Павел Барчук, Евгений Прядеев

ПОЗЫВНОЙ «КУРСАНТ» — 2

Глава 1

Моя паранойя поднимает голову еще выше

Вот дурацкая у меня все-таки натура. В самых хреновых ситуациях в голову лезет удивительная чушь. Например, сейчас, когда приближался к человеку из далекого прошлого, который вполне может испортить близкое настоящее, в башке крутилась веселая фраза из «Ералаша». Пара-па-па-пам! Вот что хотелось мне сказал вслух и еще сделать такой же смешной жест, как рыжий пацан на заставке передачи. Боюсь, никто не оценит столь своеобразной шутки…

— Добрый день, — Леонид протянул руку и его рука слегка подрагивала.

Я бы сказал, мужик немного волнуется. Это настораживает. С хрена бы ему волноваться? У меня гораздо больше причин, чтоб нервничать. А еще я заметил приличный синяк, который на долю секунды появился из-под края рукава. Вот очень сомневаюсь, будто Леонид сам себе запястья выкручивал. Просто так удариться — специально захочешь, не выйдет.

— Алексей Реутов, — представился я бывшему официанту, а затем спокойно, уверенно пожал его ладонь. Главное — не показывать волнения.

В момент, когда наши руки соединились, мне показалось, Леонид сжал пальцы чуть крепче положенного. Это было похоже на намек. Мол, не ссы, пацан, не сдам. Ну, или я обладаю очень богатой фантазией, придумывая себе то, чего нет.

Вообще, херня, конечно, какая-то. Просто непонятная херня…

— Вот и познакомились, — выдал Клячин.

Он стоял рядом и переводил взгляд то на меня, то на Леонида. Кстати… Чекиста-то я уже знаю неплохо. В его глазах читалось небольшое разочарование. Николай Николаевич явно рассчитывал на другой вариант встречи. Тоже идиотство полное. Что он думал, мне интересно? Будет как в кино?

— Ах, Леонид! — закричу я. И побегу в лес.

— Ах, ты врун! — закричит Леонид. И тоже куда-нибудь побежит.

Ну, бред, честное слово. С моей точки зрения, план Клячина — абсолютная херня. Тем более столько лет прошло. Алёша был совсем пацаном. Однако, как ни крути, поведение Николая Николаевича вызывает очень много вопросов. Бекетов прекрасно знает, что я не Реутов. Соответственно, он никак не мог велеть Клячину тащить этого бедолагу Леонида в школу, дабы организовать нам встречу. В любом другом случае у товарища старшего майора государственной безопасности серьёзные проблемы с башкой. Значит, Клячин сам это придумал. Зачем? Подозревает, будто я не тот, кем выгляжу? Ну, ок. Скорее всего так и есть, Николай Николаевич, как говорится, ловит рыбку в мутной воде. Однако, подобное любопытство старшего лейтенанта явно идёт вразрез с интересами Бекетова. И данный момент напрягает. Не хватало мне оказаться в центре каких-то чекистских разборок.

— А Леонид, не поверишь, долгие годы жил в Германии, — радостно сообщил мне Клячин. Хотя, в данном факте точно нет ничего веселого. Было бы у Леонида все хорошо, вряд ли он бы обратно в Союз поперся. — Сбежал после Великой Октябрьской революции. Лет пятнадцать провёл в Берлине. Пирожные буржуям подавал. А в последнее время даже и не буржуям. Вот недавно попросился на Родину. Не смог без родных березок. Да, Леонид Никифорович?

— Есть такое… Не смог, — официант оторвал внимательный взгляд от меня и с усмешкой посмотрел на Клячина.

Что интересно… Пока мы не пожали друг другу руки, казалось, Леонид растерян, слегка даже напуган. А теперь, наоборот, успокоился. Стал более уверенным. Такое чувство, будто он чисто для себя принял определённое решение и на данный момент свято верит, что решение это правильное.

Я не знаю, конечно, какая именно хрень происходит в башке у Николая Николаевича, но мое предположение несомненно верное. Клячин притащил сюда официанта из-за меня, потому что подозревает, Реутов — это Витцке. Судя по всему, чекисту известно, что Леонид часто пересекался с советским дипломатом в Берлине и видел его сына. Интересная осведомленность, однако…

А у Леонида, похоже, возвращение на Родину вышло сложным. И он сейчас тоже понимает, зачем его притащили сюда. Может, Леонид не в курсе всей истории, и скорее всего не в курсе, но однозначно догадывается, Клячин ждал, что он узнает пацана, которого видел десять лет назад.

Однако, по каким-то своим соображениям Леонид пока молчит и делает вид, будто мы никогда не встречались. Скажет ли что-то, когда останется наедине с чекистом? Не знаю. Но если судить по внешнему виду мужика, его неплохо прессовали. С первого взгляда это не бросается в глаза. А вот когда присмотришься, могу зуб дать, его хорошо помяли. И явно это произошло не в процессе дружеских объятий.

— Я, знаете ли, сильно болен, — Леонид продолжал с улыбкой смотреть на Клячина. И эта улыбка, мне кажется, чекиста сильно нервировала. Бесила. — Врачи помочь уже не могут. Вот, да… Пришла такая блажь в голову, хочу умереть на родной земле. Надеюсь, кто-нибудь к моей могилке цветочек бросит.

— Возможно… — Клячин тоже расплылся улыбкой. Прямо именины сердца сплошные. Все такие довольные, хоть плачь. — Если будет эта могилка… Ну, Алексей, поедем мы. Дел много. Хотел тебя проведать. Вижу, все хорошо. Завтра, как договаривались. Приеду за тобой утром, после завтрака. Присаживайся, Леонид.

Чекист кивнул в сторону машины. Официант посмотрел на меня внимательно, потом развернулся и пошел к «Воронку». Я не знаю, почему, но мне показалось вдруг, больше мы с этим человеком никогда не встретимся.

— Николай Николаевич, так что с ним будет? — я наблюдал, как Леонид усаживается в машину, и чувствовал странную тяжесть на душе. Будто на мне, лично на мне, лежит ответственность за его жизнь. — Если Вы делами занимаетесь, значит, он вроде как под подозрением?

— Конечно! Конечно под подозрением! Жил себе, жил пятнадцать лет среди буржуев, а тут приехал, значит, про берёзки рассказывает. Проверяем его, само собой. Тем более, он и до отъезда был неблагонадёжный. Художник, чтоб его… Преподавал в институте. Мастерскую свою имел. А едва власть поменялась, сразу побежал, как и все эти дворяне-мещане. Тебя волнует его судьба?

Клячин уставился мне прямо в глаза. Я совершенно нагло таращился в ответ. Художник, значит… Вот поэтому и рассчитывал Клячин на его память. Даже при том, что прошло десять лет. У Леонида это профессиональное — видеть и запоминать черты лица. Что ж ты задумал, Николай Николаевич… Очень мне интересно… А еще интересно, в курсе ли Бекетов. Думаю, вряд ли.

— Нет. Зачем волноваться? — я небрежно махнул рукой. Мол, скажите тоже, товарищ старший лейтенант госбезопасности. — Просто с виду хороший человек, вроде. Да и больной же. Слышали? Говорит, умирать ему скоро.

— Хороший? — чекист усмехнулся, а потом вдруг с внезапной злостью выдал. — Все они, сволочи, хорошие, когда их к стенке припереть. А до этого где он был? До своей смертельной болезни? Ананасы жрал с буржуями? Пока мы тут наше новое государство строили. Из руин поднимали. Нет, Алексей. Ни черта он не хороший. Давай, до завтра. Утром приеду заберу тебя. Товарищ Бекетов просил сразу привезти к нему. Тоже переживает, все ли хорошо у нашего будущего разведчика.

Клячин хлопнул меня по плечу и быстрым шагом отправился к машине. Между прочим, слово «разведчик» в его исполнении прозвучало как-то… С насмешкой, что ли…

Я в свою очередь двинул к КПП. Еще когда мы только выходили, Клячин парням в форме показал документы, а насчет меня отдельно уточнил, мол, слушатель никуда не уезжает, буквально через десять минут вернется. Согласовано с товарищем Шармазанашвили.

Соответственно, моему появлению возле шлагбаума никто не удивился. Тем более, по сути мы и до этого с Клячиным на виду были. Нас прекрасно можно было разглядеть из будки.

Я быстро добежал до корпуса и сразу отправился в учебный класс. Все это, конечно, здорово, Леонид, Клячин и эти странные интриги чекистского двора, но Эмму Самуиловну лучше не драконить. Если история с арестом отца и гибелью матери может принести проблемы чисто в перспективе, то старуха их наверняка устроит сразу же, как только я прогуляю её урок без весомой причины.

— Разрешите? — засунул я нос в приоткрытую дверь класса.

— Проходи, Реутов, присаживайся на место…

Эмма Самуиловна великодушно указала мне королевским жестом на парту, где одиноко лежал оставленный мной «Оливер Твист». Я шустро просочился в класс и так же шустро пристроился за свой стол.

Судя по красному, потному и взъерошенному Корчагину, сейчас была его очередь отхватывать порцию унизительного сарказма со стороны старухи.

— Итак, Матвей! — Эмма Самуиловна подошла совсем близко к воспитаннику, который, мне кажется, мечтал провалиться сквозь землю. А еще больше, наверное, чтоб старуха провалилась под землю. — Почему такой вариант событий выглядит неправдоподобным и страшным? А я отвечу! Развод в описываемые Львом Николаевичем времена — это непросто. Это очень трудная и публичная процедура с предоставлением свидетельских показаний об измене. Впрочем, адвокат сам предлагает готовые наработки процесса «по взаимному соглашению». Неправда ли, Матвей?

Старуха уставилась на Корчагина в ожидании ответа.

— П-п-правда… — заикаясь проблеял детдомовец. Хотя, судя по выражению его лица, он даже не понял, в чем был вопрос.

— Почему же это не устраивает Каренина и ужасает родственников Анны? — продолжала Эмма Самуиловна, — Долли прямо говорит: Все, только не развод!.. Нет, это ужасно. Она будет ничьей женой, она погибнет! Почему погибнет, почему «ничьей женой»? Выйдет за Вронского, делов-то! А дело в том, что сторона-ответчик больше не имела права вступать в брак! Он просто не мог быть зарегистрирован! Именно об этом говорит Стива Облонский, когда после выздоровления Анны приезжает к Каренину на переговоры… Матвей!

Старуха замолчала, пристально изучая несчастное лицо Корчагина.

— Мне кажется, ты не понимаешь, о чем идет речь. Не так ли?

Детдомовец набычился и засопел. Его очевидно разрывали на части противоречивые эмоции. С одной стороны — он опасался реакции Эммы Самуиловны. С другой — боялся сказать неправду, потому что может последовать вопрос по книге, а ответить Корчагину явно нечего.

В общем, в таком ключе прошло все занятие. Эмма Самуиловна, надо отдать ей должное, оказалась неожиданно терпеливой. Она разжевывала детдомовцам каждую свою мысль, а потом даже перешла на более доступные их восприятию выражения. Постепенно все присутствующие по-настоящему увлеклись ее рассказом и даже пытались принимать участие. Не знаю, кем эта женщина была раньше, но то, что она отличный специалист и преподаватель высокого класса — несомненно. То, как Эмма Самуиловна умудрилась втянуть пацанов в нужную ей тему, с лихвой перекрывало все странности и закидоны дамочки.

Мы даже не заметили, когда время урока подошло к концу. Физиономия Шипко, появившаяся в дверях, вызвала разочарование у некоторых моих товарищей. Неожиданно, но факт.

— Что? Уже? — Бернес заметно огорчился. — А мы только Льва Николаевича разобрали…

— Группа, построились, — скомандовал Панасыч. — Лев Николаевич уже никуда не денется, в рот компот. Ему деваться некуда, Либерман. Он помер. А вот ты пока жив. И у нас с тобой очень много дел.

Детдомовцы начали с неохотой выбираться из-за столов и вереницей потянулись к выходу. Марк старался держаться в конце. Он, в отличие от Подкидыша, который постоянно провоцирует воспитателя, понял, что лишнее внимание со стороны Шипко — дело ненужное, периодически даже вредное для здоровья.

— Идем за мной на площадку. Строем! — приказал сержант госбезопасности, уже привычно ни черта не объясняя.

— Етит твою налево… — высказался за всех детдомовцев разом Подкидыш. Он шел как раз следом за мной. — Уже ведь утром все было. И бег, и площадка… Похоже, очередная хрень нас ждет. Не знаешь, что лучше… Тут всю башку умными словами продолбили, там сейчас по-настоящему долбить начнут.

— Разин, твое ценное мнение никто не спрашивал, — Шипко даже не оглянулся, отвечая Ваньке. Как топал вперед, так и продолжил топать.

— Вот зараза… На заднице что ли у него глаза и уши… Все слышит… Все видит, — совсем тихо пробурчал Подкидыш.

Он демонстративно фыркнул в конце своей фразы, но больше ничего говорить не стал. Ясное дело, тут говори, не говори, а все равно будем выполнять распоряжения Шипко.

Однако, когда наш небольшой отряд добрался до площадки, тихо подвывать начали все остальные. Сюрприз в виде сержанта госбезопасности Молодечного, который при нашем появлении довольно потер руки, не сулил ничего хорошего. Этот кривоносый товарищ стоял рядом с площадкой и скалился, как дурак. Не знаю, что его так сильно радовало. Нас, к примеру, — вообще ничего.

— Значится так, черти… — Шипко остановился, развернулся и обвел наш строй взглядом. — Помимо физической подготовки вас будут учить самообороне без оружия. Как и говорил ранее, кое-кто займётся этим основательно, всерьез, а кому-то повезет гораздо меньше, ёк-макарек. Сейчас товарищ Молодечный имеет огромное желание посмотреть, что вы из себя представляете непосредственно в деле. А то вдруг среди вас…

Панасыч замолчал, с тяжелым сопением пялясь на меня. Потом продолжил:

— Да… А то вдруг у нас еще какие-нибудь особо талантливые граждане имеются… Итак, уважаемые, кто умеет драться? Когда я говорю «драться», то имею в виду способность выстоять хотя бы пару минут в поединке. Большего от вас ждать не приходится.

Детдомовцы молчали. Дураков среди них точно нет. Не в плане учебы, конечно, а по жизни. Все прекрасно поняли, подобными вещами Панасыч интересуется неспроста. Если сопоставить два факта — вопрос Шипко и присутствие Молодечного, явно мы сейчас не стихи сержанту госбезопасности будем читать. Единственный способ на практике проверить, умеет ли человек драться — это ему дать в морду. Ни у кого не было желания примерять на себя роль мальчика для битья. Очевидно же, с Молодечным никто из нас не справится.

— Боитесь? — хохотнул Шипко. — Хорошо, давайте по другому. Дуэль, в нос ее ети, с сержантом государственной безопасности Молодечным. Разрешены любые хитрости и уловки. Кто сподобится хотя бы один раз ударить его по лицу… Ну… Тому будет поощрение. Завтра — выходной день. Особо отличившихся возьму с собой в город. А это, на минуточку, не просто город. Это — столица нашей Родины. Москва…

Детдомовцы немного оживились. Перспектива прогуляться по столице, пусть даже в компании Панасыча, выглядела весьма привлекательно. А вот я особо восторга не испытывал. Судя по словам Клячина, мне один черт завтра светит выходной. Точно нет смысла убиваться ради этого. Особенно, убиваться о кулак Молодечного.

— Я попробую, — пробасил Леонид.

— О! Хорошее дело, Старшой! — обрадовался Подкидыш. — Будешь, так сказать, первопроходцем. Этим… Папанинцем! Во!

Ленька раздраженно зыркнул в сторону товарища, взглядом намекая, что было бы уже крайне уместно заткнуться.

— Да всё… Всё… — Ванька поднял обе руки ладонями вперед. — Молчу.

В принципе, тот факт, что первым решился именно Лёнька, удивления не вызывает. Внешне этот парень смотрится намного крепче Молодечного. Мощнее. Минимум на десять килограмм тяжелее. Да и вообще… Здоровый боров. Сроду не подумаешь, что Старшой из детского дома. Его будто на деревенских харчах вырастили.

Причём Лёнька явно рассчитывал на свое преимущество в росте и весе. Он демонстративно сделал несколько махов руками, показывая готовность к драке. Ну… Я бы на его месте не был так уверен. Зря он хочет нахрапом брать. Ой, как зря…

Кривоносый выглядит мелковато рядом со Старшим, но на хрена ему быть каланчой, если мужик так-то профи совсем в другом.

Молодечный ни разу даже не пошевелился, пока Ленька перед ним изображал мельницу, размахивая своими граблями. Сержант госбезопасности стоял напротив Старшого с легкой улыбкой на губах. Смотрел на противника из-под полуприкрытых век. Со стороны вообще могло показаться, что кривоносый, как полковая лошадь, заснул стоя.

Пауза начинала затягиваться. Молодечный не демонстрировал никакой активности, а Старшой явно не знал, можно ли драться без сигнала. С другой стороны, он уже минуты три скачет, как дурак, и размахивает своими ручищами. Со стороны даже смешно смотрится. Будто Лёнька сошел с ума и пытается колотить в воздухе невидимого противника.

— Нападай! — наконец, азартно скомандовал Шипко.

Глава 2

Я снова удивляю окружающих и заодно удивляюсь сам

Лёнька набычившись двинулся вперёд. Он поднял руки перед собой, спрятал лицо за массивными кулаками и настороженно смотрел на Молодечного. Ну, хотя бы элементарные приемы защиты Старшому известны. А то я думал, он прямо как в старых русских былинах, с криком и гиканьем побежит вперед. Типа, стенка на стенку.

А вот поза сержанта не изменилась вообще. Казалось, он даже не слышал сигнала Шипко к началу схватки и не видел скачущего перед ним пацана. Как дремал стоя, так и продолжил дремать. Того и гляди, храпеть начнет.

Ленька, конечно, в итоге повел себя очень глупо. Купился на показное бездействие Молодечного. Широко размахнувшись, по большой дуге выбросил кулак, целясь точно в висок чекисту. Не знаю, на что детдомовец рассчитывал. Даже идиоту понятно, кривоносый хрен бы стоял неподвижно, дожидаясь, когда похожий на кувалду кулак Старшого прилетит ему в физиономию.

Дальше было красиво. Кривоносый прямо с закрытыми глазами пригнулся, пропуская руку над головой, а затем одним еле заметным движением буквально прилип к боку Лёньки. Подножка — и детдомовец повалился на землю. Знатно, кстати, повалился. Громко. С матом и разлетевшимися в стороны комками земли.

— Следующий! — весело, со смешком крикнул довольный Шипко. — Михалёв завтра драит общую спальню.

— Товарищ сержант государственной безопасности! Уговора такого не было! Вы обещали поощрить только за выигрыш! — возмутился Старшой, принимая вертикальное положение.

Лицо у Лёньки стало красное и очень расстроенное. Мне кажется, причина совсем не в спальне. Не в том, что Старшому придётся одному отдуваться за всех. Он реально надеялся выиграть или хотя бы не так быстро оказаться на земле.

— Во ты даёшь, Михалев, в рот те ноги! Если есть выигрыш, то и проигрыш, само собой, тоже имеется. Просто тем, кто отличится, награда одна и та же. Поездка в Москву. А тем, кто обосрется, — награды разные. Тут я проявлю смекалку, — радостно ответил Шипко. Его вообще все происходящее сильно веселило.

— Ох, ты ж черт… — Подкидыш медленно попятился, стараясь укрыться за спинами товарищей. — Я вот точно драться не умею, товарищ сержант государственной безопасности. В жизни никого не тронул. Только все по-мирному, по-интеллигентному…

— Разин! Да у тебя на роже написано, чего к чему! На себя-то глянь. Интеллигент хренов, — громко заржал Шипко. — Ты в подворотне у добропорядочных советских граждан кошельки как требовал? С поклоном и глубочайшими извинениями? Ты ж не забывай… Мне о вас все известно…

Панасыч погрозил Подкидышу пальцем. А я с интересом уставился на Ваньку. Не из-за слов Шипко. Они меня как раз вообще не удивили. По Ивану, на самом деле, через пять минут общения можно понять, он достаточно интересный товарищ в плане своего прошлого. Просто… Бернес — можно сказать, без пяти минут уголовник. Подкидыш — такая же фигня. Чувствую, скоро выяснится, что мы с Реутовым — самые приличные в группе люди.

— Скажите, а в Третьяковку поведете? — задал вдруг очень неожиданный вопрос Марк.

Причем, неожиданный для всех. Даже Молодечный удивленно посмотрел на Бернеса. Мол, где он и где Третьяковка.

— Ну… — Шипко пожал плечами, — можно и в Третьяковку…

— Тогда я — следующий, — Марк уверенно шагнул вперед.

— Так, Либерман… Ты мне тут не порть момент, — Панасыч даже руками замахал, отгоняя Бернеса, как назойливую муху. — Твоя кандидатура уже утверждена. Ты и Реутов будете заниматься отдельно.

— Это очень хорошо. Я бесконечно рад, — Марк кивнул, а потом сделал еще один шаг вперед. — Но в Москву шибко хочется. В Третьяковскую галерею. Прошу разрешить принять участие.

— Ну, ты… — Шипко покачал головой, а потом плюнул. Не образно плюнул. Вполне даже реально. Мне кажется, иногда Панасыч мечтает от нас избавиться. И тоже не образно. — Ладно. Разрешаю.

— Здорово! — Обрадовался Марк и чуть ли не одним прыжком оказался напротив Молодечного.

Через секунду все присутствующие, включая Панасыча и Кривоносого, изумлённо уставились на Бернеса. Он вдруг принялся скакать вокруг противника в каком-то весьма странном рваном стиле. Я никогда не видел ничего подобного. Да и не только я, похоже. Остальные тоже прихерели знатно. Думаю, таких козлиных коленец вообще не существует ни в одной борьбе мира.

— Че это с нашим скрипачом? — тихо поинтересовался Подкидыш, выглядывая из-за Корчагина. — Он прямо как психованный, честное слово. Его будто параличом вот-вот разобьёт…

Ну, да… Смотрелось, конечно, поведение Марка своеобразно. Однако, при всей неловкости и внешней нелепости движений, Бернес успевал реагировать на каждый выпад противника. А Молодечный, что интересно, в отличие от предыдущей схватки, если это можно так назвать, больше не стоял истуканом. Он словно увидел в худом долговязом пацане что-то гораздо более опасное, чем кулаки Старшого, и явно вознамерился атаковать первым. Но каждый раз сержант не успевал буквально на считанные доли секунды, на крохотные миллиметры. Вот, казалось, он должен ударить соперника, а Бернес уже рвано перетекал в следующую точку пространства. Чертова «Матрица» какая-то.

Порхай, как бабочка, жаль, как пчела… Бабочка… Вот кого мне напоминал Бернес. Сумасшедшая, сильно ускорившаяся бабочка. Причем эта удивительная подвижность Марка не только спасала его от ударов и захватов чекиста, но и очень заметно начала раздражать сержанта. Кривоносый явно не ожидал такого конфуза. Он, конечно, с самого начала выбрал Бернеса в свою группу, но все же именно сейчас не планировал проигрывать вообще никому.

В какой-то момент терпение сержанта лопнуло. Оно и понятно. Скоро вечер. Гоняться за Марком можно бесконечно. Пацан один черт ухитряется ускользать. Да сам Кривоносый в такой ситуации выглядит, прямо скажем, не очень. Ему тут Шипко такую мощную рекламу сделал, а он с каким-то одесским вором-скрипачом справится не может.

Молодечный рванул вперед, желая обхватить Бернеса за талию. По крайней мере я именно так оценил его движение. Бернес будто ждал этого и среагировал моментально. Он вдруг очень внезапно и резко бросился в ноги Молодечного. Тот, естественно, подобной подставы не ожидал. Споткнулся, кубарем полетев на землю.

Бернес моментально вскочил, а затем одним прыжком оказался рядом с Кривоносым. Бить, конечно, не стал. С башкой у Марка все нормально. Он прекрасно понимает, сегодня Кривоносый лежит на земле, а завтра таких люлей навешает под каким-нибудь благовидным предлогом, что охренеешь. Может, он, к примеру, сильно злопамятный. Поэтому Бернес просто обозначил удар в лицо.

— Я выиграл! — с радостной улыбкой заявил Марк и оглянулся на воспитателя.

— Чтоб меня… — Шипко изумленно покачал головой. — Слышишь, товарищ сержант государственной безопасности Молодечный… А ведь он и правда выиграл…

Кривоносый поднялся с земли. Отряхнул колени, затем подошел к Марку. Все замерли. Буквально секунду он смотрел Бернесу в глаза, а потом хлопнул его по плечу и коротко бросил.

— Молодец. Подловил.

Ну, что сказать… Вот тут, собственно говоря, снова взыграла моя натура. Что за твою мать! Какой-то, блин, Бернес смог, а я? Типа, хуже? Я тоже хочу получить похвалу от этого молчаливого человека со сломанным носом. Да и потом, детдомовцы смотрели в сторону довольного Марка с выражением какого-то, наверное, даже почтения. Пацан, который с первого дня казался немного лоховатым, удивляет нас все больше и больше. Таким темпами место Старшого займу не я, а Бернес. Хрен там!

— Тоже готов принять участие, — сообщил я громко, потом обошел Шипко и встал напротив Молодечного, который уже вернулся в исходное положение.

— Да едрит твою козу! — Панасыч начал психовать. — Реутов, тебя вообще завтра по договоренности забирают. Или что? После Третьяковки по твоим интересам отправимся? Куда? В цирк? В кинотеатр? В зоосад? Другим-то дайте попытать счастья!

— А мы не против! — тут же выкрикнул Подкидыш. — Зачем мешать людям, которые желают себя показать. Мы исключительно «за».

— Точно, точно! — поддакнул Корчагин. — Товарищ сержант государственной безопасности, пусть вон Реутов теперь участвует. Мне, например, даже интересно очень. Парень он у нас своеобразный, с выдумкой у него все нормально…

— До признания поражения. Не до удара по лицу, — громко сказал вдруг я.

И сам прихерел. Какого, твою мать, поражения? Что я несу?! Но остановиться уже не мог. В конце концов, я знаю, как нужно реагировать. Как нужно действовать. Да, Кривоносый спец в самбо. И что? А я, блин, херову тучу лет тусовался просто везде. Делать было особо нечего. Куда только не ходил. Чем только не занимался. Бокс — это уже более взрослое увлечение. Неужели не соображу, как разобраться с Молодечным. Тем более, они тут, можно сказать, только у истоков борьбы. Тело хреновое, да. Но мозги-то мои!

— Реутов… У тебя совсем ума нет? — ласково поинтересовался Шипко.

— До признания поражения, — повторил я, как попугай. — Взамен, если выиграю, вы возьмете всех в Москву.

— Да! Алёша! — Корчагин подпрыгнул на месте, ударив кулаком в воздух.

— Говорю же… Боюсь Реутова, — высказался Подкидыш кому-то из пацанов. — У него с башкой точно не все ладно…

Детдомовцы еще что-то говорили, но я уже не слушал. Сосредоточил всё своё внимание на Молодечном. Он быстрый, очень быстрый… И явно не вчера начал упражняться в единоборствах. Я, к своему стыду, историю отечественных боевых искусств знаю плохо. Что-то вроде слышал про самбо. Но это не точно.

Если не ошибаюсь, данный вид борьбы создали не один, а три человека, гениально совместив всё лучшее, что знали сами из японских практик дзюдо или айкидо. А может джиу-джитсу… Короче, как в песне. Слепили из того, что было. Однако, нового ничего не изобрели. Соответственно, удивить меня Молодечному нечем…

— Реутов, чего застыл? Сам от своей дури охренел? Нападай! Проиграешь, да и всего делов, — крикнул Шипко.

Я обозначил движение вправо, а сам шагнул влево. Молодечный не повелся. Он реагировал на мои обманные маневры легкими поворотами корпуса. А еще я чувствовал кожей его сканирующий взгляд. Все-таки не дурак Кривоносый. Точно не дурак. И меня дураком не считает, кстати. Понял, раз пацан вызвался драться, да еще при условии признания поражения, значит, у пацана есть план. И сержант госбезопасности пытался сейчас этот план просчитать.

Ложный выпад Молодечного — я едва успел отскочить от мгновенно выброшенной руки. Чекисту не хватило буквально нескольких сантиметров, чтобы его ладонь сцапала ткань моей одежды.

Я дёрнулся в сторону ещё раз, пытаясь обдурить сержанта, но он поймал меня на противоходе. Если говорить чисто технически, Молодечный попытался пройти в ноги. Он кинулся вперед и его движение по стремительности могло сравниться с броском кобры. Я, обхватив сержанта руками, при этом едва успев упасть телом чекисту на спину, дабы не позволить ему повалить меня простейшим приемом.

Молодечный тут же сменил тактику и начал выкручивать на излом мою ступню. Я отчаянно пытался понять, что делать. Мои руки бесполезно скользили по телу противника, внутри появились признаки приближающейся паники. А потом… Потом произошло что-то весьма странное.

— Запомни, тебя будут искать… И возможно, попытаются убить, если ты скажешь что-то лишнее. Твоя цель — выжить. Понял? Без всяких оправданий. Ты должен выжить. Назло всем. Ради отца и матери.

Перед моими глазами, в которых, кстати, слегка как-то внезапно потемнело, вдруг мелькнуло лицо Бекетова. Только он выглядел моложе. Охренеть можно…

Вот точно не вовремя прилетело это короткое воспоминание из дедова прошлого. Точно не вовремя… Мог бы сказать я… Но не скажу. Потому что одновременно с рожей старшего майора государственной безопасности, в моей башке вдруг взорвалась фейерверком злость. Реально. Даже не злость, а какое-то бешенство. И такая яркая, очень яркая мысль. Хрен вам всем! Хрен вам! Выживу! А потом найду тех, кто виноват и убью их.

В общем, как говорят по классике… Это не мое, мне подкинули. Я однозначно понимал, что испытываю сейчас совершенно чужие эмоции. Но при этом, внезапно нахлынувшая злость сделала меня… Как бы сказать помягче… Не вполне адекватным.

Я даже не особо соображал, что делаю. Как умудрился поймать в захват шею чекиста, не понял сам. Скорей всего, мой противник расслабился, считая, что большая половина дела сделана и вряд ли кто-то из вчерашних детдомовцев может знать технику «гильотины». А я знал. Именно я. Нужно перевести руки на шею и начать душить. Если потяну вверх, предплечье упрётся в сонную артерию… В общем, сработал на автомате. Так можно сказать.

Да еще бешенство деда, которое вдруг во мне всколыхнулось… Честно говоря, подозреваю, действия мои были основаны на каком-то животном инстинкте. А в основе этого инстинкта — ненависть. Причём, ненависть именно к чекистам. И она точно не моя. Не могу сказать, будто сотрудники НКВД видятся мне друзьями, однако столь горячо их ненавидеть… Пока вроде бы не за что.

Я тут вообще без году неделю. В принципе, тот же Клячин, не смотря на все, что было, где-то слегка мне симпатичен. Резкий, да. Отмороженный. Мутит что-то. Но я однозначно не испытываю к нему ненависти. А тут… Прямо приступ безумия какой-то.

Однако размышлять об истоках своего странного состояния точно надо было не в эту минуту. Я напрягся всем телом, смутно, сквозь красную пелену в сознании понимая, задушить опытного бойца вряд ли смогу, но это был единственный шанс. И я им воспользовался. Жилы на шее Молодечного окаменели. Он пытался сунуть пальцы под мой захват, но я отчаянно сопротивлялся и тянул изо всех сил. В какой-то момент, чекист все-таки выпрямился, пытаясь скинуть меня, как прицепившегося клеща, а затем извернулся и упал вместе со мной на землю.

От удара из лёгких выбило воздух. Но я рук один хрен не разжимал. И злость… Та самая, дедова. Она прямо начала шептать мне в ухо. Убей… Отвечаю! Я словно слышал голос. Убей…

— Реутов, брось! — доносилось до меня откуда-то издалека, будто через плотный слой ваты. Судя по всему, надрывался Шипко. — Брось, скотины кусок! Реутов!

— Да он же психический! По затылку бейте! Я сразу понял, он вражина! Контра! — этот голос принадлежал Зайцеву. Гнида…

Неожиданно в челюсть прилетела боль. Резко и очень даже конкретно прилетела. Аж в глазах потемнело. Но… Надо отдать должное Шипко, а я уверен, это его работа, мозг у меня моментально встал на место. Правда, на несколько секунд… или минут… меня вырубило.

Когда пришел в себя, первой мыслью был вопрос: «Когда нас с Реутовым расстреляют?» Надо думать, другой судьбы для бешеного детдомовца не предусмотрено. А иначе как приступом бешенства, мое поведение не объяснишь. Ну и, если что, я пытался задушить действующего сотрудника НКВД. Млять… Молодец, Алеша! Просто молодец. Выпендрился так выпендрился! Меня надолго запомнят. Жаль, что посмертно…

Я открыл глаза. Судя по всему, лежу на площадке. Ничего не изменилось. Значит, реально вырубило ненадолго.

— Митрофан Леонидыч, ты не серчай! — в голосе Шипко еле заметно проскальзывали нотки вины. — Кто ж знал, что этот доходяга тебя заломать сможет… Кому расскажи — не поверят. Голодранец из детского дома самого товарища Молодечного чуть было не придушил! Смешно…

— Так не задушил же… Тут не смеяться, тут задуматься нужно. Мне, — возразил Кривоносый. — И смотри, Николай Панасыч… Я поражение признаю. Так что вези завтра парней в Москву. Реутов твой выгрыз для них эту возможность. Слово надо держать…

Я слушал разговор двух чекистов, лежа на земле. И в этот момент очень хорошо понимал две вещи. Первая — Заяца точно надо убирать из школы. Завистливая гнида так и будет гадить. Вторая — есть проблема посерьезнее. Реутов ненавидел НКВД всей душой. Так сильно ненавидел, что мне, похоже, это передалось по наследству…

Глава 3

Я принимаю некоторые решения, но еще не знаю, вот что это выльется

— Везет кому-то… Интересно, за какие это заслуги Реутова чекист на машине лично приедет забирать?

Зайцев сделал задумчивое лицо, выдерживая трагичную паузу. Типа, подумайте, граждане беспризорники, а того ли вы человека выбрали вожаком и лидером. Потом встряхнулся, будто опомнившись, мол, ляпнул лишнего. И продолжил совсем другим тоном:

— Нет… Я не то, чтоб намекаю… Так… Исключительно интересуюсь… Странно просто… Вчера одного чекиста чуть не придушил, а сегодня второй на личном автомобиле прокатить Алёшу вздумал… Чегой-то не замечал прежде таких привычек у товарищей из народного комиссариата внутренних дел…

Я не стал сразу отвечать на хитрожопые фразочки Василия. Артист херов. Разыгрывает тут великого махинатора. Козни строит. Интриги мутит. Серый кардинал нашелся… В какой-то момент даже возникло желание, подойти к придурку и выдать что-то типа:

— Где ты учился людям гадить, я преподавал.

Но… И тема, если честно, не моя. Не сторонник я исподтишка вредить. На самом деле проще в морду дать. Так быстрее доходит. И до Василия именно в данную секунду мне не было дела. Но… Положение, как говорится, обязывает. Игнорировать гниду дальше я просто уже не могу. Пацаны волей-неволей начали прислушиваться к тому бреду, который он нес, и коситься в мою сторону. Как не крути, люди сильно подвержены влиянию. Если без конца талдычить одно и то же, рано или поздно все равно поведутся. Но… Поставить Васю на место нужно грамотно. Без суеты. И ни в коем случае он оправдываться.

Я сначала встряхнул брюки, внимательно посмотрел их на свету, поворачивая во все стороны. Надо было убедиться, что они выглядят достаточно прилично. Затем аккуратно положил вещь на кровать. Брюки меня сейчас волновали гораздо больше.

Правда, Василий начал немного зарываться. Вот давно заметил интересную вещь. Некоторые идиоты принимают спокойствие за слабость. Я сразу Васе в морду не дал, после первого же намёка на мое сотрудничество с чекистами, так он теперь разошелся не на шутку. Прям удержу не знает со своими «предположениями». В общем… Сильно не хочется Васю трогать руками, противный он слишком, но, похоже, придётся…

Я провел ладонью по штанам, расправляя складочку.

— Нет, можно не гладить… Нормально и так, — фразу произнёс задумчиво, будто сам с собой говорю. Хочет Заяц театра, будет ему театр. Возможно, даже цирк с клоунами.

Только после этого повернулся к Василию, который уже час бубнил одно по одному, мол, как же это подозрительно, как же это удивительно…

— Вася, — задушевно начал я. По-доброму начал, по-товарищески. — Давно собираюсь тебе сказать…

Заяц уставился на меня своими блеклыми глазищами. Кстати, да… У него даже глаза какие-то… Неприятные. Смотрит, будто дерьмом мажет.

— Видишь ли, Вася…

С этими словами я шагнул к Зайцеву, чего он точно не ожидал. Схватил его за ворот рубахи. Потом резко вывернул свое же запястье. Воротник моментально превратился в удавку. Не давая детдомовцу опомниться, я со всей силы тряхнул его.

— Ты чё… — прохрипел Зайцев, пытаясь разжать мои пальцы. — Ты чё…

Нет, дорогой мудила. Теперь — моя очередь тебя воспитывать. Я сжал большой палец на руке Васи, взяв на излом. Зайцев заскулил от боли. Ему пришлось даже приподняться на цыпочки.

— Вася, я вот тут что подумал… — негромко продолжил я. Смотрел вообще в сторону. С таким видом, будто просто говорю о погоде. Но при этом, вполне успел заметить страх, появившийся в глазах Зайца. — Ты мне надоел. Если ещё раз вякнешь что-то непотребное в мою сторону, я тебе лицо сломаю. А потом буду приходить в больничку и ломать заново, чтобы срасталось подольше.

Самое интересное, никто из парней, находившихся в спальне, даже не дернулся, чтоб помочь Василию. Похоже, он всех достал своим поведением. Ну, или детдомовцы нутром чуют, от Васи будет слишком до хрена проблем. А нутро у этих пацанов работает почище любого детектора лжи. Они могут быть хоть сто, хоть тысячу раз туповаты в учебе, но все, что касается жизненных моментов, развито у них на уровне интуиции.

А вообще… Спасибо надо сказать Панасычу за его беспардонную манеру говорить все вслух, не думая о последствиях. Он, как обычно, явился спозаранку, утром, и прямо с порога, на всю спальню объявил:

— Так… Черти… Выезд в город состоится через час после завтрака. Чтоб все были готовы и выглядели прилично. Ясно? Сразу предупреждаю, если у кого-то были глупые мысли, выкиньте их их своих тупых голов. Иначе сделаю это за вас. Только я мелочиться не буду. Мне проще сразу башку оторвать, вместе с глупыми мыслями… В рот компот!

Шипко обвёл сонных воспитанников суровым взглядом. Пацаны сидели на кроватях, бестолково хлопая глазами. Учитывая обещанный отдых, никто из нас не ждал Панасыча снова по утру. Честно говоря, очень даже рассчитывали выспаться. Хотя бы часов до восьми. Зря рассчитывали…

— А теперь быстро выпрыгнули из тёплых постелек и отправились на пробежку! — рявкнул воспитатель. — Чего зеньки вылупили?! Я чай не девица, чтоб меня рассматривать.

— Товарищ сержант государственной безопасности! Так нечестно! Сегодня же восемнадцатое число. Вы сами сказали, выходной! — Подкидыш выглядел, как обиженный ребенок, которому пообещали чудесный пикник на природе. А по факту вместо этого вручили лопату в руки, ткнули в сторону огорода и велели копать. То есть, вроде бы природа имеется, а вот пикником и не пахнет.

— Разин! Ты бы помолчал. Иначе на одной пробежке дело не закончится. Я вас, чертей, до обеда гонять буду. Потому что все проблемы отчего? А? Разин!

— Да откуда я знаю, товарищ сержант государственной безопасности! — Подкидыш протер глаза кулаками. — Я вот раньше думал, моя жизнь полна забот. Но это зря. Оказывается, прежде — вообще отлично жил… До встречи с Вами…

— Все проблемы, Разин… — Шипко поднял указательный палец вверх, а потом менторским тоном продолжил. — От нечего делать. Вот от чего. Как только у человека появляется до хрена свободного времени, которое он не тратит с пользой, так в голову какая только херня не лезет. Вот, к примеру, Реутов вчера. Взял и чуть не угробил нам товарища Молодечного. Почему? Сил и дури до хрена! Выходит, моя задача, как вашего наставника — сделать так, чтоб больше ни одного, ни второго у Реутова, да и у всех вас, не было в большом количестве… Подъем, группа! Построится и на улицу! Жду.

— Ну, понятно… Понеслась душа в рай… — пробурчал Корчагин, откидывая одеяло в сторону. — Это он нас специально сейчас загонять хочет. Чтоб мы в себя до вечера приходили.

Шипко молча показал всем кулак, а затем, хлопнув дверью, исчез в коридоре. Однако сразу же вернулся и ткнул пальцем в мою сторону.

— Так… Запамятовал, ёк-макарёк… За тобой, Реутов, приедут. Товарищ Клячин. Сам, сказал, заберёт. Но будь готов вместе со всеми. Он все же не водитель твой личный, а старший лейтенант государственной безопасности. Может или задержаться, или наоборот — раньше явиться. Чего лежим, я не понял?! Разин! Либерман! Корчагин! Иванов! Через пять минут не увижу вас на улице…

Шипко снова заткнулся многозначительно, а потом с тяжёлым сопением потряс в воздухе кулаком. Видимо, кара была настолько страшной, что он даже вслух не решился произнести, какие именно плюхи ждут нас в случае опоздания.

Панасыч смылся из спальни и пацаны шустро начали выбираться из постелей. Никому не хотелось очередного воспитательно-педагогического урока от сержанта госбезопасности. Он явно не приверженец Макаренко. Представления о педагогике у Шипко свои, особенные.

— Ну, млять, Реутов… Ну, спасибо… — от души высказался Подкидыш, натягивая на ходу штаны. — И главное, по итогу — херня вышла. Хоть бы до конца этого Молодечного придушил. Честное слово. Тогда понятно, за что страдали бы…

Я, хмыкнув, пожал плечами, мол, тебе надо, ты и души. Хоть Молодечного, хоть Шипко, хоть самого Шармазанашвили.

При этом продолжал одеваться. Пять минут не резиновые. На слова Ваньки, если честно, не обращал особо внимания. Это он просто дуркует. Подкидыш вообще постоянно всем недоволен. У него натура такая. Сам по себе он пацан неплохой. Гнили в нем нет.

Да и к ситуации с Кривоносым Ванька, как все остальные, отнесся с некоторой долей восхищения. Тут дело даже не во мне. Кто-то из них, из обычных пацанов, бывших беспризорников, смог заломать чекиста. Вот что для детдомовцев было самым важным.

Когда мы вечером вернулись в барак после того, что произошло на площадке, они наперебой кинулись расспрашивать меня. А где я так научился? А кто мне такое показал?

И конечно, искренне благодарили за возможность попасть в Москву. Ну, как благодарили… Матом, со смешками и подковырками, дружескими ударами по спине. В общем, кто на что сподобился. Ждать от этих парней «спасибо» или чего-то большего — глупо.

Благодарили все. Кроме Зайцева. Эта гнида сидела с поджатыми губами, кривила рожу, а потом вообще выдала:

— Я, конечно, дико извиняюсь, граждане босяки, но никого не смущает, что он ненормальный?! — поинтересовался Василий раздражённым тоном.

Он даже встал с кровати, на которую плюхнулся с недовольной физиономией, и замер посреди спальни, уставившись на детдомовцев.

— Вы вообще видали, что там было? Он же натурально чуть не убил этого Молодечного. Если бы не Шипко… Мы сейчас в другом месте сидели бы. А то не знаете, как это работает? Впаяли бы всем разом. И хрен докажешь, что мы не при чем. Реутов, между прочим, всех нас чуть под расстрел не подвел.

— Вася… — Подкидыш проскакал в сторону шкафа, мимо Зайцева на одной ноге. Вторую он упорно пытался вытащить из кеда. — Заткнулся бы ты, ей-богу… Сука… Натёр, что ли… Вроде разносились уже малёх.

Гнида только открыл рот, собираясь что-то возразить, но Ванька, наконец, освободился от обуви, встал напротив Зайца, а потом ткнул ему своим кедом прямо в рожу.

— Слушай сюда. Алёша нас нормально выручил. С Молодечным за всех дрался. Понял? И за тебя, говна ты кусок, тоже. Чтоб мы завтра смогли в город выехать. Отдохнуть, как люди. То, что он ему шею чуть не сломал… И че? Не сломал же. Да и потом… Я бы их всех давил. Как клопов!

Последнюю фразу Подкидыш высказал с какой-то особо сильной злостью. Я по этому поводу для себя сделал отметку. Надо поинтересоваться, что там у Ивана в прошлом, кроме кошельков советских граждан. Вообще, по-хорошему, не мешало бы обо всех узнать. Кто откуда есть и как оказался в детском доме или на улице. Эта информация мне пригодится.

В бараке нам жить недолго. Нас в любом случае поселят скоро в главный корпус. А там… Там, как в фильме. Комсомольцы, спортсмены, активисты и просто редкостные мудаки. Не все, надеюсь. Однако, вполне хватит этого Цыганкова, с которым я в столовой сцепился. Мне нужен крепкий, надёжный тыл в виде своей команды. И кстати, Василия я в этой команде точно не вижу.

— А я че? Я ничё. Просто так сказал… — Зайцев сразу же сдал назад. Даже тон у него изменился. Стал приторно-виноватый. — Вдруг у него эти… Приступы… У нас в деревне тетка была. Так вот она летом и зимой — ничего вроде. А как весна или осень — вилы возьмёт да на всех подряд кидается. Наши-то ее вроде пожалели, а она потом секретаря горкома заколола. Который случайно в деревне оказался. А так-то я че? Я к Реутову вопросов не имею…

Однако, едва пошла ночь и наступило утро в виде Шипко, который во всеуслышание зарядил про Клячина, вопросы внезапно появились. Василий ещё на пробежке начал гундеть. Повод нашёл. Уважительный. Что меня лично старший лейтенант госбезопасности в город заберет, отдельно ото всех. Когда вернулись с пробежки в барак, обмылись, сходили на завтрак и начали собираться, Вася завелся еще сильнее.

Скорее всего, гниду спровоцировало мое молчание. Я вообще все утро не обращал внимания на его тупые, дебильные намеки. А намёки эти, само собой, опять вернулись к тому, что я могу быть крысой, которая стучит чекистам. Я ж идиот. И чекисты идиоты. Взяли, так бездарно спалили своего стукача. Да еще возят его, то есть меня, как важного человека, на личном автомобиле со старшим лейтенантом госбезопасности в роли шофера.

Причиной моего игнора в сторону Зайцева являлись не особо радужные мысли, которыми я загрузился сразу, едва проснулся. Просто в голове был какой-то долбаный дом советов. Причём, советов самому себе. Поговорить-то больше не с кем. Обсудить. Услышать мнение со стороны. Вчерашняя ситуация меня изрядно напрягла на самом деле.

До нашей драки с Молодечным никаких ярко выраженных негативных эмоций ни к кому из чекистов я не испытывал. Нет, раздражение имелось. Клячин за время нашей поездки бесил неимоверно в некоторых вещах. Бекетову не верю. Его эта история о вечной дружбе вызывает много вопросов. Шипко… Ну, тут все ясно. Неплохой он мужик. Реально неплохой. Хотя минусы тоже имеются. Однако ненависти ни к кому из них я до вчерашнего вечера не испытывал. А тут — прямо крышу снесло.

Казалось бы, какая мне разница? Эмоции не мои. Это — Алешина злость. А выходит, что разница очень даже большая. Потому как злость — Алешина, но грохну какого-нибудь чекиста в итоге я. В момент очередного заскока. Оно мне надо? Нет. Не надо.

Вот эти мысли в башке и крутились. А еще упорно лезло в голову воспоминание, спровоцировавшее всю ситуацию — лицо Бекетова. Более молодое лицо. Как раз, наверное, лет десять можно с его нынешней физиономии скинуть. Получается, не сбрехал товарищ старший майор госбезопасности. Виделись мы с ним раньше. Черт… Не мы. Я совсем уже себя в Реутова перевел. Думаю о его прошлом, как о своём… В общем, виделись они с дедом. Наверное, как раз в том хуторе, после счастливого «спасения», когда ради одного Алёши другого грохнули. И Бекетов очень активно убеждал деда, будто надо продолжать хранить тайну. Надо назваться другим именем. Все ради родителей…

В итоге, промаявшись все утро с дурацкими мыслями, я решил, надо как-то поговорить с этим «другом семьи», который ради меня готов горы свернуть. Не сильно правда свернуть. И не совсем в хорошую сторону. Но это — детали. Нужно разузнать и про мать, и про отца, и про то, что было в коммуне. Подробно выяснить все мелочи. Да и вообще. Мне нужна информация для четкого понимания ситуации. Ясен хер, на фоне подобных мыслей точно было не до Василия. Да ещё сборы эти…

Детдомовцы притащили утюг, чтоб мы привели в порядок шмотки, в которых поедем. Москва же, ё-моё. Пацаны чуть ли не подпрыгивали от восторга, предвкушая поездку. Поэтому отнеслись максимально серьезно. Вытряхнули все вещи из шкафов, соображая, как лучше вырядиться.

В общем, утюг… Итить-колотить… Как говорит Шипко. Это была здоровенная чугунная фигня, крайне отдаленно напоминающая своего электрического внука. Утюг детдомовцы грели на «буржуйке», стоявшей в самом углу спальни. Как этой чугунной хренью можно что-то погладить, не представляю вообще. Убить — на здоровье. Погладить — нет.

Поэтому я сто пятьдесят раз похвалил себя за сообразительность. Что с первого дня старался держать вещи аккуратно, развешанными и разложенными. За счет столь удачной предусмотрительности я смог избежать экспериментов с глажкой.

А вот стычка с Васей все-таки неизбежно произошла.

— Ты меня услышал, Заяц?! — я снова тряхнул придурка за воротник, затягивая его удавкой на шее.

— Услышал… — прохрипел Василий.

Я разжал руку и отпустил Зайцева. Он моментально отскочил в сторону. Вроде бы, казалось, ситуация могла на этом закончится. Будь у Василия мозг. Но нет. Ни хрена подобного.

Когда явился Шипко и громко оповестил, что Реутову пора на выход, за ним приехали, я успел заметить взгляд Зайца. В нем была ненависть. Горячая, настоящая.

Глава 4

Я даже рад видеть Клячина

Надо ли говорить, что к выходу с территории школы я топал не в лучшем расположении духа. Впрочем… Не будем скромничать. Злой на самом деле был, как черт. Ситуация с Зайцевым изрядно напрягала. Учитывая, что напрягаться я начал еще с прошлого вечера, ясен пень, позитива Василий своим млядским поведением совсем не добавил. Имелось весьма конкретное желание выплеснуть раздражение хоть куда-нибудь.

Причина моей злости очень даже понятная. Количество проблем как-то неуклонно растёт. Должно вроде быть наоборот. Я, например, худо-бедно к новой жизни адаптировался. Товарищей себе завёл, кстати. Вникаю потихоньку во все. А вот ни черта легче не становится.

Вернее, я даже проблемами происходящее назвать не могу. Просто огромный ком какой-то непонятной фигни. И он катится с горы, этот ком, наматывая на себя все больше и больше грязи, дерьма, сраного мусора. Жопой чую, велик шанс, что меня снесет к чертовой матери.

Если начну сейчас загибать пальцы на руке, подсчитывая вопросы, требующие решения, сомневаюсь, что хватит обеих рук. В первые дни ребром стоял только один — какого черта я оказался в прошлом? Сейчас «какого черта» можно говорить по поводу любой темы относительно нашей с Реутовом жизни.

Ну, блин, дед… И самое хреновое, я ведь знать о нем ничего не знаю. Вообще ничего. Было бы в разы проще, если бы имелось хоть какое-то представление, чем занимался, как юность провел, где взрослая жизнь дала трещину. Короче, стандартный набор информации о близком родственнике. А у меня — ноль. Я о его существовании узнал не так давно. Куда там про что-то другое говорить.

Теперь вот Зайцев добавился. Нет, с самого начала было вполне понятно, мы не поладим. Но этого дебила ведь несёт все сильнее. Все дальше. Вот даже сейчас, после стычки, которая между нами произошла, разве Василий угомонился? Да ни черта подобного. Его наоборот растаращило еще сильнее. Заяц — из категории гнид, которые непробиваемые. Он втемяшил себе в голову, будто я — причина его проблем. Хотя, если посмотреть здраво, проблем у него нет никаких. Вообще. Но придурок искренне считает, что я своим присутствием порчу ему жизнь. Не понятно в чем, правда. Типа, не будь меня он бы стал этаким любимцем товарищей и душой компании? Бред! Ни хрена не стал бы. Однако Васю эта мысль, мол, без меня все было бы хорошо, сильно вдохновляет. Это очень удобно. Самому можно не делать ни хрена. Только постоянно думать. Во-о-от. Долбаный Реутов. Если бы не он…

Короче. Вася не успокоится. Проще реально ему голову оторвать совсем, чем навести в ней порядок. И бить придурка тоже бесполезно. Чем сильнее я буду его прессовать, тем более жгучим начнет становиться его желание вырыть мне яму. Желательно даже не просто вырыть. Еще собственноручно столкнуть меня туда, присыпать земелькой и попрыгать сверху. Так что, как ни крути, моя первая мысль верна. Васю надо из школы убирать. Иначе я так и буду ходить, ожидая удара в спину. Зачем мне такой головняк?

Ну и еще, конечно, волновала предстоящая встреча с Клячиным. А вдруг Леонид оказался не таким уж крепким парнем? Вдруг что-то сказал чекисту? И вроде с одной стороны — я вообще ни при чем. Реутов точнее. Его никто не спрашивал, хочет ли он себе чужую жизнь. Это Бекетов так решил. А с другой стороны — расплачиваться один хрен мне придется.

В общем, настроение было гаже некуда. Мыслей — целая куча. Что с ними делать непонятно. Ну, и конечно, по закону подлости, вселенная решила подкинуть дерьмеца на вентилятор. Прямо перед КПП стояла кучка «коллег». Трое парней, среди которых маячила самодовольная рожа товарища Цыганкова.

— Да твою ж мать… — высказался я вслух, но при этом продолжал топать вперед.

Очевидно, тихо проскочить не получится. У Цыганкова аж рожа расцвела майской розой, стоило ему увидеть, как я струячу на выход. Еще, к тому же, один.

Черт… И трогать его сейчас точно не с руки. У меня по сути — три залёта уже имеется. Вряд ли с четвертым все гладко пройдёт…

— Ого… А кто это у нас тут? — загундел Цыганков, едва я поравнялся с их компанией. — Ребят, держите карманы крепче. Говорят, в нашу особую группу особо талантливых набрали…

— Придурок… — сказал я достаточно громко для того, чтоб меня было слышно, но в то же время, не глядя на его самодовольную рожу. Типа, сам с собой беседу веду. — Держите карманы крепче… Хоть бы говорить нормально научился. Не русский, что ли…

— Эй, ты! Шваль уличная! Чего лопочешь там? А? — моментально взвился Цыганков.

Не знаю, чем бы закончилась эта случайная встреча. Скорее всего, вряд ли чем-то хорошим. Потому как Цыганков, после моей реплики, отделился от своих друзей и сдвинулся в сторону, перегораживая дорогу. Я так понимаю, хотел спровоцировать меня на более конкретные действия. Однако, не успел. Возле будки вдруг нарисовался Клячин. Крайне неожиданно, между прочим. Я даже не понял, откуда он вынырнул.

— Реутов! Алексей! Ну, что такое?! Ждать-то долго? У меня время не казённое. И ноги тоже. Хожу тут, брожу… Автомобиль подан, товарищ слушатель. Уж не обессудьте, но не мешало бы Вам поршнями двигать пошустрее.

Чекист широким шагом направился ко мне. Подошел, подал руку для приветствия. Я, само собой, ответил тем же.

— Эх, Алексей! Прямо изменился за эти несколько дней. Оставил тебя пацаном, а сейчас — почти мужик! — Клячин вдруг дернул меня за руку к себе, а потом вообще крепко обнял. Будто мы с ним самые настоящие друзья.

Цыганков, впрочем как и остальные члены его компании, завис, наблюдая эту встречу на Эльбе. Тем более, Николай Николаевич был одет в форму. Даже если зятёк какой-то там шишки какого-то там городишка не видел прежде Клячина, уж по знакам отличия он точно догадался, не последний человек мне вот так запросто руку жмет. Да еще открыто рассуждает о том, что он вообще тут только ради моей персоны.

Цыганков как-то сразу сдулся и отступил. Более того, вместе со своими товарищами поприветствовал старшего лейтенанта госбезопасности. Кем бы не был тесть этого придурка, а Николай Николаевич один черт по званию выше.

— Что это было? — спросил меня Клячин, едва мы оказались за шлагбаумом. — Жду подробного отчета.

— Вы о чем? — мне кажется, мой голос звучал вполне убедительно. Да и физиономия выглядела соответствующим образом. Мол, не понимаю, что не так.

— Какого ляда Витюша к тебе цепляется? — Клячин посмотрел на меня, а потом со всей дури долбанул по спине. По моей же, конечно. Кулаком между лопаток. Чуть легкие не выскочили через горло. — Да выпрямься! Волочешься, как мешок дерьма. Голову надо ровно держать. Ты кто есть? Хрен с горы или слушатель Школы Особого Назначения? И врать мне больше не вздумай. Нашёл, кому дурачка показывать. Цыганков тебя задеть хотел. Почему?

— Ну… — я вздохнул… Интересно, как Клячин на все это отреагирует? — В общем, так вышло, мы немного повздорили. Я ему нос слегка подпортил.

Чекист удивлённо поднял брови. Молча. Но рожа у него выглядела гораздо выразительнее тысячи слов. Он этой рожей будто говорил: — Да ладно?! Слегка?! Подпортил?!

— Вот зачем Вы так делаете? — я махнул рукой, намекая на кривляния Клячина. — Смотрите, как на придурка.

— Почему «как», Алексей? Обижаешь. Ты придурок и есть, — Николай Николаевич остановился возле уже знакомого «Воронка», открыл дверь. Мне кивнул на пассажирское сиденье, при этом продолжая высказывать свою глубокую мысль. — Ты ж из всех товарищей, которые находятся на территории школы, выбрать самого поганого человека. Витюша — известный в определённых кругах гражданин. Знаний — ноль. Талантов — с гулькин хер. А хер у гульки вообще отсутствует. Чтоб ты понимал. Ума — кот наплакал. А коты…

— А коты не плачут. Чтоб я понимал… Да все правильно, Николай Николаевич. Вопросов нет. Говорю же, так вышло. Он сам меня цеплять начал. Я ведь не знал, кто это такой.

Клячин, как ни странно, даже не разозлился, что я его перебил.

— Слушай, как складно у тебя все выходит. Сначала ты не знал, кто такой товарищ Шармазанашвили. Потом ты не знал, кто такой Цыганков. Может еще что-то произошло? Может ты еще кого-то или чего-то не знал?

Николай Николаевич уже завел машину и теперь наблюдал, как рядом, на пассажирском сиденье, устраиваюсь я. Чертовы двери… Ужасно неудобно открываются. Я сначала по привычке потянулся к неправильной стороне. Правда, в этом был один маленький плюс. Выиграл немного времени, соображая, надо ли рассказывать Клячину про Молодечного. Однако, чекист и сам сразу все понял. В том смысле, по моей безмятежной физиономии догадался, что-то реально произошло.

— Та-а-ак… — он сурово свел брови. — Рассказывай…

Причем его это «рассказывай» прозвучало с такой интонацией, будто я не проступок совершил, а сразу глобальный апокалипсис организовал.

— Николай Николаевич, ну, чего Вы сразу…

— Сразу?! Я не сразу, Алексей! Я удивительное терпение проявляю. Можно сказать, терпение, которое мне вообще никак не свойственно. Что ты натворил? Ну?!

— Как бы сказать… — я потер лоб. — Сержант государственной безопасности Молодечный. Знаете такого?

— Так… И? Знаю, — лицо Клячина стало немного растерянным.

Видимо, эту фамилию он точно не ожидал услышать. Мы уже отъехали от Школы и двигались по дороге, которая петляла между деревьев. Поэтому чекисту приходилось смотреть вперед, чтоб не вхерачится в какую-нибудь осинку или берёзку.

— В общем… я его вчера чуть не задушил во время драки. То есть не совсем драки. Это был, так сказать, учебный поединок. И я не хотел. Душить, конечно, не хотел. Но мне надо было выиграть. Нам Панасыч велел драться. То есть товарищ Шипко.

Клячин молчал. Молчал и с каменным лицом смотрел вперед. Похоже, всё-таки зря я начал каяться. Хотя, с другой стороны, все равно Николай Николаевич узнал бы. От того же воспитателя. Лучше я сам расскажу. Тем более, в моем исполнении это сейчас выглядит так, будто пацан делов натворил и переживает. А я, как бы реально переживаю, но совсем не за то, о чем способен подумать Клячин. Однако, несомненно, лучше в этой ситуации выглядеть чуть глуповатым, чуть растерянным парнем. Да и вообще… Гораздо удобнее, если Николай Николаевич будет меня недооценивать.

— Понимаете, нам сказали, можно любые приемы и любую хитрость использовать. А Молодечный этот… Он же специалист. Борьбой занимается…

Я не успел договорить. Заткнулся на полуслове, с изумлением наблюдая, как светлеет лицо старшего лейтенанта госбезопасности. А потом он вообще захохотал. Громко. Прямо даже заржал, как конь. При этом хлопал ладонями по рулю и едва не подпрыгивал на месте.

— Молодечного! Николая! Ой, не могу! Ой, мля… Вот это анекдот. Ой, держите меня, сил нет! Ах-а-ха-х! Вот тебе и Молодечный! Пацан какой-то его… Как сопляка! А гонору, гонору-то сколько было! Я! Да я! Да мне! Ох и Реутов, сукин сын! Ох и порадовал. Ах-а-ха-х!

— Ну… Похоже, хотя бы за это ругать никто не будет… — высказался я сухо, разглядывая Клячина, который от смеха буквально давился слюной.

Просто, если честно, стало, конечно, спокойнее. Раз Клячин так отреагировал, значит, и Бекетов нормально отнесется. Все равно, учитывая, что оба они не скрывают перед руководством школы своей заинтересованности в персоне Реутова, скорее всего, один черт им донесут.

Но в то же время, в глубине души возилась легкая обида. Чекист смеялся над тем, что Молодечного какой-то сопляк уделал. То есть, для Клячина это — просто нелепый прикол. Вот с одной стороны, получается, меня вроде похвалили. А с другой — обосрали.

— Да ладно, не бзди Алексей… — Николай Николаевич, наконец, успокоился и стал говорить нормально, не «хрюкая» после каждого слова своим «аха-хах». — За Молодечного — отдельное спасибо. Только, конечно, кичиться этим среди товарищей не надо. Так-то ты старшего по званию мордой в дерьмо ткнул. А это не есть хорошо. К тому же, преподавателя. Но… Исключительно между нами… По-свойски… Горжусь!

Клячин одной рукой потрепал меня по плечу.

— А теперь давай… В подробностях. В деталях. Можешь даже в красках и лицах. Я не против. Потом у меня к тебе тоже одна беседа имеется. Не такая приятная.

Глава 5

Я понимаю, где-то очень далеко по мне плачет «Оскар»

— Алексей… Тебе предстоит серьезное дело. Пожалуй, самое важное и ответственное в твоей жизни. Ты стал слушателем Школы Особого Назначения. Это не только честь, это — большой груз в хорошем смысле. Нужно максимально вникать во все. Что будет через год, не знаем ни ты, ни я. Однако, как бы ни сложилось дальше, пойми, ситуация сейчас очень тяжелая. Многого не могу тебе сказать. Не имею права. Но… На вас возлагается большая надежда. Понимаешь? А ты продолжаешь вести себя, как беспризорник без ума и фантазии. Хотя… Нет. С фантазией у тебя все как раз отлично.

Николай Николаевич снова хохотнул и покачал головой. Однако тут же снова вернулся к поучительному тону, сделав серьёзную физиономию.

— Порадовал с Молодечным. Да. Но вот насчёт остального… Ты давай, прекращай. Помни, зачем тебя определили в Школу.

Клячин оторвался от дороги и посмотрел на меня. Внимательно, со значением. Я тоже пялился на старшего лейтенанта госбезопасности в оба глаза. Аж зарябило, как таращился. Причем пялился, словно дурак. Точнее, чувствовал себя дураком.

Когда Николай Николаевич сказал, что есть серьёзный разговор, я морально настроился на беседу о прошлом Реутова. Потому что в моей голове после таких его слов картинка сложилась. Решил, Леонид все же признался, что узнал во мне того пацана, который бывал в кафе с отцом. И теперь Клячин начнет меня пытать. Образно выражаясь, конечно. Хотя… Чем черт не шутит… Может, и буквально.

До Бекетова еще поди доорись. Он пока далеко. А вот Клячин — близко. Клячин — на расстоянии вытянутой руки. Поэтому я максимально долго рассказывал Николаю Николаевичу о ситуации с Молодечным. Про бутылку тоже вспомнил. Потом про парней, с которыми сейчас живу в одной спальне. Про Эмму Самуиловну. Короче про все, что могло оттянуть обещанный чекистом неприятный разговор до того момента, как мы окажемся где-то поблизости от Бекетова. Уж тому-то точно я нужен. Пока не понимаю, зачем именно, но наверняка он во мне сильно заинтересован. В обиду не даст. По крайней мере, на сегодняшний момент.

Да просто шли бы они на хрен, честное слово! Между собой разобраться не могут. Клячин явно служит на благо старшего майора госбезопасности. Причем, служит не один год. По их общению видно. Кроме того, если он вообще знает о существовании Витцке, а внезапное появление Леонида это подтверждает, значит, десять лет назад Николай Николаевич был либо замешан в данном деле, либо косвенно принимал участие. В любом другом случае осведомлённость Клячина выглядит странно. Да, он сотрудник НКВД. Но думаю, вряд ли старые дела можно спокойно брать и читать, как книжки в библиотеке.

Однако при всем этом, старший лейтенант госбезопасности очевидно за спиной Бекетова что-то мутит. И тут, на секундочку, не мешает вспомнить, какие нынче времена. В том плане, что будь ты хоть трижды майором НКВД, хоть старшим майором, хоть наркомом, это вообще не убережёт тебя от пули в затылок. Даже наоборот. Чем выше звание, тем больше шанс оказаться у стенки. Достаточно вспомнить судьбу высших чинов данной организации.

А я вообще не имею ни малейшего желания раскорячиться между двух жерновов. Хотя… Если честно… Клячин мне как-то посимпатичнее будет. Бекетову я вообще не особо верю. История, в которой он принимает такое активное участие, по мне — весьма странная.

В любом случае, я ожидал от Клячина вопросов, связанных с прошлым, а никак не поучительную речь о будущем. Тем более, к примеру, в отличие от чекиста, точно знаю, насколько тяжёлые времена грядут. Тут я его быстрее просветить могу. Так просветить, что он охренеет. Правда, и я потом охренею, когда мне руки начнут выкручивать, с целью выяснить, откуда у семнадцатилетнего пацана такие сведения. Поэтому в моей ситуации поговорка про молчание, которое золото, подходит просто идеально.

— Ты меня понял, Алексей? — повторил Николай Николаевич и снова покосился в мою сторону строгим взглядом.

Я моргнул. Два раза. Соображая, что ответить. А потом от души, искренне сказал:

— Конечно, понимаю. Ответственность, все дела. Будем стараться, товарищ старший лейтенант государственной безопасности.

— Да… — Клячин удовлетворенно кивнул. — Поэтому тебе надо думать о своём долге, а не о личных амбициях. С Цыганковым этим… На хер он тебе был нужен? Дурак же от рождения. Фартовый, но дурак. Нет, Игорь Иванович вопрос решит. Не сомневайся. Но в твоем поведении много недопустимого. Ты давай, бросай это дело, еще раз говорю. Нам с тобой много дел предстоит. Я в тебя верю, Алексей. Большие надежды возлагаю. Думаю, через годик, другой будешь где-нибудь среди буржуев на страже Родины стоять. В Берлине, например…

Твою ж мать… Вот так я чуть не ляпнул вслух. Издевается он, что ли? Только расслабился. Успокоился. Подумал, раз Клячин от Леонида не добился нужного результата, то и мне можно не дергаться. А он опять… Берлин… Или совпадение это?

— Да посмотрим, конечно… — я пожал плечами, стараясь выглядеть все тем же открытым, простым пацаном, которому можно по ушам ездить сколько угодно. — Но вообще, спасибо. Что поддерживаете. Помогаете.

— Хватит тебе, Алексей! — Николай Николаевич небрежно махнул рукой и свернул к парку «Сокольники».

Вообще, ехать по старой, довоенной Москве было очень непривычно. Вроде все знакомое, а с другой стороны — ни черта подобного. Ну, то, что прибыли мы к известному месту развлечений я, конечно, понял. Тут не ошибёшься.

— Ты пойми, Алексей, прикипел к тебе. Вот с первого взгляда понял, хороший ты парень. Правильный. Так что имей в виду… — Клячин снова повернулся и посмотрел на меня теперь уже добрым, родственным взглядом. — Всегда можешь говорить о своих проблемах или переживаниях. Я на твоей стороне. Могу, конечно, и пожурить. Даже выдрать ремнем, если что. Меня вон батя в детстве вожжами знатно охаживал… Но за дело! И вырос я достойным человеком.

— Ага… — улыбка у меня получилась даже почти натуральная. — Спасибо! Вы прямо, как отец родной.

Мы оба замолчали. Видимо, чекист немного прихерел от моих слов. Насчет отца. Потому что звучало это, конечно, бредово. Клячин, мне показалось, даже немного поморщился и вроде задумался. Соображал, наверное, это он так классно заливает, или я такой идиот. Ну, какой, к чертовой бабушке, отец? Знаем друг друга без году неделю. Да и надо быть точно шизанутым, чтоб поверить словам чекиста.

Но… Тут мне на руку возраст Реутова. Недооценивает меня чекист. Точно недооценивает. Считает, что вполне может манипулировать. А так оно и лучше. Пусть остается в святом неведении.

— Николай Николаевич, — нарушил я тишину. Тем более, мы уже припарковались и Клячин, заглушив мотор, слегка завис, не торопясь выходить на улицу. — Почему именно Вы? Имею в виду, именно Вы за мной приехали в детский дом. Нет, я не против. Вообще. Наоборот, даже рад. Просто интересно, совпадение такое? Перст судьбы?

— А-а-а… да, нет, конечно, — Клячин задумчиво уставился в окно, изучая вход в парк. — Товарищ Бекетов сразу знал, что ты будешь в этом списке. Он как-то неожиданно стал интересоваться судьбой детдомовца… Вот и отправил меня. Кстати…

Николай Николаевич резко повернулся, уставившись мне в глаза.

— А почему Игорь Иванович заинтересовался твоей судьбой? Я о тебе впервые услышал, когда стало известно про спецгруппу, в которую решили набрать таких пацанов, как ты. Если честно, думаю, твое присутствие в этой группе и есть заслуга Игоря Ивановича. Главное, ни разу прежде ничего не говорил он о Реутове Алексее Ивановиче. А тут вдруг… Даже постарался, чтоб именно я тебя привёз. Видишь ли, для каждого кандидата нужно, вроде как, поручительство. Ну, вот кто парней доставил, тот и поручиться должен. Мол, прошел человек проверку или нет. Я-то со спокойной душой это сделал. Ты и правда подходишь. Да и вообще… Просто интересно. Откуда ваше знакомство с товарищем Бекетовым пошло.

— Вот так номер… — я изобразил на лице офигевание. — Честно говоря, думал, Вы мне расскажете. Николай Николаевич, я же не помню ни черта. Вы забыли? Впервые товарища старшего майора государственной безопасности в Мытищах увидал. Нет, ну, может и раньше встречались… только в моей башке нет такой информации.

— Ах, ты черт… точно. — Клячин хлопнул себя по лбу. — Вот дурак старый. У тебя ведь проблемы с памятью… Извини, Алексей…

Мы еще почти минуту пялились друг на друга. Чекист со скорбью во взгляде, мол, прости, забыл. Я — с восхищением от того, что у меня есть такой крутой друг — целый Клячин.

— А в доме вы беседовали. Когда я дрова на улице рубил? — снова попытался свернуть разговор к нужной теме чекист. — Неужто ничего не рассказывал товарищ Бекетов? И ты сам не спрашивал. Это же не просто человек с улицы.

— Да он больше интересовался, что произошло. Насчет драки, имею в виду. Как в детском доме жилось. Ну, вот это все. Вкратце о Школе говорил. А насчет прошлого… Сказал, лучше бы мне самому вспомнить. Да и не играет это роли. Прошлое неважно. Главное — настоящее. — Я уверенно смотрел на Клячина и так же уверенно врал. Если он решился расспрашивать меня, значит, задать вопросы Бекетову просто не может. Но покоя нет Николаю Николаевичу. Точно. Его прямо из себя выводит отсутствие информации.

— Ясно… Тоже верно. Ну ты, если что, всегда знай. Я — рядом. Готов стать тебе отцом. Вижу, ты не подведёшь, — Николай Николаевич положил руку мне на плечо и крепко сжал его.

Честно говоря, есть ощущение, он сам офигевал от того, что несёт. Но ему кровь из носа важно со мной подружиться. Стать тем, кому я доверяю. И, наверное, тем, кому буду рассказывать какие-то важные вещи. Например, о Бекетове. Чертов серпентарий. Дуэт жаба-гадюка. Кто кого сожрет, но при этом, чуть ли не в десны бьются. В том смысле, что Бекетов Клячину очевидно доверяет.

В принципе, я бы мог слить Николая Николаевича. Но… Не буду. Пока сам не разберусь, ни черта не скажу никому.

— Конечно! Мы с Вами столько пережили. Вы мне жизнь спасли. Ну, там, в бане… — я решил закрепить наше внезапное отеческо-сыновье родство.

— Точно! — обрадовался Клячин.

Видимо, данный факт ускользнул от его внимания. А так ведь хорошо можно пользоваться ситуацией, случившейся в Мытищах. Потом свел брови и пафосно добавил:

— Но это был мой долг, Алексей.

Божечки… Вот прямо хоть плачь от счастья… Я сжал ладонь Клячина, лежавшую на моем плече.

— Спасибо, Николай Николаевич… Вовек не забуду.

А сам подумал в этот момент… Может, реально закончить их особую Школу на «отлично» и свалить к чертовой матери из страны. Ну, да, там за бугром, тоже не на курортах придётся расслабляться. Зато, Бекетов, Клячин и вся эта срань с прошлым, будут от меня далеко.

— Да, кстати… — Николай Николаевич, наконец, убрал руку и отвернулся, чтоб открыть дверь. — Товарищу Бекетову не рассказывай, что я вчера заезжал. Он мне нагоняй выпишет. Что в служебное время помчался тебя проведывать. Но очень уж интересно было, как у тебя дела. Я ведь понимаю, каково это… Оказаться в новом месте. Среди незнакомых людей…

Все это чекист говорил, выбираясь из тачки. На меня он не смотрел. Видимо, брехать уж настолько в наглую, глядя прямо в глаза, он постеснялся.

— Да конечно! Николай Николаевич, я все понимаю. Само собой, не скажу, — громко крикнул ему в ответ, тоже выгружаясь из автомобиля.

Нагоняй… как же. Башку он оторвет тебе, товарищ Клячин. Если узнает, что вчера произошло на самом деле. Особенно про Леонида и про потуги своего доверенного лица накопать говнеца из прошлого. Вообще не надо быть гением, чтоб понять, какие именно причины привели старшего лейтенанта госбезопасности в школу.

Само собой, ничего этого вслух я не сказал. Хотя желание имелось огромное рубануть Клячину правду-матку.

Чекист быстрым шагом направился в парк. Я шустро ускорился вслед за ним.

Попутно думал, хорошо, что в итоге это оказались Сокольники, а не Лубянка. Значит, и с Бекетовым беседа у нас будет неформальная. Мне точно есть до хрена, о чем его расспросить.

А вообще, конечно… Манданешься, как мне «повезло». Столько доброжелателей вокруг…

— Мы с Игорем Ивановичем гулять будем? — спросил я Клячина, как только догнал. Топал чекист вперед на приличной скорости. — Или он на лавочке ждёт?

— Не лезь вперед батьки в пекло. Сейчас придём, все увидишь, — ответил Николай Николаевич.

В итоге, и первый, и второй вариант оказались неверными. Клячин притащил меня к пруду, возле которого наблюдался причал, типа лодочной станции, и строение с башенками и открытой верандой, смотрящей прямо на воду.

— Ого… Это что? — поинтересовался я, вспоминая, будет ли здание в будущем. По-моему, точно нет.

— Кафе-столовая. Любимое место товарища Бекетова. Раньше тут ресторан был. Достаточно известный. «Олень» назывался. Сейчас дом отдыха одного дня и вот — заведение общественного питания.

Клячин решительно поднялся по ступеням, открыл дверь и вошёл внутрь. Я, естественно, двинулся следом. Не стоять же на улице.

Внутри оказалось достаточно мило. Если это — столовая, пусть даже и с приставкой «кафе», то явно сейчас подобные заведения выглядят совсем не так, как в будущем. Либо причина в том, что раньше это все-таки был ресторан. В любом случае, очень даже прилично.

Бекетова мы нашли в зале, где он сидел за столом в гордом одиночестве. Людей, кстати, в этом доме отдыха было немного. Можно, сказать, совсем мало. Так понимаю, время года не подходящее. Еще не зима, но уже давно не лето.

— Алексей! — Бекетов поднял взгляд от тарелки, в которую пялился, когда вошли мы с Николаем Николаевичем, и радостно улыбнулся. — Ну, наконец. Долго так чего?

Старший майор госбезопасности недовольно посмотрел на Клячина.

— Ждал… — развёл руками тот.

— Да я сам виноват… Там просто перед тем, как уехал, ситуация одна произошла… — я решил закрепить нашу внезапную дружбу с Клячиным. Заступиться за него перед начальством. Пусть видит чекист, как я проникся его словами.

— Ситуация? — Бекетов нахмурился и кивнул мне на кресло, которое стояло напротив. — Ну-ка присаживайся. Рассказывай подробно.

Я послушно пристроил свой зад, а потом многозначительно повел глазами в сторону Клячина, который стоял за моей спиной. Игорь Иванович сразу все понял правильно.

— Николай… Иди вон, за крайний столик. Отобедай пока, — велел он старшему лейтенанту госбезопасности.

Глава 6

Я слушаю различные истории, но толку от этого не особо

— Как думаешь, он действительно уверен, что ты не тот, за кого себя выдаёшь? Без сомнений уверен? Ищет доказательства?

Бекетов подвинул к себе тарелку с салатом, весьма сильно смахивающим на «Оливье», взял рюмку с водкой и сходу опрокинул ее в себя родного. Выдохнул ртом, потом закусил. Даже зажмурился от удовольствия, причмокнув губами. Так ему было вкусно. Уж не знаю, от чего именно, от салата или от водки.

— Товарищи старший майор… — начал было я выговаривать это его дурацкое звание.

— Стой… — он поднял руку. — Сказал же, наедине — Игорь Иванович. Мы с тобой почти родные люди.

Вот как… Еще один претендент на роль отца нарисовался, похоже… Я еле сдержался, чтоб не усмехнуться. Ты посмотри, какой фартовый Реутов. То ни одного родственника, а то сразу двое. Да еще какие… Глядишь, скоро себе полную семью соберу.

— Хорошо, — я кивнул. Насчет звания — мне так даже лучше. Задолбался от их государственной безопасности. Пока скажешь полностью, забудешь, чего хотел изначально. — Нет, не уверен, что Вася точно знает. Скорее, наоборот. Он жаждет, чтоб его подозрения оказались правдой. Сильно человека зависть гложет. Однако, утверждать наверняка не может. Единственное, что меня пари… То есть, беспокоит. Баня. Мы же пойдем в баню. А у Василия теперь навязчивая идея увидеть мою, уж простите, не за столом будет сказано, задницу. Пятно родимое ему вынь да положь, видите ли. Говорит, видел такое у Реутова в коммуне, когда они водные процедуры принимали.

Я высказался, осторожно ножом отрезал кусочек отбивной и сунул его в рот. Мясо буквально таяло на языке. Отлично приготовлено. Правда, по сравнению с тем же детским домом, в Школе кормили нас и так на убой. Поэтому сейчас уже сильного восторга от приличной еды я не испытывал. Когда Бекетов предложил самому выбрать блюдо, взял отбивную с картофельным пюре, салат из капусты с овощами. И компот. Вот он в 1938 году действительно какой-то фантастически вкусный.

— Родимое пятно, говоришь… — Игорь Иванович, не задерживаясь, налил себе еще водки из пузатого графина, который нам притащил официант.

Покрутил рюмку в руке, внимательно изучая ее содержимое, а затем так же залпом выпил. Одним глотком.

— Да. Но это, в принципе, тоже не очень твердое доказательство. Я всегда могу сказать парням, что Вася все придумал. Ну, бред так-то. Родимое пятно. А как подтвердить? Где это отмечено, обозначено или зафиксировано? Слова — воздух. Их к делу не пришьёшь. Я тоже до черта чего могу рассказать.

— Можешь… — Бекетов задумчиво уставился куда-то мне за спину, размышляя. Вид у него был очень серьёзный. — Но зачем нам эти волнения? У нас большие ставки на кону. Нам категорически нежелательно никаких срывов. Как говоришь, его?

— Зайцев Василий, — повторил я еще раз имя.

— Николай! — Старший майор госбезопасности обернулся в сторону, где обедал Клячин. Вернее, даже не обернулся. Слегка повел головой. Имя тоже произнёс выразительно, но негромко.

Однако Николай Николаевич отреагировал молниеносно. Будто ждал приказов от начальства. Он моментально отставил тарелку, вытер рот салфеткой и подскочил к нам.

— Слушаю, Игорь Иванович, — чекист вытянулся по струнке.

Хотя, обратился, между прочим, по-простому. Я снова отметил для себя, что отношения у них с Бекетовым достаточно специфические. Можно было бы даже заподозрить дружбу… Но, пожалуй, нет. А вот факт некоторого доверия со стороны старшего майора — на лицо. Гадом буду, Клячин скорее всего знает о своем начальнике много интересного…

— Найди-ка группу. Они с Шипко отправились на прогулку. Посмотри на парня по фамилии Зайцев. Посмотри, оцени. Он создает проблемы. А этого быть не должно. Вопрос надо решить…

Бекетов поднял взгляд на Николая Николаевича. Буквально на мгновение, а потом снова уставился вдаль. Но это мгновение было очень выразительным.

— Серьёзные проблемы? — коротко уточнил Клячин.

— Пожалуй, да. Они могут стать серьёзными, — так же задумчиво ответил Игорь Иванович.

Я вообще сидел молча. Только пялился на чекистов, которые говорили вроде бы понятными фразами, но в то же время, в них, в этих фразах, явно ощущалось второе дно. Интересно, что значит, реши проблему? Бекетов хочет, чтоб Николай Николаевич отвёз Зайцева обратно, откуда Василия приперли? Или, к примеру, забрать из школы, но определить куда-нибудь… Хрен его знает, куда. В армию, в ментовку, в поломойки.

— Решить… — Клячин буквально на долю секунды замялся. Даже на долю доли секунды. Но эту заминку все равно было слышно. Потом уточнил. — Радикально решить?

— Ты сам все знаешь, — Бекетов махнул рукой в сторону двери. Выглядело это так, будто он слугу отпускает. Мне снова вспомнилось поведение Клячина вчера и сегодня в машине. Да и в первую нашу встречу. Может, Николаю Николаевичу надоело играть вторые роли?

— Понял, — Клячин крутанулся на пятке и чеканя шаг направился к выходу из заведения.

Я с удивлением смотрел ему вслед. То есть, вот так? Быстро и без проволочек? Ну, неплохо, конечно. Бог с ним, с Зайцевым, в конце концов.

— Все, не беспокойся, — Бекетов, наконец, посмотрел мне в глаза, наливая при этом себе третью рюмку.

Горазд, однако, Игорь Иванович лакать… И главное — вообще не пьянеет. Я бы сам не против попробовать водочки, сделанной по всем правилам, из натурпродукта. Боюсь, товарищ старший майор госбезопасности такого рвения со стороны семнадцатилетнего пацана не оценит. А там… хрен его знает, как у них сейчас принято.

— Больше Зайцев не будет являться угрозой. Даже потенциальной, — добавил Бекетов после очередной порции закуски. — Забудь о нем. Давай-ка лучше о тебе. Как в Школе? Говорят, ты с товарищем Шармазанашвили успел отличиться? Перепутал его с обычным учителем и нахамил.

Игорь Иванович нахмурился и я, само собой, виновато опустил голову. Все-таки с ним посложнее беседовать, чем с Клячиным. Видимо, разница в положении сказывается. Если Клячин на тему моих косяков говорил со смешком. Даже когда отчитывал. Бекетов демонстрировал очевидное недовольство.

— Завязывай, Алексей. Завязывай! Хватит уже вести себя, будто ты еще в детском доме. И с Виктором Цыганковым у вас история вышла…

Мысленно я передал привет Шипко. Потому что Клячин с первой секунды, как мы вошли в заведение, находился на расстоянии и рассказать о конфликте с этим придурком Цыганковым не мог. Только если силой мысли. Но это вряд ли. Значит, Панасыч успел отчитаться директору, а тот настучал Бекетову.

— Давай, я тебе сейчас кое-что объясню… — Бекетов театрально вздохнул. — Последние годы были тяжелыми для нашей разведки. Многие сотрудники центрального аппарата… их…

Игорь Иванович замолчал, подбирая слова. А чего подбирать, если я и так понял, о чем идёт речь. Репрессировали до хрена разведчиков. Расстреляли. Чего уж молчать то. Просто, видимо, товарищ старший майор госбезопасности хочет смягчить формулировку.

— В общем, есть мнение, что они работали на врага. Обоснованным преследованиям подверглась немалая часть действующих сотрудников и даже руководителей зарубежных резидентур. Но… Сейчас все очень сложно. Очень! Кадры в разведке нужны как воздух. А быстро восполнить эту нехватку невозможно. Подготовка специалистов ведется буквально штучная. Даже если будущий разведчик успевает отучиться полгода на Курсах особого назначения Центральной школы НКВД, он получает только общие сведения. Натаскивать такого сотрудника, делать из бывшего рабочего или студента настоящего иностранца приходится уже в процессе его работы, и хорошо, если не сразу за границей… Поэтому решение товарища Сталина о создании Школы Особого Назначения — важная веха в истории внешней разведки, и нашего государства. Понимаешь, какая ответственность возложена на первый поток?

— Понимаю, конечно, Игорь Иванович, — ответил я и отодвинул тарелку в сторону.

Честно говоря, пропал аппетит. Как только чекисты начинают говорить про ответственность, у меня обостряется гастрит, которого нет. Аж под ложечкой сосёт. Почему? Да потому что, в отличие от Бекетова, я знаю, как тяжко придётся всем, кто работает за границей, в ближайшие два с лишним года. Их же никто не станет слушать. Одного Зорге достаточно вспомнить. А некоторых точно так же объявят предателями и пустят в расход…

— Я ведь знал твоих родителей, — переход Бекетова на другую тему был настолько внезапным, что я даже не сразу понял, о чем идёт речь. Только что мы обсуждали важную работу шпионов, а тут — на-ка! Уже по семейному разговариваем.

— Да… Вы рассказывали… — тактично поддакнул я.

Тем более, меня данная тема волновало гораздо больше. То, что связано с прошлым деда. И раз Бекетов сам завёл подобную беседу, грех будет не воспользоваться. У тому же, выглядел старший майор госбезопасности трезвым, но глазки у него блестели…

— Рассказывал… — согласился Бекетов. — Но не все.

Он сыто выдохнул, отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула, сложив руки в замок на животе.

— Мы ведь с детства дружили. Так можно сказать. С отцом твоим в одной гимназии учились, бок о бок. Да и жили на соседних улицах. Хорошо дружили… Не поверишь, и Марину встретил я с Сергеем одновременно… Как сейчас помню, был званый ужин у… У Ласкиных… Да… Она тогда ещё волосы так уложила…

Бекетов сделал замысловатый жест рукой, изображая что-то весьма далёкое от волос.

Я же лихорадочно соображал. Марина… Кто такая, блин, Марина… Чисто теоретически, раз беседа перешла на родителей, наверное, мать Реутова. Вряд ли Игорь Иванович успел налакаться до зеленых соплей, чтоб начать делиться воспоминаниями о левой бабе. Выглядит, по крайней мере, старший майор госбезопасности, размякшим слегка, но по-прежнему трезвым.

— Знаешь, мы оба за ней ухаживали? Не рассказывал отец? Ах, да! — Бекетов махнул рукой. — Ты ведь не помнишь ничего… В общем, оба ухаживали, да… Но Мариночка выбрала Сергея. А потом — революция. Мы все трое активное участие принимали. Сергей, между прочим, с Владимиром Ильичом был лично знаком. Представляешь? Можешь вполне гордиться отцом. А я — Феликса Эдмундовича видал вот так, как тебя. За одним столом с ним сидели. Только не ради обеда, конечно. Поважнее дела были. Ну, а потом Мариночка и Сергей поженились. Да… Он уехал в советское посольство в Берлине. И вдруг…

Бекетов замолчал, насупился, словно погрузившись в воспоминания. Я сидел молча. Фантастически повезло, что старший майор госбезопасности сам решил пооткровенничать.

— Я узнал случайно об их аресте. В то время работал непосредственно в ОГПУ. Но… слишком мал был… Слишком мал… — Игорь Иванович покачал головой. — Не смог спасти их. Никогда себе не прощу этой трусости…

Он решительно ударил кулаком по столу. Я оглянулся, ожидая возмущений со стороны персонала. Однако, они даже не дёрнулись, даже бровью не повели. Наверное, и правда это заведение — любимое место Бекетова. Народ здесь уже привыкший к такому поведению.

В общем, ещё почти час я слушал воспоминания старшего майора госбезопасности. Причем, они, эти воспоминания, как-то резко снова свернули от ареста к детству и юности.

Естественно, я пытался осторожно намекнуть, тот период событий, в котором все стало плохо, гораздо интереснее, чем тот, где они с Сережей ходили на каток и покупали баранки Мариночке. Но Бекетов намеков не понимал. Он упорно рассказывал о своей дружбе с родителями Реутова.

Потом вообще предложил прогуляться, с чем я, само собой, поспорить не мог. И мы битый час таскались по аллеям парка. А на улице, как бы, вообще не лето. Замерз, честно говоря, словно пес бездомный. Уже ничему был не рад. Начал грешным делом с надеждой подглядывать по сторонам, ожидая возвращения Клячина. Хотелось обратно в Школу. Честное слово. Даже скромный барак в данный момент казался мне отличным местом. Там буржуйка… Пацаны…

Когда вдалеке появился Николай Николаевич, я обрадовался ему, как родному.

— О… А вот и Клячин… — Бекетов повернулся в ту сторону, куда пялился я. — Значит, пора возвращаться тебе, Алексей.

Он остановился, посмотрел на меня пристально.

— Как же удивительно ты похож на отца… А вот взгляд… Взгляд Марины. Один в один…

Я мысленно выругался матом раз двадцать. Достал уже с Мариночкой. Сколько можно? Вполне понятно, Бекетов реально матерью Алеши был увлечен. Вон, до сих пор мужика плющит. Может, он потому и помогает? Типа, старая любовь не ржавеет. Это я еще хоть как-то понять могу. Более-менее подходящее обоснование.

Люди разные. Некоторые реально годами по первой влюблённости сохнут. А у Бекетова, похоже, до сих пор нет семьи. По крайней мере, в разговоре ничего подобного не всплывало. Хотя, с другой стороны, для старшего майора государственной безопасности момент кристальной чистоты биографии тоже немаловажен. Где-то слышал байку, будто в советское время чиновников заставляли жениться чуть ли не по приказу. А уж на такой должности, как у Бекетова, вообще должна быть образцовая семья. Жена с хорошей родословной и дети, которые цитируют Карла Маркса с рождения. Нет, должна быть семья.

— На следующих выходных снова увидимся.

Игорь Иванович шагнул ко мне и крепко обнял. Так крепко, что у меня из груди вырвался стон. Ну, или это от радости, что наша прогулка, наконец, завершилась. Все равно толку от нее никакого. Пока Бекетов демонстрировал наглядно свое хорошее расположение, я скромно топтался на месте. Хватать его в сыновьи объятия не очень хотелось. Поэтому сделал вид, будто засмущался. Мол, не дорос еще, чтоб вот так запросто вести себя со старшими майорами.

— Ну, все… Иди… — он, наконец, отпустил меня и даже подтолкнул в спину к Клячину, который, кстати, подходить к нам не стал. Замер истуканом неподалёку, с интересом рассматривая голые деревья.

— Замерз? — с усмешкой спросил старший лейтенант госбезопасности, когда я поравнялся с ним.

— Слов нет, насколько. Сейчас что-нибудь отвалится, честное слово.

Я поёжился. На улице еще не было морозно, но осенняя мокрая слякоть упорно пробиралась под одежду. А это еще хуже.

— Идём. Отвезу тебя, — Клячин пошел к выходу из парка и я с огромнейшим удовольствием рванул следом за ним, стараясь не отставать.

— А у Вас как дела? Все сделали? Видели Зайцева? — зубы слегка постукивали, поэтому старался говорить коротко. Рубленными фразами.

— Видел, — Клячин равнодушно пожал плечами. — Гнида, конечно. На роже написано.

— Слушайте, а что Игорь Иванович имел в виду под распоряжением «решить проблему»?

Чекист повернулся и посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

— Ты, Алексей, голову не забивай. Не твоя это забота. Зайцев — он такой… Мусор. Дерьмо, а не человек. Недопустимо нам сейчас подобные экземпляры в свои ряды включать. Надо еще разобраться, как он в список попал. Крайне ненадёжный товарищ.

На этом все пояснения закончились. А мне, в принципе, было достаточно. Главное, что Василия исключат из Школы. А куда отправят? На самом деле, меня не касается.

Мы дотопали до «Воронка». Я с огромным удовольствием забрался внутрь. Клячин уселся за руль, завел мотор и только в этот момент я заметил одну крохотную деталь. Но именно тогда, отъезжая от Сокольников, не придал ей значения. На скуле Николая Николаевича появилась еле заметная ссадина. Маленькая совсем. И в тот момент я отметил ее в памяти чисто машинально. Даже не сообразив, а была ли она изначально. Мне очень хотелось обратно в барак, а до всего остального просто не было дела. В голове вертелась радостная мысль — мы едем обратно в Школу.

Глава 7

Я пребываю в растерянности

— Как исчез? — я уставился на Бернеса, бестолково хлопая глазами. — Марк, ты чего несешь? Он ведь не фокусник, чтоб такие штуки проворачивать. И не туман, чтоб раствориться в воздухе. Это, между прочим, человек. Взрослый. Ничего не смущает? Никого?

Вид у меня был, наверное, сильно офигевший. Логично. Офигевший вид, потому что я — реально офигел. Можно было бы сказать, удивился, но не скажу. Удивиться — это узнать нечто неожиданное. Слегка неожиданное. Типа — серьезно? Надо же! И пойти дальше заниматься своими делами. А Марк сейчас говорил то, чего быть не может.

— Как, как… Вот так! — Бернес развел руками. — Мы сами не поняли. Это произошло в одно мгновение. Глазом не успели моргнуть. Сказал, сейчас, мороженого куплю. Тележка стояла… Ну, может, шагах в двадцати от нас. И все. Ни мороженного, ни Зайца. Кинулись минут через пять-десять, а его и след простыл.

— Какое мороженое? Какое «куплю»? Откуда у него деньги? — я задавал вопросы друг за другом, без остановки, а сам думал, что за чушь несу? Ведь откровенная чушь, на самом деле.

Разве важно все это? Василий пропал. Вот — главное. Черт… Пропажа Василия вторична. Кого я пытаюсь обмануть? Пропал, да и хрен бы с ним. Но! Теперь внимательно осмысляем каждое слово. Василий пропал после того, как Бекетов велел Клячину решить проблему. В чем и есть основной затык! Совпадение? Очень сомневаюсь.

— Дык нам Панасыч выдал. Погоди… — Бернес метнулся к тумбочке, открыл дверцу, вынул оттуда что-то, и подскочил обратно ко мне. — Смотри… Я купил себе на память… Беречь буду. Внукам показывать…

Он с гордостью показал небольшую открытку с изображением Кремля. Я, честно говоря, еле сдержал огромное желание опустить Марка с небес на землю. Внукам он собрался показывать… До детей бы сначала дожить. Однако, вовремя прижал язык. В конце концов, Бернес ни в чем не виноват. Зачем на нем срываться?

— Шикарно! Отлично! Великолепно! Обзавидуешься. А с Зайцем-то что? — снова повторил я свой не очень умный вопрос.

Не очень умный по той причине, что ответа на него нет. Как и Зайца. Его тоже нет. Чего я бестолковлюсь, в третий раз спрашивая одно и то же у Бернеса, непонятно. Ступор на меня напал, похоже. Новость была слишком неожиданной. Впрочем… Неожиданность, это — ладно. Новость была охренеть насколько плохой.

Отсутствию Василия, как элемента моей новой жизни, я рад, на самом деле. Но это должно было произойти иначе. Зайцева отчисляют из школы, меня больше никто не задрачивает своими подозрениями. Вот как все виделось в перспективе. Теперь же… Теперь же перспектива обернулась чем-то принципиально другим.

А я, между прочим, вернулся в Школу в очень хорошем настроении. Пока ехали с Клячиным обратно, успел согреться в машине. Размяк. Даже подремал. Открывал глаза только в те моменты, когда «Воронок» подкидывало на кочках. Что любопытно, Николай Николаевич всю дорогу молчал. Может, не хотел меня теребить. Заметил, наверное, как я клевал носом. А состояние у меня было вполне закономерное. Столько дней подряд вставать ни свет ни заря… Естественно, после сытного обеда и прогулки по парку меня разморило.

С другой стороны, может, дело вовсе не во мне. Может, сам Клячин был не настроен на разговоры. Он вообще пребывал в непонятном расположении духа. Думал о чем-то своём. Выглядел замкнутым. С другой стороны, мало ли о чем он размышляет. Вот так решил я для себя и перестал обращать внимания на чекиста, благополучно продолжив дремать.

И только перед шлагбаумом, за которым начиналась территория школы, Клячин, наконец, заговорил.

— Как у вас с товарищем Бекетовым дела? Хорошо посидели? Почти три часа вместе провели… Расположен он к тебе, Алексей… — Николай Николаевич заглушил мотор и развернулся ко мне полубоком.

— Угу… — я завозился, пытаясь взбодриться. Оказаться снова на улице сильно не хотелось. Особенно, после дрёмы. — Неплохо посидели. Больше про юность его разговаривали. Вернее, он разговаривал, а я слушал.

— Ему, наверное, приятно вспоминать прошлое. Оно у Игоря Ивановича, можно сказать, героическое.

Я с сомнением покосился на Клячина. Его фраза прозвучала немного двояко. С подтекстом. Мне показалось, про героическое прошлое Бекетова он высказался с едким сарказмом.

— Ну, а про тебя? Про тебя ничего не говорил? Может, рассказывал, почему принимает участие в твоей судьбе? — спросил Николай Николаевич. Вот прямо не дает ему эта тема покоя… Настырный мужик, однако…

— Не… — я потянулся и зевнул. — Только о себе все время. А мне как-то даже неудобно спрашивать. Потом когда-нибудь, при подходящих обстоятельствах снова поинтересуюсь. Сейчас уже и не особо важно, отчего товарищ старший майор государственной безопасности мне помогает. Ну, так-то… Положа руку на сердце.

Я посмотрел искоса на Клячина и при этом постарался, чтоб взгляд у меня получился с хитринкой. Типа, зачем париться о прошлом, когда в настоящем вон как все хорошо складывается. Из детского дома забрали. А мог бы, в лучшем случае, отправиться куда-нибудь на завод гайки крутит. На полное довольствие поставили. Жри, пей от пуза. Одежду выдали. И, кстати, очень приличную. Учить начали. Чего ещё желать? А то, что каждое утро с появления орущего Шипко начинается — так это мелочи. Можно и потерпеть. Да и все остальное — Цыганков с его понтами, физическая нагрузка, Эмма Самуиловна — как говорится, стерпится-слюбится.

— Согласен, — кивнул Клячин. — Просто… Видишь ли, Алексей, как я и говорил, нравишься ты мне. Уважение вызываешь. Стержень в тебе имеется. Воля. Да и порядочность тоже несомненно присутствует. А тут… Странно ведь, что Игорь Иванович так расположился к обычному пацану. Я его давно знаю. Согласись, очень странно. Переживаю за тебя. Ты пойми, времена нынче неспокойные. Исключительно ради твоего благополучия… Имей в виду, если что-то начнешь вспоминать, поделись сначала со мной. Мало ли. Договорились?

— Ох ты ж… — «расчувствовался» я.

Даже задумался на мгновение, не пустить ли слезу. Потом решил, не надо. Слеза — слишком театрально. Клячин точно заподозрит, что я его за нос вожу. А мне роль юного дарования, которое влёт решает задачки, говорит на иностранных языках и отличается сообразительностью, но при этом страшно наивен в жизни, весьма даже по душе. Я, конечно, ее только перед Клячиным с Бекетовым исполняю, но с этими товарищами пока лучше так.

Однако, дабы показать чекисту, как сильно впечатлила меня его забота, подался вперед, схватив его руку, которая лежала на руле. Он ее оттуда не убирал, несмотря на то, что мы уже давно прибыли на место. Потом крепко сжал конечность оторопевшего Клячина и тряхнул несколько раз. С силой. Чтоб точно было понятно, насколько я благодарен за столь теплое отношение.

— Вот спасибо, Николай Николаевич! От души! Вовек не забуду. Вы мне теперь роднее всех родных. Ближе всех близких. Эх! Да что там! Буду называть Вас отцом. Нет… Отец, наверное, это — с моей стороны совсем уж… Рано… Вы пока обо мне имеете лишь общее представление. Тогда дядей! Наедине, конечно. Дядя Николай… Можно?

Я еще раз сжал ладонь Клячина и закатил глаза, всем своим видом демонстрируя, что в моих мечтах мы с чекистом уже породнились.

— Ну, ты это… Ты не увлекайся… Лишнее. — Николай Николаевич дернул руку, пытаясь освободиться.

Куда там! Я вцепился намертво. Лицо постарался сделать еще более восторженным. Нашел придурка, в рот те ноги! Лечит тут меня сидит! Надо, кстати, сказать спасибо Шипко за сильно расширившийся словарный запас… Очень помогает более конкретно выражать эмоции.

— Алексей, пора тебе… — Клячин снова потянул свою конечность, явно желая ее освободить. На этот раз я ослабил хватку. — Иди, Алексей. Иди… Иначе товарищ сержант государственной безопасности Шипко нас обоих накажет.

Чекист хохотнул над абсолютно глупой, по моему мнению, шуткой. Хотя, если честно, я думаю, причиной его радости стало наше предстоящее расставание. Видимо, моего восторга и планов на родство он не оценил, а потому искренне хотел быстрее смыться.

— Понял. Принял, — я с серьёзным видом несколько раз качнул головой вверх-вниз. — Пойду тогда?

— Иди, — с облегчением выдохнул Клячин.

Мне кажется еще минут десять такого дебильного поведения с моей стороны, и он выскочит из машины, чтоб открыть пассажирскую дверь, а потом, для верности, еще и пинка дать под зад.

— Иду. До свидания, Николай Николаевич. — Я снова резко подался к чекисту, сделав вид, будто собираюсь его охаляпить крепкими сыновьими объятиями.

— Давай, топай уже, — он отпрянул и махнул рукой в сторону КПП.

Я изобразил грусть на лица, а потом с тяжёлыми вздохами полез из машины на улицу.

Честно говоря… Конечно, не было необходимости вести себя подобным образом. И будь на моем месте настоящий Реутов, возможно, он даже поверил бы всему, что говорит Клячин. Очень уж старается чекист выглядеть правильным, порядочным мужиком. Хотя… Надеюсь в юные годы дед все-таки не был таким лошарой. Очевидно же, Николаю Николаевичу кровь из носа надо получить мое расположение и доверие. Он хочет вызнать, что связывает Реутова и Бекетова. Более того, он даже конкретно подозревает, что именно их может связывать.

Я, кстати, очень не против узнать, каким боком тут Клячин. Не насчёт Игоря Ивановича. С товарищем старшим майором — все ясно. Закусился Клячин на свое начальство. Нет… У меня имеются вопросы в отношении ареста родителей деда.

Могу дать руку на отсечение, Николай Николаевич был с этим связан, иначе он не знал бы столько до хрена. Но именно сейчас выпытывать у Клячина информацию — опасно. Он далеко не дурак. Начну проявлять любопытство к старому делу дипломата Витцке, чекист сразу сообразит, что и потерю памяти, и клинический идиотизм я всего лишь талантливо изображаю. Надо выдержать паузу, убедить Клячина в моей безграничной лояльности к нему, а потом… посмотрим, что потом…

— До свиданья! — крикнул вслед «Воронку», который подозрительно быстро сорвался с места. И рукой еще помахал. На всякий случай. Потом, развернувшись, направился к шлагбауму, из-за которого за мной уже наблюдали парни в военной форме.

В бараке никого не было. Пацаны, видимо, вместе с Шипко задержались в городе. Впрочем, если учесть запланированную программу… Одна только Третьяковка может занять весь день.

Как поступил бы любой адекватный человек на моем месте? Правильно! Лег бы спать. Что я и сделал. Ни хрена себе, какой кайф! Товарищи мои, особенно некоторые, чрезмерно активные, отсутствуют. Панасыч — отсутствует. Идеальная возможность вздремнуть выпала. Не факт, что такое снова повторится. Соответственно я, без малейших зазрений совести, завалился на кровать и вырубился.

Проснулся от шумного разговора. Открыл глаза, посмотрел в сторону окна. На улице уже стемнело. Ничего себе! Это сколько же я дрых… По комнате суетились детдомовцы. Выглядели они очень довольными. Видимо, прогулка и правда удалась. Само собой, я не сразу понял, что пацанов стало меньше. Вернее, не обратил внимания. Сообразил только, когда мы стали собираться на ужин. Причем, что весьма удивительно, самостоятельно собираться. Шипко почему-то отсутствовал.

— Ребят, пора строиться, — сообщил вдруг Лёнька. — В главный корпус пойдём. Там уже, наверное, накрыто. Панасыч говорил переодеться и шуровать.

— Стоп… — я обвел взглядом детдомовцев. Они столпились возле двери, натягивая верхнюю одежду и собираясь выходить. — А Зайцев где?

И вот тут-то Бернес выдал свою абсолютно бредовую фразу:

— Заяц испарился.

Все. Больше никаких разумных объяснений ни от кого я не услышал. Более того, пацаны вообще не переживали за судьбу Василия. Я как бы тоже не особо переживал. Но, будто назло, в башку лезла рожа Клячина. Вернее сказать, даже не вся рожа, а ее конкретная часть — скула, на которой появилась ссадина. Или она была изначально… Этот немаловажный момент в моей памяти отсутствовал.

— Да вы чего? — я снова уставился на детдомовцев. — Человек же пропал!

— Ой, хорош тебе! — отмахнулся Подкидыш. — Куда там он пропал. Сбежал, поди. Ему здесь все не нравилось. Выпала возможность, вот он и сделал ноги. Я бы тоже сделал… только некуда… А у Василия вроде родня какая-то есть.

— Какая, к чертовой матери, родня? — огрызнулся я на Ваньку. — Он что, совсем дебил? Его там в первую очередь искать будут.

Вообще, конечно, не могу сказать, будто у меня имелось сильное переживание за Зайцева. Просто… Клячин. Он ведь нашу группу разыскал, чтоб на Василия посмотреть. И тут вдруг — такой подозрительный поворот.

— Слушайте, а вы когда гуляли, никого не встретили? — решил спросить обтекаемо. На всякий случай.

— Дык до хрена кого. Москва ведь, а не абы чего. Людей навалом. Вот ты дурак, конечно, Реутов! — Лёнька пожал плечами, покрутил пальцем у виска, а потом скомандовал. — Стройся, говорю! Или жрать никто не хочет?

— Нет, конкретно имею в виду. Не случайных прохожих. Может, подходил кто-нибудь… Марк… — я поймал Бернеса за руку.

— Ну… был один… По-моему, гораздо солиднее, чем Шипко наш. Звание выше. Он с Панасычем недолго поговорил, а потом ушел. — Бернес нахмурился. — Погоди… ты думаешь, случилось чего? Просто, Шипко тоже как взбеленился. Мы полчаса круги рядом с тележкой мороженщика нарезали. Соседние дворы просмотрели. А потом товарищ сержант словно с цепи сорвался. Матерился без конца. В милицию побежал. А нам с ним пришлось, самой собой. Он оттуда звонил куда-то. Да и этих… легавых тоже сильно взбодрил. Часа два ждали его сидели, пока они там бегали. Потом он нас в машину усадил и мы сюда поехали. А легавые, я так понял, дальше район прочесывать пошли.

— Так Шипко понятное дело, чего бесится, — усмехнулся Корчагин, натягивая куртку. — Ты представь, мы же на секретном объекте находимся. А ну как Заяц информацию врагу выдаст…

— Да какому врагу?! — заржал Подкидыш. — Еще скажи, его, как Мальчиша-Кибальчиша буржуины пытать будут. Убёг Вася. Точно вам говорю… Он же…

Договорить Ванька не успел. Дверь с грохотом отворилась и на пороге нарисовался Шипко. Выглядел он, прямо скажем, не очень. Бледноватый, взъерошенный, с бегающим взглядом. Даже верх гимнастёрки у сержанта госбезопасности был расстегнут. А такого сроду никогда не бывало.

— Эх, черти… Что ж вы… суки такие… — протянул Панасыч. — Подсуропили вы мне. Ой, как подсуропили… До конца жизни вас не забуду. А то, глядишь, он и не долгий будет. Этот конец…

— Да мы-то чего?! — моментально вскинулся Ванька. — Нашли крайних. Мы, между прочим, на месте, в отличие от некоторых, шибко быстрых. Вот, на ужин собираемся. Все, как велено. Оделись уже. Построимся и пойдём. Зачем на нас наговариваете? Вечно Вы все не по справедливости.

— Ужин? Ужин?! — заорал вдруг Шипко.

Это было во-первых, очень громко. А во-вторых, очень неожиданно. Такое чувство, что Панасыч внезапно сошел с ума и стал буйным.

Детдомовцы даже как-то сразу притихли. Уж на что Подкидыш — непременно в любой другой ситуации не преминул бы подраконить Панасыча. Сейчас он просто надулся и отступил за Корчагина. Наверное, на всякий случай. Чтоб не отхватить ненароком.

— Николай Панасыч, да что уж Вы так… — Бернес наоборот сделал шаг в сторону сержанта. Судя по расстроенному взгляду, ему стало жаль воспитателя. — Ну… Вашей вины нет… Да и Василий дурканул. Побегает сейчас по улицам, оголодает и вернется.

— Как он вернётся, придурок? — зашипел из-за спины Корчагина Подкидыш. — На палочке прискачет? Мы в лесу. На своих двоих хрен доберёшься…

— Вернется… — Шипко усмехнулся. Правда, усмешка у него вышла немного кривоватая. — Реутов, за мной! На выход!

Вот тут я сильно охренел. И не только я, кстати. Пацаны переглянулись, а потом уставились на меня с такими лицами, будто ждали объяснений. Прикол в том, что я бы и сам послушал, с чего это меня Панасыч «на ковер» зовёт. А то, что мы с ним не гулять отправимся, было понятно и по тону, и по физиономии сержанта госбезопасности.

— При чем тут Реутов? — спросил я, не двигаясь с места. Не хотелось мне никуда идти.

— Ты, Реутов, сейчас товарищу Шармазанашвили будешь вот эти вопросы задавать. И знаешь… — Шипко посмотрел на меня чуть ли не с ненавистью. — Я с огромным удовольствием погляжу, как ты станешь выкручиваться, в рот компот…

Глава 8

Я понимаю смысл поговорки про желания, которых надо бояться

— Да вы чего?! — я от злости так разошелся, что даже забыл, с кем разговариваю. Ну… Не совсем, конечно, забыл. Чувство самосохранения один черт не отключилось. — В смысле, где был? С Кляч… С товарищем старшим лейтенантом государственной безопасности Клячиным был. Он же меня привез сюда. А до этого…

Я покосился на Шипко, который как и обещал, когда мы пришли в кабинет директора Школы, остался на месте. Замер прямо за мной, словно истукан, со зверской физиономией. Еще дышал так громко… Хотелось обернуться и попросить его, свалить на хрен из комнаты.

Не знаю, почему Панасыча настолько сильно плющит, но я себя в данный момент ощущал Люком Скайуокером, за спиной которого притаился Дарт Вейдер. Вот прямо дышал Панасыч точь в точь. Аж со свистом воздух из него выходил.

Нет, ну понятно, из Школы с ним уехало шесть воспитанников, а вернулось — пять. Однако, с другой стороны, Зайцев точно не имеет навигатора в голове. Даже пусть это место — секретный объект. Как Василий его найдёт? И уж тем более, как врагам объяснит, где искать? Меня сейчас выведи за пределы территории, подальше в лес и все. Буду ходит, аукать, пока не наткнусь на признаки цивилизации. Или не помру от голода и холода. Тут сейчас лес не чета тем, которые в будущем останутся в Подмосковье.

— Слушатель Реутов, ты не забывайся, — Шармазанашвили нахмурился. — Не со своей шантрапой разговариваешь.

— Да я вообще-то с головой в ладу вроде, чтоб забываться. Вы, можете, объясните смысл нашей беседы? После завтрака меня забрал товарищ старший лейтенант государственной безопасности Клячин. Отвез на встречу с… Черт… — я демонстративно оглянулся через плечо на Шипко. — Не знаю, можно ли говорить это при посторонних?

После слова «посторонние» Дарт Вейдер-Панасыч вообще перестал издавать звуки. Видимо, его сильно расстроило подобное сравнение. Либо ранило мое недоверие. Либо… Короче, вариантов много. Хоть бы «кондратий» не хватил Шипко. Неплохой он мужик. А кем заменят, если что, неизвестно.

— Да, я понял, где ты был. Меня предупреждали, само собой, — спокойно ответил директор школы.

Он, кстати, в отличие от Панасыча выглядел слишком бесстрастным. Возмутительно флегматичным. Если куратора нашей группы плющило и колбасило, то капитан госбезопасности наоборот, пугал своим равнодушием.

Как ни крути, ему тоже есть, за что волноваться. Начальство по головке точно не погладит. И тут дело не в том, кто пропал, а в самом факте пропажи.

Корчагин был прав. Школа — секретный объект. А у семи нянек дитя сбежало. Или в воздухе испарилось. Не знаю, что лучше. В свете обстоятельств, если бы это дитя без глаза осталось, как в поговорке, и то перспектива бы светила более радостная.

— Значит, все время ты провёл с этим человеком? — продолжал свой допрос Шармазанашвили.

Я хотел, было, сначала ответить утвердительно, а потом подумал — да конечно! Откуда я знаю, об одном ли мы человеке говорим?

— Ну… если обсуждаемая нами личность тот, о ком я думаю…

— Речь о товарище Бекетове, — оборвал мои невразумительные мычания директор Школы.

— А-а-а… то есть это не секрет? Тогда, да. С ним и был. — Я на всякий случай даже кивнул три раза.

Вообще, если честно, сильного волнения не было. Я не знаю, что за тупой допрос с пристрастием, однако, в любом случае, мое местонахождение легко проверить. Думаю, если капитан так свободно раскидывается фамилиями при Шипко, Бекетов тоже из нашей встречи тайну делать не будет. Он ведь как-то объяснил свою заинтересованность Шармазанашвили. Наверное…

Единственное, что меня напрягало — отсутствие понимания. Почему именно я? А когда мне что-то непонятно, начинаю злиться. Вот прямо как сейчас. Ну, и ещё, конечно, упорно свербила мысль — где ты, Вася, сука, есть-то? Вот что за человек? Все делает через жопу и будто назло. Гнида самая настоящая. Пропал он, а мозг имеют мне.

— Да, все время провел с Игорем Ивановичем, — подтвердил я.

Естественно, по имени и отчеству назвал его специально. Чтоб было понятно, имею право. И конечно же, право мною было получено от предмета нашего разговора. Это на тот случай, чтоб всякие капитаны госбезопасности не забывали про старших майоров.

— С товарищем Бекетовым, — сделал акцент директор и посмотрел на меня многозначительно. Мол, не охренел ли ты, пацан?

— Ага. С ним. А потом меня забрал товарищ старший лейтенант государственной безопасности Клячин и привез сюда, на место, так сказать, дислокации. Все. Ни шага влево, ни шага вправо. Все на виду. Один вообще не оставался ни на секунду. Да вы сами спросите!

— Спросим, — согласился Шармазанашвили. — Как только выпадет возможность.

Я мысленно чертыхнулся. Вот что-то, а коммуникации в 1938 году, конечно, ни к черту. До самых примитивных мобильников ещё, как до Пекина в неприличной позе.

— Не знаю, в чем дело, товарищ капитан государственной безопасности, но Вы же понимаете, я бы не стал придумывать себе подобное…

Хотел сказать «алиби», но осекся. Хрен его знает, в ходу ли тут это слово. А то ляпну что-нибудь из очень далекого и еще непродуманного.

— Я бы не стал прикрываться именем товарища Бекетова. Зачем мне это? Я абсолютно чист.

— Неужели?

Директор школы, который, кстати, стоял напротив меня, поднял брови. Обе. Учитывая, насколько они у него кустистые, по-кавказски выразительные, сложно было понять, что он этим жестом выражает. Удивление или растерянность.

— А вот имеется информация, будто вы с Зайцевым сильно не ладили… Вроде бы ты ему угрожал даже. Ножом.

Я от такой наглости просто обалдел.

— Угрожал?! Ножом?! Ну, вообще-то он…

От злости меня начало колбасить еще сильнее. Слегка перестал себя контролировать. Чуть не ляпнул, что это Заяц мне заточкой в горло тыкал.

— Что он? — оживился капитан госбезопасности.

— Он мне лучший друг, — заявил я, уставившись прямо в глаза директора. — Мы с ним в одной коммуне были. Давно, правда, но в памяти отложилось. Когда встретились здесь, не знали куда от счастья деваться. Он, главное, как заорёт: — Алеша, ты ли это?! А я ему в ответ: — Василий, радость-то какая! И давай между березок бегать. Он кричит — Алеша… Я кричу — Софья…

— Прекратить юродствовать! — хрипло задышал снова за моей спиной Шипко. — Какая на хер Софья?! Ты что, Реутов, издеваться вздумал?! Издеваться?!

— Ох, простите… Это мне история одна вспомнилась… Попутал, — я изобразил на лице задумчивость. — Да… Точно попутал. Там вообще из другой оперы. Там про гардемаринов… А мы будущие разведчики… Так вот, товарищ капитан государственной безопасности, мы врагами с Зайцевым не были. Могу в этом поклясться.

— Да знаешь куда засунь свою клятву… — судя по приблизившимся хрипам, Шипко сделал шаг ко мне.

— Не надо… — Шармазанашвили поднял руку, останавливая Панасыча. — Пусть Реутов говорит.

— Реутов не против говорить. Реутов очень хочет узнать, почему он здесь. Товарищ директор Школы Особого Назначения, ну объясните Вы, наконец, что случилось?! Откуда информация, что мы с Василием враги? — я перестал глумиться и начал говорить серьезно. Потому как ситуация яснее не становилась, а хотелось понимания.

— Слушатель Василий Зайцев был найден неподалёку от того места, где его видели в последний раз товарищи. В подворотне, со смертельными ранами на теле, — с абсолютно флегматичным выражением лица ответил Шармазанашвили.

Сдается мне, засмеялся я зря. Наверное, момент был не самый подходящий. Но честное слово, это вышло не специально. Просто сказанное директором Школы показалось мне шуткой. Хреновой и несмешной, но сто процентов шуткой.

— Реутов! — Шипко в два шага оказался рядом. Не знаю, разозлил его мой смех или напугал. Было не очень понятно. Просто лицо Панасыча напоминало своим цветом в данное мгновение перезревший помидор. — Ты совсем, етить-колотить?! Ты с ума сошел?! Ты что за представление тут?! Это же совсем?! Ну! В рот те дышло!

Учитывая, что разговаривать Шипко начал междометиями и бессмысленными фразами, подозреваю, в любом случае, он, как минимум, был сильно взволнован. Воспитатель грубо схватил меня за плечо и основательно тряхнул, приводя в чувство. А я прямо успокоиться не мог. Хотел, но не мог. В башке крутилась веселая карусель из мыслей, пытавшихся выстроиться в ряд, однако, ни черта у них, у этих мыслей, не выходило. Болтались в голове, словно пьяные вусмерть девки. Ко всему прочему, меня продолжало распирать от смеха. Как дурак стоял и давился хохотом.

Ну, потому что — бред же! Первостатейный бред! Какие, на хрен, раны? Какое, на хрен, тело? Кому вообще сдался Зайцев? Он ведь идиот!

Как назло, в этот момент перед глазами снова мелькнуло лицо Клячина и чертова ссадина. Потом сразу вспомнилось, что вернулся Николай Николаевич сильно задумчивым. Правда, если допустить, будто Василия грохнул все-таки он, вряд ли чекиста мучили угрызения совести. Я прекрасно видел, сколь сильно ему было плевать на подыхающую уличную шпану, когда они валялись во дворе бани. Так что, за Василия Николай Николаевич тоже страдать бы не стал. А значит, молчать Клячин мог по какой угодно причине. Но вот ссадина… Долбанная, блин, ссадина.

Черт… Даже если Зайцева убил Клячин… Чем это вредит мне? По идее — ничем. Наоборот — проблема решилась. Но присутствие в моей жизни людей, которые спокойно могут кого-то прирезать в подворотне, эту жизнь ни черта не украшает. А вот риск имеется весьма конкретный. Сегодня — Зайцев. Завтра — я. Сделаю что-нибудь не то. Или скажу. Или стану не нужен Бекетову. Я снова громко хохотнул.

— Реутов! — Шипко, который по-прежнему сжимал мое плечо, решил наверное, что нужны более действенные меры.

Он размахнулся, собираясь зарядить мне оплеуху. С какого-то перепуга подумал, похоже, что я нежная барышня, которую надо приводить в чувство пощёчиной. Да щас! Рука сержанта госбезопасности до своей цели не долетела. Я ее поймал. Руку, имею в виду. Резко перехватил запястье воспитателя, а затем крепко его сжал. Повернул голову к Панасычу, который от моей наглости охренел, и тихо, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал:

— При всем уважении… Если Вы еще раз попробуете меня ударить, я Вам что-нибудь сломаю.

Лицо у Шипко вытянулось. Он открыл рот, но из его рта не вылетало ни слова. Только какой-то свист.

— Товарищ сержант государственной безопасности, отойдите от слушателя, — все таким же ублюдочно спокойным голосом приказал Шармазанашвили. — Он в порядке и вполне в состоянии говорить нормально. Вести себя тоже.

— Я в порядке… В каком-то херовом, но порядке, — повторил я за директором, глядя при этом в глаза воспитателю. Прямо переклинило меня, если честно. Нашли, блин, крайнего.

— Слушатель Реутов, Вам тоже советую отпустить Николая Панасовича, — интонации капитана стали чуть более жёсткими.

Я удивлённо посмотрел на свои пальцы, сжимающие запястье Шипко. Хрена себе… У чекиста даже рука мелко тряслась. Видимо, я слишком сильно ее сжал. Неожиданно… Ну, хоть какая-то сила начала проявляться в теле Реутова.

Отчего-то, именно в этот момент меня отпустило. Схлынуло странное состояние, которое появилось после новости о смерти Зайцева. Главное, я ведь не сказать, что сильно расстроился. Да и Васю мне не особо жаль. Больше нервировал факт возможного участия Клячина, из которого логически вытекает факт моего участия в мутных схемах Бекетова. Очевидно же, если старший майор госбезопасности так свободно велел Николаю Николаевичу «решить проблему», то схемы не просто мутные. Они чреваты последствиями.

— Извините… — я ослабил хватку, позволяя Панасычу убрать руку. — Но не за слова. За них отвечу, если возникнет необходимость. Никто не будет мне давать зуботычины по своей прихоти. Просто так. За нарушение субординации — признаю. Был неправ.

Шипко зыркнул на меня злым взглядом и отступил снова назад. Правда, еще в его взгляде я успел заметить что-то вроде уважения. Очень глубоко спрятанного, но тем не менее.

— И ты извини, Реутов… — тихо произнёс Панасыч за моей спиной. Так тихо, что директор Школы мог не расслышать его слов. — Но не за попытку поставить твои мозги на место. За то, что в следующий раз я не допущу такой оплошности. Хрен успеешь сообразить, голову оторву. Сопляк…

— Вы на полном серьёзе это сказали? Про Василия. Он действительно мертв? Его убили? — я, проигнорировав слова Шипко, будто и не слышал их вовсе, обратился к директору Школы.

— Похоже, что мы тут шуточками друг друга развлекаем? — Шармазанашвили с досадой покачал головой. — Да, все действительно серьёзно. И да, слушатель Зайцев мертв.

— Ну, вы тогда не по адресу… Откуда информация, будто мы с Василием не ладили? Бред… И никому я ничем не угрожал. Это — ложь. — Мое спокойствие, которое пришло на смену агрессии, в данной ситуации было лучшей тактикой.

— Неужели? — директор спросил меня, а посмотрел в сторону входной двери.

Не просто так, естественно, посмотрел. Вряд ли ему срочно понадобилось разглядывать дверь, которую он и без того сто раз видел. Причина интереса — новый участник нашей беседы. Как раз в этот момент створка открылась и на пороге нарисовался еще один тип в форме. Я его вообще видел в первый раз. Хотя, с другой стороны, мы ни с кем кроме Шипко еще и не сталкивались. Ну, Молодечный тоже, ладно. Однако, вполне очевидно, чекистов на территории школы гораздо больше.

— Проверили? — Шармазанашвили вопросительно кивнул новоприбывшему.

— Так точно, товарищ капитан государственной безопасности! — громко отчеканил мужик.

Он твердым шагом промаршировал к директору и протянул ему… нож. Тот самый, которым Василий пугал меня при первой встрече.

— Где обнаружили? — Шармазанашвили забрал вещь Зайцева у чекиста и с интересом принялся вертеть его в руке.

— Кровать слушателя Реутова. Лежал прямо под матрасом, — с каменным лицом отчитался незнакомый товарищ.

— Да ладно! — я снова, не сдержавшись, хохотнул. За спиной послышался тихий шорох. Я сразу обернулся к Шипко, подняв одну руку. — Со мной все в порядке. Помните? Просто смешно же. Честное слово, смешно. Ну, на кой черт оно мне? Эта хреновина вообще, если что, принадлежала как раз Зайцеву.

— Остальные что говорят? — продолжал расспрашивать Шармазанашвили.

Он перестал обращать внимание на меня, сосредоточившись на подчинённом. Целенаправленно беседовал только с этим неизвестным, который притащил ножик. Так понимаю, они обыскали спальню. Но какого черта вещь Зайцева оказалась в моей постели?! Что за бред?

— Ничего не говорят пока, товарищ капитан государственной безопасности, — мужик истуканом стоял напротив директора. Эмоций не проявлял вообще никаких. На петлицах у него была одна «шпала». Лейтенант, что ли?

— Ну… хорошо… — директор кивнул. — Пусть остаются в бараке. Свободны, товарищ Рыков.

Чекист крутанулся на месте и вышел из кабинета. А я с огромным интересом уставился на Шармазанашвили. Не в том смысле, что пытался увидеть новое в его лице. Меня интересовало совсем другое. Что дальше? Нашли они нож. И-и-и?

— Могу сказать? То есть… Разрешите обратиться? — я понял, достаточно песен и плясок. Пора этот цирк абсурда завязывать.

— Ну попробуй… Слушатель Реутов… — Шармазанашвили снова перешел на «ты».

Видимо всё-таки в момент, когда между мной и Панасычем вышло небольшое противостояние, директор опасался моей неадекватности. Виду просто не показал.

— Сейчас не буду даже говорить о том, что нож не мой и я его к себе в постель не прятал. Давайте про Зайцева. Очевидно, я Василия не убивал, если причина моего присутствия здесь в его смерти. Дело даже не в том, мог или не мог. И не в моральных принципах. Давайте по фактам пробежимся. День я провел в обществе товарища Клячина, потом товарища Бекетова и снова товарища Клячина. В бараке улёгся спать и точно территорию школы не покидал, это проверяется очень легко. Тем более, насколько могу судить, Василий уже пропал к этому времени. Соответственно, не обессудьте, но повесить на меня данную историю вы не сможете никак. А за нож… Смысл тот же. Вася — в подворотне. Нож — в кровати. Как мы видим, события вообще между собой никак не связаны ни временем, ни местом. Вы можете допросить всех пацанов. Уверен, почти все скажут, нож не имеет ко мне отношения. Это — вещь Зайцева.

— Почти… Почему такое уточнение — почти? — Шармазанашвили положил нож на свой стол и снова уставился на меня. — Ты неуверен?

— Конечно! Сказать про ссору между мной и Зайцевым мог лишь кто-то из парней. Нож — то же самое. Вот только… Этот человек целенаправленно соврал. Значит, имел свои, определённые мотивы. Поэтому, да. За всех не могу отвечать. Кто-то один — по-любому гнида.

Глава 9

Я — это я, но в то же время — нет

Я чувствую холод. Мне очень, очень холодно. Меня мелко трясет. Это внутренняя дрожь. Как от пережитого страха. Я знаю, что на самом деле давно сижу в теплом доме возле печки. И холодно быть просто не может. В руках у меня кружка с чаем. На поверхности плавают чаинки и еще какая-то трава. По запаху похоже на мяту. Рядом — Бекетов. Точно он. Лицо помоложе, посвежее, но худощавое. Видимо, жизнь старшего майора госбезопасности всяко более сытая, раз он сейчас себе солидную харю отъел…

Я с удивлением осознаю, что смотрю на него сам. Я. Сам. Именно я. Хотя, когда опускаю взгляд и гляжу на свои руки, сжимающие кружку, понимаю, они принадлежат ребенку.

— Алексей, послушай меня очень внимательно…

Бекетов устроился на маленьком стульчике. Табуретка, только низкая. Поэтому колени Игоря Ивановича слишком высоко. Ему явно неудобно в такой позе. Он все время пытается усесться поудобнее. Елозит задницей, но ни черта у него не получается.

Я поднимаю растерянный взгляд. Или не растерянный… Почему меня так трясет? Тепло ведь в доме.

Дом, кстати выглядит убого. В моем понимании. Опять же, именно в моем. Ерунда какая-то… В детстве этого точно не было. И быть, самой собой, никак не могло. Я родился значительно позже.

— Теперь тебя зовут Алексей Иванович Реутов. Понял? И только так. Запомни, это очень важно. Ты должен мне верить. Все, что происходит сейчас — для твоего блага. Ну? Не молчи. Слышишь? Понимаешь?

— Это человек… — я поворачиваю голову в сторону открытой двери, за которой видно сени…

Сени, блин? Что за дурацкое слово и откуда оно мне известно? Бред какой-то! Я хочу встать, долбануть кружку о пол и громко, вслух сказать:

— Идите в жопу с вашими снами!

Потому что я понимаю вдруг, это — сон. Точнее, воспоминание. Но впервые, я вижу все происходящее именно своими глазами. Вернее, глазами деда, конечно, однако при этом — своими. Шиза просто какая-то, честное слово…

— Что с этим человеком? Ты ведь его знаешь. Твой воспитатель из коммуны. Лев Никанорович. Помнишь? — Бекетов тоже поворачивает голову в сторону выхода из комнаты и смотрит на мужика, который суетится в небольшой комнатке, ведущей на улицу.

— Помню, — я киваю. Черт знает что. В моей голове крутятся совсем другие мысли. Хочу произнести их вслух, но не могу. Говорю то, что скорее всего говорил настоящий Алеша. Будто по сценарию. Какая неожиданная хрень… Мое раздвоение личности становится все более увлекательным.

— Он помог тебе. Привел сюда, в свой дом. Организовал нам встречу. Ты должен мне доверять. Я — друг твоих родителей. Очень близкий друг. — Бекетов смотрит мне в глаза. На его лице — сострадание и желание помочь.

— Он утопил… — говорю вдруг я, попутно пытаясь сообразить, что за бред несу.

И главное, хоть убейся, не могу изменить ситуацию. Вообще-то я только что собирался спросить — какого черта происходит? Но снова выдал совершенно другую фразу.

— Кого убил, Алексей? — сострадание сменяется удивлением. Бекетов выглядит очень искренним.

— Второго. Второго Алешу он утопил. С нами был еще один Алеша. Мой товарищ. Реутов Алеша, — говорю я быстрым шепотом, практически, давясь словами.

— Подожди… Ты, наверное, что-то неправильно понял, — Бекетов снова оглядывается на мужика, который достаёт из большого сундука какие-то шмотки. Тулуп что ли… Млять… Почему я использую слово «тулуп»?

— Я все видел, — немного наклоняюсь к Бекетову. Я сижу на деревянной чурке. Обычно на таких рубят дрова. Или мясо. — Алеша не сам. Не сам. Понимаете?! Я пошел за ветками, а его Лев Никанорович оставил с собой. Сказал, надо проверить что-то на реке. Я уже ушел, но вспомнил, что не взял веревку. Вернулся, а он…

Я снова пялюсь на мужика… Этот тип, словно почувствовав взгляд, отрывается от сундука и в ответ смотрит на меня. Рожа у него… Противная какая-то. Похож на попа из сказки. Худой, лицо вытянутое, рябое. Бородка жидкая, клинышком. И волосики… Волосики прилизанные, уложенные на одну сторону. Кажется, что он их намазал чем-то жирным. Я быстро отвожу взгляд и снова переключаюсь на Бекетова. Хочу рассказать ему, что видел. Мне обязательно надо кому-то рассказать. Хотя, на хрена? Идиот, ты видишь Бекетова впервые. Зачем сразу откровенничаешь? Это я говорю самому себе. Вернее, деду. Но кто бы меня послушал?

— Когда вернулся за веревкой, Лев Никанорович стоял возле проруби. И Алеша тоже. Он его спихнул, а потом еще пяткой ударил по руке, когда тот пытался ухватиться за лед, — шепчу я Бекетову. Дебил, блин… Наивный дебил.

— Не может быть, Алексей, — чекист наклоняется ко мне совсем близко и смотрит в глаза. Пристально смотрит, словно гипнотизирует. — Лев Никанорович — хороший человек. Он помог тебе. И мне тоже помог. Мы оба должны быть ему благодарны.

Я до ужаса хочу сказать Бекетову, что он — тоже дебил, если верит, будто столь нелепый отмаз прокатит. Но язык меня не слушается и вслух произношу совсем другое.

— Он убил Алёшу Реутова. Я его боюсь.

— Нет, Алексей, тебе это показалось. Наверное, ваш воспитатель пытался его спасти. А ты придумал то, чего не было. Так случается иногда. Ты послушай меня, — Бекетов вместе с табуреткой снова двигается ближе ко мне. — Вспомни, это очень важно, где вы бывали с отцом в последние месяцы. Или, может, он что-то говорил о делах, к примеру. Твоему отцу доверили нечто очень ценное. Там была большая сумма денег. И бумаги. Бумаги гораздо важнее. Может, ты видел что-то или слышал? Насколько мне известно, вы с отцом всегда были в хороших, близких отношениях. Вспомни. Может, он ходил в банк, например? Или к кому-то в гости. К кому-то из местных.

— Ты все-таки точно дебил… — вот что мне хочется сказать Бекетову.

Однако, я молча пялюсь на него. Причем, понятия не имею, какой ответ прозвучит от деда. Я вижу все происходящее его глазами, но не слышу вообще его мыслей. Не ощущаю их. Такое чувство, будто меня превратили в микроскопического человечка и посадили настоящему Алеше в глаз. Картинка есть, а сценарий непонятен.

Чекист и правда идиот? Он хочет, чтоб пацан, которому от силы восьмой год пошел, судя по тому, что мы находимся в моменте, когда Витцке стал Реутовым, вспомнил, куда его отец-дипломат спрятал бабло. А уже очевидно, что отец бабло спрятал. Вот чего взгоношились чекисты. И судя по тому, что взгоношились весьма активно, сумма там, походу, и правда значилась нехилая. А вот документы… Представить не могу, что там такое может быть.

Однако, в любом случае, если Бекетов реально считает, будто пацан сейчас ему все расскажет, то это очень глупо. Он, блин, дитё.

— Нет, — говорю я. — Ничего такого не помню.

А вот это интересно… Потому что помнит. Помнит как они ходили в банк. Если я об этом знаю по дедовым воспоминаниям, то и дед просто не может не знать. Или это вообще уже крыша потекла окончательно у нас обоих.

— Точно? — Бекетов двигается ещё ближе. Буквально десять сантиметров, и он залезет мне на голову. — Вспомни, Алексей. От этого зависит судьба твоих родителей. Нам нужно разыскать бумаги. Документы. Очень нужно. И тогда мы их спасем.

Что ты лечишь, гондон ты штопаный! Я чувствую прилив злости. И он опять же мой. Ведь знает, сволочь, что родителей уже нет в живых. Кого там спасать! Брешет деду в наглую. Вот не зря я с опаской отношусь к товарищу старшему майору госбезопасности…

— Точно, — спокойно говорю я и смотрю уверенно на чекиста.

В общем-то… варианта два. Либо дедуля не так глуп, как может показаться, либо… Либо дедуля не так глуп. Остановимся на первом варианте. Могу ошибаться, но мне кажется, немаловажную роль сыграла реакция Бекетова на рассказ пацана о Льве Никаноровиче и том, что произошло на реке. Насколько я могу судить, Алешу воспитывали в понимании порядочности, честности и принципов. Похоже, он решил, раз сидящий рядом мужик врет про воспитателя, который сто процентов угандошил бедолагу Реутова, то с хрена бы ему верить в чем-то другом. Молодец, дед! Красава!

— Игорь Иванович… — «поп» заходит к нам в комнату. В руках у него небольшой тулуп, и шерстяной платок. — Вот. Можно нарядить его в это. До станции тогда дойдёте спокойно. Лучшего немае. И платочком… Платочком повяжите. Платок хороший. От матушки достался.

— Подойдёт! — чекист с досадой оглядывается на воспитателя. Считает, наверное, что Никанорыч очень не вовремя припёрся со своим тряпьем. — Всяко надежнее, чем это пальтишко. Вы их там голыми еще бы по улице гоняли.

— Вы же знаете, в коммуне мы придерживаемся распоряжений Макаренко. Он считает, что лучше…

— Лев! — Бекетов откровенно злится. — Мне плевать, что считает ваш Макаренко. Его из колонии Горького не просто так попросили. Дай нам договорить.

— Извините, — воспитатель как-то бестолково топчется на месте и кланяется. Раз пять успел за секунду. Я вижу, что Бекетова он боится. И еще, я вижу, что он его знает. Причем, далеко не с лучшей стороны. Иначе откуда этот страх?

— Алексей… — Бекетов снова поворачивается ко мне, как только «поп» исчезает за дверью. — Значит, давай так договоримся… Для начала, запомни, ты — Алексей Иванович Реутов. Как я и говорил с самого начала. Алеша Витцке утоп. Понял? Утоп в проруби. Это произошло случайно. А мы сейчас с тобой отправимся в другое место. Я справлю тебе документы и жить ты будешь совсем иначе теперь. Главное — тебе обязательно нужно вспомнить то, о чем я спрашивал.

— Вы на самом деле папин друг? — спрашиваю вдруг я.

Блин… Ну, дед, ё-мое… не подведи. Хотя, какое на хрен «не подведи», если это уже было. Произошло почти девять лет назад. Прошлое ведь не изменишь. Я всего лишь вижу воспоминание.

— Конечно! — Бекетов расцветает маской розой. — Мы с твоим папой были лучшими друзьями. И маму я тоже знал.

— Так отчего Вы не спросите у них? — выдаю я. — Они ведь арестованы. Да? Мне в коммуне сказали так. Сказали, что арестованы. И все. Больше никаких подробностей. Но Вы ведь можете спросить папу, если это такие важные бумаги.

Я смотрю на Бекетова и по его физиономии вижу, он сильно жалеет, что пацан стоумовый оказался. Не знаю, чего чекист ждал? Если реально знаком с родителями, должен понимать, они воспитывали сына хорошо. Во всех смыслах хорошо. А за год жизни среди беспризорников и малолетних преступников стать кретином сложновато, если от природы башка нормально варит.

— Видишь ли… Нет возможности. Пока нет. Твоего папу арестовали именно из-за этих бумаг. И если мы их добудем, или хотя бы, если ты сможешь вспомнить хоть какие-то детали… папу отпустят. Все. Давай одевайся. Нам пора.

Бекетов встает с табуретки и хлопает ладонями себя по бедрам. Он не в форме. По гражданке одет. Не определишь, кем сейчас является будущий старший майор госбезопасности. Я беру тулуп, который воспитатель бросил перед тем как выйти прямо на пол. Натягиваю его на себя. Опускаю голову и смотрю на ноги. Валенки? Видимо, тоже «поп» подсуетился.

А потом слышу, как Бекетов, подойдя к двери, которая отделяет основную комнату от сеней, тихо говорит воспитателю.

— Мы уходим. В коммуне скажешь, что утопли оба. И смотри мне! — чекист сует кулак под нос Льву Никанорычу. — Ты знаешь, на что я способен, когда зол. Поэтому в твоих интересах, чтоб я не разозлился.

— Уверены? — «поп» осторожно выглядывает из-за плеча Бекетова и смотрит на меня. Я моментально изображаю максимальную занятость тулупом, который упорно не желает застегиваться. К тому же, он мне немного великоват. — Вы же сначала хотели только поговорить…

— Не твое собачье дело! — рыкает на него Игорь Иванович. Потом поворачивается и тоже смотрит на меня добрым взглядом.

— Реутов! Реутов! Собака ты сутулая… Проснись! Проснись, говорю, хватит мычать. И без того ссыкотно чего-то… Особенно после личных бесед с товарищами чекистами… Чтоб им пусто было… Сволочи… Реутов!

Меня активно и очень упорно трясли за плечо. Я открыл глаза, но в этот раз не потому что сон прервался сам. Ни хрена подобного. А потому что, наклонившись, надо мной стоял Подкидыш и совершенно скотским образом меня будил. Ему это удалось. На самом интересном месте!

— Чего тебе? — я несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Потом протёр глаза рукой. В них будто песка насыпали.

— Слушай… Поговорить хочу. Насчет всего, что случилось. Есть подозрение, среди нас — крыса. — Подкидыш оглянулся на остальных пацанов, которые благополучно спали. — Вот они чего нас по очереди и допрашивали. Понял? По одному заводили в кабинет. И херню всякую вызнать пытались. Про тебя с Зайцем. А чего там пытаться. Да? Зайца кто угодно подрезать мог. Ты при чем? Тебя вообще не было. Крыса! Точно говорю. Напела эта тварь чекистам какой-то херни.

— Вань… Вот ты не знаешь, конечно, такой истории. Я тебе расскажу. Чтоб была понятна аналогия. Один человек ехал в поезде. Известный человек. Допустим… — я задумался, пытаясь сообразить, кем заменить героя этого анекдота. Мой взгляд упал на Марка. — Вот! Бернес, только настоящий. К нему зашла… тётка зашла… и сказала, мол, вы аккуратнее, а то у нас воруют. В итоге все пассажиры спали, а Бернес всю ночь караулил шмотки свои.

— Так… — Подкидыш с серьёзным лицом уселся на край моей постели. Сложил руки. Судя по внешнему виду, приготовился слушать.

— Что «так»? Смысл понял? Нет?

— Ни черта не понял, — Ванька смущённо почесал пальцем бровь. — А в чем смысл? И это… Слово какое-то… Аналогия твоя… Матерное что ли?

— Смысл, Иван, в следующем. Ты на хрена меня разбудил со своей новостью пол крысу? Чтоб я до утра думал, кто это может быть? И так понятно, без твоих ночных откровений, крыса имеется. И свали с моей кровати! — я ногой спихнул Подкидыша.

— Так у меня есть версия, кто это, — Ванька обиженно надулся. — Ну, если неинтересно… То, конечно…

— Да мляха муха… — я сел, покрутил головой по сторонам, пытаясь словчиться, где нам лучше поговорить. — Идём на улицу. Там никто не услышит.

— Нет уж… — раздался бас со стороны Лёнькиной кровати. — Давай при всех.

— А то ж! — Корчагин поднял голову. — Ишь чего удумали. Посидят, потрепятся на крылечке, а нам потом, как Зайцу. Ножичком под ребро.

— Кому вам? Совсем того? — Подкидыш покрутил пальцем у виска. — Всех что ли теперь… Да и не уверен я. Так… Мыслишки были. Погожу пока с выводами. И вообще… Че не спите? Порядочным людям покоя нет.

Ванька демонстративно стянул ботинки, которые напялил на босую ногу, прежде, чем меня разбудить, и плюхнулся обратно в свою кровать.

— Все! Спите, черти! — Подкидыш отвернулся к стене, накрывшись одеялом по самую макушку.

— Не… Ну, не козел тебе? — Корчагин возмущённо затряс башкой. — Взял, всех перебудил… Я можно сказать, в глубоком переживании пребываю. Как ни крути, своего парня убили. Нашего. Да и с дальнейшим теперь имеется неясность. Чего они к Реутову прицепились? Чекисты. А? Сегодня к Реутову. Завтра — к нам? Тем более, Алеша вообще хрен его знает, где шлялся. А мы? Мы как раз рядом были.

— Ну, не плетите ахинею… — раздался сонный голос Бернеса. — Никто из нас не мог. Мы все на виду друг у друга стояли кучей. А чекисты… Им на самом деле на руку, что Зайца подрезали. Нет, так-то, конечно, лучше бы все хорошо было. Но если рассматривать ситуацию, в которой он пропал — им такое точно вышло бы боком. Вдруг Вася предатель? А так… Помер да помер. Может, кто из своих постарался. В смысле, из его бывших дружков. Может, ограбить хотели. Да хрен его знает. Может, вообще случайно напоролся. И знаете, что? Замудохали! Давайте спать!

Глава 10

Я решаю, что свою судьбу нужно брать в свои же руки

Следующая неделя пролетела так быстро, что я не успел оглянуться. Как бы странно не звучало, но смерть Зайцева сыграла в этом не последнюю роль. За нас взялись всерьёз. Вспомнили, что «это нам не курорты, едрить твою налево» и «жрать да спать все горазды, а Родина — вам не девка, она ждать не будет». Цитаты, само собой, принадлежат товарищу сержанту государственной безопасности Шипко Николаю Панасовичу. Его перлы можно записывать в отдельную книжечку, а потом издавать, как пособие для особо красочного выражения мыслей.

Однако, лучше обо всем по порядку. После той памятной поездки в город, моя жизнь как-то сильно ускорилась, набирая обороты. Дни только успевали отщелкиваться. Отлетали, как листы календаря. Кстати, про календарь…

Вот тут меня ждал сюрприз. Я по наивности и незнанию рассчитывал, что выходных у нас будет два. Как в будущем. Это же логично. Суббота и воскресенье. Однако… хрен там плавал.

После муторной ночи с очередными муторными снами и туманными размышлениями Подкидыша про неизвестную крысу, из-за чего он перебудил всех, внезапно наступил… Та-дам! Рабочий день! Хотя несомненно только что была суббота. И я как бы искренне верил, еще один день нам дадут отдохнуть. Ну, разбудят опять утром, ладно. Побегаем. А потом, может, предоставят какое-то личное время. В город уже никто не повезёт, это понятно. Однако, появится возможность подремать пару часов. Ночь-то через одно место прошла.

Ага… Щас! Шестидневку не хотел ли ты, Реутов Алексей Иванович? Причем, что это за зверь такой, я узнал следующим утром, причём совершенно случайно.

Детдомовцы проснулись рано, ещё до появления Шипко. А некоторые, к примеру, даже и не заснули больше. В данном случае я про себя говорю. Подкидыш, главное, сукин сын, дрых, как убитый (тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог), а я ворочался в постели, дурак дураком. Мысли лезли всякие, в большинстве своем матерные, и ни одной хоть немного радостной или конструктивной.

Поэтому, когда Корчагин вскочил с постели, объявив, мол, он решил облагородить нашу спальню, я, как и остальные, уселся на кровати, ожидая, чего же такого придумал Матвей. Заодно костерил себя, что вместо нормального крепкого сна промаялся какой-то ерундой — вспоминал сон с участием деда и Бекетова, размышлял о Зайцеве, а потом пытался проанализировать, виноват Клячин в его смерти или нет.

Однако, когда довольный Корчагин вытащил из своей тумбочки календарь и принялся лепить его на различные места, начиная от стен и заканчивая окнами, Заяц, а так же его внезапная кончина, моментально выветрились из моей головы.

— Вот… — Матвей настойчиво пытался засунуть плотный лист бумаги с гордым названием «табель-календарь» под оконную раму. — А то мы как нелюди, честное слово. Ни черта не знаем. Сидим тут, света белого не видим.

Я сначала подумал, меня обманывают собственные глаза. Потом встал с кровати и подошёл ближе, уставившись на численник. Лучше бы я эту страсть не видел…

Для начала, в неделе вдруг оказалось шесть дней. Я сначала едва не ляпнул, что Матвей приобрел какую-то бракованную херь. Однако, вовремя заткнулся. Потому что остальных столь идиотский вид календаря вообще не удивил.

— Ну, ты даешь… Потратил гроши на такую ерунду… Ладно этот… — Подкидыш кивнул в сторону Бернеса. — Открытку себе купил и радуется. Ты то, Склизкий, вроде башкой не стукнутый…

— Да ладно тебе… Гляди, как серьёзно смотрится… — Корчагин сделал шаг назад и принялся любоваться засунутым под оконную раму календарем. Он наклонял голову то к одному плечу, то к другому и пару раз даже причмокнуть губами.

Я стоял рядом с Матвеем, с удивлением рассматривая даты. Просто, дни недели отсутствовали как таковые. Вообще. Не было ни понедельника, ни вторника… Зато в столбик шли — первый, второй, третий, четвёртый и шестой день. Вот именно так. По порядку.

— Э-м… а-а-а…

Я не мог подобрать слов, уставившись на эту противоречащую законам логики штуковину. Моим законам логики, конечно. Главное, месяцы — все, как положено. А дни — через задницу.

— Шесть дней, — сказал, наконец, я и ткнул пальцем в ноябрь.

— Ну, да. Шестидневная рабочая неделя, — Корчагин покосился на меня, как на придурка. — Ты чего? Выходные дни приходятся на 6, 12, 24 и 30 числа каждого месяца. Ты, Реутов, еще от вчерашнего не отошел, что ли? Ну, помер Васька. Жаль, конечно. Вроде не чужой. В нормальное состояние уже вертайся.

— Конечно, отойдёшь тут… — Лёнька, который еще не встал с кровати, потянулся, а потом с громким, неприятным звуком почесал пузо. — Когда полночи Подкидыш по комнате скакал, со своими рассказами про крысу. Ток он потом спать завалился, а мы, как остолопы, до утра глаза лупили.

— Я вообще хотел обсудить это с Реутовым, — тут же, услышав свое погоняло, влез Ванька. — Вас никто не просил просыпаться. Дрыхли бы дальше. А то, гляди-ка, сами уши грели, а я виноват.

— Ага! Нас будто это не касается, да? Вообще-то, крыса, получается, кто-то из шестерых. Сложная арифметика, да? — Бернес, сидевший на краю своей кровати, поднялся и направился к шкафу, где висела его одежда. — Ладно… Чего уж… Собираться надо на пробежку. Сейчас один черт явится Панасыч.

— Может, все-таки Ванька поведает нам свои домыслы? Реутов, скажи ему! — Лёнька посмотрел на меня. С тем умыслом, если я скажу, Подкидыш непременно послушается.

Однако мне в этот момент было не до парней. Я продолжал пялиться на календарь, пытаясь сообразить, что за прикол тут с днями. Вроде бы мелочь. Но я живу теперь здесь, в этих условиях. И будет очень глупо спалиться своим незнанием на такой элементарной вещи, как календарь. Мне лишнее внимание ни к чему. Без того, постоянно приходится себя контролировать.

Я должен разбираться в подобных бытовых моментах, которые, вроде, не важны, однако на самом деле, играют весьма значимую роль. Вот сейчас бы ляпнул про второй выходной, пацаны сильно удивились бы. Или Шипко… У сержанта госбезопасности сто процентов появились бы вопросы.

Я просмотрел каждый месяц. Сам не знаю, зачем. Посчитал. Проверил. Так и есть. Шестидневка. Кроме того, в декабре пятое число было выделено красным, а январские праздники, похоже, отсутствовали. То есть на новый год можно сильно губы не раскатывать? А елка? А подарки? А сама атмосфера?

— Чего ты уставился? — Корчагин попытался проследить за моим взглядом, чтоб понять, с хрена ли я так вылупился. — А-а-а… Ну, да… праздник… День Конституции СССР. — Матвей указательным пальцем погладил то самое пятое декабря. — Ток сначала в ноябре — Великая Октябрьская революция. Там целых два выходных будет…

— Можно подумать, нам это что-то даст… — Подкидыш, проходя мимо, недовольно фыркнул. — Чай не на заводе. Шипко вон плевать, хоть выходной, хоть праздничный…

Панасыч будто подслушивал наши разговоры возле порога. Не успел Подкидыш произнести его фамилию, как тут же дверь с грохотом отворилась.

— Подъем, черти!

Заорал было сержант госбезопасности, но сразу осёкся. Почти минуту разглядывал детдомовцев, которые уже натягивали штаны и спортивные кофты, собираясь на построение.

— А я не понял… — выдал, наконец, Панасыч. — Вы чего не спите?

— А мы крайне сознательные элементы, — с хмурым лицом ответил за всех Подкидыш. — Нас хлебом не корми, дай только свою сознательность показать.

— Ты мне, Разин, шуточки свои прибери. Понял? Подальше куда-нибудь, в рот компот. А то шуткует он. Погляди-ка… — Шипко прошел в комнату, с подозрением осматриваясь по сторонам. — Кровати заправлены… Почти…

Панасыч остановился возле Лёньки, который уже расправлял складки на одеяле.

— Вы чего, черти, удумали? — Шипко резко обернулся к остальным.

Причем настолько резко, что это даже выглядело немного смешно. Будто мы за его спиной кривлялись, а он хотел подловить.

— Ну, знаете, товарищ сержант государственной безопасности… — я развёл руками. — На Вас не угодишь… То орёте, обзывайтесь дармоедами. А теперь, когда все Ваши подопечные с искренним рвением готовы к пробежке раньше положенного, вам снова все не так.

— Ты, Реутов… — Панасыч в два шага оказался рядом со мной. Застыл, буквально нос к носу, пристально глядя мне в глаза.

Я тоже замер напротив сержанта госбезопасности, вытянувшись по струнке. Ждал. Сам не знаю, чего именно, но чего-то точно ждал. Однако, Шипко молчал и фразу свою продолжать не торопился. М-да уж… Надо признать, после того, что было в кабинете у директора Школы, наши с Панасычем взаимоотношения вышли на новый уровень. Теперь он будет наблюдать за мной гораздо внимательнее, чем за остальными. Хотя, не могу сказать, будто мой вид вызывал у Шипко сильно негативные эмоции. Скорее, он понял, что со мной надо быть настороже.

Сказать честно, вечером мы с Панасычем расстался не на самой хорошей ноте. Мне кажется, не будь в кабинете Шармазанашвили, который выполнял роль некоего нейтрализатора, точно сцепились бы. Вернее, конечно, сцепились — это громко сказано. Предполагаю, он бы мне просто люлей навалял да и все. Как ни крути, но Панасыч — взрослый мужик, я — подросток. После случая с Молодечным сержант так безответственно уже ко мне не отнесётся. Он знает, что Реутов — парень с прибабахом. Да и вряд ли сам директор бездействовал бы, дожидаясь итогов стычки между чекистом и детдомовцем. Уверен, меня бы скрутили очень быстро.

Самое интересное, чем сильнее накалялась обстановка, тем чаще Шармазанашвили, который, как оказалось, отличается удивительным терпением, одергивал Шипко. В итоге, после моей самооправдательной речи, капитан госбезопасности велел Панасычу отвести меня обратно в барак, и привести оттуда сначала Бернеса, потом Лёньку, потом Подкидыша… В общем, всех по очереди.

Надо ли уточнять, что из кабинета я вышел без малейшего на то желания. Потому что, ни хрена б себе! Я так-то не против послушать, что будут говорить пацаны. Меня это, как бы, тоже касается.

Честно говоря, я искренне считаю упертое желание чекистов допросить детдомовцев крайне глупым. Никак, вообще никак смерть Василия ни к одному из нас не привяжешь. Когда Зайцев отошел за мороженым, пацаны отирались рядом с Панасычем. Среди них нет обладателей суперспособностей. Никто не смог бы одновременно оказаться в двух местах.

Насчет меня — вообще говорить не о чем. Я находился далеко и свидетели данного факта имеются. Причем не просто случайные прохожие, а весьма уважаемые и довольно высокопоставленные товарищи. Это даже если не брать в расчет, на кой черт мне нужно убивать Зайцева? А вот Клячин… Эх, Николай Николаевич… Интересная у нас херня вырисовывается. Очень интересная…

Один маленький, не особо приметный факт вспоминается мне, когда я думаю о встрече с Бекетовым. Он ведь сказал всего лишь несколько коротких фраз. Мол, реши проблему, Николай Николаевич. А тот не менее коротко уточнил — радикально? На что старший майор госбезопасности сказал, Клячин сам все знает. Выходит… Подобные поручения чекисту от начальства не впервой… А я, спустя ночь и тысячу обдуманных вариантов, теперь уверен на сто процентов, что Зайцева убил Клячин.

Другой вопрос — зачем? Могли бы просто убрать его из школы, да и все. Казалось бы, проще простого… Но это Бекетова не устроило.

Только один ответ приходит в голову. Дело во мне. Вернее в том, что бедолага Василий по глупости уперся со своими поисками правды. Хотел доказать, будто я не Реутов.

— Строиться и бегом на улицу! — гаркнул вдруг Шипко.

Свою фразу, предназначенную мне он не договорил. Не знаю, почему, но она так и повисла с воздухе. Более того, ни в этот день, ни в следующие, о Зайцеве больше никто не говорил и не вспоминал. Будто ничего и не произошло. Реально.

Я так понимаю, вопрос с моим алиби решился. Видимо, директор школы связался с Бекетовым и тот все подтвердил. Про нож, который якобы мой, но на самом деле не мой, тоже никто не говорил ни слова. Хотя, пацаны уверяли, это — залёт. Мол, нельзя нам оружие иметь при себе. Интересно, как чекисты это проверяют, если у Зайцева он вполне спокойно лежал почти неделю. Даже Шипко вдруг начал вести себя совершенно спокойно. В мою сторону больше не зыркал. Орал как обычно, в привычном объёме, своими стандартными фразочками. В общем, судя по всему, на Зайцева реально было всем наплевать. Не то, чтоб чекисты, даже детдомовские пацаны его больше не вспоминали. А вот тема — кто же крыса? — оставалась насущной.

Мы коллективно обсудили допрос каждого из детдомовцев. По большому счету, все было одинаковым. Чекистов интересовали мои взаимоотношения с Василием. Дались они им… И откуда взялся нож. Однако про ссору между мной и Зайцевым, которая произошла в первый день, директор Школы говорил уверенно, с подробностями. Будто он сам там был. Кроме одной детали. В версии капитана госбезопасности ножом размахивал я, а не Василий.

В любом случае, все это Шармазанашвили взял не из головы. Ему точно данную ситуацию кто-то рассказал. Соответственно, мысль, будто среди шестерых детдомовцев один — стукач чекистов, сильно портила атмосферу в нашем маленьком дружном коллективе.

Подкидыш упорно молчал, ссылаясь на отсутствие уверенности. Мол, наговаривать просто так он не собирается. За это порядочные люди могут его осудить.

— Какие порядочные люди!? — горячился Лёнька. — Забудь ты про них. Уж поверь, ваши дорожки нескоро пересекутся. Если вообще пересекутся…

Однако Ванька стоят на своем и категорически отказывался обсуждать кандидатуру в крысы, которая у него имелась.

— Вот убежусь, тогда и поговорим, — отвечал он одной и той же фразой на все попытки его разговорить.

А потом мне в голову пришла идея. Совершенно случайно. И произошло это крайне неожиданно. На первом занятии с товарищем сержантом госбезопасности Молодечным.

Глава 11

Я нахожу неожиданные решения и собираюсь делать вложения в будущее

— Что в первую очередь надо уметь в драке? — Молодечный обвел взглядом наш строй.

Мы стояли в помещении, условно выполняющем роль спортивного зала. Почему условно? Не было привычных мне снарядов. Лестницы, турники и даже всем известный «козел», отсутствовали. Впрочем, как и маты, которые теоретически должны быть. Все-таки у нас занятие по борьбе. Соответственно, падать будем много и больно. Я не знаток именно самбо, но в любом единоборстве это неизбежно. Однако, вера преподавателей в крепкие тела будущих разведчиков, а не только в их крепкий дух, была, видимо, слишком сильна. Поэтому в наличие имелся лишь деревянный пол. Я, похоже, только один оценил предстоящие перспективы, как и предстоящие синяки. Остальные даже внимания не обратили на то, что придется кувыркаться по голым доскам. Ну, или они реально непробиваемые.

Остальные — это целых пять человек, включая меня и Бернеса. Буквально на второй день после выходного Шипко сразу по окончании завтрака организовал нас с Марком в отдельную группу и под завистливые взгляды детдомовцев увел в главный корпус. Кстати про второй день… Теперь еще ко всему прочему мне приходилось следить за языком, чтоб не ляпнуть «вторник» или «четверг», к примеру.

— Товарищ сержант государственной безопасности, а куда мы идём? — Марк топал следом за Панасычем и выглядел слегка растерянным.

Он постоянно оглядывался на меня, замыкающего эту очень короткую вереницу, и явно переживал, что нас снова хотят расспрашивать про Зайцева.

— Куда-куда… — недовольно буркнул Шипко, — доить верблюда. Тебе сказали следовать за мной, вот и следуй за мной. Дальше положенного не уйдёшь, едрить твою налево.

Я скромно плелся за Бернесом, стараясь держаться от сержанта госбезопасности на расстоянии. Про Василия, конечно, уже два дня как молчали, но взгляды, иногда прилетающие со стороны Панасыча, меня слегка нервировали. Он словно пытался разглядеть во мне что-то. Если его взгляд упирался в мой, мы буравили друг друга глазами по несколько минут. Я, кстати, не отворачивался чисто из принципа. Ибо не хрена пытаться прогнуть нас с Реутовым морально. Мы и не такое видали. Вернее, Реутов, конечно, вряд ли, а я, человек из капиталистического, загнивающего, буржуазно-либерального будущего насмотрелся до хрена. И вот такими психологическими приемчиками меня не проймёшь.

В итоге Шипко, который так и не признался по дороге, что ждёт в конце пути, притащил нас с Бернеса в это подобие спортивного зала.

Там уже стояли трое парней и Молодечный.

— Приветствую, — кривоносый кивнул Панасычу.

Может, и нам тоже. Не понял, если честно. Однако на всякий случай ни я, ни Марк не стали кивать в ответ. Мало ли. Вдруг это будет расценено как нарушение субординации. К тому же трое курсантов… тьфу, ты… Слушателей… В общем эти трое бедолаг стояли с такими лицами, будто на них снизошла вселенская благодать. Они смотрели только на Молодечного и в их глазах светилось счастье. Видимо, Кривоносый в понимании этих товарищей — где-то на уровне божества. Или, если учитывать реалии времени, в котором нахожусь, на уровне второго человека после Иосифа Виссарионовича. Молодечным они явно восхищались, обожали его и в тайне готовы были стать адептами ордена великого Учителя самбо.

Я вот пока их восторгов не разделял. Научиться борьбе, конечно, хотелось, но чует мое сердце, велик шанс, что без увечий на этом пути не обойтись. А ну как Молодечный решит сейчас поквитаться за нашу последнюю схватку? Тогда он ко мне не слишком серьезно отнесся, а сейчас может отомстить со всей пролетарской ненавистью.

— Вот! — Шипко махнул рукой в нашу с Марком сторону. — Привел тебе своих оглоедов.

Парни, стоявшие перед Молодечным, оторвали взгляды от Учителя, именно так, с большой буквы, и с интересом уставились на нас. Естественно, и восхищения, и восторга в их взглядах больше не было. Впрочем, негатива тоже. Судя по всему, они прекрасно знали, кто мы и откуда, но относились к этому вполне нормально.

В итоге, я и Бернес присоединились к строю будущих специалистов самбо, а Панасыч, кинув нам напоследок очень выразительный, предупреждающий взгляд, свалил прочь. Теперь мы стояли напротив Кривоносова, ожидая что вот-вот, с минуты на минуту, познаем все хитрости борьбы.

— Еще раз спрашиваю, что надо изначально уметь в драке? — повторил свой вопрос Молодечный.

Парни переминались с ноги на ногу и молчали. Наверное, опасались ляпнуть что-то не то. Я тоже благоразумно изображал из себя немого. Хотя очень старался выражением лица демонстрировать интерес и огромное желание постичь Истину. Просто вряд ли мои познания, вынесенные из красивого, дорого оформленного спортзала, где тренер за не менее красивые суммы учил меня бить морду условному врагу, совпадают с мнением профессионала, заточенного на максимально эффективное решение задачи. И потом, самбо не бокс. Тут можно и в жир ногами вляпаться. Скажу что-нибудь из привычной мне боксерской темы, а Молодечный подумает, какой интересный тип, этот Реутов. Откуда он это знает. И все. Опять я в центре внимания.

— Что? Ни у кого никаких мыслей? — Кривоносый с усмешкой снова окинул всех нас взглядом.

— Быстро думать? — скромно предположил один из парней, невысокий крепыш с достаточно неплохо развитой физухой.

Кстати, приятный товарищ. Взгляд у него открытый, честный. Лицо — простое, но в хорошем смысле. Смотришь и понимаешь, порядочный человек стоит. И кстати, он не кичился, как Цыганков, своим званием, которое несомненно у него имеется. Тем, что в отличие от нас, детдомовской шпаны, уже трудится в рядах НКВД, тоже не кичился. Говорю же, вполне нормальный парень. Крепыш самым первым достаточно вежливо поздоровался со мной и Бернесом.

— Владимир, — представился он тихо, пока мы с Марком, так сказать, вливались в строй.

А вообще, конечно, факт интересный. Получается, нас всего пятеро. Три, прости Господи, офицера и два детдомовца. То есть мы — группа тех, кого сержант государственной безопасности Молодечный счел не совсем безнадежными и подходящими для углубленного изучения методов самообороны без оружия. Интересное соотношение выходит. Трое получекистов из нескольких десятков слушателей и целых два кандидата из семерых… черт… уже шестерых беспризорников. Счет явно не в пользу кадровых нквдешников. Я бы на месте товарища Шармазанашвили крепко задумался, в том ли месте они набирают кадры. Может, реально проще с просторов необъятной родины детдомовцов перепрофилировать?

— Знать болевые точки? — прозвучала еще одна версия от худого, жилистого парня, лет двадцати пяти на вид. Если память меня не подводит, а я в этом иногда сильно сомневаюсь, его зовут Никита. Он представлялся следующим после крепыша.

Впрочем, с возрастом могу ошибаться. Его лицо выглядело слишком изможденным, будто он последние годы провел в сыром подземелье на хлебе и воде. Даже цвет этого лица был каким-то серым с желтоватым оттенком.

— Ну… Хоть что-то… — поморщился Молодечный, намекая этой гримасой, будто наше «что-то» совсем не то, которое он хотел услышать. — Боец должен уметь падать. Тем более, люди вашей профессии. Вы никогда не знаете, откуда придёт опасность, как подготовлен ваш противник.

Пои слове «падать» я многозначительно показал Марку взглядом на пол. Вот, мол! Вот! Теперь обратите уже внимания, товарищи будущие самбисты. Убьемся на хер! Марк, судя по вопросительно поднятой брови, ни черта моих сигналов не понял. Я тихо вздохнул и закатил глаза. Мол, тяжело мне с ними, бестолковыми, о чем-то разговаривать. Бернес поднял и вторую бровь, намекая, что не мешало бы изъясняться более понятно.

— Слушатель Реутов и слушатель Либерман… У вас все хорошо? А то смотрю, перекосило обоих. Надеюсь никаких приступов невротических ни у кого не случается? — Молодечный задал вопрос спокойным, размеренным тоном. Но и я, и Бернес прекрасно поняли, это было первое и сразу же последнее предупреждение.

— Все отлично, товарищ сержант государственной безопасности! — радостно рявкнул я и даже сделал грудь колесом. Чтоб наверняка было видно, как повезло Кривоносому отхватить таких бравых ребят.

— Итак… Повторю. Главное — уметь правильно падать, — снова завёл свой патефон Молодечный.

Строй, надо сказать, теперь, после столь неожиданного заявления, смотрел на Молодечного… Даже не знаю как сказать… С удивлением, что ли… Образ Великого Учителя немного померк, утратив изрядное количество позолоты. Я так понимаю, эти трое товарищей свято верили, что Кривоносый превратит их в некий вариант советских ниндзя. Хотя… Они и слова такого не знают, наверное. И тут вдруг — отвратительно звучащее утверждение, что прежде всего необходимо научиться «падать». Почти как «сдаться». К такому их жизнь не готовила.

— Товарищ сержант государственной безопасности… — подал голос теперь уже и третий получекист. — Как падать? А удары? Удары, разве неважно? Что ж… Меня контра будет бить, а я — на спину и лапки кверху? Не по-советски это…

Вот он, кстати, выглядел сто процентов как идеальный разведчик. Никакая внешность. Реально. Обычные волосы, обычное лицо, обычная фигура. Ни одной выдающейся или привлекающей взгляд детали. Я даже имя его вспомнил, если честно, с трудом. Владлен, так вроде.

Кстати… Во времена ранней юности я посещал секцию карате. Мне кажется, отец просто пытался компенсировать свое отсутствие большим количеством всяких кружков и секций. Так вот… Меня там тоже учили немного другому подходу. Тактика одного удара! Опередить противника и моментально закончить схватку. Вот такая логика пришлась бы стоявшим рядом ребяткам явно по душе.

— Демидов, ко мне! — судя по всему, Молодечный решил, один раз показать — гораздо педагогичнее, чем сто раз рассказывать рвущимся совершать подвиги получекистам, отчего падение не является позорной темой.

Крепыш вышел из строя и приблизился к Кривоносому. Поглядывал на Учителя он с почтением, но при этом заметно опасался, как раз того, о чем я рассуждал с самого начала. Что сейчас он будет больно и много падать.

— Товарищ сержант государственной безопасности, — пробасил Владимир. — Я знаю, что Вы, как боец, гораздо сильнее… Но я Вас, если что, ударить не могу.

— Демидов, не зли меня! — усмехнулся Молодечный. — Бросок через спину! Выполняй!

— Я? Вас? Разве ж… — напрягся Демидов, но тут же осекся.

Взгляд у Кривоносого стал о-о-очень выразительный. Крепыш косолапо, с некоторой опаской, подошел к противнику, быстро схватил его за гимнастерку, а затем рванул на себя, разворачиваясь и падая на колени. Молодечный пролетел над Владимиром, кувыркнулся и тут же обозначил удар ногой в голову.

— Вот так вот! — констатировал наш инструктор. — Демидов вроде бы всё сделал правильно, но убит он, а не я. Потому что ваш товарищ потратил слишком много времени на балетные пируэты после приёма.

— Здорово! — восхитился Бернес. — А приём покажете?

— Обязательно, — пообещал Молодечный, а потом, хохотнув, добавил: — Если доживете…

Следующие два часа я думал, что упрямство не всегда приносит пользу. Никаким особым приемам нас не обучали. Мы только прыгали, кувыркались, носили друг друга на себе и учились правильно падать. Падать, между прочим, соответственно моим ожиданиям, было больно. Но именно в один из очередных моментов, когда звезданулся спиной на доски, меня вдруг осенило. Не иначе, как от боли мозги начали работать в разы лучше.

Вот нас тут пятеро. И мы с огромным энтузиазмом шваркаем друг друга о пол. При этом, атмосфера абсолютно дружеская. Товарищеская, можно сказать. Объединила нас эта тренировка в некое братство. А в бараке сидят детдомовцы, которые слегка завидуют мне и Бернесу. Как же! Мы ведь такой чести удостоились. Хотя, если здраво рассудить, никому из пацанов это самбо особо не вперлось. Однако они тоже хотели бы стать чуть сильнее, чуть опаснее. Казалось бы, пока логики в моих размышлениях никакой. Но!

Я знаю, что такое бокс! Неплохо знаю. Да, научить своих барачных товарищей самбо не могу. А вот бокс… Почему бы и нет? Дело вовсе не моем желании безвозмездно сделать пацанам хорошо. Но если я начну заниматься с ними боксом… Моё положение лидера значительно укрепится. Да и потом, определенная польза в этом точно будет. Хрен его знает, как правильно сказал Молодечный, что нас ждет впереди. Вполне возможно, эта безумная идея в будущем спасет мне жизнь. Или, ладно… Не мне и не жизнь, но тем не менее, для детдомовцев я стану личным гуру.

Глава 12

Я начинаю действовать

— В неверном свете свечи светились серьги!

Это было неожиданно. Я бы сказал, охренеть, насколько неожиданно. Особенно, если учесть, что голос принадлежал Шипко и раздавался из нашей спальни. Причем интонации такие… Повествующие. А голос — тихий, спокойный, уравновешенный. Для Панасыча подобное состояние вообще не свойственно. Орать, материться, обзываться по-всякому — это, да. Но вот так… Нет. Как говорил товарищ Станиславский — не верю.

Я замер перед закрытой дверью и с выражением легкого недоумения уставился на Бернеса. Мол, что за херня происходит, друг мой? Однако, судя по такому же охреневшему лицу Марка, он удивился не меньше моего. Слов, чтоб выразить свое изумление, у Бернеса не нашлось, поэтому он просто пожал плечами. Мол, сам хотел бы знать, но, к сожалению, поражён весьма изрядно.

И это, кстати, было не первое удивление за последние десять минут. Начнем с того, что к окончанию занятия по самбо Шипко не появился. А мы, между прочим, ждали. Мы — это я и Марк. Остальные борцы невидимого фронта в лице юных… ну, ладно… не совсем уж юных получекистов благополучно отправились в свои апартаменты, а мы с Бернесом, как два дурака замерли на ступенях главного корпуса, высматривая по сторонам Панасыча.

Я уже настолько привык по территории школы передвигаться исключительно в его сопровождении, что происходящее казалось невероятным. Мы с Бернесом в нерешительности топтались на крыльце главного корпуса, пытаясь сообразить, в каком случае получим мандюлей больше. Если отправимся к бараку самостоятельно или если останемся торчать на месте? Учитывая все обстоятельства и часто просыпающуюся в Шипко дурь, оба варианта вполне реальны. Есть, правда, еще третий. Нас тупо проверяют. Не знаю, конечно, в чем, но уверен в креативности чекистам не откажешь. Если они на полном серьезе заподозрили, будто кто-то из детдомовцев мог порешить Зайцева, чего можно ожидать от этих горе-детективов. Может, Шипко сидит в ближайших кустах и наблюдает за нами исподтишка. Ждёт, к примеру, не угандошим ли мы с Бернесом друг друга.

— Вам что, тренировки мало показалось? — входная дверь распахнулась и к на крыльце появился Молодечный. — Я же сказал, шагом марш по местам. Задумали какую-то ерунду?

Кривоносый, прищурился с намеком. Видимо, он тоже относится к числу тех сотрудников школы, которые сомневаются в человеколюбии детдомовцев. Ну, или просто глумится. Такое тоже может быть. Я уже понял, характер у Молодечного не сахарный. Впрочем, все они тут молодцы!

— Так это… — промычал Бернес, изобразив на лице смущение. — Товарищ сержант государственной безопасности… Мы вроде товарища сержанта государственной безопасности ждем…

Кривоносый насмешливо поднял одну бровь.

— Ну, то есть другого товарища сержанта… — Марк сообразил, как нелепо прозвучала его предыдущая фраза и попробовал исправить ситуацию, дабы не выглядеть идиотом. — Не Вас… То есть… Вас мы тоже ждём. Всегда. Но не сейчас.

Молодечный покачал головой, при этом продолжая улыбаться. Ну, ясное дело. Бернес в данную секунду выглядел очень весело, а говорил — вообще обхохочешься.

— Ну, то есть… — попытался снова объясниться Марк.

— Да все понятно, слушатель Либерман, — кривоносый поднял руку, останавливая поток бессвязной речи Бернеса. — Я сказал, шагом марш на место дислокации!

Последнюю фразу Молодечный произнес уже строго, вполне серьёзным тоном. Мы с Бернесом решили не испытывать судьбу и шустро рванули в сторону барака. Шипко где-то носит, в конце концов, а Кривоносый — вот он. Рядышком. Он приказал, мы выполняем.

И что нас ждало по возвращению? Голос Панасыча, читающий детдомовцам… Что? Сказки? Стихи? Шипко сошел с ума? Я придвинулся ближе к косяку, дабы удостовериться, это не галлюцинации.

— Повторяю! В неверном свете свечи светились серьги! — снова произнёс Панасыч загадочную фразу.

— Ну, не сволочь тебе… — тихо, почти еле слышно прошептал я Бернесу. — Мы там все сердце себе в клочья порвали, все глаза проглядели, ожидая товарища сержанта, а он тут избу-читальню организовал.

Марк хмыкнул в кулак, прижав его ко рту. Наверное, чтоб не засмеяться слишком громко.

— Товарищ сержант государственной безопасности, а кому свеча должна верить? — раздался голос Подкидыша. — Она же эта… Она — вещь бездушная. Как может свеча верить или не верить? Вот если сказать про человека, оно понятно. А тут — свеча.

— Разин, в рот те ноги! Ещё раз перебьешь меня, будешь сам как свеча! Вещь бездушная! Сам больше вообще никому верить не будешь! Понятно? — гаркнул во весь голос Панасыч.

Вот скажу честно, аж на душе потеплело. Сразу стало хорошо и приятно. Мир не рухнул, солнце, луна и земля на своих местах. Вот такой Шипко — понятный, свой. А то начал тоже…

Что пробурчал в ответ Подкидыш, слышно уже не было. Думаю, он просто очень хотел, чтоб и Панасыч его недовольства не расслышал, дабы не огрести. Но промолчать и не высказаться Ванька просто не мог.

— Корчагин! Дурья твоя башка! Ты что пишешь? — внезапный рёв старшины заставил подпрыгнуть на месте. — Ты же русский язык вроде знаешь! Говоришь на нем складно! Почему элементарных слов не написать не можешь?

— Чего не знаю, товарищ сержант государственной безопасности? — прогундосил Корчагин. Прогундосил… Странно. Когда мы уходили, у Матвея не было столь ярко выраженного прононса. — За вами же записываю. Вы говорите, я пишу. Ничего не придумал. Все, как положено. А Вы опять ругаетесь. И между прочим, можно было не хватать меня за нос, когда я к Старшому повернулся. Я хотел только спросить. А Вы… Чуть нос мне в другую сторону не вывернули.

— Был приказ не списывать. А ты, Корчагин, оказывается, на оба уха туговат. Не услышал приказа, — ответил Шипко. — И вот что ты сейчас несешь? В какую другую сторону? В другую сторону нос повернется, если я тебе его прямо в физиономию вобью. Понял?

Все. Мое любопытство кричало благим матом и требовало показать ему, что происходит в комнате. Я аккуратно потянул дверь за ручку. Кроме того, не вечно же нам на пороге отираться. Так-то, мы с Бернесом даже обед пропустили. Имелась очень большая надежда, что кто-нибудь из пацанов догадался прихватить его с собой. Жрать хотелось безумно.

— И вот тут… Что ты записываешь, Корчагин? Смотри?! Я разве так говорил? Какое «свитились»? Проверяем словом «свет», а не «свит»! У тебя, Корчагин, солнце тоже «свитит»? Слово через «Е» писать надо.

Мы с Бернесом переступили порог спальни в тот момент, когда Шипко стоял рядом с Матвеем и указательным пальцем методично тыкал в его тетрадь.

— Не понял… — протянул Марк.

Я как бы тоже удивился, но решил промолчать. Наши сложные взаимоотношения с Панасычем не предполагают пока что свободы слова.

Просто комната значительно изменилась с того момента, как мы были в ней последний раз. Теперь помимо кроватей имелось еще два больших стола, продвинутых друг к другу. За столами сидели детдомовцы. Вид у них был очень несчастный. Перед каждым лежала тетрадь, стояла чернильница. Панасыч с открытой книгой в руках замер рядом с пацанами. Его лицо наоборот выглядело вполне привычно. Так как он только что орал на Корчагина, оно было чуть краснее положенного. Но при этом — очень довольное.

— Иванов! — гаркнул Шипко, выбрав очередную жертву. — Ты прям стремишься к должности вечного поломоя! Опять на стол капнул? Да что ты елозишь этой промокашкой, только грязь развёл… Не елозь, говорю!

— Ну товарищ сержант государственной безопасности, — пытался отодвинуться и одновременно слиться со столешницей детдомовец. — Не умею я этой ерундовиной пользоваться. Отдайте карандаш обратно. Что за издевательство? Писали же сначала карандашами! Как люди.

— Не издевательство, а педагогический момент! — ткнул пальцем куда-то в потолок Шипко. — Письмо пером вырабатывает в вас усидчивость и аккуратность, потому что… Иванов! Аккуратность! А не слой грязи на столе! Ты что, в рот те ноги, каплю нормально промокнуть не способен?

В этот момент я не выдержал и всё-таки тихо хохотнул себе под нос. Очень уж комичной была картина…

— О, парни вернулись! — радостно вскинулся Ленька, заметив меня и Бернеса. — Присоединяйтесь, у нас здесь весело! Вот, товарищ сержант государственной безопасности лично нас грамотности учит. Книжки умные читает. Когда еще такое случится? Чтоб цельный сотрудник НКВД только для нас литературные чтения организовал.

— Михалёв! — Шипко мгновенно переключился с Корчагина на Леньку. — Когда это ты успел развеселиться? Поумнел что ли? У тебя полчаса назад в слове из трёх букв пять ошибок было! А ну, дай-ка тетрадь! Посмотрю, что ты там накалякал…

— А чего сразу я? — заныл Старшой, медленно отодвигая упомянутый Панасычем предмет в сторону, подальше от зоркого глаза чекиста. — Что я сказал то такого? Радуюсь возвращению товарищей. Разве это плохо? У нас ведь одна семья теперь. Сами говорили…

Мы с Бернесом нерешительно топтались возле дверей. Вернее, нерешительно топтался Марк. А я как раз сделал это очень решительно. Вообще не хотелось проходить дальше. Велика вероятность, что нас сейчас тоже усадят писать диктант. А я не хочу ничего писать. Я хочу помыться, причём вообще уже по херу, какой водой и где. Хоть в луже, честное слово. Потом — пожрать. Хотя бы к ужину успели, и на том спасибо. А затем пять минут полежать на кровати. Просто полежать, не двигаясь. Пять минут. К тому же мысль про бокс для ребят не отпускала. Я, в принципе, уже почти разработал учебный план в башке, пока мы с Бернесом топали к бараку. Ибо чего там разрабатывать, буду просто учить их, как меня учили. Благо, насчет моего настоящего прошлого память пока не подводит. Да и тренер у меня был хороший, чего уж там скромничать. За те деньги, которые ему платили, он выкладывался по полной. Я — нет. А он — очень даже.

Тем более, когда мы уходили, пацанам явно было завидно. Сейчас, после нашего возвращения, им будет еще больше любопытно. Они обязательно захотят подробностей. И это — самый оптимальный момент предложить организовать свой личный, тайный бойцовский клуб.

— Ну, что, черти… — Панасыч уставился на нас с Марком, словно мы что-то сделали неправильно. Только вошли и уже успели. — Вас-то я ждал с особым нетерпением. Проходите, присаживайтесь.

Шипко сделал широкий жест рукой и радостно осклабился. К счастью, до ужина времени оставалось не так уж много, поэтому при всем желании, которое у него несомненно имелось, долго мучить Шипко нас не смог. Хотя, думаю, была бы его воля, мы бы писали до самой ночи. А там, возможно, и в ночи он нас хрен бы отпустил. Видимо, Панасычу опять нажаловалась на необразованность детдомовцев Эмма Самуиловна. Вот он и решил замудохать нас диктантами, дабы ускорить процесс умственного развития в доверенной ему группе.

Хорошо, что мы с Марком присоединились к этому мероприятию позже остальных. Однако, часа, который провели вместе с другими детдомовцами, вполне хватило для того, чтоб охренеть. Впрочем, Бернес и здесь оказался молодцом. Он строчил текст вслед за Шипко со скоростью стенографистки. При этом почерк у Марка был каллиграфическим. Буквы выходили ровные, красивые, с завитушками в нужных местах.

Про себя такого сказать не могу. Долбанные чернильницы. Иначе не назовешь. Долбанные чернильницы! В аду гореть тому, кто вообще придумал чернила в банках и перьевые ручки. Не мог, сволочь, сразу шариковыми заморочиться? И что за блажь у Шипко? На самом деле, мог бы выдать карандаши.

Стоило мне обмакнуть перо в чернила, оно начинало жить какой-то своей самостоятельной жизнью. Мы с пером вообще не подходили друг другу. Оно капало, текло, брызгало — все, что угодно. Даже если я ухитрялся донести ручку до бумаги, не уляпав стол вокруг себя, то непременно, при написании первой же буквы, в тетради моментально расплывалась клякса. А клякса — это красный, плюющийся Панасыч. Он категорически хотел, чтоб мы все писали как Марк. Но на моем фоне, даже Подкидыш выглядел неплохо. Да, я строчил текст без ошибок. Это — понятно. Но каждое мое предложение непременно на каком-то слове истекало чернильной кровью. Потому что кляксы у меня получались не просто пятнышком. Это было целое произведение кляксового искусства.

Естественно, когда Панасыч велел строиться в столовую, я испытал прилив вселенского счастья. Мало того, пожрем, так еще и чистописание, наконец, закончилось. Зато теперь встала другая проблема. Когда, а главное — как мне замутить с пацанами занятия боксом, чтоб об этом не прознали чекисты. Я гонял в башке организационные варианты, пока мы шли к главному корпусу, пока мы ели и пока топали обратно. Со всех сторон выходило — никак и никогда.

Мы все время под прицелом бдительного ока воспитателя. Мне кажется, даже если он не находится рядом, все равно присматривает за нами. Бокс — это не шахматы. Скромно в угол не забьёшься при тренировке. Мне нужно какое-нибудь пространство и мне нужны непосредственно сами ученики. Водить их тайком по одному за угол — точно не вариант. Да и заметят все равно. Нет… нужно официальное разрешение.

— Реутов! Спишь там, что ли?! — рявкнул Шипко мне прямо в ухо. Когда только успел подкрасться, гад.

Я от неожиданности вздрогнул, отшатнулся и чуть не улетел плечом в дерево, стоявшее рядом с дорожкой, которая связывала барак с главным корпусом. Мы как раз почти уже дошли до своего места дислокации.

— Товарищ сержант государственной безопасности! Ну, вы не пугали бы так. Заикой можно стать, — высказался за моей спиной Подкидыш. Он топал как раз следом и тоже едва не улетел, только носом вперед. Я своими метаниями и его чуть не сбил.

— Идём, Разин… идем. Молча идем. Вперед. Башкой не верим, рот не открываем. Смотрим внимательно под ноги, в едрит твою налево! А вы в облаках витаете, — ответил Панасыч Подкидышу.

Убедившись, что мы с Ванькой снова вернулись в наш малочисленный строй, воспитатель чуть сбавил ход и пристроился в хвост веренице детдомовцев. Черт… неизбежно надо решать вопрос с Шипко. Без него никак.

— Извините… — я тоже притормозил, пропуская вперед Подкидыша и Корчагина. — Вопрос есть. Можно?

— Вопрос… — Шипко покосился на меня с сомнением. — Ну, давай, если вопрос.

— Вот что подумал… Ситуация с Зайцевым… Возможно, если бы Вася мог за себя постоять, он остался бы жив, — я начал разговор издалека. С подготовки почвы, так сказать.

— Интересно… Почему ты сейчас мне это говоришь? — Панасыч виду не показывал, но тема разговора его точно удивила.

Видимо, я смог заинтересовать Шипко, раз он сразу не послал меня к черту.

— Ну, вы же неглупый человек, хотя, очень стараетесь таковым показаться… Понимаете все прекрасно.

Панасыч выразительно хмыкнул в ответ на мою фразу. Однако, продолжал слушать.

— Вы же выяснили и разобрались, что ни я, ни кто-то другой из нашего барака к смерти Зайцева отношения не имеет. Но в то же время его ведь убили. Ограбление? Вряд ли. Просто так, ради прихоти — тоже сомневаюсь. Единственная более-менее подходящая версия, сделал это кто-то из Васиных дружков. Может, увидели на улице и свели старые счеты. Может, прознали, что он теперь с чекистами связан. И опять же, случайно встретив, решили отыграться. Я ведь правильно понимаю, конкретно из детского дома только я, наверное, и прибыл. Остальные уже одной ногой стояли во взрослой, не самой благополучной жизни. Так что, лишь на дружков Василия можно повесить его смерть.

Естественно, я почти на сто процентов уверен, что эти неведомые дружки вообще не при чем. Да и само слово не очень подходит. Применить данное определение к Клячину невозможно, он Василию не друг. Лично у меня почти нет сомнений, что так красиво, быстро и грамотно подрезать Зайца мог только Николай Николаевич. Да и мотив у него имеется. Конкретный такой мотив. Ввиду приказа от Бекетова. Но вот этими мыслями делиться с кем-то точно нельзя. Поэтому версия о дружках — единственно допустимая.

— Так… И? — спросил Шипко.

Он остановился. Я соответственно тоже. Мы теперь замерли друг напротив друга, как два столба.

— К чему ведешь, Реутов? Вы чего бестолковитесь?! Бегом в барак! — заорал Панасыч на остальных пацанов, которые заметив, что сержант госбезопасности больше не дышит им в спину, тоже решили постоять.

Детдомовцев моментально как ветром сдуло. Тем более барак был уже рядом, бежать недалеко.

— В общем… Я немного разбираюсь в боксе. Совсем чуть-чуть. Но хотел предложить… Давайте пару часов в день мы с ребятами будем заниматься самообучением. На всякий случай. Товарищ Молодечный обозначил конкретно, что других он в свою группу не возьмет. Но пацанам не помешает научиться каким-то простым вещам.

— В боксе? — Шипко прищурился, изучая меня как картину. Прямо выискивал взглядом что-то в моем лице. — Интересно… откуда у тебя такие познания? В детском доме научился? Думаю, вряд ли.

— Почему Вы Бернесу… то есть Либерману подобных вопросов не задавали? Он, между прочим, тоже имеет кое-какие навыки. Это видно было в момент схватки с товарищем Молодечным. У Марка, конечно, весьма своеобразный стиль, но он однозначно имеется. Почему это у Вас не вызвало подозрения?

— Потому что о Либермане я знаю все. И да, навыки он имеет. Поживи на Одесской улице. Не тому научишься. О Либермане знаю, о Разине, о Михалькове, о всех остальных. А вот о тебе… — Шипко наклонился и ткнул меня пальцем в грудь. — О тебе, Реутов, я не знаю ни черта. Почему-то твое личное дело находится под особым контролем руководства. И ситуация эта с Зайцевым… Может, ты его не убивал. Хорошо. Согласен. Но что-то там было… что-то было… И тут вдруг бокс?

— Да нет никакого секрета, — я пожал плечами, мол, скажите тоже ерунду. — Один из пацанов в детском доме показал. Говорю же. Совсем немного знаю. Исключительно для начального уровня.

Сказать честно, врал без особого напряга и с самого начала знал, что прокатит. Как Шипко проверит? Да никак. В том детдоме, где раньше был Реутов, народу до хрена. За неделю, которую я там провел, понял одну простую вещь — никому вообще нет дела до воспитанников. Пожалуй кроме нескольких подростков. За ними реально приглядывали. Но там были дети слишком крутых родителей, типа дочки Тухачевского. А обычные детишки на хрен никому не вперлись. Не поедет же Панасыч в Свердловскую область, чтоб выяснить, знает кто-нибудь из парней бокс или нет. С телефонной связью пока тоже не особо задалось. Да и кроме того, мне кажется, сам директор детского дома не обладает подобной информацией. Чисто по времени, как вид спорта, бокс уже должен быть и, если я не ошибаюсь, он достаточно популярен. Могла ли в реальности сложиться ситуация, которую я сейчас заливал Шипко в уши? Могла. Почему нет? В детдом привозили не только мелких, но и вполне взрослых детей. Поэтому — реально мог найтись среди них какой-нибудь боксер.

— М-м-м… Ну, хорошо. А от меня что хочешь? — Шипко явно остался доволен тем фактом, что я не начал кочевряжиться, ссылаясь на свою особенность. Что ответил на вопрос, который он задал. А мог бы сказать, ну, вот видите, особый контроль… Нечего, значит, нос совать.

— Давайте Вы разрешите нам часа по два заниматься? Это ведь для дела. На пользу пойдет.

— По два — много. Час, — очень неожиданно согласился Панасыч.

Я, если честно, был уверен, неизбежно начнутся какие-то прения. Громких криков, споров ожидал. А он — раз! И все.

— Давай, Реутов, дуй в барак. Завтра после пробежки разрешаю час посвятить твоему боксу. Да и вообще… Знаешь, что… — Шипко посмотрел куда-то вдаль, потом снова уставился на меня. Он вдруг стал выглядеть очень довольным. — Пробежка тоже на тебе. Вообще вся утренняя физподготовка на тебе. Подъем и побудка, кстати, тоже.

Глава 13

Я познаю все трудности педагогики

— Так, смотри… Прежде чем начнем тренировку, я тебе расскажу такую вещь. В боксе самое тяжелое и самое главное это — ноги. Поэтому работать мы начнем с изучения стойки. Правильная стойка поможет тебе уверенно стоять на ногах и не заваливаться. Левая нога вперед… Погоди, ты же правша? Правша вроде…

Я вопросительно уставился на Лёньку, который, открыв рот, смотрел в ответ на меня. Такое чувство, будто я ему не вполне очевидные и доступные вещи говорил, а прямо сейчас сразу несколько элементов таблицы Менделеева изобрел.

Вообще, на детдомовцев, надо признать, произвело неизгладимое впечатление мое внезапное повышение до побудчика после сна, погонщика во время бега и тренера бокса одновременно. Другой вопрос, что я уже во время подъёма понял, какую свинью подложил мне Шипко. Подгадил, так подгадил…

Пацаны привыкли просыпаться под матерные крики Панасыча, а тут — я. Видимо, у них, как у собаки Павлова, уже стоит программа на тембр голоса сержанта госбезопасности. Ещё, кроме того, у меня не было будильника или часов. Пришлось ориентироваться по солнцу. А вернее, по его отсутствию. Едва забрезжил рассвет, я вскочил с кровати. Надо ли говорить, что ради этой чертовой побудки хрен спал половину ночи. Боялся проворонить нужное время и обосраться.

— Подъем! — заорал я, попутно сам выбравшись из постели.

Мой голос такого волшебного эффекта, как голос Шипко, точно не имел. Ни одна сволочь даже головы не подняла.

— Эй, вы чего?! Совсем обнаглели? — я подскочил к Лёньке, к Подкидышу. Ноль эмоций. Даже Бернес, едва оторвав башку от подушки, посмотрел на меня мутным взглядом, буркнул что-то себе под нос, а затем благополучно завалился обратно.

— Ну, блин… Ладно… Ладно, раздолбаи. Устрою вам сейчас… — прошептал я исключительно для успокоения своей души.

Прошептал, потому что расхожие в современном времени выражения здесь никто бы не понял. А я очень хотел высказаться, дабы снять часть стресса. Потом посмотрел на вполне себе спокойно спящие тела детдомовцев и не долго думая принял решение — надо брать пример со старшего товарища, а именно с сержанта государственной безопасности Шипко. Человек он, может, со странностями, но его странности имеют быстрый положительный результат. Соответственно, отправился на улицу и… Правильно! Набрал полное ведро ледяной воды.

— Подъем, курсанты! — заорал я, едва переступил порог комнаты, и прямо сходу плеснул воды, куда придётся. По роковому стечению обстоятельств пришлось в основном на Подкидыша. Видимо, карма у него такая.

— Товарищ сержант государственной безопасности! Вы чего?! Я же вот! — Ванька вскочил с постели в одну секунду.

Лицо у него было обиженное. Даже, можно сказать, оскорбленное. Глаза при этом упорно лезли на лоб, потому что бедолага пытался понять, какого черта происходит. Он точно знал, ни черта плохого сделать не успел, а тут ледяной душ опять.

Увидев меня вместо Панасыча, Подкидыш в первые секунды открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на сушу.

— Реутов! С ума сошёл?! Я тебе щас это ведро, едрить твою налево… Куда-нибудь надену.

— Значит так… — я обвел детдомовцев суровым взглядом. Благо, было у кого поучиться. — С сегодняшнего дня будить вас и проводить физкультпросвещение во всех его видах буду я. Как вы понимаете, решение это не мое, но так было приказано старшим по званию, соответственно, никакие отговорки не принимаются. Это понятно?

— Понятно, — пробурчал мокрый Подкидыш. — Только почему на меня опять? Нашли крайнего…

— А ты храпел громче всех, — отмазался я, а затем командирским отдал очередной приказ. — Выходим! Строимся! На зарядку!

— Выйдем и построимся, — Подкидыш подошел к своей постели, встряхнул одеяло, а потом попытался развесить его на грядушке, чтобы оно хотя бы немного просохло за время пробежки. — Чего обливаться сразу? Главное, можно ведь по-человечески… Тоже мне, товарищ называется…

Остальные пацаны принялись молча сползать с кроватей. Правда поглядывали они в мою сторону с опаской. Ведро стояло рядом и совершенно не было никаких гарантий, что мне снова не попадет вожжа под хвост.

Подкидыш быстренько переоделся и пристроился в хвост очереди детдомовцев, которая двигалась к выходу. Если честно, я опасался какого-то массового возмущения в свой адрес. Дескать, я не Шипко, чтобы командовать. Но нет… Коллектив достаточно быстро признал моё право отдавать приказы и никто даже не попытался выступить против.

Только Лёнька остановился рядом, посмотрел внимательно, а потом с кривой усмешкой на лице негромко сказал.

— Ну как тебе, Алёша, в роли начальника-то? Удобно? Не жмет костюмчик?

— Если честно, не очень, — пожал я небрежно плечами. Будто не заметил подтекста. — Но кто-то же должен. Тем более, если получена команда.

— Странно только, почему она именно тобой получена, — сощурился Старшой.

— Хочешь об этом поговорить? — с вызовом ответил я. — Видимо, мою кандидатуру Панасыч счел более подходящей. Или мне надо было на команду Шипко положить с прибором? А-а-а… Нет! Наверное я должен был спросить твоего разрешения… Согласовать… Ну, тут, Лёня, не обессудь. Я тебе сейчас страшную тайну открою. Ты мне — товарищ, а не командир. Если имеется какое-то недовольство, так не вопрос. И ты, и я знаем, для решения подобных разногласий достаточно выйти на улицу, завернуть за угол, чтоб никто из чекистов этого не увидел, и все. Разберемся, кто чего стоит.

Последние слова я произнес немного громче и с нажимом. Бунт на корабле должен давиться в зародыше. Это золотое правило я ещё в прошлой жизни прекрасно выучил. Бей первым.

— Да ладно, чего ты, — сразу же стушевался Старшой. — Я так, просто…

Он неуклюже потоптался на месте, а затем нехотя двинулся в сторону выхода. Я направился следом, стараясь не улыбаться. Пацаны… Что с них взять…

Зарядка прошла без эксцессов. Все послушно выполняли мои команды — куда бежать и где подтянуться. А вот уже после этого я решил воспользоваться широким жестом Шипко и начать тренировки по боксу. Воодушевленный первыми педагогическими успехами, был уверен, сейчас быстренько всё покажу, расскажу и у нас будет прям суперкоманда. Наивный… Наивный Леша Реутов… Недооценил своих товарищей совсем…

— Граждане слушатели… — я поморщился. До чего же глупое слово. Однако исправляться не стал. — Есть отличное предложение. Вы знаете, что в группу Молодечного попали только мы с Бернесом. Но! Самооборона — дело нужное. Как и умение правильно дать в рожу сопернику. Поэтому, с трудом мне удалось получить разрешение у Панасыча, чтоб сделать вас крепче и сильнее. С сегодняшнего дня мы будем самостоятельно заниматься боксом.

— Ого! — Подкидыш заметно оживился. — Вот это — дело говорит товарищ начальник.

— Да какой он нам начальник… — Лёнька раздраженно сплюнул в сторону. Однако тут же на него зашикали остальные пацаны. Им идея пришлась по душе.

Я, испытывая моральное удовлетворение от всего происходящего, радостно потер руки, а затем приступил к процессу создания своей будущей команды. И вот тут начались трудности. Например, как сейчас с Лёнькой. Мы уже несколько минут тупили со стойкой, которую я упорно пытался от него добиться. Причем, в большей мере тупил именно Старшой. Для него открытием стал тот факт, что я не просто понты кинул, а реально собрался их обучать по уму.

— Лёня! Правша же ты?! — пришлось повторить свой вопрос.

— Ну, да. — Он пожал плечами, мол, очевидно. — Я ведь правой рукой пишу, выходит — правша.

— Ага… Хорошо. Стопу левой ноги поворачиваем на сорок пять градусов Правая нога также на сорок пять. Ноги ставим шире, чтобы не заваливаться вправо или влево. Вот к такой стойке нужно привыкнуть. Правая рука находится у челюсти. Да кулак сожми, е-мое! Чего ты ладошкой рожу прикрываешь, словно девка, честное слово. У тебя кулаки такие, ими можно как кувалдой работать, а ты стесняешься. Сожми, говорю! Плечо опущено, не поднимаем его вверх! Опусти!

Я со всей дури стукнул Леньку по плечу. Он упорно задирал его куда-то к уху, из-за чего сильно напоминал того самого Квазимодо, который недавно вспоминался Эммой Самуиловной. Что интересно, Старшой даже не разозлился за этот удар. Наоборот, послушно постарался выровнять корпус.

— Так… Левая рука находится у виска. Вес тела у нас на правой ноге. В стойке боксер всегда перебирает ногами на месте, просто так не стоим. Всегда находимся в движении… Порхаем, как бабочка. Помнишь, Бернес с Молодечным дрался? Вот так же. Двигайся. Легко. На месте.

Старшой энергично запрыгал с ноги на ногу. Активно запрыгал. Он очень старался делать все правильно. По итогу из-за его рвения выходило не совсем то, что нужно. Например, сейчас Лёнька просто скакал, будто обезумевший кенгуру, которого заклинило.

— Так… Ясно, — после нескольких минут наблюдения за Старшим стало понятно, подобными темпами мы далеко не уедем.

Я огляделся по сторонам, соображая, чем и как заменить необходимые для тренировки причиндалы. Нужно учить их с самого начала. С самых азов. Потому что тот же Лёнька — здоровый, крепкий, но двигается неуклюже, тяжело. Прямо слон в посудной лавке. Остальные пацаны в этот момент пока ещё упорно преодолевали трудности подтягивания и отжимания, но уже готовились подключиться к процессу.

— Ну, Реутов, в рот те ноги… Ну, изверг… — Корчагин спрыгнул с перекладины и посмотрел на свои ладони. — Мозоли будут. Точно… Знаешь, Алексей, когда ты предложил нам заняться боксом, я ожидал чего-то более продуктивного. Ну, там, к примеру, приемы всякие. Удары. А ты похлеще Шипко изголяешься.

— Матвей… Суворова знаешь? — я разговаривал с Корчагиным, а сам продолжал думать, как показать пацанам нужные упражнения. Никаких условий… Ну… Будем отталкиваться от того, что есть.

— Суворова? — Детдомовец почесал затылок. — Не слыхал. Кто такой? Тоже чекист?

— Ничего… Уроки истории начнутся, точно познакомишься. В общем, знаешь, как он говорил? Тяжело в учении, легко в бою. Понял? Это вам сейчас плохо наука моя дается. Зато потом… Ты ведь не можешь предположить, чего ждать дальше от нашей возможной службы. А если вдруг придётся один на один с врагом?

— Один на один с врагом он его так красиво обшманает, что тот ни черта не поймёт. Даже не заметит, как без штанов останется. Я уж не говорю про оружие, — громко заржал Подкидыш. — Ты чего?! У нас Склизкий — специалист узкого профиля. Карманник от бога. Которого нет… Ты поди, встреться с ним на улице. Руками хрен коснется, а ни рублика, ни копеечки не останется.

Я даже от насущной проблемы отсутствующего инвентаря отвлекся, с интересом уставившись на Корчагина, который наоборот, как-то смутился. То есть, вот что выходит… Бернес какой-то супер форточник… Плюс — приличный мальчик из приличной семьи. Музыкант. При необходимости изобразить абсолютно интеллигентную личность, а сам вполне может в любую квартиру попасть. Корчагин — карманник дюже гениальный. То есть, при контакте с любым человеком спокойно вытащит то, что ему надо. Ну… так, чуть по чуть, картина начинает складываться. Я хотя бы теперь понимаю, в чем конкретно прикол присутствия в этой школе детдомовцев, бывших беспризорников.

Причем, судя по услышанному, не абы каких, случайных детдомовцев, а действительно определенных, можно сказать, специально отобранных. Этакие профи, пускай и в своих, своеобразных направлениях. В этот момент меня вдруг осенила ещё одна догадка.

Я развернулся к Марку, который начал делать упражнение «бой с тенью». Ему, как самому продвинутому, я дал сразу конкретное задание и он его, кстати, сразу понял правильно. Наш с ним разговор занял меньше минуты.

— Смотри… Двигаешься в свободной форме. Просто двигаешься. Но в стойке. Понял? Удар левой рукой называется джеб. Вот ты перемещаешься по ринг… черт… вот по этому пятаку, — я очертил Бернесу пространство. — Представляешь себе невидимого противника. Руку выбрасывашь легко и не забывай про постоянное движение ног. Ноги сохраняем в стойке двигаемся вперед, назад, вправо, влево. И так три раунда по три минуты. Понял?

— Понял, — Бернес пожал плечами. — Чего ж не понять.

И он реально сразу сделал все как надо. Двигался легко. Спокойно. А значит, у Марка точно есть какой-то опыт. Может даже не единоборств. Бернес слишком… лёгкий. Так, наверное. Перемещается, будто танцует.

— Эй, Марк! — окликнул я его.

— Что? — Детдомовец замер, уставившись на меня вопросительно. При этом он, как и велено, оставался в стойке. Четко все делает парень.

— А ты случайно в цирке не служил? Акробатика, может? — идея, конечно, безумная, однако я вдруг понял, где Марк мог научиться столь удивительной легкости и юркости.

— В цирке нет. А вот по канату ходил. Да. А иначе как? Иначе по карнизу не пройдешь. А если он узкий? Сорвешься к чертовой матери.

— А-а-а… ну, да… Теперь понятно… Продолжай, — я махнул Марку рукой и он сразу запрыгал по импровизированному рингу.

Насчет Бернеса и Корчагина у меня, значит, вообще нет сомнений, почему они находятся здесь.

— Реутов! Долго мне прыгать? — Старшой раскраснелся и рвано дышал. Как астматик. Но при этом упорно подпрыгивал на месте. М-да… С Лёнькой все гораздо тяжелее.

— Ах ты, ж… Погоди. — Я махнул Лёньке, чтоб тот остановился. — Ты так до самого центра земли ухерачишь. Будем тебя потом всем коллективом из почвы вытаскивать, словно деревце. Сейчас…

Наконец, я сообразил, какой «инвентарь» можно придумать. Взял толстую палку и на земле, с трудом, между прочим, нарисовал «лесенку». Несколько квадратов, как для «классиков», в которые обычно играют девчонки.

— Значит, так… Тренировку мы начнем по-другому. С движений, чтобы ноги привыкали и ты мог уверенно двигаться. Сейчас покажу с какого упражнения. Всё выполняем на носочках, с легкостью. Двумя ногами прыгаем в квадрат, затем выпрыгиваем немного вперед и ноги ставим напротив следующего квадрата. И так туда обратно. Прыгаем 90 раз.

Вообще, по количеству я был неуверен, чисто теоретически прикинул, что при таком раскладе выйдет как раз полторы минуты. Немного подумал и рядом нарисовал еще одну «лесенку». К счастью, день выдался относительно теплый и земля была не настолько замерзшая.

— Подкидыш! Иди сюда, — я махнул Ваньке рукой.

Он с выражением радости на лице спрыгнул с турника, на котором тщетно дергался последние минут пять и поскакал ко мне. Нарисованный на земле квадрат Ваньке не внушал опасений. Тем более, глядя, как Старшой прыгает туда-сюда, Подкидыш, наверное, решил, лучше уж это, чем подтягивания.

— Так. Ты… Смотри… На левой ноге стоим за пределами первого квадрата, затем на одной ноге прыгаем в него и выпрыгиваем вперед и левее за предел следующего квадрата. И так в одну сторону на левой ноге, в обратную на правой ноге. Понял?

— Понял, — Ванька подмигнул мне. — Чего ж не понять. Товарищ Реутов.

— Ну-ну… — протянул я, наблюдая, с каким энтузиазмом Подкидыш ринулся выполнять упражнение. Ничего, сейчас минут через пять охренеет. Запросится обратно на турник.

— Корчагин! Теперь ты, — пришлось нарисовать еще один ряд квадратов. — Становимся сбоку к лесенке, так, чтобы конец ее был по левую руку. И начиная с левой ноги на носочках делаем шаг в квадрат затем в этот же квадрат правой потом левой ногой назад и левее, чтобы она была на середине следующего квадрата и так до конца лесенки. В обратную сторону упражнения начинается с правой ноги. Понял?

— Агась, — Матвей замотылял башкой.

В общем по итогу, у меня все получились при деле. Кроме Иванова.

— Степа… — я поманил Рысака к себе. — Давай-ка мы с тобой попробуем спарринг. С остальными более-менее все понятно. А ты у нас темная лошадка. Отмалчиваешься постоянно. Даже толком не знаю твоих возможностей.

— Да и чего трындеть? — Степан пожал плечами. — Не любитель я пустословить.

— Ясно… Просто у нас вон, что не день, то новости. Разнообразные таланты у людей открываются. Вдруг, ты — самородок, а я и не в курсе. Смотри… Как Подкидыш «бой с тенью» делает, понял? Вот тоже самое надо. Только я буду твоим реальным противником. Самая главная задача — это движение. Не сбивать стойку и соблюдать дистанцию. Далеко не отпускаешь и близко не подпускаешь, чтоб на расстоянии вытянутой левой руки. Когда даю команду выкидываешь левую руку.

— Глупости это, — заявил вдруг Степан, демонстративно засунув руки в карманы. — Херней маемся, устаем только без толку. Ты прием покажи, такой, чтобы в настоящей драке использовать можно было. А все твои приседания да отжимания мне без надобности. Да и клоуном тоже выглядеть неохота. Вон, погляди. Обхохочешься.

Рысак кивнул в сторону Лёньки с Подкидышем, которые усердно пытались запрыгивать в квадраты и выпрыгивать из них, как им было велено. Положа руку на сердце, смотрелись оба детдомовца реально смешно. От них требуется лёгкость, а они перед каждым прыжком готовятся, будто им мировой рекорд побить надо.

— То есть все заниматься будут, а ты в стороне сидеть хочешь? — поинтересовался я у Иванова спокойным голосом.

Просто сейчас — очередной момент бунта. Орать, психовать нельзя. Надо поставить свой авторитет грамотно. Хотя, надо признать, именно этот бунт оказался крайне внезапным. От Степана я точно не ожидал ни черта подобного. Правду говорят, в тихом омуте…

— Делу учиться хочу, — упрямо набычился Иванов. — А не плясать под вашу с сержантом дудку. Прием покажи, тогда я заниматься буду. А просто так прыгать мне ни в одно место не уперлось.

— Интересная выходит штука… — я сжал кулак, примеряясь, как лучше всечь Рысаку. Показательно всечь. Тут слова будут малоэффективны.

Ситуацию спас, как ни странно, Корчагин. Он подошел к Иванову, а затем сходу, без предупреждения, отвесил ему жесткую оплеуху.

— Ещё раз вякнешь, ноги переломаю, — таким же спокойным тоном пообещал Матвей Рысаку. — У нас тут команда нарисовалась. Ясно? Так что язык в жопу засунь и вместе с товарищами работай.

— Ой, млять… — Степан почесал затылок. — Уже и шуткануть нельзя… Ну… Давай, Реутов, что там? Как Бернес, говоришь…

Он оглянулся на Марка, а потом, приготовившись, встал в нужное положение.

Глава 14

Появляется новое действующее лицо…

— Ну, что, Реутов… Неплохо. Неплохо, едрит твою налево. Не ожидал, если честно. Удивил ты меня, в рот те ноги.

Эту все сказал мне довольный Шипко, когда мы шли на завтрак. Кстати, шли почему-то позже обычного времени. Видимо, на этот раз сначала решили накормить получекистов. Они — нежные, ранимые, наверное. Им нужнее.

— Жрать охота… Сильно… — гундел Подкидыш, как обычно, недовольный всем вокруг. — Мы, между прочим, тут все утро пашем. Семь потов сошло. Еле ноги волочу.

— Не слышу, Разин?! Возмущение какое-то? Есть вопросы?! — тут же отреагировал Панасыч.

— Нету вопросов… — Подкидыш насупился и отвернулся в сторону, чуть не сбив при этом Корчагина, который шел впереди. — С Вами, товарищ сержант государственной безопасности после вопросов можно и на голодняка остаться…

— Верно говоришь, Разин. Молодец, умнеешь на глазах, — Шипко усмехнулся, а потом снова переключился на меня.

Мы шли в главный корпус уже привычным строем, друг за другом. Сержант госбезопасности топал как раз на одном уровне со мной.

— Ну, и как, Реутов, не передумал? Сложности, может, какие-то возникли? Продолжишь заниматься с товарищами?

— Никак нет, не передумал. Готов продолжать, — отчитался я, попутно для себя отметив, что уточняющих вопросов от Шипко не последовало.

Значит, как и предполагал, он за нами наблюдал, без контроля не решился оставить. Или хотел оценить, насколько серьезно я отнесусь к порученному делу. Причем наблюдал Панасыч так, что мы его даже не заметили. Я специально периодически оглядывался по сторонам, дабы проверить, не притаился ли где-нибудь в кустах наш воспитатель.

— Товарищ сержант государственной безопасности, скажите, а нас скоро переведут в главный корпус? Переведут же?

Я задал вопрос не просто так, конечно. Хотелось понимания, через какой промежуток времени закончится спокойная жизнь. Барак, который изначально был воспринят мной с негативом, сейчас, наоборот, казался весьма приятным местом. Никого лишнего, только свои. А после «переезда» соседями станут всякие личности, наподобие Цыганкова. Уверен, среди получекистов еще найдутся мудаки. Мы ведь для них — шпана уличная, ворьё и гопники, которые попали в эту школу по случайному стечению обстоятельств. В принципе, если бы решить вопрос с душем, я совсем не против остаться в бараке.

— Скоро… — расстроил меня Шипко. — Очень скоро, Реутов. Могу признать, ваша притирка к друг другу и погружение в учебный процесс идут лучше, чем ожидалось. Кстати… Черти!

Панасыч через плечо оглянулся на остальных. Мы с ним шли в голове колоны.

— Радостная для вас новость, — сообщил воспитатель детдомовцам. — Завтра у нас — помывочный день. Банька. Натретесь до скрипа и блеска. А то от некоторых уже слегка попахивает. Отлынивает кое-кто от уличных обливаний водой. А дело это, между прочим не только нужное, но и полезное.

— Ого! — Подкидыш засмеялся. — Вот это действительно отличная новость. Эх… Попаримся… Сто лет не был в бане…

Пацаны радостно принялись обсуждать предстоящее мероприятие. Я один промолчал. У меня баня теперь, благодаря Клячину, ассоциировалась не с самыми приятными воспоминаниями. А еще вдруг именно в этот момент вспомнились две ситуации, которые возникли утром. С Лёнькой и с Ивановым. Почему именно сейчас? Понятия не имею.

Вопрос насчет крысы оставался открытым. Так ведь я и не узнал, кто напел чекистам про Зайцева. Кто сунул нож в мою постель? Ни хрена не узнал. А надо бы. Если человек один раз пытался насрать, несомненно гадили конкретно мне, то и второй будет, и третий. Нет никаких гарантий, что при следующей попытке он снова облажается. Конечно, история с Зайцевым изначально была глупая. Проверяется все легко, но тем не менее, некоторые напряги имели место. Если, к примеру, я бы провёл время не в обществе Бекетова? Короче, смысл в том, что расслабляться нельзя. А я этот момент почему-то похерил. Очень зря…

В общем, за завтраком мысль о поиске стукача начала в моей голове укореняться. Я пытался проанализировать пацанов, сидевших рядом, чтоб понять, кто из них мог быть той самой крысой.

Во время сегодняшних занятий на дыбы встали только Старшой и Рысак. Первый — ожидаемо. Он ведь понимает прекрасно, если бы не я, быть Лёньке лидером. Второй — неожиданно. Иванов с первого дня нашего пребывания в школе был самым тихим, самым незаметным. И вдруг — попытка бунта. Если у Старшого реально есть основания, Степан — непонятно, чем руководствовался. Подкидыш, Бернес и Корчагин вели себя вполне адекватно. Им все нравилось. Но с другой стороны, слишком открытый негатив, направленный в мою сторону — тоже ни черта не доказательство вины. По идее, крысеныш наоборот должен демонстрировать максимально хорошее отношение.

— Остаёмся здесь, в столовой. Посуду за собой убрать и снова занять места, — распорядился вдруг Шипко после завтрака, чем, надо признаться, сильно нас удивил.

— Не понял… А нас что, по второму кругу кормить будут? — заржал Подкидыш. — Это мы не против, это очень даже хорошо… Пожрать мы завсегда радые.

— Ты, Разин, всё-таки когда-нибудь дотрепешься языком своим, — прикрикнул Шипко на Ваньку. Правда, без злости, больше для порядка.

— Ни в коем разе, товарищ сержант государственной безопасности. Всех переживу, — снова засмеялся Ванька.

— Так… — продолжал удивлять нас Панасыч. Он, кстати, даже не стал цепляться к словам Подкидыша. — А теперь давайте-ка, раздвиньте столы. Чтоб за каждым сидели двое. На расстоянии.

Мы, пребывая в легком недоумении, выполнили распоряжение сержанта госбезопасности. Причем, даже Подкидыш примолк. Шипко вел себя странно, а всякие странности в данном месте могут иметь не самые лучшие последствия. Тем более, нас, по идее, сегодня снова ждала Эмма Самуиловна. Почему вдруг планы поменялись, непонятно.

— Все. Сидите, — заявил Панасыч, когда мы, наконец, распределили столы и устроились по местам. А потом вообще вышел из столовой.

— Какая-то херня… — уверенно высказался Подкидыш.

— Да хватит тебе, — Бернес поёрзал на стуле. — Просто, наверное, что-то новое нам приготовили.

Не успел Марк договорить, как в помещение вплыло это самое «новое». Детдомовцы замерли, открыв рты. Я, кстати, тоже замер и тоже с открытым ртом. Если Шипко хотел устроить эффект неожиданности, то у него просто охренительно это получилось. В столовой появилась девушка… или женщина… нет, скорее все-таки девушка. Назвать ее женщиной отчего-то не поворачивался язык. Слишком примитивно звучало данное определение по отношению к незнакомке.

Особа была необыкновенно хороша. Фантастически хороша. Сказочно. Это — первое. Хороша, причем, естественной, природной, магически притягательной красотой. Тоненькая, миниатюрная, воздушная фея. Она не просто шла. Она реально плыла. Ее светлые, слегка волнистые волосы были собраны в косу, которую незнакомка закрутила тугим пучком на затылке. Несколько кудряшек падали на виски, отчего она выглядела совсем молоденькой. Юбка ниже колена и легкая блузка со строгими рукавами, которые заканчивались широкими манжетами, придавали ей вид настоящей школьной учительницы. Но только той, которая, наверное, является сексуальной фантазией всех старшеклассников. Этакий чистый, непорочный ангелочек, внутри которого неизвестно что творится на самом деле.

Глаза у незнакомки были синие. Не голубые, не серые с оттенком еще чего-то. Реально синие. Удивительно выразительные. С темными для блондинки бровями и ресницами. И губы… У нее оказались просто охренительно привлекательные губы. В меру пухлые, красиво очерченные.

Ну, или я слишком долго в этой новой жизни не имел дел с женщинами.

— Добрый день… — произнесла незнакомка тягучим, обволакивающим голосом.

Боже… Детка… Говори еще. Пожалуйста… Ты рождена озвучивать фильмы для взрослых…

Вот так я хотел бы ей сказать. Если бы мог. Но, само собой, если я сейчас заряжу нечто подобное женщине, меня точно никто не поймёт. Особенно сам объект страсти. И, кстати, этот контраст был просто нереально крутым. Внешность ангела в противовес голосу соблазнительницы. А главное, незнакомка ни черта не делала для того, чтоб ее интонации звучали столь эротично. Она даже, мне кажется, сама этого не понимала. Не понимала, насколько мощным оружием против мужского пола обладает. Говорила слишком естественно, без заигрываний.

Девушка остановилась напротив столов, за которыми мы сидели. Стояла она ровно, с прямой осанкой, с гордо поднятой головой.

— Ни хрена себе… — первым очнулся Подкидыш. Естественно! Как же иначе. — Вот это подарочек приготовил нам товарищ сержант государственной безопасности… Милая, ты кто? Ангел? Ах, ты черт! Ангелов же нет нынче… Богиня? Ой, нет. Тоже мимо…

— Меня зовут Ольга Константиновна. Я буду преподавать вам этикет, — блондинка продолжала говорить, словно ничего особенного не происходит. На Подкидыша она старалась не смотреть. Вернее, она старалась ни на ком из нас не останавливать взгляд. Вот так будет точнее.

— Да черт с ним, с этикетом! — Подкидыш вскочил с места. — Готов учиться всему, что ты можешь мне показать.

— Слушатель Разин, будьте любезны, впредь обращаться ко мне только по имени и отчеству. Я — ваш учитель. Относитесь с уважением, — Ольга Константиновна добавила строгости в интонации.

И будь на ее месте кто-то другой, возможно Ванька сообразил бы, что новая учительница явилась подготовленной. Она безошибочно назвала его по фамилии. Значит, предварительно смотрела наши личные дела. Но блондинка была слишком красивой, поэтому кроме меня на ее осведомлённость вообще никто не обратил внимания.

— Да я уже тебя уважаю. Ольга… Оленька…

Ванька медленно двинулся в сторону девушки. Он явно что-то задумал. Остальные детдомовцы замерли в ожидании. Подозреваю, каждому хотелось высказаться или проявить эмоции в сторону блондинки. Но Подкидыш уже действовал и пацаны, видимо, решили ему не мешать. Хотя взгляды у всех были… Да вполне понятные взгляды. Молодой организм, все дела. Я вообще не понимаю, о чем думало руководство школы, отправив к нам эту особу. С таким же успехом они могли бы засунуть кролика в клетку с тигром и надеяться, что тигр не сожрет ушастого. Шансов никаких.

Кому пришла в голову мысль, что бывшие беспризорники нормально поведут себя по отношению к молодой, красивой женщине? Да еще настолько привлекательной.

— Слушатель Разин, сядьте на место, — она старалась говорить твёрдо, но голос у Ольги Константиновны еле заметно дрожал.

Или волнуется, или боится. Нет, ну так-то мы все равно не в темной подворотне находимся. Если объективно, Подкидыш не успеет причинить ей реальный вред. Наверное… Просто сам факт, конечно. Как ей потом с нами заниматься, если с первого дня вот такое начинается.

Конечно, в случае резких движений со стороны Ваньки, блондинка никак не сможет защитить себя. Слишком утонченная, слишком интеллигентная. Я бы мог предположить, что у нее, как и у Эммы Самуиловны, дворянские корни. Очень сильно чувствуется порода.

— Непременно, сяду… Я сяду, а ты тоже сядешь. Мне на коленочки, — продолжал Подкидыш. Ему оставалось сделать несколько шагов.

— Сядь!!!

Мы с Бернесом вскочили одновременно. Судя по всему, цель у нас обоих была одна и та же. Но я сделал это молча, а Марк еще долбанул кулаком по столу, выкрикнув всего лишь одно слово.

— Да ты чего? — Подкидыш обернулся на Бернеса. Меня он тоже заметил. Обратил внимание, что я стою. Но с моей стороны пока ничего не прозвучало, а Марк…

Он выглядел непривычно. Всегда спокойный, сейчас Бернес буквально кипел от злости. Его лицо покраснело, а глаза натурально метали молнии.

— Сядь, сказал, — повторил он, не отводя взгляд от Ваньки. — Извинись перед женщиной и сядь на место. Ведешь себя, как портовый грузчик. Мне стыдно за товарища…

— Эй! Скрипач! Смотри, какая краля! С хера мне садиться? Может, товарищ сержант государственной безопасности решил сделать нам приятное… Ой, прости… — Подкидыш снова посмотрел на блондинку, которая стояла все с той же прямой спиной, но выглядела немного бледной. — Приятно сделаешь ты. На хер мне какой-то Шипко.

— Если ты сейчас же не извинишься и не вернешься на свое место, я буду вынужден заставить тебя сделать это, — сообщил Ваньке Бернес.

Причем, вид у Марка был решительный. Я бы на месте Подкидыша все же задумался. Этот скрипач, как его часто называют, не бросает слова на ветер.

— Так… Граждане бывшие беспризорники… — вот тут я точно решил вмешаться.

Не хватало еще, чтоб пацаны между собой сцепились. Ну, блин, Шипко… Манипулятор херов. Мог бы предупредить заранее, чтоб не сложилось вот такой ситуации.

— Подкидыш! — я обошел стол, за которым мы как раз с Бернесом вдвоем сидели, а затем в несколько шагов оказался рядом с Ольгой Константиновной. — Свалил отсюда быстро на свое место. Ясно? Сказано же, это — учитель этикета. Чтоб вы, бестолочи, могли в случае необходимости, изобразить из себя культурных людей. Учитель! А не уличная шлюх…

Я осекся. Посмотрел на блондинку. Отчего-то в ее присутствии язык не поворачивался ругаться подобными выражениями. А ещё вблизи стало понятно, она не настолько молодая, как кажется с первого взгляда. На самом деле, ей немного за двадцать пять. Но внешность, конечно, и правда, словно блондинка — сказочная принцесса. Та самая, которая на горошине не могла спать. Настоящая принцесса.

— Ольга Константиновна, приношу извинения за своего товарища и всех нас. Мы рады знакомству, с нетерпением жаждем стать более воспитанными.

— Благодарю, слушатель Реутов, — она кивнула так, словно рублем одарила. Королевский вышел жест. Даже не кивнула. Слегка обозначила самое начало кивка, но тут же опять подняла подбородок вверх. — Прошу всех садиться и мы приступим к уроку. Не стоит тратить время зря.

— У меня к Вам только одна огромная, просто огромнейшая просьба. Если, конечно, не затруднит, — продолжал я.

При этом плечом оттеснил Подкидыша, заодно раздражённым взглядом указав ему на место, где он уже должен сидеть. Минуты ещё три назад должен. Ванька вздохнул, собираясь, что-то сказать, но не рискнул. Стушевался. Он развернулся, окинув напоследок блондинку пылким взглядом, а затем поплелся обратно за стол.

— Да, конечно. Слушаю, — блондинка посмотрела мне прямо в глаза. Открыто, без свойственного красивым женщинам жеманства.

В этот момент, отвечаю, мое сердце резко рухнуло вниз. Но не в пятки. Совсем не в пятки… Взгляд Ольги Константиновны был таким же пронзительным, насколько обволакивающим был ее голос. Единственная мысль, которая крутилась в голове — Господи, я готов отдать многое, лишь бы прямо сейчас мне дали возможность остаться с ней наедине и при этом, чтоб она была ко мне расположена.

Что за издевательство?! Они идиоты? Чекисты имею в виду?! Или в этом времени народ еще не знаком с такими вещами и, как соблазн, сексуальность, эротика.

— Я Вас слушаю, — повторила блондинка. Видимо, я слишком заметно троил.

— Не могли бы вы использовать применительно ко мне слово «курсант». Я от «слушателя», знаете ли, немного раздражаюсь. Нелепое совершенно название.

Ольга Константиновна почти минуту смотрела молча. Эту минуту я чувствовал некоторыми частями тела, что Реутов, конечно, юн, но вполне уже созрел. У нас с ним есть огромное желание. Все. Можно не уточнять какое именно. Просто огромное желание!

— Хорошо, — блондинка легко повела плечом. — Думаю, это не вызовет проблем. Присаживайтесь, курсант Реутов.

Глава 15

Я все таки решаюсь быть откровенным, но не до конца

Надо ли говорить, что эту неделю я практически не заметил. Вернее, наоборот. Я ее как раз заметил. Сложно упустить из виду столь значимые события. Она, эта неделя, выдалась на удивление насыщенная. Не заметил, как пролетели пять дней. Вот это — да. Слишком много всего произошло. Только глазом моргнул, а уже снова подкрался выходной. В принципе — хорошо. Не будет занятий, не считая утренней пробежки и нашей физкультуры. С другой стороны — а толку-то? Все равно чем-нибудь загрузят. У чекистов просто манечка какая-то, вешать на нас различные дела. Им физически плохо, мне кажется, если мы сидим без дела.

Еще один момент — это Клячин. По идее, Николай Николаевич должен приехать снова, забрать меня на выходной. Но я пока не очень представляю, как себя вести. Игнорировать смерть Зайцева — странно. Делать вид, будто я не понимаю, что именно произошло с Василием — идиотизм. Спрашивать в лоб — опасно. В общем, хрен поймешь, но здорово. В итоге решил, посмотрю по ситуации.

— Ты чего задумался? — Бернес подошел ко мне и замер рядом.

Мы стояли на крыльце барака. Я уже нарядился в парадно-выходное и ждал, когда мне сообщат о приезде Клячина.

— Да так… Перевариваю в голове кое-что…

Кстати, Марку не соврал ни на грамм. Как раз думал о прошедшей неделе. Прикидывал, что к чему. Событий много. Всего не перечесть.

Первое — начавшиеся занятия с Молодечным. По итогу, кстати, как оказалось, он планирует гонять нашу скромную группу из пяти человек два раза в неделю. Причём, Кривоносый со зловещим видом пообещал, что сейчас пока еще у нас цветочки, но вот-вот, совсем скоро пойдут ягодки. То есть, видимо, кувырканья на деревянном полу закончатся и мы, наконец, приступим к изучению настоящего самбо. А то после первого занятия болели бока и остальные части тела так, будто меня пинали. Марк тоже стонал периодически и поминал Молодечного «добрым» словом. Из-за этого зависть остальных детдомовцев резко пошла на убыль. Они уже не сильно расстраивались, что Кривоносый забраковал их, как потенциальных самбистов.

Второе — бокс с детдомовцами. Если так посмотреть — ничего себе перемены! По сути, тренировки с парнями фактически закрепили мои позиции лидера. Официально, так сказать. Кроме того, я получил неплохую возможность подтягивать Реутова. Всё, как и хотел изначально. Слабое тело деда с первого дня меня изрядно напрягало. Особенно напрягало то, какой характер идёт в комплекте к слабому телу. В том смысле, что с характером все отлично, а дедушку я как раз поднатаскаю.

Еще один немаловажный момент — новый урок, который добавился к встречам с Эммой Самуиловной. К ее мучениям с нами. Упорству этой старухи можно было только позавидовать. Она настойчиво каждый день с целеустремленностью маньяка доносила нам светлое и прекрасное.

А теперь ещё — Ольга Константиновна… Сказочная фея… Но, как преподаватель, она тоже, скажем прямо, была очень даже сильна. После той ситуации с Подкидышем и с Бернесом, которая, к счастью, разрешилась полной капитуляцией Ивана, мы два часа учились сидеть правильно. Сидеть, блин!

Оказалось, это — целая наука. Кто бы мог подумать?! Честно говоря, у отца, конечно, случались всякие мероприятия светского толка, но я никогда не вникал в их подготовку. Мое участие заканчивалось, как правило, непродолжительным общением с гостями. А вот Ольга Константиновна практически открыла нам новый мир. Ну, про детдомовцев вообще молчу. Те кроме ложки, которой надо в рот накладывать еду, больше ничего не признавали. Хотя, блондинку пацаны слушали тихо. Не отпускали свои шуточки. Думаю, сказался тот факт, что я заступился за учительницу вместе с Бернесом.

— Если стол имеет прямоугольную форму, хозяин и хозяйка садятся по торцам стола. Главный гость-мужчина сидит по правую руку от хозяйки, главный гость-женщина — по правую руку от хозяина. Главным гостем считают человека, которому вы хотели бы уделить больше всего внимания, — вещала Ольга Константиновна, расхаживая между столов.

— А если стол круглый? — на полном серьезе поинтересовался Марк.

— За круглым столом хозяин и хозяйка также сидят друг напротив друга. Наиболее почетным считается место напротив входа и выхода, — блондинка остановился рядом с Бернесом и положила ему руку на плечо.

Жест был машинальный, она даже не заметила его. А Бернес наоборот — конкретно заметил. В одну секунду Марк покраснел и несколько раз дернул себя за прядь волос, которая падала ему на лоб.

Детдомовцы со знанием дела переглянулись между собой. Мол, поглядите, что делается. Наш скрипач влюбился.

— Всем понятно, о чем идет речь? — уточнила Ольга Константиновна.

Пацаны активно затрясли головами, уверяя учительницу, что понятнее просто не бывает. Хотя, я, к примеру, вообще ничего подобного раньше не знал. И даже не заморачивался. Круглый стол, квадратный. Да хоть треугольный. Посуда есть, жратва есть. Какая разница, кто и где сидит. Оказалось, ни черта подобного.

— В европейском этикете принято чередовать посадку: мужчина — женщина — мужчина — женщина. И не сажать рядом мужа и жену. В европейском этикете существует правило правой руки: мужчина должен более внимательно ухаживать за женщиной, которая сидит по правую руку, — продолжала Ольга Константиновна вводить нас в тему этикета. — Давайте сейчас разобьемся по тройкам. Представим, что справа — стоит дама…

На резонный вопрос Корчагина, для чего нам знать такие тонкости, если мы пока не то, чтоб женщину не имеем, мы вообще на улице моемся под холодной водой и кроме Шипко никого не видим, блондинка спокойно ответила:

— Ключевое слово — «пока», слушатель Корчагин. Вполне возможно, некоторым из вас предстоит играть определенную роль. И тогда непременно у вас будут женщины. Не в том смысле, как вы подумали, Леонид, — Ольга Константиновна, естественно, заметила реакцию Старшого, который, обернувшись, подмигнул остальным. Мол, видали, пацаны, женщины…

— Все, кто отправится за границу точно будут иметь статус женатого человека. Молодой, холостой мужчина — слишком легкая цель для врага. Соответственно, вы должны знать, как вести себя, в том числе, за столом. В том числе, устраивая прием дома. Либо, посещая званые вечера в домах тех иностранных граждан, которые представят интерес. Вы должны понимать, что у каждого будет своя легенда. Она может оказаться какой угодно. Но в любом случае вам предстоит играть роли. И это должна быть великолепная игра. На высшем уровне. Достоверная настолько, чтоб никто и никогда не догадался, кем вы являетесь на самом деле. Это вопрос не только вашей жизни. Это вопрос будущего вашей Родины. А теперь продолжим. Итак… Стелить ли скатерть? Однозначно да. Белоснежная скатерть — показатель того, что вы не экономите на текстиле. Особенно это касается формальных мероприятий. Под скатерть необходимо использовать мулетон или, говоря по-простому, подложку… Мулетон защищает поверхность стола от повреждений и приглушает звуки приборов и посуды…

И вот это все мы слушали на протяжении двух часов.

По окончанию урока Ольга Константиновна сообщила, что этикет она будет преподавать нам один раз в неделю, после чего «выплыла» из столовой.

— Какая женщина… — протянул Корчагин, глядя ей вслед. — Раньше, при господах, она бы даже просто рядом стоять не стала бы… Чувствуется, дамочка не из рабочей среды.

— Да?! А че ж вы тут из себя пионеров строили? — подкидыш моментально среагировал на высказывание Матвея. — Если сами вон сидите, слюни пускаете!

— Слушай, ну, ты дал, конечно. Накинулся на нее, как ненормальный. Таких дамочек нельзя брать нахрапом. Она же — самая настоящая мадмуазель.

В общем, пацаны Ольгой Константиновной были сильно впечатлены. Это факт. Но, скрывать не буду, я и сам впечатлился. Даже грешным делом подумал, а не выяснить ли про блондинку подробностей. Кто такая? Замужем или нет? Мало ли…

Ну и, конечно, хит сезона — смерть Зайцева… Правда, самое интересное, что о бедолаге Василии как-то быстро все забыли. Думаю, если существует загробный мир, Вася оттуда смотрит и офигевает, насколько резко на его убийство положили мужской половой орган.

Ну, или по крайней мере, делали вид, что забыли. Фотография Зайца в траурной рамке у входа в барак не стояла. Чекисты нас на допросы таскать перестали. Причём, резко. Прямо на следующий день. Даже Шипко ни словом не обмолвился больше на эту тему. Только таращился иногда на меня с особо пристальным вниманием и все.

Детдомовцы тему про погибшего товарища как-то заводить тоже не торопились. Такое ощущение, что вместе с вещами Зайцева из спальни вынесли и память о нем. Хотел бы я пожалеть Василия. Но… Не буду. Ибо, что скрывать, человек он был — такое себе.

Испытывал ли я чувство вины? Все же, по сути, грохнул Клячин Васю за его длинный язык и мерзкий характер именно по моей, так сказать, наводке. Нет, не испытывал. Меня больше волновало то, с какой скоростью и с какой категоричностью Бекетов решает подобные вопросы. Трындит Зайцев? Хорошо. Воткните ему нож под ребро. Пусть заткнётся. Как бы мне в итоге на месте Василия не оказаться…

— Тебя опять заберет этот сотрудник НКВД? — поинтересовался Марк.

Мы на крыльце были вдвоем. Остальные пацаны сидели в бараке. Завтрак только прошёл. Планов Шипко никаких не озвучивал, а потому пока неизвестно, чем предстоит заниматься весь день. В город с ними гулять Панасыч точно больше не рвался.

— Да. Вроде, должен. По крайней мере, уговор был именно такой, — я смотрел вперед, уставившись в одну точку.

— Слушай… Я тут что вспомнил… — Бернес наклонился чуть ближе ко мне и понизил голос. — В тот день… Ну, когда Зайца убили… К нам ведь подходил один чекист. Ага… Прямо на улице и подошел. Я его сразу узнал. Тот самый, который тебя сюда привез. Помнишь? И вот мне показалось, он после того, как переговорил с Панасычем, после того, как постоял покурил с ним, вроде бы что-то сказал Зайцу. Коротенько сказал. Но Заяц после этого сразу стал какой-то озадаченный. И за мороженным этим побежал почти сразу. Едва чекист ушел… А на кой черт Зайцу вдруг срочно понадобилось мороженое. Странно, да?

— Марк… — я повернулся к Бернесу, посмотрел ему прямо в глаза. — Очень тебя прошу, не делись подобными соображениями ни с кем. Вообще ни с кем. Вслух не произноси даже. А лучше и мысленно не стоит. Ты мне очень нравишься как человек. Видно, что в тебе нет говна. Я очень расстроюсь, если с тобой что-нибудь случится.

Вот не зря Бернес считается в нашем коллективе сообразительным. Не просто умным, а именно сообразительным. Он не стал задавать никаких уточняющих, тупых вопросов. Типа, о чем идет речь? Просто молча кивнул, а затем так же как и я пару минут назад, уставился вдаль.

— Реутов! — из кустов вынырнул Шипко. — Иди к воротам. За тобой приехали.

— Как дела? — спросил меня Клячин, не отрывая взгляд от дороги.

Мы уже выехали из леса и теперь двигались, судя по всему, в сторону Москвы. Видимо, нам предстоит очередная встреча с товарищем старшим майором госбезопасности.

— Спасибо… все хорошо… — ответил я, исподтишка рассматривая чекиста. Подробности решил не рассказывать.

Он выглядел немного усталым. Так, наверное, можно сказать. Под глазами Николая Николаевича залегли тени, а сам он был какой-то… помятый. Не в плане одежды. Тут все ровно. Форма сидела на нем идеально. Самого Клячина словно пропустили через мясорубку. Причем, даже не через электрическую, а через ту самую, старую, бронебойную. Которая крепилась к столу и отодрать ее от стола было невозможно. Только если с частью столешницы. Я помню это странное приспособление. Одна из кухарок отца в моей юности пользовалась исключительно им. Припёрла его из дома и категорически отказывалась использовать современный кухонный комбайн.

— Вас что-то беспокоит? — спросил я, хотя не уверен, что это нужно было делать.

Просто… Черт, не знаю даже как объяснить. Несмотря ни на что, у меня к Клячину сложилось определенное отношение. Пожалуй, можно сказать, он действительно был мне симпатичен. Чисто по человечески. Даже при том, что я прекрасно понимаю, Николай Николаевич не самый лучший на свете человек. Есть ощущение, из всех возможных грехов на нем их… Да все они на нем есть. Насчёт заповедей — такая же ерунда. Особенно, не убий. Вот тут прям точно мимо не промахнешься.

— Беспокоит… — эхом повторил Клячин. — Наверное, да. Беспокоит. Очень подходящее название.

Он усмехнулся. Но чекисту явно было не весело. Даже интересно, честное слово, что его так могло расстроить или озадачить. У меня уже сложился свой образ этого человека и он в данном образе — кремень.

— Николай Николаевич, можно вопрос? — я начал издалека.

Когда садился в машину, не был уверен, стоит ли затевать такой разговор. Но подавленное состояние Клячина показалось мне вполне благодатной почвой, чтоб закинуть туда несколько зернышек своего интереса.

— Ну, попробуй, — чекист покосился на меня, но без каких-либо эмоций.

— Зайцев Василий. Помните? Тот, про которого Вам в прошлый раз сказал Игорь Иванович…

Я замолчал, выдерживая паузу. Чтоб со стороны выглядело так, будто меня мучают сомнения. На самом деле, ждал. Смотрел на то, как себя поведет Клячин. Он себя повел — никак. Продолжал пялиться вперед с каменным выражением лица.

— Ну?! — наконец, не выдержал первым Николай Николаевич. — Продолжение будет или все? Поговорили?

— Да я не знаю, как спросить…

— Языком ворочать разучился? Слова забыл русские? Или что? — Клячин опять посмотрел на меня одним глазом. Умеет он вот это. Коситься со значением.

— Могу прямо спрашивать?

— Слушай… Ты чего как девка на выданье ломаешься? Есть вопросы — задавай. Нет вопросов — сиди молча и не забивай людям голову!

Честно говоря, мне показалось, Клячин изначально прекрасно понял, о чем пойдёт речь. Но при этом он будто хотел, чтоб я произнёс вслух свои мысли. Сам.

— Вы убили Зайцева? Зачем? — рубанул я сходу. Хочет конкретно? Да на здоровье.

Однако в следующую же секунду буквально полетел башкой вперед. Я, естественно, полетел. Потому что никак не ожидал, что чекист резко остановит машину. Мы, конечно, ехали не на сильно большой скорости, но и я сидел расслабившись, соответственно чисто по инерции меня немного швырнуло вперед.

— А, ну, выходи! — рявкнул Клячин, а затем сам выскочил на улицу.

Мы еще не добрались до города. Вдоль дороги шел лес, куда, собственно говоря, чекист и рванул.

Скажем прямо, я не испытывал особого желания бежать за ним. Но Клячина уже знаю неплохо. Если он велел идти следом, значит точно лучше прислушаться.

Николая Николаевича я нашёл неподалеку от дороги. Он стоял между березок, заложив руки в карманы кожаной куртки и глядя на меня исподлобья.

— Эм… ну… что-то не так? — я подошел ближе.

— На, — Клячин вынул из кобуры пистолет и протянул его мне.

На нем, само собой, была кобура. И пистолет в кобуре тоже был, само собой. Николай Николаевич вообще выглядел сегодня как герой сериала про НКВД. Военная форма, кожаная куртка в самом что ни на есть классическом стиле чекистов, сапоги, начищенные до блеска, портупея. В общем — идеальный образ. Именно такой, каким он всегда представлялся нам, современным людям.

Я в изумлении уставился на оружие. Если не ошибаюсь, это был небезызвестный ТТ. Впрочем, какая разница? Сам факт изрядно меня удивил.

— Бери, говорю, — повторил Клячин и ткнул пистолетом в мою сторону.

— Зачем? — я бестолково хлопал глазами, ибо реально не понимал, какого черта он от меня хочет.

— Ой, мля… Мало того, сам говорить разучился, еще и не понимаешь русского языка.

Николай Николаевич в два шага оказался рядом, вложил оружие в мою руку и снова отошел назад.

— Стреляй, — заявил он, глядя мне прямо в глаза.

— Вы совсем с ума сошли? — поинтересовался я у чекиста.

Просто другой версии происходящего у меня не имелось. А что? Тяжелая работа, плотный график, начальник-самодур. Вот и поехала крыша у Николая Николаевича. Исполняет какую-то херню.

— Видишь… не хочешь. А если я сейчас возьму палку… — Клячин покрутил башкой по сторонам. — Да хоть вон ту.

Он подскочил к солидному дубку, валяющемуся неподалеку, схватил его и уставился на меня бешеным взглядом.

— Если я тебя этой палкой сейчас да в темечко? И ты ведь будешь понимать, что не справишься со мной голыми руками. Что я тебе могу тут голову размозжить. В принципе, и без палки могу. Но с ней нагляднее получится.

— Николай Николаевич… — я медленно сделал шаг назад. Такое чувство, будто у Клячина и правда кукуха слетела. — Зачем мне в Вас стрелять?

— Да я тебя потому что сейчас убить могу. Мог бы… Соображаешь? Враз мог бы. И тебе придётся выстрелить, чтоб свою шкуру спасти. Либо ты, либо тебя. Что лучше будет? А?

— Нет, ну, с этой точки зрения… — я с опаской посмотрел на толстую палку в руках чекиста. — Лучше уж, простите, я Вас.

По большому счету, он прав. Не в таком странном поведении. С поведением у мужика явные проблемы. В самом факте. Если я буду безоружным, то Клячин очень даже легко меня угандошит в этом лесочке. Просто, что, блин, за психологическое моделирование ситуации? А главное, какой ситуации? Странная игра — убей чекиста или он убьет тебя.

— Вот так и выходит, Алексей, — Клячин раздраженно отшвырнул палку в сторону. — Либо ты, либо тебя. И прежде, чем задать свой глупый вопрос, ты должен был подумать. Убил ли я твоего Зайцева? Да. Убил. Да, я. Но это было единственное верное решение. Я получил приказ и выполнил его. Человек, отдавший мне этот приказ, как только увидит хоть малейшее сомнение с моей стороны, тот час отдаст такой же приказ кому-то другому. Вот только касаться он будет меня. Ясно?

Клячин в сердцах сплюнул на землю и пошел к дороге. Однако, не сделав и нескольких шагов, резко остановился. Развернулся. Быстро метнулся ко мне и забрал из моей руки пистолет.

— От греха подальше, — сказал он вдруг. — А то, знаешь, видал я таких, как ты. Вроде — овца овцой. Тихий. Спокойный. Рассудительный. А в глаза глянешь, там — стужа. В самый неподходящий момент на волю вырваться может. Отвернешься и овечка в спину нож воткнет. Хотя… ты, наверное, не в спину. Ты прямо в сердце. Меня твоим показным спокойствием не обманешь, Алеша. Я всякого повидал.

Клячин сунул оружие в кобуру и снова двинулся к дороге, где оставил машину.

— Психи, млять, одни вокруг… Шутники херовы… — буркнул я себе под нос и пошел следом за чекистом.

— Можно было бы словами сказать, — заявил я Николаю Николаевичу, как только мы тронулись с места. — Зачем уж вот так.

— Словами ты бы не понял. — Отрезал категорически Клячин, а потом, засмеявшись, ткнул меня кулаком в бок. — Ну, что? Зассал? А? Зассал?

— Да Вы вообще… — я отодвинулся в сторону. Точно умом тронулся. То оружие в руки мне сует, то ржёт сидит.

— Я ведь тебе не просто так говорю, Алексей. Не просто так. Важно, чтоб ты свое прошлое вспомнил. Иначе непонятно, на кой черт ты нужен товарищу Бекетову. А нужен до зубовного скрежета. Он почему с твоим Зайцевым так решил поступить? Понимаешь?

Я молча покачал головой из стороны в сторону. Хотя, ясен хрен понимаю. Если каким-то образом всплывет даже часть истории, связанной с семьей деда, с его детством, с тем, что произошло в Коммуне, боюсь у товарища Бекетова буду серьёзные проблемы. Он явно не на благо страны и отечества это делал. Игорь Иванович свои, личные интересы преследовал. Какие? Пока не понимаю. Но рано или поздно точно пойму.

Однако, в чем я уверен на сто процентов, свои действия Бекетов держит в тайне. От тех же товарищей, от НКВД вообще в принципе. Мне интересно, как он Шарзаманашвили объяснил проявленный интерес к судьбе непонятного детдомовца. Не сомневаюсь, Игорь Иванович точно придумал оправдание, с хрена ли ему так беспокоится обо мне и принимать в моей судьбе личное участие.

Естественно, Зайцев с его фанатичным желанием всем вокруг доказать, что Реутов — вовсе не Реутов, встал Бекетову поперек дороги. Оно, может, и ничего страшного не произошло бы. Однако, Клячин прав. На кону — что-то очень важное. Настолько важное, что товарищ старший майор государственной безопасности без малейших сомнений решил сразу исключить настырного Василия из возможной схемы с проблемами. А значит, и проблемы тоже исключил.

— Вы боитесь товарища Бекетова? — спросил я Клячина в лоб.

Чекист повернулся ко мне лицом. Взгляд у него стал озадаченный. Мол, какой глупый вопрос! Конечно, боюсь! Но не сразу. Ни черта не сразу. В первую секунду, ровно в тот момент, когда Николай Николаевич, оторвавшись от дороги, повел глазами в мою сторону, там мелькнула… Усмешка. Точно! Вот, что это было. А уже потом появилось выражение, подходящее ситуации. Имеется только один вопрос… Над кем насмехался Клячин? Надо мной или над Бекетовым?

— Алексей… Я Игоря Ивановича знаю давно. Очень давно. Я знаю, на что он способен. Многое прошли мы с ним. Вернее, знаешь, как? Я прошёл. А он в сторонке отстоялся. И сейчас, снова какая-то история затевается. Мне она сильно не по душе…

— Вы знаете что-то плохое о товарище старшем майоре? — осторожно поинтересовался я.

— Плохое? — Клячин громко заржал. — У нас с тобой сегодня поход в кино намечается. Так велено. А потом… Потом поговорим, Алеша. Откровенно поговорим.

Глава 16

Я просвещаюсь культурно и не только

Ну, вот я узнал ещё одну истину… Советский кинематограф — это отдельный вид искусства. Не то, чтоб подобные фильмы мне раньше не встречались. Встречались, конечно. Однако, в большей мере это были картины, снятые позже, после Великой Отечественной войны. Кстати, достаточно хорошо снятые. Со смыслом, с поучительным моментом. Ну, или максимально известные. Типа «Волга, Волга» или тот же «Чапаев». А тут ситуация сложилась иная…

Фильма, который выбрал Клячин, я не только раньше не видел, но и слышать даже никогда не слышал. Честно говоря, исключительно по моему, конечно, мнению, не сильно много потерял. В общем, решил, надо тонко намекнуть моим «опекунам», что походы в кино лучше исключить из расписания выходного дня. Репертуар несколько скучноватый. Ну, или у Клячина хреновый вкус. Тем более, этот выходной у меня единственный. Не хочется тратить его на всякую ерунду. А пришел я к такому выводу после того, как мы с товарищем старшим лейтенантом госбезопасности посетили кинотеатр «Родина» и посмотрел «чудный» фильм «Человек с ружьем».

Название места — ожидаемо и не удивительно. Конечно же — Родина. Как еще иначе? Внешний вид — в принципе тоже вполне соответствующий времени. Не знаю, как называется данный стиль в архитектуре, но я обратил внимание, что большинство зданий довоенной Москвы выглядели именно так. Это было большое квадратное здание грязно-желтого цвета, с деревянными тяжёлыми дверьми парадного входа. По верху шла колоннада, соединенная между собой парапетом. На кой черт она там нужна, представить не могу. Однако, благодаря этому, получалось, что на здании кинотеатра имеется открытая площадка. Может, они танцы мутить собираются, черт его разберет. Но смотрелась, конечно, подобная конструкция странновато.

Находился кинотеатр на Семеновской площади в Сталинском районе Москвы.

Название площади и района я, само собой, узнал от Николая Николаевича. Он, видимо, счел своим долгом просветить меня, провинциального лоха. Хотя, Семеновской эта площадь была и в будущем, о чем я знал без всяких стоумовых чекистов, изображающих из себя коренных москвичей.

Помимо нелепой колоннады, крышу кинотеатра украшала скульптура мужика с собакой. Пожалуй, нечто похожее я видел на какой-то станции метро… Хотя, не уверен. Мне не так часто приходилось пользоваться «подземкой».

— Защитник дальневосточных рубежей… — сказал Клячин, рассматривая фасад здания, пожалуй, даже с гордостью.

Причём сказал таким тоном, будто я сразу же должен был понять, о чем идёт речь. Естественно, я не понял ни хрена. Слова «рубежи» и «дальневосточный» мне знакомы, но зачем так фанатично отдавать дань погранцам? Да и крыша кинотеатра, скажем прямо, не самое подходящее место.

Судя по моему бестолковому выражению лица, Клячин, понял, требуются пояснения.

— Памятник легендарному бойцу пограничных войск народного комиссариата Никите Карацупе и его собаке по кличке Индус. Слышал, наверное… — уточнил Николай Николаевич и снова уставился на меня вопросительным взглядом. Видимо, должна была последовать какая-то реакция с моей стороны.

— Да не особо… — ответил я, скромно потупив взор. Ну, а чего врать, если я в душе понятия не имею, что это за тип.

Мы как раз стояли перед входом в кинотеатр и, задрав головы, таращились в четыре глаза на этого Карацупу, о котором я вообще слышу впервые.

— Плохо, Алексей! — Клячин посмотрел на меня с осуждением. Даже головой покачал. Мол, как же так. — Надо знать и таких людей, и такие подвиги. Карацупа служит в неспокойном Приморье. В 1936 году, ночью при участии Индуса, своего пса, он обезоружил девятерых нарушителей…

— Потрясающе… — выдохнул я и сделал соответствующее ситуации лицо.

Хотя, говорить мне хотелось о другом. Совсем о другом. Например, послушать, что такого страшного знает товарищ старший лейтенант госбезопасности о Бекетове. А не про какого-то пограничника, который вместе с собакой гонял нарушителей границы. Очень трогательно и даже волнительно, но своя судьба мне все-таки интереснее.

Если Клячин хочет душевных историй, то я ему могу про Хатико, к примеру, завернуть. Или про Белого Бима с черным ухом. Один раз в жизни прочел эту книгу, один раз в жизни посмотрел фильм и больше никогда ни того, ни другого не делал. Обрыдается Николай Николаевич, если начну ему рассказывать. Да и про героев тоже есть, чем душу поковырять. Правда, объяснить не смогу, при чем тут Афганистан и каким образом он в будущем Союза отметился. Боюсь, чекист мне либо не поверит, либо вообще во враги народа запишет.

— Ну? Идем? — Клячин кивнул на вход в кинотеатр. — Глядишь, умнее станешь.

— Вы обещали, что мы поговорим, — снова завел я нужную мне тему.

Просто до самой Москвы Николай Николаевич молчал. И это, между прочим, после многообещающих слов, будто расскажет нечто важное о старшем майоре госбезопасности. А теперь — кино. Тут свой детектив с элементами триллера разворачивается. Как бы в сюжете не запутаться. А у нас, блин, культурно-массовый просмотр.

— Непременно. Вот как просветишься духовно, так и поговорим. А то живешь дурак дураком. После кино отправимся перекусить. Там и обсудим нашу предыдущую тему. Я свое слово держу, — кивнул чекист и направился ко входу. Мне пришлось топать следом.

Когда выяснилось, что нам предстоит смотреть фильм «Человек с ружьем», я искренне понадеялся, это будет какой-нибудь вестерн советского разлива. Название слишком уж на подобный жанр намекало. Однако, оказалось, что намекало оно только мне. Режиссёру, сценаристу и всем остальным, кто принимал участие в создании данного шедевра, подобные мысли, видимо, в голову не приходили.

Итак… На что я потратил больше часа своего времени…

События происходят в 1917 году во время Октябрьской революции. На фронтах тяжёлое положение, к столице подступают войска генерала Краснова… Наверное, момент предполагался трагичный. Но лично я, к примеру, понятия не имею, кто такой генерал Краснов и почему его войска куда-то подступали. Соответственно, с трагичностью не задалось. Лично для меня, по крайней мере. Про 1917 год в моей голове вообще имеется лишь несколько картинок — броневик, Ленин, Керенский в женском платье. Ну, еще, пожалуй, Аврора.

Герой фильма — бывший крестьянин, а ныне солдат Иван Шадрин направлен с фронта в революционный Петроград с письмом и вопросами своих товарищей по оружию. То есть… Мужика отправили в тогдашнюю столицу, чтоб он просто тупо передал письмо… С фронта… Но главное — даже не обстоятельства. Главное — центральная сцена в фильме… Та-дам! Встреча Шадрина и Ленина. Реально. Ради этой встречи и замутили весь фильм.

Солдат с винтовкой и чайником безуспешно ходит по Смольному в поисках кипятка. Он случайно натыкается на Ленина, который уделяет ему время, проявляет большое участие к его нуждам и отвечает на все вопросы. После этого солдат возвращается на фронт. И… И все. Вот и весь сюжет. Нет, я вполне понимаю, почему сняли подобное кино. Пропаганда о близости вождя к простому народу. Его светлый образ, который подчеркнул своим появлением бывший крестьянин Шадрин. Но… Вот так в лоб? Серьезно? И в это кто-то поверит?

Во время просмотра фильма выяснилось, да. Поверят. Потому что остальные зрители были в восторге.

Я несколько раз с удивлением смотрел на Клячина. Товарищ старший лейтенант выглядел счастливым. Серьёзно. Будто ребёнок, к которому на праздник пришел дед Мороз. В моей душе даже начало шевелиться и подзуживать на крайне необдуманные поступки огромное желание испортить Клячину восторженное настроение. Например, рассказать, как, когда, а главное — от кого Владимир Ильич получал поддержку для организации революционного восстания. Но, естественно, этот порыв я задушил на корню. Договорить не успею, меня Николай Николаевич из своего оружия в расход отправит. Ибо посягну я такими крамольными речами на самое святое. Поэтому пришлось героически высидеть сеанс до конца. Хотя люди вокруг нас смотрели на экран едва ли не с открытыми ртами. Я один, как дурак, тщательно пытался скрыть зевоту и не уснуть. А когда на экране рядом с Лениным появился Иосиф Виссарионович, то с публикой стали происходить вообще странные вещи. Мне показалось, кто-то даже застонал от восторга. Кто-то пустил слезу. В лучшем смысле этого слова, конечно. От счастья.

Ну, и конечно, дополняли наше мероприятие средненькое качество изображения, а так же — отвратительный звук. Я вообще некоторые слова только по смыслу угадывал. Чисто на автомате, мысленно представил, что с окружающими людьми случилось бы, отправь я их всех в какой-нибудь современный зал с объёмной картинкой и звуком. Это было бы, наверное, сильно похоже на первый сеанс братьев Люмьер.

Мне эта мысль показалась настолько смешной, что я невольно хмыкнул себе под нос. Клячин тут же повернулся, уставившись на меня раздраженным взглядом. Вот ведь ушастая и глазастая сволочь. Все он видит, все он слышит…

— Что? Это от восторга… — пожал я плечами и принялся усердно лупиться на большой экран.

Пока Николай Николаевич не предал меня анафеме, как особо злостного грешника, посмевшего неуважительно отнестись к столь душевной истории про бывшего крестьянина Шадрина и товарища Ленина.

В итоге, когда, наконец, фильм закончился, я из кинотеатра выскочил в первых рядах. Бежал так, что пыль столбом. Не дай бог Клячин решит ещё какой-нибудь фильм посмотреть. Я взвою.

— Ну, что? — бросился я к чекисту, как только он нарисовался возле выхода. — Куда теперь? Есть охота очень сильно. Корову сожрал бы. Или быка. Кино, знаете ли, сильно за душу тронуло.

Николай Николаевич посмотрел на меня с подозрением. Не сильно ему верилось в мою тонкую душевную организацию.

— Ладно… Идем, здесь имеется блинная неподалёку. Горячий мясной бульон у них… Язык проглотишь. И блины… Знатные блины, — Клячин причмокнул губами. — Там, как раз и поговорим.

Николай Николаевич широким шагом направился прочь от кинотеатра. Как всегда, не оглядываясь. Вот в данном случае я рванул вслед за ним с огромным энтузиазмом. Потому что потрясти грязным бельишком Бекетова было не только интересно, но и полезно. А заодно имелась возможность понять, с какого перепуга Клячин настолько сильно окрысился на своего босса, что собирается мне слить немного компромата. И первая, и вторая информация могут дать весьма серьёзное оружие, которым теоретически я смогу защитить себя в будущем. Причем, не факт, что в далеком будущем.

— Значит, хочешь знать правду о своём благодетеле?

Клячин отодвинул пустую тарелку, взял стакан с чаем, сделал несколько глотков, а потом уставился на этот чай с таким задумчивым видом, словно там, на дне посуды, кроется великая истина. Переигрывает Николай Николаевич… Ой, как переигрывает. Хотя… Может я просто страдаю маниакальной недоверчивостью к окружающим. Такое тоже допустимо. Особенно в свете всех обстоятельств.

Причём слово «благодетель» чекист произнес с определенной интонацией. Выразительно, значимо. Прямо бросил в меня этим словом. Выплюнул его. Будто на самом деле, Бекетов вовсе таковым не является. И данный нюанс — показательный момент. Похоже, я не ошибся, заподозрив товарища старшего майора госбезопасности в двойной игре. А то развел, блин сопли. Друзья… Прошлое… Детские воспоминания… Муки совести… Ага! Непременно!

Ну, и, само собой, теперь уж точно понятно, что у Клячина к шефу накопилось немало личных претензий. Вот, что двигает Николаем Николаевичем. Сильная обида сидит в нем. Злая обида. Гложет его, словно крыса. И пока Клячин не накормит эту крысу, он не успокоится.

— Ну… вообще хотелось бы, конечно, понимания. Если Вам есть, что рассказать, буду премного благодарен, — я тоже осторожненько отставил опустевшую тарелку и с ожиданием вылупился на чекиста.

Честно говоря, вот эта роль недалекого по жизни, простоватого парня начала меня утомлять. Задолбался изображать из себя лоха. Все-таки, хорошо, что сейчас я нахожусь именно в секретной Школе, которая готовит резидентов. Надеюсь, меня ждёт конкретно данное направление в карьере. Не то, чтоб с детства я мечтал быть шпионом. Точно нет. Ну, его к черту. Однако, раз уж так сложилось, значит будем брать, что есть и с этим работать.

Через пару месяцев начну проявлять себя. В том плане, что перестану вот так по-глупому таращить глаза и выставлять деда наивным до безобразия пацаном, который ни черта не соображает. Если возникнут вопросы, скажу, Шипко — педагог от бога. Взрастил во мне настоящую личность. В том же и есть смысл обучения. Сделать из раздолбаев, способных классно украсть любую вещь или проникнуть в любое помещение, настоящих разведчиков. А тут без характера, без стального стержня никак. Но пока что… Пока что я просто сидел напротив Клячина и хлопал глазами.

— Разрешите пояснить, Николай Николаевич…

Чекист оторвал взгляд от стакана и с интересом посмотрел на меня.

— Ну, попробуй, Реутов. Пояснить… слово-то какое странное. Вроде привычное. Объяснить… а ты его совсем другим боком вывернул. Впрочем, черт с ним. Давай, слушаю.

— Понимаете… — я оглянулся по сторонам, проверяя наличие свидетелей нашей беседы. Не оказался ли кто-нибудь слишком близко, чтоб услышать то, что крайне нежелательно им слышать. — Возможно, с моей стороны это — черная неблагодарность… но… не верю я товарищу Бекетову. Вот хоть убейте меня, не верю.

— Ну… с такими выраженьицами ты погоди. Не раскидывайся. Убейте… — Клячин покачал головой. — Но по сути… верно говоришь. А чему не веришь, Алексей? Давай твои предположения сначала послушаем.

— Да глупо как-то это все… — я наклонился немного вперед, глядя чекисту прямо в глаза. — С родителями дружил, а во время их ареста — оказался в стороне. Не знал о случившемся. Хорошо. Пусть так. Могу понять желание Игоря Ивановича уберечь свою голову. Это — нормально. Знал, не знал, не столь важно. Испугался вмешиваться и просить о милости к друзьям детства? Очень даже обычная ситуация. А сейчас что? Прошло много лет. И вот он находит меня в детском доме. Подстраивает все так, чтоб мое имя оказалось в списке беспризорников, которые попадут в секретную Школу. Присылает Вас. Заботится обо мне. Принимает участие. И это, на минуточку, старший майор государственной безопасности. Зачем ему это все? Доброта, милосердие, бескорыстное желание помочь? Ну, знаете, я в такое давно не верю. Чувство вины? Совесть?

Едва произнес последние две фразы, Клячин засмеялся. Не громко, не на весь зал. Видимо, тоже не хотел привлекать внимания. Однако, он, откинувшись на спинку стула, искренне веселился с моих слов. Действительно искренне.

— Ох, Алексей… — Начал Николай Николаевич, когда внезапный приступ смеха закончился. — Совесть, говоришь? А давай-ка я тебе расскажу одну историю… Точные года называть не буду. Имена изменю. Уж не обессудь. Так будет лучше. В первую очередь, для тебя…

Чекист вдруг резко замолчал. Взгляд его стал тяжёлым, колючим. Он словно в одну секунду осознал какую-то крайне важную мысль.

— Родители, говоришь?

Я не сразу сообразил, что конкретно в моих словах произвело столь сильное впечатление на Клячина. А когда дошло, мысленно отвесил себе подзатыльник. Сильно отвесил. Мог бы, и в реальности башкой об стол бился.

Вот дурак! Николай Николаевич не знал про родителей. Он только видел официальные данные. Сирота, подобрали на улице. На хрена я их сейчас вспомнил? Идиот, блин… Расслабил булки. Сижу тут такой, блинов обожравшись. И главное, вообразил себя стоумовым. Хотел вывести Клячина на разговор, а сам спалился. Не сильно, конечно, но тем не менее.

— Ты вспомнил родителей? — у Николая Николаевича даже кончик носа дернулся сначала в одну, а потом в другую сторону. Как у собаки, которая взяла след.

— Нет… — я состроил грустную физиономию. — С башкой все так же проблемы. О себе ничего не помню. Это мне Игорь Иванович рассказал. Когда мы с ним в прошлый раз гуляли по Сокольникам. И то, в общих чертах. Мол, мои мать и отец были его друзьями. С детства друг друга они знали. Потом их арестовали. Но за что, почему, ни слова я не выяснил. Товарищ Бекетов счел данную информацию для меня ненужной.

Сочинять пришлось на ходу. Ибо, что? Правильно! Ибо я — идиот, который утратил бдительность. Да, Клячин мне гораздо симпатичнее, чем Бекетов, но верить… Ни одному из них не верю.

— Та-а-ак… — Николай Николаевич довольно хмыкнул и потер ладоши друг о друга. — А вот это уже интересно… Это подтверждает мои подозрения… Причину ареста не называл, так понимаю? Подробности не говорил? Как ты на улицу попал? Почему из Коммуны в детский дом переехал? Тоже странный момент. В Коммуне вообще сильно удивились, что Реутов Алексей Иванович жив. Сказали, несчастный случай приключился. Много лет назад. Мол, утоп ты. Но история эта уже мхом поросла. Вроде ты и еще один пацан под лед провалились.

— Ого… — я снова скорчил озадаченную физиономию. — Так, может, потому и в детском доме оказался? Чудом выбрался, докандылял до людей. Или по улице снова шлялся. А потом загребли меня в детский дом. Фамилию, наверное, свою им сказал да и все. Кто бы стал подробности выяснять.

— Ну, да… — Клячин пожевал губами, разглядывая меня с сомнением. — Хотя… Звучит вполне правдоподобно. А ты по-прежнему ничего не помнишь?

— Нет, — я с сожалением покачал головой.

Хотя, единственное, о чем сейчас реально сожалел, так это о своей глупости. Клячину не составит труда проверить, были ли вообще такие граждане, по фамилии Реутовы. Был ли арест? И что узнает Николай Николаевич? Ни хрена. Соответственно, поймёт, либо фамилия другая, либо Бекетов соврал, либо соврал я.

Конечно, сейчас нет современной, электронной базы данных. Да и вот так запросто в делах предателей не поковыряешься. Но и Клячин ни фига не со стороны человек. Если задастся целью, узнает, что нужно. А подловить Бекетова на каком-то дерьме Николаю Николаевичу реально необходимо, это к бабке не ходи.

— Узнаю товарища старшего майора… — Клячин усмехнулся. — Ну, да ладно. Хотя бы теперь понятно, ты — сын предателей… Уж не обессудь за это слово. Значит, больше ничего… ну ладно.

Я прямо видел по физиономии чекиста, как у него заработал механизм в башке. Закрутились шарики и ролики. Он уже начал что-то кубаторить, пытаясь сопоставить новые сведения с тем, что имелось. А еще… еще Клячин был доволен. Он сказал, будто родители и арест укладываются в ту схему, которую он уже построил. Выходит, товарищ старший лейтенант госбезопасности реально копался в деле Реутова. Не просто так копался. Выходит, он уже с самого начала подозревал что-то. Черт…

— Вы хотели рассказать историю… — напомнил я Клячину, заодно пытаясь отвлечь его от ненужных мыслей. Ненужных, естественно, мне.

— А-а-а… да… — он потер лоб, нахмурившись. — Действительно. История. Так вот… Служил у нас один… военачальник. Давай так его назовем. По фамилии… Пусть будет Екир. Комдив. Может, не такой легендарный, как некоторые, но тоже вполне себе правильный коммунист. Всегда за правое дело. Родине предан. Был… И вот представляешь, случился на него донос. Сволочь какая-то настрочила… падаль. У него на даче провели обыск. Основательно так провели. И нашли кое-какие документы, доказывающие, что комдив передавал секретные сведения япошкам. Сведения серьёзные. Дислокация войск и прочая военная информация… В общем, предателем оказался товарищ Екир. Его, само собой арестовали и само собой расстреляли. Слишком однозначно все говорило о том, что он продался врагу. Супруга комдива… красивая женщина, кстати. Такая… Женщина. Понимаешь? В полном смысле этого слова. Она за мужа просить кинулась. Не побоялась. Кинулась к товарищу Бекетову. Ну а тот…

Клячин в который раз усмехнулся, покачал головой. Потом подвинул ближе к себе почти пустой стакан и принялся кончиком указательного пальца водить по краешку.

— В общем, чуть больше года супруга Екира жила на даче. У товарища Бекетова, естественно. Он ей пообещал мужа выручить из беды. Она не знала, что комдива уже никто не выручит. С того света не возвращаются. А когда поняла… ну, взбрыкнула баба. Взбрыкнула и поехала в места не столь приятные.

Клячин замолчал, уставившись взглядом в пустоту.

— Эм… ну… драма прямо какая-то… — я осторожно попытался подтолкнуть чекиста к продолжению беседы.

Просто пока не понятно, в чем Бекетов сволочь. Нет. Насчет женщины, я вполне догоняю. Да, надурил ее, поимел, а когда она начала права качать, пнул пинком под зад. Правда даже не на улицу пнул. В лагеря, наверное, отправил. Мудак, несомненно. Однако, мне чего опасаться? Я не баба. К счастью…

— Драма? — переспросил Клячин. Хотя прекрасно услышал с первого раза. — Драма, Алексей, не в этом. Баба — сама дура. Думала за счет передка мужа из предателей вытащить. Да когда вообще это работало? Такая система. Никогда! Драма не в этом. Драма в том, что документы эти, которые якобы Екир япошкам отправлял, я сам лично на его дачу за день до обыска привёз и в нужном месте спрятал. И приказ мне отдал товарищ Бекетов. Сволочь я? Сволочь, Алексей. Та еще сволочь. Но… Игорь Иванович сказал…

Клячин тяжело вздохнул. Опять замолчал. Пауза повисла тяжёлая, многозначная.

Я пялился на него в этот момент с особым усердием. Пытался понять, искренне чекист вздыхает или нет. Реально ему данная история покоя не дает или он передо мной страдальца разыгрывает. Мол, шеф — гнида и крыса, а сам я, к сожалению, был вынужден. Не мое, мне подкинули… Ну, да… Ну, да…

— В общем, пальцем указывать не стану, — вынырнул, наконец, из своих размышлений Клячин. — У меня тоже рыло в пуху по самые не балуйся. Но… Выводы делай, Алексей. И подумай, с кем тебе лучше в связке держаться.

Я затряс башкой с особым усердием. Мол, конечно, конечно… Все понимаю. Николай Николаевич — мой самый настоящий друг.

— Ты пойми, я против товарища Бекетова ничего не имею. Лично. А вот насчёт остального… Заигрался он что-то. Мы давно вместе. Бок о бок. Боролись с контрой, врагов рубали. Однако… Игорь Иванович в последнее время слишком…

Клячин посмотрел мне в глаза. Похоже, чекист подумал, не слишком ли его несет. А то вдруг я возьму да и настучу благодетелю.

— Изменился Игорь Иванович. И мы, как настоящие коммунисты должны вернуть старшего товарища на правильную дорожку. Понимаешь?

— Конечно, понимаю, — ответил я Клячину. — Полностью с Вами согласен. Буду бдить. Смотреть в оба глаза. Слушать в оба уха. Если что-то вспомню, в первую очередь с Вами обговорю.

Хотя, даже последнему придурку ясно, срать хотел Николай Николаевич и на правильную дорожку, и на старшего товарища. Цель его в другом. Он явно хочет подсидеть шефа. А учитывая, какие нынче времена, то не просто подсидеть. Конкретно Бекетову свинью подложить, чтоб сам товарищ майор у стеночки оказался.

— Молодец! — Клячин легонько стукнул ладонью по столешнице, а затем резко встал на ноги. — Идем, Алексей. Пора возвращаться.

Чекист в своей обычной манере, не оглядываясь, пошел к выходу. Я, само собой, двинулся следом. Так старался его догнать, что выскочил на улицу на всех парах. И тут же буквально влетел в девушку. Вернее, сначала я не понял, что это девушка. Думал, женщина какая-то мимо проходила. Ни лица ее не разглядел, ни возраста. Баба да баба. Какая разница. Но потом… Потом она подняла на меня растерянный взгляд. И все. Я завис.

Глава 17

Обстоятельства принимают интересную форму, но я не знаю, что с этим делать

— Надя, с тобой все в порядке? Аккуратнее нельзя? Куда несешься?! Идиот…

Откуда-то сбоку вынырнул парень. Он же на меня и заорал. Хотя, с какого перепугу, непонятно. Я в девчонку врезался совершенно случайно. Выскочил из блинной на скорости и, естественно, никак не ожидал, что кто-то окажется на моем пути.

Пацану было, наверное, где-то около семнадцати-восемнадцати лет. Пижонская курточка, кепи, начищенные до блеска ботинки. В этом времени сложно понять с первого взгляда, кто, что из себя представляет. Но у данного индивида на лице было написано, он охреневший тип. Явно не из крестьянско-рабочей семьи. Этакий мажор советского разлива. Мне вот такое высокомерное отношение ко всем окружающим очень знакомо. Сам когда-то был в подобной роли.

Я даже, честно говоря, не понял, откуда появился пацан. В оба глаза смотрел на девчонку.

Почему? Да потому что охренел. Она фантастически была похожа на мою мать. Или моя мать на нее. Так, наверное, точнее выйдет. Учитывая, что Реутов — мой дед, есть весьма сильное подозрение — стоящая рядом девушка, которая из-за нашего столкновения морщилась и протирала плечо, теоретически может быть… Кем? Бабкой моей, что ли? Или реально совпадение? Ну, просто… Да, бывают внешне похожие люди. Однако, эта особа точь в точь напоминала родительницу, покинувшую меня в совсем юном возрасте. Вот прямо одно лицо. Те же темные волосы, тот же аккуратный, чуть вздернутый носик, те же высокие скулы.

Материны фотки отец, конечно постарался убрать. Нигде в доме их не имелось. Имя родительницы он предал анафеме и ни при каких обстоятельствах его не упоминал. Но я всегда был стоумовым. Уже будучи подростком разыскал у отца в вещах старый альбом со снимками, которые они, так понимаю, делали с маман в период счастливой семейной жизни. Года два на них пялился ежедневно. Как дурак, честное слово. Пытался понять, почему она ушла.

Я был мелким в момент ее исчезновения, соответственно, обосраться настолько, чтоб мать забила на сына и предпочла свалить в теплые страны, не мог. Отец… Ну, не ангел он, конечно. Однако и не хуже других. Все в меру. Не думаю, что он бухал запоями или бил ее. Не похоже на батю. Он быстрее наоборот — большой ценитель женской красоты. Джентльмен и все такое. Гулял? Тут ничего не скажу. Опять же, в силу малого количества лет столь занимательные факты в моей башке не отложились. Однако, уверен, отец сильно любил маман. Ни к одной женщине потом душой так и не прикипел. А вот по родительнице… По ней он несомненно сох. Так сох, что хранил старые фотографии среди трусов и категорически отказывался говорить на темы, касающиеся матери.

Потом одна дамочка из обслуги дома, случайно спалив мою медитацию над фотками, донесла отцу. Он пришел ко мне в комнату и на полном серьёзе заявил, если не прекращу этот душевный мазохизм, то анафеме будет предано не только материно имя, но и мое. Ибо не хер ворошить прошлое. И уж тем более, в отношении женщины, которая положила болт на нас обоих.

Я перестал тайком изучать старый альбом, но лицо родительницы врезалось в мою память намертво. Оно даже снилось мне иногда. И сейчас я смотрел на точную копию этого лица. С той лишь разницей, что копия выглядела значительно моложе оригинала, на дворе 1938 год и моя мать еще даже в проекте существовать не может.

— Петр, ну перестань, — девчонка поймала парня, который изображал из себя бойцовского петуха, за локоть. Он как раз начал наступать на меня с сердитым выражением лица. Какой-то чрезвычайно мерзкий тип. Рожа у него… тоже, кстати, знакомая. Отдалённо, правда, но все же. Где-то я его будто уже видел.

— Да что перестань, Надя?! Этот хам врезался в тебя и даже не извинился. А хамство надо наказывать! Посмотри на него. Стоит, зеньками хлопает. Тебя не учили приличному поведению?

Естественно, вопрос предназначался мне.

— Отвали, — бросил я коротко и повернулся к девушке.

Надя, значит… Ну, что сказать… Хорошенькая эта Надя. Мне она напомнила олененка Бэмби. Такой же теплый взгляд карих глаз, длинные ресницы и любовь ко всему миру. От девчонки со страшной силой фонило… даже не знаю, как назвать. Добротой, наверное. Прямо не хватало нимба над головой для полной картины. Хотя, возможно, нимб есть, но его не видно из-за вязаного берета, который, игриво сдвинувшись на бок, украшал голову этой особы.

— Отвали?! Да ты знаешь, с кем говоришь, придурок?! — пацан рванул вперед и попытался схватить меня за грудки.

Ключевое слово «попытался». В следующую секунду он уже отлетел в сторону, ухватившись за подбородок. За свой, естественно. Рефлекс у меня сработал, честное слово. Не собирался его бить. Но когда левый товарищ собирается применить ко мне силу, я испытываю, скажем так, небольшой дискомфорт. Тем более, все последнее время и без того приходилось себя сдерживать. Чекистам лишнего не скажи, пацанам лишнего не сделай, даже сволочи Цыганкову отпор нормально хрен дашь. Наверное, сказалось копившееся внутри меня раздражение. А оно, естественно, копилось.

— Петя?! — девчонка кинулась к парню.

Она принялась ощупывать его со всех сторон, словно проверяла, не сломалось ли у придурка что-нибудь. Хотя я, кстати, зарядил ему совсем не сильно. Могло быть и хуже. Все-таки занятия с детдомовцами дали определенный результат. Теперь бокс был не только у меня в голове, но и руки знали, как им нужно действовать.

— Надя, пусти меня! — этот охреневший тип забарахтался, будто краб, бестолково размахивая своими клешнями. — Сейчас я ему… Сейчас я его…

Вообще, конечно, мы все трое выглядели — такое себе. Прямо возле входа в блинную устроили бестолковую потасовку. Бестолковую, потому что между мной и придурком металась девчонка, создавая лишнюю суету. Пацана, когда я его ударил, откинуло в сторону, но он не упал. Удержался на ногах. И теперь он упорно пытался добраться ко мне. Наденька висела на нем, как приклеенная, стараясь предотвратить назревающую драку. В общем, форменная клоунада.

— Петя, перестань! Ну, чего ты?! — причитала она без остановки.

Однако, скажем прямо, придурок тоже не особо сильно рвался вперед. Он, конечно, создавал видимость активного желания ответно дать в морду, но я прекрасно видел, что на самом деле ему ссыкотно. Тем более, я не убегал, не размахивал руками, не истерил. Просто стоял на месте, широко расставив ноги, дабы быть готовым к любому развитию событий, и наблюдал за ним с нагловатой усмешкой.

— Что за херня?! — раздался рядом с нашей компанией злой голос.

Это был Клячин и нарисовался он крайне неожиданно.

Чекист подскочил к пацану, схватил его за шиворот, а потом тряхнул несколько раз, попутно бросая в мою сторону разъярённые взгляды.

— Реутов! Какого ляда?! Отошел к машине всего на пять минут, а ты уже тут…

Что именно «тут», чекист не договорил. Тем более, с его появлением ситуация несколько изменилась. Ну, как несколько… Вообще изменилась.

— Николай Николаевич! — девчонка отлепилась от этого Пети и вцепилась в Клячина. — Как хорошо, что Вы здесь! Помогите мне их успокоить!

— Кого их? — я хохотнул. — У меня вообще все хорошо. Я максимально спокоен. Подождите…

Я вопросительно уставился на Клячина. Придурок Петя, кстати, тоже уставился. Но с некоторым… удивлением, что ли.

— Николай Николаевич, Вы знаете этого хама? — спросил он чекиста. Руками, слава богу, перестал размахивать. А то на нас прохожие уже начали оглядываться.

— Вы знаете этого придурка? — поинтересовался я у Клячина почти одновременно с пацаном и практически теми же словами.

— А ну оба угомонились! — рявкнул Николай Николаевич. — Реутов! Ты… Помолчи!

— Отлично! — я развёл руками. — На меня тут кидаются и мне же надо заткнуться?

— Да кто на тебя кидался?! — взбеленился пацан. — Николай Николаевич, мы вообще с Надей шли перекусить. А этот идиот выскочил из дверей и ударил ее в плечо.

— Петя! Он меня не бил. Он случайно. Правда? Вы же случайно? — девчонка повернулась ко мне. В ее карих глазищах огромными буквами было написано — пожалуйста, скажи, что случайно!

— Ну, ясное дело! Я не урод какой-то, чтоб девушек бить!

Это не было оправданием перед придурком-Петей. Я говорил именно с девчонкой. Она мне понравилась, чего уж греха таить. Чисто внешне. Хорошенькая, милая, очень симпатичная. И глаза ее эти… Ну, точно оленёнок Бэмби. Правда, феноменальная схожесть с маман сильно напрягала. Даже, наверное, немного охлаждала мужской интерес. А ну, как девица реально бабкой родной окажется? Хотя, с другой стороны, Реутов — мой дед. А я сейчас — Реутов и есть. То бишь, чисто теоретически, все нормально. Наоборот тогда должен следовать правильному ходу событий и Наденькой увлечься. Херь какая-то…

— Да, я его знаю. Он со мной, — Клячин, гад такой, меня проигнорировал, а Пете-придурку ответил. Нет справедливости в жизни. — Это… сын моей двоюродной сестры. Алексеем звать.

Вот тут я от Наденьки отвлёкся, уставившись снова на чекиста. Какой, на хрен, сын сестры? Что он гонит? А в следующую секунду сообразил. Все верно. Я так-то учусь в секретной школе разведки. Естественно, об этом никто не должен кричать направо-налево. На то она и секретная. А как еще объяснить, почему мы с Николаем Николаевичем разгуливали по Москве? Самое оптимальное оправдание — родство.

— О-о-о… — пацан раздражённо зыркнул в мою сторону. — Племянник, значит…

Объяснение его удовлетворило, но явно не устроило. Петеньке по-прежнему хотелось дать в рожу сопернику, однако теперь, так как соперник оказался родственником Клячина, пыл мажорчику придётся поумерить.

— Ну, вот! — Наденька всплеснула руками. — Видите, как хорошо все разрешилось. Николай Николаевич, извините, что так произошло. Мы ведь не знали. Надежда.

Она протянула мне свою маленькую, аккуратную ладошку, которую я осторожно пожал.

— Да ничего страшного. Он у меня пацан деревенский, как вести себя не знает. Правда, Алексей?

Чекист сделал акцент на последней фразе, намекая, что если я продолжу кочевряжиться, он мне, когда останемся наедине, «родственную» головомойку устроит. По-русски говоря, даст мандюлей.

— Да, дядя Коля, — я тоже не остался в долгу. Сам же сказал, сын сестры. Вот и получай, Клячин, «дядю».

— Ох! Ну, надо же, как бывает, — девчонка рассмеялась.

Черт… Даже смех у нее был… Мелодичный, приятный. Если она не перестанет быть настолько милой, я за себя не ручаюсь. Могу реально увлечься.

— А мы вот гуляли с Петей. Проголодались. И вдруг столь неожиданное совпадение. С ума сойти можно… Столкнулись с Вашим родственником. Петь, ну, скажи же! — она с улыбкой посмотрела на своего спутника.

Петя продолжал таращиться на меня волком и радости Наденькиной не разделял. Интересно, что за отношения их связывают? На влюбленную пару они вроде не похожи. Хотя, с другой стороны, сейчас времена совсем другие. Сейчас не принято демонстрировать личные моменты на людях. А еще интересно, каким боком эта парочка к Клячину? Откуда они друг друга знают?

— Так… Ладно. Разобрались и хватит. Нам ехать пора, Алексей, — Клячин глянул на меня со значением и повел головой в сторону машины, которая стояла чуть в стороне.

— Ой, как жаль… — Наденька заметно расстроилась. — А я думала, вместе пойдем и чаю выпьем. Познакомимся поближе. Нехорошо как-то вышла наша первая встреча.

Я с подозрением уставился на девчонку. Нет, ну доброта-добротой, конечно, однако она сейчас дурёнку гонит или реально не понимает? Ни я, ни Петя не демонстрировали желания знакомиться ближе. Более того, придурка явно огорчило наличие моего родства с Клячиным. Мне кажется, он очень бы хотел отомстить наглецу, который ему в рожу дал. Петя явно не привык к такому.

Однако, выражение Наденькиного лица было совершенно искренним. Она, похоже, на самом деле верила в то, что мы все прямо сейчас можем выпить чашку чая и стать друзьями. Ну… Если это реально моя бабка, то маман явно пошла характером не в нее.

— Надя, только что оттуда, — ответил ей Клячин.

Он, кстати, на эту особу смотрел как-то… непривычно. Во взгляде чекиста присутствовали нежность и восхищение. В хорошем смысле, естественно. Такое чувство, будто он Наденьку воспринимает как родную дочь. Знает, она на самом деле — светлый, добрый человек, и очень ее за это уважает.

— Ага, — тихо прокомментировал я. — С чаем, пожалуй, точно будет перебор.

— Идём уже. Шутник, — Клячин ухватил меня за рукав куртки и потянул за собой к машине.

— До свидания, Николай Николаевич! — крикнула Надя нам в след, а потом сразу же добавила. — До свидания, Алексей! Будем теперь дружить.

Придурок-Петя громко хмыкнул. Но с чекистом тоже попрощался. Видимо, они реально достаточно близко знакомы.

— Не будете вы дружить, — заявил Клячин, как только мы уселись в тачку. Умрешь со смеху, честное слово. Будто кто-то сильно рвался.

— Даже не собирался, — ответил я ему. — Кстати… Что это за парочка?

— Это? — Николай Николаевич едва заметно поморщился. — Удивительное совпадение, конечно… Петр и Надя — дети товарища Бекетова.

Я молча пялился на своего спутника почти минуту. Ждал, когда Клячин засмеётся над своей шуткой. Однако чекист оставался совершенно серьёзным.

— У товарища Бекетова есть дети?

Мой вопрос звучал крайне бестолково, наверное. Так-то Игорю Ивановичу прилично за сорок, далеко уже не мальчик. Почему у него не может быть детей? Казалось бы. Но… Просто мне сложно представить наличие у старшего майора госбезопасности семьи. А семья, выходит, должна быть. Дети сами собой, из воздуха не появляются.

Однако после рассказа Клячина о бедолаге комдиве, в башке с трудом укладывалась картинка домашнего уюта и Бекетова в роли главы семейства. Да и про мать мою он рассказывал так, словно до сих пор ее помнит. Вернее, не про мою, конечно. Про мать Реутова. С тоской говорил.

— Но… Вы же… Эта женщина. Жена Екира. Как она жила тогда на даче? То есть… Неважно, где она находилась. Имею в виду, он ведь с ней, вроде, получается, в связи состоял.

— Состоял, — Клячин кивнул, подтверждая свои слова. — И что? На каждом углу он об этом не кричал. Статью в газету не давал. По радио тоже объявления не было. А супруга у товарища Бекетова… Хороший человек она. Добрый. Верит каждому слову мужа. Надя на нее сильно похожа.

— А-а-а… Так вот почему мне этот придурок Петя показался знакомым… — я не успел закончить фразу, как мне прилетел подзатыльник. От Клячина, само собой. Несильно, но с намеком, что в следующий раз может быть сильнее.

— За языком-то следи! Петя — сын товарища Бекетова. За такие высказывания можно и огрести, между прочим, — прикрикнул на меня чекист.

— Да понял… Понял… — я поправил шапку, которая съехала на лоб из-за резких движений Клячина. — А Вы, смотрю, им прямо как родной, дядя Коля.

— Есть такое… — чекист снова поморщился.

Интересно, почему его напрягает эта тема? Совесть мучает, что он собрался папашу подсидеть? Непохоже на Николая Николаевича. Мне кажется, он и совесть — максимально далеки друг от друга. Насколько успел узнать Клячина, его поступками руководит холодный рассудок и равнодушная оценка ситуации. К эмоциям этот человек не особо склонен.

— В общем, ты забудь про них. Понял? Надеюсь, вы больше никогда не встретитесь. Ни к чему это. Сейчас главное — понять до конца, что конкретно нужно от тебя товарищу Бекетову. И вот что… Давай договоримся. Если вдруг всплывут какие-то воспоминания… Если что-то узнаешь, выяснишь или услышишь, в том числе от Игоря Ивановича, прежде со мной обговори и посоветуйся. Помни, я — твой единственный настоящий друг. Ты мне сильно по душе пришелся. Своих детей не имею. Да и с семьей… Не заладилось как-то… Переживаю сильно за тебя.

Клячин завел машину и тронулся с места.

— Конечно, переживаете. Я прямо вижу, как это переживание Вас переполняет, — ответил я чекисту с серьёзным лицом, а потом уставился в окно, чтоб он не понял по моему взгляду правду. Хрен я кому из них верю.

Глава 18

Разворачиваются настоящие страсти, но не мои

— Ну, все. Давай, — Клячин хлопнул меня по плечу. — Теперь до следующего выходного. Там, наверное, ты уже с товарищем Бекетовым встретишься. Сейчас он сильно занят, но уверен, для тебя время найдет. И не забывай, о чем мы с тобой договорились. Главное — нам нужно понять, что ему от тебя требуется. Иначе ситуация может выйти какая-нибудь сильно мудрёная. Для него мудрёная. А для тебя — чреватая последствиями.

Чекист как-то хитро усмехнулся и подмигнул. Причем, настолько хитро, что я снова заподозрил, он имеет весьма серьезные догадки на данный счет. Не знаю, что там с Бекетовым, а вот Николаю Николаевичу от меня нужны конкретные подтверждения этих предположений. Не до конца уверен товарищ Клячин в своих мыслях. Ну, и несомненно большую роль играет тот факт, что моя настоящая фамилия Николаю Николаевичу еще неизвестна. К счастью. Правда, большой вопрос, надолго ли. Судя по решительному настрою, он очень постарается разобраться во всем. Особенно теперь, когда знает о моих родителях. Пускай информации очень мало, однако, было бы желание. А оно у Клячина точно есть.

— Конечно, дядя Коля, — я широко улыбнулся ему в ответ. — Все понял. Буду усиленно вспоминать.

Мы стояли возле машины. Чекист привез меня обратно к школе и теперь давал последние наставления. Я уже, честно говоря, начал раздражаться. На кой черт одно и то же повторять? Не идиот ведь, с первого раза понимаю.

— За дядю Колю можно и в морду получить. По-родственному, так сказать. По-семейному, — Клячин осклабился, а потом сделал резкий выпад в мою сторону.

Это было не всерьез, конечно. Однако я на всякий случай отскочил подальше. Ну его к черту. Эх…

Вот нормальный вроде он мужик, несмотря ни на что. И при других обстоятельствах я бы, наверное, реально мог с ним сдружиться. Четкий. Сказал — сделал. Но… Меня просто вымораживает, что Клячин если не врет, то привирает точно. Вернее, пытается манипулировать мной в своих разборках с Бекетовым. А я как-то сильно не люблю, когда за мой счет кто-нибудь пытается в рай въехать. Да еще при этом искренне верит, будто я — дурачок, не пойму ни черта. Не замечу. Нет, ну Клячин понятно. Он думает, что вешает лапшу на уши семнадцатилетнему пацану. В принципе, скорее всего настоящий Реутов повелся бы. Либо на Бекетова, либо на Клячина. Но я-то совсем не пацан. Так что могут валить к черту эти «доброжелатели».

— Ладно. Дуй в Школу. Пока товарищ Шипко не начал во все колокола бить. После твоего Зайцева имеется некоторое напряжение с режимом, — Клячин кивнул в сторону шлагбаума.

— Николай Николаевич… — я посмотрел ему прямо в лицо. В глаза. — Скажите, а каково это, убивать человека, который ничего особо серьезного не сделал? Ну, имею ввиду, просто так.

Почему я задал этот вопрос? Да сам не знаю. Вот захотелось спросить его и все тут. Судя по той ситуации, которая у нас была рядом с баней, ни черта Клячин не чувствует в подобные моменты. Наверное, я просто хотел увидеть в нем что-то хорошее. Или хотел, чтоб он раскрылся больше. Или начал доверять мне. В общем, точного ответа нет. Спросил и спросил. С него не убудет. С меня — тоже.

— Ты опять за свое, — чекист покачал головой. Видимо, я и правда казался ему слишком наивным пацаном. Впрочем, так даже лучше. Чем сильнее меня в данный момент недооценивают, тем свободнее у меня развязаны руки. — Запомни, Алексей, не все так однозначно. Есть цели, которые оправдывают средства. А каково это… Уверяю тебя, скоро сам узнаешь. Наша служба — это не белое пальто, которое ты будешь носить не замаравшись. Это, Алексей, грязь, кровь, боль. Хорошо, если не твоя боль, между прочим. Но мы защищаем не себя. Не свои шкуры. Мы защищаем Родину, партию, товарища Сталина. Враг не дремлет, Алеша. И не надо думать, будто он где-то далеко. Нет. Здесь сидит, рядышком. Через различных людишек старается пробраться. И вот представь, выдастся случай тебе удар нанести. Важный. А ты что? Встанешь и будешь размышлять, совершил ли этот человек уже преступление против твоей Родины или нет? Так он тебя тогда наперед убьет. Сомнениям места нет, Алексей. И все. Закрыли этот разговор.

Клячин махнул рукой, прощаясь, и забрался в «воронок». Я же направился к КПП. Надо было хорошенько разложить все в башке по полочкам. Тем более, в моей новой жизни появились крайне занимательные обстоятельства в лице Наденьки. Как бы понять, бабка она мне или все-таки нет… Может, дед, к примеру, был ей увлечен, а потом, спустя какое-то время, встретил вообще другую женщину, которая сильно похожа на его первую любовь, на Наденьку. Ох, и круговерть, однако…

И еще имеется один насущный вопрос. Как должен себя повести я? Нужно ли предупредить товарища старшего майора госбезопасности? Благодетеля, как его назвал Николай Николаевич. Все-таки, условно говоря, правая рука Бекетова медленно, но верно подбирается к его же горлу.

Ответ, в принципе, вытекает сам собой, прямо следом за вопросом. Во всей этой истории нужно отталкиваться от моих интересов в первую очередь. А мои интересы — чтоб они оба, и Клячин, и Бекетов, отвалили на хрен со своей крысиной возней. Я бы тогда спокойно окончил Секретную школу и уструячил бы куда-нибудь за границу. Что конкретно там делать, пока не знаю. Настолько далеко нет смысла заглядывать. Но оставаться в Союзе…

Черт… Не знаю. С одной стороны, я как нормальный человек горжусь подвигом своего народа. Но гордиться им спустя много лет гораздо проще, чем самому участвовать. Особенно, когда в отличие от всех, кто сейчас ходит по улицам той же Москвы, я прекрасно знаю, как все начнётся. Это только в кино про войну события выглядят героически-красиво. Легко у героя валить врагов получается. А на деле совсем иначе выходит. Тем более, такие варианты, как шальная пуля, случайный осколок при бомбежке или вовсе прямое попадание тоже отменять нельзя. Я не Терминатор из будущего, я — простой человек из плоти и крови, а значит и погибнуть могу достаточно просто. Два с лишним десятка миллионов погибших… Среди них, наверняка, и умные, и ловкие были. А даже похоронки не на всех пришли.

Дед-то мой, получается, войну пережил. И, так понимаю, скорее всего реально в разведке служил, учитывая его крайне занимательное отсутствие в жизни дочери. То, что он — обыкновенный мудак, бросивший семью, не верится. Если судить по воспоминаниям, которые мне периодически снятся, нормальный он был тип. Правда, между детством и взрослой жизнью — целая пропасть. Но… Да без «но» не верится и все. В любом случае, дедуля из мясорубки войны вышел живым. Вот только я — другая песня. И может все закончится гораздо печальнее.

В общем, вывод в моей башке складывается следующий. Просто сидеть и ждать самую страшную войну в истории мне отчаянно не хочется. Раз уж есть возможность избежать этого где-нибудь за границей, то будет глупо ей не воспользоваться. Оно, может, и там не сахар. Однако попробовать стоит. А остальные…

Да, сложно жить с этой мыслью, что скоро многие погибнут. Скажем честно. Очень сложно. Тем более, когда мне доподлинно известно, предотвратить Войну уже невозможно. Да и как? У меня, к примеру, нет ни малейших вариантов. Даже теоретически не могу представить. Поэтому, если рассматривать все обстоятельства, то по-хорошему я бы вообще хотел оказаться вне интересов Клячина и Бекетова. Сам по себе.

Не буду, наверное, в это лезть. По крайней мере, пока что. Поглядим. Оба товарища, и старший майор, и старший лейтенант, сильно напоминают мне двух хищников, которые оказались в одном месте, на одной территории.

Тот факт, что Николай Николаевич при меньшем звании, при меньших возможностях, вообще не делает его слабее. Даже, наверное, наоборот. Думаю, много лет на нем была, так называемая, грязная работа. Соответственно, ему не привыкать в дерьме ковыряться. А сам Бекетов… Он тоже хищник, но слегка обленившийся. Перестал охотиться. Перестал биться за свою территорию. Зачем, если есть Клячин? Соответственно, хрен знает, кто из них кого задавит при случае. Да и не ждет Игорь Иванович подставы от своего верного исполнителя. А это для Клячина — огромный козырь.

В общем, пусть грызутся. Я в их междусобойчик вмешиваться не стану. До тех пор, пока ситуация не вынудит меня это сделать.

Единственное… Наденька… Чтоб ей пусто было… Сама-то девчонка — ничего. Видно, хорошая. Да и внешне, конечно, симпатичная. Но обстоятельства, сказать честно, полный аут. Если ей предстоит связать свою жизнь с Реутовым и, говоря умным языком, произвести на свет маман, то это непременно должно случиться. Наверное…

Додумать мысль о возможных родственных хитросплетениях я не успел. Ее полет был прерван интересным моментом, привлекшим мое внимание. Как раз шел уже от КПП к бараку, когда заметил метнувшийся в сторону деревьев силуэт. Это была женщина и она сильно напомнила мне Ольгу Константиновну. Дамочка слишком быстро перебежала от дорожки к густо растущим деревьям, поэтому более детально рассмотреть ее не успел. Однако, левые бабы по территории Школы бегать не могут. Это — факт. Ни случайно, ни специально они сюда просто физически не имеют возможности попасть. Поэтому, вариантов немного. По пальцам сосчитать. Я пока видел всего троих особ женского пола. Эмму Самуиловну, в первую очередь. Однако, это точно не она. Старуха ниже ростом да и по общему впечатлению не похожа на женщину, скрывшуюся в кустах. Повариху. Но она значительно шире в объёмах. Там точно не ошибешься. И, непосредственно, Ольгу Константиновну. Теоретически, блондинка и есть та самая трепетная лань, которая сейчас мной была замечена.

И все бы ничего. Бегает дамочка между деревьями, ну, пусть бегает. Мало ли кому какая дурь или блажь в голову стукнула. Мне какое дело? Может, у нее спортивная ходьба или воздушные ванные. Я бы, естественно, в любом другом случае прошёл мимо.

Однако следом за женским силуэтом обозначился еще один. Мужской. Он двигался достаточно шустро и при этом как-то воровато оглядывался по сторонам. Его я смог рассмотреть очень даже хорошо. Цыганков, сволочь такая.

Он меня не заметил. Потому как я, едва оценил ситуацию, сразу спрятался за какой-то елочкой. Просто поведение этого придурка выглядело крайне подозрительным. Мне показалось даже, женщина как будто пыталась сбежать от него.

Глупо, конечно. Тут особо не набегаешься. Территория хоть и не маленькая, но все равно закрытая. Только если круги нарезать. Или реально прятаться в кустах. Правда сейчас уже почти начало ноября и с кустами тоже ситуация хиленькая. Листвы нет. Голые ветки только.

Опять же, дело не в этом. Дело в том, что Цыганков Ольгу Константиновну явно преследовал. У него рожа выглядела гораздо противнее, чем обычно. Задумал что-то, гнида такая.

Собственно говоря, поэтому я и сделал то, что должен. Я вышел из-за дерева, за которым прятался, а затем пошел следом. Решил, парочку эту надо догнать. Ольга Константиновна мне нравится. Даже не так… Наденька, к примеру, симпатичная барышня. Я это понимаю. Но прямо мужского интереса у меня к ней нет. Прости, дед, если что. С этой проблемой мы как-нибудь разберемся. А вот блондинка… Она охренительная. Ей я вполне способен увлечься по-настоящему. Может, потому что в Наде Бекетовой мне вообще пока женщина не видится. Я просто решил убедиться, что учительнице ничего не угрожает. Цыганков — та еще сволочь. От него можно какого угодно говна ожидать.

Идти, кстати, пришлось недолго. Я обнаружил и Цыганкова, и Ольгу Константиновну буквально на расстоянии пары десятков метров от дороги. Недалеко убежала трепетная лань. Ну, и, собственно говоря, картина, которую я увидел, была довольно предсказуема. Что-то в этом репертуаре и ожидалось.

Блондинка — удивительно красивая, эффектная женщина. Мимо такой ни один мужик в разуме не пройдёт. А уж без разума, как Цыганков, и подавно. Вообще не понимаю, о чем думало руководство Школы, приглашая данную особу в мужской коллектив. Это же как в обществе анонимных алкоголиков открытой бутылкой вискаря размахивать.

Цыганков прижимал учительницу этикета к дереву и явно пытался совершить харассмент. Или как тут расценивать роли, не знаю. Он же, вроде, ученик. То есть подчинённый. В общем, неважно. А вот тот факт, что Ольга Константиновна явно не имела желания ни быть распластанной по дереву, ни получать со стороны Цыганкова домогательства — это важно. Блондинка активно сопротивлялась, пытаясь вырваться из крепких мужских объятий страстного поклонника. Насчет страсти, кстати, не я сам придумал. Цыганков демонстрировал ее изо всех сил. Товарища перло конкретно. Он одной рукой удерживал учительницу за талию, а второй тянул ворот ее пальто куда-то вниз.

— Ну, хватит тебе. Чего ты ломаешься? Я ведь по-нормальному. Хватит выкаблучиваться. Мог бы и по-плохому. С твоей биографией… — жарко бубнил Витюша, пытаясь то ли поцеловать блондинку в шею, то ли лизнуть ей лицо.

В любом случае оба варианты выглядели гадко. Даже не с точки зрения морали. Просто гадко.

— В шелках ходить будешь. Вкусно кушать. Сладко спать… — заливался Цыганков, глотая окончания слов из-за того, что упорно лез своей рожей к блондинке.

— Товарищ сержант… государственной… прекратите… товарищ Цыганков… Перестаньте, — Ольга Константиновна с не меньшим пылом уворачивалась от Витюшиного языка. Отбиться совсем у нее не хватало сил. Ясное дело, куда там справиться хрупкой женщине с дебилом, у которого кровь ударила совсем не в голову.

— Фу! Мерзость-то какая! — сказал я громко. — Вот прям тошнота подкатывает, честное слово…

Цыганков сначала замер. Буквально секунду он стоял не двигаясь. Я подошёл сбоку, соответственно ни Ольга Константиновна, ни этот придурок, моего появления не заметили. Затем он медленно повернул голову в мою сторону.

— Тебе что надо? Иди, куда шел, — рявкнул Витюша. Постарался, по крайней мере, рявкнуть.

Выглядел он, конечно… Рожа красная, глаза блестят. Дышит рвано, быстро. То есть, товарища сержанта госбезопасности прилично возбудил момент преследования трепетной лани. Этакие ролевые игры. А вот Ольга Константиновна, наоборот, явно была всему происходящему не рада. Ее глаза тоже блестели, но совсем по другой причине. Похоже на слезы, которые могли хлынуть в любой момент. Лицо у нее тоже раскраснелось. От гнева и упорной борьбы с настойчивым получекистом.

— А мне сюда как раз и надо, — ответил я совершенно спокойно. — Девушку отпусти. Ей не сильно нравятся твои слюнявые поползновения, товарищ сержант государственной безопасности.

Ольга Константиновна, пользуясь тем, что «кавалер» отвлекся, выскользнула из его рук и рванула в сторону главного корпуса. Однако заметить ее благодарный взгляд я все же успел. Мне вообще показалось, что подобная ситуация не впервые возникла. Да и судя по словам Цыганкова, которые он только что говорил учительнице, придурок, похоже, и раньше пытался добиться внимания силой.

— Ты чего лезешь, Реутов? Тебя это вообще не касается. Суешь свой нос…

Витюша одёрнул одежду и сделал шаг мне навстречу. Но как-то несмело сделал, настороженно. Будто опасался, а вдруг все же касается. Вдруг и его это сейчас коснётся. Причем, в полном смысле слова, физически. Например, моим кулаком да по лицу. Оно, конечно, круто быть героем, когда рядом стоят дружки-получекисты. А если один на один, то уверенности у Витюши гораздо меньше наблюдается.

— Я что-то путаю или ты, товарищ сержант государственной безопасности, вроде как женат. И жена твоя, говорят, дочь какого-то там начальника. Вот мне интересно… Он, наверное, тебя не похвалит за то, что ты посторонних дамочек по лесу ловишь, а потом всякие пошлости предлагаешь… Ему, наверное, за дочурку обидно станет.

Я специально называл Цыганкова по званию и в полном варианте, со всеми государственными безопасностями. Просто… Честно говоря, никогда не понимал подобной херни. Когда мужик силком хочет взять свое, да еще пользуется положением. А Витюша ведь именно это и делал. Биографию Ольги Константиновны упомянул… Я так понимаю, история, типа как с Эммой? Ей тоже Шипко в глаза ткнул обстоятельствами, при которых старуха в школе оказалась.

— Ты меня… Пугать вздумал? — Цыганков со злостью прищурился. — Ты, щенок, совсем страха не имеешь? На кого попёр? Ты — голытьба беспризорная. Тебе никто не поверит. А девка слова не скажет. Ясно? Она — жена предателя Родины. Ей рта лучше вообще не раскрывать.

Выглядел, конечно, Витюша брутально. Очень старался по крайней мере. Но я буквально ощущал порами, как в его башке мечутся трусливые мыслишки, а вдруг и правда кому-то донесу. Поверят или нет — другой вопрос. Кипишь-то все равно выйдет знатный. Среди белого дня слушатель секретной школы грязно домогается учительницу. Не очень красивая картинка.

Ну, и, конечно, насчёт жены он меня удивил. Сильно. Нет, понятно дело, Ольга Константиновна — девочка взрослая. Почему бы ей не быть замужем. Но… Как-то покоробило, что ли. Сам факт. Значит, имеется в наличие мужик, который всей этой красотой владеет официально… Хотя, предатель… Может, уже и нет его, счастливчика. Впрочем, тогда бы Цыганков ее вдовой, наверное, назвал… Ой, да к черту! Сейчас вообще не об этом речь. Как бы то ни было, вести себя по-скотски Витюша не имеет права. Даже если у Ольги Константиновны вся семья — кровные враги дела революции. Неправильно это.

— Пугать? — переспросил я и небрежно пожал плечами, намекая Цыганкову, мол, делать мне больше нечего.

Потом оглянулся на всякий случай по сторонам. Хотел убедиться, что за нами никто не наблюдает. Лишние глаза сейчас ни к чему. А то по закону подлости, ситуацию с Ольгой никто не увидел, но мои терки с Цыганковым обязательно будут замечены. Уже после этого одним движением оказался рядом с гадом, схватил его за грудки, затем с силой толкнул к дереву. Так, чтоб спиной он приложился пожёстче. Моя задумка удалась. Цыганков «крякнул» и сморщился. Больно сволочи. Хорошо…

— Ты мне в хер не вперся тебя пугать. Понял? Я если ещё раз что-то подобное замечу, выцеплю тебя одного и сломаю тебе нос. Без свидетелей. А то, что никто не видел, доказать невозможно. Ты, конечно, ногами потопаешь, поорёшь. Но объяснять придется, а с какого перепуга тебе голытьба беспризорная рожу попортила. Или… Как вариант. Могу просто яйца оторвать. Понял? Зачем они тебе? Мужиком от их присутствия ты все равно не становишься.

— Да ты знаешь, кто она? Шкура! С предателем в одну постель легла. Постелилась под него. И сама… Отец у нее при Колчаке служил. Девку чудом тогда тетка вытащила. Я знаю про нее все! А ты лезешь. Что с ней станет то?! Убудет? — Цыганков дернулся, пытаясь высвободиться.

Хрен там. Я держал его крепко. Для верности ещё раз с силой шмякнул придурка о дерево. Попутно отметил чисто на автомате интересный момент. А Реутов у меня прям возмужал как-то. Вот сейчас я трясу за грудки целого сержанта государственной безопасности, который лет на семь точно старше. И он меня боится. Реально боится! Видимо, помимо физической формы, которая в разы стала лучше, я еще начал ощущать уверенность. Свою. Настоящую. А это очень до хрена значит. Знавал я некоторых товарищей. Они ростом были не слава богу. Бицепсов, трицепсов не имели. Но связываться с ними никто не связывался. Ибо у них в башке — лютый февраль. А это иной раз опаснее чёрного пояса будет.

— Мне вообще плевать, кто у нее муж, брат, сват. Она — женщина. И она тебе сказала, что не хочет твоего внимания. Плохо доходит?

— Сам глаз положил? — скривился Цыганков с усмешкой. — Дык я не против. Давай. После меня — на здоровье.

— Ну, ты… — я, сжав кулак, замахнулся. Выбесил он меня этими высказываниями. Очень сильно. Ну, что за удивительная сволочь?

Витюша снова дёрнулся, только зажмурился крепко. Как малолетка, честное слово.

— Фу, млять… Вот сейчас на самом деле мерзко… — я отпустил его куртку, а потом машинально вытер руки о свою одежду. Реально возникло ощущение, будто они в дерьме.

Цыганков открыл глаза, уставившись на меня с надеждой. Видимо, уже был уверен, что морду ему набьют. Господи… Какое же ссыкло… Особенно, на фоне Шипко или Клячина. Ну вот как эту мразь занесло в ряды чекистов. Как?! Мне прям даже стало обидно за практически «коллег».

— Я тебя предупредил. Повторять не буду.

Сказал я две короткие фразы, развернулся и пошел к бараку. Хотелось как можно быстрее оказаться подальше от этой гниды.

Глава 19

Я тихо офигеваю от всего

Ну и что? Видимо, с точки зрения вселенной, закинувшей меня в тело деда, дневных перипетий на мою долю выпало маловато. Всего-то родная бабка в перспективе личных взаимоотношений, которые мне непременно надо мутить, иначе мать не родится. А если не родится мать, то, возможно, отец женится на другой женщине. А если отец женится на другой, то… Короче, логика понятна. Есть немаленький риск, что я вообще хрен рожусь через несколько десятилетий. Очень надеюсь на трепетное, романтичное дедово сердце и на то, что Надя Бекетова просто была его первой любовью, а не матерью детей. Вернее, одного дитя. Хотя… Черт его знает, черт его знает…

Потом — рассказ Клячина о товарище старшем майоре и мое понимание в конце этого рассказа, я вот-вот могу оказаться между жерновами личных разборок двух чекистов, один из которых запросто мочит людей, а второй — решает, кого конкретно замочить.

И вишенка на торте — очередная стычка с Цыганковым. Вот об этом я точно не жалел, кстати. Ни секунды. Ибо, если человек конченый мудак и гнида, его надо всегда ставить на место. Батя говорил это с детства. Так что, день несомненно задался.

Впрочем, уже понятно, новая жизнь будто специально подкидывает сложностей, расслабляться нельзя. Это такая ответочка. Прежде, будучи самим собой, я жил на лайте. Ну, вот теперь, похоже, приходится отдуваться за двоих.

Так вот. День прошёл и казалось бы, можно слегка выдохнуть. Ночью же ни черта не произойдёт. Щас! Мне приснился сон. Снова. Только весьма своеобразный. Это если мягко выражаясь. Если называть вещи своими именами, то Ван Гог с его постимпрессионизм нервно курит в сторонке. Сон гораздо больше напоминал приступ сумасшествия, чем воспоминание Реутова, как бывало раньше.

Я сидел в комнате на каком-то топчане, выполняющем роль кровати, и ел мороженое. Что интересно, меня отчего-то вообще не удивляло сочетание убогого помещения, не менее убогой обстановки и мороженого. Ну, топчан и топчан. Самое подходящее место для поедания мороженого. Казалось бы, что странного? Не лангустинов же трескаю. Не оленину. И даже не мясо тигровой акулы. Обычное мороженое. Вот только оно было в специальной вазочке. В такой, которые используют в кафешках или ресторанах. В руке я держал маленькую ложечку, подозреваю, тоже не обычную, а серебряную. Данный факт, как и все предыдущие, меня ни капли не смущал. Конечно! Это же охренеть насколько естественно — серебряные ложки в сиротском приюте. Просто само действо происходило в помещении, сильно напоминающем спальню детского дома. Но только это точно не она. Хотя, скорее всего, что-то из подобного репертуара. В воздухе буквально пахло обреченностью. Для меня, по крайней мере, точно.

При этом я постоянно оглядывался по сторонам. Знал, сейчас прибегут ещё дети и они у меня это мороженое отнимут. Сволочи…

— Алеша… ну, куда ты торопишься? Будь аккуратнее, простудишь горло. Кушай, как я тебя учил. На кончик набираешь мороженое, а потом переворачиваешь ложку и будто кладешь его на язык. Помнишь?

Знакомый голос… Я в недоумении поднял взгляд и посмотрел в сторону входа. Там стоял… отец. В смысле, не мой родной, конечно. Его еще тут, во сне, не хватало. Нет. Отец Реутова, само собой. То бишь — Витцке.

— Папа? — я вскочил на ноги. — Папа!

При этом, интересный момент, в голове отчетливо крутилась мысль — что за бред? Я однозначно и несомненно понимал, происходящее именно так надо называть — бред. Откуда взялся человек, которого по идее здесь быть точно не может? То есть, даже будучи во сне ребенком, взрослый я прекрасно знал, Сергея Витцке нет в живых. Все дело в том, что я опять словно раздвоился. Часть меня радовалась, испытывая прилив настоящего счастья. Папа! Он в порядке! Он пришёл за мной! Его, значит, отпустили. Может, мама тоже где-то рядом… Выходит, не обманул Игорь Иванович, когда говорил, что я должен молчать о своей настоящей жизни, о своей настоящей семье, и тогда родители вернутся. Само собой, это были мысли реального Алёши. Лично я подобной ереси думать не мог, ибо Игорь Иванович — хитрый жук, который преследует свои интересы.

Вторая часть моего сознания прекрасно понимала, что наблюдает ситуацию со стороны. То есть, я понимал. Именно я. Черт, шиза какая-то… честное слово. Прямо, как Алиса в стране Чудес. Хорошо, невидимые коты со мной ещё не разговаривают и за белым кроликом не надо никуда топать. Впрочем, лиха беда — начало.

Неужели и правда крыша начала ехать? Но я вроде пока под себя не хожу, на людей не бросаюсь. Цыганкова можно в расчет не брать. Этого урода надо ежедневно пинать, он без мандюлей, как без пряников. Второй вариант происходящего, к счастью, исключает прогрессирующее безумие и я сильно хочу верить именно в него. Во снах мы с Алёшей начали как бы разъединяться. Хотя еще не до конца, раз я чувствую и его ощущения, и свои. Но тем не менее.

С одной стороны это хорошо. Буду просто смотреть киношку. Наблюдать в роли зрителя, какие события подключились в жизни деда до нашего с ним воссоединения. С другой, таким макаром я вообще перестану слышать его мысли. А это не облегчит ситуацию. Наоборот. Запутает.

— Смотри, Алеша… испачкался…

Отец подошел ко мне, вынул из кармана носовой платок и вытер мою щеку. Потом опустил взгляд на белый кусочек ткани и покачал головой. Там, на платке, остался красный след, будто им не мороженое вытерли, а кровь.

— Тебя здесь не может быть, — ответил я, не до конца понимая, правда, чьи это мысли. Судя по всему, мне сейчас не больше шести-семи лет. Чисто теоретически, если мы не в детском доме, то значит, комната находится в Коммуне. Больше деда нигде не носило. Ок… Ладно… Рассуждаем дальше. Если я в Коммуне, то к чему она мне приснилась? Что такого значимого, кроме утопления, могло здесь произойти? Теоретически, вроде бы ничего. Но из прежних сновидений я выносил определённую информацию. Они были, в некотором роде, подсказкой. А теперь? Куда смотреть, на что обратить внимание?

— В жизни может быть даже то, чего быть не может, — высказался отец с улыбкой. Ну, вот. Говорю же… Полный сюр. — Не всегда нужно верить глазам, Алеша. Иногда лучше смотреть сердцем. А сердце у тебя…

Он подался немного вперед, а затем положил ладонь мне на грудь. Слева. Туда, где находится вышеупомянутый орган.

— А сердце у тебя, сынок, правильное. Настоящее. Оно само разберется во всем.

Отец, отстранившись, улыбнулся.

— Ты пришел за мной? — я снова повторил свой вопрос, а потом поднял выше руку, в которой была вазочка. Хотел показать ему. — Папа, подожди пожалуйста! Видишь, мороженое? Мне нужно быстрее его съесть. Иначе придут старшие и я буду вынужден драться. Понимаешь? Не хочу драться. Просто хочу съесть это мороженое. Оно такое же вкусное, как в Берлине. Ты покупал его мне… Вот там…

Я развернулся и ткнул ложечкой в стену. У-пс… не в стену. Стены больше не было. Она исчезла, растворилась в воздухе. Часть комнаты пропала. Вместо нее появилась площадь. Та самая. Я уже видел ее во сне, когда мы с отцом сидели за столиком и к нам подходил Леонид. Это — Берлин.

Чертовски странный сон… Кафешка по-прежнему находилась на положенном ей месте, только мы будто рассматривали ее с улицы. А точнее из комнаты… Черт… В общем просто со стороны.

— Да, Алеша. Помню… — отец, как и я, пялился на заведение.

Единственное… там должна быть вывеска. Точно должна быть. А ее нет… Как же всё-таки называлось это кафе… Мы же так часто туда ходили. Я ведь не мог просто взять и забыть. Вернее, не я, а дед, конечно. Мне оно вообще незнакомо.

— Главное, чтоб и ты помнил. Это очень важно, — отец оторвался от созерцания заведения и перевел взгляд на меня. — Алеша… Крыса нестрашна, когда ей есть, куда бежать. Но когда ее загоняют в угол, она становится смертельно опасной. Всегда оставляй крысе месте для побега…

Я хотел было поинтересоваться, при чем тут крыса, однако мое внимание привлекло какое-то постороннее движение. Я поймал его краем глаза.

Развернулся, посмотрел и…

— Вы издеваетесь? — спросил вслух. Сам не знаю, у кого. Сон же. И спросил именно я.

Просто… там была стена с окном, а возле окна стоял Цыганков. Реально Цыганков. Он положил обе ладони на раму, а потом вообще высунул язык и провел им по стеклу. Оглянулся на меня через плечо. Усмехнулся. Мерзко так. Пакостно. Его лицо почему-то удивительно напоминало сейчас звериную мордочку. Вот только волосяного покрова и усов не хватало. А так — вылитая крыса.

— Удивительно вкусная шкура… С виду и не скажешь. С виду — контра контрой, — сообщил мне Витюша и снова принялся облизывать окно.

Его язык выглядел подозрительно длинным и двигался с какой-то нечеловеческой скоростью. Полный треш, в общем. Я попятился. Мне не было страшно. Мне было противно. Вид Цыганкова, который с энтузиазмом полировал языком стекло, вызывал чувство сильного отвращения и брезгливости.

Неожиданно спиной уткнулся во что-то. Вернее, даже в кого-то. Я отскочил и посмотрел на препятствие.

— Помни, сынок, — отец погрозил пальцем. Именно он оказался на моем пути. — Крыса…

В этот момент возле ног что-то зашевелилось. Я опустил взгляд вниз и… Черт… Ну, да. Я заорал. Потому что весь пол напоминал живой, шевелящийся и попискивающий ковер. Крыс было много. Сотни, наверное. Тысячи. Они лезли друг на друга и при этом все одновременно пялились на меня. Я орал все сильнее и сильнее. Будто криком мог отпугнуть эту крысиную срань.

— Реутов! Реутов, в рот те ноги! Эй! Проснись!

Я открыл глаза, уставившись на заспанное лицо Подкидыша. Оно, правда, оказалось слишком близко. Поэтому я не только уставился, но и со всей дури залупил Ваньке в рожу. Не кулаком, к счастью. Раскрытой ладонью. Типа оплеуху отвесил.

— Эй! Ты охренел что ли?! — Подкидыша аж с кровати смело от моего удара.

Я матернулся и принял сидячее положение, пытаясь словиться с реальностью. Спальня Коммуны пропала, отец пропал, Цыганков и крысы — тоже. В предрассветном полумраке я видел родной, уже сильно мной любимый, барак. Сон закончился. Слава богу…

— Ты псих?! Умом совсем тронулся?! — Ванька сидел на полу, смешно раскидав в стороны ноги и потирая щеку.

— Вы чего там? — раздался сонный голос Корчагина. — Уже вставать? Подъем? Млять… Поспать бы еще…

— Херём! А не подъём, — выругался Подкидыш. — У Реутова совсем голова отключилась. Сначала орать начал. Я чуть не обосрался, честное слово. Думал, его режет кто-то. А потом вообще, вон… Дерётся, сволочь…

Ванька показал пальцем на свое лицо, которое пострадало из-за моего внезапного пробуждения.

— Погодь… А вы чего так крепко дрыхли? — Подкидыш с подозрением уставился на Корчагина. — Только я, что ли, Реутова слышал? Охренеть… Вот точно нас всех пришьют, а ни один даже рожи не оторвет от постели. Разведчики херовы.

— Да что? — Корчагин приподнялся на локтях глядя в сторону Подкидыша, который начал вставать с пола. — Шипко своими часами вчера ушатал вусмерть. То левее, то правее. То не по красоте повесили. В человеке, говорит, все должно быть прекрасно. А часы при чем? А?! При чем часы то?

Матвей снова упал на подушку и попытался перевернуться на другой бок, чтоб благополучно вздремнуть оставшееся до подъёма время.

— Эй! Ты куда это? — Ванька подскочил к товарищу и резко сдёрнул одеяло. — Ну-к не хер спать! Мне тут оплеухи развешивают, а они дрыхнут без задних ног.

— Извини, Подкидыш… — я потряс башкой, потом провел ладонями по лицу. Хотел скинуть противное ощущение, оставшееся после сна.

По телу бегали мурашки, каждая размером со слона. Внутри меня трясло. И сильно, очень сильно хотелось помыться. Что за херня это приключилась? Совсем не похоже на прежние видения. Прежние были настоящими воспоминаниями деда. Конкретные ситуации из детства Алеши. А то, что произошло сейчас — какая-то срань.

Волей-неволей вспомнишь старика Фрейда с его теориями о бессознательном. Если это не просто четкое воспоминание, а какая-то проекция, то что она должна значить? Ладно Цыганков, здесь хотя бы понятно. Вечерняя стычка дала о себе знать. Но при какой звезде мороженое? И Коммунна? И как она связана с кафе в Берлине?

— Ага… Извини… Ты бы, Реутов, доктору показался, что ли? А то знаешь, у нас был один такой. По ночам кричал сначала. Потом по углам прятался, найти не могли. А потом взял «финку» да хотел соседа на колбасу покрошить.

Подкидыш встал на ноги и посмотрел в сторону шкафов, а точнее поверх них.

— Эх… Точно скоро подъем…

Теперь у нас в этом месте висели часы с кукушкой. Их буквально перед отбоем притащил довольный Шипко. Видимо, его достали мои бесконечные жалобы, что я ни черта не деревенский петух, по солнцу ориентироваться не умею. Приходится из-за этого вскакивать, едва забрезжит рассвет.

— Хотели себе ходики? Вот. Держите, — заявил Панасыч, а потом велел нам присобачить этого монстра с гирями и самой настоящей кукушкой прямо над шкафом.

Чем мы благополучно весь вечер и занимались. Сначала детдомовцы валили ответственное задание друг на друга. Потом, когда вернулся Шипко и полчаса орал матом, они наоборот, буквально передрались за возможность повесить чертовы часы. Просто Шипко стоял истуканом посреди спальни и контролировал процесс, пообещав тому, кто выполнит задание, дополнительное личное время. А в нашем случае это — уникальная возможность поспать.

Часы с кукушкой… Я вообще-то имел в виду какой-нибудь скромный будильничек. Однако товарищ сержант государственной безопасности не умеет мыслить полумерами. Эта бандурина оказалась капец, какой тяжёлой. Ее запросто на гвоздик повесить не получится. Пришлось и затылок почесать, и различные варианты пообсуждать коллективно. Все это происходило под бдительным контролем Шипко, который, по его же заявлению, ждал от нас смекалки и слаженной командной работы.

Кстати… может из-за часов мне хреново спалось? Они не просто тикали. Не-е-ет… Они бухали, грохотали и долбили в мозг с такой силой, будто там, внутри механизма, живет не железная кукушка, а сразу целый мамонт, который методично топчется на месте своими здоровыми ножищами. Особенно этот звук стал выразительным в тишине. Когда мы улеглись по кроватям.

Тик-так… тик-так… щелк. Тик-так… Бух! Бух! Тик-так…

— Ну, Панасыч… Ну, гад… — выругался Лёнька, спрятав голову под подушку.

Детдомовцы, и морально, и физически измочаленные Шипко, только приготовились спать, а тут такое звуковое сопровождение.

— Точно… Специально эту штуковину нам притащил. Чтоб и ночью покоя не было, — согласился Корчагин.

Он следом за Страшим натянул одеяло по самую макушку, пытаясь спрятаться от специфического тиканья часового монстра.

В общем, всем стало понятно, с часами мы сильно объегорились. Лучше бы так и вставали по солнышку. Я, правда, об этом в тот момент не думал. Единственный изо всех. Меня беспокоило то, что приключилось. И Наденька с ее оленьими глазами. И некоторые нюансы характера Бекетова, о которых мне теперь известно. И Цыганков.

Просто, когда я оставил придурка возле деревьев и пошел к бараку, спиной чувствовал, он пялится. Причем нехорошо так пялится. Видимо, Витюша из той категории людей, которых проще прибить сразу, чем объяснить, что к чему. До последнего будет бодаться. Хреново, что не в лоб, а исподтишка.

— Ну… вставать, либо, надо? — Корчагин, потянувшись, зевнул. — Один черт осталось — всего ничего, и Реутов начнёт орать, что у нас подъем.

— Ага, — поддакнул Старшой. — А потом еще будет пинать тех, кто сразу не вскочил. Знаем мы эту песню…

— До чего же вы надоели… — Бернес вынырнул из-под одеяла. Он, как и Матвей, спал укрывшись с головой. — Мне такой сон сейчас снился… Будто я в Венской консерватории…

— О, млять! — Подкидыш хохотнул. — Ещё один сновидец. Ну, хоть не орал да руками не размахивал. И ты это… Про Вену-то молчи. Тебе Шипко за такие сны знаешь, что устроит? Тоже сон, но вечный. Слышь, Реутов, а ты чего видал во сне?

— Херню, — ответил я совершенно искренне. — Подъем!

В итоге, через десять минут все детдомовцы полным составом уже были готовы к пробежке и к нашим занятиям боксом, в которые они мало-мальски даже втянулись. Я пока не грузил пацанов больше положенного, упорно требуя от них хотя бы правильно выполненных упражнений. На первых порах и это уже много значит.

— Ты даже и не рассказал, как вчера прошёл день? Что делали? Куда ходили? — спросил меня вдруг Бернес, когда мы уже топали в столовую.

— Не понял? — я с удивлением посмотрел на Марка.

Просто все мои товарищи знали, что я уехал с Клячиным. Но самое главное, они никогда не проявляли лишнего любопытства. Не только в данном вопросе, а вообще. Видимо, жизнь на улице и в детских домах хорошо научила этих парней не лезть не в своё дело. Максимум, что можно было от них услышать: «Как все прошло?» Если я сочту нужным и расскажу, они с удовольствием послушают. Если решу умолчать, никто не будет пытать расспросами. А тут вдруг Бернес снова интересуется. Тем более Бернес. Можно так сказать. К примеру, те же Подкидыш или Корчагин отличались определённой простотой, граничащей с беспардонностью. А вот за Марком точно ничего подобного не водилось. К тому же, с моей стороны был дан намёк товарищам, что обсуждать ничего не хочу.

Когда я вчера вернулся, запал после ситуации с Цыганковым ещё не прошёл. Поэтому, едва Корчагин озвучил дежурное: «Ну, как?» был сразу послан. Не впрямую, конечно. Зачем на пацанов срываться? Образно. Я попросил, чтоб от меня отвалили и дали возможность просто побыть наедине со своими мыслями. Детдомовцы переглянулись, пожали плечами, но ожидаемо на этом все закончилось. И тут вдруг опять.

— Ты вчера чересчур возбужденный вернулся, — пояснил Бернес в ответ на мое удивление. — Буквально молнии глазами метал. Потом молчаливый стал, задумчивый. И все время под нос себе песню какую-то напевал. Без слов. Мотив только. Но мне он не знаком.

Я усмехнулся. Только Марк мог обратить внимание на мой музыкальный бубнёж. А песня… Ну, да. В башку въелась мелодия «Наша служба и опасна, и трудна». Ясен пень, Бернес ее не знает и знать не может.

— Ты оцениваешь мое состояние по песенке? — спросил я детдомовца.

— Ну, да… Было ощущение, будто ты так от мыслей отвлекаешься или наоборот, погружаешься в них.

— Да все нормально. Не переживай. — Я подмигнул Бернесу, подтверждая свои слова, а потом немного ускорился, чтоб Марк отстал.

Дебильный сон не отпускал. Точнее послевкусие сна. Осталось это мерзкое ощущение и тревога внутри. А еще меня вдруг начала стегать паранойя. Крыса… Мы ведь так и не выяснили этот нюанс. Кто из пацанов стучит высокому начальству, непонятно.

Мой прошлый опыт подсказывает, обычно, кто мудаком кажется, тот мудак и есть. Это только в книжках про Эркюля Пуаро преступником в конце объявляется крайне неожиданный персонаж. В жизни все гораздо проще. Однако фишка в том, что из всех детдомовцев самого главного мудака «исключил» из Школы Клячин. Все. Остальные — вполне нормальные. То, что Лёнька периодически взбрыкивает — это нормально. Иванов удивил слегка своим мимолетным бунтом на первой тренировке, но больше ничего подобного не повторялось. Вон, идёт, сопит в две дырки. Подкидыш и Корчагин — без комментариев. Они оба — раздолбаи. Бернес… Бернес, пожалуй, самый хороший и правильный из всех…

— Эй, Подкидыш, — я догнал Ваньку и подстроился под его шаг.

Шипко топал впереди, на нас не оглядывался, а значит, можно немного потрепаться.

— Чего тебе надо? — детдомовец хмуро покосился на меня. — Я тебя, Реутов, уже и правда боюсь. Пристукнутый ты какой-то. Гадом буду.

— Вань, ну извини, — я изобразил на лице глубокое раскаяние. — Честное слово, утром случайно получилось. Кошмар приснился, а ты под рукой оказался. Вернее, я же спросонья не понимал, кто именно в рожу заглядывает. Ты ведь не думаешь, что я действительно тебя ударить хотел?

— Ладно, верю… — кивнул Подкидыш. — Что хотел?

— Слушай… Помнишь, ты говорил, есть мысли насчет крысы? Ну… Кто может ею быть. А потом эта тема сошла на «нет» и ты ничего не сказал в итоге.

— Помню, — кивнул Подкидыш. — Но пока говорить нечего. Мыслишка была. Ага… Была, да… Только мыслишка. А балаболить зазря не хочется. Вон, один уже добалоболился. Пером под ребро получил.

— Здрасьте, приехали… — я удивленно посмотрел на Ваньку. — А это при чем? Зайца вообще в городе убили. Да и решили ведь, кто-то из прошлых дружков постарался. Ты вспомни Васю? С гнильцой пацан был. О мертвых, конечно, нельзя так… Но факт ведь.

— Да вроде бы ни при чем… Но хрен его знает. — Подкидыш дернул плечом, словно муху отгонял. — Вот если точно знать буду, тогда и скажу. Сейчас не обессудь.

— Реутов! — Заорал Шипко. Он как раз в этот момент обернулся, чтоб проверить строй.

— Да все! Все! — Я поднял обе руки вверх, ладонями вперёд. Мол, ничего страшного не делаю, а что делал, уже закончил, и пристроился за Подкидышем.

Глава 20

Я вообще уже ничему не удивлюсь, ибо «удивлялка» сломалась от перегруза

— Чего-о-о? — Ленька смотрел на Шипко с таким выражением лица, будто видит его в первый раз.

Учитывая, что лицо у Леньки и без того глуповатое, круглое, мясистое, похожее на блин, сейчас оно выглядело особо нелепо.

Впрочем, изумился не только Ленька. Честно говоря, офигели все. Просто кто-то меньше, кто-то больше, а кто-то вообще решил, что Панасыч несмешно шутит. У него частенько такое бывает. Ему кажется, будто мандец как весело, а со стороны послушаешь — полная чушь.

— На кой ляд нам актёрское мастерство? Нет, ну ладно старуха эта ненормальная с ее Квазимодами и девками, которые под паровозы кидаются. Это я понимаю. Чую, мы прямо умнее становимся. Да и вообще… Разговор там поддержать, грамотным выглядеть. Ладно этикет. Уговорили. К тому же дюже учителка хороша. Хоть глаз порадуется. Но сейчас то, что за ерунда? Нет. Мы так не договаривались!

Старшой оглянулся на остальных детдомовцев в поиске поддержки. Гневная, возмущённая речь принадлежала именно ему. Он ее выпалил на одном дыхании.

Лицо Леньки красноречивее любых слов говорило, пацаны, скажите этому Шипко, зачем он нам какую-то херню прививает?

— Договаривались? — товарищ сержант госбезопасности, он же Панасыч, он же наш личный кошмар, выразительно поднял брови. — Ты, Михальков, видать, что-то попутал. Договариваться с тобой никто не собирается. Рылом не вышел. Уговаривать — тоже. Чай не девка, которую на сеновал зовут. А если кого-то что-то не устраивает, едрит твою налево…

Шипко обвел всех присутствующих потемневшим, злым взглядом. Видимо, Ленька очень не вовремя решил выступить со своей нотой протеста. У Панасыча настроение сегодня крайне отвратительное, судя по всему. Уж не знаю, что приключилось, но воспитатель буквально был на взводе, а такое состояние ему не свойственно. Значит, причина должна быть уважительная.

— Так я влёт оформлю билет и отправлю в путь. Быстро оформлю, еще быстрее отправлю… — весомо закончил фразу Шипко.

— Угу… В последний путь… — тихо буркнул Подкидыш в своей излюбленной манере комментировать каждое высказывание Панасыча. Мне кажется, это для детдомовца уже превратилось в определенную традицию.

Правда, Иван, в отличие от Старшого, после бесконечных перепалок с воспитателем точно знал, именно сейчас говорить надо так, чтоб Панасыч наверняка не услышал. Ванька его настроение ловит теперь «на раз». С одного взгляда может определить, какая будет реакция со стороны Шипко. Поорёт в ответ приличия ради или реально мандюлей навешает. В данную минуту сержант госбезопасности к шуткам был не расположен. Старшой очень зря решил показать характер.

— Подождите, товарищ Шипко… Давайте я объясню молодым людям, в чем смысл нашего с ними общения. Что же Вы кричите сразу. Юные умы крайне пытливы и любопытны. Надо поощрять и то, и другое. Естественно у этих, уж простите, отроков, имеются вопросы. Позвольте нам их разрешить.

Взгляды детдомовцев одновременно переместились с Панасыча на второго участника переговоров, если это, конечно, можно так назвать. Причем, судя по вытянувшимся лицам пацанов, они не все слова поняли правильно и теперь пытались осознать, как реагировать на сказанное. Рядом с сержантом стоял мужичок… Да, пожалуй, именно мужичок. Небольшого роста, сухонький, с бородкой клинышком и пенсне. На незнакомом гражданине был надет костюм-тройка. Брюки, пиджак и жилет. Из нагрудного кармана жилета виднелась цепочка от часов.

Мне, конечно, очень интересно, что за оригинал работает у руководства школы менеджером по персоналу. Поражает креатив в подходе к подбору преподавателей. Такое чувство, будто к нам сюда решили притащить всех максимально нестандартных личностей.

А начиналось все достаточно позитивно. Мы позавтракали и Шипко велел оставаться в столовой. Видимо, получекисты уже наелись вперед нас и отчалили на учебу. О! Кстати! Как вариант… Может у тех курсантов, которые уже являются сотрудниками НКВД, и учителя попроще? Так сказать, более соответствующие месту. Может, это для детдомовцев специально расстарались и набрали особый преподавательский штат? С изюминкой.

В любом случае, ничто не предвещало беды. После приказа Панасыча сидеть на местах, мы очень даже воспряли духом, ожидая урока с Ольгой Константиновной. Особенно я. Мне сильно хотелось увидеть блондинку после вчерашнего происшествия. Сам не знаю, зачем. Ясное дело, она при остальных пацанах виду не покажет. Я ее в этом плане раскусил. Ольга Константиновна — дама с характером. С гордостью, с принципами. Даже несмотря на то, что вышла она из интеллигентной семьи. В любом другом случае, она бы уступила Цыганкову. Вариант-то, в принципе, неплохой. Любовник из НКВД с хорошими связями. Может, в шелках учительница не ходила бы, но чувствовала бы себя неплохо. Это, конечно, если смотреть на всю ситуацию с точки зрения практичности. Если с точки зрения эмоций… Фу! С Цыганковым… Даже мне тошно, а я точно не девка в поиске покровителя. Как бы то ни было, Ольга Константиновна имеет силы, чтоб сопротивляться. А это о многом говорит. Поэтому, конечно, при свидетелях она точно не кинется в мои мужественные объятия, орошая мою не менее мужественную грудь слезами.

Однако я настроился выцепить ее после занятия. Пока не знаю, как именно выцепить, но настроился решительно. Сильно хотелось уточнить насчёт супруга. Того самого, который враг Родины. Прямо задело меня данное обстоятельство. И в этом, кстати, хорошего мало. Выходит, блондинка реально меня увлекла. Этого только не хватало… Но… Никогда не умел отказываться от того, что хочу. Поэтому, откинув сомнения, начал соображать, как после занятий смыться от Панасыча.

Зря напрягался… Дверь в столовую открылась и мы увидели это самое чудо в пенсне. Мне мужичок с первого взгляда внешне напомнил актера старой школы со смешной фамилией, которая сейчас упорно отказывалась вспоминаться. Тот актер, если я не ошибаюсь, слегка прихрамывал и отдаленно напоминал сильно похудевшего Луи де Фюнеса.

— Добрый день, — произнес незнакомец неожиданно низким, бархатистым голосом.

Я даже едва не оглянулся по сторонам, дабы разыскать говорившего. Настолько сильно голос не соответствовал облику.

— Проходите, Владимир Степанович… — Шипко сделал широкий жест рукой, приглашая мужичка присоединиться к нашей компании. Зачем? Непонятно. Этот тип и без того уже стоял в столовой.

— Что-то Ольга Константиновна сильно изменилась, — громко, со смешком, крикнул Корчагин. — Не приболела ли часом?

Панасыч резко повернулся к Матвею, зыркнув в его сторону злым взглядом.

— Да я просто… — тут же стушевался Корчагин. — Подумали, раз столовая, то снова этикет.

— А ты не думай, Склизкий. Не твое это — думать.

Вот тут охренели все. Кроме мужичка. Он просто не понял, в чем прикол. Впервые Шипко назвал кого-то из детдомовцев старым прозвищем. А это, между прочим, из ряда вон выходящее событие. Воспитатель как раз с первого дня за прозвища нас сильно дрюкал. И вдруг — сам начал исполнять.

— Значит так, черти, — Панасыч снова уставился на нас раздраженным взглядом. — Перед вами один из талантливейших мастеров театрального искусства — Владимир Степанович. Фамилию называть не буду, она ни к чему. Он займется вашей подготовкой в актерском мастерстве.

Детдомовцы коллективно вздохнули, набрав воздуха в грудь, но высказаться решился только Старшой. У остальных сработало чувство самосохранения. Как только Шипко понял, что сейчас начнутся возражения и комментарии, его взгляд из раздраженного превратился в откровенно злой. Явно день не задался у товарища сержанта госбезопасности. Он прямо на взводе весь.

Ну, а потом, собственно говоря, состоялся обмен мнениями. Ленька завел своё «не договаривались», Шипко открытым текстом послал и Леньку, и всех нас на хрен. Однако желание великого театрального мастера пояснить пользу обучения лицедейству удивило детдомовцев еще больше. Это был третий раз, когда мы охренели за каких-то полчаса.

— Позвольте, товарищи, я вам в двух словах кое-что обрисую, — Владимир Степанович сделал несколько шагов в нашу сторону. — Давайте-ка представим, что вы, к примеру, чувствуете панику. Страх чувствуете или злость. А вам этого показывать никак нельзя. Иначе велик риск получить, я извиняюсь, пулю промеж глаз. Как быть?

Он уставился на нас вопросительным взглядом. Хотя, почему, на нас. На них. На пацанов. Я, в отличие от своих товарищей, с самого начала прекрасно понял, зачем будущим разведчикам актерское мастерство. Этот де Фюнес советского разлива абсолютно прав. Ситуации могут возникать такие, что жопа будет подгорать. И тут главное — отлично сыграть свою роль. Улыбаться и веселиться, к примеру, когда понимаешь, что тебя вот-вот поймают за руку враги. Или наоборот, разыграть перед ними раскаяние, отчаяние, разочарование. Да что угодно, в конце концов. Любую эмоцию. Поэтому лично у меня не было вопросов ни к Шипко, ни к театральному профи. К директору школы были. Это, да. Все тот же единственный вопрос. Почему на роль учителей надо выбирать таких странненьких личностей? Кроме Ольги Константиновны, конечно. Неужели во всей Москве не нашлось нормального актера или режиссёра, или кого там еще? Чтоб он производил немного другое впечатление, более серьезное. Потому что при взгляде на Владимира Степановича лично мне сильно хотелось подойти и влупить ему щелбан прямо по гладкому, покатому лбу. Вот главное, на вид мастеру лет пятьдесят, если не больше, а на лбу ни единой морщины. Нонсенс!

— В общем так! Извините, что перебиваю, — я поднялся из-за стола и посмотрел сначала на нового учителя, потом на Шипко, в конце — на детдомовцев. — Актерское мастерство нам нужно. Зачем, почему — потом разберётесь. Особенно те, кто сразу не догнал. Поэтому давайте-ка… дружно заткнемся и послушаем умного человека. Тебе, Старшой, я, если что, в бараке более детально поясню. Всем спасибо за внимание.

Я кивнул и плюхнулся обратно на стул. Честно говоря, в данном случае моей целью не являлось желание выделиться или в очередной раз показать, кто здесь босс. Среди пацанов имею ввиду. Просто не хотелось тратить время на препирательства да еще и драконить Панасыча. Раз уж этикета сегодня не будет, я решил под благовидным предлогом разузнать у него об Ольге. Шипко точно должен знать, кто она такая.

А если Ленька продолжит бестолковиться, хрен мне, а не информация.

— Спасибо, молодой человек, — мужичок внимательно посмотрел на меня, поблескивая своим пенсне.

Ну вот на хрена оно ему? Боится не разглядеть шестерых великовозрастных лбов? А главное, как эта хреновина держится на носу? Всегда было интересно.

— Позвольте полюбопытствовать, как я могу к Вам обращаться? — Владимир Степанович доброжелательно улыбнулся.

— Реутов это, — буркнул Шипко, не дав мне и рта раскрыть. — Заводила их. Вожак стаи.

— Ого… — Подкидыш моментально отреагировал на слова воспитателя. Было заметно, что несмотря на кислое лицо Панасыча, в общем и целом он сменил гнев на милость, а значит, можно немного и лишнего приболтнуть. — Значит мы — стая? Навроде этих… волков, да? Волчья стая?

— Ты, Разин, больше чем на тощего, облезлого пса не тянешь. На пса, которого пора пристрелить, чтоб сам впустую не брехал и других не раздражал, — Шипко с усмешкой, многозначительно, уставился на Ваньку. — Хочешь, помогу? Облегчу, так сказать, тяжёлую участь.

— Спасибо, обойдусь… — Подкидыш не стал нарываться на новый виток злости Панасыча и предпочел заткнуться.

— Замечательно, — Владимир Степанович довольно потер ладоши. — Давайте приступим, наконец.

В общем-то мы и приступили. Через пару часов детдомовцы напрочь забыли о своём нежелании учиться актерскому мастерству. Занятие это оказалось весьма интересное и даже веселое.

Сначала мы играли в пантомиму. На мой взгляд данное мероприятие сильно напоминало небезызвестного в моем настоящем времени «Крокодила». Смысл был в следующем. Шипко, который, естественно, остался, опасаясь новых закидонов со стороны подопечных, загадывал слово, явление или фразу, мы же по очереди или коллективно изображали то, что выдавала богатая фантазия товарища сержанта. Она, кстати, и правда у него оказалась богатой. Один из нас считался «водой» и должен был угадать, что именно ему демонстрируют. Владимир Степанович сказал, это несложное упражнение позволит ему оценить наши природные данные.

Следующим этапом стали пословицы. А точнее наша вольная интерпретация народного творчества. С помощью сценки, в которой можно было использовать слова, мы пытались доходчиво изобразить фразы типа «Семь раз отмерь, один раз отрежь» или «Баба с возу — кобыле легче». С бабой, конечно, вышел небольшой затык. Никто из пацанов упорно не хотел играть женскую роль.

— Идите вы… — шипел Ленька, которому выпала очередь принять участие в сценке. — Я лучше кобылой буду.

С горем пополам на бабу согласился Бернес.

В общем, за те несколько часов, которые прошли в компании Владимира Степановича, наржался я от души. Честное слово. За все время своего пребывания в теле деда, ни разу мне не было настолько весело, как на этом первом занятии по актерскому мастерству. Шипко, кстати, тоже значительно подобрел и хохотал вместе с нами. Если в начале он остался на уроке ради контроля, то потом уже просто получал удовольствие от происходящего.

— Ну, что ж… — учитель и мастер перевоплощения буквально сиял от восторга. — Очень неплохо, молодые люди. Весьма неплохо! Сегодня я в полной мере получил представление о каждом из вас. К следующему занятию подготовлю уже более серьезные упражнения и объясню, кому на что надо обратить внимание. Ваши сильные стороны вполне мне очевидны, слабые — тоже. Благодарю за столь похвальный энтузиазм.

В итоге, детдомовцы с большим сожалением попрощались с Владимиром Степановичем. Мне кажется, они бы с радостью еще несколько часов посвятили его заданиям. Это всяко интереснее, чем снова вернуться в барак и получить новый урок по труду от Панасыча. Может, ему теперь какую-нибудь картину захочется повесить. Или перепланировку замутить.

Вообще я пока не совсем понимал график наших занятий. Сначала мы почти весь день с перерывом на обед учились русской, и не только, литературе с Эммой Самуиловной. Почти всю неделю. Потом старуха пропала и у нас появилась Ольга Константиновна. Теперь — актерское мастерство. А куда, интересно, засунут остальные предметы? Языки, математику, правописание. И это только предположительный список. Думаю, уроков будет значительно больше. Всякие шпионские темы мы ведь тоже должны изучать. Всякие радиопередатчики, слежку, оружие.

— Значит так, черти… — Шипко, дождавшись, когда за Владимиром Степановичем закроется дверь, повернулся к нам лицом. — У меня для вас две новости. А, нет. Три.

Товарищ сержант хохотнул, радуясь неизвестно чему. Вот тоже странный он сегодня. Мотыляет Панасыча из крайности в крайность. Утром рвал и метал, хотя пытался это состояние скрыть. Если бы Ленька не начал умничать, думаю, воспитатель просто сдержался бы. Тупой, никчёмный бунт Старшого вывел его из себя, однако предпосылки к тому, что Шипко выплеснет раздражение, и без того были.

Зато сейчас он светится и веселится, как ни в чем не бывало. Нет, мы все, как бы, на позитиве, но Шипко — это другая история. Он обычно более замкнутый, сдержанный в силу возраста и положения. Даже если ругается, то его поведение один черт больше похоже на некую определённую роль, выбранную специально для нас. Тем более, я, к примеру, его первую встречу со старухой не забыл. Особенно их разговор. И Панасыч точно не был похож на себя в этом разговоре. Скорее напоминал мне человека из круга самой Эммы, но будто переосмыслившего жизнь и выбравшего другой путь. Не удивлюсь, если окажется, что Шипко вовсе не Шипко, а какой-нибудь Воронцов или Толстой. А что? Да и старуха говорила тогда, мол фамилия раньше у Панасыча была другая.

В любом случае наш воспитатель точно не склонен к эмоциональным качелям. А сегодня я их наблюдаю. Хотелось бы, конечно, знать причину.

— Первая новость — сегодня вы без обеда. Думаю, все уже это заметили, — радостно сообщил нам Панасыч. — Время у Владимира Степановича было ограничено, соответственно решили не отрываться от учебного процесса. Но чтоб вы тут не рыдали, как девки, не падали в голодный обморок, ужин будет двойной. Не помрете.

— Ну, вообще хорошо… — протянул Подкидыш. — Теперь главное, чтоб до ужина ещё кто-нибудь особо занятый не нарисовался. А то и ужин отберут. Между прочим время уже к вечеру двигается.

— Ага… — Корчагин склонил голову, прислушиваясь к урчанию живота. — Вот пока вы про обед не напомнили, я так и вообще о нем забыл. А чего? Весело было, задорно. О жратве не думалось. Да и эти скоро придут… Ну… Остальные. Может, сегодня мы вперед пожрем-то?

Шипко хотел было ответить, причем, судя по выразительному взгляду, скорее всего, бранью, однако его отвлёк Марк.

— Товарищ сержант государственной безопасности, разрешите вопрос задать? — Бернес поднял руку, будто ученик на уроке, привлекая внимание Панасыча.

— Давай, Либерман. Спрашивай, — воспитатель благосклонно кивнул. — Но учти, если и ты мне тут о несчастной доле и жратве плакать начнешь, я вас вообще на голодняка отправлю обратно в барак. В воспитательных, так сказать, целях.

— О жратве? — Бернес нахмурился, словно не мог понять, о чем идет речь. Он, кстати, выглядел задумчивым и, скорее всего, реально не вслушивался в предыдущую тему разговора. — А-а-а… Нет. О другом хочу спросить. Нам скоро предстоит присоединиться к остальным слушателям?

Детдомовцы моментально притихли, уставившись на воспитателя в ожидании ответа.

— Слушай… Больно ты умный, хочу сказать, — Шипко усмехнулся. — Это была вторая новость. Да, по окончании недели вы переедете сюда и начнете заниматься вместе с другими. Ну, уж тогда и третью скажу, пока Либерман снова не полез вперед батьки в пекло. Завтра вас примут в комсомол.

Панасыч замолчал и обвел всех нас торжествующим взглядом. Правда, пока его взгляд прошелся по каждому, он превратился в раздражённый. Потому что никто из моих товарищей не то, чтоб радости не выказал, они наоборот сидел с такими лицами, мол, на хрена козе баян? Зачем в комсомол, если нам и так неплохо?

— Вы что, черти, совсем от счастья обалдели? Почему рожи такие кислые? А? Вам партия дает шанс стать частью комсомольской дружины! Встать плечо к плечу с теми, кто строит новый мир, — Шипко снова начал заводиться.

Он явно рассчитывал на другую реакцию. Думаю, наверное, в этом и была причина его сегодняшнего состояния. Если я не ошибаюсь, стать комсомольцем не так просто. Вернее, не так просто именно нам, бывшим беспризорникам. Тем более, некоторые из моих товарищей совсем недавно являлись действующей частью криминального общества. Один квартиры выносил, второй по карманам шарился. Про остальных еще не в курсе, но уверен, там тоже что-нибудь интересное обнаружится. Хотя… Почему я говорю «некоторых»? Все мои товарищи, похоже, отличились в преступной теме. Только мы с Реутовым реально прямиком из детского дома прибыли. Так что злость Шипко вполне понятна. Пацанам такую честь оказывают, а пацаны рожу воротят.

Тем более, думаю, в нашей ситуации за новоиспеченных комсомольцев будет отвечать их воспитатель. Вот поэтому, наверное, Панасыча и крыло. Нервничает. Волнуется. На данный момент он, конечно, за наши выкрутасы ответственность несет, но вроде не сильно. А вот после вступления в комсомол, если кто-то из пацанов что-нибудь исполнит, с Шипко снимут даже не погоны. Сразу головы лишится.

— Товарищ сержант государственной безопасности… — осторожно начал Иванов. — А нам обязательно…

Панасыч уставился на него с таким видом, будто готов зубами в горло вцепиться.

— Нет! — Иванов замахал руками. — Вы не подумайте! Комсомол — это здорово. Отлично! Просто… В общем… Ладно…

Детдомовец вздохнул и сдулся. Это было правильное решение. Я бы на его месте поступил так же. Иначе, боюсь, Шипко сегодня все-таки окончательно сорвётся. И будет нам тошно.

— Ну-у-у… — протянул Панасыч с интонацией ожидания.

— Ура!!! — заорали мы хором.

Хотя лица у детдомовцев говорили совсем о другом. Я, честно говоря, особой проблемы не увидел. Комсомол, да и бог с ним. А вот пацанов данный момент отчего-то напряг. Думаю, дело в официальном статусе. Это же — конкретная ответственность. И спрос, соответственно, в разы больше.

— Ну, мандец… — прошептал Подкидыш. — Со всех сторон обложили… Сволочи… Теперь вообще с живых не слезут. Повязали крепко.

Глава 21

Я налаживаю контакты и выстраиваю связи, но…

— Товарищ сержант государственной безопасности! Подождите!

Я, пропустив пацанов вперед, развернулся на сто восемьдесят градусов, а затем рванул следом за Шипко. Мы как раз уже оказались возле барака, вернувшись туда после ужина, и остальные детдомовцы благополучно отправились готовится к завтрашнему мероприятию. Оказалось, у комсомольской организации имеется свой устав, а мы, как будущие члены ВЛКСМ, должны его подробно изучить.

Шипко торжественно вручил нам брошюры, многозначительно пообещав, если завтра этот устав не будет у нас от зубов отскакивать, то не факт, что зубы останутся на месте. Довод выглядел весьма убедительным, а главное — вполне правдоподобным. С такими серьёзными вещами Панасыч никогда не шутит. Поэтому даже Подкидыш, каждый раз пытающийся в ответ на одно слово воспитателя вставить сразу два, а то и три своих, молча принял важный документ. С приближающимся комсомольским будущим детдомовцы, похоже, смирились.

— А вы чего так распсиховались то? — спросил я пацанов за ужином, когда Шипко отвлекся на повариху.

Не в плане мужского интереса, конечно, отвлёкся. Таких вольностей он себе не позволяет. Обсуждал какие-то нюансы в завтрашнем меню. Похоже, нас ждет торжественный банкет.

— Да черт его знает… — Корчагин пожал плечами. — Это вроде как по-серьёзному уже. Вступил в комсомол, считай, один шаг до партийного билета остался. Все. Обратной дороги нет.

— Умрешь с вас, — я покачал головой, поражаясь крайне странной, с моей точки зрения, логике парней. — А до этого как было? В шутку, что ли? Мы тут уже без малого две недели почти находимся. Предполагалось, будто нам дадут выбор?

— До этого мы — свободные птицы, — отозвался с соседнего стола Лёнька. — Если что, спросу нет.

Я их рассуждение, если честно, так и не понял. По мне, какая разница, комсомол, партия, хоть секта юных натуралистов. Один черт мы уже впряглись в эту историю и никто нам из нее выйти не даст. Но спорить с парнями не стал. Как говорится, жираф большой, ему видней. Если они так трепетно относятся к вступлению к комсомол, ну флаг им в руки. Я, к примеру, с самого начала понимал, идти придется только вперед. Свернуть нам тупо никто не даст.

— Чего тебе, Реутов?

Панасыч, после того, как я его окликнул, остановился, ожидая, когда подойду ближе. Вид у него, надо признать, был усталый. Впервые за все время своего пребывания в школе, я видел воспитателя настолько человеком. Нет, понятно, он и раньше им был. Человек. Кто же еще? Не козёл, не баран, человек и есть. Имею в виду, именно сегодня я вдруг заметил, что Шипко немного удолбался нянчиться с нашей особой группой. Он будто позволил себе проявить чуть-чуть эмоций. Настоящих. И сдаётся мне, будь его воля, товарищ сержант послал бы нас к чертовой матери. А некоторых — с особым удовольствием.

Единственное, что его сдерживало — чувство долга, ответственность и, само собой, приказ.

— Мне бы поговорить с Вами… — я оглянулся на вход в барак.

Пацаны вроде уже зашли внутрь, но на какую-то долю секунды мне показалось, дверь слегка приоткрылась. Или ее просто не захлопнули до конца. В любом случае, хотелось без лишних ушей обсудить кое-что с Панасычем.

— От ёк-макарёк… Покоя, значит, не видать сегодня… ну, хорошо. Идем.

Шипко кивнул мне в сторону соседней дорожки, которая вела к спортивной площадке, и сразу же сам туда направился.

В итоге, мы отошли не особо далеко от барака, почти на несколько десятков метров. Я с этого расстояния даже мог рассмотреть, как в окне мелькают силуэты моих товарищей. Но не тащить же Панасыча в лес? Это будет выглядеть несколько странно. Да и на долгую беседу, если честно, особо не рассчитываю. Шипко далеко не балабол. Глупо рассчитывать, что он кинется откровенничать. А мне и не надо. Мне главное свою схему провернуть. Ту, которая поможет спокойно закончить эту чертову школу, а потом свалить ха границу. Готов любит Родину. Готов ее спасать, раз уж так вышло, что это неизбежно. Но желательно на приличном расстоянии. В принципе, есть в этом даже что-то романтически-героическое. Стану вторым Зорге. Хотя, нет. Тьфу-тьфу-тьфу. Там тоже не слава Богу все у мужика вышло. Лучше первым и единственным Реутовым.

— Ну? Что случилось? Опять делов натворил? — Шипко замер напротив меня, сложив руки на груди.

Взгляд у него был привычно суровый, но непривычно тоскливый. Он, наверное, предчувствовал очередную хрень, с которой ему придется разбираться. Особенно огорчал воспитателя тот факт, что завтрашнее мероприятие состоится уже завтра, и это вполне логично. А я тут приватных разговоров захотел. Опыт подсказывал сержанту госбезопасности, приватные разговоры с одним из детдомовцев, особенно с тем, кто уже успел неоднократно отличиться, — хреновый признак. Этак можно вместо торжественного мероприятия торжественно огрести от начальства. Честно говоря, мне в данной ситуации даже стало Панасыча искренне жаль. Подсуропили ему вышестоящие руководители, конечно. Вручили особую группу из особо ненадёжных товарищей.

— Почему случилось? Почему натворил? — Я искренне вытаращил глаза на воспитателя, но потом всё-таки сразу признался. — Случилось, да. Но не творил ничего. Вернее, не я натворил. Просто… Вы сказали, мы буквально через несколько дней переберёмся в большой дом. И я решил, надо предупредить.

— Что?! Опять?! — Шипко аж в лице изменился. Мне кажется, в этот момент перед его глазами промелькнула череда картин, в которых я творю страшное зло.

— В общем… насчет этого Цыганкова… у нас тут вчера вышло некоторое недоразумение, — я тяжело вздохнул и сделал соответствующие ситуации лицо. Типа, мне очень жаль, но обстоятельства оказались сильнее.

— Да в рот те ноги! Говори уже, Реутов! Мне тебя пытать, что ли?! — Панасыч явно начал терять терпение.

На самом деле, я специально сейчас перед ним разыгрывал невинную овцу. Задумка была проста и весьма понятна. Мне, конечно, понятна. Судя по тому, как Витюша после нашего с ним расставания гипнотизировал мою спину, буквально прожигая ее взглядом, он не успокоится. А теперь мы еще, к тому же, будем тереться бок о бок. От этой гниды можно ожидать, чего угодно, но в первую очередь — дерьма.

Ясное дело, в глазах чекистов наши с Цыганковым весовые категории совсем не равны. Он — действующий сотрудник, зять какого-то там крутого чувака, чекист и правильный, порядочный пацан. То, что из этого списка верны лишь несколько пунктов, про зятя и сотрудника, это неважно. В любом случае, Шипко при нашей прошлой стычке с Цыганковым не зря меня потом отчитывал. Ибо в спорной ситуации быстрее поверят Витюше.

Да, есть благодетель Бекетов, но как мы уже выяснили опытным путем, товарищ старший майор преследует свои, сугубо личные цели. Не факт, что он будет бодаться ради меня с другим таким же высоким чином. При желании, если Бекетову от меня реально что-то нужно, а я в данном факте уже не сомневаюсь, можно получить необходимую информацию без вот этих танцев с бубнами и рассказов о любви к невинно убиенным друзьям детства. Тем более, что греха таить, я совсем неуверен в своей моральной стойкости. Жить захочешь, все расскажешь. Даже то, что отродясь он знал. И это, кстати, тоже проблема. Я ведь реально ни черта не знаю. Психанёт вот так Игорь Иванович, надумает личные вопросики силой порешать, и загнусь не за грош. Не потому, что буду героически молчать. А потому что мне сказать нечего. Это Бекетов для затравки добренького дядю из себя разыгрывает. Если врубится, что толку от меня ноль… Будущее может стать крайне туманным и непредсказуемым.

Поэтому, пока мы ужинали и топали к бараку, я решил сделать ход конем, сыграть на опережение. Кстати… интересно, а как Бернес вообще понял, что нас вот-вот переведут из старого жилища в дом? Или он просто об этом знал… Черт… Будет очень обидно, если крысой окажется Марк. Я сильно расстроюсь. Мне он по духу ближе, чем остальные.

— Реутов… Я сейчас тебя стукну. Честное слово. Прямо в лоб. Чтоб ускорить мыслительный процесс.

— В общем… Я вчера случайно стал свидетелем одной неприятной сцены. Некрасивой. Цыганков приставал к Ольге Константиновне…

— Слушатель Цыганков… — исправил меня Шипко. Правда, сделал он это на автомате. Взгляд же его вдруг стал задумчивым. Будто Панасыч моим словам совершенно не удивился и даже наоборот. Сразу начал осмыслять ситуацию.

— Хорошо. Слушатель Цыганков приставал к Ольге Константиновне, — я повторил ту же самую фразу в измененном варианте. — Мы со слушателем Цыганковым немного из-за этого повздорили.

— Драка? — Вскинулся Панасыч, но тут же сам ответил на свой вопрос. — Нет. Вряд ли… Иначе уже сегодня была бы суматоха… Виктор, он… Так, ладно. Может, ты чего не понял? Может у них полюбовно все было?

Шипко с надеждой посмотрел мне в глаза.

— Да как не понять, если женщину против воли склоняют к связи. И поверьте, я в состоянии отличить обоюдное согласие от давления. Ольга Константиновна очень сопротивлялась. Сразу скажу, на флирт это тоже не походило.

Я пожал плечами и вдобавок еще покачал головой. Мол, ну, вы даете, товарищ воспитатель.

— Ясно… Думаешь, ваша с ним ссора превратилась в войну? — Панасыч не стал ходить вокруг да около и сразу перешёл к делу.

— Подозреваю, да. Поэтому и решил с Вами обговорить. Есть серьёзное предчувствие, он будет мне гадить. А я, знаете ли, не имею ни малейшего желания быть все время виноватым. Тем более, когда-нибудь мне это очень хорошо обойдётся.

— Предчувствие? — Шипко усмехнулся. — Непременно будет! Я ведь тебе говорил, не связывайся. Не лезь ты к Виктору. Он отсюда выйдет и где-нибудь в теплом местечке устроится. Уж поверь. А вас в самую…

Панасыч вдруг резко осекся и раздраженно скривился. Он, видимо, только что едва не ляпнул лишнего. Причем, достаточно важного лишнего. Цыганков в теплое местечко, а нас с самую… что? В самую жопу? В самую мясорубку?

— Ладно. Понял. Ты хочешь заранее поставить меня в известность о возможных проблемах с товарищем, — Шипко после своей оплошности ожидаемо сменил направление нашего диалога.

Тема, как бы, осталась та же, но он сделал вид, будто ничего не произошло. Наверное, решил, если не заострять внимания, так я и не замечу. Вот уж нет, товарищ сержант госбезопасности. Заметил. Более того, сделал отметочку. Вот и еще одна причина нарисовалась для нашей с Шипко крепкой дружбы. Нужно выяснить, а с хрена ли вообще в секретную школу разведки притащили беспризорников. Мы ведь на самом деле крайне неблагонадёжны. Нас тут вообще по-хорошему быть не должно. И ты посмотри, какая хрень… Я с самого начала скептически отнесся к данному факту, а потом забыл про него. Выходит, очень жаль. Момент этот очень важный.

— Так… Реутов, с товарищем… — начал Панасыч нравоучительным тоном.

— Он мне не товарищ, — категорически отрезал я, но тут же оказался нос к носу с воспитателем, который одним движением возник совсем рядом, а потом вообще ухватил меня за плечо, подтягивая ближе к себе.

— Вы — товарищи! Понял?! Все вы — товарищи! Враг с четырёх сторон света подбирается. Посмотри, что творится. Если мы еще и между собой собачиться будем, то кому тогда верить? А? Скажи мне, Реутов?

Панасыч еще раз сжал мое плечо, а потом так же быстро отстранился.

— Но то, что со мной поговорил — хорошо. Эту ситуацию надо пресечь сразу. Нам только возни внутри школы не хватало. А Ольга… — Шипко зыркнул на меня и сразу исправился. — Ольга Константиновна, она, конечно, видная женщина…

— Товарищ сержант государственной безопасности, зачем Вы это делаете? — выдал вдруг я вслух, хотя ничего подобного спрашивать не собирался.

— Не понял… ты о чем? — Панасыч даже слегка растерялся от моего вопроса.

— Зачем Вы строите из себя деревенского простачка? Говорите так, будто только вчера из коровника вышли. Словечки эти. Фразочки Ваши. И… мне показалось Эмма Самуиловна хорошо с Вами знакома, а она точно ни капли не смахивает на колхозницу или работягу.

Шипко замолчал, изучая меня внимательным взглядом. Сделал ли я ошибку, озвучив ему свои подозрения? Уверен, нет. Мне в любом случае нужна поддержка именно в школе. Пацаны — это хорошо. Но они спину прикроют в драке, образно если выражаться. И не факт, что все. Кто-то один уже постукивает чекистам. Делает крыса это скорее всего ради своих интересов. Вряд ли ради любви к искусству. Соответственно, подставы один черт можно ожидать.

Из чекистов я по факту общался лишь с двумя — Молодечный и Шипко. Насчёт Кривоносого пока ничего сказать конкретно не могу. Темная лошадка в моем представлении. Отмалчивается. Особо характер не показывает. Что он за человек — определить сложно. А вот Шипко… Есть у меня четкая уверенность, он на самом деле неплохой товарищ. Присутствует в нем какая-то врождённая порядочность. Так, что ли… Справедливость присутствует. Да, бывает иногда суров. Но с другой стороны, а как еще? Ему на шею повесили кучку парней, которых здесь, в школе, вообще быть не должно. Ни идейности, ни дисциплины, ни огромной любви к Родине и партии в нас пока не наблюдается. А вот херни натворить — это запросто. Это мы с превеликим удовольствием и творческим подходом. В общем, если оценивать адекватно, Панасыч — единственный, на кого можно положиться.

И с точки зрения собственных интересов, если включить соображалку, мне нужно с ним закорешиться. Конечно, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах. Все-таки он — сержант НКВД. А я — пока еще никто. Но мне кровь из носа надо стать кем-то. А еще мне кровь из носа надо соскочить с крючка благодетеля Бекетова.

— Вы же точно не тот, кем пытаетесь казаться, — повторил я, при этом спокойно глядя в глаза воспитателю. Прямо, открыто, с намеком, мол, мы с тобой одной крови, Каа…

— Вот смотрю… больно умные мне воспитанники попались, — Шипко, усмехнувшись, немного расслабился.

Видимо, для себя он именно в эту секунду сделал какие-то выводы на мой счет. К счастью, хорошие выводы. Иначе разговор бы у нас потек в иное русло.

— С другой стороны, ты, получается, парень не только сообразительный. Ты еще мелочи и детали подмечаешь, а потом их обрабатываешь в башке. Хорошая черта, Реутов. А для тебя — так просто отличная.

Панасыч разговаривал со мной насмешливо, даже, наверное, почти дружеским тоном, но очевидно, отвечать на заданный вопрос не планировал. Как я и думал. Не рвётся товарищ сержант госбезопасности откровенничать, про свое прошлое рассказывать. Я для него пока ещё пацан из детского дома. Ну, ничего… Ничего… Это мы сообразим, как исправить. Главное, он меня сейчас на хрен не послал. Вот тогда бы точно шансов не было. А раз мы стоим, разговариваем, значит, вполне возможно все получится.

— У меня тоже вопрос имеется. Интересный. Можно сказать, жизненно важный… — Шипко задумчиво пожевал губами, будто размышляя, говорить или нет.

Хотя, я почти был уверен, это игра. Все он прекрасно знает, просто паузу выдерживает. Типа напряжение и накал создаёт.

— Готов ответить со всей искренностью, — я даже немного вытянулся, демонстрируя безграничную лояльность.

Правда, если честно, насчет напряжения у Шипко реально получилось. В моей ситуации всякие жизненно важные вопросы — дело весьма опасное. Мало ли о чем сейчас разговор пойдёт.

— Занятия твои… Как проходят? — поинтересовался Панасыч, рассматривая меня очень внимательно.

Буквально каждый миллиметр лица изучил. Будто ожидал определённой реакции. Или наоборот, ее отсутствия. В любом случае, на такой поворот я не рассчитывал. При чем тут бокс? Отмаз изначально был отличный. Проверить его невозможно. Неужели я в чем-то оступился?

— Да хорошо все. Парни — молодцы. Стараются. И мне полезно тоже. Я, конечно, не особо опытный боксер. Так, по верхам нахватался…

— Ага… Вот и мне кажется, ты не особо опытным должен быть. Но говорят, во время ваших занятий от тебя слова звучат странные…

Вот тут я напрягся сильнее. Какие, к чертовой матери, слова? Ничего лишнего вроде не говорил. Ядерную бомбу не упоминал. Про мобильную связь не рассказывал. В моем понимании только что-то из подобного репертуара могло бы вызвать серьезные проблемы.

— Простите, товарищ сержант государственной безопасности, не пойму, о чем речь, — выглядел я в этот момент реально искренне.

Еще и попутно пытался в башке прокрутить все тренировки, которых прошло не так уж много. Что я, блин, ляпнул? Вроде все нормально должно быть.

— Скажи мне, Реутов, что за слово такое, интересное — джеб? Я, конечно, в боксе не силен… Но… Прямой левой знаю. Крюк… А вот джеб… Слово-то не наше. Совсем не наше. Буржуйское слово. Они его используют. Я даже сегодня специально уточнил кое у кого. Подумал, вот странные дела творятся. Реутов знает, а я — нет.

В первую секунду меня прострелило от макушки до пяток. Во вторую секунду, пока Шипко блистал сарказмом, я принялся лихорадочно соображать. Что сказать-то?! Твою мать… Сказать-то что? Он ведь реально прав. Какой, на хрен, джеб может быть в Советском Союзе? Вот я лошара…

Но данный термин использовался лишь один раз. Потом вообще старался говорить простым, понятным языком, чтоб детдомовцы быстрее вкуривали, чего именно от них хотят. А использовался на первом занятии, когда я объяснял Бернесу «бой с тенью». Опять Бернес… Хреново…

— Ну? Что глазами хлопаешь? — Шипко уставился на меня с выражением ожидания на лице.

— Дык не мешал, пока Вы закончите. Старших перебивать некрасиво. А по поводу слова… Черт его знает. Даже ответить ничего не могу. Помню, парень тот в детском доме так назвал. Мне-то и невдомёк, наше оно, не наше. Я думал, правильное. В голове отложилось, потому что простое. Как удар. Джеб… И звучит красиво. Сами понимаете, товарищи мои не сразу новые обстоятельства приняли. Надо было впечатление произвести на них серьезное. Вот и воспользовался. А так… Даже не помню, по совести сказать, в какой ситуации его впервые услышал. Вернее, ситуацию помню. Как и говорил, о боксе речь шла. Подробности точно не назову. Мне кажется, тоже бахвальство это было со стороны парня.

— М-м-м… — Шипко вроде выглядел спокойным. Даже довольным. Либо просто очень хорошо притворялся.

Но я пока расслабляться не торопился. На самом деле, впаривая ему новую ложь, отталкивался чисто от своего восприятия. Поставил себя на место сержанта. Если бы мне вот такой Реутов начал четкие, логически идеальные оправдания приводить, я бы точно решил, брешет сволочь. Потому что на самом деле, буржуйский термин, как его Шипко назвал, можно было услышать только случайно. И в моем представлении на него пацан, не сведущий сильно в терминологии бокса, вряд ли обратил бы внимание. Красиво звучит? Да. Но не более того.

Поэтому я и дал Панасычу именно такой ответ. Мол, понятия не имею, но странного ничего не вижу. Лично мне бы это показалось гораздо правдоподобнее любых других вариантов.

— А парень этот откуда сам был родом? Не помнишь? Может, рассказывал о себе что-то? — Шипко по-прежнему не проявлял агрессии, с обвинениями не торопился.

Он словно реально интересовался лишь для уточнения информации, а не потому что заведомо записал меня в преступники. Да и в чем может быть преступление? Насчёт настоящего положения дел никто не догадается. Ибо это — фантастическая история. Человек из будущего проснулся в прошлом. Если только какую-нибудь шпионскую тему припишут? К тому же я сейчас нахожусь в секретной школе НКВД… Черт… Не очень хороший расклад получается.

— Да вроде город какой-то портовый… Море, говорит, у них там красивое. Теплое… Я еще завидовал ему ужасно. Представляете, жить на берегу моря… Да и люди опять же. Люди интересные. В порт какие только корабли не заходят…

— А… Ну, да… Ну, да… Вот и разобрались, — Панасыч с довольной улыбкой хлопнул меня по плечу. — Тут видишь, какая ситуация… Я как раз планировал доложить о случившемся. Но теперь думаю, овчинка выделки не стоит. Действительно, кого только не встретишь… Верно? Может, и парню твоему так же рассказали посторонние люди. Моряки, например. Насчёт Цыганкова все понятно. Будем заниматься. А теперь иди, давай. Устав чтоб от зубов…

— Есть! — я с радостным энтузиазмом затряс башкой. — Про зубы помню. Побегу тогда.

Я развернулся и, не торопясь, пошел к бараку. Назад не смотрел. Старался выглядеть расслабленным. Сейчас главное — внешним видом своего напряжения не выдать. Поверил ли мне Шипко? Да черт его знает. Очень надеюсь, что поверил. А вот главная проблема так и осталась. Крыса. Кто-то пришёл к Панасычу и рассказал о той тренировке. Более того, кто-то вообще заострил внимание на этом чертовом слове. Ходил несколько дней. Думал. А потом вчера, когда меня не было, настучал воспитателю. И пока что «кто-то» сильно похож на Бернеса.

Глава 22

Накал накаляется, напряжение напрягается и к чему это приведет, пока неясно

— Ну, что, граждане почти комсомольцы? Все готовы? — Лёнька поправил ворот белой рубашки, немного оттянув его, чтоб дышалось свободнее, и оглянулся с усмешкой на остальных.

Правда, усмешка у него вышла какая-то нервная. Лёньку будто перекосило сначала в одну сторону, а потом в другую. Плющит пацана со страшной силой, это — факт.

В спальне вообще наблюдалась нездоровая суета, и, можно сказать, легкий психоз. Я даже начал сомневаться, где именно сейчас нахожусь. В секретной школе разведчиков или в институте благородных девиц. Причина для этой суеты была вполне понятна. Вернее, мне она, если честно, казалась надуманной, но я уже со своим ценным мнением не лез. Один черт мои аргументы здесь никому не интересны да и какая, в конце концов, разница.

Детдомовцы действительно отнеслись к предстоящему событию, словно к какому-то важному, чрезвычайно ответственному рубежу в их жизни. Поэтому практически все они натурально пребывали в легкой панике.

— Я готов! — отозвался Корчагин. — Каждый день готов вступать в ряды комсомола хотя бы ради того, чтоб по утрам никуда не бежать, не ползти, не идти.

Тут не поспоришь. Сегодня впервые за все время нашего пребывания в школе мы обошлись без утренней физкультуры. Хотя… Если говорить откровенно, пробуждение вообще получилось достаточно странным. Я, как обычно, вскочил, собираясь объявить подъем, слетел с кровати и… чуть не обосрался с перепугу. Честное слово. В полумраке, посреди комнаты, широко расставив ноги, замер Шипко. Как долбаный монумент. Он сложил руки за спиной и молча наблюдал за нами. Просто молча. Не двигаясь.

Воспитатель внимательно разглядывал каждого из детдомовцев по очереди. Такое ощущение, будто хотел увидеть какие-то особо выдающиеся моменты или пытался запечатлеть наши лица в своей памяти. Первая версия отдает дурью Шипко, ибо выдающегося в нас, конечно, до хрена, но все это он сто раз видел. За ночь ничего нового не выросло. Третий глаз ни у кого не открылся на лбу.

Вторая версия отдает романтическим настроением и моим потенциальным идиотизмом. Потому как подобных трогательных эмоций у Панасыча нет и быть не может. Когда мы расстанемся, а случится это только через год, мне кажется, он в ту же секунду наоборот постарается забыть детдомовцев и все, что с нами связано, как страшный сон.

— Твою ж мать!

Я выругался вслух от неожиданности. Ну, просто это реально выглядело очень странно. Я бы даже сказал, маниакально. А вот Панасыч продолжал изображать из себя статую. Даже не дёрнулся.

— Товарищ сержант государственной безопасности, что ж вы так пугаете?!

Я плюхнулся обратно на кровать и посмотрел на часы. Может, побудку просрал? А сержант явился, дабы ввалить мне по первое число. Да нет. Время еще нормально. Даже с запасом. На кой черт тут трется воспитатель? Всю неделю по утрам не появлялся. Я сам будил пацанов, сам проводил физкультминутку. Вернее физкультчас. Шипко приходил уже перед завтраком. Что, блин, за новости?

А что, если… Внутри меня закопошилась и начала робко поднимать голову паранойя. Сразу же возникло подозрение, вдруг это не первый визит Панасыча в нашу спальню ночью? Звучит, конечно… отвратительно. Я бы точно не хотел, чтоб какой-то мужик в темноте наблюдал, как я сплю. Особенно, если этот мужик носит форму сотрудника НКВД. Тут даже без всяких двузначностей и так картина хреновая.

Тем более, у меня, например, есть опасная привычка, как выяснилось. То орать, то разговаривать во сне. Еще в детском доме об этом пацаны говорили. Мол, по немецки пару раз трындел, не просыпаясь. И главное, если что, даже на родителей не спишешь. Не скажешь, будто с ними все детство в Берлине провёл. Потому что у Реутова нет родителей. Версия про внезапное озарение и проснувшуюся гениальность тоже сразу отметается. В нее никто не поверит. Это — первое. А второе — за такую гениальность вообще могут башку отбить. Вдруг я — шпион.

Звучит, конечно, бредово. Последние до хрена лет Реутов провел в детском доме на глазах у кучи людей. Кто там мог меня завербовать? Учитель труда в свою секту творцов табуреток? Но вот если, к примеру, сопоставить эти странности с желанием Бекетова засунуть меня в секретную школу, да еще если учесть его покровительство… Товарищу Бекетову может это сильно аукнуться. Он-то как раз под врага народа за моё-моё прокатит. И никто здесь не будет искать факты, доказательства или проводить расследование. Только вместе с Бекетовым и я окажусь в числе неблагонадёжных.

Может, Шипко вещи, к примеру, проверяет? Или тумбочки осматривает? Мало ли. А что? Тихо вошёл, шкаф открыл, проверил на запрещёнку. Вдруг Подкидыш тайные записки Троцкого хранит.

Спят детдомовцы как убитые. Это факт. Я, правда, не знаю, на кой черт Панасычу могло понадобиться делать осмотр в ночи, когда мы весь день в бараке отсутствуем. Заходи, ковыряйся, сколько хочешь. Но с другой стороны, ему вообще ничего не могло понадобиться в спальне детдомовцев на рассвете. Или… О-о-о… А может это он так со своим осведомителем общается? Пока остальные спят, заходит, будит крысу и они удаляются на приватный разговор.

Конечно, я и сам прекрасно понимал, что обе причины притянуты за уши и выглядят совершенно бредово. Но они хоть как-то объясняют присутствие Шипко. И звучат всяко лучше, чем мысли о маньячных наклонностях Панасыча к наблюдению за спящими людьми.

— Есть чего бояться, Реутов? — Шипко повернул голову и посмотрел на меня. Спокойно так посмотрел, без эмоций.

В предрассветной тишине, под методичные звуки, которые издавали дебильные часы с кукушкой, это выглядело особо атмосферно. Прямо как сцена из триллера. Панасычу осталось только поднять руки вверх и расхохотаться злодейским бу-га-га.

— Нет, конечно. Просто Вы тут стоите… А Вы чего, кстати, стоите? — я демонстративно зевнул и лениво почесал пузо.

Типа, сложившаяся ситуация меня вообще ни капли не напрягает. Хотя, на самом деле, конечно, это не так. Напрягает. Очень даже сильно.

— Можете сегодня спать подольше. Пробежки и занятий не будет. На завтрак пойдете как обычно. После завтрака всем быть готовыми. Одеться соответствующим образом. Ты отвечаешь за дисциплину. Спрошу по всей строгости, если что. Ясно?

— Конечно, ясно, товарищ сержант государственной безопасности, — я, как китайский болванчик, замотылял головой.

А сказать хотелось совсем другое. Сказать хотелось, ни черта не ясно, Шипко. Ни-че-го-шень-ки!

— Вот и хорошо… — Многозначительно произнёс воспитатель, а потом просто развернулся и вышел из комнаты. Ни тебе «до свидания», ни хотя бы привычного «едрить твою налево».

Я еще несколько минут пялился на закрывшуюся за сержантом дверь в тихом офигевании. Затем плюнул на все и завалился спать. Раз уж выпала такая возможность, грех ею не воспользоваться. Я же не дурак. Тем более, думать можно хоть до усрачки, пока мозг не закипит, но это вообще ничего не даст и ничего не изменит. Меня уже напряги последних дней делают сильно уставшим. Вырубился, кстати, в одну секунду. К счастью, никаких видений больше не прилетало. Я словно в черную пустоту провалился.

Проснулся от того, что какая-то сволочь активно трясла мое плечо. Сволочью оказался Старшой. Я на этот раз махать руками не стал. Просто резко вынырнул из сонной пустоты и уставился на взволнованное лицо Лёньки, который таращился так, что его глазные яблоки вот-вот могли вывалиться к чёртовой матери.

— Реутов! Реутов, ты чего дрыхнешь, скотина такая?! Нам сейчас Шипко ноги вырвет, будем калеками ползать! Проспали! Проспали, мы! Бежать надо!

— Да не проспали, не ссы… — я отпихнул Лёньку и посмотрел на часы. До завтрака как раз оставалось минут сорок. — Шипко заявился с самого утра, солнце ещё даже не встало, и сказал, сегодня у нас праздник. Никаких занятий. И кстати, да… Спите так, что хоть свадьбу играй. Хрен кто пошевелился, пока мы с Панасычем разговаривали.

— Ничего себе… — Корчагин, который с ошалевшим лицом прыгал по комнате, пытаясь нацепить на себя спортивки, завис прямо с одной штаниной, натянутой на ногу. — А я проснулся, думаю, вот это номер. Все дрыхнут. Ты дрыхнешь. Давай быстрее пацанов будить. К тебе не полез сразу. Ты пристукнутый. Начнёшь опять драться, как вон, с Подкидышем вышло.

Я еще раз заверил детдомовцев, что все хорошо и нам просто надо спокойно сходить в столовую, вернуться, а потом готовиться к мероприятию. Чем мы благополучно сейчас и займемся.

— А чего, Панасыча не будет? — Удивился Подкидыш.

— Нет. Велел, чтоб сами, — ответил я Ваньке, который из-за отсутствия воспитателя даже немного расстроился.

Как говорил один мой товарищ в прошлой жизни, с утра себя в зеркало не похвалишь, весь день, будто оплеванный. Так и у Подкидыша. С Шипко не полаялся — жизнь потеряла краски.

Мандраж у пацанов начался после того, как мы вернулись в барак. Они с безумно-фанатичным блеском в глазах кинулись перебирать шмотки, дабы остановиться на самом лучшем варианте. Прям как на свадьбу, ей-богу. Отутюженные брюки придирчиво осматривались на предмет незапланированных складок, белые рубашки инспектировались на наличие микроскопических пятен. Иванов вообще уже третий раз шмотки переглаживал, пытаясь добиться одного ему ведомого идеала.

— Ты давай, Лёнька, остальных не задерживай! Раскорячился тут. Чай, не один. Коллектив надо уважать, — Корчагин подскочил к Старшому, который стоял напротив зеркала, висевшего на двери шкафа, и оттеснил его плечом. — Иди уже отсюда! Дай другим собраться нормально. Бернес! Бернес, чтоб тебе пусто было! Принес воду?! Млять, вот никакого толку от тебя нет…

Матвей раздражённо нахмурился и пальцами принялся приглаживать волосы. Расчёска его чем-то не устроила. Он упорно старался уложить свои вихры аккуратными волнами.

— Да принес, принес… — Марк подошел к Корчагину и протянул кружку. — Еле уговорил повариху выделить сахару. Сначала она ни в какую не хотела. Да пришлось еще красться в столовую перебежками. Чтоб никто не заметил. Мне тоже оставь.

— Вот ведьма… — Корчагин схватил тару из рук Бернеса, помочил в сладкой воде пальцы, а потом снова начал мутить себе на голове подобие укладки.

— Хорошо, что сейчас осень на дворе… — я, вынырнув из-за плеча Матвея, посмотрел на свое отражение. Одернул пиджак и на этом успокоился. По мне, так все просто отлично. Рубашка, костюм… что еще надо?

— Почему? — Корчагин завис с поднятой рукой.

— Иначе ты пока от барака до дома дошел бы, всех мух в окрестности собрал, — усмехнулся я. — Любят мухи сладкое и сам знаешь, что ещё.

— Ой, иди ты! — детдомовец с силой оттолкнул меня чистой, не обмытой в воде рукой. — Можно подумать, у нас каждый день такое событие. Вдруг фотографировать будут. Это, так-то, память на всю жизнь. Я хочу на фотокарточке человеком выглядеть, а не гамадрилой. Бернес! Слышишь? Гамадрила это же обезьяна?

— Ага, — флегматично отозвался Марк. Он теперь стоял неподалёку, натирая ботинки какой-то отвратительного вида массой. — Только насчёт фотокарточек неуверен. Мы же, вроде, разведчики без пяти минут.

— Да и ладно. Зато посмотри, как волосы смотрятся… По красоте… — Корчагин потрогал пальцами свой задубевший от сахарной воды чуб.

— Ну, знаешь, все равно это не повод всякое дерьмо на голову лить, — я засмеялся и отскочил в сторону, пока вышеупомянутое дерьмо не плеснули мне в рожу, потому что, судя по нервным жестам Корчагина, он именно такое желание сейчас испытывал.

На самом деле, реально из всех пацанов я оставался самым спокойным. Вернее, я оставался спокойным в отношении приема в комсомол. А вот с другими вопросами… Там, как раз, было очень неспокойно.

В первую очередь, даже если откинуть странности с пробуждением и допустить, будто воспитатель всего лишь пришел сказать мне об отмене занятий, сильно волновал вчерашний разговор с Панасычем. Если говорить конкретно, то даже не сам разговор, а его итог. Я тысячу раз мысленно успел наградить себя матерными словами за этот долбаный «джеб». Вот только легче от самобичевания не стало и делу мои моральные терзания никак теперь помочь не могут.

Вообще, есть ощущение, что тема насчет английской терминологии не закрыта. Думаю, мы к ней еще вернемся. Тот отмаз, который я выдал Панасычу, весьма сомнительно звучит. Да, в порт вполне могли заходить какие-нибудь англоязычные моряки. Наверное… Или не могли? Я понятия не имею, с кем последние десять лет у Союза есть торговые связи, а с кем — нет. Но и других вариантов придумать не получалось.

Откуда в лексиконе детдомовца, то есть в моём лексиконе, могло взяться слово «джеб»? Тот, кто меня учил, не знал понятия «прямой удар»? По моей версии это ведь тоже был беспризорник.

В общем, пока остальные прыгали рядом с зеркалом и наводили красоту, я весь извелся. Меня сейчас как-то не сильно волновал комсомол. А то, может, и недолго мне ходить со значком.

— Реутов!

Дверь барака распахнулась и на пороге возник еще один незнакомый чекист. Они просто как долбанные зубные феи, честное слово. Хрен кого видно и на улице, и в большом доме. На глазах только Панасыч трется. А потом внезапно появляются, словно тень отца Гамлета, из небытия. Их тут рота, что ли прячется?

— Реутов! — снова повторил чекист мою фамилию.

Детдомовцы замерли, кто, где находился. Они переглядывались между собой, стараясь не смотреть в мою сторону. Наверное, решили, что в этой ситуации тыкать пальцем неправильно. Пауза начала затягиваться. Взгляд у чекиста стал раздражённый. И меня, главное, переклинило. В башке какой-то вакуум образовался. Надо обнаружить себя, спросить, в чем дело, а я пялюсь на нквдешника и молча туплю.

— Да вон он! — Подкидыш, который оказался ближе всего ко входу, наконец, махнул рукой в мою сторону.

Я сделал шаг навстречу незнакомцу. Внутри все как-то противненько засвербело. Почему Реутов? Зачем? И рожа у этого товарища еще злая…

— Идём. Товарищ Шармазанашвили вызывает. Остальным велено через полчаса быть в столовой, — сообщил нам посланец. Затем, окинув детдомовцев серьёзным взглядом, он вышел на улицу.

— Что-то случилось? — Бернес отложил ботинок в сторону и уставился на меня. — Вчера ты с Шипко наедине беседовал. Сегодня вон, вообще…

Марк замолчал, так и не договорив, что именно «вообще».

— Откуда мне знать, случилось или нет! — рявкнул я.

Конечно, на Бернеса сорвался. Ничего сверхъестественного он не спросил. Однако, с другой стороны, уж кому-кому, но не скрипачу задавать мне вопросы. У меня, к примеру, их к Бернесу гораздо больше.

Я, когда вчера вернулся после разговора с Шипко, пацанам решил пока ничего не говорить о своих подозрениях. Но насчёт Марка некоторые соображения имел. Смутные пока. Думал, надо как-то спровоцировать крысу. Если просто схватить Бернеса за шиворот и тряхнуть, он ничего не скажет. Значит, необходимо создать ситуацию, в которой стукач проявит себя.

— Да ладно. Чего ты? Я просто спросил, — Марк пожал плечами и снова принялся натирать свой ботинок. — Разорался… Я, может, за тебя волнуюсь по-товарищески…

— Так значит, нам самим надо идти в большой дом? — переспросил Подкидыш. — Шипко можно не ждать?

— Ты кретин? — Старшой схватил подушку и швырнул ее в Ивана. — Прицепился со своим Шипко. Сказано, чтоб явились через полчаса.

Я не стал слушать препирательства пацанов и вышел на улицу. Однако там никого не оказалось. Чекист, видимо, не счел нужным меня дождаться.

— Во как… — Я покрутил головой, дабы наверняка убедиться, что этого товарища нигде не видно. А то уйду один и буду потом снова крайний. — Ладно… сам, так сам.

Наверное, для меня кабинет директора школы уже роднее родного. Так часто там бываю, что провожатые не нужны. Я не стал тратить время и направился к главному корпусу. Внутреннее предчувствие неприятностей становилось сильнее с каждым шагом. Чем ближе подходил к большому дому, тем гаже было на душе.

Только поднялся на крыльцо, входная дверь резко распахнулась и на улицу выскочила Ольга Константиновна. Блондинка неслась, как на пожар, но оказавшись со мной нос к носу, замерла столбом. Выглядела она, кстати, сильно расстроенной. И еще, по-моему, заплаканной.

— Здравствуйте… — я сначала растерялся.

Просто никак не ожидал, что наша встреча произойдет именно сейчас. Хотел этого, да. Но в данную минуту не самое подходящее время, чтоб вести разговоры с красивой женщиной, даже если у меня при взгляде на нее приливает кровь ко всем неприличным местам.

— Здравствуйте, курсант Реутов, — ответила учительница и как-то растерянно улыбнулась.

Интересно… Она запомнила мои слова. То, что я просил не называть меня слушателем. Черт… приятно.

Я шагнул в сторону, собираясь пропустить блондинку, но она одновременно сделала то же самое. Поэтому мы снова оказались на пути друг у друга.

— Извините, — сказал я и сдвинулся обратно, освобождая дорогу. Однако и Ольга Константиновна поступила так же в ту же самую минуту.

В итоге мы оба рассмеялись. Хотя, смешного, так-то, ничего нет. Толкаемся как два дурака в дверях. Похоже, и у нее, и у меня это был нервный смех.

— Алексей… Вы же Алексей, верно? — Ольга Константиновна, наконец, сделала шаг в противоположную сторону. — Я хотела поблагодарить Вас. За то, что Вы…

Она замялась, подбирая слова.

— Да не за что, — я пожал плечами.

Ситуация для меня была неловкая почему-то. Совершенно непонятно, что обычно говорят в таких случаях. Типа, на моем месте так поступил бы каждый? Звучит тупо. Да и не каждый. Лупануть, может, ей правду? Сказать, что она мне нравится? Тоже бред. От одного мудака спас, и сам начал вести себя, как мудак.

— Все равно, спасибо. Никогда не забуду Вашей помощи, — она подняла взгляд и посмотрела мне прямо в глаза.

Аж внутри все перевернулось. Так это было… приятно, очаровательно, соблазнительно? Да. Все три слова подходят исключительно. Ну, вот какая при таких условиях может нарисоваться в судьбе деда Наденька Бекетова?

— До свидания, — Ольга Константиновна кивнула и медленно начала спускаться по ступенькам вниз. Она будто не до конца вдруг стала уверена, что ей вообще надо это делать.

— До свидания… — я пару секунд смотрел ей вслед, а потом вошел в дом.

Прямой наводкой промаршировал к кабинету директора, постучал, сунул голову внутрь и спросил разрешения войти. В комнате находилось очень до хрена людей для обычной беседы. Моя персона, видимо, становится все более популярной… Всех присутствующих я знал — сам товарищ Шармазанашвили, Шипко, Молодечный и… Цыганков. Начало уже хреновое. Причём у Панасыча лицо было очень злое. Прямо в бешенстве был Панасыч. Молодечный наоборот, выглядел спокойным. Цыганков… Ну этот всегда с самодовольной рожей ходит. Сейчас его рожа была отвратительно счастливой.

— Проходи, — директор школы кивнул мне, приглашая в центр кабинета.

Он единственный сидел за столом. Остальные стояли по углам. Будто их туда в наказание определили. Я протопал к нужному месту и замер, вытянувшись по струнке. Какая-то ерунда намечается, жопой чую… Не зря мне такой сон приснился прошлой ночью. Ой, не зря…

— Сегодня вас принимают в комсомол, — сообщил Шармазанашвили с таким видом, будто глаза мне открыл. Тоже новость!

Я молча кивнул. Сказать пока нечего. Сарказм тоже лучше приберечь.

— Обычно будущие комсомольцы проходят определённую проверку. Потом принимается решение. — Продолжил директор школы. — Но в вашем случае нам пришлось воспользоваться иным путем. За каждого из вас поручился товарищ сержант государственной безопасности Шипко. Головой поручился, как ты понимаешь. Поэтому, само собой, с него теперь тоже будет спрос, если вы поведете себя недостойно почётного звания комсомольца. И еще… Видишь ли, Реутов, поручительство, это хорошо. Но если кто-то знает заведомо о причинах, по которым человек в ВЛКСМ принят быть не может, он обязан сообщить. И вот что выходит, Алексей. Оказывается, в отношении тебя такие причины есть. А раз мы не имеем права допустить твоего вступления в Комсомольскую организацию, то и в этом месте ты тоже быть не можешь…

Content

Павел Барчук, Евгений Прядеев
ПОЗЫВНОЙ «КУРСАНТ» — 2

Глава 1 Моя паранойя поднимает голову еще выше

Глава 2 Я снова удивляю окружающих и заодно удивляюсь сам

Глава 3 Я принимаю некоторые решения, но еще не знаю, вот что это выльется

Глава 4 Я даже рад видеть Клячина

Глава 5 Я понимаю, где-то очень далеко по мне плачет «Оскар»

Глава 6 Я слушаю различные истории, но толку от этого не особо

Глава 7 Я пребываю в растерянности

Глава 8 Я понимаю смысл поговорки про желания, которых надо бояться

Глава 9 Я — это я, но в то же время — нет

Глава 10 Я решаю, что свою судьбу нужно брать в свои же руки

Глава 11 Я нахожу неожиданные решения и собираюсь делать вложения в будущее

Глава 12 Я начинаю действовать

Глава 13 Я познаю все трудности педагогики

Глава 14 Появляется новое действующее лицо…

Глава 15 Я все таки решаюсь быть откровенным, но не до конца

Глава 16 Я просвещаюсь культурно и не только

Глава 17 Обстоятельства принимают интересную форму, но я не знаю, что с этим делать

Глава 18 Разворачиваются настоящие страсти, но не мои

Глава 19 Я тихо офигеваю от всего

Глава 20 Я вообще уже ничему не удивлюсь, ибо «удивлялка» сломалась от перегруза

Глава 21 Я налаживаю контакты и выстраиваю связи, но…

Глава 22 Накал накаляется, напряжение напрягается и к чему это приведет, пока неясно