возилось что-то крохотное, что-то рвущееся обратно, в родную, привычную жизнь. Ну не дитя я довоенного Союза! Чужой он мне.

— Реутов! — Панасыч, который за несколько минут моего ступора утопал вперед, остановился и развернулся ко мне лицом. — Ты чего там застыл? Ноги отказали?

— Да так. Ничего, — ответил я хмуро, а затем ускорился, догоняя чекиста.

Хотя на душе теперь скребли кошки. Оно и до этого не сказать, чтоб сплошной позитив, но сейчас поднакрыло особенно сильно.

— И как думаешь, может ли Антон Семенович быть врагом советского народа? — снова поинтересовался Шипко.

Вот ведь докопался со своим Макаренко. Мне какая разница, кто он. Но, естественно, вслух я этого не сказал. Просто пожал плечами молча. Мои мысли сейчас были очень далеко от темы разговора.

— А чем Антон Семёнович-то не угодил? Его к врагам народа точно сложно привязать. Беспризорников вон, на путь истинный наставлял. — Выдал я что-то более-менее подходящее. Иначе Панасыч, похоже, не отстанет.

— Не помнишь, все-таки… — сам себе кивнул Шипко. — Многовато у тебя провалов в башке, Реутов. Ну, к примеру, была ситуация здесь, в «дзержинке». Не так давно, кстати, пару лет назад. На заводе у некоторых мастеров стали пропадать из шкафчиков инструменты. На их тумбочках висят амбарные замки, но «коммунары» все же наловчились вскрывать их без особого труда. Антон Семенович тут же оценил ситуацию и предложил мастерам снять злополучные замки. Оставить шкафчики открытыми. И вот что интересно — кражи сразу прекратились.

— Ну? Это же прекрасно. Замечательная атмосфера братства, товарищества, душевной щедрости. И доверия, видимо, — буркнул я.

Навязчивое желание Шипко продолжать этот разговор выводило меня из состояния равновесия.

— Думаешь? Ну, вообще-то, он, конечно, воспитанников всегда поддерживал. После выпуска «дзержинцы», поступившие в вузы и техникумы, получали раньше от коммуны стипендию. Безусловно, для них это было большим подспорьем. А вот приходом нового заведующего, сменившего Антона Семеновича, эти стипендии были отменены. Думаю, что Макаренко не одобрил бы такого решения…

— Николай Панасыч, что вы хотите сказать? Вы ведь к чему-то конкретному ведете. Сколько можно про Макаренко? То ли он — враг, то ли он — молодец, не понятно. А еще больше не понятно, при чем тут я? Мне казалось, мы стали чуть более откровенны друг с другом.

Я не выдержал. Вовсе не потому, что не хватило терпения. Мог бы и дальше послушать, не убудет. Нет, дело не в этом. Просто мы уже прошли часть территории и двигались к дому, где жили «коммунары», и пока что ни одно здание, находившееся в поле зрения, даже отдаленно не напоминало мне сарай, который я видел во сне. Плюс только что всплывшей воспоминание. В общем, я нервничал. А тут — Шипко со своим Макаренко.

— Так может и ты тогда объяснишь мне, Реутов, кое-что… — Панасыч неожиданно остановился, а потом вдруг ухватил меня за плечо и резко повернул к себе. — Ты не можешь не помнить Макаренко! Тебя в эту коммуну определили не просто так. В то время сюда активно отправляли неполноценных детей с отклонениями. Вернее, пытались. Но Антон Семенович категорически этому противостоял. Он хотел создать место, где на путь исправления встанут именно беспризорники. Уличная шпана, так сказать. Малолетнее ворье. Он хотел доказать своим примером, что каждый человек может стать полноценным членом общества. А ты ведь, Реутов, не был ворьем. И беспризорником тоже не был. Родители твои вполне известны. Не на улице тебя нашли. Никогда не задумывался, почему именно сюда? Или ты вообще ничего не помнишь, а? Так я расскажу.

Шипко еще крепче сжал пальцами мое плечо, а потом с силой тряхнул меня. Взгляд у него был злой. Очень. И не подумаешь, что этот человек всего лишь несколько минут назад разговаривал со мной спокойным голосом, вел себя, как адекватный. Столь неожиданный перепад настроения выглядел, честно говоря, самым настоящим приступом безумия, которое вдруг приключилось у чекиста. Может, он и правда звезданутый? А что? Ходил более-менее тихий, а сейчас просто обострение у человека. Конечно, не сезон для таких вещей пока что. Зима на дворе. Но, хрен его знает, как там у шизофреников происходит.

В любом случае, рыпаться не нужно. Я, конечно, благодаря тренировкам у Молодечного, очень даже поднаторел в драке, да и мои воспоминания о боксе тоже пригодились, однако, есть подозрение, Шипко вообще ни разу не лыком шит. Я помню, как он спокойно пробегал с нами весь маршрут и даже дыхание у товарища сержанта не сбивалось. Будет очень глупо, если я сейчас дам Панасычу в рожу, и, возможно, даже неплохо дам, но в итоге он меня все-таки скрутит. Подозреваю, после таких закидонов дружба у нас с ним точно развалится.

К тому же, с психами надо говорить спокойно, резких движений не делать. Глядишь, пройдёт у него бзик. И взбесился, главное, из-за этого дебильного Макаренко. Почему я должен его помнить? Мне было, блин, шесть лет! Вернее, не мне… Тьфу-тьфу-тьфу… Деду.

— Когда соседка притащила сына Сергея Витцке к нам, он молчал, — продолжил Панасыч тихим злым голосом. — Вообще. Отказывался разговаривать. Не плакал, не просился к родителям, даже не спрашивал, где они. Он просто сидел молча и таращился на нас пустым взглядом. Будто не ребенок, а кукла. К нам, это, чтоб ты понимал, в ОГПУ. И мы ничего сделать не могли. Доктор осмотрел, сказал, мол, последствия испуга или нервическое расстройство на фоне сковавшего разума страха. Пройдёт ли? Не известно. Может остаться на долгое время вот таким разумным овощем, который ни слова не говорит. Такая, знаешь, заторможенность в поведении. Тебя почти дурачком тогда назвали. И еще у тебя была с собой тетрадь в твердом переплёте. Хотели забрать, а ты укусил за руку сотрудника. Молча. Еле отняли. Как зверёныш ты себя вёл. Посмотрели, что-то типа дневника. Не понятно, почему ради него чуть пальцы не отгрыз моему товарищу. Ладно. Не об этом речь. Тебя отправили в коммуну, как ребенка врагов народа, но ребенка, имеющего определённые проблемы. Именно поэтому сюда, а не в другое место. Однако Антон Семенович тебя принял. Вот к тебе почему-то он отнесся хорошо. Так же хорошо, как к своим этим обожаемым беспризорникам. Сказал, ты нормальный и все с тобой тоже нормально. Надо просто выждать время. Надо дать тебе покой душевный и труд физический. И знаешь, что интересно, он ведь оказался прав. Это я позже узнал, когда в составе комиссии приехал, чтоб забрать сына Сергея Витке через год из-за очень важных обстоятельств, касающихся дела твоего отца. Но ребенка не оказалось. Выяснилось, утонул. Прямо за неделю до нашего приезда. Вот ведь горе, так горе.

Панасыч замолчал, глядя мне в глаза. Я на всякий случай тоже не произносил ни слова, но и взгляда не отводил. Хотя пока до конца не понимал, что именно взбесило чекиста.

А вот момент с участием Шипко оказался, мягко говоря, неожиданным. И молчал, гад… Ты посмотри, каков хитрец. Ни разу даже намека не сделал, что мы встречались уже. Что он знает, кто я есть на самом деле.

То есть, он… Твою ж мать… Он видел меня… Деда! Деда видел в то время. Он, получается, общался с ним. Выходит, я мог бы его узнать. Но… С другой стороны, сам говорит, Алеша вел себя как психованный. В том смысле, что тормозил, ничего не говорил. Может, я товарища сержанта госбезопасности и не помню из-за стресса.

Не успел додумать эту мысль, как тут же долбанула другая, не менее «радостная». Если Шипко в 1927 году уже служил в ОГПУ, какой он, на хрен, сержант?! Вот правильно я думал! Правильно. За десять лет ни одного нормального повышения? Не верю!

— Молчишь? Хорошо. Давай дальше. Я могу допустить, что ты напрочь забыл те дни, которые провел в ОГПУ. Могу. Хорошо. Состояние такое было…

Я мысленно похвалил себя за верные предположения. Хотя внешне вида не показал. Естественно, Панасыч озадачился, чего это я никак не реагирую на него.

— Но Макаренко ты должен помнить! Он тебе уделял много времени. Лично с тобой говорил не единожды. Именно благодаря ему ты снова пришёл в норму. Перед твоим «утоплением» вел себя уже совершенно обычно. Как, объясни, ты ухитрился забыть человека, который на тот момент вытащил тебя из поганого состояния?

Не успел Шипко договорить, а у меня в голове снова пронеслись картинки. И снова это было не мое. Аж прострелило, честное слово. Прямо от головы до пят пробежала ледяная, пугающая волна осознания. Мандец приходит незаметно и сейчас он пришел.

Я в данную, конкретную секунду вспомнил жизнь в коммуне имени Дзержинского. Не всю, конечно. За год много чего произошло. Нет. Я вспомнил, что жили мы в отрядах. Отряды были небольшими, по двенадцать-пятнадцать человек. Всего тринадцать отрядов. Во главе отряда стоял командир. Командиры постоянно менялись. Один человек мог быть и подчиненным, и командиром. Так Макаренко вырабатывал умение руководить и подчиняться. По коммуне назначался дежурный командир. Правящей лиги при такой выборности быть не могло. Командира выбирали на полгода, если он не провинится. Да, беспризорники не менялись по щелчку пальцев. Многие сопротивлялись новому укладу. Некоторые по началу пытались сбежать и сбегали. Воровали, где получится. Все это было. Да и хрен с ним. Важно другое. Я снова вспомнил кусок прошлого деда, как свой! Хоть плачь, честное слово. Это прям совсем плохо. Очень плохо.

Возможно, я бы повел себя в нашем разговоре иначе. Возможно начал бы оправдываться. Не знаю. Но сейчас меня прямо накрыло из-за всего происходящего злостью, не меньшей, чем у чекиста. Потому что именно сейчас, в этой чертовой коммуне, я вдруг отчётливо понял — все. Это — конец. Вернее, это конец моей настоящей жизни. Я теперь — дед. Я — Реутов Алексей по-настоящему. Вот из-за чего у меня начались эти странные приступы, на прогулке с Бернесом и Наденькой. На уроке потом тоже. Я просто окончательно «сросся» с дедом. С его телом. Так, что ли… Выходит, его тогда в детском доме все же грохнули малолетки. В той драке, которая случилось после моего пробуждения в 1937 году. И я… Ну… Видимо, умер.

— Ты издеваешься? — прошипел Панасыч. — Что за молчание?!

— Нет! — я схватил руку чекиста, а потом с силой откинул ее в сторону.

Сказать, что он удивился, ничего не сказать. Такого бунта Панасыч явно не ожидал.

— Отвечу на ваши вопросы. Только и вы уж давайте по-честному, открыто. Говорите, были сотрудником ОГПУ? Хорошо. И явно ведь не в друзьях товарища Бекетова ходили. Тогда объясните и вы. Почему сейчас от него зависите? Чем он вас взял? Купил? Угрожал? Заставил? Хотите откровенности? Не вопрос. Но сначала — вы.

Глава 16

Я начинаю понимать реальное положение вещей

Можно было бы подумать, что после моих слов Шипко со всех ног кинулся что-то рассказывать, каяться или выпытывать ответы у меня. Ну или хотя бы как минимум потребовал объясняться. По крайней мере, это выглядело бы логично в сложившихся обстоятельствах. Вроде момент накаленный, самое время выложить карты на стол. Я — ему в рожу обвинения. Он — мне. Но… «Вау» не произошло, как говорил один мой товарищ в прошлой жизни.

Панасыч просто многозначительно хмыкнул, в одно мгновение успокоился и… абсолютно нормальным голосом поинтересовался:

— Я так понимаю, с местом, которое тебе нужно, возникла проблема? Судя по твоему лицу, где искать то, ради чего мы проехали немаленькое расстояние, ты не знаешь. Кроме общего понятия «сарай» есть еще какие-нибудь данные или координаты? Детали, может?

Я растерянно моргнул и на автомате сначала кивнул, потом отрицательно покачал головой, имея в виду ответ сразу на два вопроса. Это было неожиданно, вот такой его очередной перепад настроения.

Только минуту назад Шипко был готов порвать меня. У него точно в голове сложились какие-то свои подозрения. И в первую очередь эти подозрения основываются на том, что я ни черта не помню из того, что должен. Ну… Ладно. Справедливости ради, я бы на месте Панасыча тоже решил, мутный какой-то пацан. Подставой попахивает. Однако, он тоже не совсем нормальный, скажем прямо. Конспирация эта непонятная. Зачем строить из себя того, кем ты не являешься? Как человек с биполяркой ведёт себя.

— Понятно. Ну идем к заведующему коммуной. Попробуем выяснить, что там произошло с твоим сараем. Глядишь, скажет что-нибудь путное. Хотя… — Чекист покачал головой. В пользу от предстоящей встречи он явно не верил.

После этого Панасыч преспокойненько развернулся и направился к дому. Будто ничего не произошло, будто не было сейчас между нами напряжённой стычки. Я-то думал, как бы до драки дело не дошло, а он опять исполняет номера.

— Псих… — прокомментировал я ему в спину. Других слов просто не нашлось.

Так орал, так хватал, слюной брызгал, а в итоге — пшик.

— Товарищ сержант государственной безопасности… — я поторопился догнать его. — Немного непонятно, мы с вами о чем-то поговорим или как? Вы знаете, количество вопросов увеличивается с каждой минутой нашего совместного времяпровождения. И потом, вы обещались посвятить насчёт Николая Николаевича. Между прочим, вопрос немаловажный. Я так понимаю, в вашем представлении товарищ Клячин должен вызывать у меня негативные эмоции.

— В моем представлении ты должен его ненавидеть. А у вас, я погляжу, прекрасные товарищеские отношения. Чуть ли не родственные. Он о тебе говорит с некоторым теплом.

— Ненавидеть? — я даже не стал скрывать своего удивления.

Нет, Клячин точно играет в моей истории определённую роль, не вопрос. Часы отцовские откуда-то у него появились. Однако, для ненависти должны быть более серьёзные причины, кроме того, что с моей помощью и моими руками человек желает подставить Бекетова.

— Ты нерусский, что ли? Или я вдруг начал говорить на китайском? С остальным-то языками ты, вроде бы, более-менее знаком, — ответил он, не оборачиваясь. — Сказал же, дело сделаем, потом выясним, кто, что и как. Я не собираюсь торчать здесь до скончания веков. Нас ждут с определённым результатом, а этим результатом пока даже и не пахнет.

Панасыч поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в дом. Я, само собой, проскользнул следом. Хотя раздражало меня теперь не только изменившееся состояние, связанное с дедом, но и вот это дурацкое поведение чекиста тоже. Я бы ему пинка отвесил с огромным удовольствием. Или леща. Чтоб перестал вести себя таким идиотским образом.

— Вот гадство… — вырвалось у меня, когда мы оказались внутри.

Я остановился, пытаясь привести мысли в порядок. Другой вопрос, что они, эти мысли, моего стремления к упорядоченному не разделяли, прыгали, как блоха по уличной собаке.

Просто все вокруг выглядело очень знакомым. Меня вообще не удивило, что в доме, построенном для тех, кто когда-то был уличной шпаной, — паркетные полы. Все же они недешевые. Наверное. По крайней мере, в современности. Я знал, они такими и должны быть. Знал, потому что уже видел их. Вернее, видел дед, но теперь, выходит, и я.

Вообще окружающая действительность сильно отличалась от того же детдома. Будто это не коммуна, а какое-то культурное заведение. Причём, я точно знал, что здание, в котором сейчас нахожусь, строили специально для беспризорников. Знал! Стены, расписанные слегка поблекшими от времени рисунками, тоже выглядели вполне привычно.

Я прекрасно помнил, что в доме есть ванные комнаты, душевые. Что все помещения здесь светлые и удобные. Что все вещи коммуны: мебель, посуда, школьное оборудование — приобретены доброкачественные, по возможности хорошие и крепкие.

С одной стороны, это новое состояние «знания» выбивало из колеи. С другой — выходит, если в моей голове вылезли эти воспоминания, то и другие тоже вполне могут быть. Например, относительно Берлина. Все. Я — Алеша Реутов. Это уже понятно. Так что, возможно, жизнь станет проще, с той точки зрения, что она теперь реально моя.

— Что опять не так? — Шипко нахмурился. Ему тоже пришлось остановиться, а он явно хотел побыстрее разобраться с тем, что касается коммуны.

Мы топтались посреди просторного холла. Вернее, я топтался, оглядываясь по сторонам, переваривая свое новое состояние, а Шипко просто застыл рядом с недовольной физиономией.

— Все не так, — ответил я, сдерживая эмоции.

Это был ядреный коктейль. Раздражение, отчаяние, в то же время — облегчение и понимание, дорога есть с этого момента только одна. Мне до самого конца придётся прожить дедову судьбу. И самый главный минус подобной перспективы — теперь я и сдохнуть могу раньше положенного. А значит, на отгребись уже не получится. Раньше-то я как думал, раз дед дотянул до моего рождения, значит, все в любом случае будет хорошо. Но при изменившихся обстоятельствах выходит, не факт. Теперь и дотяну ли — большой вопрос, и с внучком — тоже непонятно.

Панасыч собрался спросить еще что-то, но в этот момент в холле, где мы остановились, появился невысокого роста крепенький мужик. Под шерстяным свитером отчетливо проглядывало пузико, рожа у него была какая-то лоснящаяся, жидкие волосики лежали набок, прикрывая «озеро надежды», которое четко распложилось прямо на макушке.

— Кто такие? — с ходу спросил он, но тут же получил от Шипко красноречивый взгляд, который мужика явно озадачил. С таким выражением случайные люди смотреть не будут.

— Из Москвы мы, — ответил чекист и полез во внутренний карман своего пальто.

— Понял! Понял! Не надо. Ну что вы. Я все понял, — мужик замахал руками, а потом даже немного сдал назад, хотя изначально, выскочив из какой-то двери, прямым ходом двигался к нам. — Извините товарищ…

Он замолчал вопросительно, преданно заглядывая Панасычу в глаза. Видимо, ждал пояснений, как правильно обращаться.

— Товарищ Шипко, — ответил чекист, оставив «сержанта» в стороне.

— Да, да, да. Товарищ Шипко, меня предупреждали. Да. Конечно. Хотите, пройдём вот… В кабинет? — движения мужика, как и его речь, стали суетливыми. Он не просто разволновался, он готов был впасть в истерику. — Я Василий Иванович. То есть… Товарищ Рыков… То есть… Просто Рыков… Заведующий я.

Бедолага так откровенно боялся Панасыча, что это было бы даже смешно, не будь сейчас на дворе 1938 год. Тут хочешь, не хочешь, заволнуешься, если к тебе являются товарищи из НКВД. А судя по реакции заведующего, он знал, откуда должны прибыть гости. Поэтому в его взгляде, когда он смотрел на Шипко, отчётливо было видно страх.

Мне в какой-то момент даже показалось, толстячок сейчас рухнет на колени и припадёт к руке чекиста, причитая самое подходящее в данной ситуации: «Не погуби!» Видимо, его предупредили о прибытии сотрудника НКВД, но не уточнили, по какому вопросу.

— Нет. В кабинет не надо. Времени у нас мало. Вот, сейчас вам Алексей объяснит, что именно требуется, — Панасыч кивнул в мою сторону. По-русски говоря, тактично перевел стрелки.

— Конечно, конечно… — снова затряс башкой заведующий. — Мы вас ждали-с. Нам сообщили-с.

Он вдруг совершенно нелепо начал добавлять к каждому глаголу дурацкое «с». Мужика явно крыло от страха и контролировать это он не мог.

— Скажите, — я сделал шаг вперед. Старался говорить спокойно, пока этого Василия Ивановича не стеганул инсульт от ужаса. — Здесь когда-то был сарай, в котором хранили всякий хлам. Там железки всякие лежали. От центрального входа налево и буквально метров сто. Бревенчатый, с покатой крышей. А сейчас смотрю, не видно такого.

— Ох… Сарай… Вы поймите, я совсем недавно тут. Совсем недавно. Не могу знать-с. Это давно было?

— Да. Порядка десяти лет, — ответил я заведующему.

Шипко, кстати, вообще самоустранился. Он даже немного отошел в сторону, чтоб не мешать нам разговаривать. Правда, легче от этого не стало. Взгляд Василия Ивановича то и дело перескакивал на чекиста, который, повернувшись к нам спиной, замер рядом со стеной, с интересом рассматривая рисунки.

— Не могу знать-с, — повторил заведующий с нарастающей паникой в голосе. — Виноват. Очень виноват.

— Из воспитателей есть кто-то, работающий в коммуне давно? — перебил его Панасыч.

При этом он продолжал стоять спиной к нам и пялиться на стену, где два нарисованных пионера трубили в горн. Не в один, конечно. У каждого был свой.

— Воспитатели… Да. Да! Есть один. Он с самого начала в коммуне. Вместе с товарищем Макаренко работал, — засуетился Рыков. — Идёмте. Он как раз сейчас в учебном классе. Словесность у нас преподает воспитанникам. Умнейший человек. Тут сейчас, на месте. Идёмте!

Заведующий развернулся и рванул в сторону коридора. Ну как рванул… Он делал несколько быстрых шагов, потом останавливался и оборачивался, чтоб убедиться, двигаемся ли мы следом. В итоге эти нервные подергивания выглядели так, будто он вообще не уверен, нужно идти вперёд или лучше постоять на месте.

Да уж… Всё-таки репутация — великая сила. Вот Шипко сейчас совершенно спокоен. Ведёт себя культурно, даже вежливо, но мужика от страха плющит неимоверно.

Учебный класс, который был нам нужен, оказался здесь же, на первом этаже. И воспитатель там действительно был. Он сидел за столом, что-то изучая в тетрадях. Вид у него был озадаченный. Может, уроки проверял, может, план какой-то писал, не знаю.

На вид он оказался, прямо скажем, совсем немолод. Я дал бы ему лет пятьдесят. Мелкий, щуплый, даже, наверное, высохший.

— Дмитрий Петрович, — с порога начал заведующий. Мы и войти еще не успели. — Вот тут товарищи, из Москвы. Требуется ваша помощь. Из Москвы!

На последнем слове Рыков сделал ощутимый такой акцент. Прямо выделил столицу. Причем он явно намекал не на географическое положение, не на то, что мы из Москвы, а на особенность «товарищей». Мол, вот они, те самые. Похоже, в коммуне не только один заведующий был в курсе интереса чекистов к их организации.

— Да, слушаю, — ответил воспитатель и отложил тетради в сторону.

Что интересно, в отличие от своего начальства он вообще не дергался, не волновался и не нервничал. Более того, он вдруг, прищурившись, уставился на Панасыча, а потом вообще выдал:

— Здравствуйте, товарищ…

— И вам не болеть, — перебил его Шипко, недовольно поморщившись. — Впрочем, думаю, со здоровьем все хорошо, как раз. Отличная память.

Я с интересом уставился на воспитателя. Вот оно что… Этот Дмитрий Петрович узнал моего спутника. Чекист же говорил, что был в составе комиссии, когда на положенном месте не обнаружили сына Витцке. Но самое интересное, воспитатель сейчас хотел назвать Панасыча как-то по-другому. Явно не тем званием или ее той фамилией, какой Шипко на данный момент представляется. Потому он и перебил Дмитрия Петровича. Чтоб тот не ляпнул лишнего.

— Да… Не жалуюсь пока. Еще мозг мой крепок, — ответил воспитатель чекисту.

Причем во взгляде его промелькнуло нечто отдаленно напоминающее понимание. То есть у мужика не только хорошая память, но и соображалка нормально работает.

— Нас интересует одно строение. Алексей, поясни, — Панасыч кивнул мне.

Я принялся заново объяснять про этот чертов сарай. Воспитатель слушал молча, не перебивал. Но с каждой секундой его взгляд становился все более задумчивым. И это точно не по причине моих слов. Он смотрел мне в глаза и слегка хмурился. Так обычно происходит, если человек пытается что-то вспомнить. К примеру, чувствует, знакомо ему чье-то лицо, а никак не может сообразить, где он его видел. Похоже, имеется маленькая вероятность, что меня тоже могут опознать. Хотя, конечно, очень маленькая. Если воспитатель видел Алешу, пацану был семь лет на тот момент. Дети вырастают и меняются. Хотя мне этот человек не кажется знакомым, в отличие от самой коммуны. Значит, дед его если и встречал, то мельком. Возможно, Дмитрий Петрович учит более взрослых. Ну или дед провел здесь все-таки мало времени.

— Я понял, о чем вы говорите, — сказал воспитатель, когда я закончил описывать нужное здание. — Но его уже нет. Там построили цех. Поэтому вы и не узнали сарай.

— Плохо, — коротко констатировал Шипко.

Потому что цех мы и правда видели и он раза в два больше сарая. А то и в три. Соответственно, то месте, где я закрыл коробку… Я… Ну, да. Теперь уже я. В общем, это место теперь внутри цеха, скрыто под полом.

— Алексей, вопросы есть? — Шипко перевел снова взгляд на меня.

Он начал немного торопиться. Я неплохо знаю Панасыча, изучил за это время, поэтому сразу же заметил перемену в его настроении. Видимо, причиной было все то же внимание, которое возникло к воспитателя ко мне. Дмитрий Петрович хмурился и морщил лоб все сильнее. Шипко решил, пора уходить, пока пожилой, но крайне активный человек не вспомнил невзначай, кого именно я могу ему напоминать.

Мы вышли из класса и направились к холлу. С воспитателем Шипко культурно попрощался.

— Да что ж такое… — снова засуетился заведующий. — Простите. Извините. Не учли. Не знали.

Он кружился рядом с чекистом, как пчелка. Хотя, нет. Как шершень. Крепкий такой, откормленный шершень.

— Да вы-то при чем! — не выдержал Панасыч, которого такое раболепие слегка подбешивало. — Идем, Алексей.

Шипко подтолкнул меня в сторону выхода, намекая, что не мешало бы ускориться, и сам двинулся туда же.

Заведующий «летел» следом за нами, без остановки «жужжа» свои извинения. В какой-то момент я сам уже хотел попросить его заткнуться. На самом деле, очень раздражающая ерунда.

— Вы… Вы теперь доложите что мы… Что я… — Выдал он, когда мы, наконец, оказались возле входной двери.

— Куда? — Спросил Панасыч.

— Что «куда»? — Совсем растерялся заведующий.

— Доложу куда? — с невозмутимым лицом поинтересовался чекист.

— А… Ну… Туда, — Рыков закатил глаза вверх, показывая взглядом на потолок.

— У меня нет прямой связи с небесной канцелярией, а вы, так понимаю, товарищ заведующий, на нее намекаете, — абсолютно серьёзным тоном ответил Шипко, затем толкнул дверь и вышел на улицу.

Рыков издал какой-то звук, похожий на сдавленное рыдание, и побледнел, будто вот-вот рухнет в обморок. Шутку юмора чекиста он не оценил. Наоборот, решил, будто тот обвинил его в религиозности.

Я не стал ничего объяснять бедолаге заведующему и просто двинулся вслед за Панасычем.

Он уже стоял на широкой аллее, ожидая моего появления.

— Ну что, Реутов, план твой не удался?

— Не знаю, чего вы радуетесь, — хмуро ответил я. — Это на самом деле было важно и в первую очередь, между прочим, для вашего начальства. Для всего вашего начальства.

Мое уточнение, которое выглядело как откровенный намек на связь Шипко с Бекетовым, его вообще не задело. Хотя я ожидал хоть какой-то реакции. Ни черта подобного. Панасыч просто усмехнулся и двинулся в сторону ворот.

— Ну хоть про Судоплатова ответите? — спросил я его в спину, а потом бросился догонять. Дурацкая манера вот так уходить. Все время несусь за ним вприпрыжку.

— Что именно тебя интересует? — бросил Панасыч через плечо.

Ну, вообще, конечно, меня интересовало, как бы встретиться в бывшим другом отца. Да, дневник, похоже, похерен. Но я могу попытаться воссоздать этот дурацкий рисунок со значками, написанными рукой прадеда. Не уверен, конечно, в точности. Однако теперь, выходит, я в состоянии вспомнить все, что знал Алеша, и мне для этого не требуется сон. А это уже плюс. Но без Судоплатова, рисуй не рисуй, все равно получишь… Ни черта, короче, не получишь. А значит, до отправки в Германию, мне надо непременно с ним встретиться. Учитывая, где я нахожусь ежедневно, просто так к разведчику в гости не попадёшь. Да и он, думаю, приемы не устраивает. Единственная возможность — занятия в школе.

— Почему товарищ Судоплатов не ведет у нас уроки, как было обещано?

— Поменялось многое. Не так давно состоялось партсобрание. На нем сослуживец товарища Судоплатова, которого он знал еще, кстати по Харькову, служил некоторое время здесь Павел Анатольевич, неожиданно предложил партийному бюро рассмотреть его подозрительные связи. Он сказал, что Судоплатова перевел в Москву враг народа Бал… — Шипко осекся, покосился на меня. Наверное, решил, эту фамилию озвучивать ни к чему и сразу продолжил, — в общем, бывший товарищ обвинил Судоплатова в том, что он поддерживал дружеские отношения с недавно разоблаченными врагами народа. Партбюро приняло решение исключить товарища Судоплатова из партии. Это решение должно утвердить общее партийное собрание разведслужбы, назначенное на январь.

Твою мать! Вот, что хотелось сказать мне вслух, но я, естественно, этот порыв сдержал. Если с Клячиным было все мутно, то с Панасычем, вообще непонятная фигня. На чьей он стороне? Что думает обо мне? Почему отмораживается с разговором про Клячина? Почему молчал все это время, а тут вдруг решил откровенничать? Вопросов до хренища, ответов пока ни одного. Не стоит показывать Панасычу, насколько я заинтересован в Судоплатове. Поэтому просто коротко спросил:

— Его арестовали?

Попутно я пытался сопоставить информацию, имеющуюся у меня в голове из прошлой жизни, но как-то она не сопоставлялась. Насколько помню, Судоплатов должен спокойно служить и во время войны, и после. Более того, у вождя он был… будет… на хорошем счёту. Не зря ведь его прозвали «Сталинским волкодавом». Да и Троцкого пока еще не убили. А как без Судоплатова этот вопрос решат? Короче, ерунда какая-то.

— Нет. Товарищ Судоплатов пока ходит на работу, сидит у себя в кабинете за столом. — Шипко как-то горько усмехнулся, с сожалением или сочувствием. Не знаю. Однако явно судьба старого друга Витцке не была ему безразлична. — Просто ничего не делает. Сложная ситуация для Павла. Знаешь, как говорят, хуже всего — ждать и догонять. А он сейчас в ожидании. И ожидание это напряжённое. Каждый день. Да и атмосфера, прямо скажем… Сначала, после того, как сместили товарища Ежова, Павел Анатольевич исполнял обязанности руководителя иностранного отдела, а сейчас его понизили до начальника испанского отделения. Люди, они же какие… На все оглядываются, ко всему прислушиваются. К тому же почти весь старый состав отдела… Поменялся он, этот состав. А новые сотрудники не решаются с ним общаться. Боятся скомпрометировать себя. Я был на днях там. Любопытно. Начальник отделения, беседуя со своим заместителем в присутствии Павла Анатольевича, переходит на шепот, опасаясь, что Судоплатов может подслушать.

Шипко снова усмехнулся и покачал головой. По его тону мне показалось, что Судоплатову он сочувствует гораздо больше, чем какому-то начальнику отдела, который ведет себя абсолютно по-идиотски.

— Но… Как он мог якшаться с врагами, если его в Союзе-то и не было? Он же разведчик. Это действительно все серьёзно?

— Серьёзно? Не знаю. Скорее да, чем нет.

— Да подождите вы! — я ухватил Шипко за рукав и с силой дернул его, останавливая.

Панасыч замер на месте, потом с некоторым удивлением покосился на мои пальцы, сжимавшие ткань его пальто.

— Извините, — я убрал руку. — Просто для меня это действительно важно. Я не знаю, насколько могу вам доверять. Не знаю, какие цели вы преследуете. Но мне кажется, если бы они были плохими по отношению ко мне, наверное, и поведение ваше выглядело бы иначе. Вы хотите предупредить меня о Клячине. Я же верно понимаю? Это тоже не просто так. Хотите поговорить о Николае Николаевича позже, хорошо. Я подожду. Но сейчас, раз уж зашла эта тема, объясните, насколько велика вероятность, что с товарищем Судоплатовым уже не получится встретиться?

Шипко помолчал несколько минут. Пауза вышла волнительная. В принципе, он вполне может сейчас послать меня, куда подальше, и будет прав. Не те времена нынче, когда можно с кем-то откровенничать. Уж тем более сотруднику НКВД, кем бы он на самом деле не являлся. Тут даже наоборот. Чем выше должность, тем круче риск. Я бы, по крайней мере, на его месте не стал. Он и так много сказал лишнего. На пару доносов вполне хватит.

Однако, видимо, и правда Панасычу известно об Алеше Реутове чуть больше, чем мне самому. Потому что он все-таки ответил.

— Есть такой человек — Зубов. Из того же, скажем так, направления, что и Павел. У нас были некоторые интересы в Чехословакии. Зубов встретился с президентом Бенешем. Нужно было помочь ему вывезти семью. По указанию руководства Зубов передал последнему десять тысяч долларов, поскольку Бенеш не мог воспользоваться своими деньгами для организации отъезда. Расписка в получении денег была дана Зубову секретарем чехословацкого президента. Сам Бенеш бежал в Англию. Зубов отлично справился с заданием. Он помог президенту, но при этом британские и французские власти не имели ни малейшего представления о наших связях с лицами, выехавшими из Чехословакии. Спустя некоторое время после того, как Бенеш покинул Прагу, Зубова отозвали в Москву. Это произошло недавно. Естественно, не просто так. Арестовали его по личному приказу Иосифа Виссарионовича. Причина ареста заключается в том, что Бенеш во время контактов, связанных с переездом, через Зубова предложил нашему руководству, чтобы Советский Союз субсидировал государственный переворот, направленный против правительства Югославии. Нам нужно установить там военный режим и ослабить таким образом давление на Чехословакию. Бенеш просил сумму в двести тысяч долларов наличными для сербских офицеров, которые должны были устроить переворот. Получив эту сумму из Центра, Зубов выехал в Белград, чтобы на месте ознакомиться с положением. Но… Все оказалось не так, как обещал Бенеш. Когда Зубов убедился, что офицеры, о которых шла речь, являются всего лишь кучкой ненадежных авантюристов, и ни на какой успешный заговор рассчитывать не приходится, он отказался выплатить им аванс. Вернулся в Прагу с деньгами и доложил в Центр о сложившейся ситуации. В общем-то поступок разумный. Однако… Товарищ Сталин пришел в ярость. Зубов посмел не выполнить приказ. На зубовской телеграмме с объяснением его действий Иосиф Виссарионович собственноручно написал: «Арестовать немедленно». И вот связь с Зубовым — одно из самых серьёзных обвинений, которые ставят Судопоатову в вину. А знакомы они еще со времен совместной работы в Закавказском ГПУ. Зачем я тебе это рассказал, понимаешь?

— Эм… Ну видимо, столь замысловатым образом вы объяснили мне, что Павел Анатольевич может никогда не появится в школе в качестве преподавателя, — ответил я, на всякий случай максимально обтекаемо.

— Верно. Но не только поэтому. Ты, Алексей, очень скоро станешь частью этой системы. И ты должен понимать, иногда поступки, которые кажутся разумными, на самом деле ведут в пропасть. Больше нет твоего мнения. Все. Забудь. Оно полностью зависит от приказов Центра. И нет твоих личных амбиций. Ты ведь уже распланировал для себя некоторые действия, верно? Нафантазировал, как приезжаешь в Берлин, находишь дорожку, по которой твой отец очень умело прошёл, путая следы, и добываешь некоторые документы, имеющие ценность для определённых лиц. Думаю, деньги тебя интересуют в меньшей степени. Но там и не деньги. Там, Алексей, кое-что подороже. Так вот… Забудь. В Берлине ты займёшься настоящей работой. Цели определённых людей… Ну, что ж. Они есть, да. И цели серьёзные, и люди серьезные, и документы эти добыть надо. Но в большей мере ты создашь видимость поисков. Заниматься будешь настоящей работой. Есть список лиц, которых необходимо взять под свой контроль. Вот это и будет самым главным для тебя и твоей группы.

Если бы в этот момент небо упало на землю, я, наверное, был бы удивлён гораздо меньше. Все, сказанное Шипко, выглядело как… Да как будто он — чертов Фигаро! Слуга двух господ. Вот как. То есть, Панасыч вроде как работает на Бекетова, но при этом… На самом деле он типа двойного агента, только внутри своей же системы. Видимо, Шипко просто подсунули под бочок Бекетову, чтоб он следил и, возможно, докладывал, куда нужно. Тем более, товарищ старший майор госбезопасности все время терся где-то рядом с наркомами. То возле Ершова, то возле Ягоды.

Вроде бы звезд сильно не хватал, но судя по некоторым рассказам Клячина, был этаким «серым кардинальчиком». Не кардиналом. Для этого Бекетов все же мелковат. А скорее всего, он вообще просто возился в дерьмишке, выполняя поручения определенного толка. За счёт этого протянул так долго. Гораздо дольше многих своих коллег. Потому и Клячин таким же направлением занимался. Даже вспомнить ту историю про комдива и его жену. Да, у Бекетова, может, имелся свой интерес, но хрен бы он полез вот так, нахрапом, без приказа сверху.

И вот сейчас открытым текстом Шипко мне сказал, что документы — дело нужное. Ищи их, на здоровье. Но когда найдешь — хрен Бекетову на воротник. Да и не особо это важно. Первоочередной задачей станет как раз вербовка тех самых официальных лиц, офицеров, политических деятелей, о которых нам талдычат на занятиях. То есть самый настоящий шпионаж и разведка. А это с моими настоящими целями совпадает идеально.

— Золото? — спросил я.

Шипко снова замолчал на пару секунд, изучая меня насмешливым взглядом, а потом ответил:

— Сколько наблюдаю за тобой, поражаюсь. Интересное у тебя мышление, слушатель Реутов. Я тебе такой серьезный расклад даю, а ты интересуешься, что именно спрятал отец, если это не деньги. Нет, не золото. Алмазы. Все? Или еще что-то спросишь?

— Это не товарищ Бекетов устроил меня в школу, да?

— Нет, не он. — Панасыч улыбнулся еще шире. — Вернее, сам товарищ старший майор государственной безопасности уверен как раз в том, что это его заслуга. Но… Пусть в этой уверенности и остаётся. Однако, твое предположение верное. Ты подходишь для той задачи, которая будет тебе поставлена, из-за родителей. Но это уже объяснят тебе в нужное время. И уж точно мы с тобой не в том месте находимся, чтоб стоять и говорить подобные вещи. Повторюсь еще раз, когда закончим здесь, поговорим о том, что нужно обсудить. Все? Можно идти?

Вопрос Шипко задал, конечно, с поддевкой. Поглумился над тем, что какой-то пацан заставил его рассказывать важные вещи прямо недалеко от ворот коммуны, где живут беспризорники.

— Да я вас не держу, — я поднял руки вверх, показывая, что вообще никак не мешаю, и сделал шаг назад. Но, естественно, в голосе моем тоже присутствовала ирония.

— Отлично. Тогда идём… — Панасыч кивнул на выход с территории коммуны.

— Товарищи! — раздалось вдруг неподалёку.

И я, и Шипко одновременно обернулись на голос. Со стороны дома показалась мужская фигура и бежала она именно к нам.

— Товарищи, подождите! Подождите!

Мы с чекистом удивлённо переглянулись. Дело в том, что по аллее достаточно быстро двигался тот самый учитель словесности — Дмитрий Петрович. На нем был накинут какой-то непонятный тулуп, причем накинут самым нелепым образом. Одну руку воспитатель засунул в рукав, а вторую нет. Поэтому верхняя одежда вся куда-то перекосилась и болталась от его бега, стегая Дмитрия Петровича рукавом по бедру.

— Отойди чуть. Хватит рожей светить… — тихо сказал Панасыч, а затем сделал шаг вперед, навстречу воспитателю.

— Ой… Товарищи… — учитель подбежал к нам и остановился, тяжело дыша. — Думал, не догоню уже. Вот.

Он вдруг сунул руку, которая была в рукаве, под мышку неодетой конечности и вытащил оттуда… металлическую коробку.

— Вот. Антон Семёнович велел сохранить. Мы нашли ее во время перестройки сарая в цех. Он узнал содержимое. Запретил выкидывать. И… — Дмитрий Петрович выглянул из-за плеча Шипко, который тактично прикрывал меня от его внимания. — Никто не читал, имейте в виду. Никто! Просто Антон Семенович открыл, глянул, а потом сразу сказал, что это — вещь одного из воспитанников. А когда уезжал отсюда, строго-настрого приказал, сохрани, Дмитрий. Он был уверен, что однажды за этим кто-нибудь придет. Вы когда спросили про сарай, я понял, не сарай вам на самом деле нужен. И вот, товарища узнал.

Воспитатель посмотрел на Панасыча. Причем, что удивительно, он реально чекиста не боялся. Наоборот, смотрел с некоторым уважением.

— Просто не стал при товарище Рыкове говорить ничего. Вы только вышли, сразу кинулся в свою комнату. Там лежало. Держите.

Шипко взял коробку, а потом вдруг протянул руку Дмитрию Петровичу:

— Спасибо. Вы нам очень помогли.

— Да хватит вам! — тот пожал ладонь чекисту, затем смущённо отступил. — Просто Антон Семенович просил. Пойду. А то у меня еще работы много.

Воспитатель кивнул нам обоим, прощаясь, а потом развернулся и побежал обратно к дому.

— Узнал, зараза… — покачал головой Панасыч. — Ну и память у человека… Гений. А всю жизнь посвятил детям, педагогике.

— Вас узнал? — переспросил я. — Так это сразу было понятно.

— Не нас. Тебя. На, держи свою драгоценность.

Шипко отдал коробку мне и мы, наконец, пошли к воротам.

Честно говоря, уже не терпелось, наконец, уйти из коммуны, добраться с Панасычем обратно на аэродром и там продолжить разговор. При Павле он снова замолчит, откровенничать не будет. А мне наоборот хотелось узнать все подробности, вообще все. И самое главное — кто второй «хозяин» этого Фигаро.

— Товарищ сержант государственной безопасности! Неужели я вас дождался!

Услышав этот голос, я сначала не поверил своим ушам. Первой реакцией была мысль: «Да ну на хрен!»

Просто, когда мы уже оказались за воротами, выяснился один крайне неожиданный момент. Нас там ждали. Вернее, ждал. Один человек. Он стоял, прислонившись к «воронку», который притаился в стороне от входа, ближе к деревьям. Но едва заметил меня и Шипко, резво пошел нам навстречу. Улыбался при этом дядя Коля так, что я бы предпочёл иметь сейчас в руке что-нибудь посерьёзнее металлической коробки.

И да, это был Клячин. А улыбка его… С такой же улыбкой он появился во дворе бани, когда убил хулиганов.

Глава 17

Все становится на свои места, но пока не понятно, на какие

— И ты представляешь, товарищ Шипко, эти идиоты берут Эйтингона и его группу под наружное наблюдение, а не понимают, что имеют дело с профессионалами. Сам Эйтингтон десять дней как в Москве. Ну ты понял. Ничего не делает. Просто сидит дома. Оперативный отдел установил за ним постоянную слежку, его телефон прослушивается. И тут мы встречаемся с ним на улице. Знаешь, что он мне сказал? Знаешь? Он сказал: «Коля, ты ведь ведь в курсе, как я работал. Ну вот пожалуйста, доложи своему начальству: если они хотят арестовать меня, пусть сразу это и делают, а не устраивают детские игры». Вот, что значит старая школа!

Клячин высказался, откинул голову назад и громко расхохотался.

Не знаю, может, дело в самовнушении, но после вопросов Шипко и его намеков на то, что товарищ старший лейтенант госбезопасности мне мне совсем не товарищ, дядя Коля стал видеться совсем в другом свете. И лицо у него какое-то подозрительное, и голос раздражающий, и смех дурацкий.

А еще вдруг вспомнилось первое впечатление, которое произвёл на меня Клячин. Волк, дикий и голодный. С чего это вдруг я начал видеть лишь овечью шкуру, натянутую поверх натуры хищника, понятия не имею. Наверное, дело в том, что Бекетов в моем восприятии большая гнида, чем Николай Николаевич. Вот я и расслабился, позволив себе относится к Клячину хорошо. А зря. Только теперь совершенно непонятно, когда я смогу нормально поговорить с Шипко и выяснить, что же он хотел рассказать. Потому что непонятно, какого черта вообще происходит. Зачем здесь появился Клячин?

— Нет, ты представляешь, Алексей! — он обернулся и через плечо посмотрел на меня, предлагая поддержать разговор. — Хотели они прожженного разведчика под наблюдением держать втихаря! Да он их сразу выкупил. В первый же день.

Я натянуто улыбнулся. Но только по той причине, что от меня ожидалась именно такая реакция. Хотел бы искренне подержать веселье Клячина, вот только понятия не имею, что за Эйтингон такой и почему Николаю Николаевичу весело от того, что за этим Эйтингтоном следят. По мне, вообще ничего веселого, когда за человеком ходят сотрудники НКВД.

Ну и конечно, единственная эмоция, которую я ощущал в данный момент, это напряжение. Причём напряжение, которое зрело не только внутри меня. Оно буквально искрило в воздухе, пробегая невидимыми разрядами электричества, от Клячина к Шипко, от Шипко к Клячину. И периодически перескакивало на меня.

Панасыч, кстати, тоже не смеялся. Он был максимально сдержан и даже хмур. Причина его состояния крылась, само собой, в Клячине. Вернее, в поведении дяди Коли.

Пока еще ничего не происходило, но при этом было вполне очевидно, непременно должно произойти. Имею в виду, не происходило ничего, связанного со мной, поездкой в коммуну, с Клячиным. Даже тема эта не поднималась. Мы все трое изображали какую-то крайне нелепую сценку, в которой каждый знает, что надо говорить на самом деле, но вслух произносит совсем другие слова.

Свое появление Николай Николаевич объяснил… никак. Вообще. Будто наша компания не под Харьковом встретилась, а где-то на Московской улице. Правда, справедливости ради, стоит отметить, что и мы себя вели точно так же. В итоге, со всех сторон разыгрывался спектакль, но все понимали, он вот-вот подойдёт к концу и тогда финал может получится хреновый.

Сдаётся мне, Шипко сразу это оценил, но отчего-то решил подыграть Клячину. Я, естественно, придерживался той же линии.

— Вот как… — тихо высказался он, когда мы вышли за ворота и увидели идущего навстречу Николая Николаевича.

Причем высказался не для меня, а для самого себя. Такое ощущение, что появление этого, конкретного чекиста Шипко удивило, но несильно. И удивление такое было, сомнительное. Не в плане: «О, боже! Как неожиданно!», а скорее: «Хм… Неужели ума только на это хватило?»

— Предполагаю, вы данной встречи не планировали? — так же тихо спросил я.

— Ну, скажем, она не входила в расписание сегодняшнего дня. Коробку прибери вон, под куртку. Чего ты ей размахиваешь, как знаменем полка? — ответил чекист, а потом ускорил шаг, направляясь к Клячину.

Сначала взгляд у дяди Коли был очень выразительный. Я, честно говоря, внутренне приготовился к смертоубийству. Потому что уже видел подобные взгляды у товарища старшего лейтенанта госбезопасности. Шальное, дурное веселье. Вот как оно выглядело. Похоже на пьяный азарт, когда так и хочется дать кому-нибудь в морду. В случае с Клячиным речь, конечно, не о простой драке. Сталкивались, знаем.

С другой стороны, в двух шагах от коммуны, можно сказать, среди бела дня, будет очень странно, если два чекиста сойдутся в смертельной схватке. Черт… Сравнения-то какие в голову лезут пафосные… В любом случае, это совсем уж лютая дичь получится.

Видимо, понимал столь очевидную истину не только я. Чем ближе подходил Николай Николаевич к нам, тем спокойнее становилось его лицо. Он, похоже, просто-напросто взял себя в руки.

— Ну какая же приятная встреча! — громко сообщил Клячин нам обоим. — А я, главное, приехал в школу, хотел увидеться со своим подопечным, а мне говорят, нет его. Я расстроился. Думаю, ну что за гадство. И прямо следом меня сюда отправляют. И что я узнаю? Мой товарищ Николай Панасыч и мой подопечный Алексей тоже в Харькове.

Клячин широко отвел руку в сторону, будто собирался влупить леща Панасычу, но в итоге просто протянул ее для приветствия. Типа, пошутил.

Панасыч ладонь «коллеги» пожал. Выпендриваться не стал. Он словно притаился в засаде, ожидая дальнейших действий со стороны товарища старшего лейтенанта госбезопасности. Чертовы игры чекистов. И Алеша Реутов между ними.

— А где Павел? — поинтересовался я, выглядывая из-за плеча Клячина.

Вопрос, кстати, был вполне насущный. Потому что Павел пропал. Исчез. Машина на месте стояла, а Павла в ней не было.

— Да ему пришлось срочно убежать. Дела, знаешь ли. Служба, — отмахнулся Клячин, будто речь шла о чем-то крайне обыденном.

Я с удивлением посмотрел по сторонам. Лес, дорога, коммуна. До города километров тридцать навскидку. Куда он убежал? На какую службу? С зайчиками и лисичками просветительскую работу вести?

Однако, Шипко промолчал и я тоже не стал заострять внимания. Ну не прибил же его Клячин, этого Павла. Тупо не успел бы. Это ж надо и тело куда-то деть. Тьфу, блин… Какая ересь в голову лезет. Не иначе как от волнения.

— Едем? — Клячин кивнул на «воронка». — Я вас сейчас с ветерком прокачу.

Панасыч спокойно, как ни в чем не бывало, направился к машине, открыл пассажирскую дверь и устроился на переднем сидении.

— Идёшь, Алексей? — с ухмылкой поинтересовался Клячин.

Как только Шипко исчез из поля зрения, у него моментально изменился взгляд. Снова стал цепким, злым, внимательным.

— Иду, конечно. Что ж мне, следом за вами бежать? — пожал я плечами и тоже направился к машине.

— Все хорошо? — спросил вдруг Николай Николаевич, а потом, когда я проходил мимо него, вообще схватил меня за предплечье, удерживая на месте.

— Все просто замечательно, — ответил я, искренне глядя на дядю Колю. — Позвольте, присяду, а то уморился, честно говоря.

Чекист разжал пальцы и убрал руку. Но взгляд его я чувствовал ровно до того момента, пока не забрался в тачку.

И вот теперь мы ехали в сторону города, слушая веселые истории Клячина. Веселыми они, правда, казались только самому рассказчику. О том, что всех волнует на самом деле, все упорно молчали. А волновало лишь одно, зачем Николая Николаевича принесло сюда? Естественно, в счастливое совпадение обстоятельств не поверили ни я, ни Шипко.

— Аэродром в другой стороне, — сказал вдруг Панасыч, когда мы вдруг свернули на неприметную дорогу, ведущую в лес.

— Да хватит тебе, товарищ сержант, все успеется. Надо же отобедать. Тут домик есть неподалеку, местного лесничего. Банька. Там посидим, поговорим. Встречу, так сказать, отметим. Да, Алексей? — Клячин снова посмотрел через плечо, а затем подмигнул мне задорно. — За вами сегодня не прилетят.

Вот это уточнение меня, прямо скажем напрягло еще сильнее. Не прилетят только сегодня? Или вообще уже никому нет дела да нас с Панасычем? И кстати, большой вопрос, Клячин сюда приперся по своей инициативе или по распоряжению начальства. Просто личная инициатива в данном случае вряд ли возможна. Значит, Николай Николаевич выполняет приказ? Но Бекетову очень неуместно причинять вред мне. Все-таки информация о тайнике Витцке есть лишь в моей башке.

Убьют меня, хрен им, а не документы. Да ещё вон, Шипко говорит, в тайнике алмазы. Я думал деньги, но нет. По уму все сделали. Денежки, они всегда обесценится могут. А камни, их хоть через сто лет продать реально за еще большую сумму. Так что не станет Бекетов отказываться от столь важных вещей.

А вот Панасыч… Я посмотрел в затылок Шипко. Черт… Точно! Клячин явился не ради того, чтоб навредить мне. Его цель — Шипко. Причем цель, сто процентов согласованная с Бекетовым. Выходит, товарищ старший майор госбезопасности узнал всё-таки о моем маленьком путешествии. Узнал, а потом заволновался. Но не из-за меня, а из-за моего спутника. Видимо, Шипко и правда что-то знает.

Но самое интересное, судя по внешнему спокойствия Панасыча, его это совсем не беспокоило. А я бы на месте товарища сержанта очень даже беспокоился. Шипко одет по гражданке и, соответственно, оружия при нем нет. В карманах пальто он его точно не прячет, я бы заметил. Клячин — по форме, как положено. И соответственно, у него оружие есть.

Каким бы крутым не был Панасыч, а я прямо даже на секунду не сомневаюсь, что он крут, но, как говорится, против лома нет приема. В данном случае, против пистолета кулаком особо не помашешь.

— Конечно, отметим. Чего ж не отметить, — со смешком поддакнул Шипко дяде Коле.

Я вообще в осадок выпал, если честно. Только меня, что ли, волнует вся ситуация? Такое чувство, что обоим чекистам на происходящее плевать. Один гогочет, как ненормальный. Второй ему подыгрывает.

— Как раз душевно поговорим, да? Мы ведь старые друзья. Чего нам скрывать друг от друга? — продолжил вдруг Шипко. — Например, расскажем Алексею, как ты его мать убил.

Это было мандец, как неожиданно. Просто словно обухом по голове долбанули. Я сначала даже не понял, что вообще говорит Панасыч. Слова долетали, а их смысл — нет.

Машина резко остановилась. Прямо посреди леса, со скрипом и визгом.

Клячин повернулся ко мне. На Шипко он даже не глянул. А я сидел, идиот идиотом, пытаясь понять, что за шутка такая нелепая сейчас прозвучала в исполнении Панасыча.

— В смысле, мать убил? — бестолково переспросил я.

Причём, не понятно, кого переспросил. Сам себя, наверное. Шипко по-прежнему смотрел вперед, будто не он сейчас выдал эту дурацкую фразу. Клячин уставился на меня, но молча. Просто сопел и тяжело пялился исподлобья.

— В прямо, Алексей. В прямом, — спокойно ответил Панасыч.

— Это вышло случайно, — сказал вдруг Николай Николаевич, игнорируя сидящего рядом чекиста. Смотрел он только на меня. В глаза мне смотрел. — И я не виноват. Я ее пытался удержать, она сопротивлялась, просто не рассчитал. Не было у меня такой цели.

— Подождите… — я затряс головой и нервно засмеялся. — Этого не может быть. Второй человек — Разинков. Фамилия его была Разинков. То есть их двое явилось. Ляпин и Разинков.

— Верно. Разинков, — Панасыч вообще был спокойным. Будто речь шла о чем-то обыденном. — Это прежняя фамилия товарища старшего лейтенанта. Мы с ним одновременно, так сказать, новые документы получали. Пришлось в операции одной участие принимать. И фамилии у нас действительно были другие. Моя прежняя — Ляпин. А его прежняя — Разинков.

— Заткнись! — Клячин вдруг резко повернулся к Шипко, затем вполне ожидаемо вытащил из-под «кожанки» пистолет. — А ну выходи из машины!

— Эй! Так не пойдёт. Куда выходи? — вскинулся я. — Вы совсем, что ли, звезданутые оба? Вывалили мне на голову херню какую-ту, а теперь «выходи»?

Вообще, конечно, с моей стороны поведение было не самое разумное, особенно в присутствии человека с оружием. Но я реально охренел. Просто охренел. Такого поворота и такой правды я не ожидал вообще. Какого черта? Получается передо мной сидят те два человека, которые приходили за матерью Алеши? Но… Голоса? Почему я не узнал их голоса? Ладно фамилии. Хорошо. Голоса-то должен был узнать. Наверное…

— Сиди здесь, Алексей, и не слушай его. Он — белогвардейская сволочь, которая сменила шкуру и пробралась в наши ряды. Внебрачный сын графёнка одного. Паскуда вражеская. Много лет скрывался под личиной борца за коммунизм и светлое будущее, — сказал Клячин, не отводя при этом взгляда от Шипко. — Сейчас мы с ним побеседуем, я вернусь и поедем с тобой обратно в Москву. Все объясню тебе по дороге. Ты, главное, только его не слушай. Брешет он. Вылазь, говорю, товарищ Шипко! Поговорим с тобой по-простому. По-свойски поговорим.

Панасыч спокойно пожал плечами, а затем реально полез наружу. Без споров, без пререканий. Клячин тут же выскочил из машины, обежал ее и, пристроившись за Панасычем, повел его в лес.

Между прочим, у Шипко была ровно половина минуты, чтоб сбежать. И уверен, он бы смог. Потому что эту половину минуты Клячин как раз потратил, чтоб оказаться на улице рядом с бывшим товарищем. Да, Николай Николаевич по-любому начал бы стрелять. Это понятно. И по-любому попытался бы догнать Шипко, чтоб не дать тому уйти. Однако, там пятьдесят на пятьдесят получился бы итог. В любом случае, это — шанс. Панасыч вполне мог ускользнуть. А теперь уже вряд ли такое у него получится.

Не понимаю, почему он не воспользовался моментом. Наоборот. Ждал, пока Клячин пристроится ему в спину, тыча пистолетом между лопаток. Я смотрел вслед чекистам и в башке моей творилось черт знает что. Вот это номер, однако. Вот это поворот. Все, что угодно мог предположить, но точно не такой финал сюжета.

Не могу сказать, будто в моей груди разгорелось пламя жажды мщения. Да, прабабку жалко. Да, я теперь, собственно говоря, и есть Алеша Витцке, он же Реутов. То есть мне она — мать родная. Но… Я ее не знал. Помню лишь по видениям деда. Ненависти к Клячину из-за ее смерти у меня нет.

Однако, ситуация усложнилась в другом вопросе. Как мне теперь быть со всем этим? Вот — есть два чекиста. Кто из них там друг друга замочит, утверждать все-таки не берусь. Конечно, у Клячина аргументов в их беседе побольше. И самый важный аргумент — оружие. Но…

Убьет он сейчас Шипко и что? Дальше что? К чему приведет это? Очень неуверен, что мы после такого с дядей Колей дружить будем. Даже если я скажу, что великодушно прощаю ему смерть матери.

А Панасыч… Выходит, он тогда за Алёшей вернулся. Вытащил его из комода. Велел явиться на определенное место. Зачем? Спасти хотел?

Черт!

Я плюнул на сомнения и решил отталкиваться от внутренней чуйки. Все. Игрушки закончились. Теперь это — моя жизнь и управлять ей буду я сам. Задолбали, ей-богу, со своими играми престолов, блин. Хватит с меня.

Осторожно открыл дверь машины и выбрался наружу. Осмотрелся. Вокруг был лес и ни единого намёка на цивилизацию. Да, Клячин явно не в домик лесника собирался. Он изначально планировал грохнуть тут Шипко.

Я аккуратно, стараясь не производить шума, двинулся за чекистами, в ту сторону, куда они ушли. Попутно глядел под ноги, надеясь увидеть что-то подходящее для моей задумки. Оно, это подходящее, нашлось через несколько шагов. Увесистый, тяжёлый дубок.

— То, что надо… — тихо высказался я себе под нос и прихватил толстую палку с собой. Пригодиться. Если еще не поздно, конечно.

Чекисты обнаружились метров через пятьдесят, в самой чаще. Естественно, подбирался я тихо, прячась за кустами. Спасибо Молодечному. Раз двадцать вспомнил его в этот момент. Благодаря нашим занятиям я двигался как чертов ниндзя. Ну… Почти. По крайней мере, выходило у меня изображать из себя шпиона очень даже неплохо.

Клячин стоял ко мне спиной. Самоуверенно, однако. Видимо, он решил, что я угрозы не представляю, раз так спокойно оставил тыл неприкрытым. Либо уверен в силе своего влияния на меня. Дурак ты, дядя Коля, если за это время так и не раскусил Алешу Реутова. А я тебя умным хищником считал. Хрен там. Дурак.

— Чего тебе неймется, Коля? Чего ты нос свой суёшь везде? Может, потому что ты — крыса? Жирная буржуйская крыса. А я говорил Бекетову, что тебе верить нельзя. Говорил. Знал, ты себе на уме. Свои цели какие-то имеешь, — рассуждал Клячин, размахивая пистолетом перед носом Шипко.

Ну фу, блин. Он серьёзно? Это очень пошло и глупо трепаться с тем, кого планируешь убить.

Панасыч стоял ко мне лицом. Он заметил мое появление, потому что прячься не прячься, а кусты зимой это тебе не летом. Они голые и лысые. Однако, надо отдать должное, Шипко даже бровью не повел. И взгляд никуда ее переместил с лица Клячина. Иначе привлёк бы внимание того к происходящему за спиной. Но я точно знал, Панасыч меня видит.

Тратить время на долгие прелюдии не собирался. Цель моя была максимально простая. Подобраться ближе, а потом вырубить Клячина ударом палки по затылку. На нем только форменная фуражка. Затылок прямо весь на виду и не защищён. Хорошо, что дядя Коля не в тёплой шапке. Это было бы хуже.

Поэтому я, не долго думая, сделал еще один маленький шажок в сторону чекистов. К сожалению, именно в этот момент, когда до моей цели оставалось всего ничего, сработал закон подлости. Под ногой хрустнула палка. Ну или я просто утратил бдительность, что, наверное, ближе к правде.

Клячин резко, в одну секунду, обернулся. Это был момент… Не знаю, как описать. Как в кино, наверное…

Мы встретились с ним глазами и по взгляду чекиста я понял, срать он хотел на документы, необходимые Бекетову. На алмазы, похожу, тоже. Клячин для себя уже принял решение.

Сейчас он завалит Шипко, а потом и меня. Видимо, из двух зол дядя Коля выбрал меньшее для себя. Иметь рядом пацана, чью мать он убил, который, к тому же, отправится в Германию в роли разведчика, Клячину точно неохота. Мало ли, чем закончится вся эта история.

Да, он хотел подсидеть Бекетова с моей помощью. Ну и ничего. Подсидит другим образом. Сейчас дядя Коля четко для себя решил, Бекетов — это, конечно, проблема, но его личная, в большей мере придуманная. Просто, видимо, Игорь Иванович надоел Клячину до одури, вот и все. Товарищ старший лейтенант госбезопасности, решил, что пришло время двигаться самостоятельно. Бекетов всего лишь мешает карьерному росту, потому что ему выгодно держать такого человека, как Клячин, под рукой.

А вот Алеша Реутов — это теперь настоящая проблема, вполне реальная. Поэтому, Клячин убьет меня. Возможно не сейчас, чуть позже, но точно убьёт. Вон, как Зайцев, выйду в город и все. Потом хрен докажешь.

— Алексей… — Клячин покачал головой, глядя на меня с выражением сильного удивления, которое тут же сменилось злостью.

Он точно был уверен, что я не попрусь за ними следом, поэтому мое появление, да еще с дубком наперевес, выглядело для него странно.

В тот же момент Панасыч, не дожидаясь дальнейших высказываний со стороны Клячина, прыгнул вперед и прямо в этом прыжке ребром ладони звезданул чекиста по боковой стороне шеи. Причем так звезданул, что я сразу понял, все. Больше дядя Коля уже ничего никому не скажет. Мое имя — последнее, что он произнёс в своей сраной, прости Господи, жизни.

Клячин изумленно «булькнул» горлом, словно захлёбывался слюной. Его лицо стало еще более удивлённым, чем минуту назад, при виде моей физиономии. Уже в секунду он, выронив пистолет, мешком осел на землю, прямо на снег.

Глава 18

Эпилог

— Веди себя спокойно, не мельтеши. Вопросов лишних не задавай. Если спросит, говори четко, правду. Но без лишнего. Не вздумай его жизни учить. А то я знаю, у тебя бывают подобные причуды. Помни, с кем разговариваешь. Но юлить не советую. Он неплохо чувствует ложь.

Панасыч закончил поучать меня, потом шагнул ближе и поправил воротничок рубашки. Рубашка, само собой, была парадная. Исключительно белая, исключительно накрахмаленная, исключительно отглаженная.

Я вообще выглядел сейчас так, будто меня женить собрались. С другой стороны, учитывая, с кем предстояло встретиться, думаю, это вполне оправдано. Имелось ли волнение? Конечно.

С того дня в лесу прошла неделя. Неделя! А такое чувство, будто половина жизни пролетела.

К машине мы с Шипко вернулись вдвоем. Это только в кино, оказывается, преступники возят трупы с собой в машине.

— Зачем нам его забирать? — искренне удивился Панасыч, когда я поинтересовался, как мы понесем Клячина к «воронку».

— Ну… Труп спрятать, — ответил я, чувствуя себя при этом идиотом. Потому что именно так смотрел на меня Панасыч. Будто я — идиот.

— На кой ляд? — Еще больше изумился Шипко.

Судя по выражению его лица он пытался понять, что за дурь и блажь творятся у меня в голове.

— Я не знаю. Вас же, наверное, спросят, что произошло.

— И? Я по-твоему должен привезти его с собой в знак доказательства истинности слов? Реутов… Где ты набрался подобной чуши? Если мое руководство будет интересовать вопрос, в каком месте и в каком виде находится товарищ Клячин, уверяю тебя, оно само разберется, нужно ли это проверять. Поехали. Опоздаем.

Я молча кивнул и двинулся вслед за Шипко, который направился к машине. Единственно, что он взял с собой, это оружие Клячина и какие-то бумажки, которые вытащил из внутреннего кармана его кожанки. Наверное, это были документы.

На самолет мы успели. Он, оказывается, прилетел за нами, как и положено. Клячин соврал, когда сказал, что нас не заберут.

Летели обратно вдвоём, без посторонних. Поэтому, уже сидя в кабине, я задал все-таки Шипко вопросы, которые волновали меня сильнее всего:

— Вы кто-то наподобие двойного агента?

— Я кто-то наподобие человека, который служит Родине, — ответил он.

— Но… Вы же дворянин. После революции, получается, перешли на сторону… — я хотел сказать «врага», однако замолчал, сомневаясь, уместно ли в сложившихся обстоятельствах подобное определение.

— Я почти дворянин, — усмехнулся Панасыч, сделав акцент на слове «почти». — Мой отец действительно был графом. Мать — нет. Но это все в прошлом.

— Тогда как вы… Ну… Служите большевикам, которые изменили все. Целую империю уничтожили. По крайней мере так это выглядит для вашей семьи.

— Еще раз повторяю, Реутов. Я служу Родине. Не человеку, не партии. Родине. Улавливаешь разницу? И тебя ждет то же самое. Ты в первую очередь должен думать о ней, а не о том, кто стоит у руля.

— Понял, — я кивнул. — А насчёт моей истории? Вы же выпустили тогда меня из комода. Вернулись. Почему?

— Я сразу понял, что Марина Леонидовна спрятала сына. Просто… Не так все должно было случиться. Никто не планировал ее смерти. Извини. И за мать, и за все остальное.

— Да, но не факт, что судьба матери сложилась бы лучше, забери вы ее с собой.

— Не факт, — Шипко не стал спорить. — Однако, такого конца я ей не хотел. А насчет тебя… Была причина. Но то, что я задумал, все равно не вышло. Тебя привела в ОГПУ соседка. Я узнал уже по факту и не мог это изменить. Потом ты уехал в коммуну. Делом твоего отца занимались плотно. Тебе известно, почему. Иначе товарищ Бекетов не кружил бы сейчас над твоей головой, как ворон, ждущий крови. Через год удалось кое-что выяснить. В частности, что сын Витцке может знать, где хранятся, документы и алмазы. Я в составе комиссии отправился за тобой. Оказалось, что мальчик утонул. Двое мальчиков. Воспитателя, который был в тот момент с детьми в лесу, мы забрали. Но вот, что интересно, не успели его доставить по назначению, как он вдруг повесился на своем поясе. Причем, повесился после разговора с одним из наших сотрудников. Сам понимаешь, о ком идет речь. А потом была операция одна, связанная с белогвардейским подпольем и с эмигрантами, которые за границей активно вели антисоветскую деятельность. Участвовали в этой операции и я, и Клячин. Вот тогда нам и пришлось менять личности. А потом так оно и осталось.

— Вас к Бекетову специально отправили?

Панасыч отвечал нормально, спокойно, поэтому я слегка расслабился, решив, а чего бы не спросить сразу обо всем.

— Можно и так сказать. Он всегда был нужным человеком, для всех, кто стоял над ним. Но вопросы к Игорю Ивановичу тоже имелись. Однако, поверь, подробности тебе ни к чему. Точно говорю. Это тебя если и касается, то очень условно.

— И что дальше? — я задал вопрос, а потом посмотрел Панасычу прямо в глаза.

— А дальше, мы уже обсуждали. Скоро твою группу отправят в Берлин. Все указания вы получите перед отъездом. Все как и запланировано. Вот, что дальше. И дай поспать. Уморился я.

Шипко повернулся в кресле на бок, демонстративно закрыв глаза.

— Так а причина какая? — снова спросил я чекиста.

Честно говоря, хотелось узнать, как можно больше, но Панасыч прав. Некоторые вещи лучше не слышать. Однако насчёт семьи можно его и попытать.

— Причина? — он приоткрыл один глаз, хитро глядя на меня.

— Да. Вы сказали, была причина, по которой вернулись, чтоб спасти сына Марины Леонидовны.

— А-а-а… Ты про это. Время придет, узнаешь. Все. Отстань.

С этими словами Шипко снова закрыл глаза и реально захрапел.

В школу мы вернулись под вечер. Естественно, ни Подкидышу, ни Бернесу я не рассказал о случившемся. Просто показал коробку. Мол, нашел, что искал, и все.

Всю неделю мы активно учились, ходили на занятия и ждали. Судя по обозначенным срокам, нас вот-вот должны были отправить в Берлин. Панасыч вел себя, как ни в чем не бывало. Я, естественно, тоже.

А сегодня утром он вдруг велел надеть самое лучшее и привез меня в Кремль. Конечно, я сразу понял, куда мы едем. Вернее, к кому. Так будет точнее. Правда, честно говоря, сильно напрягся. Увидеть этого человека мне с одной стороны было очень интересно, а с другой стороны — боязно. Вдруг он окажется совсем не таким, как я привык его представлять. Не лучше, не хуже. Просто не таким.

Дверь кабинета открылась и в коридор выглянул молодой мужчина в военной форме:

— Товарищ Шипко, — кивнул он Панасычу. Потом посмотрел на меня. — Реутов? Заходи.

Я набрал воздуха в грудь и шагнул через порог.

От автора

Пишу здесь, так как информация предназначена для читателей конкретно этой книги. Четвертый том закончен. Серию «Позывной Курсант» я закрываю. Исключительно потому, что она логически закончилась. Но приключения Алексея Реутова продолжаются. Старт запланирован на 1 октября. Много информации сейчас перерабатываю по Берлину и Рейху.

Это будет новая серия, потому что так логичнее. История начнется, спустя некоторое время от описанных в Курсанте событий, уже в Берлине. Алексей будет уже не учеником, а настоящим разведчиком. Решил, что так правильнее. Соответственно и серия другая, и название другое. Герой тот же, но более опытный и более крутой). Естественно он будет крут). Всем спасибо за то, что были с Алексеем все это время. Жду вас 1 октября на старте новой книги.

Content

Павел Барчук, Евгений Прядеев
ПОЗЫВНОЙ «КУРСАНТ» — 4

Глава 1 Я ищу связь между несвязуемыми фактами

Глава 2 Я вспоминаю старые присказки

Глава 3 Я получаю повышение, но выглядит оно как-то сомнительно

Глава 4 Мне становится известно кое-что тайное, но лучше бы этого не было

Глава 5 В которой, я наконец, снова вижу сны, но меня это больше пугает, чем радует

Глава 6 Я становлюсь популярным, но не там, где хотелось бы

Глава 7

Глава 8 Я внезапно получаю то, что хотел

Глава 9 Я готовлюсь и жду, жду и готовлюсь…

Глава 10 Я встречаюсь с тем, с кем встречаться не хотел бы

Глава 11 Я нервничаю, но не знаю, в чем причина

Глава 12 Я, наконец, вижу, куда двигаться

Глава 13 Я делаю один шаг к желанной цели

Глава 14 Я анализирую и прихожу к некоторым выводам

Глава 15 Я понимаю, что значит — отсутствие надежды

Глава 16 Я начинаю понимать реальное положение вещей

Глава 17 Все становится на свои места, но пока не понятно, на какие

Глава 18 Эпилог

От автора