Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант

Начало эры разума

История европейской цивилизации во времена Шекспира, Бэкона, Монтеня, Рембрандта, Галилея и Декарта: 1558–1648 гг.

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Читателю

Я надеялся завершить свой очерк истории цивилизации седьмым томом под названием «Век Разума», который должен был охватить культурное развитие Европы от воцарения Елизаветы I до начала Французской революции. Но по мере того как история приближалась к нашим временам и интересам, в ней появлялось все больше личностей и событий, которые и сегодня оказывают на нас жизненно важное влияние; и они требовали не просто безжизненной хроники, а очеловечивающей визуализации, которая, в свою очередь, требовала места. Отсюда и эти тома. То, что начиналось как заключительный том, разрослось до трех, а один из нынешних авторов в неприличном возрасте становится примадонной, совершающей череду прощальных гастролей.

Два из этих трех томов были завершены в первом варианте; один был переписан, и он выходит в печать. В ней предлагается охватить историю экономической жизни, государственного управления, религии, нравов, манер, музыки, искусства, литературы, науки и философии во всех странах Европы, а также в исламе Турции и Персии, начиная с воцарения Елизаветы I (1558) и рождения Бэкона (1561) и Шекспира (1564) и заканчивая Вестфальским договором (1648) и смертью Галилея (1642) и Декарта (1650). В этот период основными событиями были подъем убийственных национализмов и упадок убийственных теологий.

Если авторы или цивилизация не преподнесут какой-нибудь смертельный сюрприз, VIII том, «Эпоха Людовика XIV», должен быть готов в 1963 году; а если позволит упадок сил, последний том, «Эпоха Вольтера», появится в 1965 году. Объединяющей темой всех трех томов будет рост разума.

В этих томах и их предшественниках нет попыток опираться преимущественно на современные источники и документы для политической, экономической или военной истории; сделать это для всех народов Азии и Европы на протяжении всех их поколений и всех их действий было бы физически невозможно за одну жизнь. Но в истории культуры, которая является главной задачей данного отчета, было почти полное обращение к первоисточникам: каждая крупная религия была изучена в своей основной среде обитания, каждое крупное произведение литературы было прочитано или перечитано, каждое крупное произведение искусства было посещено, каждый важный вклад в философию был исследован.

Поскольку великий спор между религией и наукой является основным течением современной мысли, на этих страницах он будет освещаться более откровенно, чем может показаться разумным людям мира. Они уже давно пришли к выводу, что религиозные верования выполняют слишком важную функцию в поддержании индивидуальной морали и нравственности, а также общественного порядка и контроля, чтобы оправдывать их нарушение публичным обсуждением. Можно многое сказать в пользу этой точки зрения, и мы найдем некоторые из наших драматических личностей, выражающих ее; но очевидно, что она не может освободить историка от его обязанности найти и описать фундаментальные процессы в культурной истории современной Европы. Однако это может обязать его к беспристрастности в выборе и представлении фактов и личностей в соответствии с их влиянием на формирование событий и результатов. Мы услышим Паскаля и Боссюэ, а также Спинозу и Вольтера.

Благодарность выражается нашей дочери Этель, которая с терпеливой заботой и мастерством напечатала едва разборчивый второй черновик и исправила некоторые мои ошибки; доктору К. Эдварду Хопкину, а также Флоре, Саре, Мэри и Гарри Кауфману за помощь в классификации материала.

Участие миссис Дюрант в создании этих заключительных томов было настолько значительным, что наши имена должны быть объединены на титульном листе.

Уилл Дюрант

Лос-Анджелес, май 1961 г.

КНИГА I. АНГЛИЙСКИЙ ЭКСТАЗ 1558–1648

ГЛАВА I. Великая королева 1558–1603

I. ПОЛЬЗА НЕВЗГОД

17 ноября 1558 года во двор королевского дворца в Хэтфилде, что в тридцати шести милях к северу от Лондона, галопом примчался курьер и объявил Елизавете Тюдор, что она стала королевой Англии. Ее сводная сестра королева Мария, имевшая жалкую славу, умерла в темноте того же утра. В Лондоне парламент, получив эту новость, воскликнул: «Боже, храни королеву Елизавету! Пусть она долго царствует над нами!» — не предполагая, что это произойдет через сорок пять лет. Церкви, предвещая беду, оглашали воздух звоном своих колоколов. Жители Англии, как и в случае с Марией, накрыли на улицах праздничные столы, а вечером того же дня окрасили небо кострами вечной надежды.

К субботе девятнадцатого числа ведущие лорды, леди и простолюдины королевства собрались в Хэтфилде, чтобы поклясться в верности и свить гнездо. Двадцатого числа Елизавета обратилась к ним с королевской речью:

Милорды: Законы природы заставляют меня скорбеть о моей сестре; бремя, свалившееся на меня, приводит меня в изумление; и все же, считая себя Божьим созданием, призванным повиноваться Его назначению, я уступлю ему, желая от всего сердца, чтобы мне помогла Его благодать быть служителем Его небесной воли в должности, которая сейчас возложена на меня. И поскольку я всего лишь одно тело в материальном отношении, хотя, по Его позволению, тело политическое, чтобы управлять, я буду желать, чтобы вы все, милорды, главным образом вы, дворяне, каждый в своей степени и власти, были помощниками мне; чтобы я с моим управлением, а вы с вашей службой, могли дать хороший отчет Всемогущему Богу и оставить некоторое утешение нашим потомкам на земле.1

Двадцать восьмого числа, облаченная в пурпурный бархат, Елизавета проехала по Лондону в общественной процессии к тому самому Тауэру, где четыре года назад она была узницей, ожидавшей смерти. Теперь, по пути следования, народ приветствовал ее, хоры воспевали ее славу, дети с трепетом декламировали ей заученные наизусть речи, а «такая стрельба из пушек, какой еще никогда не было», возвещала о царствовании, которому суждено было превзойти все английские прецеденты по великолепию людей и умов.

Двадцать пять лет испытаний закалили Елизавету до мастерства. В 1533 году казалось удачей быть отцом Генриха VIII, но было опасно родиться от Анны Болейн. Позор и казнь матери пришлись на годы забвения ребенка (1536), но боль от этого мрачного наследия пережила ее молодость и уступила лишь бальзаму суверенитета. Парламентский акт (1536) объявил брак Анны недействительным, сделав Елизавету незаконнорожденной; грубые сплетни обсуждали отцовство девочки; в любом случае, для большинства англичан она была дочерью прелюбодеяния. Ее легитимность так и не была восстановлена законодательно, но другой парламентский акт (1544) подтвердил ее право, после сводного брата Эдуарда и сводной сестры Марии, наследовать трон. Во время правления Эдуарда (1547–53) она придерживалась протестантского культа, но когда на престол вступила католичка Мария, Елизавета, предпочитая жизнь постоянству, перешла на римский обряд. После того как восстание Уайетта (1554) не смогло свергнуть Марию, Елизавету обвинили в соучастии и отправили в Тауэр; но Мария сочла ее вину недоказанной и отпустила жить под надзором в Вудстоке. Перед смертью Мария признала сестру своей преемницей и отправила ей драгоценности короны. Мы обязаны правлением Елизаветы доброте «кровавой» королевы.

Более формальное образование Елизаветы было просто ошеломляющим. Ее знаменитый воспитатель, Роджер Ашам, хвастался, что «она говорит по-французски и по-итальянски так же хорошо, как по-английски, и часто охотно и хорошо говорила со мной на латыни и умеренно на греческом».2 Она ежедневно изучала теологию и стала знатоком протестантских догм; но ее итальянские учителя, похоже, передали ей часть скептицизма, который они впитали от Помпонацци, Макиавелли и Рима эпохи Возрождения.

Она никогда не была уверена в своей короне. Парламент (1553) подтвердил недействительность брака ее матери с отцом; государство и церковь согласились с тем, что она бастард; а английский закон, игнорируя Вильгельма Завоевателя, исключал бастардов из числа наследников трона. Весь католический мир — а Англия все еще была в основном католической — считал, что законной наследницей английского скипетра является Мария Стюарт, правнучка Генриха VII. Елизавете намекнули, что если она заключит мир с церковью, то Папа освободит ее от бастарда и признает ее право на правление. Она не была к этому склонна. Тысячи англичан владели собственностью, которая была экспроприирована у церкви парламентом при Генрихе VIII и Эдуарде VI. Эти влиятельные владельцы, опасаясь, что продолжение католической реставрации может привести к реституции, были готовы сражаться за королеву-протестантку; а католики Англии предпочли ее гражданской войне. 15 января 1559 года, под одобрительные возгласы протестантского Лондона, Елизавета была коронована в Вестминстерском аббатстве как «королева Англии, Франции и Ирландии, защитница веры». Английские монархи, начиная с Эдуарда III, регулярно претендовали на трон Франции. Не обошлось и без проблем для королевы.

Сейчас ей было двадцать пять, и она была во всем очаровании зрелой женственности. Она была среднего роста, с хорошей фигурой, светлыми чертами лица, оливковым цветом кожи, горящими глазами, русыми волосами и красивыми руками, которые она умела демонстрировать.3 Казалось, что такая девушка не сможет успешно справиться с охватившим ее хаосом. Враждебные конфессии делили землю, играя за власть и орудовали оружием. Нищенство было повсеместным явлением, а бродяжничество пережило страшные наказания, наложенные на него Генрихом VIII. Внутренняя торговля была заблокирована нечестной валютой; полвека фальшивой чеканки привели к тому, что кредит фиска настолько уменьшился, что правительству пришлось платить 14 процентов за займы. Мария Тюдор, поглощенная религией, скупилась на национальную оборону, крепости были заброшены, побережья не защищены, флот не приспособлен для этого, армия плохо оплачивается и плохо кормится, а ее кадры не укомплектованы. Англия, которая при Уолси удерживала баланс сил в Европе, теперь была политическим калекой, разбрасываемым между Испанией и Францией; французские войска находились в Шотландии, а Ирландия приглашала Испанию. Папа держал над головой королевы угрозу отлучения, интердикта и вторжения католических государств. Вторжение определенно назревало в 1559 году, и страх перед убийством был частью жизни Елизаветы изо дня в день. Ее спасли разобщенность ее врагов, мудрость ее советников и мужество ее души. Испанский посол был потрясен «духом этой женщины… Она одержима дьяволом, который тащит ее к себе».4 Европа не ожидала обнаружить за улыбками девушки дух императора.

II. ЕЛИЗАВЕТИНСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Ее проникновенность сразу же проявилась в выборе помощников. Как и ее измученный отец — и несмотря на ее политическую речь в Хэтфилде, — она выбрала людей нетитулованного происхождения, поскольку большинство старших дворян были католиками, а некоторые считали себя более достойными носить корону, чем она. Своим секретарем и главным советником она назначила Уильяма Сесила, чей гений разумной политики и тщательной проработки деталей стал настолько выдающимся фактором ее успеха, что те, кто не знал ее, считали его королем. Его дед был преуспевающим йоменом, ставшим сельским джентльменом; его отец был старшиной гардероба при Генрихе VIII; приданое его матери позволило семье обзавестись комфортабельным поместьем. Уильям оставил Кембридж без диплома, изучал право в Грейс-Инн, сеял овес на лондонских полях,5 В двадцать три года (1543) он вошел в Палату общин и женился на второй жене, Милдред Кук, чей суровый пуританизм помог ему придерживаться протестантской линии. Он служил протектору Сомерсету, а затем врагу Сомерсета — Нортумберленду. Он поддерживал леди Джейн Грей, чтобы стать преемницей Эдуарда VI, но вовремя переметнулся к Марии Тюдор; по ее предложению он стал конформистским католиком и был назначен ею принимать в Англии кардинала Поула. Он был человеком дела, который не позволял своим теологическим кувыркам нарушать политическое равновесие. Когда Елизавета сделала его своим секретарем, она обратилась к нему со свойственной ей проницательностью:

Я поручаю тебе быть членом моего Тайного совета и заботиться обо мне и моем королевстве. Я сужу о тебе, что ты не будешь развращен никакими дарами и будешь верен государству; и что без уважения к моей частной воле ты дашь мне тот совет, который сочтешь наилучшим; и если ты узнаешь что-либо, что должно быть объявлено мне по секрету, ты покажешь это только мне. И уверяю вас, что я не премину хранить молчание. И потому настоящим я поручаю вам.6

Проверкой его верности и компетентности стало то, что она оставила его секретарем на четырнадцать лет, а затем лордом-казначеем еще на двадцать шесть, до самой его смерти. Он председательствовал в Совете, управлял внешними отношениями, руководил государственными финансами и национальной обороной, а также направлял Елизавету в деле окончательного утверждения протестантизма в Англии. Как и Ришелье, он считал, что безопасность и стабильность его страны требуют объединяющего абсолютизма монарха в противовес раскольническим амбициям вздорных дворян, корыстолюбивых купцов и братоубийственных конфессий. В его поведении были макиавеллистские черты, он был редко жесток, но неумолим в борьбе с оппозицией;7 Однажды он задумал убить графа Уэстморленда;8 но это был нетерпеливый момент в полувековом терпеливом упорстве и личной честности. У него на все были глаза и шпионы, но вечная бдительность — цена власти. Он был скуп и бережлив, но Елизавета прощала его богатство за его мудрость и любила бережливость, которая позволила накопить средства для победы над Армадой. Без него ее могли бы ввести в заблуждение такие светила и расточительные павлины, как Лестер, Хаттон и Эссекс. Сесил, сообщал испанский посол, «обладает большим гением, чем все остальные члены Совета, вместе взятые, и поэтому ему завидуют и его ненавидят со всех сторон».9 Елизавета иногда прислушивалась к его врагам, а время от времени обращалась с ним так сурово, что он покидал ее присутствие разбитым и в слезах; но, выйдя из истерики, она поняла, что он — самая надежная опора ее царствования. В 1571 году она сделала его лордом Бергли, главой новой аристократии, которая перед лицом враждебно настроенных дворян поддерживала ее трон и делала ее королевство великим.

Ее мелкие помощники заслуживают отдельной строчки даже в торопливой истории, поскольку они служили ей компетентно, мужественно и за скудное вознаграждение, до изнеможения. Сэр Николас Бэкон, отец Фрэнсиса, был лордом-хранителем Большой печати с начала царствования и до своей смерти (1579); сэр Фрэнсис Ноллис был тайным советником с 1558 года и казначеем королевского дома до своего конца (1596); сэр Николас Трокмортон был ее искусным послом во Франции, а Томас Рэндолф — в Шотландии, России и Германии. Только рядом с Сесилом по преданности и мастерству был сэр Фрэнсис Уолсингем, государственный секретарь с 1573 года до своей смерти (1590); человек чувствительной утонченности, которого Спенсер назвал «великим Меценатом своего века»; он был так потрясен постоянными заговорами против жизни королевы, что создал для ее защиты паутину шпионажа, которая протянулась от Эдинбурга до Константинополя, и поймал в ее сети трагическую королеву Шотландии. Редко у какого правителя были столь способные, столь преданные и столь плохо оплачиваемые слуги.

Само английское правительство было бедным. Частные состояния превосходили государственные средства. Доходы в 1600 году составили 500 000 фунтов стерлингов,10 что даже в наши дни составило бы ничтожные 25 000 000 долларов. Елизавета редко взимала прямые налоги, а таможенные сборы составили всего 36 000 фунтов стерлингов. В основном она полагалась на доходы от земель короны, на субсидии в помощь от английской церкви и на «займы» от богатых, которые были практически обязательными, но при этом пунктуально погашались.11 Она с честью выполняла долги, оставленные ее отцом, братом и сестрой, и приобрела такую репутацию платежеспособной, что могла занимать деньги в Антверпене под 5 процентов, в то время как Филипп II Испанский временами вообще не мог брать в долг. Однако она была экстравагантна в расходах на платья и наряды, а также в подарках экономических привилегий своим фаворитам.

Редко и неохотно она призывала парламент на свою финансовую помощь, ибо не терпела оппозиции, критики или слежки. Она не верила в теории народного или парламентского суверенитета; вместе с Гомером и Шекспиром она считала, что править должна только одна голова — и почему не ее, в которой текла кровь и пылала гордость Генриха VIII? Она придерживалась божественного права королей и королев. Она заключала людей в тюрьму по своей воле, без суда и следствия; а ее Тайный совет, действуя в качестве суда Звездной палаты для рассмотрения дел политических преступников, без права обжалования отменял право на habeas corpus и суд присяжных.12 Она наказывала членов парламента, препятствовавших ее целям. Она предложила местным магнатам, манипулировавшим выборами в парламент, облегчить дело, если они выберут кандидатов без мальчишеских представлений о свободе слова; ей нужны были фунты стерлингов без пустословия. Ее ранние парламенты уступали изящно; средние парламенты уступали гневно; поздние парламенты были близки к бунту.

Она добилась своего, потому что народ предпочел ее рассудительный абсолютизм ярости фракций, борющихся за власть. Никто не думал о том, чтобы позволить народу править; политика была, как всегда, соревнованием меньшинств, чтобы определить, кто должен править большинством. Половина Англии возмущалась религиозной политикой Елизаветы, почти вся Англия — ее безбрачием; но в целом народ, благодарный за низкие налоги, процветающую торговлю, внутренний порядок и продолжительный мир, отвечал на ласку, которую ему предлагала королева. Она устраивала для них зрелища и «прогрессы», слушала их без видимой скуки, участвовала в их публичных играх и сотней других способов «вылавливала души людей».13 Испанский посол, сетуя на ее протестантизм, писал Филиппу: «Она очень привязана к народу и уверена, что все они на ее стороне, что действительно так».14 Покушения на ее жизнь укрепили ее популярность и власть; даже пуритане, которых она преследовала, молились о ее безопасности, а годовщина ее воцарения стала днем национальной благодарности и праздника.

Была ли она реальной правительницей или лишь прикрытием для низшей знати Англии и меркантильной олигархии Лондона? Ее помощники, опасаясь ее вспыльчивости, часто исправляли ее ошибки в политике, а она часто исправляла их. Они говорили ей неприятные истины, давали ей свои противоречивые советы и подчинялись ее решениям; они управляли, но она управляла. «Она отдает приказы, — сообщал испанский посол, — и добивается своего так же безусловно, как и ее отец».15 Сам Сесил редко знал, какое решение она примет, и его раздражало, что она часто отвергала его кропотливые и тщательные советы. Когда он убеждал ее не заключать договора с Францией, а полагаться исключительно на поддержку протестантов, она одернула его с некоторой язвительностью: «Господин секретарь, я намерена покончить с этим делом; я выслушаю предложения французского короля. Я не собираюсь больше быть связанной с вами и вашими братьями во Христе».16

Ее государственная мудрость доводила до слез и друзей, и врагов. Она была безумно медлительна и нерешительна в определении политики, но во многих случаях ее нерешительность приносила свои плоды. Она знала, как объединить себя со временем, которое растворяет больше проблем, чем решают мужчины; ее промедление позволяло сложным факторам в ситуации сфокусироваться и проясниться. Она восхищалась легендарным философом, который, когда к нему обращались за ответом, молча произносил алфавит, прежде чем ответить. Она взяла себе за девиз Video et taceo- «Вижу и молчу». Она поняла, что в политике, как и в любви, тот, кто не колеблется, теряется. Если ее политика часто колебалась, то и факты и силы, которые нужно было взвесить, тоже. Окруженная опасностями и интригами, она прощупывала свой путь с простительной осторожностью, пробуя то один курс, то другой, не претендуя на последовательность в столь изменчивом мире. Ее колебания натолкнулись на несколько серьезных ошибок, но это позволило сохранить мир в Англии, пока она не стала достаточно сильной для войны. Унаследовав нацию, находящуюся в политическом хаосе и военном упадке, она проводила единственно возможную политику: не давала врагам Англии объединиться против нее, поощряла восстание гугенотов против французской монархии, восстание Нидерландов против Испании, восстание протестантов против шотландской королевы, слишком тесно связанной с Францией. Это была беспринципная политика, но Елизавета вместе с Макиавелли считала, что угрызения совести не становятся у правителей, ответственных за государства. Какими только средствами не придумывала ее тонкая слабость, она сохранила свою страну от иностранного господства, поддерживала мир с небольшими перерывами в течение тридцати лет и оставила Англию более богатой, чем когда-либо прежде, в материальном и умственном плане.

Как дипломат, она могла бы дать иностранным секретарям той эпохи множество уроков по получению оперативной информации, находчивым приемам и нерасчетливым ходам. Она была самой искусной лгуньей своего времени. Из четырех женщин — Марии Тюдор, Марии Стюарт, Екатерины де Медичи и Елизаветы, — которые иллюстрировали «чудовищный полк [правил] женщин» Нокса во второй половине XVI века, Елизавета была бесспорной вершиной политической хватки и дипломатического мастерства. Сесил считал ее «мудрейшей из женщин, которые когда-либо существовали, поскольку она понимала интересы и склонности всех принцев своего времени и была настолько совершенна в знании своего собственного королевства, что ни один ее советник не мог сказать ей ничего, чего бы она не знала раньше».17-что, конечно, требует доли соли. Ее преимущество заключалось в том, что она могла напрямую общаться с послами на французском, итальянском или латыни и тем самым не зависела от переводчиков и посредников. «Эта женщина, — сказал испанский посол, — одержима сотней тысяч дьяволов, но она притворяется, что хотела бы стать монахиней, жить в келье и перебирать четки с утра до ночи».18 Каждое правительство континента осуждало и восхищалось ею. «Если бы она не была еретичкой, — сказал папа Сикст V, — она стоила бы целого мира».19

III. ВЛЮБЛЕННАЯ ДЕВСТВЕННИЦА

Секретным оружием ее дипломатии была девственность. Это условие, разумеется, является секретной деталью, в отношении которой историки не должны претендовать на уверенность; давайте будем так же доверчивы, как Рэйли, называющий колонию. Сесил, наблюдая за долгим флиртом Елизаветы с Лестером, испытывал некоторые мимолетные сомнения, но два испанских посла, не любившие позорить королеву, пришли к выводу, что это ее честь.20 Придворные сплетни, переданные Беном Джонсоном Драммонду из Хоторндена, гласили, что «на ней была мембрана, которая делала ее неспособной к мужчинам, хотя для своего удовольствия она перепробовала многих… Один французский хирург взялся разрезать ее, но страх не отпускал ее».21 «Народ, — пишет Кэмден в своих «Анналах» (1615), — проклинал Гюика, лекаря королевы, как отговорившего королеву от брака из-за каких-то препятствий и недостатков в ней».22 Однако парламент, неоднократно умоляя ее выйти замуж, предполагал, что она способна выносить ребенка. В этом отношении у большинства королевских особ Тюдоров что-то пошло не так: вероятно, несчастья Екатерины Арагонской при родах были вызваны сифилисом Генриха VIII; его сын Эдуард умер в юности от какой-то плохо описанной болезни; его дочь Мария горячо пыталась завести ребенка, но приняла водянку за беременность; а Елизавета, хотя и флиртовала, пока могла ходить, так и не решилась на брак. По ее словам, «я всегда этого боялась», и уже в 1559 году она заявила о своем намерении остаться девственницей.23 В 1566 году она пообещала парламенту: «Я выйду замуж, как только мне будет удобно… и я надеюсь иметь детей».24 Но в том же году, когда Сесил сообщил ей, что Мария Стюарт родила сына, Елизавета чуть не прослезилась и сказала: «Шотландская королева — мать прекрасного сына, а я всего лишь бесплодная скотина».25 На мгновение она открыла свое неизбывное горе — то, что она не может реализовать свою женскую сущность.

Политические последствия усугубили трагедию. Многие католические подданные считали ее бесплодие достойным наказанием за грехи отца и обещанием, что католичка Мария Стюарт унаследует корону. Но парламент и остальная протестантская Англия ужасались такой перспективе и убеждали ее найти себе пару. Она попыталась, но начала с того, что потеряла свое сердце из-за женатого мужчины. Лорд Роберт Дадли, высокий, красивый, опытный, учтивый, храбрый, был сыном того самого герцога Нортумберленда, который погиб на эшафоте за попытку лишить наследства Марию Тюдор и сделать королевой Джейн Грей. Дадли был женат на Эми Робсарт, но не жил с ней, и молва называла его беспринципным бабником. Он был с Елизаветой в Виндзоре, когда его жена упала с лестницы в Камнор-Холле и умерла от перелома шеи (1560). Испанский посол и другие подозревали его и королеву в организации этого неуклюжего аннулирования брака; подозрения были несправедливы,26 Но оно на некоторое время положило конец надеждам Дадли стать супругом Елизаветы. Когда она думала, что умирает (1562), она умоляла назначить его защитником королевства; она призналась, что давно любит его, но призвала Бога в свидетели того, что «ничего неприличного» между ними никогда не было.27 Два года спустя она предложила его шотландской королеве и сделала графом Лестера, чтобы усилить его очарование, но Мария не желала видеть в своей постели любовника соперницы. Елизавета утешила его монополиями и благоволила ему до самой смерти (1588).

Сесил воспринял этот роман с достойной враждебностью. Одно время он подумывал об отставке в знак протеста, поскольку его собственный план предусматривал брак, который укрепил бы Англию дружбой с каким-нибудь могущественным государством. В течение четверти века вокруг королевы плясала череда иностранных женихов. «Нас двенадцать послов, — писал один из них, — и все они соревнуются за руку ее величества; следующим приедет герцог Голштинский, как поклонник короля Дании. Герцог Финляндский, который приехал за своим братом, королем Швеции, угрожает убить человека императора, и королева боится, что они перережут друг другу горло в ее присутствии».28 Должно быть, она испытала некоторое удовлетворение, когда Филипп II, величайший правитель христианства, предложил ей свою руку (1559), но она отвергла этот способ превращения Англии в католическую зависимость от Испании. Она не торопилась отвечать на предложение Карла IX Французского, поскольку Франция тем временем держалась молодцом. Французский посол жаловался, что «мир был создан за шесть дней, а она потратила уже восемьдесят дней и все еще не определилась»; она искусно ответила, что мир «был создан более великим художником, чем она сама».29 Два года спустя она позволила английским агентам предложить ей выйти замуж за Карла, эрцгерцога Австрийского; но по настоянию Лейстера она отказалась от этого плана. Когда международная обстановка благоприятствовала покорности Франции (1570 год), герцогу Аленсонскому (сыну Анри II и Екатерины де Медичи) предложили подумать о том, чтобы стать шестнадцатилетним мужем тридцатисемилетней королевы; но переговоры сорвались из-за трех препятствий — католической веры герцога, его нежной молодости и носа с пятнами. Пять лет смягчили одно из этих препятствий, и Аленсон, теперь уже герцог Анжуйский, снова стал рассматриваться; его пригласили в Лондон, и еще пять лет Елизавета играла с ним и Францией. После последней вспышки (1581) эти пылкие ухаживания прекратились, и Анжу ушел с поля боя, размахивая в качестве трофея подвязкой королевы. Тем временем она не дала ему жениться на инфанте и тем самым объединить двух своих врагов — Францию и Испанию. Редко какая женщина извлекала столько пользы из бесплодия или столько удовольствия из девственности.

IV. ЕЛИЗАВЕТА И ЕЕ ДВОР

Ухаживания мужественных елизаветинцев приносили больше удовольствия, чем постель с немолодым человеком, и ухаживания могли длиться до тех пор, пока брак не заглушал их. Поэтому Елизавета наслаждалась постоянным обожанием и ненасытно смаковала его. Лорды разоряли себя, чтобы развлечь ее; маскарады и балаганы аллегоризировали ее славу; поэты засыпали ее сонетами и посвящениями; музыканты строчили ей дифирамбы. Мадригал прославлял ее глаза как покоряющие войны, а ее грудь — как «тот прекрасный холм, где обитает добродетель и святое мастерство».30 Роли говорил, что она ходит, как Венера, охотится, как Диана, скачет, как Александр, поет, как ангел, и играет, как Орфей31.31 Она почти верила в это. Она была столь же тщеславна, как если бы все достоинства ее Англии были благословенным плодом ее материнского воспитания; и в какой-то степени так оно и было. Не доверяя своим физическим прелестям, она одевалась в дорогие платья, меняя их почти каждый день; после смерти она оставила две тысячи. Она носила украшения в волосах, на руках, запястьях, ушах и платьях; когда один епископ упрекнул ее в любви к украшениям, она предупредила его, чтобы он больше не затрагивал эту тему, дабы не достиг небес раньше времени.32

Ее манеры могли вызывать тревогу. Она надевала наручники и ласкала придворных, даже иностранных эмиссаров. Она пощекотала шею Дадли, когда он встал на колени, чтобы получить графство. I Однажды она плюнула в дорогое пальто. Обычно она была приветлива и легкодоступна, но говорила много и могла быть безответной сварливой. Она клялась, как пират (которым, по доверенности, и была); среди ее более мягких клятв было «клянусь смертью Божьей». Она могла быть жестокой, как, например, играя в кошки-мышки с Марией Стюарт или позволяя леди Кэтрин Грей томиться и умирать в Тауэре; но в основном она была доброй и милосердной, и смешивала нежность с ударами. Она часто выходила из себя, но вскоре вновь обретала контроль над собой. Когда ее забавляли, она заливалась смехом, что случалось нередко. Она любила танцевать и пируэтила до шестидесяти девяти лет. Она играла в азартные игры, охотилась, любила маскарады и спектакли. Она сохраняла бодрость духа, даже когда ее судьба складывалась неудачно, а перед лицом опасности проявляла мужество и ум. Она была воздержанна в еде и питье, но жаждала денег и драгоценностей; со смаком конфисковывала имущество богатых мятежников; ей удалось заполучить и удержать драгоценности короны Шотландии, Бургундии и Португалии, а также клад драгоценных камней, подаренных ожидающими лордами. Она не славилась благодарностью или либеральностью; иногда она пыталась заплатить своим слугам честными словами, но в ее скупости и гордости был определенный патриотизм. Когда она присоединялась к Англии, вряд ли существовала настолько бедная нация, чтобы оказывать ей почтение; когда она умерла, Англия контролировала моря и оспаривала интеллектуальную гегемонию Италии или Франции.

Каким умом она обладала? Она обладала всеми знаниями, которые только может изящно носить королева. Правя Англией, она продолжала изучать языки; переписывалась по-французски с Марией Стюарт, по-итальянски с венецианским послом и ругала польского посланника на мужественной латыни. Она перевела Саллюста и Боэция, знала достаточно греческого, чтобы прочитать Софокла и перевести пьесу Еврипида. Она утверждала, что прочла столько книг, сколько ни один принц в христианстве, и это было вполне вероятно. Она изучала историю почти каждый день. Она сочиняла стихи и музыку, играла на лютне и вирджине. Но у нее хватало ума смеяться над своими достижениями и различать образование и ум. Когда один из послов похвалил ее за знание языков, она заметила, что «нет ничего удивительного в том, чтобы научить женщину говорить; гораздо труднее научить ее держать язык за зубами».34 Ее ум был столь же острым, как и речь, а остроумие шло в ногу со временем. Фрэнсис Бэкон сообщал, что «она имела обыкновение говорить о своих наставлениях великим офицерам, что они подобны одежде, которая тесна при первом надевании, но к тому времени становится достаточно свободной».35 Ее письма и речи были написаны на ее собственном английском языке, изворотливом, вовлеченном и затронутом, но богатом причудливыми оборотами, очаровывающим красноречием и характером.

Она отличалась скорее умом, чем сообразительностью. Уолсингем назвал ее «неспособной к восприятию любого весомого вопроса»;36 но, возможно, в его словах сквозила горечь безответной преданности. Ее мастерство заключалось в женской деликатности и тонкости восприятия, а не в кропотливой логике, и иногда результат обнаруживал больше мудрости в ее кошачьих прощупываниях, чем в их обосновании. Именно ее неопределимый дух, озадачивший Европу и очаровавший Англию, придал импульс и цвет расцвету ее страны. Она восстановила Реформацию, но она олицетворяла собой Ренессанс — жажду жить этой земной жизнью в полной мере, наслаждаться и украшать ее каждый день. Она не была образцом добродетели, но она была образцом жизненной силы. Сэр Джон Хейворд, которого она отправила в Тауэр за то, что он внушал мятежные мысли младшему Эссексу, простил ее настолько, что написал о ней через девять лет после того, как она смогла вознаградить его:

Если кто и обладал даром или манерой покорять сердца людей, так это эта королева; если она и выражала это, так это… сочетая мягкость с величественностью, как это делала она, и величественно держась с самыми ничтожными людьми. Все ее способности были в движении, и каждое движение казалось хорошо управляемым действием; глаза ее были устремлены на одно, уши слушали другое, рассудок устремлялся на третье, к четвертому она обращала свою речь; дух ее, казалось, был повсюду, и все же он был так сосредоточен в ней самой, что казалось, его нет больше нигде. Одних она жалела, других хвалила, третьих благодарила, над третьими приятно и остроумно подшучивала, не обращая внимания ни на кого, не пренебрегая ни одной должностью, и так искусственно [искусно] распределяя свои улыбки, взгляды и милости, что после этого народ вновь удвоил свидетельства своей радости.37

Ее двор был ее характером — она любила то, что любила, и доводила свое чутье на музыку, игры, спектакли и яркую речь до экстаза поэм, мадригалов, драм и масок, а также такой прозы, какой Англия никогда больше не знала. В ее дворцах в Уайтхолле, Виндзоре, Гринвиче, Ричмонде и Хэмптон-Корте лорды и леди, рыцари и послы, артисты и слуги двигались в захватывающем чередовании царственных церемоний и галантного веселья. Специальная канцелярия ревельсов готовила увеселения, которые варьировались от «загадок» и нард до сложных масок и шекспировских пьес. День Вознесения, Рождество, Новый год, Двенадцатая ночь, Свеча и Масленица регулярно отмечались увеселениями, спортивными состязаниями, поединками, мумиями, пьесами и маскарадами. Маскарад был одним из многих итальянских импортов в елизаветинскую Англию — вульгарная смесь из патетики, поэзии, музыки, аллегорий, буффонады и балета, составленная драматургами и художниками, представленная при дворе или в богатых поместьях, со сложными механизмами и эволюциями, и исполненная дамами и кавалерами в масках, обремененными дорогими костюмами и простыми репликами. Елизавета любила драму, особенно комедию; кто знает, сколько произведений Шекспира дошло бы до сцены или потомства, если бы она и Лестер не поддерживали театр во время всех нападок пуритан?

Не довольствуясь своими пятью дворцами, Елизавета почти каждое лето отправлялась в путешествия по пересеченной местности, чтобы увидеть и быть увиденной, присматривать за своими вассальными лордами и наслаждаться их неохотным почтением. Часть двора следовала за ней, радуясь переменам и ворча по поводу удобств и пива. Города наряжали своих дворян в бархат и шелка, чтобы приветствовать ее речами и подарками; вельможи разорялись, чтобы развлечь ее; лорды, испытывающие трудности, молились, чтобы она не заезжала к ним. Королева ехала верхом или в открытой повозке, радостно приветствуя толпы людей, собравшихся вдоль дороги. Люди были в восторге от вида своей непобедимой государыни и околдованы ее любезными комплиментами и заразительным счастьем.

Придворные переняли ее веселость, свободу манер, роскошь нарядов, любовь к церемониям и идеал джентльмена. Она любила слышать шелест нарядов, а мужчины вокруг нее соперничали с женщинами в подгонке восточных вещей под итальянские фасоны. Удовольствия были обычной программой, но в любой момент нужно было быть готовым к военным подвигам за морями. Соблазны должны были быть осмотрительными, ведь Елизавета чувствовала ответственность перед родителями своих фрейлин за их честь; поэтому она изгнала графа Пемброка со двора за то, что от него забеременела Мэри Фиттон.38 Как и при любом дворе, интриги сплели множество запутанных сетей; женщины бессовестно соперничали за мужчин, мужчины — за женщин, и все ради благосклонности королевы и зависящих от нее привилегий. Те же джентльмены, которые в поэзии превозносили утонченность любви и нравственности, в прозе жаждали синекуры, брали или давали взятки, хватались за монополии или делили пиратские трофеи; а алчная королева снисходительно взирала на продажность, скрашивавшую недостаточное жалованье ее слуг. Благодаря ее пожалованиям или с ее разрешения Лестер стал самым богатым лордом в Англии; сэр Филип Сидни получил огромные участки в Америке; Рэли приобрел сорок тысяч акров в Ирландии; второй граф Эссекс получил «угол» на ввоз сладких вин; а сэр Кристофер Хаттон прошел путь от лакея королевы до лорда-канцлера. Елизавета была не более чувствительна к трудолюбивым мозгам, чем к красивым ногам — ведь эти столпы общества еще не были окутаны панталонами. Несмотря на свои недостатки, она задала темп и курс, чтобы задействовать резервные силы достойных людей Англии; она подняла их мужество до высокой предприимчивости, их умы — до смелого мышления, их манеры — до изящества и остроумия и поощрения поэзии, драматургии и искусства. Вокруг этого ослепительного двора и женщины собрался почти весь гений величайшей эпохи Англии.

V. ЕЛИЗАВЕТА И РЕЛИГИЯ

Но при дворе и в стране бушевала ожесточенная борьба за Реформацию, которая создала проблему, которая, как многие думали, поставит королеву в тупик и погубит ее. Она была протестанткой, а страна на две трети, возможно на три четверти, была католической.39 Большинство магистратов, все духовенство были католиками. Протестанты проживали в южных портах и промышленных городах; они преобладали в Лондоне, где их число пополнялось беженцами от угнетения на континенте; но в северных и западных графствах — почти полностью сельскохозяйственных — их было ничтожно мало.40 Однако дух протестантов был неизмеримо более пылким, чем у католиков. В 1559 году Джон Фокс опубликовал свой труд «Rerum in ecclesia gestarum… commentant», в котором со страстью описывал страдания протестантов во время предыдущего правления; тома были переведены (1563) как «Actes and Monuments»; известные как «Книга мучеников», они оказывали возбуждающее влияние на английских протестантов на протяжении более века. Протестантизм шестнадцатого века обладал лихорадочной энергией новой идеи, борющейся за будущее; католицизм имел силу традиционных верований и устоев, глубоко укоренившихся в прошлом.

Религиозные потрясения породили скептицизм, а кое-где и атеизм. Конфликт вероучений, их взаимная критика, их кровавая нетерпимость, контраст между исповеданием и поведением христиан заставили некоторые здравомыслящие умы усомниться во всех теологиях. Послушайте «Шолемастера» Роджера Ашама (1563):

Тот итальянец, который первым придумал итальянскую пословицу против наших англичан Italianate, имел в виду не больше их тщеславия в жизни, чем их развратные взгляды в религии… Они больше доверяют канцеляриям Туллия [Cicero's De officiis], чем посланиям святого Павла; сказке Боккаччо, чем истории Библии. Затем они считают баснями святые тайны христианской религии. Они заставляют Христа и его Евангелие служить только гражданской политике; тогда ни одна из религий [протестантизм или католицизм] не приносит им вреда. Со временем они открыто пропагандируют и то, и другое, а на смену им приходят насмешники над тем и другим… Ибо там, где они осмеливаются, в компании, где им нравится, они смело высмеивают и протестантов, и папистов. Они не заботятся ни о каком Писании… они насмехаются над Папой; они поносят Лютера… Небо, которого они желают, — это только их личное удовольствие и частная выгода; таким образом они открыто заявляют, чьей школой… они являются: то есть эпикурейцами в жизни и атеоистами в учении».41

Сесил жаловался (1569 г.), что «насмешники над религией, эпикурейцы и атеисты встречаются повсюду»;42 Джон Страйп заявил (1571), что «многие полностью отошли от причастия церкви и больше не приходят слушать богослужение»;43 Джон Лайли (1579) считал, что «среди язычников никогда не было таких сект… такого неверия среди неверных, как сейчас среди ученых».44 Теологи и другие писали книги против «атеизма», который, однако, мог означать веру в Бога, но неверие в божественность Христа. В 1579, 1583 и 1589 годах людей сжигали за отрицание божественности Христа.45 Несколько драматургов — Грин, Кид, Марлоу — были признанными атеистами. Елизаветинская драма, которая в иных случаях так широко изображает жизнь, содержит удивительно мало информации о распрях верований, но зато прекрасно обыгрывает языческую мифологию.

В шекспировском романе «Потерянный труд любви» (IV, iii, 250) есть две непонятные строки:

О парадокс! Черный цвет — это знак ада,

Оттенок подземелий и школы ночи.

Много46 Многие интерпретируют последнюю фразу как отсылку к вечерним собраниям Уолтера Рэли, астронома Томаса Хэрриота, ученого Лоуренса Кеймиса, возможно, поэтов Марлоу и Чепмена и некоторых других в загородном доме Рэли в Шерборне для изучения астрономии, географии, химии, философии и теологии. Хэрриот, очевидно, интеллектуальный лидер группы, «имел странные мысли о Писании, — сообщал антиквар Энтони а Вуд, — и всегда недооценивал старую историю сотворения мира… Он создал философскую теологию, в которой отбросил Ветхий Завет»; он верил в Бога, но отвергал откровение и божественность Христа.47 Роберт Парсонс, иезуит, писал в 1592 году о «школе атеизма сэра Уолтера Роули… где высмеиваются и Мойсей, и наш Спаситель, и Ветхий, и Новый Заветы, а учеников учат… писать Бога задом наперед».48 Рэли обвинили в том, что он слушал, как Марлоу читал эссе об «атеизме». В марте 1594 года правительственная комиссия собралась в Серн-Эббс, графство Дорсет, чтобы расследовать слухи о существовании в окрестностях дома Рэли группы атеистов. Это расследование не привело ни к каким известным нам действиям, но обвинения в атеизме были выдвинуты против Рэли во время его судебного процесса (1603 г.).49 В предисловии к своей «Истории мира» Рэли не преминул рассказать о своей вере в Бога.

Некоторое подозрение в свободомыслии сохранилось и за самой Елизаветой. «Ни одна женщина,» сказал Джон Ричард Грин, «никогда не жила, которая была бы так полностью лишена религиозных чувств.»50 «Елизавета, — по мнению Фруда, — была лишена отчетливых эмоциональных убеждений… Елизавета, для которой протестантское вероучение было столь же мало истинным, как и католическое… с латитудинарным презрением относилась к теологическому догматизму».51 Она призывала Бога — страшными клятвами, которые приводили в ужас ее министров, — уничтожить ее, если она не сдержит обещание выйти замуж за Аленсона, в то время как в частной жизни она шутила над его притязаниями на ее руку.52 Она заявила испанскому посланнику, что разница между враждующими христианскими вероисповеданиями «всего лишь рогатка», после чего он заключил, что она атеистка.53

Тем не менее она, как и почти все правительства до 1789 года, считала само собой разумеющимся, что некая религия, некий сверхъестественный источник и санкция морали, необходимы для социального порядка и стабильности государства. Некоторое время, пока она не укрепила свои позиции, она, казалось, колебалась и играла на надеждах католических властителей, что ее удастся привлечь к их государственной вере. Ей нравились католические церемонии, безбрачие духовенства, драматизм мессы, и она могла бы заключить мир с церковью, если бы это не означало подчинения папству. Она с недоверием относилась к католицизму как к иностранной силе, которая может заставить англичан поставить верность церкви выше верности королеве. Она была воспитана в протестантизме своего отца, который был католицизмом за вычетом папства, и именно его она решила восстановить в Англии. Она надеялась, что полукатолическая литургия ее англиканской церкви успокоит католиков в сельской местности, а отказ от папства удовлетворит протестантов в городах; в то же время государственный контроль над образованием сформирует новое поколение елизаветинского поселения, и разрушительные религиозные распри утихнут в мире. Она заставила свои колебания в религии, как и в браке, служить своим политическим целям; она держала потенциальных врагов в замешательстве и расколе, пока не смогла столкнуть их с уже свершившимся фактом.

Многие силы призывали ее завершить Реформацию. Континентальные реформаторы писали, чтобы заранее поблагодарить ее за восстановление нового богослужения, и их письма трогали ее. Владельцы бывшей церковной собственности молились о создании протестантского поселения. Сесил призывал Елизавету стать лидером всей протестантской Европы. Лондонские протестанты выразили свои настроения, обезглавив статую святого Фомы и выбросив ее на улицу. Ее первый парламент (с 23 января по 8 мая 1559 года) был в подавляющем большинстве протестантским. Средства, о которых она просила, были приняты без оговорок и задержек, а для их сбора был введен налог на всех людей, церковных и светских. Новый Акт о единообразии (28 апреля 1559 г.) сделал «Книгу общих молитв» Кранмера в новой редакции законом английской литургии и запретил все другие религиозные обряды. Месса была отменена. Все англичане были обязаны посещать воскресную службу англиканской церкви или лишаться шиллинга на помощь бедным. Новый Акт о верховенстве (29 апреля) провозгласил Елизавету верховной правительницей Англии во всех делах, духовных и мирских. Клятва верховенства, признающая религиозный суверенитет королевы, требовалась от всех священнослужителей, юристов, учителей, выпускников университетов и магистратов, а также от всех служащих церкви или короны. Все важные церковные назначения и решения должны были приниматься церковным судом высокой комиссии, выбранным правительством. Любая защита папской власти над Англией должна была караться пожизненным заключением за первое преступление и смертью за второе (1563). К 1590 году все английские церкви стали протестантскими.

Елизавета притворялась, что не преследует мнения; любой человек, по ее словам, может думать и верить как ему угодно, если он подчиняется законам; все, чего она требует, — это внешнего соответствия ради национального единства. Сесил заверил ее, что «государство никогда не будет в безопасности там, где терпимо относятся к двум религиям».54-что не помешало Елизавете потребовать терпимости к французским протестантам в католической Франции.55 Она не возражала против мирного лицемерия, но свобода мнений не должна была быть свободой слова. Проповедники, не согласные с ее взглядами по любому важному вопросу, замолкали или увольнялись.56 Законы против ереси были пересмотрены и приведены в исполнение; унитарии и анабаптисты были объявлены вне закона;57 пять еретиков были сожжены во время правления, что казалось скромным числом для своего времени.

В 1563 году собор богословов определил новое вероучение. Все были согласны с предопределением; Бог по Своей свободной воле, еще до сотворения мира и без учета индивидуальных заслуг или недостатков человека, избрал часть человечества для избрания и спасения, оставив всех остальных для порицания и проклятия. Они приняли лютеранское оправдание (спасение) верой, то есть избранные спасаются не своими добрыми делами, а верой в Божью благодать и искупительную кровь Христа; однако они интерпретировали Евхаристию в понимании Кальвина как духовное, а не физическое общение с Христом. Актом парламента (1566) «Тридцать девять статей», воплощающих новое богословие, были сделаны обязательными для всего духовенства Англии; они до сих пор являются официальным англиканским вероучением.

Новый ритуал тоже был компромиссом. Месса была отменена, но, к ужасу пуритан, духовенству было предписано носить белые сюртуки при чтении службы и копны при совершении Евхаристии. Причастие должно было приниматься на коленях, в двух формах — хлеба и вина. Обращение к святым было заменено ежегодным чествованием протестантских героев. Подтверждение и рукоположение были сохранены как священные обряды, но не рассматривались как таинства, установленные Христом; а исповедь священнику поощрялась только в преддверии смерти. Многие молитвы сохранили римско-католические формы, но обрели английскую форму и стали благородной и формирующей частью национальной литературы. На протяжении четырехсот лет эти молитвы и гимны, читаемые прихожанами и священником в просторном великолепии соборов или простом достоинстве приходской церкви, дарили английским семьям вдохновение, утешение, моральную дисциплину и душевный покой.

VI. ЕЛИЗАВЕТА И КАТОЛИКИ

Теперь настала очередь католиков страдать от преследований. Хотя они по-прежнему составляли большинство, им запрещалось проводить католические службы и иметь католическую литературу. Религиозные изображения в церквях уничтожались по приказу правительства, а алтари демонтировались. Шесть студентов Оксфорда были отправлены в Тауэр за сопротивление удалению распятия из часовни их колледжа.58 Большинство католиков безропотно подчинились новым правилам, но значительное число предпочло платить штрафы за непосещение англиканского ритуала. Королевский совет насчитал в Англии около пятидесяти тысяч таких «отступников» (1580 г.).59 Англиканские епископы жаловались правительству на то, что месса совершается в частных домах, что католицизм проникает в общественное богослужение и что в некоторых ярых местностях небезопасно быть протестантом.60 Елизавета упрекнула архиепископа Паркера в расхлябанности (1565 г.), и после этого законы стали соблюдаться более строго. Католики, служившие мессу в часовне испанского посла, были заключены в тюрьму; дома в Лондоне подвергались обыску; найденным там незнакомцам предписывалось дать отчет о своем вероисповедании; магистратам было приказано наказывать всех, у кого есть книги римско-католического богословия (1567).61

Мы не должны оценивать это законодательство с точки зрения относительной религиозной терпимости, которую завоевали для нас философы и революции семнадцатого и восемнадцатого веков. В то время религии находились в состоянии войны и были связаны с политикой — областью, в которой веротерпимость всегда была ограничена. В шестнадцатом веке все партии и правительства были согласны с тем, что теологическое несогласие — это форма политического бунта. Религиозный конфликт стал явно политическим, когда папа Пий V, после долгого и терпеливого, по его мнению, промедления, издал буллу (1570), которая не только отлучила Елизавету от церкви, но и освободила ее подданных от верности ей и запретила им «подчиняться ее постановлениям, мандатам и законам». Булла была подавлена во Франции и Испании, которые в то время искали дружбы с Англией, но ее копия была тайно вывешена на двери епископской резиденции в Лондоне. Виновник был обнаружен и предан смерти. Столкнувшись с этим объявлением войны, министры королевы обратились в парламент с просьбой принять более строгие антикатолические законы. Были приняты законы, согласно которым называть королеву еретиком, раскольником, узурпатором или тираном, вводить в Англию папские буллы или обращать протестантов в римскую церковь считалось смертным преступлением.62 Суд высшей комиссии был уполномочен изучать мнения любого подозреваемого лица и наказывать за любые его безнаказанные преступления против любого закона, включая блуд или прелюбодеяние.63

Католические монархи Европы не могли спокойно протестовать против этих деспотичных мер, которые так напоминали их собственные. Большинство английских католиков продолжали мирно подчиняться, и правительство Елизаветы надеялось, что привычка породит признание, а со временем и веру. Именно для предотвращения этого Уильям Аллен, англичанин-эмигрант, основал в Дуэ, находившемся тогда в Испанских Нидерландах, колледж и семинарию для подготовки английских католиков к миссионерскому служению в Англии. Он горячо объяснял свою цель:

Мы ставим своей первой и главной задачей… возбудить… в умах католиков… ревность и справедливое негодование против еретиков. Этого мы добиваемся, представляя перед глазами учеников необычайное величие церемониала католической церкви в том месте, где мы живем… В то же время мы напоминаем о скорбном контрасте, который существует у нас дома: полное запустение всего святого, что там есть… наши друзья и родственники, все наши близкие и бесчисленные души, кроме того, гибнут в расколе и безбожии; все тюрьмы и подземелья переполнены не ворами и злодеями, а священниками и слугами Христа, более того, нашими родителями и родственниками. Итак, нет ничего, от чего мы не должны страдать, вместо того чтобы взирать на бедствия, постигшие наш народ.64

Колледж функционировал в Дуэ до 1578 года, когда город захватили кальвинисты; затем он переехал в Реймс, а затем снова в Дуэ (1593). Библия Дуэ — английский перевод латинского Вульгаты — была выпущена в Реймсе и Дуэ (1582–1610 гг.) и вышла в свет за год до версии короля Якова. В период с 1574 по 1585 год колледж рукоположил 275 выпускников и отправил 268 на работу в Англию. Аллен был вызван в Рим и стал кардиналом, но работа продолжалась; еще 170 священников были отправлены в Англию до смерти Елизаветы в 1603 году. Из 438 человек девяносто восемь были приговорены к высшей мере наказания.

Руководство миссионерами перешло к иезуиту Роберту Парсонсу, человеку энтузиазма и мужества, вспыльчивому полемисту и мастеру английской прозы. Он откровенно заявил, что булла, низлагающая Елизавету, оправдывает ее убийство. Многие английские католики были шокированы, но Толомео Галли, государственный секретарь папы Григория XIII, одобрил эту идею. II65 Парсонс призвал католические державы вторгнуться в Англию; испанский посол в Англии осудил этот план как «преступное безрассудство», а Эверард Меркуриан, генерал ордена иезуитов, запретил Парсонсу вмешиваться в политику.67 Не выдержав, он решился на личное вторжение. Он замаскировался под английского офицера, возвращающегося со службы в Нидерландах; его воинственная развязность, мундир с золотыми кружевами и шляпа с перьями провели его через пограничных чиновников (1580); он даже сгладил путь для другого иезуита, Эдмунда Кэмпиона, который последовал за ним в облике торговца драгоценностями. Их тайно разместили в самом центре Лондона.

Они посещали заключенных католиков и находили к ним снисходительное отношение. Набрав себе помощников из числа мирян и священников, они начали свою работу по вдохновению католиков на сохранение верности Церкви и обращению недавних «отступников» в протестантское вероучение. Светские священники, скрывавшиеся в Англии, встревоженные смелостью миссионеров, предупреждали их, что скоро их поймают и арестуют, что их обнаружение ухудшит положение католиков, и умоляли их вернуться на континент. Но Парсонс и Кэмпион упорствовали. Они переезжали из города в город, устраивая тайные собрания, выслушивая исповеди, читая мессу и давая благословение шепчущимся верующим, которые смотрели на них как на посланников Бога. В течение года после своего приезда они обратили в веру, как утверждалось, двадцать тысяч человек.68 Они создали печатный станок и распространяли пропаганду; на улицах Лондона можно было встретить трактаты, провозглашающие, что Елизавета, будучи отлученной от церкви, больше не является законной королевой Англии.69 Третий иезуит был послан в Эдинбург, чтобы призвать шотландских католиков вторгнуться в Англию с севера. Граф Уэстморленд ответил на вызов из Ватикана; он привез из Рима во Фландрию массу слитков для финансирования вторжения из Нидерландов; к лету 1581 года, как считали многие католики, испанские войска Алвы перейдут границу Англии.70

Предупрежденное своими шпионами, английское правительство удвоило усилия по поимке иезуитов. Парсонсу удалось перебраться через Ла-Манш, но Кэмпион был пойман (июль 1581 года). Через сочувствующие деревни и враждебный Лондон его доставили в Тауэр. Елизавета послала за ним и попыталась спасти его. Она спросила, считает ли он ее своей законной государыней? Он ответил, что да. Но на ее следующий вопрос: «Может ли Папа законно отлучить ее от церкви?» — он ответил, что не может решить вопрос, по которому ученые люди расходятся во мнениях. Она отправила его обратно в Тауэр с указанием, чтобы с ним обращались ласково; но Сесил приказал пытать его, чтобы он назвал своих товарищей по заговору. После двух дней мучений он назвал несколько имен, и были произведены новые аресты. Оправившись от дерзости, Кэмпион вызвал протестантских богословов на публичные дебаты. С разрешения Совета дебаты были устроены в часовне Тауэра; туда были допущены придворные, заключенные и публика; иезуит несколько часов стоял на слабых ногах, отстаивая католическую теологию. Ни одна из сторон не убедила другую, но когда Кэмпион предстал перед судом, его обвинили не в ереси, а в заговоре с целью свержения правительства путем внутренней диверсии и внешнего нападения. Он и еще четырнадцать человек были осуждены, и 1 декабря 1581 года их повесили.

Правы оказались те католики, которые предсказывали, что миссия иезуитов приведет правительство к новым гонениям. Елизавета обратилась к своим подданным с призывом судить между ней и теми, кто добивается ее трона или ее жизни. Парламент постановил (1581), что переход в католичество должен караться как государственная измена; что любой священник, произносящий мессу, должен быть оштрафован на двести марок и заключен в тюрьму на год; и что те, кто отказывается посещать англиканские службы, должны платить двадцать фунтов в месяц.71-Этого было достаточно, чтобы разорить всех, кроме самых богатых католиков. Неуплата штрафа влекла за собой арест и конфискацию имущества. Вскоре тюрьмы были настолько переполнены католиками, что старые замки пришлось использовать в качестве тюрем.72 Напряжение нарастало со всех сторон, усиливаясь в связи с предстоящей казнью Марии Стюарт и обострением конфликта с Испанией и Римом. В июне 1583 года папский нунций предложил Григорию XIII подробный план вторжения в Англию сразу трех армий из Ирландии, Франции и Испании. Папа с пониманием отнесся к этому плану, и были подготовлены конкретные меры;73 Но английские шпионы пронюхали об этом, Англия предприняла контрподготовку, и вторжение было отложено.

В ответ парламент принял еще более репрессивное законодательство. Все священники, рукоположенные с июня 1559 года и все еще отказывающиеся принести клятву верховенства, должны были покинуть страну в течение сорока дней или подвергнуться смерти как изменники, а все, кто их укрывал, должны были быть повешены.74 На основании этого и других законов за время правления Елизаветы были казнены 123 священника и шестьдесят мирян, и, вероятно, еще двести человек умерли в тюрьме.75 Некоторые протестанты протестовали против суровости этого законодательства; некоторые перешли в католичество; внук Сесила Уильям бежал в Рим (1585) и поклялся в повиновении Папе.76

Большинство английских католиков выступали против любых насильственных действий в отношении правительства. Одна фракция среди них обратилась с воззванием к Елизавете (1585), подтвердила свою лояльность и попросила «милосердно рассмотреть их страдания». Но как бы в подтверждение заявления правительства о том, что его меры были оправданы войной, кардинал Аллен выпустил (1588) трактат, призванный воодушевить английских католиков на поддержку приближающегося нападения Испании на Англию. Он называл королеву «кровосмесительным бастардом, порожденным и рожденным в грехе от позорной куртизанки», обвинял в том, что «вместе с Лестером и многими другими она злоупотребляет своим телом… несказанными и невероятными видами похоти», требовал, чтобы католики Англии поднялись против этой «развращенной, проклятой, отлученной еретички», и обещал пленарную индульгенцию всем, кто поможет свергнуть «главное зрелище греха и мерзости в этом веке».77 В ответ католики Англии сражались так же храбро, как протестанты против испанской Армады.

После этой победы гонения продолжились в рамках продолжающейся войны. Шестьдесят один священник и сорок девять мирян были повешены в период с 1588 по 1603 год; многие из них были срублены с виселицы и были притянуты и четвертованы — то есть расчленены и оторваны от туловища еще при жизни.78 В замечательном обращении, представленном королеве в год ее смерти, тринадцать священников просили разрешить им остаться в Англии. Они отвергали все нападки на ее право на трон и отрицали власть Папы Римского сместить ее, но по совести не могли признать главой христианской церкви никого, кроме Папы.79 Документ попал к королеве всего за несколько дней до ее смерти, и о его результатах ничего не известно; но невольно в нем были изложены принципы, на основе которых два века спустя эта проблема будет решена. Королева умерла победителем в величайшей борьбе своего царствования, запятнанного не более темным пятном, чем эта победа.

VII. ЕЛИЗАВЕТА И ПУРИТАНЕ

Против, казалось бы, более слабого противника, горстки пуритан, она не одержала верх. Это были люди, испытавшие влияние Кальвина; некоторые из них посетили Женеву Кальвина в качестве беженцев-марианцев; многие из них читали Библию в переводе, сделанном и аннотированном женевскими кальвинистами; некоторые слышали или читали звуки трубы Джона Нокса; некоторые, возможно, слышали отголоски лоллардовских «бедных священников» Виклифа. Взяв Библию в качестве своего непогрешимого руководства, они не нашли в ней ничего о епископских полномочиях и священнических облачениях, которые Елизавета передала от Римской церкви к Англиканской; напротив, они нашли много о том, что у пресвитеров нет другого суверена, кроме Христа. Они признавали Елизавету главой Церкви в Англии, но только для того, чтобы отгородиться от папы; в душе они отвергали любой контроль религии со стороны государства и стремились к контролю государства со стороны своей религии. Ближе к 1564 году их стали называть пуританами — как термин злоупотребления — потому что они требовали очищения английского протестантизма от всех форм веры и поклонения, не содержащихся в Новом Завете. Они глубоко принимали доктрины предопределения, избрания и проклятия и считали, что ада можно избежать, только подчинив все аспекты жизни религии и морали. Когда они читали Библию в торжественные воскресные дни у себя дома, фигура Христа почти исчезала на фоне ветхозаветного ревнивого и мстительного Иеговы.

Пуританская атака на Елизавету приобрела форму (1569), когда в лекциях Томаса Картрайта, профессора теологии в Кембридже, подчеркивался контраст между пресвитерской организацией ранней христианской церкви и епископальной структурой англиканского истеблишмента. Многие преподаватели поддержали Картрайта, но Джон Уитгифт, директор Тринити-колледжа, донес на него королеве и добился его увольнения из преподавательского состава (1570). Картрайт эмигрировал в Женеву, где под руководством Теодора де Беза проникся всей пылкостью кальвинистской теократии. Вернувшись в Англию, он вместе с Уолтером Треверсом и другими сформулировал пуританскую концепцию Церкви. По их мнению, Христос устроил так, что вся церковная власть должна принадлежать священнослужителям и пресвитерам, избираемым в каждом приходе, провинции и штате. Сформированные таким образом консистории должны определять вероучение, ритуал и моральный кодекс в соответствии с Писанием. Они должны были иметь доступ в каждый дом, иметь право принуждать хотя бы к внешнему соблюдению «благочестивой жизни», отлучать непокорных от церкви и осуждать еретиков на смерть. Гражданские магистраты должны были исполнять эти дисциплинарные постановления, но государство не должно было иметь никакой духовной юрисдикции.80

Первый английский приход, организованный на этих принципах, был создан в Вандсворте в 1572 году, и подобные «пресвитерии» возникли в восточных и средних графствах. К этому времени большинство лондонских протестантов и членов Палаты общин были пуританами. Ремесленники Лондона, в ряды которых активно вливались кальвинистские беженцы из Франции и Нидерландов, аплодировали пуританскому наступлению на епископат и ритуал. Столичные бизнесмены смотрели на пуританство как на оплот протестантизма против католицизма, традиционно несимпатичного «ростовщикам» и среднему классу. Кальвин был для них слишком строг, но он санкционировал проценты и признавал достоинства промышленности и бережливости. Даже приближенные к королеве люди находили в пуританстве определенную пользу; Сесил, Лестер, Уолсингем и Ноллис надеялись использовать его в качестве аргумента против католицизма, если Мария Стюарт взойдет на английский трон.81

Но Елизавета чувствовала, что пуританское движение угрожает всему поселению, с помощью которого она планировала смягчить религиозные распри. Кальвинизм она считала доктриной Джона Нокса, которого она никогда не простила за его презрение к женщинам-правительницам. Пуританский догматизм она презирала еще сильнее, чем католический. Она питала неизбывную любовь к распятию и другим религиозным изображениям, и в начале своего правления в иконоборческой ярости уничтожала картины, статуи и витражи,82 она присудила возместить ущерб пострадавшим и запретила подобные действия в будущем.83 Она не была привередлива в своем языке, но возмущалась тем, что некоторые пуритане описывали Молитвенник как «вырезанный и подобранный из этой попской свалки, Книги мессы», а Суд высшей комиссии — как «маленькую вонючую канаву».84 Она видела во всенародном избрании священнослужителей и в управлении Церковью пресвитериумами и синодами, независимыми от государства, республиканскую угрозу монархии. Только монархическая власть, считала она, могла сохранить Англию протестантской; народное избирательное право восстановило бы католицизм.

Она призывала епископов беспокоить смутьянов. Архиепископ Паркер подавлял их публикации, заставлял их молчать в церквях и препятствовал их собраниям. Пуританские священнослужители организовывали группы для публичного обсуждения отрывков из Писания; Елизавета велела Паркеру положить конец этим «пророчествам», и он так и сделал. Его преемник, Эдмунд Гриндал, пытался защитить пуритан; Елизавета отстранила его от должности; а когда он умер (1583), она назначила в Кентербери своего нового капеллана, Джона Уитгифта, который посвятил себя тому, чтобы заставить пуритан замолчать. Он потребовал от всех английских священнослужителей принести клятву о согласии с Тридцатью девятью статьями, Молитвенником и религиозным верховенством королевы; он вызвал всех возражающих в суд Высокой комиссии, и там они подверглись такому подробному и настойчивому расследованию их поведения и убеждений, что Сесил сравнил эту процедуру с испанской инквизицией.85

Пуританское восстание усилилось. Решительно настроенное меньшинство открыто отделилось от англиканской общины и создало независимые конгрегации, которые избирали своих собственных священников и не признавали епископального контроля. В 1581 году Роберт Браун, ученик (впоследствии враг) Картрайта и главный рупор этих «независимых», «сепаратистов» или «конгрегационалистов», перебрался в Голландию и опубликовал там два трактата с изложением демократической конституции для христианства. Любая группа христиан должна иметь право организовывать свои богослужения, формулировать собственное вероучение на основе Писания, выбирать своих лидеров и жить своей религиозной жизнью без вмешательства извне, не признавая никаких правил, кроме Библии, никакого авторитета, кроме Христа. Двое последователей Брауна были арестованы в Англии, осуждены за неуважение к религиозному суверенитету королевы и повешены (1583).

Во время кампании по выборам в парламент 1586 года пуритане вели ораторскую войну против любого кандидата, не симпатизирующего их делу. Одного из них заклеймили как «обычного игромана и любителя горшков»; другого — как «подозреваемого в папизме, очень редко посещающего свою церковь и распутника»; это были дни мужественных речей. Когда собрался парламент, Джон Пенри представил петицию о реформе церкви и возложил на епископов ответственность за злоупотребления в клире и народное язычество. Уитгифт приказал арестовать его, но вскоре он был освобожден. Антоний Коуп представил законопроект об упразднении всего епископального учреждения и реорганизации английского христианства по пресвитерианскому плану. Елизавета приказала парламенту снять законопроект с обсуждения. Питер Уэнтуорт поднял вопрос о свободе парламента, и четыре члена поддержали его; Елизавета заточила всех пятерых в Тауэр.

Разочаровавшись в парламенте, Пенри и другие пуритане обратились к прессе. Уклоняясь от жесткой цензуры публикаций Уитгифта, они наводнили Англию (1588–89 гг.) чередой частных памфлетов, подписанных «Мартин Марпрелат, джентльмен», в которых в сатирических выражениях нападали на власть и личные качества епископов. Уитгифт и Высшая комиссия задействовали все механизмы шпионажа, чтобы найти авторов и печатников; но печатники переезжали из города в город, и общественное сочувствие помогло им избежать обнаружения до апреля 1589 года. Профессиональные писатели, такие как Джон Лайли и Томас Нэш, были привлечены для ответа «Мартину» и составили ему хорошую конкуренцию в скудоумии. Наконец, когда закончился «Биллингсгейт», споры утихли, и умеренные люди оплакивали деградацию христианства в искусство злословия.

Уязвленная этими памфлетами, Елизавета дала Уитгифту свободу действий в борьбе с пуританами. Печатники Марпрелата были найдены, аресты умножились, последовали казни. Картрайт был приговорен к смерти, но был помилован королевой. В 1593 году были повешены два лидера «броуновского движения», Джон Гринвуд и Генри Барроу, а вскоре после этого — Джон Пенри. Парламент постановил (1593 г.), что каждый, кто ставит под сомнение религиозное верховенство королевы, или упорно не посещает англиканские службы, или посещает «любые собрания, конвенты или встречи под прикрытием или предлогом какого-либо отправления религии», должен быть заключен в тюрьму и — если он не даст обещания в будущем соблюдать религиозные нормы — под страхом смерти должен покинуть Англию и никогда не возвращаться.86

В этот момент, среди суматохи и ярости, скромный пастор поднял спор на уровень философии, благочестия и величественной прозы. Ричард Хукер был одним из двух священнослужителей, которым поручили вести службы в лондонском храме; вторым был Уолтер Треверс, друг Картрайта. В утренней проповеди Хукер излагал церковное устройство Елизаветы; во второй половине дня Треверс критиковал это церковное управление с пуританской точки зрения. Каждый из них переработал свои проповеди в книгу. Поскольку Хукер писал не только теологию, но и литературу, он умолял епископа перевести его в тихий сельский пасторский дом. Так в Боскомбе в Уилтшире он закончил первые четыре книги своего великого труда «Законы церковной политии» (1594); три года спустя в Бишопсборне он отправил в печать книгу V; и там, в 1600 году, в возрасте сорока семи лет, он умер.

Его «Законы» поразили Англию спокойным и уравновешенным достоинством аргументов и звучным величием почти латинского стиля. Кардинал Аллен назвал ее лучшей книгой, вышедшей в Англии; папа Климент VIII превозносил ее красноречие и образованность; королева Елизавета с благодарностью читала ее как великолепную апологию своего религиозного правления; пуритане были успокоены мягкой ясностью ее тона; а потомки восприняли ее как благородную попытку гармонизировать религию и разум. Хукер поразил своих современников, признав, что даже папа может быть спасен; он шокировал богословов, заявив, что «уверенность в том, что мы верим в Слово Божье, для нас не столь несомненна, как то, что мы воспринимаем чувством»;87 способность человека к рассуждению также является божественным даром и откровением.

Гукер основывал свою теорию права на средневековой философии, сформулированной святым Фомой Аквинским, и предвосхитил «общественный договор» Гоббса и Локка. Показав необходимость и благотворность социальной организации, он утверждал, что добровольное участие в обществе подразумевает согласие подчиняться его законам. Но конечным источником законов является само общество: король или парламент могут издавать законы только как делегаты или представители общества. «Закон делает короля; предоставление королем какой-либо услуги, противоречащей закону, недействительно… Для мирного удовлетворения обеих сторон необходимо согласие тех, кем управляют… Законы не являются таковыми, если они не получили общественного одобрения».88 И Хукер добавил отрывок, который мог бы предостеречь Карла I:

Парламент Англии, вместе с приложенным к нему церковным собором, есть то, от чего зависит сущность всего правительства в этом королевстве; это даже тело всего королевства; оно состоит из короля и всех, кто в стране ему подчиняется, ибо все они там присутствуют, либо лично, либо через тех, кому они добровольно передали свою власть.89

Для Гукера религия казалась неотъемлемой частью государства, ведь общественный порядок, а значит, и материальное процветание зависят от нравственной дисциплины, которая разрушается без религиозной инкультурации и поддержки. Следовательно, каждое государство должно обеспечивать религиозное воспитание своего народа. Англиканская церковь может быть несовершенной, но таковы же и все институты, созданные и управляемые детьми Адама. «Тот, кто берется убеждать толпу в том, что она не так благополучна, как должна быть, никогда не будет нуждаться во внимательных и благосклонных слушателях; потому что им известны многочисленные недостатки, которым подвержен любой вид полка [правительства], но тайные утечки и трудности, которые в государственном производстве бесчисленны и неизбежны, у них обычно не хватает рассудительности, чтобы рассмотреть их».90

Логика Хукера была слишком круговой, чтобы быть убедительной, его ученость — слишком схоластической, чтобы отвечать на вопросы своего времени, его застенчивый дух — слишком благодарным за порядок, чтобы понять стремление к свободе. Пуритане признали его красноречие, но пошли своей дорогой. Вынужденные выбирать между своей страной и верой, многие из них эмигрировали, обратив вспять движение континентальных протестантов в Англию. Голландия приняла их, и английские общины возникли в Мидделбурге, Лейдене и Амстердаме. Там изгнанники и их потомство трудились, учили, проповедовали и писали, со спокойной страстью готовясь к своим триумфам в Англии и их осуществлению в Америке.

VIII. ЕЛИЗАВЕТА И ИРЛАНДИЯ

Ирландия была завоевана англичанами в 1169–71 годах и с тех пор удерживалась на том основании, что в противном случае Франция или Испания могли бы использовать ее в качестве базы для нападения на Англию. К моменту воцарения Елизаветы прямая английская власть в Ирландии ограничивалась восточным побережьем — «Пале» — вокруг и к югу от Дублина; остальная часть острова управлялась ирландскими вождями, лишь номинально признававшими английский суверенитет. Постоянный конфликт с англичанами разрушил племенную администрацию, которая дала Ирландии хаос и насилие, а также поэтов, ученых и святых. Большая часть земли была занята лесами и болотами, транспорт и связь были героическими предприятиями, а коренное кельтское население, насчитывающее около 800 000 душ, жило в полусне, на грани варварства. Англичане в Пале были почти так же бедны, и они усугубляли проблему Елизаветы развратом, казнокрадством и преступностью; они грабили лондонское правительство так же усердно, как и ирландское крестьянство. На протяжении всего царствования английские поселенцы сгоняли ирландских собственников и арендаторов с «полян»; лишенные собственности отбивались убийствами; жизнь и завоевателей, и побежденных превратилась в постоянную лихорадку силы и ненависти. Сам Сесил считал, что «у фламандцев не было таких причин для восстания против гнета испанцев», как у ирландцев против английского владычества.91

Ирландская политика Елизаветы основывалась на убеждении, что католическая Ирландия будет представлять опасность для протестантской Англии. Она приказала полностью насадить протестантизм на всем острове. Мессы были запрещены, монастыри закрыты, общественные богослужения прекратились за пределами узкого Пале. Священники выживали, скрываясь, и тайно совершали таинства для немногих. Мораль, лишенная и религии, и мира, почти исчезла; убийства, воровство, прелюбодеяния и изнасилования процветали, а мужчины меняли жен без обид и сомнений. Ирландские вожди обращались за защитой или помощью к римским папам и Филиппу II. Филипп опасался вторгаться в Ирландию, чтобы англичане не пришли на помощь восставшим Нидерландам, но он основал в Испании центры и колледжи для ирландских беженцев. Пий IV послал в Ирландию ирландского иезуита Давида Вульфа (1560); с мужеством и преданностью, характерными для его ордена, Вульф основал подпольные миссии, привлек других замаскированных иезуитов и восстановил католическое благочестие и надежду. Вожди воспряли духом и один за другим подняли восстание против английского владычества.

Самым могущественным из них был Шейн (то есть Джон) О'Нил из Тирона. Это был такой человек, о котором слагали легенды и за которого ирландцы могли сражаться. Он яростно защищал свой титул О'Нила от узурпировавшего его брата. Он игнорировал заповеди и обожал церковь. Он сорвал все попытки англичан подчинить его, рисковал головой, чтобы посетить Лондон и заручиться союзом и поддержкой Елизаветы, и вернулся с триумфом, чтобы править Ольстером, а также Тайроном. Он вел ожесточенную борьбу с соперничающим кланом О'Доннеллов, был окончательно разбит им (1567) и убит, когда укрылся у Макдоннеллов, шотландских переселенцев, чье поселение в Антриме он ранее атаковал.

История Ирландии после его смерти — это парад восстаний, резни и лордов-наместников. Сэр Генри Сидни, отец сэра Филипа, верно служил Елизавете на этом неблагодарном посту в течение девяти лет. Он участвовал в разгроме О'Нила, до смерти преследовал Рори О'Мора и был отозван (1578) из-за высокой стоимости своих побед. За два года пребывания на посту лорда-наместника Уолтер Деверо, первый граф Эссекс, отличился резней на острове Ратлин, у побережья Антрима. Туда мятежные Макдоннеллы отправили для безопасности своих жен и детей, стариков и больных с охраной. Эссекс отправил отряд для захвата острова. Гарнизон предложил сдаться, если им позволят отплыть в Шотландию; предложение было отвергнуто, они сдались безоговорочно; их, женщин и детей, больных и стариков, числом шестьсот, предали мечу (1575).92

Великим восстанием этого периода стало восстание клана Джеральдинов в Мюнстере. После многих пленений и побегов Джеймс Фицморис Фицджеральд переправился на континент, собрал отряд из испанцев, итальянцев, португальцев, фламандцев и английских католиков-эмигрантов и высадил их на побережье Керри (1579), но потерял жизнь в случайной войне с другим кланом. Его двоюродный брат Джеральд Фицджеральд, пятнадцатый граф Десмонд, продолжил восстание, но соседний клан Батлеров под предводительством протестантского графа Ормонда объявил себя на стороне Англии. Католики Пэйла организовали армию и разгромили войска нового лорда-наместника Артура, лорда Грея (1580). Получив подкрепление, Грей осадил основные силы Десмонда с суши и моря на мысе в заливе Смервик. Оказавшись беззащитными перед артиллерией Грея, шестьсот оставшихся в живых мятежников сдались и молили о пощаде; все были вырезаны, женщины и мужчины, за исключением офицеров, которые могли пообещать значительный выкуп.93 Война англичан против ирландцев и кланов против кланов настолько опустошила Мюнстер, что (по словам ирландского летописца) «в тот год от Дингла до Кашельской скалы не было слышно ни мычания коровы, ни голоса пахаря»; а один англичанин писал (1582), что «в Мюнстере менее чем за полгода умерло от голода… тридцать тысяч человек, кроме того, других повесили и убили».94 Ибо «убить ирландца в этой провинции, — писал великий английский историк, — считалось не больше, чем убить бешеную собаку».95 Почти лишившись ирландцев, Мюнстер был разделен на плантации для английских поселенцев (1586 г.), одним из которых был Эдмунд Спенсер, завершивший там «Королеву фаэри».

В 1593 году отчаянные ирландцы снова восстали. Хью О'Доннел, лорд Тирконнел, объединил свои силы с Хью О'Нилом, вторым графом Тайроном. Испания, находившаяся в состоянии открытой войны с Англией, обещала помощь. В период междуцарствия между заместителями лордов О'Нил разгромил английскую армию при Армаге, захватил Блэкуотер, английский опорный пункт на севере (1598), и отправил войска для возобновления восстания в Мюнстере. Английские колонисты бежали, бросив свои плантации. В Ирландии распространились надежда и радость, и даже англичане ожидали, что падет сам Дублин.

Именно в этот кризис Елизавета назначила юного Роберта Деверо, второго графа Эссекса, своим лордом-наместником в Ирландии (март 1599 года). Она дала ему армию в 17 500 человек — самую большую из тех, что Англия когда-либо посылала на остров. Она приказала ему напасть на О'Нила в Тироне, не заключать мир, не посоветовавшись с ней, и не возвращаться без ее разрешения. Прибыв в Дублин, он промаялся до весны, провел несколько стычек, позволил своей армии истощиться из-за болезней, подписал несанкционированное перемирие с О'Нилом и вернулся в Англию (сентябрь 1599 года), чтобы объяснить королеве свою неудачу. Быстро сменивший его Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой, мужественно и умело противостоял хитрому О'Нилу, бесстрашному О'Доннелу и флоту, высадившемуся в Кинсейле с войсками и оружием из Испании и индульгенциями от Климента VIII для всех, кто будет защищать Ирландию и веру. Маунтджой бросился на юг навстречу испанцам и нанес им столь решительное поражение, что О'Нил покорился; восстание распалось, и всеобщая амнистия принесла шаткий мир (1603). Тем временем Елизавета умерла.

Ее успехи в Ирландии уступают ее славе. Она недооценила трудности завоевания в почти бездорожной стране народа, чья любовь к своей земле и вере была единственной связью с жизнью и порядочностью. Она ругала своих помощников за неудачи, которые отчасти объяснялись ее собственной скупостью: они не могли заплатить своим войскам, которым было выгоднее грабить ирландцев, чем воевать с ними. Она колебалась между перемирием и террором и никогда не следовала одной политике до конца. Она основала Тринити-колледж и Дублинский университет (1591), но оставила народ Ирландии таким же неграмотным, как и прежде. После траты 10 000 000 фунтов стерлингов достигнутый мир стал пустыней запустения на половине прекрасного острова, а на всей его территории — духом невыразимой ненависти, который лишь оттягивал время, чтобы снова убивать и опустошать.

IX. ЕЛИЗАВЕТА И ИСПАНИЯ

Королева была на высоте, управляя Испанией. Она позволила Филиппу думать, что она может выйти замуж за него или его сына; и, надеясь завоевать Англию с помощью обручального кольца, он играл в терпение, пока его друзья не отдалились, а Елизавета не окрепла. Папа, император и незадачливая шотландская королева могли умолять его вторгнуться в Англию, но он слишком сомневался во Франции, слишком беспокоился в Нидерландах, чтобы решиться на столь непостижимый бросок политических костей. У него не было уверенности в том, что Франция не набросится на Испанские Нидерланды в тот момент, когда он вступит в ссору с Англией. Он не хотел поощрять революцию где бы то ни было. Он верил в то, что Елизавета в свое время найдет тот или иной выход из множества выходов, которые изобретательная природа предусмотрела в нашей жизни; и все же он не спешил отдавать трон Англии шотландской девушке, влюбленной во Францию. В течение многих лет он удерживал Папу от провозглашения отлучения Елизаветы от церкви. Он хранил мрачное молчание по поводу ее обращения с католиками в Англии и ее протестов против обращения с английскими протестантами в Испании. Почти тридцать лет он поддерживал мир, пока английские каперы вели войну против испанских колоний и торговли.

Природа человека проявляется в поведении государств, ведь они — это всего лишь мы сами в грубой форме, и ведут они себя по большей части так, как, вероятно, вели себя люди до того, как религия и сила навязали им мораль и законы. Совесть следует за полицейским, но у государств не было полиции. На морях не существовало десяти заповедей, и торговля велась по разрешению пиратов. Небольшие пиратские суда использовали бухты британского побережья в качестве логова, а затем выходили вперед, чтобы захватить все, что могли; если жертвами были испанцы, англичане могли наслаждаться религиозным пылом, грабя папистов. Такие смельчаки, как Джон Хокинс и Фрэнсис Дрейк, обзавелись солидными каперами и захватили все океаны в свою собственность. Елизавета от них открещивалась, но не мешала, поскольку видела в каперах зачатки военного флота, а в этих буканьерах — будущих адмиралов. Гугенотский порт Ла-Рошель стал излюбленным местом встречи английских, голландских и гугенотских судов, которые «охотились на католическую торговлю, под каким бы флагом она ни шла».96 и, в случае необходимости, на протестантскую торговлю тоже.

От такого пиратства буканьеры перешли к прибыльной торговле рабами, которую за столетие до этого открыли португальцы. В испанских колониях Америки туземцы вымирали от непосильного труда, слишком тяжелого для их климата и конституции. Возникла потребность в более выносливой породе рабочих. Сам Лас Касас, защитник туземцев, предложил Карлу I Испанскому перевезти в Америку африканских негров, более сильных, чем карибские индейцы, чтобы они выполняли тяжелую работу для испанцев.97 Карл согласился, но Филипп II осудил эту торговлю и велел губернаторам испано-американских штатов не допускать ввоза рабов, кроме как по лицензии, дорогостоящей и редкой, выдаваемой администрацией страны.98 Зная, что некоторые губернаторы уклоняются от этих ограничений, Хокинс отправился на трех кораблях в Африку (1562), захватил триста негров, доставил их в Вест-Индию и продал испанским поселенцам в обмен на сахар, специи и лекарства. Вернувшись в Англию, он уговорил лорда Пемброка и других людей вложить деньги во второе предприятие и убедил Елизавету предоставить в его распоряжение одно из лучших своих судов. В 1564 году он отправился на юг с четырьмя кораблями, захватил четыреста африканских негров, отплыл в Вест-Индию, продал их испанцам под угрозой оружия, если они откажутся покупать, и вернулся домой, чтобы быть провозглашенным героем и разделить добычу со своими сторонниками и королевой, которая получила 60 процентов от своих инвестиций.99 В 1567 году она одолжила ему свой корабль «Иисус»; на этом и четырех других судах он отправился в Африку, захватил всех негров, которых только можно было уложить в трюмы, продал их в Испанской Америке по 160 фунтов за голову и возвращался домой с добычей на 100 000 фунтов, когда испанский флот настиг его у мексиканского побережья в Сан-Хуан-де-Улуа и уничтожил весь его флот, кроме двух небольших тендеров, на которых Хокинс после тысячи опасностей вернулся с пустыми руками в Англию (1569).

Среди выживших в том плавании был юный родственник Хокинса Фрэнсис Дрейк. Получив образование за счет Хокинса, Дрейк стал, так сказать, выходцем из моря. В двадцать два года он командовал кораблем в тщетной экспедиции Хокинса; в двадцать три, потеряв все, кроме репутации храбреца, поклялся отомстить Испании; в двадцать пять получил от Елизаветы заказ на каперство. В 1573 году, в возрасте двадцати восьми лет, он захватил конвой с серебряными слитками у берегов Панамы и вернулся в Англию богатым и отомщенным. Советники Елизаветы держали его в подполье в течение трех лет, пока Испания требовала его смерти. Тогда Лестер, Уолсингем и Хэттон снарядили для него четыре небольших судна общим весом 375 тонн; на них он отплыл из Плимута 15 ноября 1577 года в свое второе кругосветное путешествие. Когда его флот вышел из Магелланова пролива в Тихий океан, он попал в сильный шторм; корабли были рассеяны и так и не собрались вместе; Дрейк один, на корабле «Пеликан», двинулся вдоль западного побережья Америки к Сан-Франциско, совершая по пути набеги на испанские суда. Затем он смело повернул на запад к Филиппинам, проплыл через Молуккские острова к Яве, через Индийский океан к Африке, обогнул мыс Доброй Надежды и поднялся по Атлантике, чтобы достичь Плимута 26 сентября 1580 года, через тридцать четыре месяца после выхода из него. Он привез с собой 600 000 фунтов стерлингов добычи, из которых 275 000 фунтов были переданы королеве.100 Англия прославила его как величайшего мореплавателя и пирата эпохи. Елизавета обедала на его корабле и провозгласила его рыцарем.

Все это время Англия формально находилась в мире с Испанией. Филипп неоднократно обращался к королеве с протестами; она оправдывалась, обнимала свои трофеи и указывала, что Филипп также нарушает международное «право», посылая помощь повстанцам в Ирландии. Когда испанский посол пригрозил войной, она пригрозила браком с Аленсоном и союзом с Францией. Филипп, занятый завоеванием Португалии, приказал своему посланнику сохранять мир. Как обычно, удача дополнила переменчивый гений королевы. Что было бы с ней, если бы католическая Франция не была расколота надвое гражданской войной, если бы католическая Австрия и император не подвергались преследованиям со стороны турок, если бы Испания не была втянута в Португалии, Франции, папства и своих мятежных подданных в Нидерландах?

В течение многих лет Елизавета играла с Нидерландами, меняя свою политику в зависимости от обстоятельств, и никакие обвинения в нерешительности или вероломстве не могли заставить ее слепо следовать одним курсом. Голландский кальвинизм нравился ей не больше, чем английское пуританство, а пособничество революции — не больше, чем Филиппу. Она признавала важность для английской экономики бесперебойной торговли с Нидерландами. Она планировала поддержать восстание Нидерландов в достаточной степени, чтобы удержать их от капитуляции перед Испанией или завещания Франции. Пока восстание продолжалось, Испания не должна была вмешиваться в дела Англии.

Благословенная удача позволила королеве оказать помощь мятежникам с приятной прибылью для своей казны. В декабре 1568 года несколько испанских судов, перевозивших 150 000 фунтов стерлингов для оплаты войск Алвы в Нидерландах, были загнаны английскими каперами в порты Ла-Манша. Елизавета, только что узнавшая о катастрофе Хокинса при Сан-Хуан-де-Улуа, поняла, что ей представился удобный случай возместить то, что Англия потеряла в результате этого поражения. Она спросила епископа Джуэла, имеет ли она право на испанские сокровища; тот рассудил, что Бог, будучи, несомненно, протестантом, будет рад видеть папистов разграбленными. Кроме того, королева узнала, что деньги были одолжены Филиппом у генуэзских банкиров, и Филипп отказался принять право собственности на них до их безопасной доставки в Антверпен. Елизавета приказала перевести деньги в свои хранилища. Филипп подал жалобу; Алва конфисковал всех английских подданных и товары, которые мог захватить в Нидерландах; Елизавета арестовала всех испанцев в Англии. Но необходимость торговли постепенно восстановила нормальные отношения. Алва отказался склонять Елизавету к союзу с мятежниками. Филипп сохранил самообладание. Елизавета сохранила деньги.

Непростой мир затянулся до тех пор, пока постоянные набеги англичан на испанские суда и призывы друзей заключенной Марии Стюарт не вовлекли Филиппа в заговор с целью убийства королевы.101 Убедившись в его причастности, Елизавета выслала испанского посла (1584) и оказала открытую помощь Нидерландам. Английские войска вошли во Флашинг, Брилл, Остенде и Слюйс; командовать ими был послан Лестер; они были разбиты испанцами при Зутфене (1586). Но вот, наконец, вопрос был решен. И Филипп, и Елизавета всеми силами готовились к войне, которая должна была решить вопрос о владении морями и религии Англии, возможно, Европы, возможно, Нового Света.

Испания разбогатела благодаря Колумбу и папе Александру VI, чьи арбитражные декреты 1493 года присудили почти все американские континенты его родной Испании. С этими путешествиями и буллами Средиземноморье перестало быть центром цивилизации и могущества белого человека, и началась эпоха Атлантики. Из трех великих атлантических наций Европы Франция была отстранена гражданской войной от борьбы за океанское господство. Оставались Англия и Испания, торчащие, как ухватившиеся за мысы, в сторону земли обетованной. Сместить Испанию с ее главенствующего положения в Америке было невозможно; к 1580 году у нее там были сотни колоний, у Англии — ни одной; и каждый год из рудников Мексики и Перу в Испанию уходили огромные богатства. Казалось, что Испания должна властвовать над всем Западным полушарием и создать обе Америки по своему политическому и религиозному образу.

Дрейк не был доволен такой перспективой. Некоторое время война за мир шла между ним и Испанией. В 1585 году на средства своих друзей и королевы он снарядил тридцать кораблей и выступил против Испанской империи. Он вошел в эстуарий Виго на северо-западе Испании, разграбил порт Виго, обнажил статую Богородицы и унес драгоценные металлы и дорогие облачения из церквей. Далее он отправился к Канарским островам и островам Зеленого Мыса, разграбил крупнейшие из них, пересек Атлантику, совершил набег на Санто-Доминго, взял 30 000 фунтов стерлингов в качестве дани за отказ разрушить колумбийский город Картахену, разграбил и сжег город Сент-Огастин во Флориде и вернулся в Англию (1586) только потому, что от желтой лихорадки погибла треть его команды.

Это была война без названия. 8 февраля 1587 года английское правительство предало смерти шотландскую королеву. Филипп сообщил Сиксту V, что теперь он готов вторгнуться в Англию и свергнуть Елизавету. Он попросил у папы 2 000 000 золотых крон; Сикст предложил 600 000, которые должны были быть выплачены Испании только в том случае, если вторжение действительно произойдет. Филипп поручил своему лучшему адмиралу, маркизу Санта-Крузу, подготовить самую большую армаду, известную до сих пор в истории. Корабли собирали или строили в Лиссабоне, запасы собирали в Кадисе.

Дрейк убеждал Елизавету дать ему флот, чтобы уничтожить Армаду до того, как она примет непреодолимую форму. Она согласилась, и 2 апреля 1587 года он с тридцатью кораблями поспешил из Плимута, прежде чем она успела передумать. Она передумала, но слишком поздно, чтобы успеть к нему. 16 апреля он ввел свой флот в гавань Кадиса, маневрируя вне досягаемости береговых батарей, потопил испанский корабль, совершил налет на транспорты и корабли, захватил их грузы, поджег все вражеские суда и ушел невредимым. Он бросил якорь у Лиссабона и вызвал Санта-Крус на бой. Маркиз отказался, поскольку его корабли еще не были вооружены. Дрейк двинулся на север к Ла-Корунье и захватил собранные там большие запасы; затем к Азорским островам, где захватил испанский галеон. С ним на буксире он вернулся в Англию. Даже испанцы удивлялись его смелости и мореходству и говорили, что «если бы он не был лютеранином, то в мире не было бы подобного человека».102

Филипп терпеливо восстанавливал свой флот. Маркиз Санта-Крус умер (январь 1588 г.); Филипп заменил его герцогом Медина-Сидония, вельможей с родословной, который был более родовит, чем компетентен. Когда Армада, наконец, была завершена, она насчитывала 130 судов, в среднем 445 тонн; половина кораблей были грузовыми, половина — военными; на них служили 8050 моряков, а в плавание отправились 19 000 солдат. Филипп и его адмиралы представляли себе морскую войну в античных терминах — схватиться с врагом, взять его на абордаж и сражаться как мужчина с мужчиной; английский план состоял в том, чтобы топить вражеские корабли с их переполненными экипажами широким боковым огнем. Филипп приказал своему флоту не искать и не атаковать английские эскадры, а захватить какой-нибудь английский плацдарм, перейти во Фландрию и взять на абордаж 30 000 солдат, которых герцог Пармский держал там наготове; усиленные таким образом, испанцы должны были двинуться на Лондон. Тем временем в Англию было тайно доставлено письмо кардинала Аллена (апрель 1588 г.), в котором католики призывали испанцев присоединиться к ним и свергнуть их «узурпаторскую, еретическую, проститутскую» королеву.103 Чтобы помочь восстановить католицизм в Англии, сотни монахов сопровождали Армаду под началом генерального викария инквизиции.104 Испанскими моряками и их хозяевами двигал благочестивый религиозный дух; они искренне верили, что выполняют священную миссию; проститутки были отосланы, сквернословие утихло, азартные игры прекратились. Утром, когда флот отплыл из Лиссабона (29 мая 1588 года), каждый человек на борту принял Евхаристию, и вся Испания молилась.

Ветры благоприятствовали Елизавете; Армада попала в губительный шторм; она укрылась в гавани Ла-Коруньи, залечила раны и снова отправилась в путь (12 июля). Англия ждала ее в лихорадочной смеси разделенных советов, спешных приготовлений и отчаянной решимости. Пришло время Елизавете потратить суммы, которые она сберегла за тридцать лет скупости и расточительства. Ее народ, как католический, так и протестантский, с готовностью пришел на помощь; в городах готовилось добровольное ополчение; лондонские купцы финансировали полки и, попросив снарядить пятнадцать кораблей, предоставили тридцать. Вот уже десять лет Хокинс строил военные корабли для флота королевы; Дрейк стал вице-адмиралом. Частники привели свои суда на роковую встречу. В начале июля 1588 года все восемьдесят два корабля под командованием Чарльза, лорда Говарда Эффингемского, как верховного адмирала Англии, собрались в Плимуте, чтобы встретить наступающего врага.

19 июляIII авангард Армады был замечен в устье Ла-Манша. Защищающийся флот отплыл из Плимута, и двадцать первого числа начались боевые действия. Испанцы ждали, когда англичане подойдут достаточно близко для захвата, но вместо этого легкие английские суда, построенные в низких линиях и с узкой балкой, стали обходить тяжелые испанские галеоны, стреляя по ним с широких сторон. Палубы испанских кораблей были слишком высоки; их орудия стреляли слишком далеко над английскими судами, нанося лишь незначительный ущерб; английские лодки бежали под огнем, а их маневренность и скорость оставляли испанцев беспомощными и растерянными. С наступлением ночи они бежали до ветра, оставив один из своих кораблей Дрейку. Другой корабль был взорван, предположительно мятежным немецким канониром, и его обломки попали в руки англичан. К счастью, на обоих кораблях находились боеприпасы, которые вскоре были переданы флоту королевы. Двадцать четвертого числа прибыло еще больше боеприпасов, но все равно англичанам хватило их только на день боя. Двадцать пятого числа, у острова Уайт, Говард возглавил атаку; его флагманский корабль вошел в центр Армады, обмениваясь абордажами с каждым галеоном, мимо которого он проходил; превосходная точность английского огня сломила боевой дух испанцев. «Враги преследуют меня, — писал Медина-Сидония в ту ночь герцогу Пармскому, — они обстреливают меня с утра до темноты, но не сцепляются… Нет никакого средства, ибо они быстры, а мы медлительны».105 Он умолял Парму прислать ему боеприпасы и подкрепления, но порты Пармы были блокированы голландскими кораблями.

Двадцать седьмого числа Армада бросила якорь на дорогах Кале. Двадцать восьмого числа Дрейк поджег восемь небольших и бесполезных судов и пустил их по ветру, чтобы они плыли наперерез испанскому флоту. Опасаясь их, Медина-Сидония приказал своим кораблям выйти в море. Двадцать девятого числа Дрейк атаковал их у французского побережья в Гравелине, что стало главным событием войны. Испанцы сражались храбро, но с плохим мореходством и артиллерией. В полдень подошла эскадра Говарда, и весь английский флот обрушил на Армаду такой огонь, что многие корабли были выведены из строя, а некоторые потоплены; их деревянные корпуса, хотя и толщиной в три фута, были пробиты английской дробью; тысячи испанцев были убиты; можно было видеть кровь, стекающую с палуб в море. К концу этого дня Армада потеряла четыре тысячи человек, еще четыре тысячи были ранены, а уцелевшие суда с трудом держались на плаву. Видя, что его экипажи больше не выдержат, Медина-Сидония отдал приказ отступать. Тридцатого числа ветер унес разбитый флот в Северное море. Англичане преследовали их до Ферт-оф-Форта, а затем, испытывая недостаток продовольствия и боеприпасов, вернулись в порт. Они потеряли шестьдесят человек и ни одного корабля.

Для остатков Армады не было убежища ближе, чем сама Испания. Шотландия была враждебна, а ирландские порты удерживались английскими войсками. В отчаянии израненные корабли и голодающие люди пробирались вокруг Британских островов. Вода была бурной, ветер — диким; мачты были разбиты, паруса порваны; день за днем какое-нибудь судно тонуло или было брошено, в море сбрасывали мертвых людей. Семнадцать кораблей потерпели крушение у изрезанных ирландских берегов; только в Слайго 1100 утонувших испанцев были выброшены на берег. Некоторые из экипажей высадились на берег в Ирландии и стали просить еды и питья; им было отказано, и сотни людей, слишком слабых, чтобы сражаться, были убиты полудикими обитателями побережья. Из 130 судов, ушедших из Испании, вернулись 54; из 27 000 человек — 10 000, большинство из которых были ранены или больны. Филипп, узнав, что бедствие затягивается с каждым днем, затворился в своей келье в Эскориале, и никто не смел с ним разговаривать. Сикст V, ссылаясь на то, что никакого вторжения в Англию не было, не прислал ни одного дуката, чтобы разорить Испанию.

Елизавета была так же осторожна с дукатами, как и Папа Римский. Опасаясь махинаций на флоте, она потребовала отчета о каждом шиллинге, потраченном флотом и армией до, во время и после битвы; Говард и Хокинс восполняли из своих карманов все расхождения, которые не могли объяснить.106 Елизавета, рассчитывая на долгую войну, держала экипажи и войска на коротком пайке и низком жаловании. Теперь среди возвращающихся людей распространилась жестокая болезнь, похожая на тиф; на некоторых судах половина команды умерла или стала инвалидами; и Хокинс задался вопросом, какова была бы судьба Англии, если бы эпидемия опередила врага.

Морская война продолжалась до смерти Филиппа (1598). Дрейк взял флот и пятнадцать тысяч человек, чтобы помочь португальцам в их восстании против Испании (1589); но португальцы ненавидели протестантов больше, чем испанцев, англичане напились трофейного вина, и экспедиция закончилась неудачей и позором. Лорд Томас Говард повел флот к Азорским островам, чтобы перехватить испанскую флотилию, доставлявшую серебро и золото в Испанию; но новая армада Филиппа обратила корабли Говарда в бегство — за исключением «Мести», которая, отставая от остальных, героически сражалась с пятнадцатью испанскими кораблями, пока не была побеждена (1591). Дрейк и Хокинс предприняли еще один поход в Вест-Индию (1595), но по дороге поссорились и погибли. В 1596 году Елизавета послала еще один флот, чтобы уничтожить корабли в испанских портах; в Кадисе она нашла девятнадцать военных судов и тридцать шесть торговых кораблей, но они сбежали в открытое море, в то время как Эссекс разграбил город. Эта экспедиция тоже оказалась неудачной, но она вновь продемонстрировала английское господство в Атлантике.

Поражение Армады повлияло почти на все в современной европейской цивилизации. Оно ознаменовало решительные изменения в военно-морской тактике: захват и абордаж уступили место канонаде с борта корабля и палубы. Ослабление Испании помогло голландцам завоевать независимость, продвинуло Генриха IV на трон Франции и открыло Северную Америку для английских колоний. Протестантизм сохранился и окреп, католицизм в Англии ослабел, а Яков VI Шотландский перестал заигрывать с римскими папами. Если бы Армада была построена и проведена более мудро, католицизм мог бы вернуть Англию, Гизы могли бы возобладать во Франции, Голландия могла бы сдаться; великий всплеск гордости и энергии, вознесший Шекспира и Бэкона как символы и плоды триумфальной Англии, мог бы никогда не состояться; и елизаветинский экстаз должен был бы встретиться с испанской инквизицией. Итак, войны определяют теологию и философию, а способность убивать и разрушать — необходимое условие для разрешения жить и строить.

X. РОЛИ И ЭССЕКС: 1588–1601 ГГ

Хотя Сесил и Уолсингем, Дрейк и Хокинс были непосредственными орудиями славы и победы, Елизавета олицетворяла собой триумфальную Англию, и в шестьдесят лет она была на вершине славы и могущества. Ее лицо было немного помято, волосы растрепались, некоторые зубы отсутствовали, а некоторые были черными, но в своем потрясающем наряде — кружевном головном уборе, развевающемся рюше, рукавах с накладками и юбке-обруче, инкрустированной драгоценными камнями, — она стояла гордо, прямо и неоспоримо как королева. Парламент ворчал на ее королевские замашки, но покорился; старые советники давали советы с робостью юных женихов; а молодые женихи, полные обожания, окружали трон. Лестер и Уолсингем отдали свой долг природе, Дрейк и Хокинс вскоре будут поглощены морем, которым они думали управлять. Сесил — «Атлас этого содружества», как назвал его Бэкон.107-был уже стар и скрипел от подагры; в скором времени Елизавета будет ухаживать за ним в его последней болезни и кормить его последней пищей своей собственной рукой.108 Она печалилась по поводу этих ампутаций, но не позволяла им омрачить великолепие ее успехов или оживление ее двора.

Новые лица сияли вокруг нее, принося ей немного викарной молодости. Кристофер Хаттон был настолько красив, что она сделала его канцлером (1587). Она ждала девять лет, прежде чем приняла совет Бергли и назначила его проницательного горбатого сына, Роберта Сесила, своим государственным секретарем. Ей больше нравились тонкие черты лица и бряцающий меч Уолтера Рэли, и она не возражала против его личных теологических сомнений; у нее были свои собственные.

Рэли был почти полным елизаветинским мужчиной: джентльмен, солдат, мореплаватель, искатель приключений, поэт, философ, оратор, историк, мученик; вот универсальный человек из мечтаний эпохи Возрождения, который соприкасался с гением в каждой точке, но никогда не позволял части стать целым. Он родился в Девоншире в 1552 году, поступил в Оксфорд в 1568 году, бежал от книг в жизнь и присоединился к галантному отряду родовитых добровольцев, отправившихся во Францию, чтобы сражаться за гугенотов. Шесть лет в этих войнах, возможно, научили его беспринципной жестокости действий и безрассудной смелости высказываний, которые определили его дальнейшую судьбу. Вернувшись в Англию (1575), он заставил себя изучать право, но в 1578 году снова отправился добровольцем на помощь голландцам против Испании. Два года спустя он был в Ирландии в качестве капитана в армии, подавившей восстание Десмонда, и без колебаний принял участие в резне в Смервике. Елизавета наградила его двенадцатью тысячами акров земли в Ирландии и благосклонностью при дворе. Он был доволен своей фигурой и комплиментами,IV и его остроумием, она выслушала его предложение об английских колониях в Америке с меньшим, чем обычно, скепсисом; она дала ему хартию, и в 1584 году он отправил, но не сопровождал первую из нескольких экспедиций, которые пытались — и не смогли — основать поселение в Виргинии; сохранилось только название, как вечный памятник недоступности королевы. Элизабет Трокмортон, фрейлина, оказалась более сговорчивой; она приняла Рэли как своего любовника и тайно вышла за него замуж (1593). Поскольку никто из придворных не мог жениться без согласия королевы, пылкая пара получила неожиданный медовый месяц в Тауэре. Рэли добился освобождения и изгнания со двора, написав Бергли письмо, в котором описал королеву как сплав всех совершенств истории.

Он удалился в свое поместье Шерборн, планировал путешествия и открытия, играл с атеизмом и писал стихи, каждая строчка которых имела характерный привкус и жало. Но два года затишья истощили его стабильность. С помощью лорда-адмирала Говарда и Роберта Сесила он снарядил пять кораблей и отправился в Южную Америку в поисках Эль-Дорадо — сказочной страны золотых дворцов, рек, текущих золотом, и амазонок с несокрушимым очарованием. Он проплыл сто миль вверх по Ориноко, но не нашел ни женщин-воительниц, ни золота. Сбитый с толку порогами и водопадами, он вернулся в Англию с пустыми руками; но он рассказал, как американские туземцы восхитились красотой королевы, когда он показал им ее портрет, и вскоре он был вновь принят при дворе. Его красноречивый рассказ «Открытие большой, богатой и прекрасной империи Гвианы» подтвердил его веру в то, что «солнце не покрывает столько богатств ни в одной части света», как в районе Ориноко. Он неустанно проповедовал о желательности передачи богатств Америки из рук испанцев в руки англичан; и он прекрасно сформулировал доктрину морского могущества: «Кто владеет морем, тот владеет торговлей; кто владеет торговлей всего мира, тот владеет богатствами всего мира, а следовательно, и самим миром».109

В 1596 году он присоединился к экспедиции в Кадис, сражался так же энергично, как и писал, и получил ранение в ногу. Королева теперь «использовала его милостиво» и сделала капитаном гвардии. В 1597 году он командовал частью флота, который Эссекс повел к Азорским островам. Отделенная от остальных кораблей штормом, эскадра Рэли встретила и разгромила врага. Эссекс так и не простил ему упрека в победе.

Роберт Деверо, второй граф Эссекс, превзошел в очаровании даже Рэли. В нем было честолюбие, пылкость и гордость Уолтера, чуть больше его вспыльчивости, чуть меньше его остроумия, гораздо больше великодушия и благородства. Он был человеком действия, очарованным интеллектом, победителем в поединках и на спортивной площадке, отличался храбростью и смелостью на войне, но при этом был полезным и благодарным другом поэтов и философов. Когда его мать стала второй женой Лестера, Лестер продвинул его при дворе, чтобы компенсировать вкрадчивое обаяние Рэли. Королева, которой было пятьдесят три года, по-матерински влюбилась в этого взбалмошного красавца двадцати лет (1587); вот сын, который утешит ее бездетность. Они вместе разговаривали, ездили верхом, слушали музыку, играли в карты, и «милорд, — рассказывала одна сплетница, — не приходит в свой домик, пока птицы не запоют по утрам».110 Ее стареющее сердце страдало, когда он тайно женился на вдове Филипа Сидни; но она вскоре простила его, и к 1593 году он стал членом Тайного совета. Однако он был плохо приспособлен к придворной жизни и государственной деятельности: «Он всегда носил на лице свою любовь и ненависть, — говорил его слуга Каффе, — и не умел их скрывать».111 Он нажил себе врагов в лице Рэли, Уильяма Сесила, Роберта Сесила, наконец, неблагодарного Бэкона и неохотно соглашающейся королевы.

Фрэнсис Бэкон, которому суждено было оказать большее влияние на европейскую мысль, чем любому другому елизаветинцу, родился (1561) в самом ореоле двора, в Йорк-Хаусе, официальной резиденции лорда-хранителя Большой печати, который был его отцом, сэром Николасом; Елизавета называла мальчика «юным лордом-хранителем». Его хрупкое телосложение заставило его отказаться от спорта в пользу учебы; его проворный интеллект жадно хватал знания, и вскоре его эрудиция стала одним из чудес тех «просторных времен». После трех лет обучения в Кембридже его отправили во Францию вместе с английским послом, чтобы он изучил государственную жизнь. Пока он там находился, его отец неожиданно умер (1579), не успев купить поместье, которое он предназначал для младшего сына Фрэнсиса; и юноша, внезапно лишившись средств к существованию, вернулся в Лондон, чтобы изучать право в Грейс-Инн. Будучи племянником Уильяма Сесила, он обратился к нему за каким-нибудь политическим местом; после четырех лет ожидания тот прислал ему капризное напоминание, что «возражения моих лет исчезнут вместе с длиной моего костюма».112 Так или иначе, в том же 1584 году он был избран в парламент, хотя ему было всего двадцать три года. Он отличился тем, что выступал за более терпимое отношение к пуританам (его мать была одной из них). Королева проигнорировала его аргументы, но он смело изложил их в распространенном частным образом «Объявлении, касающемся противоречий в Англиканской церкви» (1589). Он предложил, чтобы ни один человек не подвергался преследованиям за свою религиозную веру, если он обещает защищать Англию от любой иностранной власти, включая папство, которая угрожает полному суверенитету и свободе Англии. Елизавета и Сесил сочли молодого философа немного опережающим свое время; и в самом деле, он опередил свое время.

Эссекс оценил остроту ума Бэкона и обратился к нему за советом. Молодой мудрец посоветовал молодому дворянину казаться, если не быть, скромным; умерить свои расходы; добиваться гражданских, а не военных должностей, поскольку неудачи в политике можно быстрее исправить, чем поражения в войне; и рассматривать свою популярность среди населения как опасность для королевы.113 Бэкон надеялся, что Эссекс вырастет в государственного деятеля и даст своему наставнику возможность подняться. В 1592 году он снова обратился к Сесилу в знаменитых строках:

Я уже несколько постарел; полтора десятка лет — это большой песок в песочных часах… Подлость моего состояния меня несколько удручает… Признаюсь, что у меня столько же обширных созерцательных целей, сколько и умеренных гражданских: ведь я взял все знания в свой удел… Это, будь то любопытство, или тщеславие, или природа… так закрепилось в моем уме, что его невозможно удалить.114

Когда Эссекс уговаривал Сесилов и Елизавету дать Бэкону вакантную должность генерального прокурора, его призывы оказались напрасными: вместо него был выбран Эдвард Кок, более старший и технически более подходящий. Эссекс взял вину на себя и подарил Бэкону поместье в Твикенхеме с 1800 фунтами стерлингов.115 Прежде чем Бэкон успел им воспользоваться, он подвергся краткому и благородному заключению за долги.116 В 1597 году он был назначен членом «Ученого совета» юристов, консультировавших Тайный совет.117

Несмотря на советы Бэкона, Эссекс присоединился к партии войны и планировал стать во главе армии. Его лихая храбрость при Кадисе сделала его слишком популярным, чтобы понравиться Совету; неудача на Азорских островах и его неизбывная гордость, экстравагантность и острый язык оттолкнули двор и вызвали раздражение королевы. Когда она категорически отвергла его рекомендацию сэра Джорджа Кэрью на пост в Ирландии, он отвернулся от нее с жестом презрения. В ярости она заткнула ему уши и крикнула: «Иди к дьяволу!». Он выхватил меч и закричал на нее: «Я не потерплю такого безобразия. Я бы не вынес этого из рук твоего отца». Он в гневе бросился из комнаты, и все придворные ожидали, что его засадят в Тауэр (1598).118 Елизавета ничего не предприняла. Напротив — или это было сделано, чтобы избавиться от него? — через несколько месяцев она назначила его лордом-наместником в Ирландии.

Бэкон предостерегал его от неблагодарной задачи противостоять вере силой, но Эссексу нужна была армия. 27 марта 1599 года он отправился в Дублин под одобрительные возгласы населения, недовольство друзей и удовлетворение врагов. Шесть месяцев спустя, провалив свою миссию, он поспешил вернуться в Англию без разрешения королевы, без предупреждения ворвался в ее гардеробную и попытался объяснить свои действия в Ирландии. Она выслушала его с терпеливым гневом и приказала передать его под опеку лорда-хранителя в Йорк-Хаус до тех пор, пока не будут рассмотрены выдвинутые против него обвинения.

Жители Лондона роптали, ведь они не знали о его поражениях и помнили о его победах. Тайный совет распорядился провести полуобщественный суд и поручил Бэкону — как члену Ученого совета и как адвокату, обязавшемуся защищать королеву, — подготовить изложение обвинений. Он попросил отпустить его; они настаивали; он согласился. Обвинение, которое он сформулировал, было умеренным; Эссекс признал его истинность и смиренно подчинился. Его отстранили от должности и велели оставаться в собственном доме, пока королева не соизволит освободить его (5 июня 1600 года). Бэкон выступил в его защиту, и 26 августа Эссекс был возвращен на свободу.

Теперь в своем собственном доме Эссекс продолжал искать власть. Одним из его приближенных был покровитель Шекспира Генри Вриотсли, граф Саутгемптон; его Эссекс отправил в Ирландию, чтобы предложить Маунтджою, который теперь был там лордом-наместником, вернуться в Англию с английской армией и помочь Эссексу взять власть в свои руки. Маунтджой отказался. В начале 1601 года Эссекс написал Якову VI Шотландскому, прося его о помощи и обещая поддержать его как преемника Елизаветы; Яков прислал ему ободряющее письмо. По взбудораженной столице поползли дикие слухи: Роберт Сесил планировал сделать испанскую инфанту королевой Англии; Эссекса хотели заточить в Тауэр; Рэли поклялся убить его. Возможно, чтобы заставить Эссекса показать свою руку, младший Сесил уговорил королеву отправить Эссексу послание, требующее его присутствия на Совете. Друзья предупредили его, что это уловка, чтобы схватить его. Один из друзей, сэр Гилли Меррик, заплатил труппе камергера за постановку в тот вечер в Саутварке шекспировского «Ричарда II», показывающего справедливо низложенного государя.119

На следующее утро (7 февраля 1601 года) около трехсот сторонников Эссекса, пылких и вооруженных, собрались во дворе его дома. Когда лорд-хранитель и три других высокопоставленных лица пришли спросить о причине этого незаконного собрания, толпа заперла их и потащила нерешительного графа за собой в Лондон и к революции. Он надеялся, что народ поднимется на его защиту, но проповедники велели им оставаться дома, и они послушались. Правительственные войска были начеку и разгромили мятежников. Эссекс был схвачен и заключен в Тауэр.

Его быстро привлекли к суду по обвинению в государственной измене. Совет попросил Бэкона помочь Коку в подготовке аргументов в пользу правительства. Отказ Бэкона погубил бы его политическую карьеру, а согласие — посмертную репутацию. Когда Кок замялся с изложением обвинения, Бэкон поднялся и изложил суть дела с убедительной, осуждающей ясностью. Эссекс признал свою вину и назвал имена сообщников.120 Пятеро из них были арестованы и обезглавлены. Саутгемптон был приговорен к пожизненному заключению; позже Яков I освободил его. Легенда гласила, что Эссекс послал королеве кольцо, когда-то подаренное ему ею, с обещанием прийти на помощь, если он вернет его в трудную минуту. Если кольцо и было отправлено, то до нее оно не дошло.121 25 февраля 1601 года, в возрасте тридцати пяти лет, Эссекс галантно отправился навстречу судьбе, которая стала печатью его характера. Рэли, его враг, плакал при этом ударе. В течение года в Тауэре выставляли отрубленную и разлагающуюся голову.

XI. ВОЛШЕБСТВО ИСЧЕЗАЕТ: 1601–3

Вид этой головы или осознание того, что она смотрит на нее днем и ночью, должно быть, разделяли мрачное настроение последних лет жизни Элизабет. Она часами сидела в одиночестве в тихой, задумчивой меланхолии. Она поддерживала развлечения своего двора и временами делала смелый вид, что веселится, но здоровье ее пошатнулось, а сердце умерло. Англия перестала любить ее; она чувствовала, что пережила себя и должна освободить место для более молодых королевских особ. Последний из ее парламентов восстал энергичнее, чем все предыдущие, против ее посягательств на свободу парламента, против ее преследований пуритан, против ее растущих требований к фондам, против ее подарков монополий на торговлю своим фаворитам. К всеобщему удивлению, королева уступила по последнему пункту и пообещала прекратить злоупотребления. Все члены Общин пришли поблагодарить ее и встали на колени, когда она произнесла свое последнее обращение к ним, свою тоскливую «Золотую речь» (20 ноября 1601 года):

Нет драгоценного камня, пусть даже такой богатой цены, который я предпочел бы… вашей любви. Ибо я ценю ее больше, чем любое сокровище… И хотя Бог вознес нас высоко, все же это я считаю славой моего венца, что я царствовал с вашей любовью…».122

Она велела им подняться, а затем продолжила:

Быть королем и носить корону — вещь более славная для тех, кто ее видит, чем приятная для тех, кто ее носит… Со своей стороны, если бы не совесть, чтобы исполнить долг, который Бог возложил на меня, и поддержать Его славу, и сохранить вас в безопасности, по своему собственному расположению я должен был бы охотно оставить место, которое занимаю, любому другому, и был бы рад освободиться от славы с трудами; ибо я не хочу жить или царствовать дольше, чем моя жизнь и правление будут на ваше благо. И хотя у вас было и может быть много более могущественных и мудрых принцев, восседающих на этом месте, но у вас никогда не было и не будет никого, кто любил бы вас лучше».123

Она откладывала вопрос о преемнике, как только могла, поскольку, пока жива была шотландская королева как законная наследница ее трона, Елизавета не могла примириться с тем, чтобы позволить Марии разрушить протестантское урегулирование. Теперь, когда Мария умерла, а сын Марии, Яков VI Шотландский, стал законным наследником, Елизавете было приятно осознавать, что, каким бы непостоянным и коварным он ни был, он был протестантом. Она знала, что Роберт Сесил и другие члены ее двора вели тайные переговоры с Яковом, чтобы облегчить его воцарение и свить себе гнездышко, и считали дни, когда она умрет.

По Европе ходили слухи, что она умирает от рака. Но она умирала от слишком большой жизни. Ее организм не мог больше выносить радости и печали, тяготы и удары неумолимых лет. Когда ее крестник, сэр Джон Харингтон, попытался развлечь ее остроумными стихами, она отослала его, сказав: «Когда ты почувствуешь, что время подкрадывается к твоим воротам, эти глупости будут радовать тебя меньше».124 В марте 1603 года, слишком смело подвергнув себя зимней стуже, она подхватила лихорадку. В течение трех недель лихорадка поглощала ее. В основном она проводила их в кресле или откинувшись на подушки. Врачей она не принимала, но просила музыку, и к ней приходили игроки. Наконец ее уговорили лечь в постель. Архиепископ Уитгифт выразил надежду на то, что она проживет еще долго; она упрекнула его. Он встал на колени у кровати и помолился; когда ему показалось, что этого достаточно, он попытался подняться, но она велела ему продолжать; и снова, когда «колени старика устали», она велела ему помолиться еще. Его отпустили только тогда, когда поздно ночью она уснула. Она так и не проснулась. На следующий день, 24 марта, Джон Мэннингем записал в своем дневнике: «Сегодня утром, около трех часов, ее величество покинула эту жизнь, мягко, как ягненок, легко, как спелое яблоко с дерева».125 Так оно и было.

Англия, давно ожидавшая ее ухода, все же почувствовала удар. Многие осознали, что великая эпоха закончилась, могущественная рука упала со штурвала, а некоторые, как Шекспир, опасались хаотического перерыва.126 Бэкон считал ее настолько великой королевой, что

Если бы Плутарх был сейчас жив и писал жизни по параллелям, то ему было бы трудно… найти для нее параллель среди женщин. Эта дама была наделена образованностью, необычной для ее пола и редкой даже среди принцев-мужчин… Что касается ее правления… эта часть острова никогда не имела сорока пяти лет лучших времен; и все же не благодаря спокойствию времени года, а благодаря мудрости ее полка. Ибо если рассмотреть, с одной стороны, установленную истину религии, постоянный мир и безопасность, хорошее отправление правосудия, умеренное использование прерогатив… процветающее состояние образования… и если рассмотреть, с другой стороны, различия в религии, беды соседних стран, амбиции Испании и противодействие Рима; и затем, что она была одинока и сама по себе: все это я говорю с учетом, поскольку я не мог выбрать [другой] пример, столь недавний и столь подходящий, так что я полагаю, что не мог выбрать более примечательный или выдающийся… относительно сочетания образованности в принце с благоденствием в народе».127

Оглядываясь назад, в ретроспективе времени, мы должны немного приукрасить портрет, отметив и простив недостатки несравненной королевы. Она не была святой или мудрецом, а была темпераментной и страстной женщиной, страстно влюбленной в жизнь. Истина религии» была не вполне установлена, и не все ее подданные могли, как, возможно, думал Шекспир, «есть в безопасности под своими виноградниками то, что они посадили, и петь веселые песни о мире».128 Мудрость ее правления отчасти зависела от ее помощников. Колебания ее ума часто оказывались удачными, возможно, благодаря случайным переменам; иногда они приводили к такой слабости политики, что внутренние неурядицы ее врагов должны были помочь ей выжить. Но она выжила и процветала, как честными, так и коварными способами. Она освободила Шотландию от французов и связала ее с Англией; она позволила Генриху Наваррскому уравновесить свою мессу в Париже Нантским эдиктом; она нашла Англию разоренной и презираемой, а оставила ее богатой и могущественной; в богатстве ее народа окрепли жилы образования и литературы. Она продолжила деспотизм своего отца, но умерила его гуманностью и обаянием. Отвергнутая мужем и ребенком, она стала матерью Англии, преданно любила ее и тратила себя на служение ей. Она была величайшей правительницей, которую когда-либо знала Англия.

I. Обри рассказывает непристойную историю. Эдвард де Вере, «граф Оксфордский, низко поклоняясь королеве Елизавете, случайно пустил пук, от которого ему стало так стыдно и неловко, что он отправился в Тревелл на 7 лет. Когда он вернулся, королева встретила его дома и сказала: «Милорд, я забыла о пуке».33

II. Католический историк добавляет: «Если государственный секретарь одобрил убийство Елизаветы, то это соответствовало действовавшим тогда принципам права. Григорий, с которым государственный секретарь, несомненно, советовался перед отправкой своего письма… был согласен с этим мнением».66

III. По старому стилю, на десять дней раньше, чем по григорианскому календарю, который был принят Испанией в 1582 году, но не принимался Англией до 1751 года.

IV. Сказка о том, что его пальто лежало у нее под ногами, стала легендой.

ГЛАВА II. Веселая Англия1 1558–1625

I. НА РАБОТЕ

Что это была за Англия, которая дала Елизавете ее силу и победу, а Шекспиру — язык и вдохновение? Что за люди были эти елизаветинские англичане, такие безрассудно агрессивные, такие откровенные и буйные? Как они жили и трудились, одевались и думали, любили, строили и пели?

В 1581 году их насчитывалось около пяти миллионов. Большинство из них были фермерами. Большинство из них были издольщиками, некоторые — арендаторами, платившими фиксированную ренту; все большее число составляли дворяне, владевшие свободной землей. Продолжалось огораживание общих земель, поскольку пастбища оказались более выгодными, чем обработка земли. Крепостное право почти исчезло, но выселение арендаторов путем огораживаний и комбинаций порождало несчастный класс рабочих, которые неуверенно продавали свои мускулы с фермы на ферму или из лавки в лавку в растущих городах.

Однако, за исключением столицы, города оставались небольшими. Норвич и Бристоль, самые крупные после Лондона, насчитывали немногим более двадцати тысяч душ каждый. В этом была и приятная сторона: горожане были доброжелательны, и даже в Лондоне большинство домов имели сады или находились рядом с открытыми полями, где можно было собирать разнообразные цветы, воспетые Шекспиром. Дома отапливались дровами; большинство промышленных предприятий использовали в качестве топлива древесный уголь; но в XVI веке цена на дрова взлетела до небес, а растущий спрос городов на уголь побудил землевладельцев исследовать залежи своей земли. Для совершенствования горного дела и металлургии были приглашены немецкие специалисты. Елизавета запретила использовать уголь в Лондоне, но ее требование оказалось менее категоричным, чем экономическая необходимость.2 Текстильные мастерские расширялись по мере того, как ткачи и фулеры бежали в Англию от гнета Алвы в Нидерландах; гугеноты привезли из Франции свои ремесленные и торговые навыки; однако именно англичанин, преподобный Уильям Ли, изобрел (1589) полуавтоматическую «чулочную раму» для вязания. Рыболовство было самой процветающей отраслью, поскольку правительство поощряло его, чтобы приучить людей к морскому делу и обеспечить резерв для военного флота; поэтому Елизавета, пойдя на поводу у римской церкви, приказала своему народу воздерживаться от мяса два дня в неделю и в традиционные постные дни Великого поста.

Гильдии, скованные своими средневековыми правилами, продолжали терять рынки в этот индивидуалистический и инновационный век. Умные предприниматели собирали капитал, скупали сырье, распределяли его по лавкам и семьям, покупали товар и продавали его за все, что можно было выторговать. Капитализм в Англии зародился в доме, где на предпринимателя работали отец, мать, дочь и сын; именно здесь зародилась та «домашняя система», которая будет господствовать до конца XVIII века. Почти каждый дом был миниатюрной фабрикой, где женщины ткали и пряли лен и шерсть, шили и вышивали, готовили лекарства из трав, дистиллировали ликеры и почти преуспели в развитии кулинарного искусства в Англии.

Елизаветинское государство так же ревностно следило за экономикой, как и за религией. Осознав, что муниципальные ограничения на производство и торговлю мешают коммерции и промышленности, оно заменило коммунальное регулирование национальным. Знаменитый Статут о подмастерьях (1563) установил трудоемкий кодекс правительственного надзора и принуждения, который оставался законом Англии до 1815 года. Стремясь искоренить безделье и безработицу, он обязывал каждого трудоспособного юношу служить подмастерьем в течение семи лет, поскольку «пока человек не достигнет двадцати трех лет, он по большей части, хотя и не всегда, дик, не рассудителен и не обладает достаточным опытом, чтобы управлять собой».3 Каждый сознательно безработный мужчина моложе тридцати лет, не имеющий дохода в сорок шиллингов в год, мог быть принужден к трудоустройству по указанию местных властей. В сельской местности всех здоровых мужчин моложе шестидесяти лет можно было заставить участвовать в уборке урожая. Все рабочие должны были наниматься по годовому контракту с гарантированной годовой зарплатой. Мировые судьи были уполномочены устанавливать максимальное и минимальное вознаграждение за каждую работу на своей территории; для лондонских рабочих плата была установлена в размере девяти пенсов в день. Хозяева, необоснованно увольняющие работников, подлежали штрафу в сорок шиллингов; люди, незаконно оставляющие работу, подлежали тюремному заключению; ни один работник не должен был покидать свой город или приход без разрешения своего работодателя и местного магистрата. Продолжительность рабочего дня определялась как двенадцать часов в день летом и в течение всего светового дня зимой. Забастовки любого рода запрещались под страхом тюремного заключения или крупных штрафов.4

В целом закон защищал работодателя от работника, сельское хозяйство от промышленности, а государство от социального бунта. Гильдия каменщиков в Халле вписала в главу своих постановлений утешительное положение о том, что «все люди по природе равны, все сделаны одним рабочим из такой же грязи»;5 Но никто в это не поверил, в первую очередь Сесил и Елизавета; и, вероятно, именно Сесил руководил экономическим законодательством 1563 года. Его результаты для рабочих классов заключались в том, чтобы сделать бедность обязательной. В нем предлагалось периодически корректировать заработную плату в соответствии с ценами на основные продукты питания, но магистраты, которым было поручено это сделать, принадлежали к классу нанимателей. Заработная плата росла, но гораздо медленнее, чем цены; с 1580 по 1640 год цены на предметы первой необходимости выросли на 100 %, а заработная плата — на 20 %.6 В течение столетия с 1550 по 1650 год условия жизни ремесленников и рабочих ухудшались день ото дня.7 Окраины Лондона «заполнились сравнительно бедным и часто порочным классом, живущим в самых убогих домах».88 а в некоторых районах жили воровством и попрошайничеством. На похоронах графа Шрусбери (1591 г.) около двадцати тысяч нищих подали прошение о подаянии.9

Правительство боролось с этим злом с помощью свирепых законов против ростовщичества и сравнительно гуманной серии Законов о бедных (1563–1601 гг.), признававших ответственность государства за то, чтобы его население не голодало. В каждом приходе собирался налог для ухода за нетрудоспособными бедняками, а трудоспособных отправляли на работу в управляемые государством работные дома.

Рост цен оказался столь же стимулирующим для промышленности и торговли, сколь и трагичным для бедняков. Основными причинами стали добыча серебра в Европе, импорт драгоценных металлов из Америки и обесценивание валюты правительствами. В период с 1501 по 1544 год общее количество серебра, импортированного или произведенного в Европе, стоило около 150 000 000 долларов в пересчете на 1957 год; в период с 1545 по 1600 год — около 900 000 000 долларов.10 Елизавета благородно боролась с обесцениванием английской монеты. Она прислушалась к совету своего хитроумного советника, сэра Томаса Грешема, который предупредил ее (1560) в словах, ставших «законом Грешема», что плохие деньги вытесняют хорошие: монеты с честным содержанием драгоценного металла будут храниться или отправляться за границу, а монеты без должного содержания будут использоваться для всех других целей, особенно для уплаты налогов, причем государство будет «платить своей монетой». Елизавета и Сесил реформировали валюту, которую испортили ее отец и брат, и восстановили золотое или серебряное содержание английских монет. Тем не менее цены росли, поскольку приток или добыча серебра и золота, а также обращение валюты опережали производство товаров.

Монополии способствовали повышению цен. Елизавета разрешила их на производство или продажу железа, масла, уксуса, угля, свинца, селитры, крахмала, пряжи, кожи, стекла. Она выдавала эти патенты отчасти для того, чтобы стимулировать капитал к импорту товаров и созданию новых производств, отчасти в качестве вознаграждения за должности и услуги, которые иначе не оплачивались в достаточной мере. Когда жалобы на эти монополии поднялись до уровня парламентского бунта, Елизавета согласилась приостановить их действие до тех пор, пока они не будут изучены и одобрены (1601 год). Некоторые из них были сохранены.

Из-за таких препятствий внутренняя торговля развивалась медленнее, чем внешняя. Кроме как на ярмарках, никому не разрешалось продавать товары в любом городе, жителем которого он не являлся. Такие ярмарки периодически проводились во многих населенных пунктах, и насчитывали несколько сотен в год; самой популярной была Варфоломеевская ярмарка, проводившаяся каждый август недалеко от Лондона, с цирком, привлекавшим людей к товарам. Товары перевозились по воде, а не по дорогам; реки были оживленными. Дороги были плохими, но улучшались, и люди могли проехать по ним сотню миль за день; гонец, доставивший в Эдинбург известие о смерти Елизаветы, преодолел 162 мили в первый же день пути. Почтовая служба, созданная в 1517 году, предназначалась только для правительства; частная почта отправлялась друзьями, посланниками, курьерами или другими путешественниками. По суше путешествовали в основном на лошадях. Кареты появились около 1564 года; до 1600 года они оставались роскошью немногих, но к 1634 году их стало так много, что прокламация запретила их использование частными лицами из-за перегруженности транспорта.11 Трактиры были хороши, как и их официантки, только по требованию; но путник должен был следить за своим кошельком и скрывать свой маршрут.12 В Англии времен Елизаветы нужно было быть начеку.

Внешняя торговля росла по мере развития промышленности. Экспорт готовой продукции стал предпочтительным способом оплаты импорта сырья и восточных предметов роскоши. Рынок расширялся от коммуны до нации, от Европы до Азии и Америки, а масштабы и власть национальных правительств росли вместе с масштабами и проблемами торговли. Англия, как Испания и Франция, желала экспортировать товары и импортировать золото, поскольку распространенная в то время теория «меркантилизма» определяла богатство нации по количеству драгоценных металлов, которыми она владеет. Фрэнсис Бэкон, по-видимому, был первым, кто заговорил о благоприятном «торговом балансе».13 под которым он подразумевал превышение экспорта над импортом и, следовательно, поступление серебра или золота. Сесил провозгласил своей целью «всеми мерами сократить использование иностранных товаров, которые не являются необходимыми для нас».14 Он знал, что серебро и золото нельзя есть или носить, но они были международной валютой, на которую в экстренном случае можно было купить почти все, даже врагов. Отечественная промышленность должна была быть защищена в мирное время, чтобы во время войны нация не оказалась в зависимости от иностранных товаров. Поэтому правительства препятствовали импорту с помощью тарифов и поощряли экспорт с помощью субсидий. Для продажи английских товаров за границу создавались «купеческие компании»; английские «купцы-авантюристы» организовали экспортный пункт в Гамбурге, Энтони Дженкинсон возглавил торговые миссии в Россию (1557) и Персию (1562), еще один отправился в Индию (1583–91), в 1581 году была создана Английская турецкая компания, в 1595 году была основана Мусковитская компания, а 31 декабря 1600 года — историческая Ост-Индская компания. Сцена была подготовлена для Гастингса и Клайва. Люди, влюбленные в море или деньги, пересекали океаны в поисках новых торговых путей; наука география была отчасти побочным продуктом их рвения. В поисках рынков и колоний разгорелось бурное судостроение; английские леса превратились в мачты и корпуса, Британия стала править волнами, а Британская империя родилась на деле и на словах.

По мере того как торговля расправляла свои паруса, развивались финансовые институты, чтобы ускорить ее. Банки множились. В 1553 году «Искатели торговых приключений» организовали акционерное общество для торговли с Россией; было выпущено 240 акций по 25 фунтов стерлингов каждая; после каждой экспедиции прибыль распределялась, а вложенный капитал возвращался.15 Ост-Индская компания финансировала свои путешествия аналогичным образом, а прибыль в 87,5 %, полученная в результате первого предприятия, привела к тому, что подписчики — придворные, судьи, священнослужители, рыцари, вдовы, девы, торговцы — ринулись участвовать в следующем предприятии. Мужчины и женщины любили деньги так же страстно, как и сейчас. Проценты по займам были запрещены парламентом еще в 1552 году как «самый одиозный порок»;16 Но растущая сила деловых кругов в общинах привела к принятию Билля о ростовщичестве 1571 года, который отличал проценты от ростовщичества и узаконивал 10-процентную доходность. По мере роста биржевых операций были созданы биржи для обмена собственностью на акции или товары, а для облегчения продажи и покупки товаров была отчеканена дополнительная валюта. В 1566 году Грешем построил Королевскую биржу для проведения таких меркантильных и финансовых операций. В 1583 году он выпустил самый ранний полис страхования жизни.17

Дух коммерции рос, и Лондон стал одним из процветающих торговых центров мира. Неосвещенные улицы украсились товарами; путешественник, побывавший во многих странах, оценил заведения лондонских ювелиров как самые роскошные в мире.18 Бизнесменам было тесно в помещениях, и некоторые использовали неф собора Святого Павла в качестве временных офисов, будучи уверенными, что Христос передумал со времен Кальвина; адвокаты вели там дела с клиентами, люди отсчитывали деньги на гробницах, а во внутреннем дворе лоточники продавали хлеб и мясо, рыбу и фрукты, эль и пиво. На узких и грязных улицах сновали пешеходы, разносчики, кареты и повозки. Темза служила главной магистралью, по которой ходили баржи, паромы и прогулочные суда; почти в любой точке можно было встретить водника с лодкой, готовой перевезти товары или пассажиров через реку, вверх по течению или вниз; отсюда и их задорные крики «Eastward Ho!» и «Westward Ho!», давшие названия якобинским пьесам. Когда запахи реки утихали, она становилась благословением для торговли, отдыха и любовных утех, декорацией для пышных праздников и богатых домов. Лондонский мост, построенный в 1209 году, был гордостью города и единственной дорогой между его северной и южной сторонами. На юге располагались таверны, театры, бордели и тюрьмы. Северная сторона была главным центром бизнеса; здесь купец был хозяином, титулованный лорд входил в город по принуждению; королевские особы и дворяне жили в основном во дворцах за пределами Лондона. Вестминстер, где заседал парламент, был тогда отдельным городом. И здесь предприниматель заявил о себе; к 1600 году он смог напугать королеву, а полвека спустя обезглавил короля.

II. В ШКОЛАХ

Век Шекспира не отличался образованностью. В нем было мало латыни и греческого, больше итальянского и французского. Он читал книги жадно, но быстро, торопясь проверить их на опыте. Он ходил в школу, чтобы жить, и отвечал учителю с неслыханной дерзостью.

Язык, который он использовал, не был школьным. Это было все разговорное наследие кельтской, римской, саксонской, нормандской Англии; он был насыщен языковыми трофеями Франции и Италии; он подхватывал сленг с лондонских улиц,I и диалекты из провинций; и, не довольствуясь этим, он заставлял слова порождать слова и позволял буйному воображению буйствовать в оригинальной речи. Был ли когда-нибудь язык столь ярким, мощным, гибким и богатым? Он не мог остановиться на последовательном написании слов; до 1570 года не существовало словарей, которые могли бы направлять орфографию, и Шекспир так и не решил, как пишется его имя. В ход пошла стенография, но она не охлаждала ни нетерпение суетливого бизнеса, ни стремительность поэзии.

Все организованное образование девочек было прекращено после того, как Генрих VIII распустил женские монастыри; но начальное образование предлагалось бесплатно любому мальчику в пределах города. Елизавета открыла 100 бесплатных грамматических школ; Яков I и Карл I основали еще 288. Для родовитых мальчиков уже существовали «общественные» школы в Винчестере, Итоне, Сент-Поле и Шрусбери; теперь к ним добавились Рагби (1567), Хэрроу (1571) и Школа торговцев-тайлоров (1561), где Ричард Малкастер оставил великое педагогическое имя. Учебная программа была классической плюс порка, а англиканская религия была обязательной во всех школах. Занятия в Вестминстерской школе начинались в семь и заканчивались в шесть, с гуманными перерывами на завтрак в восемь, кошачий сон и короткие перемены во второй половине дня. Родители решили, что школа должна в полной мере выполнять одну из своих главных функций — освобождать их от детей.

Оксфорд и Кембридж по-прежнему монополизировали университетское образование. Во время реформаторских потрясений они утратили свой средневековый авторитет и множество регистраций, но сейчас они восстанавливаются, и в 1586 году в каждом из них обучалось около 1500 студентов. В Кембридже сэр Уолтер Милдмей основал Эммануил-колледж (1584), а Фрэнсис, графиня Сассекс и тетя Филипа Сидни, основала Сидней-Сассекс-колледж (1588). В Оксфорде на правительственные и другие средства был основан Иисус-колледж (1571), а при Якове I были добавлены Уодхэм (1610) и Пемброк (1624). В 1564 году Кембридж был взволнован визитом королевы. Она сдержанно выслушала латинскую речь в свою честь; в Тринити-колледже она ответила по-гречески на греческое обращение; на улицах она общалась на латыни со студентами; наконец, она сама произнесла латинскую речь, выразив надежду, что может сделать что-то для обучения. Два года спустя она посетила Оксфорд, восхитилась прекрасными залами и полями и, уезжая, горячо воскликнула: «Прощайте, мои добрые подданные! прощайте, мои дорогие ученые! и да благословит Господь ваши занятия!»19 Она знала, как быть королевой.

Другие англичанки соперничали с ней в эрудиции. Дочери сэра Энтони Коука славились своей образованностью, а Мэри Сидни, графиня Пембрук, превратила свой особняк в Уилтоне в салон поэтов, государственных деятелей и художников, которые находили в ней ум, способный оценить их лучшие произведения. Такие женщины получали образование в основном от домашних наставников. Грамматические школы были открыты для обоих полов, но государственные школы и университеты предназначались только для мужчин.

Это было знамением времени, когда самый искусный финансист Елизаветы основал в Лондоне (1579 г.) Грешем-колледж для изучения права, медицины, геометрии, риторики и других наук, полезных для делового класса; он уточнил, что лекции должны читаться как на английском, так и на латыни, поскольку их будут посещать «купцы и другие граждане».20 Наконец, для денежного или титулованного сословия образование завершалось путешествиями. Студенты отправлялись в Италию, чтобы завершить свое медицинское и сексуальное образование или познакомиться с итальянской литературой и искусством, а многие по дороге учились любить Францию. Язык тогда не был препятствием, ведь каждый образованный человек в Западной и Центральной Европе понимал латынь. Тем не менее, когда путешественники возвращались, они привозили с собой некоторое подобие итальянского и французского языков и особую любовь к легким нравам Италии эпохи Возрождения.

III. ДОБРОДЕТЕЛЬ И ПОРОК

«Каждый школьник» знает, как Роджер Ашам обличает «итальянского» англичанина (1563):

Я считаю, что ехать туда [в Италию]… крайне опасно… Когда-то добродетель делала это государство госпожой над всем миром. Ныне порок делает это государство рабом тех, кто прежде был рад служить ему… Я знаю многих, кто уехал из Англии, людей невинной жизни, людей прекрасно образованных, которые вернулись из Италии… ни так охотно живут, ни так склонны к учености, как дома, до отъезда за границу… Если вы думаете, что мы судим неправильно… послушайте, что говорят итальянцы… Englese Italianato e un diabolo incarnato… Я сам был однажды в Италии, но, слава Богу, мое пребывание там длилось всего шесть дней. И все же я видел за это короткое время в одном городе больше свободы грешить, чем когда-либо в нашем благородном городе Лондоне за шесть лет.21

Воспитатель Елизаветы был не единственным, кто напевал эту мелодию. «Мы лишили Италию распутства», — писал Стивен Госсон в «Школе злоупотреблений» (1579); «сравните Лондон с Римом, а Англию с Италией, и вы увидите, что театры одного и злоупотребления другого распространены среди нас». Сесил советовал своему сыну Роберту никогда не позволять своим сыновьям пересекать Альпы, «ибо там они не научатся ничему, кроме гордости, богохульства и атеизма».22 Филипп Стаббс, пуританин, в книге «Анатомия злоупотреблений» (1583) описал елизаветинских англичан как нечестивых, тщеславно роскошествующих и гордящихся своими грехами. Епископ Джуэл в своей проповеди перед королевой сетовал на то, что нравы людей в Лондоне «насмехаются над Святым Евангелием Божьим и становятся более распущенными, более плотскими, более распутными, чем когда-либо прежде… Если наша жизнь должна свидетельствовать и давать отчет о нашей религии… она кричит… «Бога нет». «II23

Большая часть иеремиад была преувеличением моралистов, разгневанных на мужчин и женщин, которые больше не принимали близко к сердцу ужасы ада. Вероятно, основная масса населения была не хуже и не лучше, чем раньше. Но как пуританское меньшинство ужесточило свои нравы, кошельки и губы, так и языческое меньшинство согласилось со многими итальянцами, что лучше наслаждаться жизнью, чем суетиться о смерти. Возможно, итальянские вина, популярные в Англии, способствовали расширению нравов, а также артерий, причем более длительному. Из Италии, Франции и классической литературы, возможно, пришло более откровенное чувство красоты, хотя и опечаленное более острым сознанием ее краткости. Даже красота юноши возбуждала елизаветинскую душу и перо; Марлоу заставил Мефистофеля восхвалять Фауста как прекраснее неба,24 а сонеты Шекспира порхали между гомосексуальной и гетеросексуальной любовью. Женская прелесть теперь была не просто поэтическим вымыслом, а опьянением, которое проникало в кровь, литературу и двор и превращало пиратов в сонетистов. Ведь при дворе женщины добавляли остроумие к косметике и овладевали умами мужчин так же, как и их сердцами. Скромность была приглашением к погоне и удваивала силу красоты. Литании Деве Марии терялись в поношениях девственности. Романтическая любовь разразилась песнями со всей пылкостью отвергнутого желания. Женщины радовались, видя, как мужчины сражаются за них, и отдавали себя, в браке или без, победителю. О падении авторитета религии свидетельствовало то, что для действительности брака теперь не требовалось церковной санкции или обряда, хотя его признание считалось нарушением общественной морали в отличие от закона. Большинство браков заключалось родителями после взаимного ухаживания за имуществом; затем головокружительная богиня часа становилась разочарованной домохозяйкой, посвящавшей себя детям и домашним делам, и род сохранялся.

Государственная жизнь отличалась еще большей распущенностью нравов. В чиновничьей среде процветало мелкое и крупное взяточничество; Елизавета попустительствовала ему, оправдываясь тем, что не повышала жалованье.25 Военный казначей получал 16 000 фунтов стерлингов в год помимо своего жалованья; капитаны с помощью проверенной временем аферы сохраняли в списках погибших солдат, прикарманивали их жалованье и продавали положенные им мундиры;26 Солдат стоил больше мертвым, чем живым. Люди, занимавшие высокие посты, получали от Филиппа II крупные суммы, чтобы повернуть английскую политику к испанским целям.27 Адмиралы занимались пиратством и продавали рабов. Священнослужители продавали церковные привилегии.28 Аптекарей можно было убедить готовить яды, а некоторых врачей — применять их.29 Торговцы фальсифицировали товары, доходя до международного скандала; в 1585 году «в Англии было произведено больше фальшивых тканей и шерсти, чем во всей Европе».30 Военные нравы были примитивными; безоговорочная капитуляция во многих случаях вознаграждалась массовым убийством как солдат, так и некомбатантов. Ведьм сжигали, а иезуитов спускали с эшафота, чтобы живьем разрубить на куски.31 Во времена доброй королевы Бесс молоко человеческой доброты текло вяло.

IV. ПРАВОСУДИЕ И ЗАКОН

Природа человека, несмотря на столько веков религии и правительства, все еще возмущена цивилизацией, и она выражает свой протест в обилии грехов и преступлений. Законы, мифы и наказания едва сдерживали этот поток. В самом центре Лондона находились четыре юридические школы — Миддл Темпл, Иннер Темпл, Линкольнз Инн и Грейз Инн, известные как судебные инны. Студенты-юристы проживали в них, как другие студенты проживают в залах или колледжах Оксфорда и Кембриджа. Принимались только «джентльмены» крови; все выпускники присягали на службу Короне; их ведущие или легко ведомые светила становились судьями в судах королевы. Судьи и адвокаты, выступая, облачались во впечатляющие одеяния; величие закона было наполовину портновским.

Суды, по общему мнению, были коррумпированы. Один из членов парламента определил мирового судью как «животное, которое за полдюжины цыплят обойдется без дюжины законов»;32 Фрэнсис Бэкон требовал более высоких побудительных мотивов. «Обложите грех золотом, — говорил опечаленный Лир Шекспира, — и крепкое копье правосудия не сломается».33 Поскольку судей снимали с должности по желанию королевы, они взвешивали это в своих решениях, а королевские фавориты брали взятки, чтобы побудить ее вмешаться в решения судов.34 Суд присяжных сохранялся, за исключением случаев государственной измены, но присяжных часто запугивали судьи или другие чиновники короны.35 Под изменой понимались любые действия, угрожающие жизни или величию государя; такие дела могли быть переданы в Звездную палату — Тайный совет в его судебном качестве; там обвиняемому отказывали в суде присяжных, адвокате и habeas corpus, его подвергали изнурительным допросам или пыткам, и обычно приговаривали к тюремному заключению или смерти.

Уголовное право полагалось на сдерживающие факторы, а не на слежку или обнаружение; законы были слабыми, а наказания — суровыми. За любое из двухсот преступлений, включая шантаж, вырубку молодых деревьев и кражу более чем на шиллинг, по закону полагалась смерть; в среднем за елизаветинский год в Великой Англии за преступления вешали восемьсот человек.36 Мелкие преступления наказывались столбом, табуретом, бичеванием за хвост телеги, выжиганием дыры в ушах или языке, вырезанием языка, отрезанием уха или руки.37 Когда Джон Стаббс, пуританский адвокат, написал памфлет, осуждающий предложенный Елизаветой брак с Аленсоном как капитуляцию перед католицизмом, ему отрубили правую руку по приказу магистрата. Держа кровоточащую культю и приподняв левой рукой шляпу, Стаббс воскликнул: «Да здравствует королева!».38 Филип Сидни направил Елизавете протест против этого варварства, а Сесил, устыдившись, предоставил Стаббсу государственную синекуру. Пытки были незаконны, но Звездная палата применяла их. Мы видим, что, несмотря на глубокую и мощную литературу эпохи, общий уровень ее цивилизации еще не достиг уровня Италии Петрарки или Авиньона, а тем более Рима Августа.

V. В ДОМЕ

Английская жизнь начиналась с риска, связанного с детской смертностью, которая была высока. Сэр Томас Браун был ведущим врачом, однако шестеро из десяти его детей умерли в детстве.39 Затем были эпидемии, такие как «потливая болезнь» 1550 года и нашествия чумы в 1563, 1592–94 и 1603 годах. Продолжительность жизни должна была быть низкой; по одним подсчетам, она составляла восемь с половиной лет.40 Мужчины взрослели и старели быстрее, чем сегодня. Те, кто выживал, были выносливыми, и их приключения со смертью закаляли их в хитростях и добыче.

Санитария улучшалась. Мыло превращалось из роскоши в необходимость. Около 1596 года сэр Джон Харингтон изобрел туалет со смывом. Частных ванных комнат было мало; большинство семей пользовались деревянной бадьей, которую ставили перед открытым огнем. Во многих городах были общественные бани, а в Бате и Бакстоне появились модные купальни для высших слоев общества. В «горячих домах» предлагались потогонные ванны, а также места для трапез и свиданий. Только у зажиточных людей был собственный домашний водопровод; большинству семей приходилось брать воду из общественных водопроводов, выходящих на декоративные отверстия.

Дома в деревнях и поселках строились из штукатурки и кирпича, под крышами из соломы; хорошо отреставрированный коттедж Энн Хэтэуэй близ Стратфорда-на-Эйвоне является тому примером. В городах дома обычно примыкали друг к другу, использовали больше кирпича и камня и имели черепичные крыши; многоярусные эркеры и нависающие верхние этажи делают их привлекательными для непривычного взгляда. Интерьеры украшались резьбой и пилястрами, камины придавали главной комнате или «большому залу» благородство и тепло, а потолки из дерева или штукатурки могли быть вырезаны в виде симметричных или причудливых узоров. Дымоходы отводили дым, который раньше выходил через отверстие в потолке, а печи помогали очагу. Стеклянные окна стали обычным явлением, но ночное освещение по-прежнему осуществлялось с помощью факелов или свечей. Полы устилали камышом и травами, сладко пахнущими в свежем виде, но вскоре становившимися дурнопахнущими и дававшими приют насекомым; ковры появились лет через сорок пять. Стены украшали гобеленами, которые при Карле I уступят место картинам. Большинство людей сидели на скамьях или табуретах; стул со спинкой был роскошью, предназначенной для почетных гостей или хозяина или хозяйки дома; поэтому «занять стул» стало означать председательствовать. В остальном мебель была прочной и восхитительной: буфеты, шкафы, столы, сундуки, четырехстолпники были вырезаны и врезаны в орех или дуб, чтобы прослужить столетия; некоторые кровати с толстыми матрасами из пуха, вышитыми покрывалами и шелковыми балдахинами стоили тысячу фунтов и были самой гордой реликвией дома. Вокруг или позади дома почти во всех классах был разбит сад, в котором росли деревья, кустарники, тень и цветы, которыми женщины украшали свои дома и прически, а Шекспир — свои стихи: примула, гиацинт, жимолость, живокость, сладкий вильям, ноготки, цветок Купидона, любовь-морковь, любовь-в-тумане, ландыш, розы белые или красные, ланкастерские или йоркские. «Бог Всемогущий первым разбил сад, — говорил Бэкон, — без которого здания и дворцы — лишь грубая поделка».41

Украшение лица зачастую стоило дороже, чем убранство дома. Ни одна эпоха не превзошла елизаветинскую Англию в пышности нарядов. «Дорожи своими привычками, какие только может купить твой кошелек», — советовал Полоний. В денежные ряды вливались все моды Франции, Италии и Испании, чтобы спасти человеческую фигуру от порчи аппетитом и временем. Порция смеялась над молодым Фальконбриджем: «Я думаю, он купил свой дублет в Италии, свои круглые рукава во Франции, свой чепец в Германии, а свое поведение — везде».42 Елизавета задала пример и моду на наряды, так что в ее царствование мода неоднократно менялась, поскольку подражание стирало сословные различия. «Мода, — оплакивает персонаж «Много шума из ничего», — изнашивает одежду больше, чем человек».43 Сумбурные законы пытались положить конец этому портновскому хорею; так, статут 1574 года, чтобы излечить «расточительство и гибель большого числа молодых джентльменов», которые носили свои акры на спине, постановил, что никто, кроме членов королевской семьи, герцогов, маркизов и графов, не должен носить пурпур, шелк, золотую ткань или соболиные меха; никто, кроме баронов и их старейшин, не должен носить меха, пунцовый или алый бархат, импортную шерсть, золотую, серебряную или жемчужную вышивку.44 Подобные законы вскоре стали обходить, поскольку амбициозная буржуазия осудила их как не только ущемляющие права, но и ограничивающие торговлю, и в 1604 году они были отменены.

Шляпы были любой формы и цвета, из бархата, шерсти, шелка или тонкой шерсти. Вне дома и двора мужчины носили их почти всегда, даже в церкви, церемониально снимая их при встрече с дамой, но тут же снова надевая. Мужчины носили волосы такой же длины, как и женщины, и отращивали модные бороды. На шее у обоих полов носили рюш — воротник из льна и батиста, построенный на каркасе из картона и проволоки и скрепленный в широкие острые складки «неким жидким веществом, которое они называют крахмалом».45 которая в то время дебютировала в Англии. Екатерина де Медичи привезла эту петлю во Францию (1533) в виде небольшой оборки, но мода расширила ее до столба, доходящего до ушей.

Одежда делала женщин временно непроницаемой загадкой. Половина их дня должна была быть занята надеванием и сниманием одежды; «корабль быстрее запрягают, чем женщину».46 Даже волосы можно было укладывать или убирать: Елизавета приводила в пример парик, накрашенный так, чтобы напоминать золотые локоны ее молодости. Фальшивые волосы были обычным явлением; бедные женщины, по словам Шекспира, продавали свои локоны «на вес».47 Вместо шляпок большинство женщин предпочитали крошечные чепчики или прозрачные сетки, которые позволяли волосам демонстрировать свою привлекательность. Косметика подкрашивала лицо и подрисовывала брови; уши прокалывали для подвесок или колец; украшения сверкали повсюду. Женские оборки были такими же, как у мужчин, но грудь иногда оголялась до предела.48 Елизавета, узкогрудая и длиннобрюхая, заложила моду удлинять лиф или жакет треугольной формы до острой вершины ниже талии, затянутой корсетом. Юбка расходилась от бедер с помощью «фартингала» или обруча. Платья из тонкого материала и сложного дизайна прикрывали ноги. Шелковые чулки были введены королевой. Юбки шлейфовали, рукава оттопыривались, перчатки украшались вышивкой и духами. Летом дама могла разговаривать с веером, украшенным драгоценностями, и высказывать мысли, слишком добрые для слов.

Но жизнь в доме редко протекала в полном порядке. Завтрак в семь, обед в одиннадцать-двенадцать, ужин в пять-шесть — вот и весь день. Основной прием пищи происходил ближе к полудню и был обильным. «Англичане, — сказал один француз, — набивают свои мешки».49 Пальцы по-прежнему служили вместо вилок, которые вошли в обиход в царствование Якова I. Серебряные тарелки украшали зажиточные дома; их накопление уже служило защитой от инфляции. У представителей низших слоев среднего класса были оловянные сосуды; бедняки обходились деревянными блюдами и роговыми ложками. Основными продуктами питания были мясо, рыба и хлеб, и почти все, кто мог себе это позволить, страдали от подагры. Молочные продукты были популярны только в сельской местности, так как в городах все еще не хватало средств охлаждения. Овощи широко использовались только бедняками, которые выращивали их на своих садовых участках. Картофель, завезенный из Америки экспедициями Рэли, был огородным продуктом, еще не выращиваемым на полях. Пудинги были фирменным блюдом англичан, которое подавалось не только на десерт. Сладости были так же любимы, как и сейчас; отсюда и черные зубы Елизаветы.

Для таких обильных трапез требовалась жидкая смазка — эль, сидр, пиво и вино. Чай и кофе еще не были англизированы. ВискиIII вошел в обиход по всей Европе в XVI и XVII веках, на севере его перегоняли из зерна, на юге — из вина. Пьянство было протестом против сырого климата; выражение «пьян как лорд» говорит о том, что это средство поднималось по социальной шкале. Табак был завезен в Англию сэром Джоном Хокинсом (1565), Дрейком и сэром Ральфом Лейном; Рэли ввел его курение в моду при дворе и сделал пару затяжек перед тем, как отправиться на эшафот. Во времена Елизаветы он был слишком дорог, чтобы его употребление получило широкое распространение; на светских приемах трубку передавали по кругу, чтобы каждый гость получил свою порцию. В 1604 году король Яков издал мощный «Контрбласт табаку», сетуя на его появление в Англии и предупреждая об «определенном ядовитом свойстве» табака.

Разве не великое тщеславие и нечистота, что за столом, местом уважения, чистоты и скромности, люди не стыдятся сидеть, бросая трубки с табаком, и пыхтя дымом друг на друга, заставляя грязный дым и зловоние выдыхать на посуду и заражать воздух?… Общественное употребление, в котором во все времена и во всех местах, теперь настолько преобладает, что различные люди… были, по крайней мере, вынуждены принимать его также, без желания… стыдясь показаться необычными… Кроме того, что является большим беззаконием… муж не должен стыдиться доводить таким образом свою нежную, здоровую и с чистым лицом жену до такой крайности, что либо она должна также испортить этим свое сладкое дыхание, либо решиться жить в вечном смрадном мучении… Обычай, противный для глаз, ненавистный для носа, вредный для мозга, опасный для легких, а черным смрадным дымом он ближе всего напоминает ужасный стигийский дым из бездонной ямы».50

Несмотря на это и высокие налоги, в Лондоне насчитывалось семь тысяч табачных лавок. Прикуривание и затяжка не заменяли разговоров. Представители обоих полов свободно говорили о вещах, которые теперь ограничиваются курительными комнатами, углами улиц и учеными; женщины наравне с мужчинами произносили клятвы, граничащие с богохульством. В елизаветинской драме шлюхи трутся локтями с героями, а двойные смыслы осыпают высокую трагедию. Манеры были скорее церемонными, чем вежливыми; слова часто переходили в удары. Манеры, как и мораль, пришли из Италии и Франции, а также из руководств по вежливости, которые стремились сделать из джентльменов аристократов, а из дам — королев. Способы приветствия были многословными, часто с оскалом. В домах было больше света и веселья, чем раньше под средневековым террором или потом под пуританским мраком. Праздники были частыми; любой повод служил для шествия или парада; свадьбы, линги, даже похороны давали повод для празднеств, по крайней мере, во время еды. В домах, полях и на Темзе проводились всевозможные игры. Шекспир упоминает бильярд, а Флорио говорит о крикете. Над «голубыми законами» и «голубыми воскресеньями» смеялись; если королева задает веселый темп, почему бы ее народу не идти в ногу с ней? Танцевали почти все, включая, по словам Бертона, «стариков и женщин, у которых пальцев на ногах больше, чем зубов». И вся Англия пела.

VI. АНГЛИЙСКАЯ МУЗЫКА: 1558–1649 ГГ

Никто из тех, кто знает только постпуританскую Англию, не сможет ощутить радостную роль музыки в елизаветинские времена. Из дома, школы, церкви, с улицы, со сцены, с Темзы доносились священные и светские песни — мессы, мотеты, мадригалы, баллады и нежная любовная лирика, которая нашла свое место в елизаветинских пьесах. Музыка была одним из основных предметов образования; в Вестминстерской школе ей уделялось два часа в неделю; в Оксфорде была кафедра музыки (1627). Каждый джентльмен должен был читать ноты и играть на каком-нибудь инструменте. В книге Томаса Морли «Простое и легкое введение в практическую музыку» (1597) воображаемый необученный англичанин признается в этом позоре:

Когда ужин закончился, и к столу принесли музыкальные книги, согласно обычаю, хозяйка дома подала мне партию, убедительно прося спеть; но когда после долгих отговорок я неистово протестовал, что не могу, все стали удивляться, одни шепотом спрашивали у других, как меня воспитали.51

Парикмахерские предоставляли инструменты для игры ожидающим клиентам.

Елизаветинская музыка была преимущественно светской. Некоторые композиторы, такие как Таллис, Берд и Булл, оставались католиками, несмотря на законы, и писали для римского ритуала, но такие сочинения не исполнялись публично. Многие пуритане возражали против церковной музыки, считая ее отвлекающей от благочестия; Елизавета и епископы спасли церковную музыку в Англии, как Палестрина и Трентский собор спасли ее в Италии. Королева с присущей ей решительностью поддерживала капельмейстеров, которые организовывали большие хоры и официальную музыку для королевской капеллы и соборов. Книга общих молитв стала великолепным либретто для английских композиторов, а англиканские службы почти соперничали с континентальными католическими по полифоническому великолепию и достоинству. Даже пуритане, следуя примеру Кальвина, одобрили пение псалмов в общинах; Елизавета смеялась над этими «женевскими джигами», но они переросли в несколько благородных гимнов.

Поскольку королева была светским человеком и любила ухаживания, было уместно, чтобы музыкальной славой ее правления стал мадригал — любовь в контрапункте, партесная песня без сопровождения инструментов. Итальянские мадригалы попали в Англию в 1553 году и задали ключевую тему. Морли попробовал свои силы в этой форме, изложил ее в своем изящном диалоге и предложил подражать. Мадригал для пяти голосов, написанный Джоном Уилби, наводит на мысли о темах этих «айров»:

Увы, какая это жалкая жизнь, какая смерть,

Там, где повелевает тиран-любовь!

Дни цветения у меня в самом разгаре,

Все мои гордые надежды рухнули, а жизнь переплелась;

Мои радости одна за другой в спешке летят

И оставить меня умирать

Для нее, которая презирает мои слезы;

О, она уходит отсюда, моя Любовь сдерживает ее,

Для кого, бессердечный, увы, я умираю, сетуя.52

Уильям Берд был Шекспиром елизаветинской музыки, прославившимся мессами и мадригалами, вокальными и инструментальными композициями. Современники почитали его как homo memorabilis; Морли говорил, что он «никогда не был без почтения назван среди музыкантов».53 Почти так же высоко ценились и были разносторонне развиты Орландо Гиббонс и Джон Булл, органисты королевской капеллы. Они и Берд вместе (1611) выпустили первую в Англии книгу клавирной музыки «Парфения, или Первая музыка, напечатанная для вирджинского оркестра» (Parthenia, or The Maydenhead of the first musicke that ever was printed for the Virginalls). Тем временем англичане поддерживали свою репутацию сочинителей сольных песен, отличавшихся здоровой свежестью и напоминавших об английской сельской местности. Джон Дауленд, прославившийся как виртуоз игры на лютне, заслужил похвалу за свои «Песни или айры», а Томас Кэмпион составил ему серьезную конкуренцию. Кто не знает песню Кэмпиона «Спелая вишня»?54

Музыканты были объединены в сильный союз, который при Карле I был нарушен внутренними распрями.55 Инструменты были почти такими же разнообразными, как и сегодня: лютня, арфа, орган, вирджинал или спинет, клавикорд или клавесин, флейта, рекордер (наш флажолет), хаутбой, корнет, тромбон, труба, барабаны и множество видов виолы, которая теперь уступала место скрипке. Лютня предпочиталась для виртуозного исполнения и сопровождения песен; девственница, скромная мать фортепиано, была популярна среди молодых женщин, по крайней мере до замужества. Инструментальная музыка предназначалась в основном для вирджинала, виолы и лютни. Своеобразная камерная музыка сочинялась для ансамбля или «консорта» альтов разного размера и диапазона. Кэмпион в маске для королевы Якова I Анны использовал оркестр из лютни, клавесина, корнета и девяти альтов (1605). До нас дошло много инструментальной музыки Берда, Морли, Дауленда и других. Она во многом основана на танцевальных формах, следует итальянским образцам и отличается скорее нежной и нежной красотой, чем энергичностью или диапазоном. Развиты фуга и контрапункт, но нет тематических вариаций, нет изобретательности в модуляциях, нет разрешенных дискордов или хроматических гармоний. И все же, когда наши нервы расшатаны грохочущими раздражителями современной жизни, мы находим в елизаветинской музыке нечто очищающее и исцеляющее: ни напыщенности, ни грохочущих диссонансов, ни громогласных финалов, только голос английского юноши или девушки, поющий жалобно или весело вечные песнопения о непроходящей любви.

VII. АНГЛИЙСКОЕ ИСКУССТВО: 1558–1649 ГГ

Елизаветинская эпоха была незначительной в искусстве. Металлисты изготавливали прекрасные изделия из серебра, например солонку Мостина, и величественные решетки, как в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Изготовление венецианского стекла появилось в Англии около 1560 года; сосуды из такого стекла ценились выше соответствующих изделий из серебра или золота. Скульптура и керамика не отличались разнообразием. Николас Хиллиард создал школу миниатюрной живописи, и Елизавета предоставила ему монополию на воспроизведение ее черт. Импортировались портретисты: Федериго Цуккаро из Италии, Маркус Гираертс и его одноименный сын из Нидерландов. Сын оставил нам впечатляющий портрет Уильяма Сесила в пышных, объемных одеждах в качестве рыцаря Подвязки.56 В остальном между Гольбейном и Вандиком в Англии не было великой живописи.

Только архитектура была основным искусством в Англии времен Елизаветы и Джеймса, и она была почти полностью светской. Пока в Европе шла битва конфессий, искусство, как и поведение, пренебрегало религией. В средневековые века, когда самые глубокие поэзия и искусство уходили корнями в небо, архитектура посвятила себя строительству церквей, а дома превратила в форму пожизненного заключения. В тюдоровской Англии религия ушла из жизни в политику; богатства церкви перешли в руки мирян и были преобразованы в гражданские сооружения и дворцы лордов. Соответственно менялся и стиль. В 1563 году Джон Шут вернулся из Италии и Франции, набравшись Витрувия, Палладио и Серлио; вскоре он опубликовал «Первые и главные основания архитектуры», восхваляя классические стили; так итальянское презрение к готике проникло в Англию, и готические вертикали боролись за воздух среди объемлющих горизонталей Ренессанса.

В области гражданской архитектуры эпоха могла похвастаться некоторыми выдающимися достижениями: почетными воротами колледжа Кайус и четырехугольником колледжа Клэр в Кембридже, Бодлианской библиотекой в Оксфорде, Королевской биржей в Лондоне и Миддл Темпл. Поскольку со времен Вулси юристы заменили епископов в управлении Англией, вполне уместно, что гражданским шедевром архитектуры елизаветинского Ренессанса должен стать большой зал юридической школы, законченный в Миддл Темпле в 1572 году. Ни одна деревянная конструкция в Англии не была прекраснее дубовой ширмы во внутренней части этого зала. Он был разрушен бомбами во время Второй мировой войны.

Когда елизаветинские магнаты могли себе это позволить, они строили дворцы, соперничающие с замками Луары. Сэр Джон Тинн возвел Лонглит-Хаус; Елизавета, графиня Шрусбери, получила свой Хардвик-Холл; Томас, граф Саффолк, построил Одли-Энд стоимостью 190 000 фунтов стерлингов, «в основном приобретенных за счет испанских взяток»;57 Сэр Эдвард Филлипс возвел Монтакут-Хаус в целомудренном стиле ренессанса; а сэр Фрэнсис Уиллоуби построил Воллатон-Холл. Уильям Сесил вложил часть своих доходов в огромный замок близ Стэмфорда, а его сын Роберт потратил почти столько же на Хэтфилд-Хаус, длинная галерея которого является одним из самых грандиозных интерьеров во всей архитектуре эпохи. Такие длинные галереи, расположенные на верхнем этаже, заменили в елизаветинских дворцах бревенчатый большой зал усадьбы. Великолепные дымоходы, массивная мебель из ореха или дуба, величественные лестницы, резные балюстрады и деревянные потолки придавали этим дворцовым покоям теплоту и достоинство, отсутствующие в более блестящих комнатах французских замков. Насколько нам известно, проектировщики этих дворцов первыми получили звание архитектора. Эпитафия Роберта Смитсона, создателя Воллатон-холла, называла его «архитектором», то есть мастером-строителем; теперь, наконец, великая профессия обрела свое современное имя.

Теперь и английское искусство стало личным, и человек накладывал на свои работы печать своего характера и своей воли. Иниго Джонс родился в Смитфилде в 1573 году и в юности проявил такие способности к дизайну, что граф отправил его в Италию (1600) изучать архитектуру эпохи Возрождения. Вернувшись в Англию (1605), он подготовил декорации многих масок для Якова I и его датской королевы. Он снова посетил Италию (1612–14) и вернулся оттуда энтузиастом классических архитектурных принципов, которые он изучал в английском переводе (1567?) Витрувия и которые он нашел иллюстрированными в зданиях Палладио, Перуцци, Санмичели и Сансовино в Венеции и Виченце. Он отверг аномальное смешение немецких, фламандских, французских и итальянских форм, которые преобладали в елизаветинской архитектуре; он предложил чистый классический стиль, в котором дорический, ионический и коринфский ордера должны были держаться отдельно или сочетаться в конгениальной последовательности и единстве.

В 1615 году его назначили генеральным землемером всех королевских строек. Когда банкетный зал во дворце Уайтхолл сгорел (1619), Джонсу поручили построить новый зал для короля. Он спланировал огромное скопление строений — в общей сложности 1152 фута на 874, - которое, если бы было завершено, дало бы британскому правителю более грандиозный дом, чем Лувр, Тюильри, Эскориал или Версаль. Но Джеймс предпочел однодневные попойки строительству на века; он ограничился новым банкетным залом, который, лишенный своего предназначения, представлял собой непритязательный фасад из классических и ренессансных линий. Когда архиепископ Лауд попросил Джеймса отремонтировать старый собор Святого Павла, архитектор совершил преступление, заключив готический неф в ренессансный экстерьер. К счастью, это сооружение было уничтожено во время Великого пожара 1666 года. Палладианские фасады Джонса постепенно вытеснили тюдоровский стиль, и он господствовал в Англии до середины XVIII века.

Джонс не только служил главным архитектором Карла I, но и научился любить этого незадачливого джентльмена так сильно, что, когда началась Гражданская война, он закопал свои сбережения в болотах Ламбета и бежал в Гемпшир (1643). Там его схватили солдаты Кромвеля, но отдали ему жизнь за 1045 фунтов стерлингов.58 Во время отсутствия в Лондоне он спроектировал загородный дом в Уилтшире для графа Пемброка. Фасад был прост в стиле ренессанс, но интерьер являл собой образец величия и элегантности; зал «двойной куб» размером шестьдесят на тридцать на тридцать футов был признан самой красивой комнатой в Англии.59 По мере того как королевские армии поглощали богатства аристократов, Джонс терял не только популярность, но и покровительство; он ушел в безвестность и умер в нищете (1651). Искусство спало, пока война переделывала правительство Англии.

VIII. ЕЛИЗАВЕТИНСКИЙ ЧЕЛОВЕК

Как мы можем понять елизаветинского англичанина по сравнению с якобы спокойным и молчаливым британцем нашей юности? Может ли быть так, что национальный характер зависит от места, времени и перемен? Между двумя эпохами и типами пролегли пуританство и методизм; столетия Итона, Хэрроу и Регби; а безрассудные завоеватели затихают, заняв верховную должность.

В целом, елизаветинский англичанин был отпрыском эпохи Возрождения. В Германии Реформация подавляла Ренессанс, во Франции Ренессанс отвергал Реформацию, в Англии эти два движения слились воедино. При Елизавете восторжествовала Реформация, при Елизавете — Ренессанс. Были и твердые — не безмолвные — пуритане, но не они задавали тон. Доминирующий человек эпохи был зарядом энергии, освобожденным от старых догм и запретов и еще не связанным новыми; безграничным в амбициях, жаждущим развития своих способностей, свободным в юморе, чувствительным к литературе, если она дышит жизнью, склонным к жестокости действий и речи, но борющимся, среди своей напыщенности, пороков и жестокости, за то, чтобы быть джентльменом. Его идеал витал между любезностью «Придворного» Кастильоне и безжалостным аморализмом «Князя» Макиавелли. Он восхищался Сидни, но стремился быть Дрейком.

Тем временем философия пробивалась сквозь трещины рушащейся веры, и лучшие умы эпохи были наиболее встревожены. Среди этого нестройного потока были ортодоксальные и консервативные души, робкие и нежные; были добрые люди, такие как Роджер Ашам, отчаянно проповедовавшие добродетели, которые служили прошлому. Но их студенты были в авантюрном настроении. Послушайте Габриэля Харви о Кембридже:

Евангелие преподается, а не изучается; христианский ключ холоден; нет ничего хорошего, кроме вменения; церемониальный закон на словах отменен; судебный на деле аннулирован; мораль действительно заброшена… Все любопытствуют о новостях, новых книгах, новых модах, новых законах… некоторые о новых небесах, и адах тоже… Каждый день свежие новые мнения: ересь в божественности, в философии, в человечности, в нравах… Дьявол не так ненавистен, как папа.60

Коперник потряс мир и заставил Землю кружиться в космосе. Джордано Бруно приехал в Оксфорд в 1583 году и рассказал о новой астрономии и бесконечных мирах, о солнце, умирающем от собственного жара, о планетах, распадающихся на атомарный туман. Поэты, такие как Джон Донн, чувствовали, как земля проседает у них под ногами.

В 1595 году Флорио начал публиковать свой перевод Монтеня; после этого ничто не было определенным, и сомнения стали воздухом, которым дышали люди; как Марлоу — Макиавелли, так Шекспир — Монтень. Пока мудрецы сомневались, молодые люди плели интриги. Если небеса казались затерянными в философских облаках, юность могла решиться высосать эту жизнь досуха и попробовать всю правду, какой бы смертоносной она ни была, всю красоту, какой бы мимолетной она ни была, всю власть, какой бы ядовитой она ни была. Так Марлоу задумал своих Фауста и Тамбурлейна.

Именно это переосмысление старых идей, это освобождение разума для страстного произнесения новых надежд и мечтаний сделало елизаветинскую Англию незабываемой. Какое нам было бы дело до ее политических соперничеств, религиозных споров, военных триумфов, жажды золота, если бы ее литература, ограничиваясь этими преходящими вещами, не озвучивала тоску, колебания и решения вдумчивых душ во все века? Все влияния того волнующего времени доходили до елизаветинского экстаза: завоевательные походы и открытия, расширившие земной шар, рынок и разум; богатство средних классов, увеличившее масштабы и цели предпринимательства; разоблачение языческой литературы и искусства; потрясения Реформации; отказ от папского влияния в Англии; теологические споры, которые невольно привели людей от догмы к разуму; образование и расширение аудитории для книг и пьес; долгий и выгодный мир, а затем волнующий вызов и захватывающая победа над Испанией; великое крещендо уверенности в силе и мысли человека: все это было стимулами, подтолкнувшими Англию к величию, теми зародышами, которые сделали ее великой благодаря Шекспиру. Теперь, после почти двух безмолвных столетий, прошедших со времен Чосера, она воспылала страстью к прозе и поэзии, драме и философии и смело выступила перед всем миром.

I. Во времена Шекспира «prat» уже было популярно в значении «ягодицы», а «duds» — «одежда».

II. Обри рассказывает историю, которая указывает на Ашама: «Сэр Уолтер Рэли, будучи приглашен на обед к какому-то знатному человеку… Его сын сидел рядом с отцом и был очень сдержан по крайней мере половину обеденного времени. Затем он сказал: «Сегодня утром я, не имея страха Божьего перед глазами… отправился к одной шлюхе. Я очень хотел ее… и пошел насладиться ею, но она оттолкнула меня от себя и поклялась, что я этого не сделаю: «Ведь твой отец лежал со мной всего час назад». Сэр Уолт, будучи так странно удивлен… за таким большим столом, дает своему сыну проклятый удар по лицу; его сын, как он ни был груб, не ударил отца, но ударил по лицу джентльмена, который сидел рядом с ним, и сказал: «Положись на меня, скоро я приду к моему отцу». «-Brief Lives, 256.

III. От гэльского uisque-beatha, «вода жизни», eau-de-vie.

ГЛАВА III. На склонах Парнаса 1558–1603

I. КНИГИ

Их был целый легион. «Одна из великих болезней нашего века, — писал Барнаби Рич в 1600 году, — это множество книг, которые так перегружают мир, что он не в состоянии переварить обилие праздной материи, которая каждый день вылупляется и появляется на свет». «Уже сейчас, — писал Роберт Бертон (1628 г.), — мы имеем огромный хаос и путаницу книг; мы угнетены ими, наши глаза болят от чтения, наши пальцы — от перелистывания».1 Оба этих истца писали книги.

Аристократия, научившись читать, вознаграждала материальным покровительством авторов, которые смягчали их посвящениями. Сесил, Лестер, Сидни, Рэли, Эссекс, Саутгемптон, графы и графиня Пембрук были хорошими покровителями, установившими между английскими дворянами и авторами отношения, которые продолжались даже после того, как Джонсон прочитал лекцию Честерфилду. Издатели платили авторам около сорока шиллингов за памфлет и около пяти фунтов за книгу.2 Немногим авторам удавалось жить своим пером; в Англии появилась отчаянная профессия «литератора». Частные библиотеки были многочисленны среди обеспеченных людей, но публичные библиотеки были редкостью. По пути из Кадиса в 1596 году Эссекс остановился в португальском городе Фару и присвоил библиотеку епископа Иеронима Осориуса; он передал ее сэру Томасу Бодли, который включил ее в Бодлианскую библиотеку, завещанную им Оксфорду (1598).

Сами издатели вели беспокойное существование, подчиняясь законам штатов и прихотям общества. В Англии времен Елизаветы их было 250, поскольку издательское дело и книготорговля все еще оставались одним ремеслом. Большинство из них печатали сами; разделение на печатников и издателей началось к концу правления Елизаветы. Издатели, печатники и книготорговцы объединились (1557 г.) в Канцелярскую компанию; регистрация издания в этой гильдии представляла собой авторское право, которое, однако, защищало не автора, а только издателя. Обычно компания регистрировала только те издания, которые получили законную лицензию на печать. Преступлением считалось написание, печатание, продажа или хранение любых материалов, наносящих вред репутации королевы или правительства, публикация или импорт еретических книг, папских булл или брифли, а также хранение книг, поддерживающих верховенство римских пап над английской церковью.3 За нарушение этих указов было проведено несколько казней. Компания канцеляристов была уполномочена обыскивать все типографии, сжигать все нелицензионные издания и заключать в тюрьму их издателей.4 Елизаветинская цензура была более суровой, чем любая другая до Реформации, но литература процветала; как и во Франции XVIII века, ум оттачивался под угрозой печати.

Ученых было мало; это был век творчества, а не критики, и гуманистическое течение иссякло в те горячие теологические годы. Большинство историков все еще оставались летописцами, разделяя свои повествования по годам; Ричард Ноллес, однако, удивил Бергли сравнительным превосходством своей «Всеобщей истории турок» (1603). Хроники Рафаэля Холиншеда (1577) принесли ему незаслуженное приращение славы, снабдив Шекспира историями английских королей. Хроники Англии Джона Стоу (1580) были облечены в «цвета мудрости, призывов к добродетели и отвращения к непристойным фактам».5 но его ученость была плачевной, а проза обладала мощной virtus dormitiva. Его «Исследование Лондона» (1598) было более ученым, но не принесло ему больше хлеба; в старости ему пришлось выдать лицензию на попрошайничество.6 Уильям Кэмден на хорошем латинском языке описал географию, пейзажи и древности Англии в книге «Britannia» (1582); а его «Rerum Anglicarum et hiber-nicarum annales regnante Elizabetha» (1615–27) основывает свое повествование на добросовестном изучении оригинальных документов. Кэмден без разбора прославлял великую королеву, восхвалял Спенсера, игнорировал Шекспира, превозносил Роджера Ашема, но скорбел о том, что столь прекрасный ученый умер бедным из-за любви к игре в кости и петушиным боям.7

Ашам, секретарь «Кровавой Мэри» и воспитатель Елизаветы, оставил после своей смерти (1568) самый знаменитый из английских трактатов по образованию — «Шолемастер» (1570), в основном посвященный преподаванию латыни, но содержащий на сильном, простом английском языке призыв к замене Итоновской строгости на христианскую доброту в воспитании. Он рассказал, как на обеде с людьми, занимавшими высокие посты в правительстве Елизаветы, разговор зашел о воспитании с помощью порки; как Сесил высказался за более мягкие методы; и как сэр Ричард Сэквилл в частном порядке признался Ашему, что «любящий [глупый] школьный учитель… отучил меня, боясь побоев, от всякой любви к учебе».8

Главной и самой плодотворной задачей ученых было пропитать английский ум иностранной мыслью. Во второй половине XVI века по стране прокатилась волна переводов из Греции, Рима, Италии и Франции. Гомеру пришлось ждать Джорджа Чепмена до 1611 года, а отсутствие английских версий греческих пьес, вероятно, способствовало тому, что елизаветинская драма приобрела скорее «романтическую», чем «классическую» форму. Но были переводы идиллий Феокрита, «Геро и Леандра» Мусея, «Энхиридиона» Эпиктета, «Этики и политики» Аристотеля, «Киропедии» и «Окономии» Ксенофонта, речей Демосфена и Исократа, истории Геродота, Полибия, Диодора Сикула, Иосифа и Аппиана, романы Гелиодора и Лонгуса, а также радикальный перевод французского перевода «Жизни Плутарха» сэра Томаса Норта (1579 г.), сделанный Эмиотом. Из латыни пришли Вергилий, Гораций, Овидий, Марциал, Лукан, пьесы Плавта, Теренция и Сенеки, истории Ливия, Саллюстия, Тацита и Суетония. Из Италии пришли сонеты Петрарки, «Филокопо» и «Фьямметта» Боккаччо (но до 1620 года не было «Декамерона»), истории Гвиччардини и Макиавелли, «Орландо» Боярдо и Ариосто, «Либро дель кортеджано» Кастильоне, Gerusalemme liberata и Aminta Тассо, Pastor fido Гуарини, а также множество сказочных новелл Банделло и других авторов, собранных в такие сборники, как «Дворец наслаждений» Уильяма Пейнтера (1566). Книга Макиавелли «Принцип» была переведена на английский язык только в 1640 году, но ее содержание было знакомо елизаветинцам; Габриэль Харви сообщал, что в Кембридже «Дунс Скотус и Фома Аквинский со всем сбродом школяров… были изгнаны из университета» и заменены Макиавелли и Жаном Боденом.9 Из Испании пришел один из самых длинных романов, Амадис де Гаула; один из первых пикаресковых романов, Ласарильо де Тормес; одна из классических пасторалей, Диана Монтемайорская. Лучшими трофеями из Франции были поэмы Плеяды и эссе Монтеня, благородно изданные Джоном Флорио (1603).

Влияние этих переводов на елизаветинскую литературу было огромным. Классические аллюзии начали — и в течение двух столетий продолжали — заполонять английскую поэзию и прозу. Французский язык был известен большинству запомнившихся елизаветинских авторов, так что без переводов было не обойтись. Италия очаровала Англию; английские пасторали оглядывались на Саннадзаро, Тассо и Гуарини, английские сонеты — на Петрарку, английская беллетристика — на Боккаччо и новеллы, последние дали сюжеты Марлоу, Шекспиру, Уэбстеру, Массинджеру и Форду, а итальянские местности — многим елизаветинским пьесам. Италия, отвергнувшая Реформацию, пошла дальше и разрушила старую теологию и даже христианскую этику. В то время как елизаветинская религия спорила о католицизме и протестантизме, елизаветинская литература, игнорируя этот конфликт, вернулась к духу и энергичности эпохи Возрождения. Италия, на некоторое время подорванная изменением торговых путей, передала факел Возрождения Испании, Франции и Англии.

II. ВОЙНА УМОВ

В этом елизаветинском изобилии и поэзия, и проза хлынули бурным потоком. Нам известны имена двухсот елизаветинских поэтов. Но пока Спенсер не представил свою «Королеву фаэри» (1590), именно проза привлекала внимание елизаветинской Англии.

Первым это сделал Джон Лайли, написав в 1579 году причудливую книгу «Эвфус, или Анатомия остроумия, то есть интеллекта». Лайли предложил показать, как тонкий ум и характер могут быть сформированы благодаря образованию, опыту, путешествиям и мудрым советам. Эвфус («Хорошая речь») — молодой афинянин, чьи приключения служат подмостками для многословных рассуждений о воспитании, манерах, дружбе, любви, атеизме. Бестселлером своего времени книгу сделал ее стиль — поток антитез, аллитераций, симил, каламбуров, уравновешенных положений, классических аллюзий и затей, которые захватили двор Елизаветы и удерживали моду на протяжении целого поколения. Например:

Этот юный галант, обладавший большим умом, чем богатством, и все же большим богатством, чем мудростью, не уступая никому в приятном самомнении, считал себя выше всех в честных условиях, так что считал себя настолько склонным ко всему, что не отдавал себя почти ни в чем.10

Заразился ли Лайли этой болезнью от итальянца Марини, испанца Гевары или ритора из Фландрии — вопрос спорный. Как бы то ни было, Лили принял этот вирус и передал его множеству елизаветинцев; он испортил ранние комедии Шекспира, подпортил «Эссе» Бэкона и придал слово языку.

Это была эпоха осознания слов. Габриэль Харви, наставник из Кембриджа, приложил все свое влияние, чтобы повернуть английскую поэзию от ударения и рифмы к классическим метрам, основанным на слоговых количествах. По его настоянию Сидни и Спенсер создали в Лондоне литературный клуб «Ареопаг», который некоторое время стремился вложить елизаветинскую жизненную силу в вергилианские формы. Томас Нэш пародировал «скачущие» гекзаметры Харви и буквально смеялся над ними в суде. Когда Харви добавил оскорбление к педантизму, осудив мораль друга Нэша Грина, он стал главной мишенью в памфлетной войне, которая принесла в Англию все ресурсы ренессансной язвительности.

Жизнь Роберта Грина подытожила тысячу карьер литературной богемы от Вийона до Верлена. Он учился в Кембридже вместе с Харви, Нэшем и Марлоу; там он проводил время среди «таких же развратников, как и он сам», с которыми «провел цвет своей юности».

Я утонул в гордыне; блуд был моим ежедневным занятием, а обжорство с пьянством — моим единственным наслаждением…Я был так далек от призывания Бога, что редко думал о Боге, но с большим удовольствием ругался и хулил имя Божие… Если я могу исполнить свое желание при жизни, то я доволен; пусть после смерти я изменюсь, как смогу…Я боялся судей судейских не более, чем судов Божиих».11

Он путешествовал по Италии и Испании, и там, по его словам, он «видел и практиковал такие злодейства, о которых и говорить-то противно». Вернувшись, он стал известной фигурой в лондонских тавернах, со своими рыжими волосами, острой бородкой, шелковыми чулками и личным телохранителем. Он женился и с нежностью писал о супружеской верности и блаженстве; затем он оставил жену ради любовницы, на которую потратил состояние жены. Из первых рук он описал искусство преступного мира в книге A Notable Discovery [uncovering] of Cozenage (1591) и предостерег сельских гостей Лондона от козней мошенников, карточных точильщиков, карманников, сводников и проституток; после чего преступный мир попытался убить его. Нас удивляет, что за жизнь, столь усердно посвященную пороку, он нашел время написать, с журналистской поспешностью и живостью, дюжину романов (в эвфуэстическом стиле), тридцать пять памфлетов и множество успешных пьес. Когда его бодрость и доходы пошли на убыль, он увидел смысл в добродетели и раскаялся так же красноречиво, как и согрешил. В 1591 году он опубликовал «Прощание с глупостью». В 1592 году он написал два важных трактата. В одном из них, «Высказывание для заносчивого придворного», он нападает на Габриэля Харви. В другом, Greene's Groatsworth of Wit Bought with a Million of Repentance, он нападал на Шекспира и призывал своих собратьев по разврату — видимо, Марлоу, Пила и Нэша — бросить грешить и присоединиться к нему в благочестии и раскаянии. 2 сентября 1592 года он отправил своей оставленной жене призыв возместить десять фунтов сапожнику, без милосердия которого «я бы погиб на улице».12 На следующий день в доме этого сапожника он умер — по словам Харви, от «избытка маринованной сельди и рейнского вина». Его хозяйка, простив ему долги за стихотворение, увенчала его голову лавровым венком и оплатила его похороны.13

Из всех елизаветинских памфлетистов друг Грина Том Нэш обладал самым острым языком и самой широкой аудиторией. Сын викария, уставший от приличий, Нэш окончил Кембридж и попал в лондонскую богему, намазывал хлеб пером и учился писать «так быстро, как только могла рыскать его рука». Он основал пикарескный роман в Англии, написав «Несчастного путешественника, или Жизнь Джека Уилтона» (1594). Когда Грин умер, а Харви обрушился на Грина и Нэша в «Четырех письмах», Нэш ответил серией памфлетов, кульминацией которых стал «Поедем с тобой в Саффрон Уолден» — место рождения Харви в 1596 году.

Читатели, веселитесь, ибо во мне нет ничего, что я мог бы сделать, чтобы вас развеселить… Это будет стоить мне падения, но я добьюсь, чтобы его выгнали из университета… прежде чем отдам его. Что вы дадите мне, когда я выведу его на сцену одного из самых главных колледжей Кембриджа?14

Харви пережил этот опыт, пережил богему и умер в возрасте восьмидесяти пяти лет в 1630 году. Нэш завершил пьесу своего друга Марлоу «Дидо», сотрудничал с Беном Джонсоном в «Острове собак» (1597), был обвинен в мятеже и погрузился в осторожную безвестность. В возрасте тридцати четырех лет (1601) он увенчал быстротечную жизнь ранней смертью.

III. ФИЛИПП СИДНИ: 1554–85 ГГ

Вдали от этой обезумевшей толпы Сидни безмятежно шел к еще более раннему концу. В Национальной портретной галерее Лондона он до сих пор стоит перед нами и кажется слишком хрупким для мужчины: стройное лицо, русые волосы и «ни капли лишнего здоровья», по словам Лангета;15 «чрезвычайно красив», — сказал Обри,16 «недостаточно мужественный, но… очень смелый». Некоторые ворчуны считали его несколько напыщенным17 и считали, что он довел совершенство до крайности; только героический конец принес ему прощение за его достоинства.

Но кто бы не гордился тем, что его матерью была леди Мэри Дадли, дочь герцога Нортумберленда, правившего Англией при Эдуарде VI, а отцом — сэр Генри Сидни, лорд-президент Уэльса и трижды лорд-депутат Ирландии, а христианское имя он получил от испанского короля Филиппа II, ставшего его крестным отцом? Часть его быстротечной жизни прошла в просторном доме Пенсхерст Плейс, чьи дубовые потолки, стены с картинами и хрустальная люстра являются одними из самых прекрасных реликвий того времени. В возрасте девяти лет он был назначен настоятелем церковного прихода, который приносил ему шестьдесят фунтов в год. В десять лет он поступил в школу Шрусбери, которая находилась недалеко от замка Ладлоу, резиденции его отца, лорда-президента Уэльса. Одиннадцатилетнему мальчику сэр Генри написал любящие слова мудрости.18

Филипп хорошо усвоил эти уроки и стал любимцем своего дяди Лестера и друга отца Уильяма Сесила. После трех лет обучения в Оксфорде он был отправлен в Париж в качестве второстепенного члена английской миссии. Он был принят при дворе Карла IX и стал свидетелем резни святого Варфоломея. Он неторопливо путешествовал по Франции, Нидерландам, Германии, Богемии, Польше, Венгрии, Австрии и Италии. Во Франкфурте он завязал дружбу на всю жизнь с Юбером Ланге, одним из интеллектуальных лидеров гугенотов; в Венеции его портрет написал Паоло Веронезе; в Падуе он впитал традиции петраркианского сонета. Вернувшись в Англию, он был принят при дворе и почти два года танцевал при королеве, но на время лишился ее благосклонности, выступив против ее предполагаемого брака с герцогом Аленсонским. Он обладал всеми рыцарскими качествами — гордостью, мастерством и храбростью на турнирах, учтивостью при дворе, честью во всех делах и красноречием в любви. Он изучал «Придворного» Кастильоне и старался в своем поведении следовать идеалу джентльмена, заложенному этим нежным философом, а другие брали пример с Сидни. Спенсер называл его «президентом благородства и рыцарства».

Аристократия, которая раньше презирала грамотность, теперь писала стихи и терпела, когда к ним приходили поэты, — это было признаком времени. Сидни, хотя и не был богат, стал самым активным литературным меценатом своего поколения. Он помогал Кэмдену, Хаклюйту, Нэшу, Харви, Донну, Дэниелу, Джонсону и, прежде всего, Спенсеру, который благодарил его как «надежду всех ученых людей и покровителя моей юной музы».19 Было совершенно неуместно, чтобы Стивен Госсон посвятил Сиднею свою «Школу злоупотреблений» (1579), титульный лист которой описывает ее как «приятную инвективу против поэтов, волынщиков, игроков, шутов и тому подобных гусениц содружества». Сидни взял в руки перчатку и написал первую из елизаветинских классических книг — «Защиту поэзии» (The Defence of Poesy).

Взяв пример с Аристотеля и итальянских критиков, он определил поэзию как «искусство подражания… представляющее, подделывающее или изображающее… говорящую картину», призванную «учить и радовать».2 °Cтавя мораль гораздо выше искусства, он оправдывал искусство как обучение морали на наглядных примерах:

Философ… и историк… хотели бы достичь цели, один — наставлениями, другой — примером; но оба, не имея ни того, ни другого, останавливаются. Ибо философ, излагающий с помощью колючих аргументов голые правила [морали], так труден в изложении и так туманен для восприятия, что тот, кто не имеет другого проводника, кроме него, будет плутать в нем до старости, прежде чем найдет достаточную причину быть честным. Ибо его знания настолько основаны на абстрактном и общем, что счастлив тот человек, который может его понять… С другой стороны, историк, не имея наставлений, привязан не к тому, что должно быть, а к тому, что есть… что его пример не влечет за собой никаких необходимых следствий, а значит, и менее плодотворного учения».

Так вот, несравненный поэт выполняет и то, и другое, ибо все, что, по словам философа, должно быть сделано, он прекрасно изображает на примере того, кто, как он полагает, это сделал, завершая общее понятие конкретным примером. Совершенное изображение, говорю я, ибо он дает силам разума образ того, о чем философ дает лишь словесное описание, которое не поражает, не пронзает и не овладевает взором души так сильно, как это делает другой.21

Поэтому поэзия, по мнению Сидни, включает в себя всю образную литературу — драму, стих и образную прозу. «Не рифма и не стихосложение делают поэзию. Можно быть поэтом без стихосложения, версификатором без поэзии».

Он дополнил наставления примером. В том же 1580 году, когда была написана «Защита», он начал писать «Аркадию графини Пембрукской». Эта графиня, его сестра, была одной из лучших льстивых дам века. Родившись в 1561 году и, следовательно, на семь лет моложе Филиппа, она получила все образование, которое могла вынести, включая латынь, греческий и иврит, но ее обаяние сохранилось. Она стала членом семьи Елизаветы и сопровождала королеву в королевских поездках. Ее дядя Лестер выделил часть приданого, которое позволило ей выйти замуж за Генриха, графа Пемброка. По словам Обри, «она была очень похотлива» и завела несколько любовников в придачу к мужу; но это не помешало Филиппу обожать ее и написать «Аркадию» по ее просьбе.

Следуя примеру «Аркадии» Саннадзаро (1504), Сидни долго и непринужденно представлял себе мир отважных принцев, изысканных принцесс, рыцарских поединков, таинственных переодеваний и завораживающих пейзажей. «Прелесть Урании — величайшее, что может показать мир, но наименьшее, что можно в ней восхвалять»;22 А Палладий обладал «пронзительным остроумием, совершенно лишенным показности, высоко вознесенными мыслями, сидящими в любезном сердце, красноречием, столь же сладостным в произнесении, сколь и медленным в произнесении, поведением столь благородным, что придавало величие невзгодам»;23 Очевидно, Сидни читал Эвфуса. История представляет собой амурный лабиринт: Пирокл переодевается в женщину, чтобы быть рядом с прекрасной Филоклеей; она разочаровывает его, полюбив как сестру; ее отец влюбляется в него, считая его женщиной; ее мать влюбляется в него, считая его мужчиной; однако все заканчивается в соответствии с десятью заповедями. Сидни не очень серьезно отнесся к этой сказке; он так и не исправил листы, написанные им для сестры; на смертном одре он приказал их сжечь. Они были сохранены, отредактированы и опубликованы (1590), и в течение десятилетия были самым восхитительным произведением елизаветинской прозы.

Во время написания романа и «Защиты», а также во время своей жизни дипломата и солдата, Сидни сочинил сонет, который проложил путь к шекспировским сонетам. Для этого ему нужна была неудачная любовь. Он нашел ее в Пенелопе Деверо, дочери первого графа Эссекса; она принимала его вздохи и рифмы как законную игру, но вышла замуж за барона Рича (1581); Сидни продолжал адресовать ей сонеты даже после собственной женитьбы на Фрэнсис Уолсингем. Мало кто из елизаветинцев был шокирован этой поэтической свободой; никто не ожидал, что мужчина будет писать сонеты собственной жене, чья щедрость утихомиривала музу. Последовательность сонетов была опубликована (1591) после смерти Сидни под названием «Астрофел и Стелла-звезда, любовник и звезда». Она написана в стиле Петрарки, чья Лаура странным образом предвосхитила глаза, волосы, брови, щеки, кожу и губы Пенелопы. Сидни прекрасно понимал, что его страсть — это поэтический механизм; он сам писал: «Будь я любовницей, [сонетчики] никогда бы не убедили меня, что они влюблены».24 Принятые как честная игра, эти сонеты — лучшее, что было в Англии до Шекспира. Даже луна больна любовью:

Какими печальными шагами, о Луна, ты поднимаешься в небо,

Как тихо и с каким злобным лицом!

Что, может быть, даже в небесах

Этот занятой лучник пробует свои острые стрелы?

Конечно, если эти давно знакомые глаза

Ты можешь судить о любви, если чувствуешь, что такое влюбленный,

Я читаю это в твоем взгляде, в твоей томящейся благодати.

Мне, чувствующему себя подобным, твое состояние описывает.

Тогда, даже в общении, о Луна, скажи мне,

Разве постоянная любовь может быть вызвана только недостатком ума?

Красавицы там такие же гордые, как здесь?

Любят ли они, чтобы их любили, и при этом

Кто презирает тех, кого любит?

Разве добродетель там называют неблагодарностью?25

В 1585 году Елизавета отправила Сидни на помощь нидерландским повстанцам против Испании. Хотя ему еще не исполнился тридцать один год, его назначили губернатором Флашинга. Он вызвал недовольство скупой королевы, попросив увеличить запасы и повысить жалованье своим солдатам, которые получали зарплату в дебетовой валюте.26 Он повел своих людей на взятие Акселя (6 июля 1586 года) и сражался в первых рядах. Но в битве при Зутфене (22 сентября) он был слишком храбр. Его лошадь была убита в атаке, Сидни вскочил на другую и с боем пробился в ряды противника. Мушкетный шар вошел ему в бедро. Его лошадь, потеряв управление, бежала обратно в лагерь Лестера. I Затем Сидни был доставлен в частный дом в Арнеме. В течение двадцати пяти дней он страдал от некомпетентности хирургов. Началась гангрена, и 17 октября «чудо нашего века» (так оплакивал его Спенсер) встретил смерть. «Я бы не променял свою радость, — сказал он в тот последний день, — на империю мира».28 Когда его труп привезли в Лондон, он получил такие похороны, каких Англия больше не видела до смерти Нельсона.

IV. ЭДМУНД СПЕНСЕР: 1552–99

«Сидни мертв, — писал Спенсер, — мертв мой друг, мертв восторг мира».29 Именно Сидни дал Спенсеру смелость стать поэтом. Эдмунд начал свою жизнь неудачно — он был сыном подмастерья-суконщика, состоявшего в слишком дальнем родстве с аристократическими Спенсерами, чтобы на мальчика обратили внимание. Благотворительные фонды отправили его в школу купцов Тейлоров, затем в Пембрук-холл в Кембридже, где он работал за свой пансион. К семнадцати годам он писал и даже публиковал стихи. Харви пытался ввести его в классические формы и темы; Спенсер смиренно старался угодить ему, но вскоре восстал против уз, которые наложили на его музу недоброжелательные метры. В 1579 году он показал Харви первую часть «Королевы фаэри»; Харви не увлекся ее средневековым аллегорическим содержанием и не оценил ее прекрасную метрическую форму. Он посоветовал поэту отказаться от проекта. Спенсер продолжил его.

Именно грубый и воинственный Харви обеспечил Спенсеру место на службе у графа Лестера. Там поэт встретил Сидни, полюбил его и посвятил ему «Пастушеский календарь» (1579). По форме он перекликался с «Феокритом», но следовал плану популярных альманахов, распределяя задачи пастухов в зависимости от времени года. Темой стала безответная любовь пастуха Колина Клаута к жестокой Розалинде. Читать не рекомендуется, но похвала Сидни принесла Спенсеру известность. Чтобы заработать на хлеб, поэт согласился стать секретарем Артура, лорда Грея, нового лорда-наместника Ирландии (1579); сопровождал его на войну, видел и одобрил расправу Грея над сдавшимися ирландцами и испанцами при Смервике. После семи лет канцелярской службы английскому правительству в Ирландии он получил из конфискованного имущества ирландских повстанцев замок Килколман на дороге между Мэллоу и Лимериком и три тысячи акров земли.

Там Спенсер занялся джентльменским земледелием и благородной поэзией. Смерть Сидни он отметил красноречивой, но длинной элегией «Астрофель» (1586). Затем он отшлифовал и удлинил «Королеву фейри». Горя энтузиазмом, он переправился в Англию в 1589 году, был представлен Рэли королеве и посвятил первые три «книги» ей, «чтобы жить с вечностью ее славы». Чтобы обеспечить широкий прием, он предварил поэму хвалебными стихами, адресованными графине Пембрук, леди Кэрью, сэру Кристоферу Хэттону, Рэли, Бергли, Уолсингему, лордам Хансдону, Бакхерсту, Грею и Говарду Эффингемскому, а также графам Эссексу, Нортумберленду, Оксфорду, Ормонду и Камберленду. Бергли, враждовавший с Лестером, называл Спенсера пустым рифмоплетом, но многие превозносили его как величайшего поэта со времен Чосера. Королева достаточно смягчилась, чтобы назначить ему пенсию в пятьдесят фунтов в год, которую Бергли, как лорд-казначей, выплачивал с задержкой. Спенсер надеялся на что-то более существенное. Разочарованный, он вернулся в свой ирландский замок и продолжил свой идеалистический эпос в окружении варварства, ненависти и страха.

Он планировал, что поэма будет состоять из двенадцати книг; он опубликовал три в 1590 году и еще три в 1596-м, но дальше не пошел; несмотря на это, «Королева фейри» вдвое длиннее «Илиады» и втрое длиннее «Потерянного рая». Каждая книга была представлена в виде аллегории святости, воздержанности, целомудрия, дружбы, справедливости, вежливости; вся книга была призвана «воспитать джентльмена или благородного человека в добродетельной и нежной дисциплине».30 Все это соответствовало концепции Сидни о поэзии как морали, передаваемой через воображаемые примеры. Будучи преданным приличиям, Спенсер мог позволить себе лишь несколько сладострастных пассажей; однажды он взглянул на «снежную грудь, обнаженную для готовой порчи».31 но дальше не идет. На протяжении шести канто он поет высокую ноту рыцарской любви как бескорыстного служения прекрасным женщинам.

Для нас, забывших рыцарство, скучающих от рыцарей и путающихся в аллегориях, «Королева фейри» сначала причудливо восхитительна, а потом становится невыносимой. Ее политические аллюзии, которыми наслаждались или возмущались современники, для нас потеряны; теологические битвы, о которых она повествует, — это утихающие толчки нашего младенчества; ее повествования — в лучшем случае мелодичные отголоски Вергилия, Ариосто и Тассо. Ни одна поэма в мировой литературе не превзойдет «Королеву фейри» по количеству искусственных затей, неловких инверсий, вычурных архаизмов и неологизмов, а также романтической грандиозности, не сдобренной улыбкой Ариосто. И все же Китс и Шелли любили Спенсера и сделали его «поэтом поэтов». Почему? Потому ли, что то тут, то там чувственная красота формы искупала средневековую нелепость, великолепие описания украшало нереальность? Новая девятистрочная спенсеровская строфа была сложным средством, и Спенсер часто поражает нас своим округлым совершенством и плавной легкостью; но сколько раз он портит ее смысл рифмой!

Он прервал «Королеву», чтобы написать несколько более коротких стихотворений, которые, возможно, оправдывают его славу. Его «Аморетти», «маленькие любови» в форме сонета (1594), возможно, были петрарковскими фантазиями, а возможно, отражали его годичное ухаживание за Элизабет Бойл. Он женился на ней в 1594 году и воспел свою свадебную радость в своей лучшей поэме «Эпиталамия». Он бескорыстно делится с нами ее очарованием:

Скажите мне, дочери купцов, видели ли вы

Так что в твоем городе еще не было ни одного существа,

Такая милая, такая прекрасная, такая мягкая, как она,

Восхититесь изяществом и красотой магазина,

Ее добрые глаза, похожие на сафиры, ярко сияли,

Ее лоб был белоснежным,

Ее щеки, как яблоки, налитые солнцем,

Ее губы, как вишни, очаровывают мужчин,

Ее грудь напоминала чашу с нерафинированными сливками,

Ее папы, как лилии, распустились,

Ее снежная шея похожа на мраморный тур,

И все ее тело, как дворцовый фейерверк…

Когда свадьба и пир закончились, он велит гостям уходить без промедления:

Прекратите, девы, ваши наслаждения уже позади;

Достаточно того, что весь день был вашим;

День уже миновал, и ночь быстро приближается.

Теперь принесите Брайда в Брайдалл Боурс…

А в ее постели лежала она;

Опустите ее в лилии и фиалки,

И шелковые занавески над ней,

И пахучие простыни, и аррасские покрывала…

Но пусть ночь будет спокойной и тихой,

Без бурь и печалей,

Как тогда, когда Юпитер с прекрасной Алькменой лежал…

И пусть перестанут петь майды и йонгмены;

Пусть леса не отвечают им, пусть не звучит их эхо.

Была ли когда-нибудь горничная, воплощенная в жизнь более мелодично?

Спенсер продолжил этот полет в «Четырех гимнах» (1596), посвященных земной любви, земной красоте, небесной любви и небесной красоте. Вслед за Платоном, Фичино и Кастильоне, восходя к «Эндимиону» Китса, он оплакивает свои «развратные похождения» и призывает свою душу пронзить физическую красоту, чтобы найти и почувствовать божественную красоту, которая в разной степени скрывается во всех земных вещах.

Жизнь Спенсера, живущего на вулкане ирландских несчастий, каждый день была близка к смерти. Незадолго до того, как вулкан негодования вновь извергся, он написал в прекрасной прозе (ибо только поэт может писать хорошую прозу) «Взгляд на нынешнее состояние Ирландии», выступая за более эффективное использование английских средств и сил для полного покорения острова. В октябре 1598 года лишенные собственности ирландцы Мюнстера подняли дикое восстание, изгнали английских поселенцев и сожгли замок Килколман. Спенсер и его жена едва спаслись и бежали в Англию. Через три месяца, когда все средства и страсть были истрачены, поэт умер (1599). Молодой граф Эссекс, которому суждено было вскоре последовать за ним, оплатил похороны; вельможи и поэты шли в процессии и бросали цветы и элегии в могилу в Вестминстерском аббатстве.

По Англии прокатилось увлечение сонетами, соперничающее с яростью драмы: почти все они превосходны по форме, стереотипны по теме и фразе, почти все адресованы девственницам или покровителям и сетуют на их стесненную или стесненную в средствах бережливость. Красоту призывают дать себя пожинать, пока она не сгнила на стебле; иногда в нее вкрадывается оригинальная нота, и любовник обещает даме ребенка в награду за быстрое сопряжение. Каждый поэт ищет и находит свою Лауру — Делия Дэниела, Филлис Лоджа, Диана Констебля, Каэлия Фулка Гревилла. Самым известным из этих сонетистов был Сэмюэл Дэниел; однако Бен Джонсон, который был скорее жестким, чем «редким», называл его «честным человеком, но не поэтом».32 Пегас Майкла Дрейтона прошелся по всем видам поэзии своими прозаическими ногами, но один из его сонетов задел свежую ноту, укорив девушку за ее скупость прощальным пожеланием: «Раз уж нет помощи, давай, поцелуемся и разойдемся!»

В целом, за исключением драмы, елизаветинская литература отставала от французской на целое поколение. Проза была энергичной, гибкой, часто вовлеченной, многословной и причудливой, но иногда двигалась с королевским достоинством или величественным ритмом; она не породила ни Рабле, ни Монтеня. Поэзия робко повторяла иностранные образцы, за исключением «Эпиталамы» и «Королевы фаэри». Спенсеру не удалось найти аудиторию на континенте, но и Ронсарду в Англии тоже; поэзия делает из языка и чувства музыку, которую невозможно услышать за границами речи. Баллады замечали и достигали людей более близко, чем поэзия дворца и двора; их вывешивали на стенах домов и таверн, их пели и продавали на улицах; «Лорд Рэндалл» до сих пор волнует нас своей заунывной песней.33 Возможно, именно эта народная поэзия, а не красивые искусные произведения сонетистов, подготовила елизаветинцев к восприятию Шекспира.

V. СЦЕНА

Как же английская литература, столь незначительная в период долгой засухи между Чосером и Спенсером, поднялась до Шекспира? Благодаря росту и распространению богатства; благодаря долгому и плодотворному миру, стимулирующей и победоносной войне; благодаря иностранной литературе и путешествиям, расширявшим английский ум. Плавт и Теренций обучали Англию искусству комедии, Сенека — технике трагедии; итальянские актеры играли в Англии (1577 и далее); была сделана тысяча опытов; между 1592 и 1642 годами в Англии было поставлено 435 комедий. Фарсы и интермедии переросли в комедии; мистерии и моралите уступили место светским трагическим драмам, поскольку некогда священные мифы утратили свою силу. В 1553 году Николас Удалл поставил в «Ральфе Ройстере Дойстере» первую английскую комедию в классической форме. В 1561 году юристы Внутреннего храма поставили там «Горбодука», первую английскую трагедию в классической форме.

Какое-то время казалось, что эта форма, пришедшая из Рима, призвана сформировать елизаветинскую драму. Университетские ученые, такие как Харви, поэты-юристы, такие как Джордж Гаскойн, люди классической образованности, такие как Сидни, ратовали за соблюдение трех «единств» в пьесе: в ней должно быть только одно действие или сюжет, и оно должно происходить в одном месте и занимать не более одного дня. Эти единства, насколько нам известно, были впервые сформулированы Лодовико Кастельветро (1570) в комментарии к «Поэтике» Аристотеля. Сам Аристотель требует только единства действия; он рекомендует, чтобы действие происходило «в пределах одного оборота солнца»; и он добавляет то, что можно назвать единством настроения, — что комедия, как «представление низких людей», не должна смешиваться с трагедией, как «представлением героических действий».34 В «Защите поэзии» Сидни взял у Кастельветро доктрину о драматических единствах и применил ее со всей строгостью и в то же время с добрым юмором к елизаветинским пьесам, в которых высокопарная география

У вас будет Азия с одной стороны, и Африка с другой, и столько других подземных королевств, что игрок, когда он входит, должен всегда начинать с того, чтобы сказать, где он находится….. Теперь о времени они гораздо более либеральны; ибо обыкновенно бывает, что два молодых принца влюбляются друг в друга; после многих странствий она рожает ребенка; рождается прекрасный мальчик; он… вырастает мужчиной, влюбляется и готов получить другого ребенка; и все это в течение двух часов.35

Франция следовала классическим правилам и произвела на свет Расина; Англия отвергла их, придала своей трагической драме романтическую свободу и натуралистический размах и произвела на свет Шекспира. Идеалом французского Возрождения были порядок, разум, пропорции, приличия; идеалом ренессансной Англии — свобода, воля, юмор, жизнь. Елизаветинская публика, состоящая из лордов, миддлингов и сущностей, должна была иметь богатый и разнообразный рацион; она требовала действия, а не пространных отчетов о скрытых действиях; у нее было брюхо для смеха, и она не возражала против могильщиков, разбрасывающихся философиями с принцем; у нее было необузданное воображение, способное перескочить с места на место и пересечь континент по велению знака или намеку на линию. Елизаветинская драма выражала елизаветинских англичан, а не периклийских греков или французов Бурбонов; поэтому она стала национальным искусством, в то время как искусства, следовавшие чужим образцам, не прижились в Англии.

Английской драме пришлось выдержать еще одну битву, прежде чем она смогла дойти до Марлоу и Шекспира. Зарождающееся пуританское движение отвергало елизаветинскую сцену как дом язычества, непристойности и сквернословия; оно осуждало присутствие женщин и проституток в зрительном зале, а также примыкание борделей к театрам. В 1577 году Джон Нортбрук опубликовал яростную тираду против «игры в кости, танцев, пьес и интерлюдий», написав:

Я убежден, что у сатаны нет более быстрого способа и лучшей школы для работы и обучения своим желаниям, чтобы ввести мужчин и женщин в ловушку распутства и грязных похотей нечестивого блуда, чем эти пьесы и театры; и поэтому необходимо, чтобы эти места и игроки были запрещены и распущены, и убраны властью, как бордели и питейные заведения.36

Книга Стивена Госсона «Schoole of Abuse» была относительно умеренной и признавала некоторые пьесы и актеров «не заслуживающими порицания»; но когда Лодж ответил ему, Госсон отказался от всех различий и в «Players Confuted in Five Actions» назвал пьесы «пищей беззакония, буйства, и прелюбодеяния», а актеров — «мастерами порока, учителями распутства».37 Критики видели в комедиях деморализующие картины порока и безрассудства, а в трагедиях — стимулирующие примеры убийств, предательства и бунтарства.38 В первые годы правления Елизаветы воскресенье было обычным днем для спектаклей; трубы возвещали о них, когда церковные колокола созывали народ на послеполуденную молитву, и священнослужители с ужасом замечали, что их прихожане пропускают службы, чтобы попасть в театр. «Разве грязная пьеса с трубным звуком, — спрашивал один проповедник, — не созовет скорее тысячу человек, чем часовой колокольный звон сотню на проповедь?»39 И Норт-Брук продолжал: «Если вы научитесь… обманывать своих мужей или мужей своих жен, играть в блудницу… льстить, лгать… убивать… богохульствовать, петь грязные песни… разве вы не научитесь в такие перерывы заниматься ими?»40

Драматурги отвечали памфлетами и высмеивали пуритан в пьесах, как, например, Мальволио в «Двенадцатой ночи». «Неужели ты думаешь, что раз ты добродетельный, — спрашивает сэр Тоби Белч клоуна в этой пьесе, — то больше не будет пирожных и эля?» И клоун отвечает: «Да, клянусь святой Анной, и имбирь тоже будет горячим во рту!»41 Драматурги, даже Шекспир, продолжали солить свои истории насилием, яростью, кровосмешением, прелюбодеянием и проституцией; в одной из сцен шекспировского «Перикла» показана комната в публичном доме, главный управляющий которого жалуется, что его персонал «при постоянных действиях даже не хуже гнили».42

Городские власти Лондона — некоторые из них были пуританами — считали, что пуритане одержали верх в споре. В 1574 году Общий совет запретил постановку пьес только после цензуры и лицензирования; отсюда строка Шекспира об «искусстве, завязанном властью».43 К счастью, Елизавете и ее Тайному совету понравилась драматургия; у нескольких лордов были труппы игроков, и под королевской защитой и слабой цензурой шесть трупп получили лицензию на постановку пьес в городе.

До 1576 года театральные представления проходили в основном на временных платформах во дворах трактиров, но в том же году Джеймс Бербидж построил первый постоянный театр в Англии. Он назывался просто «Театр». Чтобы избежать юрисдикции лондонских магистратов, он был расположен за пределами Сити, в пригороде Шордич. Вскоре появились и другие театры: «Занавес» (1577?), «Блэкфрайерс» (1596), «Форчун» (1599). В этот последний год Ричард и Катберт Бербидж снесли театр своего отца и построили знаменитый «Глобус» в Саутварке, на другом берегу Темзы. Внешне он был восьмиугольным, но внутри, вероятно, круглым; поэтому Шекспир мог назвать его «этим деревянным О».44 До 1623 года все лондонские театры были деревянными. Большинство из них были большими амфитеатрами, вмещавшими около двух тысяч зрителей на нескольких ярусах окружных галерей и позволявшими еще тысяче стоять во «дворе» вокруг сцены; эти последние и были «землянами», которых Гамлет упрекал за их «немые представления и шум».45 В 1599 году стоимость стоячего места составляла один пенни, места на галереях — два или три пенса; чуть дороже стоило место на сцене. Это была просторная платформа, выступающая от одной стены в центр двора. В ее задней части находилась комната для утомления, где актеры надевали костюмы, а «смотритель сцены» распоряжался имуществом. Среди них были гробницы, черепа, ящики, кусты роз, гробы, занавеси, котлы, лестницы, оружие, орудия труда, флаконы с кровью и несколько отрубленных голов. Машины могли спускать с небес богов и богинь или поднимать через пол призраков и ведьм; «дождь» можно было вызвать, потянув за веревку, а «двойные рубашки» могли подвешивать солнце в небе.46 Эти свойства должны были компенсировать отсутствие декораций; открытая и незанавешенная сцена не позволяла быстро менять обстановку. Взамен действие происходило в самой гуще зрителей, которые могли почти ощущать себя частью происходящего.

Зрители составляли не последнюю часть зрелища. Зрителям продавали табак, яблоки, орехи и брошюры; в более поздние времена, если верить пуританину Уильяму Прайну, женщинам предлагали трубки.47 Женщины приходили на спектакли в значительном количестве, и их не останавливали предупреждения с кафедры о том, что такое общение — это приглашение к соблазнению. Иногда, когда классовая война прерывала драматический спектакль, деревенщины бросали в денди на сцене остатки своих коллажей. Чтобы понять елизаветинскую пьесу, мы должны помнить эту публику: чувства, которые приветствовали любовную историю, сердечный юмор, который хотел клоунов с королями, развязность, которая наслаждалась риторикой, грубую жизненную силу, которая наслаждалась сценами насилия, и близость трехсторонней сцены, приглашающей к солилоквитам и отступлениям.

Актеры были нарасхват. Почти в любом городе в дни праздников можно было увидеть бродячих игроков, которые выступали на деревенской площади, во дворе таверны, в амбаре или дворце, а также на поминках. Во времена Шекспира не было актрис; женские роли исполняли мальчики, и иногда елизаветинские зрители могли видеть мальчика, изображающего женщину, переодетого в мальчика или мужчину. В аристократических государственных школах ученики представляли драмы как часть своего обучения. Труппы таких мальчиков-актеров конкурировали со взрослыми труппами, давая представления в частных театрах для публики и платных зрителей. Шекспир жаловался на эту конкуренцию,48 и после 1626 года она прекратилась.

Чтобы не быть причисленными к бродягам, взрослые актеры объединялись в труппы под покровительством и защитой богатых вельмож — Лестера, Сассекса, Уорика, Оксфорда, Эссекса. Своя труппа была и у лорда-адмирала, и у лорда-камергера. Актеры получали зарплату от своих покровителей только за выступления в баронских залах; в остальное время они жили на доходы от акций своей труппы. Доли делились неравномерно: управляющий брал треть, а ведущие актеры получали львиную долю остального. Ричард Бербидж, самый известный из этих «звезд», оставил после себя имущество, приносившее 300 фунтов стерлингов в год; его соперник, Эдвард Аллейн, основал и оформил в собственность колледж Далвич, Лондон. Знаменитости сцены были вознаграждены также публичным идолопоклонством и чередой любовниц. В своем дневнике за март 1602 года Джон Маннингем рассказывает знаменитую историю:

Когда-то давно, когда Бербидж играл Ричарда III, одна горожанка так ему приглянулась, что перед уходом со спектакля она назначила его явиться к ней в эту ночь под именем Ричарда III. Шекспир, подслушав их заключение, пришел раньше, был развлечен и играл до прихода Бербеджа. Тогда, получив сообщение, что Ричард III у дверей, Шекспир заставил вернуться, чтобы Вильгельм Завоеватель был перед Ричардом III.49

VI. КРИСТОФЕР МАРЛОУ: 1564–93 ГГ

У драматургов дела шли не так хорошо, как у актеров. Они продавали свои пьесы одной из театральных трупп за четыре-восемь фунтов; у них не оставалось никаких прав на рукопись, и обычно труппа препятствовала публикации текста, чтобы его не использовала конкурирующая труппа. Иногда стенографист записывал пьесу во время спектакля, а печатник публиковал на основе этого отчета пиратское и искаженное издание, которое не приносило автору ничего, кроме гипертонии. На таких изданиях не всегда указывалось имя автора, поэтому некоторые пьесы, например «Арден из Фавершема» (1592), пережили века анонимности.

После 1590 года на английской сцене стали появляться пьесы, хотя лишь немногие из них не выдерживали и дня. Джон Лайли украсил свои комедии очаровательными текстами; сказочные чары его «Эндимиона» подготовили «Сон в летнюю ночь». Пьеса Роберта Грина «Монах Бэкон и монах Бангей» (1589?), посвященная чудесам магии, возможно, обменялась идеями с пьесой Марлоу «Доктор Фаустус» (1588? 1592?). В «Испанской трагедии» Томаса Кайда (1589?) рассказывается кровавая история убийства, в конце которой почти никого не остается в живых; ее успех вдохновил елизаветинских драматургов соперничать в пролитии крови с генералами и врачами. Здесь, как и в «Гамлете», есть призрак, требующий мести, и пьеса внутри пьесы.

Кристофер Марлоу был крещен всего за два месяца до Шекспира. Сын кентерберийского сапожника, он мог бы не получить университетского образования, если бы архиепископ Паркер не выделил ему стипендию. Во время учебы в колледже он был нанят сэром Фрэнсисом Уолсингемом в качестве шпиона для проверки заговоров против королевы. Изучение классики не дало ему покоя в богословии, а знакомство с идеями Макиавелли придало его скептицизму циничный оборот. Переехав в Лондон после получения степени магистра (1587), он поселился в одной комнате с Томасом Кайдом и присоединился к кругу вольнодумцев Рэли и Хэрриота. Ричард Барнс, правительственный агент, доложил королеве (3 июня 1593 года), что Марлоу заявил, что «первое начало религии было только для того, чтобы держать людей в благоговении… что Христос был бастардом… что если и есть какая-то хорошая религия, то она у папистов, потому что служение Богу совершается с большим количеством церемоний… что все протестанты — лицемерные ослы… что весь Новый Завет написан грязно». Более того, говорит Барнс, «этот Марлоу… почти в любой компании убеждает людей в атеизме, желая, чтобы они не боялись жуков и хобгоблинов, и совершенно презирая Бога и Его служителей».50 Для пущей убедительности Барнс (который был повешен в 1594 году за «унизительное» преступление) добавил, что Марлоу защищал гомосексуальность.51 Роберт Грин в своем предсмертном призыве к друзьям исправиться описал Марлоу как человека, склонного к богохульству и атеизму.52 А Томас Кид, арестованный 12 мая 1593 года, заявил (под пытками), что Марлоу был «нерелигиозным, несдержанным и жестокосердным», привыкшим «шутить над божественными писаниями» и «издеваться над молитвами».53

Задолго до того, как эти донесения попали в правительство, Марлоу написал и поставил мощные драмы, намекающие на его неверие. Очевидно, «Тамбурлейн Великий» был написан в колледже; он был поставлен в год его выпуска, и его возвеличивание знаний, красоты и власти раскрывает фаустовский нрав поэта.

Наши души, чьи способности способны постичь

Чудесная архитектура мира,

И измерить курс каждой блуждающей планеты,

Все еще карабкается за знаниями в бесконечность,

И всегда в движении, как беспокойные сферы,

Мы будем изнурять себя и никогда не отдыхать.

Пока мы не доберемся до самого спелого плода.54

Две пьесы о Тимуре грубы от незрелости. Характеристика слишком упрощена — каждый человек представляет собой одно качество; так, Тамбурлейн гордится властью, а гордость — это скорее тщеславие колледжа, раздутое от непереваренных новинок, чем спокойная уверенность в себе победоносного государя. История течет реками крови, загроможденными неправдоподобностями. Стиль склонен к напыщенности. Что же сделало эту пьесу самым большим успехом на елизаветинской сцене? Предположительно, ее жестокость, кровопролитие и напыщенность, а также, как мы полагаем, ее ересь и красноречие. Здесь были мысли более смелые, образы более глубокие, фразы более меткие, чем на елизаветинской сцене; здесь были десятки «могучих строк», которые восхвалял Джонсон, и отрывки такой мелодичной красоты, что Суинберн считал их высшими в своем роде.

Окрыленный признанием, Марлоу со всей силой своего духа написал свою величайшую пьесу «Трагическая история доктора Фаустуса» (1588?). Средневековая этика, возможно, понимая, что «радость понимания — это печальная радость».55 и что «в большой мудрости много печали».56 заклеймила бесконтрольную жажду знаний как великий грех; однако средневековые устремления преодолели этот запрет, вплоть до обращения к магии и сатане за тайнами и силами природы. Марлоу представляет Фаустуса как ученого и знаменитого врача из Виттенберга, который страшится пределов своих знаний и мечтает о волшебных средствах, которые сделают его всемогущим:

Все, что движется между тихими полюсами

Поступит в мое распоряжение…

Заставлю ли я духов принести мне то, что я хочу,

Избавьте меня от всех неясностей,

Что за отчаянное предприятие я совершу?

Я прикажу им лететь в Индию за золотом,

Разграбьте океаны в поисках жемчужины Востока,

И обыщите все уголки вновь обретенного мира.

Для приятных фруктов и княжеских деликатесов;

Я попрошу их почитать мне странную философию,

И поведайте тайны всех иноземных королей.57

По его зову появляется Мефистофилис и предлагает ему двадцать четыре года безграничных удовольствий и власти, если он продаст свою душу Люциферу. Фаустус соглашается и подписывает договор кровью из своей порезанной руки. Первым делом он просит самую прекрасную девушку в Германии стать его женой, «ибо я распутен и развратен»; но Мефистофилис отговаривает его от брака и предлагает вместо этого череду куртизанок. Фаустус зовет Елену Троянскую; она приходит, и он впадает в экстаз.

Это было лицо, с которого стартовали тысячи кораблей,

И сжечь башни Илиума без верха?

Милая Елена, сделай меня бессмертным с помощью поцелуя….

О, ты прекраснее вечернего воздуха!

Одетая в красоту тысячи звезд…

Финальная сцена передана с огромной силой: отчаянный призыв к Богу о милосердии, о том, чтобы хотя бы отсрочить проклятие — «Пусть Фаустус проживет в аду тысячу лет, сто тысяч, и наконец будет спасен!» — и исчезновение Фаустуса в полночь, в ярости сталкивающихся, слепящих туч. Хор поет эпитафию ему и Марлоу:

Срежьте ветку, которая могла бы вырасти полностью прямой,

И горит лавровый лист Аполлона.

В этих пьесах Марлоу мог очистить свои собственные страсти к знаниям, красоте и власти; катарсис, или очищающий эффект, который Аристотель приписывал трагической драме, мог лучше очистить автора, чем зрителя. В «Мальтийском еврее» (1589?) воля к власти принимает промежуточную форму жадности к богатству и защищает себя в прологе, произносимом «Макиавелем»:

Я вызываю восхищение у тех, кто меня больше всего ненавидит.

Хотя некоторые открыто [публично] выступают против моих книг,

И все же они будут читать меня и тем самым достигнут

В кресло Питера; и когда меня выгнали,

Отравлены моими последователями.

Я считаю религию всего лишь детской игрушкой,

И, конечно, нет греха, кроме невежества.

Ростовщик Барабас — снова олицетворение одного качества, жадность, доведенная до ненависти ко всем, кто мешает ему наживаться, неприятная карикатура, искупаемая величественными пороками.

Во Флоренции я научился целовать руку,

Поднимаю плечи, когда меня называют собакой,

И пригнуться так же низко, как любой босоногий монах,

В надежде увидеть их голодными в стойле.58

Рассматривая свои драгоценности, он приходит в восторг от их «безграничного богатства в маленькой комнате».59 Когда дочь возвращает ему потерянные мешки с деньгами, он восклицает, в смятении чувств предвосхищая Шейлока: «О моя девочка, мое золото, моя удача, мое счастье!»60 В этой пьесе есть сила, почти ярость, жгучесть эпитетов и сила фразы, которые то и дело приводят Марлоу на самую грань Шекспира.

Еще ближе он подошел в «Эдуарде 11» (1592). Молодой король, только что коронованный, посылает за своим «греческим другом» Гавестоном и осыпает его поцелуями, должностями и богатствами; пренебрегшие им вельможи восстают и свергают Эдуарда, который, доведенный до философствования, обращается к своим оставшимся товарищам:

Иди сюда, Спенсер, иди сюда, Болдок, садись рядом со мной;

Испытайте эту философию на практике.

Что в наших знаменитых питомниках искусств

Ты сосал у Платона и Аристотеля.

От этой хорошо выстроенной драмы, этой поэзии чуткости, воображения и силы, этих характеров, четко и последовательно прорисованных, этого короля, замешанного на педерастии и гордыне и все же простительного в своей юной простоте и изяществе, был всего лишь шаг до шекспировского «Ричарда II», который последовал за ним через год.

Чего бы добился этот двадцатисемилетний драматург, если бы повзрослел? В этом возрасте Шекспир писал такие пустяки, как «Потерянный труд любви», «Два джентльмена из Вероны» и «Комедия ошибок». В «Мальтийском еврее» Марлоу учился делать так, чтобы каждая сцена развивала стройный сюжет; в «Эдуарде II» он учился воспринимать характер как нечто большее, чем просто олицетворение одного качества. Через год или два он мог бы очистить свои пьесы от напыщенности и мелодрамы; он мог бы подняться до более широкой философии, более глубокого сочувствия к мифам и слабостям человечества. Его искажающим недостатком было отсутствие юмора; в его пьесах нет искреннего смеха, а случайная комедия не выполняет, как у Шекспира, своей функции в трагедии — ослаблять напряжение слушателя перед тем, как поднять его до большей трагической напряженности. Он мог оценить физическую красоту женщин, но не их нежность, заботу и грацию; в его пьесах нет ярких женских характеров, даже в неоконченной «Дидо, царице Карфагена».

Остается только поэзия. Иногда оратор одолевал поэта, и декламация кричала «великую и громогласную речь».61 Но во многих сценах ясный стих перетекает в такую яркую образность или мелодию речи, что можно принять эти строки за шекспировский поток фантазии. У Марлоу чистый стих зарекомендовал себя как подходящее средство английской драмы, иногда монотонное, но обычно разнообразное по ритму и достигающее кажущейся естественной непрерывности.

Его собственная «трагическая история» теперь была внезапно закрыта. 30 мая 1593 года три правительственных шпиона, Инграм Фризер, Николас Скерс и Роберт Поули, присоединились к поэту — возможно, он все еще был шпионом — за ужином в доме или таверне в Дептфорде, в нескольких милях от Лондона. Согласно отчету Уильяма Дэнби, коронера, Фризер и Марлоу «произносили друг другу разные злобные слова по той причине, что не могли… договориться об оплате» за ужин. Марлоу выхватил кинжал с пояса Фризера и ударил его им, нанеся несколько поверхностных порезов. Фризер схватил руку Марлоу, повернул оружие к нему и «нанес указанному Кристоферу смертельную рану над правым глазом глубиной в два дюйма… от которой вышеупомянутый Кристофер Морли тут же скончался»; лезвие достигло мозга. Арестованный Фризер заявил о самообороне, и через месяц его освободили. Марлоу был похоронен 1 июня в неизвестной ныне могиле.62 Ему было двадцать девять лет.

Кроме «Дидо», он оставил два фрагмента высокого качества. Геро и Леандр» — романтическая версия в героических куплетах истории, рассказанной Мусеем в V веке, о юноше, который переплыл Геллеспонт, чтобы сохранить свидание. «Страстный пастух своей любви» — одна из величайших елизаветинских лирических песен. Шекспир выразил признательность Марлоу, вложив фрагменты этой поэмы в уста сэра Хью Эванса в «Виндзорских веселых женах» (III, i), а также нежной ссылкой в «Как вам это понравится» (III, v):

Мертвый пастух, теперь я нахожу твою пилу силы,

«Кто когда-либо любил не с первого взгляда?»

Это 76-я строка из «Геро и Леандра».

Достижение Марлоу было огромным в свой краткий миг. Он превратил чистый стих в гибкую и мощную речь. Он спас елизаветинскую сцену от классицистов и пуритан. Он придал драме идей и английской истории их определенные формы. Он оставил свой след в «Венецианском купце», в «Ричарде II», в любовной поэзии и в склонности к величественной риторике Шекспира. Благодаря Марлоу, Киду, Лоджу, Грину и Пилю путь был открыт; форма, структура, стиль и материал елизаветинской драмы были подготовлены. Шекспир не был чудом, он был исполнением.

I. В недостаточно проверенной истории говорится, что, когда раненому Сиднею предложили бутылку воды, он передал ее умирающему солдату, стоявшему рядом, со словами: «Твоя нужда больше моей». (Фульк Гревилл, Жизнь знаменитого сэра Филипа Сидни).27

ГЛАВА IV. Уильям Шекспир 1564–1616

I. МОЛОДОСТЬ: 1564–85 ГГ

Давайте для полноты картины подведем итог тому, что полмира знает о Шекспире. Теперь, когда благочестивая ученость уже три столетия роется среди его реликвий, поразительно, как много мы знаем — гораздо больше, чем достаточно, чтобы отбросить, как не заслуживающие обсуждения, все сомнения в авторстве почти всех пьес, приписываемых его имени.

Однако мы не уверены в его имени. Елизавета допускала большую свободу в написании, чем в религии; в одном и том же документе одно и то же слово могло быть написано по-разному, а человек мог подписывать свое имя по-разному в зависимости от спешки или настроения. Так, современники писали Марлоу как Марло, Марлин, Марли, Морли; а шесть сохранившихся подписей Шекспира выглядят так: Will Shaksp, William Shakespē, Wm Shakspẽ, William Shakspere, Will Shakspere, William Shakspeare; распространенное ныне написание не имеет никаких оснований в его автографах. Последние три подписи стоят на одном и том же завещании.

Его матерью была Мэри Арден из старинного уорикширского рода. Она принесла Джону Шекспиру, сыну своего отца-арендатора, хорошее приданое деньгами и землей и родила ему восемь детей, из которых Уильям был третьим. Джон стал преуспевающим предпринимателем в Стратфорде-на-Эйвоне, купил два дома, служил своему городу в качестве дегустатора эля, констебля, олдермена и бейлифа, а также делал щедрые пожертвования в пользу бедных. После 1572 года его состояние пошло на спад; ему предъявили иск на тридцать фунтов, он не ответил, и был издан приказ о его аресте. В 1580 году, по неизвестным причинам, суд обязал его дать гарантии против нарушения мира. В 1592 году он был записан как «не приходящий ежемесячно в церковь согласно законам Ее Величества»; некоторые сделали из этого вывод, что он был католиком-«рекузантом», другие — пуританином, третьи — что он не осмелился встретиться лицом к лицу со своими кредиторами. Позднее Уильям восстановил финансы отца, и после его смерти (1601) два дома на Хенли-стрит остались за Шекспиром.

Приходская церковь Стратфорда зарегистрировала крещение Уильяма 26 апреля 1564 года. Николас Роу, его первый биограф, записал в 1709 году традицию Стратфорда, которой сейчас принято доверять, что отец «воспитывал его… некоторое время в бесплатной школе… Но узость его обстоятельств и необходимость помощи дома заставили отца отозвать его оттуда».1 Бен Джонсон в элегии, приложенной к первому изданию пьес «Фолио», обращается к своему умершему сопернику: «У тебя было мало латыни и меньше греческого». Очевидно, греческие драматурги остались для Шекспира греческими, но он выучил достаточно латыни, чтобы загромоздить свои небольшие пьесы латинскими оборотами и двуязычными каламбурами. Если бы он выучил больше, то мог бы стать еще одним ученым, трудолюбивым и неизвестным. Лондон должен был стать его школой.

Согласно другому преданию, записанному Ричардом Дэвисом около 1681 года, юный Уильям «часто попадал в переделки, воруя оленину и кроликов, особенно у сэра [Томаса] Люси, который часто бил его кнутом и иногда сажал в тюрьму».2 27 ноября 1582 года, когда этому проказнику было восемнадцать лет, он и Энн Хатауэй, которой тогда было около двадцати пяти, получили разрешение на брак. Обстоятельства указывают на то, что друзья Энн заставили Шекспира жениться на ней.3 В мае 1583 года, через полгода после свадьбы, у них родилась дочь, которую они назвали Сюзанной. Позже Анна подарила поэту близнецов, которых 2 февраля 1585 года окрестили Хамнет и Джудит. Вероятно, в конце того же года Шекспир покинул жену и детей. У нас нет никаких сведений о нем в период с 1585 по 1592 год, когда мы находим его актером в Лондоне.

II. РАЗВИТИЕ: 1592–95

Первое упоминание о нем там нелицеприятно. 3 сентября 1592 года Роберт Грин со смертного одра обратился к своим друзьям с предупреждением о том, что их вытесняет в лондонском театре «выскочка Ворон, украшенный нашими перьями, который со своим тигровым сердцем, завернутым в игровое одеяние [пародия на строку из 3 «Генриха VI»], полагает, что он так же хорошо умеет излагать пустые стихи, как и лучшие из вас; и будучи абсолютным Johannes fac totum, он в своем собственном воображении является единственным Шейк-сценой в округе».4 Этот материал был подготовлен к печати как часть «Гротеска остроумия» Грина Генри Четтлом, который в более позднем послании принес извинения одному из двух лиц (вероятно, Марлоу и Шекспиру), подвергшихся нападкам со стороны Грина:

Ни с одним из тех, кто обижается, я не был знаком, а с одним из них мне все равно, если никогда не буду. [Что же касается другого… я сожалею… потому что сам видел его поведение не менее вежливым, чем превосходным в том качестве [призвании], которое он исповедует. Кроме того, различные служители культа сообщали о его честности в делах, что доказывает его порядочность, и о его лицеприятном [приятном] изяществе в письмах, что подтверждает его искусство».5

Нет сомнений, что нападки Грина и извинения Четтла относились к Шекспиру. Итак, к 1592 году бывший браконьер из Стратфорда стал столичным актером и драматургом. Даудалл (1693) и Роу (1709) рассказывали, что он «был принят в театр в качестве слуги» в «очень низком звании».6 что вполне вероятно. Но его обуревали амбиции, он «желал искусства этого человека и размаха того человека», и «ни одна мысль не была направлена на достоинство» 7.7 Вскоре он стал играть второстепенные роли, делая себя «пестрым на вид»;8 Затем он сыграл добродушного Адама в «Как вам это понравится» и Призрака в «Гамлете». Вероятно, он поднялся до более высоких ролей, поскольку его имя возглавляло список актеров в книге Джонсона «Каждый человек в своем юморе» (1598), а в книге Джонсона «Сеянус» (1604) он и Ричард Бербидж были указаны как «главные трагики».9 К концу 1594 года он был акционером труппы игроков Камергера. Шекспир сколотил свое состояние не как драматург, а как актер и акционер театральной труппы.

Однако к 1591 году он начал писать пьесы. По-видимому, он начинал как доктор пьес, редактируя, исправляя и адаптируя рукописи для своей труппы. От такой работы он перешел к сотрудничеству; три части «Генриха VI» (1592), по-видимому, были такой составной постановкой. После этого он писал пьесы почти по две в год — всего тридцать шесть или тридцать восемь. Несколько ранних пьес, «Комедия ошибок» (1592), «Два веронских джентльмена» (1594) и «Потерянный труд любви» (1594), — легкомысленные пустяки, пестрящие теперь надоевшим балаганом; поучительно видеть, что Шекспиру пришлось расти к величию упорным трудом. Но рост был быстрым. Взяв пример с «Эдварда Иля» Марлоу, он нашел в английской истории множество драматических тем. Ричард II (1595) сравнялся с предыдущей пьесой; Ричард III (1592) уже превзошел ее. В какой-то мере он впал в ошибку, сделав из одного качества целого человека — короля-горбуна — вероломное и убийственное честолюбие; но он то и дело поднимал пьесу за пределы досягаемости Марлоу глубиной анализа, интенсивностью чувств и вспышками блестящей фразы; вскоре «Лошадь! Лошадь! Мое королевство за лошадь!» стало лондонским клише.

Затем, в «Тите Андронике» (1593), гений ослабел; подражание взяло верх и представило отталкивающую пляску смерти. Тит убивает на сцене своего сына, а другие убивают его зятя; невеста, изнасилованная за кулисами, выходит на подмостки с отрезанными руками, вырезанным языком, изо рта которой хлещет кровь; предатель отрубает руку Титу на глазах у зрителей; отрубленные головы двух сыновей Тита выставляются напоказ; кормилицу убивают на сцене. Почтительные критики старались возложить на соавторов часть или всю ответственность за эту бойню, исходя из ошибочной теории, что Шекспир не мог писать чепуху. А ведь он написал ее немало.

Примерно на этом этапе своего развития он создал свои повествовательные поэмы и сонеты. Возможно, из-за чумы, которая привела к закрытию всех лондонских театров в 1592–1594 годах, у него остался скудный досуг, и он счел целесообразным обратиться с надеждой к какому-нибудь покровителю поэзии. В 1593 году он посвятил «Венеру и Адониса» Генри Уриотесли, третьему графу Саутгемптону. Лодж адаптировал сказку из «Метаморфоз» Овидия, а Шекспир — из Лоджа. Граф был молод, красив и пристрастен к мздоимству; возможно, поэма пришлась ему по вкусу. Многое в ней кажется усталым годам; но в этом разросшемся соблазне есть отрывки чувственной красоты (например, строки 679–708), какие Англия редко читала прежде. Поощряемый аплодисментами публики и подарком Саутгемптона, Шекспир в 1594 году выпустил «Растирание Лукреции», где соблазнение было выполнено с большей экономией стиха. Это была последняя из его добровольных публикаций.

Около 1593 года он начал писать, но скрывал от печати сонеты, которые впервые утвердили его первенство среди поэтов своего времени. Технически наиболее совершенные из всех произведений Шекспира, они в значительной степени заимствуют темы сонетов из сокровищницы Петрарки: преходящая красота возлюбленной, ее жестокие колебания и непостоянство, тоскливое ползание неиспользованного времени, ревность и жажда влюбленного, хвастовство поэта, что в его рифмах прелесть и слава дамы будут сиять вечно. Даже некоторые фразы и эпитеты заимствованы у Констебла, Дэниела, Уотсона и других сонетистов, которые сами были звеньями в цепи краж. Никому не удалось расположить сонеты в каком-либо последовательном повествовательном порядке; они были случайным трудом разрозненных дней. Мы не должны слишком серьезно относиться к их туманному сюжету: любовь поэта к юноше, его страсть к «темной леди» при дворе, ее отказ от него и принятие его друга, завоевание этого друга поэтом-соперником и отчаянное увлечение Шекспира мыслями о смерти. Возможно, что Шекспир, выступая перед двором, бросал отстраненные тоскливые взгляды на фрейлин королевы, столь опьяняюще благоухающих и облаченных в платья; вряд ли он когда-нибудь говорил с ними или шел за запахом к добыче. Одна из таких дам, Мэри Фиттон, стала любовницей графа Пемброка. Кажется, она была блондинкой, но, возможно, это была лишь мимолетная окраска. Однако она была незамужней, в то время как шекспировская леди нарушила свой «постельный обет», полюбив поэта и его «мальчика».10

В 1609 году Томас Торп опубликовал сонеты, по-видимому, без согласия Шекспира. Поскольку автор не прислал посвящения, Торп, к недоумению многих веков, приписал его: «Единственному создателю этих последующих сонетов мистеру У. Х. все счастье и вечность, обещанные нашим вечно живым поэтом, желает желающий приключений в изложении». Подпись «Т. Т.», предположительно, означает Томаса Торпа, но кто такой «У. Х.»? Инициалы могут означать Уильяма Герберта, третьего графа Пембрука, который соблазнил Мэри Фиттон и которому вместе с его братом Филипом суждено было получить посвящение посмертного Первого фолио как «величайшему Меценату, обращенному к ученым людям, из всех пэров своего времени или после него». Герберту было всего тринадцать лет, когда он начал писать сонеты (1593), но их сочинение растянулось до 1598 года, и к этому времени Пемброк созрел для любви и покровительства. Поэт горячо говорит о своей «любви» к «мальчику»; «любовь» тогда часто использовалась для обозначения дружбы; но сонет 20 называет парня «хозяином-хозяйкой моей страсти» и заканчивается эротической игрой слов; а сонет 128 (очевидно, адресованный «прекрасному мальчику» из 126) говорит об амурном экстазе. Некоторые елизаветинские поэты были литературными педерастами, способными довести себя до восторженной любви к любому состоятельному человеку.

Главное в сонетах — не их сюжет, а их красота. Многие из них (например, 29, 30, 33, 55, 64, 66, 71, 97, 106, 117) богаты строками, чья глубина мысли, теплота чувств, блеск образов или изящество фразы заставляют их веками звенеть по всему англоязычному миру.

III. МАСТЕРСТВО: 1595–1608 ГГ

Но искусственность и сдержанность сонета подрезали крылья фантазии, и Шекспир, должно быть, радовался свободе чистого стиха, когда, еще молодой и пылкий, дал себе волю в одной из величайших любовных поэм всех времен. История Ромео и Джульетты пришла в Англию из новеллы Мазуччо и Банделло; Артур Брук переложил ее в повествовательный стих (1562); а Шекспир, следуя за Бруком и, возможно, за более ранней пьесой на эту тему, поставил своего Ромео и Джульетту около 1595 года. Стиль пьесы изобилует придумками, которые, возможно, прилипли к его перу еще во время написания сонетов, метафоры разгулялись, Ромео слабо рисуется рядом с пылким Меркуцио, а развязка представляет собой сочетание абсурдов. Но кто из тех, кто помнит молодость или в чьей душе осталась мечта, может услышать эту медовую музыку романса, не отбросив все каноны достоверности и не поднявшись по велению поэта в этот мир стремительной пылкости, трепетной заботы и мелодичной смерти?

Почти ежегодно Шекспир одерживал драматическую победу. 7 июня 1594 года еврейский врач Елизаветы, Родриго Лопес, был казнен по обвинению в получении взятки за отравление королевы. Доказательства были неубедительными, и Елизавета долго не решалась подписать смертный приговор; но жители Лондона приняли его вину как должное, и в пабах разгорелся антисемитизм.11 Возможно, Шекспир проникся этим настроением, написав «Венецианского купца» (1596?). В какой-то мере он разделял чувства своей аудитории;I Он позволил Шейлоку быть представленным как комический персонаж в неряшливой одежде и с огромным искусственным носом; он соперничал с Марлоу в том, чтобы показать ненависть и жадность ростовщика; но он наделил Шейлока некоторыми симпатичными качествами, которые, должно быть, заставили бы огорчиться неблагоразумных, и вложил в его уста столь смелое заявление в защиту евреев, что компетентные критики до сих пор спорят, изображен ли Шейлок более грешным, чем грешащим.12 Здесь, прежде всего, Шекспир показал свое умение сплетать в один гармоничный гобелен разнообразные нити истории, пришедшие с Востока и из Италии; и он сделал обращенную Джессику адресатом такой лунной поэзии, какую мог придумать только дух высшей чувствительности.

В течение пяти лет Шекспир посвятил себя главным образом комедии; возможно, он понял, что наш измученный вид оставляет самые богатые награды для тех, кто может отвлечь его смехом или воображением. Сон в летнюю ночь» — мощная бессмыслица, которую спасает только Мендельсон; «Все хорошо, что хорошо кончается» не спасается Еленой; «Много шума из ничего» соответствует своему названию; «Двенадцатая ночь» терпима только потому, что Виола делает очень красивого мальчика; а «Укрощение строптивой» бурно невероятно; строптивые никогда не укрощаются. Все эти пьесы — халтура, похвальба для приземленных, способ удержать стадо в яме, а волка — у двери.

Но в двух частях «Генриха IV» (1597–98) великий фокусник вновь обрел мастерство и смешал клоунов и принцев — Фальстафа и Пистоля, Хотспура и принца Хэла — с успехом, который заставил бы Сидни задуматься. Лондон с удовольствием принял эту порцию королевской истории, сдобренной плутами и пирожками. Шекспир продолжил работу над «Генрихом V» (1599), одновременно трогая и забавляя публику «лепетом зеленых полей» умирающего Фальстафа, возбуждая ее фанфарами Азенкура и восхищая двуязычными ухаживаниями принцессы Кейт за непобедимым королем. Если верить Роу, королева не собиралась отпускать Фальстафа на покой; она попросила его создателя оживить его и показать в любви;13 А Джон Деннис (1702), рассказывая ту же историю, добавляет, что Елизавета желала, чтобы чудо свершилось через две недели. Если все это правда, то «Виндзорские веселые жены» были удивительным фарсом, ибо, хотя в пьесе много пощечин и каламбуров, Фальстаф находится на пике своего мастерства, пока его не бросают в реку в корзине с бельем. Королева, как нам говорят, была довольна.

Поразительно, что драматург способен в один сезон (1599–1600?) поставить такую ничтожную бессмыслицу, как эта, а затем такую неземную идиллию, как «Как вам это понравится». Возможно, благодаря тому, что за основу был взят роман Лоджа «Розалинда» (1590), в пьесе звучит музыка утонченности — все еще сдобренная заносчивым балаганом, но нежная и тонкая в чувствах, изысканная и элегантная в речи. Какая милая дружба царит между Силией и Розалиндой, а Орландо вырезает имя Розалинды на коре деревьев, «вешает оды на боярышник и элегии на брамбли»; какой фонд красноречия Фортуната рассыпает бессмертные фразы на каждой странице и песни, которые были желанными на миллионах уст: «Под зеленым деревом», «Дуй, дуй, зимний ветер», «Это был любовник и его девушка». Все эти излияния — такое восхитительное дурачество и сентиментальность, равных которым нет ни в одной литературе.

Но среди этого изобилия сладостей месье Меланхолия Жак подмешивает горькие плоды, объявляя, что «широкий и всеобщий театр жизни представляет более печальные сцены, чем те, что мы играем» на досках, что нет ничего определенного, кроме смерти, обычно после беззубой, безглазой, безвкусной старости.

И так, из часа в час, мы созревали и созревали,

И так из часа в час мы гнием и гнием,

И таким образом, в ней завязывается сказка.14

Лебедь Эйвона предупредил нас, что «Как вам это понравится» — лебединая песня его веселья, и что впредь, до дальнейших событий, он намерен счищать с поверхности жизни и показывать нам ее кровавую реальность. Теперь он откроет жилу трагедии и смешает желчь с амброзией.

В 1579 году Плутарх Томаса Норта открыл сокровищницу драматургии. Шекспир взял три из «Жизни» и превратил их в «Трагедию Юлия Цезаря» (1599?). Перевод Норта показался ему настолько одухотворенным, что он присвоил себе несколько отрывков слово в слово, просто переделав прозу в чистый стих; однако речь Антония над трупом Цезаря была собственным изобретением поэта, шедевром ораторского искусства и тонкости, и единственной защитой, которую он позволяет Цезарю. Восхищение Саутгемптоном, Пемброком и молодым Эссексом, возможно, заставило его взглянуть на убийство с точки зрения находящихся под угрозой исчезновения и вступивших в заговор аристократов; таким образом, Брут становится центром пьесы. Мы, знакомые с подробностями Моммзена о пахучем разложении «демократии», которую сверг Цезарь, более склонны сочувствовать Цезарю, и нас поражает смерть заглавного героя в самом начале III акта. Прошлое беспомощно в руках настоящего, которое то и дело переделывает его в соответствии с прихотью времени.

При написании «Гамлета» (1600?), как и при написании «Юлия Цезаря», Шекспиру помогла и помогла более ранняя пьеса на эту тему; «Гамлет» был поставлен в Лондоне всего за шесть лет до этого. Мы не знаем, как много он почерпнул из этой утраченной трагедии, или из «Трагических историй» Франсуа де Бельфореста (1576), или из «Истории Дании» (1514) датского историка Сакса Грамматика; мы также не можем сказать, читал ли Шекспир «О болезнях меланхолии», недавний английский перевод французского медицинского труда Дю Лорена. Стоически сомневаясь в каждой попытке превратить пьесы в автобиографию, мы все же вправе спросить, не вошло ли какое-то личное горе, помимо отрезвления временем, в пессимизм, который прозвучал в «Гамлете» и стал еще более горьким в последующих пьесах. Возможно, это было второе разочарование в любви. Был ли это первый арест Эссекса (5 июня 1600 года) или крах восстания Эссекса, арест Эссекса и Саутгемптона, казнь Эссекса (25 февраля 1601 года)? Предположительно, эти события тронули чувствительного поэта, который так тепло отзывался об Эссексе в прологе к последнему акту «Генриха V», а в посвящении «Лукреции» навеки посвятил себя Саутгемптону. Как бы то ни было, величайшие пьесы Шекспира были написаны во время или после этих бедствий. Они тоньше по сюжету, глубже по мысли, великолепнее по языку, чем их предшественники, но и в них звучат против жизни самые горькие упреки во всей литературе. Колеблющаяся воля Гамлета и почти весь его «благородный и суверенный разум» расшатываются от осознания реальности и близости зла, питаются ядом мести, пока он сам не опускается до бесчувственной жестокости и не отправляет Офелию не в женский монастырь, а к безумию и смерти. В конце концов бойня становится всеобщей. Выживает только Горацио, слишком простой, чтобы быть безумным.

Тем временем Елизавета тоже нашла последний бальзам, и Яков VI Шотландский стал Яковом I Английским. Вскоре после своего воцарения он подтвердил и расширил привилегии шекспировской труппы, которая стала «людьми короля». Пьесы Шекспира регулярно ставились перед королем и получали широкое королевское одобрение. Три сезона между 1604 и 1607 годами принесли поэту полноту его гения и горечь. Отелло» (1604?) столь же силен, сколь и невероятен. Зрители были тронуты жалостью к преданности и смерти Дездемоны и очарованы разумной злобой Лаго; но, изображая такое несмешанное и безмотивное зло в человеке, Шекспир впал в марловскую ошибку монолитных характеров, и даже Отелло, несмотря на его союз генеральства и глупости, лишен той богатой примеси элементов, которая делает Гамлета и Лира, Брута и Антония людьми.

Макбет» (1605?) — еще более мрачное созерцание неискоренимого зла. Шекспир мог бы сослаться на Холиншеда за суровые факты, но он сделал историю еще более мрачной благодаря своему страстному разочарованию. Настроение достигло своего апогея, а искусство — своего апогея в «Короле Лире» (1606?). Сказка была разработана Джеффри Монмутским, перенесена Холиншедом и недавно поставлена неизвестным драматургом в «Правдивой хронике короля Лира» (1605); сюжеты были общим достоянием. В предыдущей пьесе, вслед за Холиншедом, Лир получил счастливый конец — воссоединение с Корделией и восстановление на троне; Шекспир, очевидно, виновен в безумии и смерти короля, и он добавил на сцене кровавое ослепление Глостера. Горечь — органный тон пьесы. Лир призывает к процветанию блуда и увеличению числа прелюбодеяний, «ибо мне не хватает воинов»;15 Все добродетели, по его мрачному мнению, — прикрытие для разврата, все правительство — подкуп, вся история — натравливание человечества на себя. Он сходит с ума, осознавая глубину и очевидность победы зла, и теряет всякую веру в поддерживающее его Провидение.

Антоний и Клеопатра» (1607?) достигает меньших высот и глубин. В поражении Антония есть что-то более благородное, чем в ярости Лира, в увлечении римлянина египетской царицей есть что-то более правдоподобное и терпимое, чем в неправдоподобной жестокости бритта к нелепо откровенной дочери; а Клеопатра, трусливая в бою, великолепна в самоубийстве. И здесь Шекспир опирался на предыдущие пьесы и вновь превзошел их, обновив и скрасив давно рассказанную историю более тонким анализом характеров и неустанным волшебством и блеском своей речи.

В «Тимоне Афинском» (1608?) пессимизм сардоничен и неослаблен. Лир направляет свои удары на женщин, но испытывает запоздалую жалость к человечеству; герой «Кориолана» (1608?) презирает народ как непостоянное, подхалимское, безмозглое отродье беспечности; Тимон же порицает всех, и высоких, и низких, и проклинает саму цивилизацию как деморализовавшую человечество. Плутарх в своей жизни Антония упоминает Тимона как известного мизантропа; Лукиан ввел его в диалог; английская пьеса была написана о нем примерно за восемь лет до того, как Шекспир с неизвестным соавтором взялся за эту тему. Тимон — афинский миллионер, окруженный восприимчивыми льстивыми друзьями. Когда он теряет деньги и видит, что его друзья исчезают в одночасье, он отбрасывает пыль цивилизации со своих ног и удаляется — как Жак в унылом серьезе — в лесное уединение, где, как он надеется, «самые недобрые звери окажутся добрее, чем люди».16 Он желает, чтобы Алкивиад был собакой, «чтобы я мог хоть немного любить тебя».17 Он живет корнями, копает, находит золото. Друзья появляются снова; он прогоняет их с презрением; но когда приходят проститутки, он дает им золото, при условии, что они заразят венерической болезнью как можно больше мужчин:

Потребление сеять

В полых костях человека; поразите их острые голенища,

И браки мужчин подстегивают [браки]. Расколоть

голос адвоката,

Чтобы он никогда больше не мог утверждать ложный титул,

И пронзительно звучат его квиллиты; хрипло

фламен [священник],

Это ругает качество плоти,

И сам себе не верит; долой нос,

Спуститесь с него плашмя; уберите мост совсем…

И пусть не запятнанные хвастуны войны

От вас исходит боль: чума на всех;

Чтобы ваша деятельность победила и подавила

Источник всех эрекций. Там есть еще золото;

Вы проклинаете других и позволяете этим проклинать вас…18

В экстазе ненависти он требует, чтобы природа перестала плодить людей, и надеется, что звери размножатся и уничтожат человеческий род. От избытка этой мизантропии она кажется нереальной; мы не можем поверить, что Шекспир чувствовал это нелепое превосходство над грешными людьми, эту трусливую неспособность переварить жизнь. Подобное reductio ad nauseam наводит на мысль, что болезнь очищается, и вскоре Шекспир снова улыбнется.

IV. АРТИСТРИЯ

Как человек с таким низким уровнем образования смог написать пьесы с такой разнообразной эрудицией? Но это была не совсем эрудиция. Ни в одной области, кроме психологии, она не была обширной и точной. Шекспир знал Библию лишь в той мере, в какой ее могли открыть ему его мальчишеские занятия; его библейские ссылки случайны и обыденны. Его классическое образование было случайным, небрежным и, по-видимому, ограничивалось переводами. Он знал большинство языческих божеств, даже менее значимых и слабых, но эти знания могли быть почерпнуты из английской версии «Метаморфоз» Овидия. Он допускал мелкие ошибки, которых никогда не допустил бы, например, Бэкон: называл Тесея герцогом, заставлял Гектора одиннадцатого века до нашей эры ссылаться на Аристотеля третьего,19 и позволил персонажу «Кориолана20 (пятый век до н. э.) цитирует Катона (первого).

Он почти не знал французского и еще меньше итальянского. Он немного знал географию и наделял свои пьесы экзотическими местами от Шотландии до Эфеса; но Богемию он наделил морским побережьем,II и отправил Валентина морем из Вероны в Милан,23 а Просперо — из Милана на океанском судне.24 Многое из римской истории он взял у Плутарха, из английской — у Холиншеда и из более ранних пьес. Он совершал исторические промахи, не имеющие значения для драматурга: поставил часы в Риме Цезаря, бильярд в Египте Клеопатры. Он написал «Короля Джона», не упомянув о Магна Чарте, и «Генриха Vlll», не побеспокоившись о Реформации; и снова мы видим, как прошлое меняется с каждым настоящим. В общих чертах английские исторические пьесы верны с нашей точки зрения, в деталях они недостоверны, в позициях они окрашены патриотизмом — Жанна д'Арк у Шекспира всего лишь беспутная ведьма. Тем не менее многие англичане, например Мальборо, признавались, что большую часть своих знаний об истории Англии почерпнули из пьес Шекспира.

Как и другие елизаветинские драматурги, Шекспир использует множество юридических терминов, иногда неправильно; он мог почерпнуть их в судебных иннах — юридических школах, в которых были поставлены три его пьесы, — или в нескольких судебных процессах, в которых участвовали его отец или он сам. Он богат музыкальными терминами и, очевидно, был чувствителен к музыке — «Не странно ли, что овечьи кишки вытягивают души из человеческих тел?».25 Он с любовью вспоминает цветы Англии, нанизывает их на четки в «Зимней сказке» и украшает ими Офелию в ее бреду; он упоминает 180 различных растений. Он был знаком с полевыми видами спорта и с повадками лошади. Но его мало интересовала наука, которая вскоре увлекла Бэкона. Как и Бэкон, он придерживался птолемеевской астрономии.26 Временами (сонет 15) он, кажется, принимает астрологию и говорит о Ромео и Джульетте как о «влюбленных, заблудившихся в звездах»;27 Но Эдмунд в «Лире» и Кассий в «Юлии Цезаре» решительно отвергают ее: «Вина, дорогой Брут, не в наших звездах, а в нас самих, в том, что мы — ничтожества».28

В общем, все говорит о том, что Шекспир обладал случайной образованностью человека, слишком занятого актерством, управлением и жизнью, чтобы погружаться в книги. Он знал наиболее поразительные идеи Макиавелли, ссылался на Рабле, заимствовал у Монтеня; но вряд ли он читал их произведения. Описание Гонсало идеального содружества29 взято из эссе Монтеня «О каннибалах»; а Калибан в той же пьесе может быть сатирой Шекспира на идеализацию Монтенем американских индейцев. Вопрос о том, обязан ли скептицизм «Гамлета» гениальным сомнениям Монтеня, остается нерешенным; пьеса была опубликована в 1602 году, за год до выхода в свет перевода Флорио, но Шекспир знал Флорио и мог видеть рукопись. Тонкая критика Монтенем традиционных представлений, возможно, помогла углубить Шекспира, но во французе нет ничего, что соответствовало бы солилоквию Гамлета или горькому обличению жизни в «Лире», «Кориолане», «Тимоне» и «Макбете». Шекспир — это Шекспир, который пересказывает сюжеты, отрывки, фразы, строки где угодно, и при этом является самым оригинальным, самобытным, творческим писателем всех времен.

Оригинальность заключается в языке, стиле, воображении, драматической технике, юморе, характерах и философии. Язык — самый богатый во всей литературе: пятнадцать тысяч слов, включая технические термины геральдики, музыки, спорта и профессий, диалекты графств, жаргон мостовых и тысячу торопливых или ленивых изобретений — оккультированный, некеннелированный, фумиторий, бурнет, шпоры… Он наслаждался словами и исследовал закоулки языка; он любил слова вообще и изливал их в резвой непринужденности; если он называет цветок, то должен назвать дюжину — слова сами по себе благоухают. Он заставляет простых персонажей говорить многосложными иносказаниями. Он устраивает веселый хаос в грамматике: превращает существительные, прилагательные и даже наречия в глаголы, а глаголы, прилагательные и даже местоимения — в существительные; дает множественное число глаголов единственному числу предметов или единственное число глаголов множественному числу предметов; но тогда еще не существовало грамматик английского языка, не было правил. Шекспир писал в спешке, и у него не было времени на раскаяние.

Изумительный стиль, «маньеристический и барочный».30 имеет недостатки, связанные с его безграничным богатством: фразы, причудливо искусственные или притянутые, надуманные образы, игра слов, утомительно изощренная; каламбуры среди трагизма, метафоры, пересыпающиеся друг с другом в противоречивой путанице, бесчисленные повторы, сентиментальные банальности, и, время от времени, уморительная, нелепая напыщенность, наполняющая самые неправдоподобные уста. Несомненно, классическое образование могло бы подправить стиль, заставить замолчать двусмысленности; но тогда подумайте, что мы потеряли. Возможно, он думал о себе, когда заставлял Фердинанда описывать Адриано как человека

В его мозгу хранится множество фраз;

Тот, кто под музыку своего тщеславного языка

Очаровывает, как чарующая гармония…

Но, протестую, мне нравится слушать, как он лжет…31

С этого монетного двора выпустили почти универсальную валюту фраз: зима нашего недовольства;32 труба времен мира;33 желаем отцу думать;34 говори правду и посрами дьявола;35 сидит ветер в том углу?36 неспокойна голова, носящая корону;37 раскрасьте лилию;38 одно прикосновение природы делает весь мир родным;39 Что за дураки эти смертные!40 Дьявол может цитировать Писание по своему усмотрению;41 летнее безумие;42 ход истинной любви никогда не был гладким;43 ношу свое сердце на рукаве;44 каждый дюйм — король;45 по рождению;46 краткость — душа остроумия47…но это намек на то, чтобы остановиться. И еще тысяча метафор, из которых одна может послужить — «видеть, как паруса зарождаются и разрастаются от беспечного ветра».48 И целые отрывки, ставшие почти такими же знакомыми, как фразы: Беспорядочная трава цветов Офелии, Антоний над мертвым Цезарем, умирающая Клеопатра, Лоренцо о музыке сфер. И целый репертуар песен: «Кто такая Сильвия?49 «Харк, харк! жаворонок у небесных врат поет».50 «Возьми, о возьми эти губы».51 Вероятно, шекспировская публика приходила не только за его оперением, но и за сказкой.

«Безумец, влюбленный и поэт — все они компактны в воображении»;52 Шекспир был двумя из них и, возможно, прикоснулся к третьему. В каждой пьесе он создает мир и, не довольствуясь этим, наполняет воображаемые империи, леса и пустоши детским волшебством, бегающими феями, ужасными ведьмами и привидениями. Его воображение создает его стиль, который мыслит образами, превращает все идеи в картины, все абстракции в ощущаемые или видимые вещи. Кто, кроме Шекспира (и Петрарки), заставил бы Ромео, изгнанного из Вероны, пылать от зависти, что его кошки и собаки могут смотреть на Джульетту и его не пускать? Кто еще (кроме Блейка) заставил бы изгнанного герцога из «Как вам это понравится» сожалеть о том, что он вынужден жить охотой на зверей, которые зачастую прекраснее человека? Неудивительно, что столь острый во всех смыслах дух должен был страстно реагировать на уродство, жадность, жестокость, похоть, боль и горе, которые, казалось, временами доминируют в панораме мира.

Его оригинальность меньше всего проявляется в драматической технике. Как человек театра, он знал приемы своего ремесла. Он начинал свои пьесы сценами или словами, рассчитанными на то, чтобы взбудоражить внимание своей ореховой, карточной, элевой, женской аудитории. Он использовал все преимущества многочисленных «свойств» и механизмов елизаветинской сцены. Он изучал своих коллег-актеров и создавал роли, подходящие к их физическим и умственным особенностям. Он использовал все жонглирование переодеваниями и узнаваниями, все перестановки декораций и усложнения пьесы внутри пьесы. Но на его мастерстве видны шрамы от спешки. Иногда сюжет внутри сюжета разрывает сказку на две части: какое отношение имеет трагедия Глостера к трагедии Лира? Почти все сюжеты построены на неправдоподобных совпадениях, скрытых личностях, очень своевременных откровениях; в драме, как и в опере, нас вполне обоснованно просят верить ради сюжета или песни, но художник должен свести к минимуму «беспочвенную ткань» своей мечты. Менее важны несоответствия времени или характеру;53 Предположительно, Шекспир, думая о быстром производстве, а не о тщательной публикации, решил, что эти недостатки пройдут незамеченными для взволнованной публики. Классические нормы и современный вкус одинаково осуждают насилие, которое часто окрашивает шекспировские сцены; это была еще одна уступка яме и попытка выдержать конкуренцию со стороны бойни елизаветинско-якобинской школы драматургов.

По мере своего развития Шекспир искупал насилие юмором и учился трудному искусству усиливать трагедию с помощью комического. Ранние комедии лишены остроумия и юмора, ранние исторические пьесы зачерствели из-за отсутствия юмора; в «Генрихе IV» трагедия и комедия чередуются, но не очень хорошо интегрированы; в «Гамлете» интеграция достигнута. Иногда юмор кажется слишком широким; Софокл и Расин задрали бы свои классические носы от шуток о человеческом метеоризме54 или конского мочеиспускания.55 Эротические шутки время от времени больше соответствуют современному вкусу. В целом юмор Шекспира добродушный, а не дикая мизантропия Свифта; он считал, что мир стал лучше, если в нем есть клоун или два; он терпеливо терпел дураков и подражал Богу, видя мало разницы между ними и философами-объяснителями мира.

Его величайший клоун соперничает с Гамлетом как высшее достижение Шекспира в создании характеров, что является высшим испытанием для драматурга. Ричард II и Ричард III, Хотспур и Вулси, Гонт и Глостер, Брут и Антоний поднимаются из лимба истории во вторую жизнь. Ни в греческой драме, ни даже у Бальзака вымышленные личности не наделены таким последовательным характером и жизненной силой. Наиболее реальны те создания, которые только кажутся противоречивыми из-за своей сложности — Лир жестокий и нежный, Гамлет задумчивый и порывистый, нерешительный и смелый. Иногда персонажи слишком просты — Ричард III просто злодей, Тимон просто циник, Лаго просто ненавистник. Некоторые женщины Шекспира кажутся вырванными из той же плесени — Беатриче и Розалинда, Корделия и Дездемона, Миранда и Гермиона — и теряют реальность, но иногда несколько слов заставляют их жить; так, Офелия, которой Гамлет говорит, что никогда не любил ее, отвечает без упрека, но с печальной и трогательной простотой: «Я была тем более обманута». Наблюдение, чувство, сопереживание, удивительная восприимчивость чувств, проникновенное восприятие, внимательный отбор значительных и характерных деталей, цепкое запоминание — все это объединяет людей в этом живом городе мертвых или воображаемых душ. Пьеса за пьесой эти личности становятся все более реальными, сложными и глубокими, пока в «Гамлете» и «Лире» поэт не превращается в философа, а его драмы не становятся светящимися проводниками мысли.

V. ФИЛОСОФИЯ

«Есть ли в тебе философия, пастух?»56 Так Тачстоун спрашивает Корина, а мы спрашиваем Шекспира. Один из его признанных соперников дал отрицательный ответ на этот вопрос;57 И мы можем принять это суждение в том виде, в каком его имел в виду Бернард Шоу, — что в Шекспире нет метафизики, нет взгляда на конечную природу реальности, нет теории Бога. Шекспир был слишком мудр, чтобы думать, что творение может анализировать своего создателя или что даже его разум, застывший на мгновение плоти, может постичь целое. «На небе и на земле, Горацио, есть больше вещей, чем можно представить в твоей философии».58 Если он и догадывался, то держал это при себе и, возможно, тем самым доказывал, что он философ. Он без почтения отзывается о философах, исповедующих философию, и сомневается, что кто-нибудь из них когда-либо терпеливо переносил зубную боль.59 Он смеется над логикой и предпочитает свет воображения; он не предлагает разгадать тайны жизни или разума, но он чувствует и видит их с интенсивностью, которая позорит или углубляет наши гипотезы. Он стоит в стороне и наблюдает, как догматики уничтожают друг друга или распадаются в катализе времени. Он прячется в своих персонажах, и его трудно найти; мы должны остерегаться приписывать ему какое-либо мнение, если оно не выражено с определенным акцентом по крайней мере двумя его творениями.

На первый взгляд, он скорее психолог, чем философ; но опять же не как теоретик, а скорее как ментальный фотограф, улавливающий тайные мысли и симптоматические действия, которые раскрывают природу человека. Однако он не поверхностный реалист; в жизни, как и в его пьесах, вещи не происходят, люди не говорят; но в сумме мы чувствуем, что через эти невероятности и экстравагантности мы приближаемся к ядру человеческого инстинкта и мысли. Шекспир, как и Шопенгауэр, знает, что «разум потворствует воле»;60 Он вполне по-фрейдистски вкладывает эротические частушки в девственные уста изголодавшейся и обезумевшей Офелии; и он идет дальше Фрейда и Достоевского в изучении Макбета и его «худшей» половины.

Если понимать философию не как метафизику, а как любую широкую перспективу человеческих дел, как обобщенный взгляд не только на космос и разум, но и на мораль, политику, историю и веру, то Шекспир — философ, более глубокий, чем Бэкон, как Монтень глубже Декарта; не форма делает философию. Он признает относительность морали: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого, но мысли делают это таковым».61 и «наши добродетели заключаются в толковании времени».62 Он чувствует загадку детерминизма: некоторые люди плохи в силу наследственности, «но они не виноваты, поскольку природа [характер] не может выбрать свое происхождение» 63.63 Ему известна теория морали Фрасимаха: Ричард III считает, что «совесть — это всего лишь слово, которое используют трусы, придуманное сначала для того, чтобы держать сильных в страхе; наше сильное оружие — это наша совесть, а мечи — наш закон»;64 Ричард II рассуждает о том, что «они вполне заслуживают того, чтобы иметь, кто знает самый сильный и надежный способ получить»;65 Но обоих этих ницшеанцев постигает печальная участь. Шекспир также отмечает феодально-аристократическую этику чести и дает ей много благородных фраз, но осуждает, как и Хотспур, ее склонность к гордыне и насилию, «недостаток нравов, отсутствие [само]управления».66 В итоге его собственная этика — это аристотелевская мера и стоический контроль. Мера и разум — тема речи Улисса, обличающей Аякса и Ахилла.67 Одного разума, однако, недостаточно; стоическое начало должно его укреплять:

Мужчины должны выдержать

Они уходят, как и приходят:

Спелость — это все…68

Смерть простительна, если она приходит после того, как мы реализовали себя. Шекспир приветствует Эпикура и не признает противоречия между удовольствием и мудростью. Он огрызается на пуритан и заставляет служанку Марию сказать Мальволио: «Иди, потряси ушами».69-то есть «ты осел». Он снисходителен к плотским грехам, как папа римский, и вкладывает в уста безумного Лира уморительную паремию о совокуплении.70

Его политическая философия консервативна. Он знал о страданиях бедняков и заставлял Лира с чувством их озвучивать. Рыбак в «Перикле» (1609?) замечает, что рыбы живут в море

как это делают люди на земле, — большие пожирают маленьких. Я могу сравнить наших богачей с китом: он играет и кувыркается, гоняя перед собой бедных мальков, и в конце концов пожирает их всех одним махом: таких китов я слышал на земле, которые не оставляют зияния, пока не проглотят весь приход, церковь, шпиль, колокола и все остальное.71

Гонсало в «Буре» мечтает об анархическом коммунизме, где «все общее должна производить природа», не должно быть ни законов, ни магистратов, ни труда, ни войны;72 Но Шекспир отметает эту утопию как невозможную в силу природы человека; при любой конституции киты съедят рыбу.

Какова была религия Шекспира? Здесь особенно трудно найти его философию. Он выражает через своих персонажей почти все верования, причем с такой терпимостью, что пуритане наверняка считали его неверным. Он часто и благоговейно цитирует Библию и позволяет Гамлету, якобы скептику, с верой говорить о Боге, молитве, рае и аде.73 Шекспир и его дети были крещены по англиканскому обряду.74 Некоторые его строки носят ярко выраженный протестантский характер. Король Джон говорит о папских помилованиях как о «жонглировании колдовством» и вполне предвосхищает Генриха VIII:

…ни одного итальянского священника.

В наших владениях не должно быть десятины или пошлины;

Но как мы, под небесами, являемся верховной главой,

Итак, под Его началом — это великое превосходство,

Там, где мы царствуем, мы будем поддерживать…

Так скажите Папе, с благоговением.

За него и его узурпированную власть.75

Хотя, конечно, в конце концов Джон отправляется в Каноссу. Более поздняя пьеса «Генрих VIII», написанная Шекспиром лишь частично, дает очень благоприятное представление о Генрихе и Кранмере и заканчивается панегириком Елизавете — все они главные архитекторы Реформации в Англии. Есть и прокатолические штрихи, как, например, сочувственное изображение Екатерины Арагонской и монаха Лоренса;76 Но последний персонаж пришел к Шекспиру уже сформировавшимся в романе итальянских католиков.

Некоторая вера в Бога сохраняется на протяжении всех трагедий. Лир в своей горечи думает, что

Как мухи для распутных мальчишек, так и мы для богов, —

Они убивают нас ради своего спорта.77

Но: «Боги справедливы, — отвечает добрый Эдгар, — и из наших приятных пороков делают орудия, чтобы нас мучить»;78 а Гамлет подтверждает свою веру в «божество, которое формирует наши цели, грубо говоря, как мы захотим».79 Несмотря на эту упорную веру в Провидение, которое поступает с нами справедливо, в величайших пьесах Шекспира распространяется облако неверия в саму жизнь. Жак видит во всех «семи возрастах» человека лишь медленное разрывание и быстрое гниение. Тот же рефрен мы слышим и в «Короле Джоне»:

Жизнь утомительна, как дважды рассказанная сказка

Раздражает слух дремлющего человека;80

и в презрении Гамлета к миру:

Проклятье! О, боже! Это неухоженный сад,

То, что растет из семян; то, что имеет грубую природу.

Обладайте им безраздельно;81

и в «Макбете

Вон, вон, короткая свеча!

Жизнь — всего лишь ходячая тень, бедный игрок.

Он выступает на сцене в свой час,

И больше ничего не слышно: это сказка.

Рассказанный идиотом, полный звука и ярости,

Ничего не значащий.82

Смягчает ли чувство бессмертия этот пессимизм? Лоренцо, описав Джессике музыку сфер, добавляет, что «такая гармония есть в бессмертных душах».83 Клавдио в «Мере за меру» видит загробную жизнь, но в мрачных терминах Дантова «Инферно» или плутовского «Аида»:

А, но умереть и уйти неизвестно куда;

Лежать в холодной преграде и гнить;

Это разумное теплое движение, чтобы стать

Размятый ком; и восхищенный дух

Купаться в огненных потоках или жить

В захватывающем районе толстореберного льда;

Быть заключенным в темницу безвидных ветров,

И разлетаются с беспокойством вокруг

Подвесной мир… он слишком ужасен!84

Гамлет вскользь говорит о том, что душа бессмертна,85 Но в своем солилоквике он не утверждает никакой веры; а его предсмертные слова в старой версии пьесы «Небеса примут мою душу» Шекспир изменил на «Остальное — молчание».

Мы не можем с уверенностью сказать, сколько в этом пессимизме требований трагической драмы, а сколько — настроения Шекспира; но его повторение и подчеркивание позволяют предположить, что он выражает самые мрачные моменты его философии. Единственное смягчение ее в этих кульминационных пьесах — нерешительное признание того, что среди зла этого мира есть благословения и наслаждения, среди злодеев много героев и святых — для каждого Лаго своя Дездемона, для каждой Гонериль своя Корделия, для каждого Эдмунда свой Эдгар или Кент; даже в «Гамлете» свежий ветер дует от верности Горацио и тоскливой нежности Офелии. После того как уставший актер и драматург покинет хаос и многолюдное одиночество Лондона ради зеленых полей и родительских утешений своего стратфордского дома, он вновь обретет любовь сильного человека к жизни.

VI. ПРИМИРЕНИЕ

Впрочем, у него не было причин жаловаться на Лондон. Он подарил ему успех, признание и удачу. В сохранившейся литературе его времени есть более двухсот упоминаний о нем, почти все положительные. В 1598 году в книге Фрэнсиса Мереса «Palladis Tamia: Wits Treasury» Сидни, Спенсер, Дэниел, Дрейтон, Уорнер, Шекспир, Марлоу и Чепмен были перечислены в таком порядке как ведущие авторы Англии, а Шекспир занял первое место среди драматургов.86 В том же году Ричард Барнфилд, поэт-соперник, заявил, что работы Шекспира (лучшие из которых еще впереди) уже внесли его имя в «бессмертную книгу славы».87 Он был популярен даже среди своих конкурентов. Дрейтон, Джонсон и Бербидж были его ближайшими друзьями; и хотя Джонсон критиковал его раздутый стиль, небрежное владение композицией и возмутительное пренебрежение классическими правилами, именно Джонсон в Первом фолио поставил Шекспира выше всех других драматургов древности и современности и признал его «не веком, а на все времена». В бумагах, которые Джонсон оставил после своей смерти, он написал: «Я любил этого человека… по эту сторону идолопоклонства».88

Традиция объединяет Джонсона с Шекспиром на встречах литераторов в таверне «Русалка» на Хлебной улице. Фрэнсис Бомонт, знавший их обоих, воскликнул:

Что мы видели

Сделано в «Русалке»! — услышал слова, которые были

Такой проворный и такой полный тонкого пламени.

Как будто все, откуда они пришли.

Он хотел обратить все свое остроумие в шутку,

И решил жить дураком до конца.

О его скучной жизни.89

А в книге Томаса Фуллера «Достойные люди Англии» (1662) сообщается:

Много было остроумных поединков между Шекспиром и Беном Джонсоном, которых я рассматриваю как испанский большой галеон и английский военный корабль. Мастер Джонсон (как и первый) был гораздо выше по образованию, прочен, но медлителен в своих действиях. Шекспир… менее громоздкий, но более легкий в плавании, мог поворачивать с любым приливом и отливом, брать галсы и пользоваться любым ветром благодаря быстроте своего остроумия и изобретательности».90

Обри, около 1680 года, продолжил легкодостоверную традицию «очень готового и приятного гладкого остроумия» Шекспира и добавил, что он «был красивым, хорошо сложенным мужчиной, очень хорошей компанией».91 Единственные сохранившиеся изображения Шекспира — это бюст, установленный над его могилой в стратфордской церкви, и гравюра, приложенная к Первому фолио; они достаточно хорошо согласуются, изображая полулысого человека с усами и (в бюсте) бородой, острым носом и задумчивыми глазами, но не дают никаких признаков того пламени, которое горит в пьесах. Возможно, пьесы вводят нас в заблуждение относительно его характера; они представляют человека с бурной энергией и страстью, колеблющегося между вершинами мысли и поэзии и глубинами меланхолии и отчаяния; в то время как современники описывают его как вежливого и честного, не терпящего обид, «открытого и свободного».92 наслаждался жизнью, не заботился о потомстве и проявлял практичность, не свойственную поэту. То ли благодаря бережливости, то ли благодаря дару, в 1598 году он уже был достаточно богат, чтобы участвовать в финансировании театра «Глобус»; а в 1608 году он и еще шесть человек построили «Блэкфрайерс». Его доля в этих предприятиях, добавленная к его доходам как актера и драматурга, дала ему значительный доход, который, по разным оценкам, составлял 200 фунтов стерлингов.93 и 600 фунтов стерлингов94 в год. Последняя цифра, кажется, лучше объясняет его покупки стратфордской недвижимости.

«Он был склонен, — говорит Обри, — ездить на родину раз в год».95 Иногда он останавливался по пути в Оксфорде, где некий Джон Давенант держал трактир; сэр Уильям Давенант (поэтический лауреат 1637 года) любил предполагать, что он был непредусмотренным результатом тамошних похождений Шекспира.96 В 1597 году драматург за шестьдесят фунтов купил Нью-Плейс, второй по величине дом в Стратфорде, но продолжал жить в Лондоне. Его отец умер в 1601 году, оставив ему два дома на Хенли-стрит в Стратфорде. Годом позже за 320 фунтов стерлингов он купил недалеко от города 127 акров земли, которые, вероятно, сдавал в аренду фермерам-арендаторам. В 1605 году он купил за 440 фунтов стерлингов долю в предполагаемой церковной десятине Стратфорда и еще трех общин. В то время как он писал свои величайшие пьесы в Лондоне, в Стратфорде он был известен главным образом как успешный бизнесмен, часто участвовавший в судебных процессах по поводу своей собственности и инвестиций.

Его сын Хамнет умер в 1596 году. В 1607 году его дочь Сюзанна вышла замуж за Джона Холла, известного стратфордского врача, а через год она сделала поэта дедушкой. Теперь у него были новые связи, которые влекли его на родину. Около 1610 года он оставил Лондон и сцену и переехал в Нью-Плейс. По всей видимости, именно там он написал «Цимбелин» (1609?), «Зимнюю сказку» (1610?) и «Бурю» (1611?). Две из них — второстепенные, но «Буря» показывает, что Шекспир по-прежнему мастерски владеет своими силами. Вот Миранда, которая уже в самом начале раскрывает свою натуру, когда, увидев с берега кораблекрушение, восклицает: «О, я страдала с теми, кого видела страдающей!»97 Вот Калибан, ответ Шекспира Руссо. Вот Просперо, добрый волшебник, отдающий палочку своего искусства и с нежностью прощающийся со своим воздушным миром. В неизменном красноречии строк Просперо слышится отголосок меланхолии поэта:

Наше веселье подошло к концу. Это наши актеры,

Как я предсказывал вам, все были духи, и

Растворяются в воздухе, в тонком воздухе:

И, подобно беспочвенной ткани этого видения,

Облачные башни, великолепные дворцы,

Торжественные храмы, сам огромный земной шар,

Да, все, что он наследует, растворится,

И, как будто, этот незначительный конкурс потускнел,

Не оставляйте после себя ни одной вешалки. Мы такие вещи

Как и положено мечтам; и наша маленькая жизнь

Округляется с помощью сна.98

Но сейчас это не доминирующее настроение; напротив, в пьесе Шекспир расслабляется, говорит о ручьях и цветах, поет песни вроде «Full fathom five» и «Where the bee sucks, there suck I». И, несмотря на все осторожные возражения, именно стареющий поэт говорит в прощальном слове Просперо:

…могилы по моему приказу

Разбудили спящих, открыли и выпустили их на волю.

С помощью моего столь мощного искусства. Но эта грубая магия

Я отрекаюсь… Я сломаю свой посох,

Закопайте его на несколько саженей в землю,

И глубже, чем когда-либо, погружался звук.

Я утоплю свою книгу.99

И, возможно, это снова Шекспир, радующийся своим дочерям и внуку, который восклицает через Миранду:

О чудо!

Сколько здесь прекрасных натур!

Как прелестно человечество! О новый смелый мир

В нем есть такие люди!100

10 февраля 1616 года Джудит вышла замуж за Томаса Куини. 25 марта Шекспир составил свое завещание. Он оставил свое имущество Сюзанне, 300 фунтов стерлингов Джудит, небольшие завещания коллегам-актерам и свою «вторую лучшую кровать» своей разлученной жене. Возможно, он договорился с Сюзанной, что она будет заботиться о своей матери. Энн Хэтэуэй пережила его на семь лет. В апреле, по словам Джона Уорда, викария Стратфордской церкви (1662–81), «Шекспир, Дрейтон и Бен Джонсон устроили веселую вечеринку и, похоже, выпили слишком много, так как Шекспир умер от подхваченной там лихорадки».III101 Смерть наступила 23 апреля 1616 года. Тело было погребено под алтарем стратфордской церкви. Рядом на полу, на безымянном камне, высечена эпитафия, которую местная традиция приписывает руке Шекспира:

ДОБРЫЙ ДРУГ, РАДИ ИИСУСА, ПРОСТИ.

ЧТОБЫ ОТКОПАТЬ ПЫЛЬ, ПОКРЫТУЮ ХЕЙРОМ.

ДА БУДЕТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПОЩАДИТ ЭТИ КАМНИ,

И ДА БУДЕТ ПРОКЛЯТ ТОТ, КТО ДВИЖЕТ МОИМИ КОСТЯМИ.

VII. POST-MORTEM

Насколько нам известно, он не предпринимал никаких шагов для публикации своих пьес; шестнадцать, появившихся при его жизни, были напечатаны, очевидно, без его участия, обычно в форме кварто и в разной степени искажения текста. Возбужденные этим пиратством, два его бывших соратника, Джон Хеминг и Генри Конделл, издали в 1623 году Первое фолио, содержащее в одном высоком томе объемом около девятисот страниц с двумя колонками авторитетный текст тридцати шести пьес. «Мы лишь… оказали услугу умершему», — говорилось в предисловии, — «не стремясь ни к корысти, ни к славе; лишь для того, чтобы сохранить память о столь достойном друге… живым, каким был наш Шекспир». В то время этот том можно было купить за фунт; сейчас каждый из примерно двухсот сохранившихся экземпляров оценивается в 17 000 фунтов стерлингов, что дороже любой книги, кроме Библии Гутенберга.

Репутация Шекспира с течением времени претерпевала любопытные колебания. Мильтон (1630) восхвалял «милейшего Шекспира, дитя Фэнси», но в пуританский период, когда театры были закрыты (1642–60), слава барда померкла. Она возродилась после Реставрации. Сэр Джон Саклинг на портрете работы Вандика (в галерее Фрика, Нью-Йорк) держит в руках Первое фолио, раскрытое на Гамлете. Драйден, оракул конца семнадцатого века, высоко оценил Шекспира как обладателя «самой большой и всеобъемлющей души из всех современных, а возможно, и древних поэтов… всегда великого, когда ему представляется великий случай», но «во много раз плоского, бездарного, его комическое искусство вырождается в тиски, его серьезное раздувается в напыщенность».102 Джон Эвелин отметил в своем дневнике (1661 г.), что «старые пьесы вызывают отвращение в этом утонченном возрасте, поскольку Его Величество так долго был за границей» — то есть после того, как Карл II и вернувшиеся роялисты принесли в Англию драматические нормы Франции; вскоре после этого театр Реставрации создал самые уродливые драмы в современной литературе. Пьесы Шекспира по-прежнему ставились, но, как правило, в «адаптации» Драйдена, Отвея или других образцов вкуса Реставрации.

Восемнадцатый век вернул Шекспиру его пьесы. Николас Роу опубликовал (1709) первое критическое издание и первую биографию; Поуп и Джонсон выпустили издания и комментарии; Беттертон, Гаррик, Кембл и миссис Сиддонс сделали Шекспира популярным на сцене, как никогда прежде; а Томас Боудлер сделал свое имя глаголом, опубликовав (1818) экспурированную версию, опустив части, «которые нельзя с приличием читать вслух в семье». В начале девятнадцатого века романтическое движение приняло Шекспира в свое сердце, а суперлативы Кольриджа, Хэзлитта, де Квинси и Лэмба превратили его в племенного бога.

Франция не поддавалась. К 1700 году ее литературные стандарты были сформированы Ронсаром, Мальгербом и Буало в латинской традиции порядка, логической формы, вежливого вкуса и рационального контроля; в лице Расина она приняла классические правила драматургии; ее беспокоила ветреная игра слов Шекспира, его бурлящий поток фраз, его эмоциональные бури, его грубые клоуны, его смешение комедии с трагедией. Вольтер, вернувшись из Англии в 1729 году, привез с собой некоторую оценку Шекспира и «впервые показал французам несколько жемчужин, которые я нашел в его огромной лохани»;103 Но когда кто-то поставил англичанина выше Расина, Вольтер встал на защиту Франции, назвав Шекспира «любезным варваром».104 Его «Философский словарь» (1765 г.) несколько исправил ситуацию: «В этом же человеке есть отрывки, которые возвышают воображение и проникают в сердце….. Он достигает возвышенности, не ища ее».105 Мадам де Сталь (1804), Гизо (1821) и Виллемейн (1827) помогли Франции смириться с Шекспиром. Наконец, перевод пьес на хорошую французскую прозу, выполненный сыном Виктора Гюго Франсуа, принес Шекспиру уважение Франции, хотя и не такое благочестивое, как у Расина.

Бард получил лучшую прессу в Германии, где ни один отечественный драматург не претендовал на премию. Первый великий немецкий драматург Готхольд Лессинг в 1759 году заявил своим соотечественникам, что Шекспир превосходит всех других поэтов, как древних, так и современных; Гердер поддержал его. Август фон Шлегель, Людвиг Тик и другие лидеры романтической школы подняли шекспировское знамя, а Гете внес свой вклад в восторженное обсуждение «Гамлета» в «Вильгельме Мейстере» (1796).106 Шекспир стал популярен на немецкой сцене; и на некоторое время немецкая наука перехватила у Англии лидерство в изучении жизни и пьес Шекспира.

Для тех, кто воспитан в ауре Шекспира, объективная оценка или сравнение невозможны. Только тот, кто знает язык, религию, искусство, обычаи и философию периклийских греков, почувствует непревзойденное достоинство дионисийской трагической драмы, суровую простоту и неумолимую логику ее структуры, гордую сдержанность в слове и деле, трогательный комментарий хоровых песнопений, высокое стремление увидеть человека в перспективе его космического места и судьбы. Только тот, кто знает французский язык и характер, а также фон великой эпохи, может почувствовать в пьесах Корнеля и Расина не только величие и музыку их стиха, но и героическое усилие разума пересилить эмоции и порывы, стоическое следование сложным классическим нормам, концентрацию драмы в нескольких напряженных часах, подводящих итоги и решающих судьбы. Только тот, кто знает английский язык в его елизаветинской полноте, кто с упоением носится на елизаветинских ветрах риторики, лирики и язвительности, кто не ставит границ театральному отражению природы и высвобождению воображения, может с распростертыми объятиями и сердцем принять шекспировские пьесы по заслугам; но такой человек будет трепетать от восторга перед великолепием их речи, и он будет до глубины души следить за их мыслью и постигать ее. Таковы три эпохальных дара мировой драматургии, и мы должны, несмотря на наши ограничения, принять их все для нашего углубления, возблагодарив наше наследие за греческую мудрость, французскую красоту и елизаветинскую жизнь.

(Но, конечно, Шекспир — это высший пилотаж.)

I. Ср. «Два джентльмена из Вероны», V, ii, 3,6; «Виндзорские веселые жены», II, i.

II. Бен Джонсон обратил на это внимание в своих беседах с Драммондом в Хоторндене.21 Шекспир взял его из романа Роберта Грина — выпускника университета. При Оттокаре II (р. 1253–78) Богемия распространила свою власть на берега Адриатики.22

III. «Нет никаких причин отвергать это сообщение» — сэр Э. К. Чемберс, Уильям Шекспир, I, 89.

ГЛАВА V. Мария Королева Шотландская 1542–87

I. КОРОЛЕВА ФЕЙ

В переплетении драматических событий шотландской Реформации и елизаветинской политики трагедия Марии Стюарт притягивала своей красотой, страстной любовью, религиозными и политическими конфликтами, убийствами, революцией и героической смертью. Ее родословная почти гарантировала ей насильственный конец. Она была дочерью Якова V Стюарта Шотландского и Марии Гиз, Лотарингии и Франции; внучкой Маргариты Тюдор, дочери Генриха VII Английского; племянницей, которую можно назвать кузиной, «Кровавой Марии» и Елизаветы; по общему мнению, она была законной наследницей английской короны, если Елизавета умрет без потомства; и для тех, кто — как все католики (а в свое время и Генрих VIII) — считал Елизавету бастардом и, следовательно, не имеющим права править, Мария Стюарт, а не Елизавета Тюдор, должна была стать наследницей английского престола в 1558 году. Для пущей трагичности Мария, став королевой Франции (1559), разрешила своим последователям и государственным бумагам называть ее королевой Англии. Долгое время французские короли тщетно притворялись королями Англии, а английские короли — королями Франции; но в данном случае притворство приблизилось к общепризнанному утверждению. Елизавета не могла быть уверена в своей короне до тех пор, пока жива Мария. Спасти ситуацию мог только здравый смысл, а государи редко опускаются так низко.

Марии предлагали королевства в течение года после ее рождения. Через неделю после ее рождения смерть отца сделала ее королевой Шотландии. Генрих VIII, надеясь объединить Шотландию в качестве удела Англии, предложил обручить младенца с его сыном Эдуардом, отправить в Англию и там воспитать, предположительно как протестантку, чтобы она стала королевой Эдуарда. Вместо этого ее мать-католичка приняла предложение Генриха II Французского (1548) выдать ее замуж за его сына Дофина. Чтобы уберечь ее от похищения в Англию, шестилетнюю Марию поспешно отправили во Францию. Она оставалась там тринадцать лет, воспитывалась вместе с королевскими детьми и стала полностью француженкой по духу, будучи уже наполовину француженкой по крови. По мере взросления в ней развивались все прелести юной женственности: красота черт и форм, живость ума, веселое изящество манер и речи. Она сладко пела, хорошо играла на лютне, говорила по-латыни и писала стихи, которые поэты восхваляли. Придворные трепетали перед «снегом ее чистого лица» (Брантом),1 «золотом ее завитых и заплетенных волос» (Ронсар),2 изяществом ее рук, полнотой ее бюста; и даже серьезный и трезвый Л'Опиталь считал, что такая прелесть должна быть одеянием бога.3 Она стала самой привлекательной и совершенной фигурой при самом изысканном дворе Европы. Когда в возрасте шестнадцати лет она вышла замуж за Дофина (24 апреля 1558 года), а затем в возрасте семнадцати лет стала королевой Франции, все надежды причудливой мечты, казалось, сбылись.

Но Франциск II умер (5 декабря 1560 года) после двух лет правления. Мария, овдовев в восемнадцать лет, задумала удалиться в поместье в Турени, так как любила Францию. Но тем временем Шотландия перешла в протестантство; ей грозила опасность потерять Францию как союзника. Французское правительство считало долгом Марии отправиться в Эдинбург и вернуть свою родину к французскому союзу и католической вере. С неохотой Мария примирилась с тем, что покидает комфорт и блеск французской цивилизации ради жизни в Шотландии, которую она едва помнила и которая представлялась ей страной варварства и холода. Она написала ведущим шотландским дворянам, подтверждая свою верность Шотландии; она не сказала им, что в своем брачном контракте она передала Шотландию королям Франции, если умрет без потомства. Дворяне, как протестанты, так и католики, были очарованы; шотландский парламент пригласил ее приехать и занять свой трон. Она попросила Елизавету обеспечить ей безопасный проезд через Англию; ей было отказано. 14 августа 1561 года Мария отплыла из Кале, со слезами на глазах прощаясь с Францией и глядя на удаляющееся побережье, пока не осталось ничего, кроме моря.

Через пять дней она высадилась в Лейте, порту Эдинбурга, и открыла для себя Шотландию.

II. ШОТЛАНДИЯ, 1560–61 ГГ

Это была нация с древними корнями и устоявшимися путями: Связанный суровыми горными районами на севере с феодальным режимом почти независимых дворян, организующих и эксплуатирующих полупримитивную культуру охоты, скотоводства и земледелия; на юге — с прекрасными низменностями, плодородными от дождей, но омраченными долгими зимами и калечащим холодом; народ, пытающийся создать моральный и цивилизованный порядок из неграмотности, беззакония, коррупции, беззакония и насилия; пропитанный суевериями и отправляющий ведьм на костер; ищущий в напряженной религиозной вере надежду на менее тяжелую жизнь. Чтобы нивелировать раскольническую власть баронов, короли поддерживали католическое духовенство и одаривали его богатством, которое вело к продажности, разврату и наложницам.4 Дворяне жаждали богатств церкви; они развращали духовенство, заполняя церковные должности своими мирскими сыновьями; они провозгласили Реформацию и сделали шотландский парламент, который они контролировали, хозяином как церкви, так и государства.

Внешняя опасность была сильнейшим стимулом к внутреннему единству. Англия чувствовала себя небезопасно на острове, который делили с ней необузданные шотландцы; раз за разом она пыталась дипломатией, браком или войной подчинить Шотландию английскому владычеству. Опасаясь поглощения, Шотландия заключила союз с Францией, традиционно враждебной Англии. Сесил посоветовал Елизавете поддержать протестантских дворян против их королевы-католички; таким образом Шотландия будет разделена и перестанет быть угрозой для Англии или опорой для Франции. Более того, протестантские лидеры, в случае успеха, могли бы отвергнуть Марию, возвести на престол протестантского дворянина и сделать всю Шотландию протестантской; втайне Сесил мечтал присоединить такую Шотландию к Англии, уговорив Елизавету выйти замуж за такого короля.5 Когда Франция направила в Шотландию войска для подавления протестантов, Елизавета послала армию, чтобы защитить их и изгнать французов. Побитые на поле боя, представители Франции в Шотландии подписали в Эдинбурге (6 июля 1560 года) судьбоносный договор, согласно которому французы должны были не только покинуть Шотландию, но и Мария должна была перестать претендовать на английский престол. По совету своего мужа, Франциска II, Мария отказалась ратифицировать договор. Елизавета приняла это к сведению.

Религиозная ситуация была не менее запутанной. Шотландский «Реформационный парламент» 1560 года официально отменил католицизм и установил кальвинистский протестантизм в качестве государственной религии; но эти акты не получили от Марии королевской ратификации, необходимой для того, чтобы парламентские постановления стали законом страны. Католические священники по-прежнему владели большинством шотландских бенефиций; половина дворян были «папистами», а Джон Гамильтон королевской крови по-прежнему являлся в парламент в качестве католического примаса Шотландии. Однако в Эдинбурге, а также в Сент-Эндрюсе, Перте, Стирлинге и Абердине значительная часть среднего класса была обращена в кальвинизм преданными проповедниками под руководством Джона Нокса.

За год до приезда Марии Нокс и его помощники составили «Книгу дисциплины», определяющую их доктрину и цели. Под религией подразумевался протестантизм; под «благочестивыми» — только кальвинисты; «идолопоклонство» включало «мессу, обращение к святым, поклонение образам и хранение… того же самого», и «упорные сторонники и учителя таких мерзостей не должны избегать наказания со стороны гражданского суда». Все учения, «противные» Евангелию, должны были «полностью подавляться как проклятые для спасения человека».6 Священнослужители должны были избираться общинами, учреждать школы, открытые для всех благочестивых детей, и контролировать шотландские университеты — Сент-Эндрюс, Глазго и Абердин. Богатство католической церкви и постоянная церковная десятина должны были идти на нужды священнослужителей, образование народа и помощь бедным. Новый кирк, а не светское государство, должен был принимать законы о морали и назначать наказания за правонарушения — пьянство, обжорство, сквернословие, экстравагантность в одежде, притеснение бедных, непристойность, блуд и прелюбодеяние. Всех, кто сопротивлялся новому учению или упорно не посещал богослужения, следовало передать в руки светской власти с рекомендацией кирка предать их смерти.7

Однако лорды, доминировавшие в парламенте, отказались принять Книгу Дисциплины (январь 1561 года). Им не нравился могущественный и независимый Кирк, и у них были свои планы по использованию богатств оттесненной Церкви. Книга оставалась целью и руководством для развития Кирка.

Потерпев поражение в своей попытке установить теократию — правительство священников, утверждающих, что они говорят от имени Бога, — Нокс с огромным упорством трудился над организацией нового служения, поиском средств для его поддержки и распространением по всей Шотландии перед лицом все еще действующего католического духовенства. Догматическая сила его проповедей и энтузиазм прихожан сделали его силой в Эдинбурге и во всем государстве. Католической королеве придется считаться с ним, прежде чем она сможет укрепить свое правление.

III. МАРИЯ И НОКС: 1561–65 ГГ

Она договорилась прибыть в Шотландию за две недели до того, как ее ждали, поскольку опасалась противодействия своей высадке. Но весть о ее прибытии в Лейт разнеслась по столице, и вскоре улицы были переполнены людьми. Они были удивлены, узнав, что их королева — красивая и бойкая девушка, которой еще не исполнилось девятнадцати лет; большинство из них приветствовали ее, когда она грациозно ехала на своем скакуне во дворец Холируд; и там лорды, протестанты и католики, приветствовали ее, гордясь тем, что у Шотландии есть такая очаровательная правительница, которая когда-нибудь сама или через сына сможет привести Англию под власть шотландского государя.

Два портрета8 Дошедшие до нас два портрета подтверждают ее репутацию одной из самых красивых женщин своего времени. Мы не можем сказать, насколько безымянные художники идеализировали ее, но в обоих случаях мы видим точеные черты лица, прекрасные руки, пышные каштановые волосы, которые очаровывали баронов и биографов. Однако эти картины едва ли раскрывают перед нами истинную привлекательность молодой королевы — ее бодрый дух, ее «смеющийся рот», ее проворную речь, ее свежий энтузиазм, ее способность к доброте и дружелюбию, ее жажда привязанности, ее безрассудное восхищение сильными мужчинами. Ее трагедия заключалась в том, что она хотела быть не только королевой, но и женщиной — ощущать все тепло романтики, не отказываясь от привилегий правления. Она думала о себе в терминах рыцарских сказаний — о гордых, но нежных красавицах, одновременно целомудренных и чувственных, способных на пылкую тоску и чувствительные страдания, на нежную жалость, неподкупную верность и мужество, поднимающееся при опасности. Она была искусной наездницей, бесстрашно перепрыгивала заборы и рвы, без устали и жалоб переносила тяготы походов. Но ни физически, ни психически она не была готова к роли королевы. Она была слаба во всем, кроме нервной бодрости, подвержена обморокам, похожим на эпилепсию, и какой-то недиагностированный недуг часто мешал ей, причиняя боль.9 Она не обладала мужским интеллектом Елизаветы. Она часто была умна, но редко мудра; не раз она позволяла страсти разрушить дипломатию. Временами она проявляла удивительное самообладание, терпение и такт, а затем снова давала волю горячему нраву и острому языку. Она была проклята красотой, не одарена умом, и ее характер стал ее судьбой.

Она изо всех сил пыталась справиться с разнообразными опасностями, которые таило в себе ее положение, оказавшись между властолюбивыми лордами, враждебными проповедниками и упадочным католическим духовенством, которое не делало чести ее доверчивой вере. В качестве лидеров Тайного совета она выбрала двух протестантов: своего внебрачного сводного брата лорда Джеймса Стюарта, впоследствии графа Мюррея (или Морея), двадцати шести лет, и тридцатишестилетнего Уильяма Мейтленда из Лэттингтона, который обладал большим умом, чем мог выдержать его характер, и до самой смерти переходил с одной стороны на другую в компромиссах. Цель дипломатии Лэттингтона была достойна восхищения — союз Англии и Шотландии как единственная альтернатива всепоглощающей вражде. В мае 1562 года Мария отправила его в Англию, чтобы договориться об интервью между ней и Елизаветой; Елизавета согласилась, но ее совет воспротивился, опасаясь, что даже самое косвенное признание притязаний Марии на престол подтолкнет католиков к попыткам убийства Елизаветы. Обе королевы переписывались с дипломатической любезностью, в то время как каждая пыталась играть в кошку с мышью другой.

Первые три года правления Марии были успешными во всем, кроме религии. Хотя она так и не смогла примириться с климатом или культурой Шотландии, она стремилась с помощью танцев, масок и очарования превратить дворец Холируд в маленький Париж в субарктической зоне, и большинство лордов оттаяли под солнцем ее веселья; Нокс же кричал, что они околдованы. Она позволила Мюррею и Летингтону управлять королевством, что они делали достаточно хорошо. На какое-то время даже религиозная проблема, казалось, была решена благодаря ее уступкам. Когда папские агенты призвали ее восстановить католицизм в качестве официальной религии страны, она ответила, что в настоящее время это невозможно: Елизавета вмешается насильно. Чтобы успокоить шотландских протестантов, она издала (26 августа 1561 года) прокламацию, запрещающую католикам пытаться изменить установленную религию, но попросила разрешить ей отправлять свои собственные богослужения в частном порядке и совершать для нее мессу в королевской часовне.10 В воскресенье, 24 августа, там была отслужена месса. Несколько протестантов собрались на улице и потребовали, чтобы «священник-идолопоклонник умер»;11 Но Мюррей запретил им входить в часовню, а его помощники отвели священника в безопасное место. В следующее воскресенье Нокс осудил лордов за разрешение совершить мессу и сказал своим прихожанам, что для него одна месса — большее оскорбление, чем десять тысяч вооруженных врагов12.12

Королева послала за ним и постаралась завоевать его терпимость. 4 сентября в ее дворце состоялась историческая беседа представителей двух конфессий, подробности которой известны нам только из отчета Нокса.13 Она упрекнула его в том, что он подстрекал к мятежу против должным образом установленной власти ее матери, и в том, что он написал свой «взрыв» против «чудовищного полка женщин», который осуждал всех государей-женщин. Он ответил, что «если обличать идолопоклонство значит поднимать подданных против их князей, то я не могу быть оправдан, ибо Богу было угодно… сделать меня одним (среди многих), чтобы раскрыть в этом королевстве тщету папистских религий и обман, гордыню и тиранию этого римского антихриста», папы. Что касается взрыва, то «мадам, эта книга была написана в первую очередь против нечестивой английской Иезавели», Марии Тюдор. Отчет Нокса продолжается:

«Думаете ли вы, что подданные могут противостоять своим князьям?»

«Если (отвечал он [Нокс]) их князья превышают свои пределы… несомненно, им можно противостоять, даже силой».

… Королева стояла, словно пораженная… Наконец она сказала:

«Что ж, тогда я понимаю, что мои подданные должны подчиняться вам, а не мне.

«Боже упаси (отвечал он), чтобы я когда-либо брал на себя обязанность приказывать кому-либо повиноваться мне или позволять подданным свободно делать то, что им угодно. Но моя задача состоит в том, чтобы и принцы, и подданные повиновались Богу… И это подчинение, мадам, Богу и Его беспокойной Церкви — величайшее достоинство, которое плоть может обрести на этой земле».

«Да (говорит она), но вы не та кирка, которую я буду питать. Я буду защищать Римскую кирку, ибо считаю ее истинной киркой Божьей».

«Ваша воля (quod he), мадам, не является разумом; и ваша мысль не делает эту римскую блудницу истинной и непорочной супругой Иисуса Христа. И не удивляйтесь, мадам, что я называю Рим блудницей, ибо эта Церковь полностью осквернена всеми видами духовного блуда…»

«Моя совесть (сказала она) не такова».

Если верить этому разговору, то это было драматическое противостояние монархии с теократической демократией, католицизма с кальвинизмом. Если верить Ноксу, королева приняла его упреки без возмездия, просто сказав: «Вы меня очень огорчаете»; она отправилась на ужин, а Нокс — на свое служение. Лэттингтон пожелал, чтобы «мистер Нокс обращался с ней более мягко, поскольку молодая принцесса не поддается убеждению».14

Его последователи не считали, что он был слишком строг с ней. Когда она появлялась на публике, некоторые называли ее идолопоклонницей, а дети говорили ей, что слушать мессу — это грех. Эдинбургские магистраты издали указ об изгнании «монахов, монахов, священников, монахинь, прелюбодеев и всех нечистых на руку людей».15 Мария сместила магистрат и приказала провести новые выборы. В Стирлинге священников, пытавшихся прислуживать ей, прогнали с окровавленными головами, «пока она беспомощно плакала».16 Генеральная ассамблея Кирка потребовала запретить ей слушать мессу где бы то ни было, но лорды Совета отказались подчиниться. В декабре 1561 года между Советом и Кирком разгорелся жаркий спор о распределении церковных доходов: протестантским священнослужителям отводилась шестая часть, королеве — шестая часть, католическому духовенству (по-прежнему составлявшему подавляющее большинство) — две трети. Нокс подытожил этот вопрос, сказав, что две части были отданы дьяволу, а третья была разделена между дьяволом и Богом.17 Священнослужители получали в среднем сто марок (3333 доллара?) в год.18

В течение всего последующего года духовенство Кирка продолжало осуждать королеву. Их возмущали маскарады и пиршества, пение, танцы и флирт, которые происходили при дворе Марии. В ответ на протесты королева сократила свои развлечения, но священнослужители считали, что ей еще далеко до этого, ведь она по-прежнему слушала мессу. «Джон Нокс, — писал один из современников, — гремит с кафедры, так что я ничего так не боюсь, как того, что в один прекрасный день он всех перессорит. Он правит бал, и перед ним все люди стоят в страхе».19 Здесь Реформация вновь столкнулась с Ренессансом.

15 декабря 1562 года Мария вызвала Нокса. Перед Мюрреем, Летингтоном и другими она обвинила его в том, что он учит своих последователей ненавидеть ее. Он ответил, что «принцы… больше упражняются в игре и метании, чем в чтении или слушании благословенного Слова Божьего; и льстецы… более ценны в их глазах, чем люди мудрые и серьезные, которые, путем полезного наставления, могли бы подавить в них часть того тщеславия и гордости, на которые все рождаются, но в принцах пускают глубокие корни и укрепляются нечестивым воспитанием». По словам Нокса, королева ответила (с несвойственной ей кротостью): «Если вы слышите в себе что-то, что вам не нравится, придите к себе и скажите мне, и я вас выслушаю»; а он ответил: «Я призван, мадам, на общественную должность в кирхе Божьей и назначен Богом обличать грехи и пороки всех. Мне не дано прийти к каждому человеку в отдельности, чтобы показать ему его обиду, ибо труд этот был бы бесконечен. Если вашей милости будет угодно часто посещать публичные проповеди, то не сомневаюсь, что вы полностью поймете, что мне нравится и что не нравится».20

Она отпустила его с миром, но война конфессий продолжалась. На Пасху 1563 года несколько католических священников, которые нарушили закон, отслужив мессу, были схвачены местными агентами, и им угрожала смерть за идолопоклонство.21 Некоторых посадили в тюрьму, некоторые сбежали и спрятались в лесу. Мария снова послала за Ноксом и ходатайствовала за заключенных священников; он ответил, что если она будет исполнять закон, то гарантирует покорность протестантов, в противном случае, по его мнению, паписты заслуживают урока. «Я обещаю сделать все, что вы потребуете», — сказала она, и на мгновение они стали друзьями. По ее приказу архиепископ Сент-Эндрюс и еще сорок семь священников предстали перед судом за совершение мессы и были приговорены к тюремному заключению. Священнослужители ликовали, но через неделю (26 мая 1563 года), когда Мария и ее дамы явились в парламент в своих лучших нарядах и некоторые из людей воскликнули: «Боже, благослови это милое лицо!», священнослужители осудили «нацелованность [кисточку] их хвостов», а Нокс написал: «Такой вонючей гордости женщин… никогда еще не видели в Шотландии».22

Вскоре после этого он узнал, что Летингтон пытается устроить брак между Марией и доном Карлосом, сыном Филиппа II. Чувствуя, что такой брак станет роковым для шотландского протестантизма, Нокс высказал свое мнение по этому поводу в проповеди, прочитанной дворянам, присутствовавшим в парламенте:

А теперь, милорды, чтобы положить конец всему, я услышал о браке королевы… Вот что, милорды, я скажу: Всякий раз, когда дворянство Шотландии, исповедующее Господа Иисуса, соглашается, чтобы неверный (а все паписты — неверные) стал главой вашего государя, вы делаете все, что в ваших силах, чтобы изгнать Христа Иисуса из этого королевства.23

Королева вышла из себя. Она вызвала его и спросила: «Какое отношение вы имеете к моему браку? Или кто вы в этом содружестве?». Он дал знаменитый ответ: «Я рожден в этом государстве, мадам. И хотя я не граф, не лорд и не барон в нем, но Бог сделал меня (каким бы ничтожным я ни был в ваших глазах) его выгодным членом».24 Мария разрыдалась и попросила его покинуть ее.

Его смелость достигла своего апогея в октябре (1563). Толпа вновь собралась у королевской часовни, чтобы выразить протест против мессы, которую собирались там отслужить. Эндрю Армстронг и Патрик Крэнстоун вошли в часовню и напугали священника, заставив его удалиться. Королева, которая не присутствовала при этом, приказала судить двух кальвинистов за вторжение в ее помещения. 8 октября Нокс разослал письмо, в котором просил всех «моих братьев, всех сословий [классов], которые предпочли истину», присутствовать на суде. Совет королевы расценил этот призыв как государственную измену и вызвал Нокса на суд. Он пришел (21 декабря 1563 года), но во дворе, на лестнице и «даже у дверей палаты, где заседали королева и ее совет», собралась такая огромная толпа его сторонников, а он защищался так искусно, что совет оправдал его, и королева сказала: «Мистер Нокс, вы можете вернуться в свой дом на эту ночь». «Я молю Бога, — ответил он, — очистить ваше сердце от папизма».25

В Вербное воскресенье 1564 года неукротимый пророк в возрасте пятидесяти девяти лет женился на своей второй жене, семнадцатилетней Маргарет Стюарт, дальней родственнице королевы. Через год королева тоже вышла замуж во второй раз.

IV. ВЛЮБЛЕННАЯ КОРОЛЕВА: 1565–68 ГГ

За кого она могла бы выйти замуж без дипломатической неразберихи? За испанца? Но Франция и Англия запротестовали бы, а протестанты-шотландцы пришли бы в ярость. За француза? Но Англия воспротивится, вплоть до войны, любому возобновлению шотландско-французского союза. Австриец — эрцгерцог Карл? Но Нокс с кафедры уже громогласно заявлял о недопустимости союза с «неверным» католиком, а Елизавета дала понять Марии, что брак с Габсбургом — давним врагом Тюдоров — будет расценен как враждебный акт.

В порыве страсти Мария разрубила дипломатический узел. Мэтью Стюарт, граф Леннокс, который считал себя следующим в очереди за Марией на шотландский престол, потерял свои владения, поддержав Генриха VIII против Шотландии, и бежал в Англию, чтобы избежать мести шотландцев; теперь (в октябре 1564 года) он счел своевременным вернуться. Вскоре после этого приехал его девятнадцатилетний сын Генри Стюарт, лорд Дарнли, который через свою мать (как и Мария) происходил от Генриха VII Английского. Мария была очарована безбородым юношей; она восхищалась его мастерством игры в теннис и на лютне; она прощала его тщеславие, как причину его хорошей внешности, и бросилась в любовь прежде, чем смогла разглядеть его недостаток ума. 29 июля 1565 года, несмотря на протесты Елизаветы и половины ее собственного Совета, Мария сделала юношу своим мужем и назвала его королем. Мюррей вышел из состава Совета и присоединился к врагам строптивой королевы.

Она наслаждалась несколькими месяцами беспокойного счастья. За четыре года вдовства ее потребность в любви возросла, и ей было приятно быть желанной! Она отдавала свою любовь без остатка и осыпала своего супруга подарками. «Все достоинства, которыми она может его облагодетельствовать, — сообщал посол Елизаветы Томас Рэндольф, — уже даны и оказаны. Ни один мужчина не доставляет ей удовольствия, который не удовлетворяет его….. Она отдала ему всю свою волю».26 Удача вскружила голову мальчишке; он стал диктатором и наглецом и потребовал совместного правления с королевой. Тем временем он кутил, много пил, отдалялся от Совета, испытывал приступы ревности и подозревал Марию в прелюбодеянии с Дэвидом Риццио.

Кем был Риццио? Итальянский музыкант, он приехал в Шотландию в 1561 году в возрасте двадцати восьми лет в сопровождении посла из Савойи. Мария, увлекавшаяся музыкой, пристроила его к себе на службу в качестве организатора музыкальных праздников. Она наслаждалась его остроумием, быстрым умом и разнообразной континентальной культурой. Поскольку он хорошо знал французский и латынь и писал прекрасным итальянским почерком, она использовала его и в качестве секретаря. Вскоре она позволила ему не только составлять, но и писать иностранную корреспонденцию; он стал советником, властью, участвовал в разработке политики; он ел с королевой, иногда сидел с ней в постели до глубокой ночи. Шотландские дворяне, видя, что их оттесняют, и подозревая Риццио в служении католическому делу, замышляли его уничтожить.

Поначалу Дарнли и сам был очарован ловким итальянцем. Они вместе играли, вместе спали. Но по мере того как функции и почести Риццио росли, а глупость Дарнли свела его к политическому бессилию, привязанность короля к слуге-министру опустилась по шкале чувств до ненависти. Когда Мария забеременела, Дарнли решил, что она носит ребенка Риццио. Рэндольф поверил в это; и поколение спустя Анри Кватр заметил, что Яков I Английский, должно быть, «современный Соломон», поскольку его отцом был арфист Давид.27 Подогрев свое мужество виски, Дарнли вместе с графом Мортоном, бароном Рутвеном и другими дворянами вступил в заговор с целью убийства Риццио. Они подписали «ленту», в которой обязались поддерживать протестантизм в Шотландии и передать Дарнли «матримониальную корону» — полные права короля Шотландии — и право наследования в случае смерти Марии. Дарнли обещал защитить подписавших договор от последствий «любого преступления» и восстановить Мюррея и других изгнанных лордов.28

6 марта 1566 года Рэндольф раскрыл заговор Сесилу.29 9 марта он был приведен в исполнение. Дарнли вошел в будуар, где Мария, Риццио и леди Аргайл ужинали; он схватил и удержал королеву; Мортон, Рутвен и другие ворвались в комнату, вытащили Риццио из комнаты, несмотря на беспомощные протесты Марии, и закололи его на лестнице — пятьдесят шесть ран для верности и надежности. Кто-то зазвонил в набат; толпа вооруженных горожан направилась к дворцу, предлагая разрубить Марию «на куски».30 Но Дарнли убедил их разойтись. Всю ту ночь и весь следующий день Мэри оставалась во дворце Холируд, в плену у убийц. Тем временем она играла на страхе и любви Дарнли, и он помогал и сопровождал ее, когда на следующую ночь она сбежала и скрылась в Данбаре. Там, поклявшись отомстить, она обратилась ко всем верным сторонникам с призывом встать на ее защиту. Возможно, чтобы разделить своих врагов, она отозвала Мюррея в свой совет.

Самым эффективным из тех, кто предложил ей защиту, был Джеймс Хепберн, четвертый граф Ботвелл. Странный и роковой персонаж: не красивый, но сильный телом, страстями и волей; авантюрист на суше и на море, мастерски владеющий шпагой и рапирой; покоряющий мужчин своей холодной дерзостью, манящий женщин своими разговорами, безрассудством и репутацией соблазнителя; но при этом человек превосходного образования, любитель и автор книг в эпоху, когда многие знатные шотландцы не могли написать свое имя. Поначалу королева невзлюбила его, поскольку он плохо отзывался о ней; но это один из способов завоевать интерес женщины. Затем, видя его воинские качества, она назначила его лейтенантом Пограничья; узнав о его знакомстве с кораблями, она сделала его лордом-адмиралом; узнав о его желании заполучить руку леди Джейн Гордон, она способствовала их браку.

Теперь, опасаясь убийц Риццио и подозревая соучастие своего мужа, она обратилась к Ботвеллу за защитой и советом. Она не приняла его поспешно, но его мужские качества — мужество, сила и уверенность — были тем, чего так жаждала ее женская натура и чего она не нашла ни у Франциска II, ни у Дарнли. Она заметила, как уважение к его мечу и войскам заставило заговорщиков скрыться или подчиниться; вскоре она почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы вернуться в Холируд. Хотя Нокс одобрил убийство Риццио, Мария на некоторое время успокоила министров, улучшив их содержание. Простые шотландцы, никогда не любившие лордов, симпатизировали ей, и еще несколько месяцев она пользовалась всеобщей популярностью. «Я никогда не видел королеву столь любимой, уважаемой и почитаемой, — писал французский посол, — и столь великой гармонии среди ее подданных».31 Тем не менее, приближаясь к своему заключению, она была одержима мыслью, что ее убьют или свергнут с престола в ее беспомощности.32 Когда она благополучно родила мальчика (19 июня 1566 года), вся Шотландия ликовала, словно предвидя, что этот мальчик станет королем и Шотландии, и Англии. Мария была в апогее.

Но с Дарнли она была несчастна. Его возмущало ее новое доверие к Мюррею и растущее восхищение Ботвеллом. Поговаривали, что Ботвелл похитит королевского младенца и будет править от его имени.33 Дарнли обвинил дворян в убийстве Риццио и заявил о своей невиновности; в отместку они послали королеве доказательства его участия.34 Аргайл, Летингтон и Ботвелл предложили королеве развестись с ним; она возразила, что это может поставить под угрозу престолонаследие. Летингтон ответил, что они найдут способ освободить ее от Дарнли без ущерба для ее сына. Она не согласилась; она предложила скорее удалиться из Шотландии, чтобы позволить Дарнли править; и она закончила беседу предостережением: «Я не желаю, чтобы вы делали что-либо, что могло бы нанести урон моей чести или совести; и поэтому, молю вас, пусть дело будет так, как оно есть, пока Бог по Своей благости не исправит его».35 Несколько раз она заговаривала о самоубийстве.36

Примерно в октябре 1566 года Аргайл, сэр Джеймс Бальфур, Ботвелл и, возможно, Лэттингтон подписали договор, чтобы избавиться от Дарнли. Граф Лен nox узнал о заговоре и предупредил своего сына; Дарнли, который жил отдельно от Марии, присоединился к отцу в Глазго (декабрь 1566 года). Там он заболел, по-видимому, от оспы, хотя ходили слухи о яде. Тем временем развивающаяся близость Марии с Ботвеллом вызвала подозрение в прелюбодеянии; Нокс открыто называл ее шлюхой.37 Похоже, она обратилась к архиепископу Гамильтону с просьбой организовать развод Ботвелла с женой. Она предложила Дарнли посетить ее; он послал ей оскорбительный ответ; она все же отправилась к нему (22 января 1567 года), заявила о своей верности и вновь пробудила его любовь. Она умоляла его вернуться в Эдинбург, где, как она обещала, она будет лелеять его здоровье и счастье.

Здесь на сцену выходят «Письма из шкатулки», и вся дальнейшая история отчасти зависит от их подлинности, которая до сих пор оспаривается спустя четыреста лет. Они якобы были найдены в серебряной шкатулке, подаренной Марией Ботвеллу и отобранной у слуги Ботвелла 20 июня 1567 года агентами знати, которая в то время стремилась свергнуть королеву. На следующий день ларец был открыт Мортоном, Летингтоном и другими членами Тайного совета. Вскоре он был представлен шотландскому парламенту, а затем и английской комиссии, судившей Марию в 1568 году. Содержимое шкатулки — восемь писем и несколько отрывочных стихотворений, все на французском языке, без даты и адреса, но предположительно от Марии к Ботвеллу. Лорды Совета поклялись шотландскому парламенту, что письма были подлинными и не были подделаны; Мария утверждала, что они были подделаны. Ее сын, очевидно, считал их подлинными, поскольку уничтожил их;38 Остались только копии. Континентальные правители, которым показывали копии, вели себя так, словно считали их подлинными.39 Елизавета сначала сомневалась, а затем нерешительно приняла их подлинность. Читая их, мы в первую очередь сомневаемся, что женщина, замышлявшая убийство мужа, стала бы так небрежно и подробно излагать свои намерения в письмах, доверенных перевозчикам, которые могли быть перехвачены или испорчены; маловероятно, чтобы столь уличающие Ботвелла письма были сохранены им самим; И столь же маловероятно, что кто-либо в Шотландии, даже ловкий Лэттингтон (которого особенно подозревают), мог подделать какую-либо значительную часть этих писем за один день между захватом шкатулки и показом писем Совету или Парламенту. Самое инкриминируемое письмо — второе — странно длинное, занимает десять печатных страниц; если оно было подделано, то это самая замечательная подделка, поскольку его эмоциональное содержание кажется настолько же верным характеру Марии, насколько ее почерк похож на ее руку. В нем Мэри предстает как жалеющая, колеблющаяся и стыдящаяся соучастница убийства Дарнли. I

Больной, испуганный, доверчивый король позволил провезти себя через всю Шотландию в санях и разместить в старом пасторате Кирк-о-Филд на окраине Эдинбурга. Мария объяснила, что не может сразу отвезти его в Холируд, чтобы он не заразил их ребенка. Две недели он пролежал там. Мария навещала его ежедневно и ухаживала за ним так заботливо, что к нему вернулись силы, и он написал отцу (7 февраля 1567 года): «…мое хорошее здоровье… скорее пришло благодаря доброму обращению… королевы, которая, уверяю вас, все это время, и до сих пор, использует себя как естественная и любящая жена. Я надеюсь, что Бог осветит радостью наши сердца, так долго страдавшие от бед».41 Почему она должна была выхаживать его в течение томительных недель, если знала, что он должен быть убит, — это часть загадки Марии Стюарт. Вечером 9 февраля она оставила его, чтобы присутствовать на свадьбе одной из своих служанок в Холируде. В ту ночь в доме Кирк-о-Филд произошел взрыв, а утром Дарнли был найден мертвым в саду.

Поначалу Мария вела себя как невинная женщина. Она скорбела, сетовала и клялась отомстить; она занавесила свою комнату черной шторой от света и оставалась там в темноте и одиночестве. Она приказала провести судебное расследование и объявила денежное и земельное вознаграждение за информацию, которая приведет к поимке преступников. Когда на городских стенах появились плакаты, обвиняющие Ботвелла в убийстве, а некоторые из них — в причастности к нему королевы, в прокламации содержался призыв к обвинителям явиться со своими доказательствами и обещание защиты и вознаграждения информаторам. Автор(ы) плакатов отказались явиться, но граф Леннокс призвал королеву немедленно предать Ботвелла суду. Ботвелл поддержал их требование. 12 апреля он предстал перед судом; Леннокс, то ли не имея доказательств, то ли опасаясь солдат Ботвелла в столице, остался в Глазго; Ботвелл был оправдан, и парламент официально объявил его невиновным. 19 апреля он убедил Аргайлла, Хантли, Мортона и дюжину других дворян подписать «ленту Эйнсли», подтверждая свою веру в его невиновность, обязуясь защищать его и одобряя его брак с Марией. Теперь она публично благоволила к Ботуэллу и добавила к уже сделанным ему дорогим подаркам множество других.

23 апреля она навестила сына в Стирлинге; ей было суждено больше никогда его не увидеть. На обратном пути в Эдинбург она и Летингтон были застигнуты Ботвеллом и его солдатами и силой доставлены в Данбар (24 апреля). Летингтон протестовал; Ботвелл угрожал убить его. Мария спасла его, и он был освобожден; после этого он присоединился к врагам королевы. В Данбаре возобновились переговоры о разводе Ботвелла. 3 мая он и Мария вернулись в Эдинбург; она объявила себя свободной от принуждения; 7 мая он получил развод, а пятнадцатого, когда ее католический духовник отказался их обвенчать, они были обвенчаны по протестантскому обряду некогда католическим епископом Оркнейским. Католическая Европа, прежде преданная Марии, теперь ополчилась против нее как против заблудшей души. Католическое духовенство Шотландии держалось от нее в стороне; протестантское министерство требовало ее низложения; народ был настроен враждебно; немногие сочувствующие приписывали ее безрассудное увлечение любовному зелью, которое дал ей Ботвелл.

10 июня вооруженный отряд окружил замок Бортвик, где находились Мэри и Ботвелл. Им удалось бежать, причем Мэри переоделась мужчиной. В Данбаре Ботвелл собрал тысячу человек, и с ними он и Мария попытались силой вернуться в Эдинбург. У Карберри-Хилл (15 июня) им противостояли равные силы, несущие знамя с фигурами мертвого Дарнли и младенца Якова VI. Ботвелл предложил решить вопрос в одиночном бою; Мэри отказала ему; она согласилась сдаться, если Ботвеллу будет позволено бежать; позже она утверждала, что лидеры мятежников обещали ей верность, если она мирно присоединится к ним.42 Ботвелл бежал на побережье и добрался до Дании; там, после десяти лет заключения в тюрьме датского короля, он умер в возрасте сорока двух лет (1578).

Мария сопровождала своих похитителей в Эдинбург под крики солдат и жителей: «Сжечь шлюху! Сожгите ее!» «Убейте ее!» «Утопите ее!»43 Ее поместили под охраной в доме губернатора; под ее окном, где она появилась растрепанной и полураздетой, толпа продолжала угрожать ей самыми грубыми эпитетами. 17 июня, несмотря на ее бурные протесты, ее перевезли в отдаленное и более безопасное место заключения на остров в Лох-Левене, озере примерно в тридцати милях к северу от столицы. Там, по словам ее секретаря Клода Нау, она преждевременно родила близнецов.44 Она направила обращение к французскому правительству, но оно отказалось вмешиваться. Елизавета поручила своему посланнику пообещать Марии защиту и пригрозить дворянам суровым наказанием, если они причинят вред королеве. Нокс призвал казнить Марию и предсказал, что Бог наслал на Шотландию великую чуму, если Мария будет пощажена.45 20 июня лорды закрепили ларец с письмами. Она обратилась в парламент с просьбой о слушании дела; парламент отказал ей, сославшись на то, что письма в достаточной степени разрешили ее дело. 24 июля она подписала свое отречение от престола, и Мюррей стал регентом ее сына.

Почти одиннадцать месяцев она оставалась пленницей в замке Лохливен. Постепенно строгость ее заключения ослабла; она ела в семье Уильяма Дугласа, лорда замка; его младший брат Джордж влюбился в нее и помог ей бежать (25 марта 1568 года). Ее схватили, но 2 мая она повторила попытку и добилась успеха. Под защитой молодого Дугласа она добралась до материка, где ее встретила партия католиков. Они проскакали ночью до Ферт-оф-Форта, переправились через него, и нашли убежище в доме Гамильтонов. Через пять дней там собралось шесть тысяч человек, поклявшихся вновь посадить ее на трон. Но Мюррей призвал протестантов Шотландии к оружию; в Лэнгсайде, близ Глазго, две силы встретились (13 мая); плохо дисциплинированная армия Марии была разгромлена. Она снова бросилась в бегство и три ночи скакала в аббатство Дандреннан на Солуэй-Ферт. Теперь она вернула его дарителю бриллиант, который Елизавета когда-то подарила «своей дражайшей сестре», и добавила: «Я посылаю обратно королеве эту драгоценность в знак обещанной дружбы и помощи».46 16 мая 1568 года она пересекла Солуэй-Ферт в открытой рыбацкой лодке, вошла в Англию и оставила свою судьбу на усмотрение соперницы.

V. ИСКУПЛЕНИЕ: 1568–87 ГГ

Из Карлайла она отправила Елизавете еще одно послание с просьбой о беседе, в ходе которой она могла бы объяснить свое поведение. Елизавета, принципиально не желающая поддерживать мятеж против законного государя, была склонна пригласить ее, но ее совет сбивал ее с толку предостережениями. Если бы Марии позволили отправиться во Францию, у французского правительства возникло бы искушение послать армию в Шотландию, чтобы восстановить ее и сделать Шотландию снова католическим союзником Франции и занозой в тылу Англии; тогда притязания Марии на английский престол были бы поддержаны как французским оружием, так и английскими католиками. Если бы Мария оставалась свободной в Англии, она всегда была бы возможным источником и центром католического восстания, а Англия в душе все еще была преимущественно католической. Если бы Англия заставила шотландских дворян вновь восстать на королеву, их жизни оказались бы под угрозой, а Англия потеряла бы своих протестантских союзников в Шотландии. Сесил, вероятно, согласился бы с Халламом в том, что насильственное задержание шотландской королевы нарушает все законы, «естественные, государственные и муниципальные».47 но он считал, что его главная обязанность — защищать Англию.

Поскольку одна из функций дипломатии — облекать реализм в мораль, Марии было сказано, что прежде чем ее просьба об интервью с Елизаветой будет удовлетворена, она должна очистить себя от различных обвинений перед судебной комиссией. Мария ответила, что она королева и не может быть судима непрофессиональными комиссарами, особенно из другой страны, и потребовала свободы вернуться в Шотландию или уехать во Францию. Она попросила встречи с Мортоном и Летингтоном в присутствии Елизаветы и пообещала доказать их виновность в смерти Дарнли. Английский совет приказал перевезти ее из Карлайла (как слишком близкого к границе) в замок Болтон, недалеко от Йорка (13 июля 1568 года). Мария согласилась на свободное заключение в этом замке по обещанию Елизаветы: «Отдайте себя в мои руки без остатка; я не буду слушать ничего, что будет сказано против вас; ваша честь будет в безопасности, и вы будете восстановлены на своем троне».48 Успокоенная таким образом, Мария согласилась назначить представителей в следственную комиссию. Она пыталась угодить Елизавете, притворяясь, что принимает англиканскую веру и вероучение, но заверила Филиппа Испанского, что никогда не откажется от католического дела.49 С этого момента Мария и Елизавета на равных соревновались в двуличии: одна оправдывала себя как преданная и королевская пленница, другая — как королева, находящаяся в опасности.

Судебная комиссия собралась в Йорке 4 октября 1568 года. Марию представляли семь человек, в основном Джон Лесли, католический епископ Росса, и католический лорд Геррис из западных районов Шотландии; Елизавета назначила трех протестантов: герцога Норфолка, графа Сассекса и сэра Ральфа Сэдлера. Перед ними предстали Мюррей, Мортон и Летингтон, которые в частном порядке показали англичанам Ларецкие письма. По их словам, если Мария признает Мюррея регентом и согласится жить в Англии на большую пенсию из Шотландии, письма не будут обнародованы. Норфолк, мечтавший жениться на Марии и таким образом стать королем Англии после смерти Елизаветы, отказался, а Сассекс написал Елизавете, что Мария, похоже, докажет свою правоту.50

Елизавета приказала перенести судебное разбирательство в Вестминстер. Там Мюррей представил Ларец писем на рассмотрение ее Совета. Мнения о подлинности документов разделились, но Елизавета постановила, что не может принять Марию, пока подлинность не будет опровергнута. Мария попросила показать ей письма, либо оригиналы, либо копии; члены комиссии отказались, и Мария так и не увидела ни копий, ни оригиналов.51 Комиссия распустилась, не объявив о своем решении (11 января 1569 года); Мюррей был принят Елизаветой, а затем вернулся в Шотландию с письмами; Мария, разгневанная и непокорная, была переведена под более строгую опеку в Татбери на Тренте. Иностранные правительства выразили протест; Елизавета ответила, что если бы они видели доказательства, которые были представлены комиссии, то сочли бы ее обращение с Марией скорее мягким, чем суровым.52 Испанский посол посоветовал Филиппу вторгнуться в Англию и пообещал сотрудничество католической северной Англии. Филипп скептически отнесся к такой помощи, и Алва предупредил его, что Елизавета может приказать убить Марию при первых признаках вторжения или восстания.

Восстание пришло. 14 ноября 1569 года графы Нортумберленд и Уэстморленд во главе повстанческой армии из 5700 человек вошли в Дарем, свергли совет англиканского причастия, сожгли Книгу общей молитвы, восстановили католический алтарь и отслужили мессу. Они планировали броситься в Татбери, чтобы освободить Марию, но Елизавета помешала им, переведя Марию в Ковентри (23 ноября 1569 года). Граф Сассекс с армией, состоящей в основном из католиков, быстро подавил восстание. Елизавета приказала повесить всех захваченных мятежников и их попустительских слуг, причем «тела нельзя было снимать, они должны были оставаться, пока не развалятся на куски там, где их повесили».53 Так было казнено около шестисот человек, а их имущество было конфисковано короной. Нортумберленд и Уэстморленд бежали в Шотландию. В феврале 1570 года Леонард Дакрес возглавил еще одно восстание католиков; он тоже потерпел поражение и бежал через границу.

В январе 1570 года Нокс написал Сесилу письмо, в котором советовал ему немедленно отдать приказ о смерти Марии, поскольку «если вы не ударите по корню, то ветви, которые кажутся сломанными, распустятся снова».54 К этому времени он закончил свою «Историю реформации религии в Шотландии» — книгу, не претендующую на беспристрастность, повествование неточное, но яркое и жизненное, стиль причудливый и идиоматичный, острый на язык проповедника, называвшего шлюху шлюхой. Горький человек, но великий человек, построивший свою мечту о власти более полно, чем Кальвин, ненавидящий всей душой, сражающийся мужественно, до последней капли расходующий невероятную энергию упорной воли. К 1572 году он выбился из сил. Он больше не мог ходить без поддержки, но каждое воскресенье ему помогали добраться до кафедры в церкви Святого Джайлса. 9 ноября 1572 года он проповедовал в последний раз, и все прихожане проводили его до дома. Он умер 24 ноября в возрасте шестидесяти семи лет, почти таким же бедным, как и родился; он «не делал купли-продажи из Слова Божьего». Он оставил потомкам право судить его. «Чем я был для своей страны, пусть этот неблагодарный век и не узнает, но грядущие века будут вынуждены свидетельствовать об истине».55 Немногие люди оказывали столь решающее влияние на убеждения народа; немногие из его времени сравнялись с ним в поощрении образования, фанатизма и самоуправления. Он и Мария разделили между собой душу Шотландии: он — Реформацию, она — Ренессанс. Она проиграла, потому что не знала, подобно Елизавете, как их поженить.

Мария, словно неугомонная тигрица в клетке, перепробовала все углы и возможности для побега. В марте 1571 года Роберто ди Ридольфи, флорентийский банкир, работавший в Лондоне, стал посредником между Марией, испанским послом, епископом Росса, Алвой, Филиппом и папой Пием V. Он предложил Алве послать испанские войска в Англию из Нидерландов, чтобы католические войска одновременно вторглись в Англию из Шотландии, чтобы Елизавета была свергнута, чтобы Мария стала королевой Англии и Шотландии, и чтобы Норфолк женился на ней. Норфолку рассказали об этом плане, он его не одобрил и не раскрыл. Мария дала предварительное согласие.56 Папа дал Ридольфи деньги на это предприятие и обещал рекомендовать его Филиппу;57 Филипп поставил свое одобрение в зависимость от одобрения Алвы; Алва высмеял проект как провидческий, и из него не вышло ничего, кроме трагедии для друзей Марии. Письма Ридольфи и Норфолка были найдены у арестованных слуг Марии и герцога; Норфолк, Росс и несколько католических дворян были заключены в тюрьму; Норфолка судили за измену и осудили. Елизавета не решалась подписать смертный приговор столь выдающемуся дворянину, но Сесил, английский парламент и англиканская иерархия призвали казнить и Норфолка, и Марию. Елизавета пошла на компромисс, отправив Норфолка на каторгу (2 июня 1572 года). Когда до Англии дошли новости о резне святого Варфоломея (22 августа), вновь раздались крики о смерти Марии,58 но Елизавета по-прежнему отказывалась.

Только помня о том, что плен Марии длился почти девятнадцать лет, мы можем понять ее отчаяние и чувство горькой несправедливости. Место ее заключения неоднократно менялось, чтобы сочувствие к ней в округе и среди ее опекунов не породило новых заговоров. Условия ее заключения были гуманными. Ей разрешили получать французскую пенсию в размере 1200 фунтов стерлингов в год; английское правительство выделило ей значительную сумму на питание, лечение, прислугу и развлечения; ей разрешили посещать мессу и другие католические службы. Долгие часы она пыталась скоротать за вышиванием, чтением, садоводством и игрой со своими домашними спаниелями. По мере того как надежда на свободу угасала, она теряла интерес к уходу за собой; она стала меньше заниматься спортом, дряблой и толстой. Она страдала от ревматизма; иногда ее ноги так распухали, что она не могла ходить. К 1577 году, когда ей было всего тридцать пять лет, ее волосы поседели, и впоследствии она покрыла их париком.

В июне 1583 года она предложила в случае освобождения отказаться от всех претензий на английскую корону, никогда больше не общаться с заговорщиками, жить в любом месте Англии по выбору Елизаветы, никогда не удаляться от места жительства более чем на десять миль и подчиняться наблюдению соседних джентльменов. Елизавете посоветовали не доверять ей.

Мария возобновила свои планы по спасению. С помощью различных отчаянных приемов ей удавалось тайно переписываться с французскими и испанскими послами и правительствами, со своими приверженцами в Шотландии и с представителями Папы Римского. Письма тайно ввозились и вывозились, в стирке, в книгах, в палках, в париках, в подкладках туфель. Но шпионы Сесила и Уолсингема вовремя раскрыли все заговоры. Даже среди студентов и священников иезуитского колледжа в Реймсе у Уолсингема был свой агент, который держал его в курсе событий.

Романтический ореол плененной королевы вызывал симпатии многих молодых англичан и возбуждал пыл католической молодежи. В 1583 году Фрэнсис Трокмортон, католический племянник покойного посла Елизаветы во Франции, организовал очередной заговор с целью ее освобождения. Вскоре его раскрыли; под пытками он признался: «Я разгласил тайну той, кто была мне дороже всех на свете».59 Он умер под топором палача в возрасте тридцати лет.

Год спустя Уильям Парри, шпион на службе у Сесила, убедил папского нунция в Париже направить Григорию XIII просьбу о пленарном снисхождении, мотивируя это опасной попыткой освободить Марию Стюарт и вернуть Англию в лоно католической церкви. Папский государственный секретарь ответил (30 января 1584 года), что Папа видел прошение Парри, радуется его решимости, посылает ему желанную индульгенцию и вознаградит его усилия.60 Парри отнес этот ответ Сесилу. Другой английский шпион, Эдмунд Невилл, обвинил Пэрри в том, что тот подстрекал его к убийству Елизаветы. Парри был арестован, признался в содеянном, был повешен и, еще живой, расчленен на части.61

Разгневанный длинной чередой заговоров и напуганный убийством Вильгельма Оранского, Совет Елизаветы составил (октябрь 1584 года) «Узы ассоциации», в которых подписавшиеся обязывались никогда не принимать в качестве преемника своей королевы человека, на жизнь которого покушались, и преследовать до смерти любого, кто будет вовлечен в такое предприятие. Завещание было подписано Советом, большинством членов парламента и видными деятелями Англии. Через год парламент придал ему силу закона.

Это не остановило дальнейшие заговоры. В 1586 году Джон Баллард, католический священник, склонил Энтони Бабингтона, богатого молодого католика, к организации заговора с целью убийства Елизаветы, вторжения в Англию войск из Испании, Франции и Низких стран и возведения Марии на престол. Бабингтон написал Марии о заговоре, сообщил, что шесть католических дворян согласились «избавиться от узурпатора трона», и попросил ее одобрить план. В письме от 17 июля 1586 года Мария приняла предложения Бабингтона, не дала прямого согласия на убийство Елизаветы, но пообещала вознаграждение за успех затеи.62 Посыльный, которому ее секретарь доверил этот ответ, был тайным агентом Уолсингема; он скопировал письмо и отправил копию Уолсингему, а само письмо — Бабингтону. 14 августа Бабингтон и Баллард были арестованы; вскоре триста видных католиков оказались в тюрьме; оба лидера признались, а секретаря Марии убедили признать подлинность письма Марии.63 Тринадцать заговорщиков были казнены. По всему Лондону зажгли костры, звонили колокола, дети пели псалмы в знак благодарности за сохранение жизни Елизаветы. Вся протестантская Англия взывала к смерти Марии.

В комнатах Марии провели обыск и изъяли все ее бумаги. 6 октября ее перевезли в замок Фотерингей. Там ее судила комиссия из сорока трех дворян. Ей не предоставили защитника, но она решительно защищала себя. Она признала причастность к заговору Бабингтона, но отрицала, что санкционировала убийство. Она заявила, что как человек, несправедливо и незаконно заключенный в тюрьму на девятнадцать лет, она имеет право освободиться любым способом. Ее единогласно осудили, и парламент попросил Елизавету отдать приказ о ее смерти. Генрих III Французский обратился к с вежливой мольбой о пощаде, но Елизавета посчитала, что такая мольба прозвучала не слишком благородно со стороны правительства, которое без суда и следствия расправилось с тысячами протестантов. Большая часть Шотландии теперь защищала свою королеву, но ее сын сделал лишь полусерьезное ходатайство, поскольку подозревал, что из-за его протестантизма она отреклась от него в своем завещании. Его агент в Лондоне предложил Уолсингему, что Яков VI, хотя и очень хочет, чтобы его мать не обезглавили, может примириться со многим, если английский парламент подтвердит его титул преемника Елизаветы и если Елизавета увеличит пенсию, которую она ему посылала. Хитроумный шотландец так жадно уклонялся от ответа, что жители Эдинбурга заклеймили его на улицах.64 Между Марией и смертью не оставалось ничего, кроме нерешительности Елизаветы.

Измученная королева продержалась почти три месяца, прежде чем решилась, а потом не решилась. Она была способна на великодушие и милосердие, но ей надоело каждый день жить в страхе перед убийством со стороны приверженцев женщины, претендовавшей на ее трон. Она учитывала опасность вторжения из Франции, Испании и Шотландии в знак протеста против казни королевы; она просчитывала возможность того, что ее саму постигнет естественная или насильственная смерть, и она успеет позволить Марии и католицизму унаследовать Англию. Сесил убеждал ее подписать смертный приговор и обещал взять на себя всю ответственность за результаты. Она решила избежать решения, намекнув, что сэр Эмиас Полет, хранитель Марии, мог бы прояснить ситуацию, отдав приказ о казни Марии на основании простого устного понимания того, что королева или ее Совет желают этого; но Полет отказался действовать без письменного приказа Елизаветы. В конце концов она подписала ордер; ее секретарь Уильям Дэвисон доставил его в Совет, который сразу же отправил его Полету, прежде чем Елизавета успела передумать.

Мария, которая во время этой долгой задержки начала надеяться, встретила новость сначала с неверием, а затем с мужеством. Она написала трогательное письмо Елизавете, в котором просила ее «разрешить моим бедным опустошенным слугам… унести мой труп, чтобы похоронить его в святой земле вместе с другими королевами Франции». Утром в день казни, как нам рассказывают, она написала небольшое латинское стихотворение, обладающее всем изяществом и пылкостью средневекового гимна:

О господин бог! поклонись ему.

О забота моя, Иисус! освободи меня.

В долгой кошке, в жалкой пуанте, я хочу тебя видеть;

Languendo, gemendo, et genu flectendo,

Adoro, imploro, ut liberes me.II65

Она попросила разрешить ей исповедоваться у католического капеллана; ей было отказано. Тюремщики предложили ей вместо него англиканского декана; она отвергла его. Чтобы встретить смерть, она облачилась в королевскую одежду, тщательно уложила свои фальшивые волосы и закрыла лицо белой вуалью. На шее у нее висело золотое распятие, в руке — распятие из слоновой кости. Она спросила, почему ее сопровождающим женщинам запрещено присутствовать на казни; ей ответили, что они могут устроить беспорядки; она пообещала, что не будет, и ей разрешили взять двух из них и четырех мужчин. Около трехсот английских джентльменов были допущены на сцену в большом зале замка Фотерингей (8 февраля 1587 года). Двое палачей в масках попросили и получили ее прощение. Когда ее женщины начали плакать, она остановила их, сказав: «Я обещала за вас». Она встала на колени и помолилась, а затем положила свою голову на колодку. Парик упал с ее отрубленной головы и обнажил ее белые волосы. Ей было сорок четыре года.

Помилование — это слово для всех. Мы не можем поверить, что та, кто так долго лечила своего мужа и вернула ему здоровье, согласилась на его убийство; мы можем простить молодую женщину, которая бросила все ради любви, пусть и глупой; мы должны пожалеть покинутую женщину, которая приехала в Англию за убежищем, а вместо него нашла девятнадцать лет заточения; и мы можем понять ее дикие попытки вернуть себе свободу. Но мы также можем простить великую королеву, чьи советники настаивали на заключении Марии как на жизненно важном для безопасности Англии, которая видела, что ее жизни и политике постоянно угрожают заговоры с целью освобождения и возведения на престол ее соперницы, и которая продлила этот жестокий плен только потому, что не могла заставить себя покончить с ним, выдав ордер на казнь Марии. Они обе были благородными женщинами: одна — благородной и поспешно эмоциональной, другая — благородной и нерешительно мудрой. Уместно, что они лежат рядом в Вестминстерском аббатстве, примиренные в смерти и мире.

I. Критическое мнение склоняется к тому, что письма в основном подлинные, с некоторыми интерполяциями. Лорд Актон, информированный, католик и честный, считал четыре письма подлинными, а второе — поддельным.40 Их текст можно прочитать в книге Эндрю Лэнга «Тайна Марии Стюарт», 391–44.

II. Господи Боже! Я надеялся на Тебя.

О мой дорогой Иисус! Освободи меня!

В жестоких цепях, в горькой боли я желаю Тебя.

Тоска, стоны и коленопреклонение,

Я преклоняюсь, я умоляю, чтобы ты освободил меня.

ГЛАВА VI. Яков VI и я 1567–1625

I. ЯКОВ VI ШОТЛАНДСКИЙ: 1567–1603 ГГ

ДЖЕЙМС VI был коронован как король Шотландии (29 июля 1567 года) в возрасте тринадцати месяцев, в то время как его мать лежала в плену в Лохливене. Ему было восемь месяцев, когда был убит его предполагаемый отец Дарнли, десять месяцев, когда он в последний раз увидел свою мать; она никогда не могла быть для него чем-то большим, чем имя и воображение, размытое презрением и далекой трагедией. Его воспитывали корыстные лорды и учителя, враждебно относившиеся к его матери. Он получил обширное гуманитарное образование, слишком много теологии и слишком мало морали, и стал самым ученым любителем крепких напитков в Европе.

Четыре регента последовательно правили Шотландией от его имени — Мюррей, Леннокс, Мар, Мортон; все, кроме одного, погибли от насилия. Соперничающие дворянские группировки боролись за личность короля как эгиду власти. В 1582 году некоторые протестантские лорды, поддерживаемые Кирком, заточили его в замке Рутвен, опасаясь, что он может поддаться влиянию своей католической родственницы Эсме Стюарт. Освобожденный, он пообещал защищать протестантизм, подписал союз с протестантской Англией и в возрасте семнадцати лет взял на себя обязательство стать фактическим королем (1583).

Он был уникален среди государей. Его манеры были грубыми, походка нескладной, голос громким, разговор — скрещиванием грубости с педантизмом. Один не слишком доброжелательный к нему человек судил, что «в языках, науках и государственных делах у него больше знаний, чем у любого человека в Шотландии».1 Но тот же наблюдатель добавил: «Он непомерно тщеславен»; возможно, эта черта была спасательным кругом в море бед, а также искаженной перспективой того, кто не мог вспомнить, когда он не был королем. Должно быть, у него хватило ума сохранить корону на голове в Шотландии и носить большую корону в Англии до самой естественной смерти. Он был немного непостоянен в вопросах секса; он женился на датской принцессе-католичке Анне, но у него не было особого вкуса к женщинам, и он потакал своей дружбе с фаворитками до такой степени, что это давало повод для сплетен.

Ему пришлось искусно прокладывать свой путь среди яростных догм своего времени. Гизы во Франции, Филипп в Испании, Папа в Риме умоляли его вернуть Шотландию в лоно католической церкви, но шотландская кирка следила за каждым его словом, чтобы он не отклонился от кальвинистской линии. Он не сжигал за собой мосты. Он вежливо переписывался с католическими властями и был склонен смягчать законы против католического культа; он тайно освободил одного пленного иезуита и потворствовал побегу другого.2 Но католические заговоры возмущали его, победоносный протестантизм Англии произвел на него впечатление; он бросил свой жребий вместе с Кирком.

Он не был удобным соседом. К 1583 году его служители составляли подавляющее большинство шотландского духовенства. Бедные по доходам и светской образованности, они были богаты преданностью и мужеством. Они трудились над восстановлением запущенных церквей, организовывали школы, занимались благотворительностью, защищали крестьян от лордов и произносили длинные проповеди, которые их общины поглощали вместо печатных материалов. На заседаниях кирх, провинциальных синодов и Генеральной ассамблеи новое духовенство обладало властью, не уступающей той, которой обладала до них католическая иерархия. Претендуя на божественное вдохновение и, следовательно, непогрешимость в вопросах веры и морали, они взяли на себя контроль над общественным и частным поведением, гораздо более строгий, чем при слабых блюстителях старого вероучения. Во многих городах они взимали штрафы с шотландцев, которые не посещали службы в кирхе. Они предписывали публичное покаяние, а иногда и физические наказания за обнаруженные грехи.3 Встревоженные распространением блуда и прелюбодеяния, они поручили старейшинам с особой строгостью следить за сексуальными отклонениями и сообщать о них на сессиях и синодах кирка. Потрясенные развязностью английской сцены, они попытались запретить театральные представления в Шотландии; не добившись успеха, они запретили своим людям посещать их. Как и их предшественники, они объявили ересь смертным преступлением. Они преследовали ведьм со жгучим рвением и выписывали дрова для костров.4 Они убедили парламент принять решение о смертной казни для любого священника, трижды прочитавшего мессу; этот эдикт, однако, не был приведен в исполнение. Узнав о резне святого Варфоломея, Кирк призвал к расправе над католиками в Шотландии, но государство не оказало содействия.5

Если не считать притязаний священнослужителей на вдохновение и непогрешимость, Кирк был одним из самых демократичных институтов своего времени. Приходской пастор выбирался старейшинами с одобрения общины, а миряне участвовали в сессиях, синодах и Генеральной ассамблее. Эти демократические замашки раздражали аристократический парламент и помазанного короля. Утверждая — возможно, веря в то, что он правит по божественному праву, — Яков жаловался, что «некоторые пылкие люди в министерстве настолько завладели народом… что, обнаружив сладкий вкус правительства, начали фантазировать о демократической форме… Меня клеветали в их проповедях не за какие-то пороки во мне, а потому что я был королем, что они считали высшим злом».6 Средневековая борьба между Церковью и государством возобновилась.

Теперь это приняло форму атаки священнослужителей на епископов. Они, католическое наследие Кирка, формально выбирались священнослужителями, но фактически назначались, а часто и навязывались духовенству регентом или королем, и передавали государству значительную часть своих церковных доходов. Священнослужители не видели в Писании оснований для епископата и решили изгнать его из Шотландии как несовместимый с народной организацией Кирка.

Их лидер, Эндрю Мелвилл, был вспыльчивым шотландцем, по своей природе способным унаследовать мантию Джона Нокса. Получив университетское образование в Сент-Эндрюсе, он продолжил учебу в Париже, а затем впитал кальвинистское Евангелие от Беза в Женеве. Вернувшись в Шотландию (1574), он сразу же, в возрасте двадцати девяти лет, был назначен директором университета Глазго и умело реорганизовал его учебный план и дисциплину. В 1578 году он участвовал в составлении Второй книги дисциплины, в которой осуждался епископат во имя равенства священнослужителей. Он выступал за четкое разделение сфер между Церковью и государством, что повлияло на их разделение в Соединенных Штатах; но он утверждал право священнослужителей учить гражданских магистратов, как осуществлять свои полномочия «по слову».7 Яков, однако, не хотел быть абсолютным правителем, как Генрих VIII или Елизавета; он верил в епископов как в необходимых для церковного управления и как в удобных посредников между церковью и государством.

В 1580 году Генеральная ассамблея Кирка «прокляла» должность епископов как «глупость, придуманную людьми»; всем епископам было велено под страхом отлучения прекратить исполнение своих обязанностей и обратиться в Ассамблею с просьбой принять их в качестве простых священнослужителей. Правительство отвергло Вторую книгу Дисциплины и постановило, что никакое отлучение не может быть действительным, если оно не ратифицировано государством. В 1581 году Леннокс, бывший в то время регентом, выдвинул Роберта Монтгомери на пост архиепископа Глазго. Министерство Глазго отказалось избрать его; он настаивал на том, чтобы исполнять свои обязанности, но все же исполнял; Генеральная ассамблея, возглавляемая Мелвиллом, отлучила его от церкви (1582); Монтгомери уступил и отошел от дел. Мелвилл, обвиненный в мятеже, отказался от гражданского суда и потребовал церковного; осужденный за неуважение к суду, он бежал в Англию (1584). Яков убедил парламент объявить изменой любой отказ подчиниться светской юрисдикции, любое вмешательство священнослужителей в государственные дела, любое сопротивление епископату, любые созывы, не санкционированные королем. Многие священнослужители, не желая принимать эти указы, последовали за Мелвиллом в изгнание. Иаков, смакуя свой суверенитет, предался террору: священнослужители были наказаны за то, что молились за своих изгнанных братьев; два человека были преданы смерти за общение с ними; еще двое были казнены по обвинению в заговоре.

Духовенство и его прихожане сопротивлялись с шотландским упорством. Памфлеты неизвестного происхождения очерняли короля, баллады воспевали позор его тирании, даже женщины писали диатрибы, предавая его аду. Его епископы получали все меньше и меньше денег, передавая государству все меньше и меньше; Яков испытывал голод на монеты — самые сильные стороны его воли. Год за годом он слабел, пока парламент 1592 года с его угрюмого согласия не проголосовал за хартию вольностей для Кирка, вернув ему все его полномочия по юрисдикции и дисциплине и упразднив епископат. Изгнанники вернулись.

Мелвилл, смелее, чем когда-либо, назвал Якова в лицо «глупым вассалом Бога» и передал ему теократическое Евангелие в 1596 году так же твердо, как Григорий VII императору Генриху IV за пятьсот лет до этого (1077 год): «В Шотландии есть два короля и два королевства: есть Христос Иисус и Его королевство Кирк, чьим подданным является король Яков VI… не король, не глава, не лорд, но член».8 Дэвид Блэк, священник из Сент-Эндрюса, заявил своим прихожанам (1596 г.), что все короли — дети дьявола, Елизавета — атеистка, а Яков — сам сатана.9 Английский посол выразил протест. Тайный совет вызвал Блэка в суд. Он отказался явиться, заявив, что проступок на кафедре подлежит рассмотрению только судом Кирка, и что, кроме того, он получил свое послание от Бога. Яков приказал судить его заочно. Комитет священнослужителей явился к королю; тот ничего не уступил; напротив, он потребовал, чтобы акты церковного собрания, как и парламента, подлежали его ратификации. Министры провозгласили всеобщий пост и зловеще заявили, что, что бы ни случилось, «они свободны от крови Его Величества».10

У здания, где находился Джеймс, собралась буйная толпа (17 декабря 1596 года). Он бежал во дворец Холируд, а на следующее утро удалился со всем своим двором из Эдинбурга. Он объявил его жителям через глашатая, что этот город не годится для того, чтобы быть столицей, и что он никогда не вернется, кроме как для того, чтобы вершить суд над мятежниками; и он приказал всем священнослужителям и иногородним покинуть город. Бунтовщики, не имея никого, кого можно было бы убить, разошлись. Купцы сетовали на потерю придворной торговли; горожане размышляли, стоил ли этот спор мученической смерти; Джеймс вернулся с гневным триумфом (1 января 1597 года). Генеральная ассамблея, собравшаяся в Перте, предложила Кирку подчиниться; она согласилась с тем, что в главных городах не должны назначаться священнослужители без согласия короля и прихожан; что священнослужители не должны проповедовать об актах парламента или Тайного совета, и что ни один человек не должен подвергаться личным нападкам с кафедры. Священнослужителям было разрешено вернуться в столицу (1597), но епископат был восстановлен. Унылое перемирие установилось в древней войне между Церковью и государством.

В шотландской литературе этого периода выделяются две фигуры: сам король и самый известный из его учителей. Джордж Бьюкенен сделал удивительную карьеру. Он родился в Стирлингшире в 1506 году, учился в Париже, служил солдатом во Франции и Шотландии, загорелся схоластикой и политикой на лекциях Джона Майора, вернулся ради любви и учебы в Париж, вернулся в Шотландию сатириком-еретиком, был заключен в тюрьму кардиналом Битоном, бежал в Бордо, преподавал там латынь, писал стихи и драмы на удивительно хорошей латыни, видел, как его ученик Монтень играл в одной из этих пьес, возглавлял колледж в Коимбре, был заключен в тюрьму испанской инквизицией за насмешки над монахами, вернулся в Шотландию, во Францию, в Шотландию, опекал Марию, королеву шотландцев (1562), был модератором Генеральной Ассамблеи (1567), объявил Ларец писем подлинным, был обвинен в подделке части из них,11 осудил Марию без пощады в своем Detectio Mariae Reginae (1571), опекал ее сына, несмотря на ее протесты, и отказался от призрака в 1582 году. В своей «Истории скотича» (1579) он стремился освободить историю своей страны от «английских связей и шотландского тщеславия». Его трактат De iure regni apud Scotos (1579) смело подтвердил перед лицом своего будущего ученика-автократа средневековую доктрину о том, что единственным источником политической власти под Богом является народ; что любое общество опирается на негласный общественный договор о взаимных обязательствах и ограничениях между управляемыми и управляющими; что воля большинства может справедливо управлять всеми; что король подчиняется законам, принятым представителями народа; и что тирану можно оказать справедливое сопротивление, свергнуть его или убить.12 За столетие до Гоббса, за два столетия до Руссо здесь был миф об общественном договоре. Книга была осуждена шотландским парламентом и сожжена в Оксфордском университете, но она оказала сильное влияние. Сэмюэл Джонсон считал, что Бьюкенен был единственным гениальным человеком, которого произвела на свет Шотландия.13 Хьюм скромно подарил этот шлейф Напье; Карлайл, будучи Ноксом редививусом, предложил его Ноксу; а у Якова VI было свое мнение на этот счет.

Король гордился своими книгами не меньше, чем своими регалиями. В 1616 году он опубликовал в огромном фолианте «Труды высочайшего и могущественного принца Якова», которые посвятил Иисусу Христу. Он написал стихи, советы поэтам, перевод Псалтири, исследование Апокалипсиса, трактат о демонах и, в annus mirabilis 1598 года, два королевских октаво в защиту абсолютной монархии. Один из них, «Базиликон Дорон» (1598), или «Королевский дар», был книгой советов его сыну Генриху об искусстве и обязанностях суверена; в нем подчеркивалось, что управление киркой — «не малая часть королевской должности». В другом томе, «Истинный закон свободных монархий», абсолютизм излагался с большим красноречием: короли избраны Богом, поскольку все важные события продиктованы Его провидением; их божественное назначение и помазание представляют собой тайну, столь же святую и неизреченную, как любое таинство; поэтому их правление имеет полное право быть абсолютным, а сопротивление ему — глупость, преступление и грех, способный принести больше вреда, чем любая тирания. То, что для Елизаветы было полезным мифом, для Джеймса стало страстным принципом, порожденным рождением от королевы. Его сын Чарльз унаследовал эту доктрину и поплатился за это.

Англия, однако, не сделала этого в 1598 и 1649 годах. После того как Яков объявил себя протестантом, лидеры Тайного совета Елизаветы признали его наследником английской короны через Марию. Через четыре дня после смерти Елизаветы Яков начал (5 апреля 1603 года) праздничное продвижение из Эдинбурга в Лондон; по пути он не спеша останавливался, чтобы его поприветствовала английская знать; 6 мая он достиг Лондона, который был весь украшен, чтобы приветствовать его — толпы преклонялись перед ним, лорды целовали ему руки. После тысячелетия бесполезных распрей две нации (только в 1707 году два парламента) были объединены под властью одного короля. Так плодотворно было бесплодное чрево Елизаветы.

II. ЯКОВ I АНГЛИЙСКИЙ: 1603–14 ГГ

Каким же человеком он стал за тридцать семь лет? Среднего роста, слабые ноги, слегка набухший живот, подбитый дублет и бриджи для защиты от ножей убийц; каштановые волосы, румяные щеки, курносый нос, взгляд настороженности и грусти в голубых глазах, словно бог осознавал, что он из глины. Немного ленивый, опирающийся на весла Элизабет. Непристойный в языке, грубый в развлечениях; заикающийся и абсолютный, слишком свободно виляющий своим закопченным языком. Тщеславный и великодушный, робкий и лживый, потому что часто подвергался опасности и обманывался; готов обидеться и обидеться, просить и просить о помиловании. Когда Джон Гиб отрицал, что потерял драгоценные документы, Джеймс вышел из себя и ударил его ногой; затем, найдя бумаги, он встал на колени перед своим униженным помощником и не поднимался, пока Гиб не простил его. Терпимый среди нетерпимости, иногда жесткий, обычно добрый и ласковый, подозревавший своего сына Генриха как слишком популярного, любивший своего сына Чарльза до глупости; безупречный в отношениях с женщинами, но склонный ласкать красивых молодых людей. Суеверный и ученый, глупый и проницательный, серьезно относившийся к демонам и ведьмам, но благоволивший Бэкону и Джонсону; ревновавший к ученым и обожавший книги. Одним из первых его действий в качестве короля Англии было наделение Оксфорда и Кембриджа правом посылать своих представителей в парламент. Увидев Бодлианскую библиотеку, он воскликнул: «Если бы я не был королем, я был бы университетским человеком; и если бы случилось так, что я должен быть узником, если бы я мог исполнить свое желание, я бы хотел иметь другую тюрьму, кроме этой библиотеки, и быть прикованным вместе с таким количеством хороших авторов и мертвых мастеров».14 В общем, человек, немного выбитый из колеи, но в целом добродушный, с хорошим чувством юмора, высмеиваемый умными, но прощаемый своими людьми, потому что до самого своего меланхоличного конца он давал им безопасность и покой.

Он настолько не любил воду, что возмущался тем, что ее приходится использовать для мытья. Он пил в меру и позволял некоторым придворным празднествам заканчиваться всеобщим и бисексуальным опьянением. Экстравагантность в одежде и развлечениях преобладала при его дворе даже за пределами елизаветинских прецедентов. Маски были любимы Елизаветой, но теперь, когда Бен Джонсон писал реплики, Иниго Джонс создавал костюмы и декорации, а роли исполняли роскошные лорды и леди, обласканные доходами королевства, сказочное, фантастическое искусство достигло своего апогея. Двор стал еще более жестоким, чем когда-либо, и еще более коррумпированным. «Я думаю, — говорит одна дама в одной из пьес Джонсона, — если бы меня никто не любил, кроме моего бедного мужа, я бы повесилась».15 Придворные принимали значительные «подарки», чтобы использовать свое влияние для получения хартий, патентов, монополий или должностей для претендентов; барон Монтагу заплатил 20 000 фунтов за назначение на пост лорда-казначея;16 Одна нежная душа, как нам сообщают не самые лучшие авторитеты, заболела и умерла, узнав, сколько заплатили его друзья за то, чтобы он стал регистратором.17

Джеймс спокойно относился ко всем подобным вопросам и не слишком утруждал себя управлением государством. Он оставил управление Тайному совету из шести англичан и шести шотландцев во главе с Робертом Сесилом, которого он сделал графом Солсбери в 1605 году. У Сесила были все преимущества наследственности, кроме здоровья. Он был калекой с горбатой спиной и являл миру жалкий вид; но у него была вся отцовская хватка в подборе и расстановке людей, а также молчаливое упорство и хитрая вежливость, которые перехитрили внутренних соперников и иностранные дворы. Когда «мой маленький бигль» умер (1612 год), Джеймс отдался на милость молодого красавца Роберта Карра, сделал его графом Сомерсетом и позволил ему вытеснить в политике и управлении таких старших и гораздо более опытных людей, как Фрэнсис Бэкон и Эдвард Кок.

Кок был воплощением и защитником закона. Он прославился благодаря своему упорному преследованию Эссекса в 1600 году, Рэли в 1603 году, пороховых заговорщиков в 1605 году. В 1610 году он опубликовал историческое заключение:

Из наших книг следует, что во многих случаях общее право контролирует [отменяет] акты парламента, а иногда признает их абсолютно недействительными. Ибо когда акт парламента противоречит общему праву и разуму… или не может быть исполнен, общее право контролирует его и признает такой акт недействительным».18

Парламент, возможно, не обрадовался этому, но Джеймс назначил Коука главным судьей Королевской скамьи (1613) и членом Тайного совета. Из человека короля он превратился в овода короля, осуждая инквизицию частных мнений, отстаивая свободу слова в парламенте и укоряя королевский абсолютизм резкими напоминаниями о том, что короли — слуги закона. В 1616 году Бэкон, его соперник, выдвинул против него обвинения в злоупотреблении служебным положением. Кока отстранили от должности, но он был возвращен в парламент; продолжая возглавлять сопротивление королю, он был отправлен в Тауэр (1621), но вскоре освобожден. Он умер без покаяния (1634), упрямо верный букве и строгости закона и оставивший после себя четыре тома «Институтов», которые до сих пор являются столпом и памятником английской юриспруденции. I

Тем временем Яков вел в парламенте дебаты, которые в правление его сына закончились бы гражданской войной и цареубийством. Он не просто взял на себя все полномочия, которые Генрих VIII и Елизавета имели над своими трусливыми или ропщущими законодателями; он сформулировал свои требования как божественные императивы. Обращаясь к парламенту 1609 года, он объявил:

Монархическое государство — самое высшее на земле. Ибо короли не только Божьи лейтенанты на земле и восседают на Божьем троне, но даже Самим Богом называются богами….. Короли справедливо называются богами, потому что они осуществляют на земле подобие божественной власти; ибо если вы рассмотрите атрибуты Бога, то увидите, как они совпадают в лице короля. Бог имеет власть создавать или разрушать, творить или не творить по Своему желанию, даровать жизнь или посылать смерть, судить всех и быть судимым, но не отвечать ни перед кем… И подобную власть имеют цари; они творят и не творят своих подданных, имеют власть поднимать и низвергать, жить и умирать; судят над всеми своими подданными и во всех делах, но не отвечают ни перед кем, кроме одного Бога. Они имеют власть… делать из своих подданных людей, как людей в шахматах — пешкой брать епископа или коня — и взывать или низлагать любого из своих подданных, как они делают свои деньги».20

Это был шаг назад, поскольку средневековая политическая теория регулярно делала короля делегатом суверенного народа; только папы исповедовали себя наместниками Бога. Чтобы подвести под это утверждение философскую базу, мы должны предположить, что папы, как последняя глава власти в Средние века, считали индивидуалистические импульсы людей настолько сильными, что социальный порядок можно было поддерживать только путем привития людям традиционного почтения к церковной власти и к папам как гласу и наместникам Бога. Ослабление или уничтожение папской власти в результате Реформации привело к тому, что политические силы остались в основном или в конечном итоге ответственными за социальный порядок; и они тоже решили, что чисто человеческая власть будет слишком сложной, чтобы эффективно или экономически сдерживать антисоциальные наклонности людей. Поэтому доктрина божественного права королей росла параллельно с развитием национализма и сокращением папской власти. Лютеранские князья Германии, приняв на себя духовные полномочия старой церкви в своих королевствах, чувствовали себя вправе перенести на себя божественный ореол, который почти все правители до 1789 года считали необходимым для морального авторитета и социального мира. Джеймс совершил ошибку, выразив это предположение слишком явно и в самой крайней форме.

Парламент мог бы теоретически согласиться с этим королевским абсолютизмом (с частными улыбками), если бы, как во времена расцвета Елизаветы, его членами были крупные землевладельцы, в значительной степени обязанные Тюдорам своими титулами. Но теперь Палата общин включала в себя 467 членов — представителей растущих меркантильных классов, которые не могли смириться с безграничной королевской властью над их деньгами, и многих пуритан, отвергавших притязания короля на управление их религией. Палата определила свои права, смело пренебрегая божественностью Якова. Она объявила себя единственным судьей на спорных выборах своих членов. Она потребовала свободы слова и защиты от ареста во время заседаний; без этого, по ее мнению, парламент был бы бессмысленным. Он предлагал издавать законы по религиозным вопросам и отрицал право короля решать такие вопросы без согласия парламента; англиканские епископы, однако, требовали для своего созыва права управлять церковными делами только с одобрения короля. Спикер общин сообщил Якову, что король не может издавать законы, а может лишь ратифицировать или отклонять законы, принятые парламентом. «Наши привилегии и свободы, — заявили общинники (июнь 1604 года), — это наши права и должное наследство, не меньшее, чем наши земли и товары… Они не могут быть отняты у нас… но с явным ущербом для всего королевства».21

Так были намечены границы той исторической борьбы между «прерогативой» короля и «привилегией» парламента, которая после сотни побед и поражений приведет к созданию демократии в Англии.

III. ПОРОХОВОЙ ЗАГОВОР: 1605 ГОД

Над экономическими и политическими распрями, но глубоко укоренившись в них, бушевала религиозная война. Половина памфлетов, которые неслись в эфир, были выпадами пуритан против англиканских епископов и ритуалов, англикан против пуританской строгости и непримиримости, или тех и других против католических заговоров с целью вернуть Англию к папскому повиновению. Джеймс недооценивал интенсивность этой ненависти. Он мечтал о заключении демикордиального союза между пуританами и англиканами и с этой целью созвал их лидеров на конференцию в Хэмптон-Корте () 14 января 1604 года. Он председательствовал, как другой Константин, и поразил обе стороны своей теологической образованностью и умением вести дебаты, но настаивал на «единой доктрине и единой дисциплине, единой религии по существу и обряду».22 и объявил епископат необходимым. Епископ Лондонский считал короля боговдохновенным, «подобного которому не видели со времен Христа»;23 Но пуритане жаловались, что Яков действовал как партизан, а не как судья; в итоге конференция не принесла ничего, кроме неожиданного исторического решения сделать новый перевод Библии. Собор 1604 года издал каноны, требующие от всех священнослужителей соответствия англиканскому богослужению; отказавшиеся подчиниться были уволены, а несколько человек заключены в тюрьму; многие ушли в отставку; некоторые эмигрировали в Голландию или Америку.

Джеймс опозорился, сжег двух унитариев за сомнения в божественности Христа, несмотря на доказательства, которые он им предложил (1612), но отличился тем, что больше никогда не допускал казни за религиозное инакомыслие; это были последние люди, умершие за ересь в Англии. Постепенно, по мере совершенствования светской власти, идея о том, что религиозная терпимость совместима с общественной моралью и национальным единством, пробивала себе дорогу в борьбе с почти всеобщей убежденностью в том, что социальный порядок требует веры и Церкви, которые не подлежат сомнению. В 1614 году в книге Леонарда Бушера «Религиозный мир» утверждалось, что религиозные преследования усиливают инакомыслие, вынуждают к лицемерию и вредят торговле; он напомнил Джеймсу, что «евреи, христиане и турки терпимы в Константинополе и при этом мирны».24 Однако Бушер считал, что людям, чья религия «запятнана изменой» — вероятно, имея в виду тех католиков, которые ставят папу выше короля, — должно быть запрещено проводить собрания и жить в радиусе десяти миль от Лондона.

По большей части Джеймс был терпимым догматиком. Он обидел пуритан, разрешив и поощрив воскресные спортивные состязания при условии, что человек предварительно посетит англиканскую службу. Он был склонен смягчать законы против католиков. Через голову Роберта Сесила и Совета он приостановил действие законов о самоотводе; он разрешил священникам приезжать в страну и читать мессу в частных домах. Он мечтал, в своей свободной и философской манере, примирить католическое и протестантское христианство.25 Но когда католики размножились под этим солнцем, а пуритане осудили его снисходительность, он позволил возобновить, расширить и привести в исполнение елизаветинские антикатолические законы (1604 г.). Отправка кого-либо за границу в католический колледж или семинарию каралась штрафом в сто фунтов стерлингов. Все католические миссионеры были изгнаны, все католические учения запрещены. Лица, пренебрегающие англиканскими службами, штрафовались на двадцать фунтов в месяц; неуплата штрафа влекла за собой конфискацию имущества, недвижимого и личного; весь скот на землях нарушителя, вся его мебель и одежда должны были быть конфискованы в пользу короны.26

Некоторые полубезумные католики считали, что теперь нет иного средства, кроме убийства. Роберт Кейтсби видел, как при Елизавете его отца посадили в тюрьму за раскол; он участвовал в восстании Эссекса против королевы; именно он задумал Пороховой заговор, чтобы взорвать Вестминстерский дворец, пока король, королевская семья, лорды и общинники собирались там на открытие парламента. Он привлек к заговору Томаса Винтера, Томаса Перси, Джона Райта и Гая Фоукса. Все пятеро поклялись друг другу хранить тайну и скрепили свои клятвы, приняв таинство от миссионера-иезуита Джона Джерарда. Они сняли дом, примыкающий к дворцу, по шестнадцать часов в день рыли туннель из одного подвала в другой; им это удалось, и они поместили тридцать бочек с порохом прямо под залом заседаний палаты лордов. Неоднократные переносы заседаний парламента держали проект в подвешенном состоянии; в течение полутора лет заговорщикам приходилось подпитывать огонь своего гнева. Временами они сомневались в моральности предприятия, в котором многие невинные люди должны были погибнуть вместе с теми, кого католики считали безжалостно виновными. Чтобы успокоить их, Кейтсби спросил Генри Гарнетта, провинциала иезуитов в Англии, допустимо ли на войне участвовать в действиях, которые могут привести к гибели невинных людей, не являющихся комбатантами; Гарнетт ответил, что божества всех конфессий согласны с этим, но предупредил Кейтсби, что любой заговор против жизни правительственных чиновников принесет английским католикам только еще большие страдания. Провинциал передал свои подозрения Папе Римскому и генералу иезуитов; те посоветовали ему держаться в стороне от всех политических интриг и препятствовать любым попыткам против государства.27 Другому иезуиту, Освальду Гринвею, Кейтсби на исповеди раскрыл заговор, который теперь включал меры по всеобщему восстанию католиков в Англии. Гринвей сообщил о заговоре Гарнетту. Оба иезуита колебались между тем, чтобы предать заговорщиков правительству и молчать; они решили молчать, но сделать все, что в их силах, чтобы отговорить заговорщиков.

Кейтсби попытался утихомирить сомнения своих соратников, договорившись, что утром назначенного дня дружественные члены парламента получат срочные сообщения, чтобы отозвать их из Вестминстера. Один из второстепенных участников заговора предупредил своего друга лорда Монтигла за несколько дней до начала сессии. Монтигл доложил об этом Сесилу, который сообщил королю. Агенты короля проникли в подвалы, нашли там Фоукса и взрывчатку на своих местах. Фоукса арестовали (4 ноября 1605 года); он признался в намерении взорвать парламент на следующий день, но, несмотря на жестокие пытки, отказался назвать своих сообщников. Однако те раскрыли себя, взяв в руки оружие и попытавшись бежать. Их преследовали и дали бой; Кейтсби, Перси и Райт были смертельно ранены, а несколько субалтернов были выслежены и схвачены. Когда пленников судили, они свободно признались в заговоре, но никакие угрозы и пытки не смогли склонить их к тому, чтобы они выдали священников-иезуитов. Фоукса и еще троих человек протащили на волокушах из Тауэра в здание парламента и там казнили (27 января 1606 года). В Англии до сих пор отмечают 5 ноября День Гая Фоукса с кострами, фейерверками и проносом по улицам «парней», или чучел.

Жерар и Гринвей бежали на континент, но Гарнетт был схвачен, а вместе с ним и другой иезуит, Олдкорн. В Тауэре эти двое нашли средства для, как они полагали, тайной беседы, но шпионы донесли об их словах. Обвиненные по отдельности в этих конференциях, Гарнетт отрицал их, Олдкорн признал их; Гарнетт признался, что солгал. Сломавшись, он признал, что ему было известно о заговоре; но поскольку это стало известно ему от Гринвея, а Гринвей получил это под печатью признания, он не счел себя вправе раскрыть это; однако он сделал все, что было в его силах, чтобы воспрепятствовать этому. Он был признан виновным не в заговоре, а в его сокрытии. В течение шести недель король откладывал подписание смертного приговора. Гарнетт, ложно информированный о том, что Гринвей находится в Тауэре, отправил ему письмо; оно было перехвачено; на вопрос, общался ли он с Гринвеем, он отрицал это; столкнувшись с письмом, он заявил, что человеку позволительна двусмысленность, чтобы спасти свою жизнь. 3 мая 1606 года он был повешен, привлечен к суду и четвертован.28

Парламент счел оправданным ужесточить законы против католиков (1606). Им было запрещено заниматься медициной и юриспруденцией, выступать в роли душеприказчиков или опекунов; им было запрещено удаляться от своих домов более чем на пять миль; от них потребовали новой клятвы, которая не только отрицала власть папы низлагать светских правителей, но и клеймила утверждение этой власти как нечестивую, еретическую и проклятую.29 Папа Павел V запретил приносить эту клятву; большинство английских католиков послушались его; значительное меньшинство приняло ее. В 1606 году шесть священников были казнены за отказ от клятвы и за совершение мессы; между 1607 и 1618 годами были преданы смерти еще шестнадцать.30 В тюрьмах содержалось несколько сотен священников и несколько тысяч католиков-мирян. Несмотря на эти ужасы, иезуиты продолжали въезжать в Англию; в 1615 году их было не менее 68, в 1623 году — 284.31 Некоторые иезуиты попали в Шотландию; один из них, Джон Огилви, был предан смерти в 1615 году, после того как ему раздробили ноги в пытках «сапогами» и восемь дней и ночей подряд не давали спать, втыкая в плоть булавки32.32 Все грехи старой Церкви были возложены на нее новой уверенностью и властью.

IV. ЯКОБИНСКИЙ ЭТАП

Английский экстаз продолжался как в литературе, так и в религии. К эпохе Якова I относятся лучшая половина пьес Шекспира, большая часть Чепмена, большинство произведений Джонсона, Вебстера, Миддлтона, Деккера, Марстона, некоторые произведения Массинджера, все произведения Бомонта и Флетчера; в поэзии — Донн, в прозе — Бертон и, самое благородное из всего, версия Библии короля Якова: этих славословий достаточно для любого царствования. Король был неравнодушен к драме; за один рождественский сезон при его дворе было поставлено четырнадцать пьес. Театр «Глобус» сгорел дотла в 1613 году в результате выстрела двух пушек во время постановки «Генриха VIII», но вскоре был восстановлен, и к 1631 году в Лондоне или его окрестностях насчитывалось семнадцать театров.

Джордж Чепмен был на пять лет старше Шекспира и пережил его на восемнадцать лет, просуществовав три царствования (1559–1634). Он не торопился взрослеть; к 1598 году он успешно завершил «Геро и Леандр» Марлоу и опубликовал семь книг «Илиады», но его перевод Гомера был закончен только в 1615 году, а его лучшие пьесы появились между 1607 и 1613 годами. Он открыл новое поле для английской драмы, взяв тему из недавней французской истории в своей пьесе «Бюсси д'Амбуа» (1607?) — пять актов грубого ораторского искусства, редко искупаемого магией фразы, но достигающего разъедающей силы на странице, где Бюсси и его враг обмениваются ироническими комплиментами, такими же неудобоваримыми, как и правда. Чепмен так и не смог оправиться от своего образования; много греческого и еще больше латыни подавляли его музу, и читать его пьесы теперь — труд по изучению, а не по любви. Мы также не испытываем того трепета, который испытывал Китс, «впервые заглянув в «Гомера» Чепмена». В этих семистишиях есть крепкая сила, которая местами поднимает их над более удачной версией Поупа, но музыка поэзии умирает в переводе; скачущие шестистишия оригинала несут нас вперед с более быстрой мелодией, чем размеренные, скованные шаги рифмованного стиха. Ни одно длинное английское стихотворение в рифму не избежало сонливости баркароллы. Чепмен перешел на «героические двустишия» — десятисложные строки в рифмующихся парах — в своем переводе «Одиссеи», и они обладают такой же убаюкивающей силой. Король Яков, должно быть, спал под этими массивными одеялами, не обращая внимания на случайные кивки Гомера, поскольку он не заплатил триста фунтов, которые покойный принц Генрих обещал Чепмену, когда перевод будет завершен; но граф Сомерсет спас стареющего поэта от нищеты.

Задержимся ли мы на Томасе Хейвуде, Томасе Миддлтоне, Томасе Деккере, Сириле Турнере и Джоне Марстоне или попросим их отпустить нас, скромно поприветствовав их немеркнущую славу? Джон Флетчер не может быть таким скупым, ведь в период его расцвета (1612–25) Англия почитала его в драматургии лишь рядом с Шекспиром и Джонсоном. Сын епископа Лондонского, племянник или кузен трех поэтов, он был вскормлен на стихах и воспитан на рифме; ко всему этому наследию он добавил привилегию сотрудничать с Шекспиром в «Генрихе VIII» и «Двух благородных родственниках», с Массинджером в «Испанском викарии» и, с наибольшим успехом, с Фрэнсисом Бомонтом.

«Фрэнк» тоже был рожден на манер, он был сыном видного судьи и братом мелкого поэта, который на год облегчил Фрэнку путь в мир. Не сумев окончить Оксфорд или Внутренний Темпл, Бомонт попробовал свои силы в сладострастной поэзии и вместе с Флетчером стал писать пьесы. Два красавца-холостяка делили постель и питание, вещи и одежду, любовниц и темы; «между ними была одна девка», — говорит Обри, и «удивительное сходство в фанзе».33 В течение десяти лет они совместно создавали такие пьесы, как «Филастер, или Любовь, лежащая на кровотоке», «Трагедия служанки», «Рыцарь горящего пестика». Диалоги энергичны, но ветрены, сюжеты искусно запутаны, но искусственно разрешены, мысли редко доходят до философии; тем не менее, к концу века (как уверяет Драйден) эти драмы были вдвое популярнее на сцене, чем шекспировские.34

Бомонт умер в тридцать лет, в год смерти Шекспира. После этого Флетчер написал, один или вместе с другими, длинный ряд пьес, успешных и забытых; некоторые из его комедий с вовлеченными и бурными интригами были основаны на испанских образцах и, в свою очередь, с их акцентом на адюльтере, привели к драме Реставрации. Затем, устав от этих кровавых или развратных сцен, он выпустил (1608) пасторальную пьесу «Верная пастушка», такую же бессмысленную, как «Сон в летнюю ночь», а иногда и соперничающую с ней в поэзии. Клорин, ее пастух-любовник мертв, удаляется в деревенскую беседку у его могилы и клянется оставаться там в целости и сохранности до самой смерти:

Радуйся, святая земля, чьи холодные руки обнимают

Самый верный человек, который когда-либо кормил свои стада.

На тучных равнинах плодородной Фессалии!

Так я приветствую могилу твою; так я плачу

Мои ранние обеты и дань моим глазам

К твоему еще любимому пеплу; так я освобождаю

От всех последующих жаров и пожаров

Любовь; все виды спорта, наслаждения и веселые игры,

Что пастухам дорого, то и я откладываю:

Теперь эти гладкие брови больше не будут рождать

С юношескими короналями и ведущими танцами;

Нет больше компании свежих прекрасных дев.

И беспутные пастухи для меня восхитительны,

И не пронзительно приятный звук веселых труб.

В тенистой лощине, когда прохладный ветер

Играет на листьях: все далеко,

Поскольку ты далеко, чья дорогая сторона

Как часто я сидел, увенчанный свежими цветами.

Для королевы лета, в то время как каждый пастух

Надевает свою пышную зеленую одежду с крючком,

И висящие скрепы из лучшего кордебалета.

Но ты ушел, и они ушли с тобой,

И все мертвы, кроме твоей дорогой памяти;

Это переживет тебя и будет жить вечно,

Пока звучат трубы или поют веселые пастухи.

Идиллия выдержала одно представление и исчезла со сцены. Какой шанс был у такой панихиды о целомудрии в эпоху, все еще кипящую елизаветинским огнем?

Самый влиятельный и неприятный из драматургов якобинской эпохи — Джон Уэбстер. Мы почти ничего не знаем о его жизни, и это хорошо. О его настроении мы узнаем из предисловия к его лучшей пьесе «Белый дьявол» (1611), где он называет зрителей «невежественными ослами» и заявляет, что «дыхание, исходящее от неспособной толпы, способно отравить… самую сентиментальную [глубокую] трагедию». Это история Виттории Аккорамбони, чьи грехи и суд (1581–85) взбудоражили Италию в детстве Вебстера. Виттория считает, что доходы ее мужа не соответствуют ее красоте. Она принимает ухаживания богатого герцога Брачиано и предлагает ему избавиться от ее мужа и его собственной жены. Он сразу же берется за дело с помощью сводника Виттории, брата Фламинэо, который обеспечивает этим преступлениям самое циничное гоблигато во всей английской литературе. Ее арестовывают по подозрению, но она защищает себя с такой смелостью и мастерством, что пугает адвоката до латыни и кардинала до шляпы. Брачиано похищает ее у правосудия; их преследуют; наконец, преследователи и преследуемые, справедливые и несправедливые, уничтожаются в драматическом холокосте, который на целый год насытил жажду крови Уэбстера. Сюжет хорошо проработан, персонажи прорисованы последовательно, язык часто мужественный или гнусный, решающие сцены сильны, поэзия временами поднимается до шекспировского красноречия. Но на брезгливый цивилизованный вкус пьесу уродует вынужденная грубость Фламинэо, горячие проклятия, льющиеся даже из красивых уст («О, я мог бы убивать тебя сорок раз в день, и не использовать четыре года вместе, это было бы слишком мало!»),35 повсеместной непристойностью, словом «шлюха» на каждой второй странице, бесконечными двойными смыслами, которые заставили бы покраснеть даже Шекспира.

Уэбстер возвращается к разрухе в «Герцогине Мальфи» (1613). Фердинанд, герцог Калабрии, запрещает своей молодой овдовевшей сестре, герцогине Амальфи, снова выходить замуж, поскольку, если она умрет без брака, он унаследует ее состояние. Она оплакивает свое вынужденное целомудрие:

Птицы, живущие в поле

О дикой пользе природы, жить

Они счастливее нас, потому что могут выбирать себе пару,

И колядовать до весны.36

Возбужденная похотью и запретами, она соблазняет своего управляющего Антонио на тайный брак и скоропалительное ложе. Фердинанд приказывает убить ее. В финале почти каждую минуту кого-то убивают: врачи наготове с ядами, грубияны с кинжалами; ни у кого не хватает терпения дождаться законной казни. Самый страшный злодей пьесы — он убивает герцогиню, крадет ее имущество, заводит любовницу, а затем убивает ее — кардинал; Уэбстер не был папистом. Здесь и двойники-оттенки вполне урологической откровенности, и решимость исчерпать словарный запас выражения, и дикое, огульное осуждение человеческой жизни. Лишь в самых отдаленных уголках этого мрачного полотна мы находим благородство, верность или нежность. Фердинанд забывает о себе и умиляется, глядя на свою сестру, все еще прекрасную в смерти:

Закройте ее лицо! Мои глаза ослепляют, она умерла молодой…37

Но вскоре он вспоминает о варварстве.

Будем надеяться найти что-то более сладкое, чем все это, в человеке, который мог написать: «Выпей меня только глазами».

V. БЕН ДЖОНСОН: 1573?-1637

Он появился на свет посмертно, родившись в Вестминстере через месяц после смерти отца. Его окрестили Бенджамином Джонсоном; он отказался от этого имени, чтобы отличить себя, но печатники продолжали использовать его через его труп до 1840 года; оно до сих пор красуется на мемориальной доске на стенах Вестминстерского аббатства. Мать, имевшая в первом муже священника, во втором взяла каменщика. Семья была бедной, и Бену пришлось искать средства на образование; только доброта одного проницательного друга позволила ему поступить в Вестминстерскую школу. Там ему посчастливилось попасть под влияние своего «подмастерья», историка и антиквара Уильяма Кэмдена. Он отнесся к классике с меньшей, чем обычно, неприязнью, сблизился с Цицероном, Сенекой, Ливием, Тацитом, Квинтилианом, а позже утверждал, видимо, справедливо, что знает «больше на греческом и латыни, чем все поэты Англии».38 Только его возбудимый «юмор» и грубость лондонского мира не позволили его образованности погубить его искусство.

После окончания Вестминстера он поступил в Кембридж, «где, — говорит его самый ранний биограф, — он пробыл всего несколько недель за неимением дальнейшего содержания».39 Отчиму он был нужен в качестве ученика каменщика, и мы представляем себе, как Бен потел и волновался в течение семи лет, укладывая кирпичи и размышляя над стихами. Затем он внезапно отправляется на войну, попав под призыв или спеша на нее живее, чем кирпичи. Он служил в Нидерландах, дрался на дуэли с вражеским солдатом, убил и обезвредил его, а вернувшись домой, стал рассказывать новые истории. Он женился, нарожал много детей, похоронил трех или более из них, поссорился с женой, покинул ее на пять лет, вернулся к ней и жил с ней несовместимо до самой ее смерти. Сама Клио не знает, как он намазывал масло на семейный хлеб.

Загадка становится еще глубже, когда мы узнаем, что он стал актером (1597). Но он был полон ярких идей и счастливых строк, и простое пересказывание чужих мыслей не могло долго сдерживать его. Он обрадовался, когда Том Нэш пригласил его к сотрудничеству в работе над «Островом собак», и, несомненно, внес свою лепту в «весьма подстрекательскую и клеветническую материю», которую Тайный совет обнаружил в пьесе. Совет приказал прекратить представление, закрыть театр, арестовать авторов. Нэш, старый мастер подобных разборок, оказался в Ярмуте, а Джонсон — в тюрьме. Поскольку по тюремному обычаю он должен был платить за еду, жилье и кандалы, он занял четыре фунта у Филипа Хенслоу и, освободившись, присоединился к театральной труппе Хенслоу (и Шекспира) (1597).

Год спустя он написал свою первую значительную комедию «Каждый человек в своем уме» и увидел, как Шекспир играет в ней в театре «Глобус». Возможно, великому драматургу не понравился пролог, в котором предлагалось, вопреки современным образцам, следовать классическим единствам действия, времени и места, а не

Чтобы заставить ребенка, которого сейчас пеленают, продолжить

Мужик, а потом стрелок, в одной бороде и траве,

Прошло триста лет… Вы будете рады увидеть

Один из таких сегодня, какими должны быть другие пьесы,

Там, где ни один припев не уносит вас за моря,

Не скрипящий трон опускается, мальчики, чтобы угодить…

Но поступки и язык такие же, как у людей,

И такие личности, как комедия, должны выбирать

Когда она показывала образ времени,

И занимайтесь спортом с человеческими глупостями, а не с преступлениями.

Так Джонсон отвернулся от аристократического балагана ранних комедий Шекспира, от чудесной географии и хронологии «романтической» драмы; он вывел на сцену лондонские трущобы и скрыл свою эрудицию в удивительном воспроизведении диалектов и уклада низшего класса. Персонажи — скорее карикатуры, чем сложные философские творения, но они живут; они такие же никчемные, как у Вебстера, но они люди; они психически неопрятны, но они не убийцы.

У латинян umor означало «влага» или «жидкость»; в медицинской традиции Гиппократа humor использовался для обозначения четырех жидкостей организма — крови, флегмы, черной желчи и желтой желчи; в зависимости от преобладания той или иной из них в человеке говорили, что он обладает сангвиническим, флегматическим, меланхолическим или холерическим «юмором», или темпераментом. Джонсон дал собственное толкование этому термину:

Как и в случае, когда какое-то одно особенное качество

Овладевает человеком настолько, что влечет к себе.

Все его аффекты [чувства], его дух и его силы,

В их столкновениях все бегут в одну сторону.

Это действительно можно назвать юмором.40

Это слово ожило в уморительном образе капитана Бобадила, прямого потомка плаутовского miles gloriosus, но пропитанного своим особым «юмором» и бессознательным юмором — всегда храброго, кроме как в опасности, рвущегося в бой, кроме как когда ему бросают вызов, мастера владения шпагой в ножнах.

Пьеса была хорошо принята, и Бен мог не так скупо сеять свой дикий овес. Теперь он был уверен в себе, горд, как поэт, говорил с лордами без раболепия, упрямо стоял на своем, торопливо впитывал жизнь при каждом удобном случае, наслаждался прямотой и грубым юмором, то и дело соблазнял женщин, но в конце концов (он говорил Драммонду) предпочел «распутство жены жеманству любовницы».41 Он оставил актерскую карьеру и стал безрассудно жить своим пером. Некоторое время он процветал, сочиняя маскарады для двора; легкие фантастические строки, которые он писал, хорошо вписывались в сцены, которые разрабатывал Джонс. Но Бен, вспыльчивый, часто ссорился. В год своего первого успеха он поссорился с актером Габриэлем Спенсером, вызвал его на дуэль, убил и был посажен в тюрьму за убийство (1598). Чтобы усугубить свое положение, в тюрьме он был обращен в католичество. Тем не менее суд над ним был справедливым, и ему разрешили оправдаться «благосклонностью духовенства», поскольку он читал латинский псалтырь «как клерк»; его выпустили, но только после того, как раскаленным железом на его большом пальце была выбита буква Т, чтобы его можно было легко опознать как второго преступника, если он снова убьет; всю оставшуюся жизнь он был заклейменным преступником.

После года свободы его вернули в тюрьму за долги. Хенслоу снова внес за него залог, и в 1600 году Джонсон добился платежеспособности, написав «Каждый человек не в своем уме». Он утяжелил комедию классическими тегами, добавил к драматическим персонажам трех героев, которые служили комментирующим хором, обрушил поток ругательств на пуритан, у которых «религия в одежде, а волосы короче бровей», и обрушился со своими знаниями на драматургов, разрушающих аристотелевские единства. Вместо невозможных романов о невероятных лордах он предлагал показать Лондон безжалостным к самому себе, чтобы

противостоять зеркалу

Так же велика, как и сцена, на которой мы выступаем,

Где они увидят уродство времени.

Анатомирован каждый нерв и сухожилие

С неизменным мужеством и презрением к страху.42

Пьеса нажила больше врагов, чем гонораров, и сегодня ее не рекомендуют читать. Недовольный шумной публикой в «Глобусе», Джонсон написал свою следующую комедию, «Похождения Синтии» (1601), для труппы мальчиков-актеров и меньшей, более разборчивой публики в театре Блэкфрайерс. Деккер и Марстон почувствовали себя сатириками в этой пьесе; в 1602 году труппа Камергера, возмущенная конкуренцией мальчиков из Блэкфрайарса, выпустила пьесу Деккера «Сатиромастикс» (т. е. сатирик, которого пороли), в которой Джонсона поносили как тщедушного, покрытого пятнами, тщеславного педанта, убийцу и каменщика. Ссора закончилась обменом хвалебными речами, и на какое-то время фортуна улыбнулась. Процветающий адвокат взял Бена в свой дом, а граф Пемброк прислал поэту двадцать фунтов «на покупку книг».43 Укрепившись, он попробовал свои силы в трагедии. В качестве сюжета он взял Сеянуса, злобного фаворита Тиберия. Он тщательно опирался на Тацита, Суетония, Дио Кассия и Ювенала; у него получился ученый шедевр, несколько трогательных сцен (например, V, x) и величественные строки; но публику возмутили длинные речи, нудный морализм безжизненных персонажей; пьеса вскоре была снята. Джонсон напечатал текст и на полях привел свои классические источники с примечаниями на латыни. Лорд Обиньи, впечатленный, предоставил скорбящему автору убежище на пять лет.

Он вернулся на арену в 1605 году со своей величайшей пьесой. Вольпоне, или Лис, со жгучей сатирой атаковал жажду денег, бушевавшую в Лондоне. Как обычно бывает в комедиях — от Плавта до «Восхитительного Крихтона» — умный слуга является мозгом сюжета. Моска (по-итальянски — муха) приводит к своему скупому хозяину Вольпоне, который притворяется тяжело больным, череду охотников за наследством — Вольторе (стервятника), Корбаччо (ворона), Корвино (ворона), — которые оставляют солидные подарки в надежде стать наследником Вольпоне. Лис принимает каждый подарок с неохотой, даже соглашаясь одолжить на ночь жену Корбаччо. В конце концов Моска обманом заставляет Вольпоне сделать слугу единственным наследником. Но Бонарио (добрый характер) разоблачает уловку, и венецианский сенат отправляет почти всех актеров в тюрьму. Эта пьеса наконец-то привела публику «Глобуса» к ногам Джонсона.

От успеха он поспешно переходил к невзгодам. Он сотрудничал с Марстоном и Чепменом в работе над «Eastward Ho!» (1605); правительство арестовало авторов на том основании, что комедия оскорбляет шотландцев; заключенным пригрозили обрезанием носа и ушей, но они были освобождены в целости и сохранности, и такие высокопоставленные лица, как Камден и Селден, присоединились к банкету, устроенному освобожденным триумвиратом. Затем, 7 ноября 1605 года, Бен был вызван в Тайный совет как католик, который мог что-то знать о Пороховом заговоре. Хотя за месяц до этого он обедал с одним из главных заговорщиков, Кейтсби, ему удалось избежать подозрений; но 9 января 1606 года он был вызван в суд как провинившийся рецидивист. Поскольку он был слишком беден, чтобы выгодно оштрафовать его, обвинение не было выдвинуто. В 1610 году он вновь в англиканскую лоно, причем «с таким энтузиазмом, что выпил все вино из чаши, когда причащался».44

В том же году он поставил свою самую знаменитую пьесу. В «Алхимике» сатирически описана не только алхимия, которая была неэффективным занятием, но и полдюжины самозванцев, которые изводили Лондон шарлатанством. Сэр Эпикур Маммон уверен, что нашел секрет алхимии:

Этой ночью я изменюсь

Все, что есть металлического в моем доме, преврати в золото,

И рано утром я пошлю

Всем водопроводчикам и оловянщикам,

И купить олово и свинец, и в Лотбери

За всю медь… Я куплю Девоншир и Корнуолл,

И сделать их идеальными индейцами… Ибо я имею в виду

Иметь список жен и наложниц

Равняйтесь на Соломона, у которого был камень.

Как и я; и я сделаю себе спину,

С эликсиром это будет так же трудно.

Как Геркулес, чтобы встретить пятьдесят человек за ночь.

… И мои льстецы

Будет чистейшим и величайшим из божеств.

Что я могу получить за деньги…

Все мое мясо должно быть в индийских оболочках,

Блюда из агата, оправленные в золото и усыпанные

С изумрудами, сапфирами, гиацинтами и рубинами;

Языки карпов, дормисов и верблюжьи пятки…

Старые грибы и разбухшие от натуги опята

Из жирной беременной свиноматки, только что отрезанной…

За это я скажу своему повару: «Вот золото;

Иди и стань рыцарем».45

Сэр Эпикурей — редкая находка, но остальные актеры — отбросы, а их разговоры липкие от скатологической грязи; жаль видеть ученого Бена, столь эрудированного в отбросах и на жаргоне трущоб. Пуритане простительно нападали на такие пьесы. В ответ Джонсон карикатурно изобразил их в «Варфоломеевской ярмарке» (1614).

Он создал еще много комедий, полных жизни и веселья; non ragionam di lor. Временами он восставал против собственного грубого реализма, а в «Печальном пастухе» позволил своему воображению разгуляться совершенно безрассудно.

От ее шагов не сгинет ни травинки.

Или стряхните пушистый шарик с его стебля,

Но, подобно мягкому западному ветру, она неслась вперед,

Там, куда она уходила, цветы пускали самые густые корни,

Как она посеяла их своей пахучей ногой.46

Но он оставил пьесу незаконченной, а в остальном ограничил свой романтизм милой лирикой, рассыпанной в его комедиях, как драгоценные камни в окалине. Так, в пьесе «Дьявол — осел» (1616) он вдруг поет:

Видели ли вы, как растет яркая лилия?

До того, как к нему прикоснулись грубые руки?

Вы заметили только падение снега.

До того, как почва загубит его?

Вы почувствовали шерсть бобра,

Или лебединый пух?

Или понюхайте бутон бриара,

Или нард в огне?

Или попробовали пчелиный мешок?

Такой белый! Такая мягкая! Какая она милая!

Еще прекраснее, конечно, песня «К Силии», которую он украл у грека Филострата и с безупречной эрудицией и мастерством превратил в «Пей меня только глазами».

После смерти Шекспира Джонсон стал признанным главой поэтической гильдии. Он стал некоронованным поэтом-лауреатом Англии — официально он так не назывался, но чаще всего признавался правительством и получал от него пенсию в сто марок в год. Многочисленные друзья, собиравшиеся вокруг него в таверне «Русалка», видели за дурным нравом и острым языком его грубоватый добрый характер; они питались его сочной речью и позволяли ему играть главную роль почти так же президентски, как его тезке из следующего века. Бен был теперь таким же тучным, как Сэмюэл, и не красивее; он оплакивал свой «горный живот» и «скалистое лицо», изрытое цингой; он едва ли мог навестить друга, не сломав стул. В 1624 году он перенес свой помост в таверну «Дьявол» на Флит-стрит; там основанный им клуб «Аполлон» регулярно собирался на пиршества с яствами, вином и остроумием, а в одном конце комнаты у Джонсона было приподнятое сиденье с поручнем, который направлял его величину на трон. Традиция называла его последователей племенем Бена, и среди них были Джеймс Ширли, Томас Кэрью и Роберт Херрик, который называл его «святым Беном».47

Ему требовалось святое и бесконгенсальное терпение, чтобы переносить нищету и болезни своих распадающихся лет. По его подсчетам, все его пьесы принесли ему менее двухсот фунтов. Он тратил в спешке и голодал на досуге; у него не было того финансового чутья, которое сделало Шекспира знатоком реальности. Карл I продолжал выплачивать ему пенсию, но когда парламент скупился на королевские средства, пенсия выплачивалась не всегда. Однако в 1629 году Карл прислал ему сто фунтов, а декан и капитул Вестминстерского аббатства выделили пять фунтов для «мистера Бенджамина Джонсона в его болезни и нужде».48 Его последние пьесы провалились, слава пошла на убыль, друзья исчезли, его жена и дети умерли. К 1629 году он жил один, прикованный к постели параличом, с единственной старухой, которая заботилась о нем. Он прожил в боли и нищете еще восемь лет. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, и Джон Янг вырезал на камне, который стоял перед могилой, знаменитую эпитафию:

О РЕДКОМ БЕНЕ ДЖОНСОНЕ

Остались только первые два слова, но каждый образованный англичанин сможет дописать остальные.

VI. ДЖОН ДОНН: 1573–1631

На конференции в Хэмптон-Корте делегат от пуритан предложил новый перевод Библии. Епископ Лондонский возразил, что существующие версии достаточно хороши; король Яков отменил его решение и приказал «приложить особые усилия для создания единообразного перевода, который должен быть сделан лучшими учеными в обоих университетах, затем рассмотрен епископами, представлен Тайному совету, и наконец ратифицирован королевской властью, чтобы читаться во всей Церкви, и никак иначе».49 Сэр Генри Сэвил и сорок шесть других ученых взялись за эту работу, опираясь на более ранние переводы Уиклифа и Тиндейла, и завершили ее за семь лет (1604–11). Эта «Авторизованная версия» стала официальной в 1611 году и начала оказывать огромное влияние на английскую жизнь, литературу и речь. Тысячи метких фраз перешли из нее в язык. Поклонение Библии, уже столь сильное в протестантских странах, приобрело в Англии новый пыл, подняв пуритан, затем квакеров, затем методистов на уровень знания и поклонения тексту, равный лишь мусульманской преданности Корану. Влияние перевода на английский литературный стиль было совершенно благотворным: он разбил длинные и вычурные обороты елизаветинской прозы на предложения короткие и сильные, ясные и естественные; он заменил иностранные термины и конструкции изящными англосаксонскими словами и английскими идиомами. Она допустила тысячу ошибок в учености, но превратила благородный древнееврейский и простонародный греческий языки Заветов в прекраснейший памятник английской прозы.

Два других выдающихся прозаических произведения стали честью царствования: «История мира» сэра Уолтера Рэли (о ней подробнее позже) и «Анатомия меланхолии» Роберта Бертона (1621).II- массивная матрица, в которую викарий церкви Святого Фомы в Оксфорде поместил свои собранные воедино фрагменты теологических, астрологических, классических и философских преданий. Поначалу доны считали его «очень веселым и милым», но позже он впал в такую меланхолию, что ничто не могло его порадовать, кроме издевательств баржевиков на Темзе.50 Чтобы унять свою «черную желчь», Бертон «поглощал авторов», которых ему поставляла Бодлианская библиотека. С ними, с рукописями, астрологией и священническими услугами он проводил свои мрачные дни и звездные ночи. Он рассчитал свой собственный гороскоп и предсказал по нему день своей смерти с такой точностью, что оксфордские ребята заподозрили его в том, что он повесился, чтобы доказать свою прозорливость.51

В своей книге он очень живой. Намереваясь исследовать и прописать ипохондрию, он находит отступление более приятным, чем его план. С эксцентричным юмором, раблезианским только в своем беспутном блуждании, он рассуждает обо всем так же непринужденно, как Монтень, перенасыщая свои страницы латынью и греческим, и с любовью манит своего читателя все дальше и дальше в никуда. Он отказывается от оригинальности; он считает, что любое авторство — это воровство: «Мы не можем сказать ничего, кроме того, что уже было сказано; композиция и метод принадлежат только нам».52 Он признается, что знает мир только по книгам и по новостям, которые поступают в Оксфорд:

Каждый день я слышу новые новости, и эти обычные слухи о войне, чуме, пожарах, наводнениях, кражах, убийствах, резне, метеорах, кометах, спектрах, чудесах, явлениях, о взятых городах, осажденных городах во Франции, Германии, Турции, Персии, Польше и т. д., ежедневные сборы, приготовления и тому подобное, что позволяют эти бурные времена, сражения, столько людей убито… кораблекрушения, пиратство и морские бои; мир, лиги, стратагемы и новые тревоги. Огромная путаница клятв, пожеланий, действий, эдиктов, прошений, исков, ходатайств, законов, прокламаций… мнений, расколов, ересей… свадеб, маскарадов, маммерий, развлечений, юбилеев… погребений.53-

И ему кажется (как и Торо), что, прочитав новости одного дня, он может считать их само собой разумеющимися в течение всего остального года, просто меняя имена и даты. Он сомневается в том, что человек прогрессирует, но «я создам свою собственную Утопию… в которой буду свободно властвовать», и описывает ее в причудливых деталях; на самом деле, однако, он предпочитает спокойный просмотр в своем кабинете или на берегу Темзы тому, чтобы отправиться на исправление человечества. Тем временем все авторы мира приносят сладости на его пир. Он заваливается цитатами, снова становится унылым и после 114 толстых страниц решает разобраться с причинами меланхолии, которыми являются грех, распутство, невоздержанность, демоны, ведьмы, звезды, запоры, венерические излишества… и ее симптомами, среди которых «ветер, гремящий в кишках… кислые отрыжки… тревожные сны».54 Закончив двести отступлений, он предписывает средства от меланхолии: молитвы, диеты, лекарства, слабительные, мочегонные, свежий воздух, физические упражнения, игры, представления, музыка, веселая компания, вино, сон, кровопускание, ванны; а затем он снова отступает, так что каждая страница — это разочарование и восторг — если бы время остановилось.

Теперь, в поэзии, сонетисты уходят на второй план, и приходят «метафизические поэты»: Ричард Крэшоу, Абрахам Коули, Джон Донн, Джордж Герберт, которые с нежным изяществом выражали мир и благочестие англиканского пастората. Сэмюэл Джонсон назвал их метафизическими лишь отчасти потому, что они склонялись к философии, теологии и аргументации, а главным образом потому, что они переняли у Лили, Гонгоры или Плеяды стиль, состоящий из языковых новинок и затей, словесных острот и оборотов, классических отрывков и вымученных неясностей. Все это не помешало Донну стать лучшим поэтом эпохи.

Подобно Джонсону и Чепмену, он пережил три царствования. При Елизавете он писал о любви, при Якове — о благочестии, при Карле — о смерти. Воспитанный католиком, получивший образование у иезуитов, в Оксфорде и Кембридже, он знал, что такое гонения и что такое задумчивость и скрытность. Его брат Генри был арестован за укрывательство запрещенного священника и умер в тюрьме. Иногда Джон питал свою меланхолию мистическими сочинениями Святой Терезы и Луиса де Гранады. Но к 1592 году его гордый молодой ум отверг чудеса веры, и третье десятилетие его жизни прошло в военных приключениях, эротических похождениях и скептической философии.

На какое-то время он посвятил свою музу откровенному распутству. В элегии XVII он прославил «Любви сладчайшую часть — разнообразие».

Как счастливы были наши предки в древние времена,

Кто не считал множественность любви преступлением!55

В элегии XVIII он плыл «по Геллеспонту между Сестосом и Абидосом ее грудей». В элегии XIX, «Своей госпоже, ложащейся в постель», он поэтично раздевает ее и просит «лицензировать мои блуждающие руки». Он смешивал энтомологию с любовью и утверждал, что, поскольку блоха, укусив обоих, смешала его кровь с ее, они теперь женаты по крови и могут заниматься спортом в безгрешном экстазе.56 Затем, пресытившись поверхностями, он беззлобно порицал щедрых женщин, забывал об их датированных прелестях и видел лишь уловки, которым они научились в бессердечном мире; он испепелял свою Юлию яростным литанием порицаний и советовал своему читателю выбрать себе домашнюю подругу, поскольку «любовь, построенная на красоте, вскоре умирает».57 Теперь, воспевая антистрофу Вийона, он составил поэтическое завещание, в котором каждая строфа наносила удар по «любви».

В 1596 году он отправился с Эссексом, помог взять Кадис, а в 1597 году снова отправился с ним на Азорские острова и в Испанию. Вернувшись в Англию, он нашел хорошее место в качестве секретаря сэра Томаса Эгертона, лорда-хранителя Большой печати; но он сбежал с племянницей лорда-хранителя, женился на ней (1600) и решил содержать ее поэзией. Дети появлялись так же легко, как и рифмы; часто он не мог их прокормить или одеть; здоровье его жены подорвалось; он написал защиту самоубийства. Наконец Эгертон смирился и выслал семье пособие (1608), а в 1610 году сэр Роберт Друри предоставил им квартиру в своем особняке на Друри-Лейн. Год спустя сэр Роберт потерял единственную дочь, и Донн анонимно опубликовал в качестве элегии по ней свою первую большую поэму «Анатомия мира». Смерть Элизабет Друри он расширил до разложения человека и вселенной:

Так и мир с первого часа распадается…

А новая философия ставит все под сомнение.

Элемент огня полностью потушен;

Солнце потеряно, и земля, и ничья смекалка

Вы вполне можете указать ему, где искать.

И свободно люди признают, что этот мир исчерпан,

Когда на планетах и в тверди

Они ищут столько нового, а потом видят, что это

Снова рассыпается…

Все разлетелось на куски, вся слаженность исчезла,

Все только поставка, и все отношения.58

Он скорбел, видя, «как хромает и калечится» эта Земля, некогда бывшая сценой божественного искупления, а теперь, согласно новой астрономии, являющаяся лишь «окраиной» мира. В одном настроении он превозносил «священный голод науки», в другом — задавался вопросом, не погубит ли наука человечество:

С новыми болезнями на себе мы воюем,

И с новой физикой двигатель намного хуже.59

И тогда он обратился к религии. Постоянные болезни, зловещая смерть друга за другом привели его к страху Божьему. Хотя его разум все еще сомневался в теологии, он научился не доверять разуму как еще одной вере, и решил, что старое вероучение должно быть принято без дальнейших споров, хотя бы для того, чтобы принести душевный покой и безопасность хлеба. В 1615 году он стал англиканским священником; теперь он не только читал проповеди в мрачной и волнующей прозе, но и сочинял некоторые из самых трогательных религиозных стихов на английском языке. В 1616 году он стал капелланом Якова I, а в 1621 году — деканом собора Святого Павла. Он никогда не публиковал эротическую лирику своей юности, но позволял копиям распространяться в рукописях; теперь он «сильно раскаивается, — сообщал Бен Джонсон, — и стремится уничтожить все свои стихи».60 Вместо этого он написал «Священные сонеты» и, насвистывая в темноте, бросил вызов смерти:

Смерть, не гордись, хотя некоторые называют тебя

Могучий и страшный, ибо ты не такой;

Для тех, кого вы считаете низвергнутыми.

Не умирай, бедная Смерть, и ты не сможешь убить меня…

Наш короткий сон закончился, и мы просыпаемся в вечности,

И смерти не будет больше; смерть, ты умрешь.61

В 1623 году, оправившись от тяжелой болезни, он записал в своем дневнике знаменитые строки: «Смерть любого человека уменьшает меня, потому что я причастен к человечеству; и поэтому никогда не посылаю узнать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе».62 В первую пятницу Великого поста 1631 года он встал с больничной койки, чтобы произнести то, что люди вскоре назовут его похоронной проповедью; его помощники пытались отговорить его, видя, как (по словам его преданного друга Изаака Уолтона) «болезнь оставила ему только столько плоти, сколько покрывало его кости».63 Произнеся свою проповедь, красноречиво свидетельствующую о воскресении, и «преисполнившись радости от того, что Бог дал ему возможность исполнить этот желанный долг, он поспешил в свой дом, из которого не выходил, пока… благочестивые люди не отнесли его в могилу».64 Он умер на руках своей матери, терпеливо переносившей его грехи и с любовью слушавшей его проповеди, 31 марта 1631 года.

Это была полная, напряженная жизнь, в которой переплелись похоть и любовь, сомнения и упадок, а завершилась она теплым уютом старой веры. Мы, сегодняшние, которые так легко засыпаем над Спенсером, почти на каждой странице удивляемся этому странному причудливому реалисту и современной средневековой душе. Его стих грубоват, но он сам этого хотел; он отвергал аффектированную грацию елизаветинской речи и наслаждался неиспорченными словами и вызывающей просодией; он любил резкие диссонансы, которые можно было разрешить в незаслуженные гармонии. В его стихах не было ничего банального, как только он перешел на тушеное мясо; и этот человек, отполировавший непристойность, как еще один Катулл, вырос до такой тонкости и глубины чувств и мыслей, такой оригинальности фразы и настроения, с какими не мог сравниться ни один поэт в ту удивительную эпоху, кроме самого Шекспира.

VII. ДЖЕЙМС СЕЕТ ВИХРЬ: 1615–1625 ГГ

Любовь и дипломатия — коварные соседи. В 1615 году король Яков влюбился в двадцатитрехлетнего красавца, щеголя, богача Джорджа Вильерса. Он сделал его графом, потом маркизом, потом герцогом Бекингемом и после 1616 года позволил ему руководить политикой государства. Жена Бекингема, леди Кэтрин Мэннерс, внешне придерживавшаяся англиканского обряда, в душе была римской католичкой и, возможно, склоняла его к дружбе с Испанией.

Сам Яков был человеком миролюбивым и не позволял теологии или пиратству поддерживать его отношения с континентом. Вскоре после своего воцарения он прекратил долгую войну, которую Англия вела с Испанией. Когда Фредерик, принц Пфальцский и муж любимой дочери Якова Елизаветы, потерял свое княжество в начале Тридцатилетней войны, Яков играл с надеждой, что король Испании Габсбург, умиротворенный должным образом, повлияет на императора Габсбургов Фердинанда II, чтобы тот позволил Фредерику вернуть себе трон. К отвращению своего народа, Яков предложил Филиппу IV брак сестры Филиппа, инфанты Марии, с принцем Карлом.

Рэли стал жертвой этой испанской политики и пришел к своему кровавому концу. В частном порядке он выступал против престолонаследия Якова, а в горьком — против сторонника Якова Эссекса. Вскоре после прибытия в Лондон Яков уволил его со всех государственных постов. Со свойственной ему страстностью и безрассудством Рэли позволил вовлечь себя в несколько попыток сместить короля.65 Он был отправлен в Тауэр, заявил о своей невиновности и попытался покончить с собой. Его судили, признали виновным на основании сомнительных доказательств и приговорили к смерти 13 декабря 1603 года, подвергнув всем пыткам предателя. 9 декабря он написал своей жене письмо66 согретое такой нежностью и благочестием, какие он редко демонстрировал миру. Яков отверг мольбы королевы и принца Генриха простить его, но позволил узнику прожить еще пятнадцать лет, постоянно держа смертный приговор над его головой. Жене Рэли было разрешено приехать и жить с ним в маленьком домике, который он построил в пределах Тауэра. Друзья снабжали его книгами, он проводил опыты по химии, сочинил несколько прекрасных стихотворений и написал «Историю мира». Опубликованная в 1614 году, она начиналась с благочестивого предисловия, многословного и выдающего измученный и расстроенный ум. Повествование открывалось Ниневией, проходило через Египет, Иудею, Персию, Халдею, Грецию и Карфаген и заканчивалось императорским Римом. Рэли не стремился дойти до недавних времен, поскольку «кто, сочиняя современную историю, будет следовать за истиной слишком близко к пяткам, тот, возможно, выбьет себе зубы».67 Его стиль совершенствовался по мере продвижения вперед, достиг благородного великолепия в описании битвы при Саламине и достиг кульминации в заключительной апострофе к «красноречивой, справедливой и могущественной Смерти».68

Но он не смирился с поражением. В 1616 году, собрав 1500 фунтов стерлингов, он подкупил герцога Бекингема, чтобы тот ходатайствовал за него перед королем.69 Он пообещал, что, если его отпустят, он отправится в Южную Америку, найдет, как он утверждал, богатые золотые месторождения Гвианы и привезет королевские трофеи для жаждущей казны. Яков временно освободил его и согласился позволить ему и его партнерам оставить себе четыре пятых сокровищ, которые он сможет захватить у «язычников и дикарей»; но хитрый правитель сохранил в силе смертный приговор в качестве стимула к хорошему поведению. Граф Гондомар, испанский посол, отметил, что в Гвиане есть испанские поселения, и выразил надежду, что они не будут потревожены. Джеймс, заинтересованный в мире и браке с Испанией, запретил Рэли под страхом немедленного исполнения смертного приговора вмешиваться в дела христианских общин где бы то ни было, особенно испанских.70 Рэли письменно согласился с этими ограничениями.71 Гондомар все еще протестовал, и Джеймс поклялся, что если Рэли нарушит его указания, то смертный приговор будет приведен в исполнение.72

С помощью своих друзей Рэли снарядил четырнадцать кораблей, и на них он отплыл (17 марта 1617 года) к устью Ориноко. Испанское поселение Санто-Томас преграждало путь вверх по реке к предполагаемым — вполне легендарным — рудникам. Люди Рэли (сам он остался на корабле) высадились на берег, напали на деревню, сожгли ее и убили губернатора. Затем, обескураженные дальнейшим сопротивлением испанцев, истощенные силы отказались от поисков золота и вернулись на корабли с пустыми руками. Рэли был удручен, узнав, что его сын был убит во время штурма. Он отчитал своего второго командира, который после этого покончил с собой. Его люди потеряли к нему доверие; корабль за кораблем покидали его флот. Вернувшись в Англию и обнаружив, что король в ярости против него, он договорился о побеге во Францию; его арестовали; он снова попытался бежать и добрался до Гринвича; там его предал французский агент. Его схватили и отправили в Тауэр, а король, на которого надавил Гондомар, приказал привести смертный приговор в исполнение.

Устав от жизни и радуясь внезапной смерти, Рэли шел на казнь (29 октября 1618 года) со спокойным достоинством, которое сделало его героем народа, ненавидевшего Испанию. «Отпустите нас», — попросил он шерифов. «В этот час на меня напала агония; не хочу, чтобы враги думали, будто я дрожу от страха». Он проверил большим пальцем острие топора. «Это, — сказал он, — довольно острое лекарство, которое излечит меня от всех болезней и несчастий».73 Его верная вдова забрала труп и похоронила его в церкви. «Господа, — писала она, — отдали мне его мертвое тело, хотя и лишили меня его жизни. Господи, сохрани меня в здравом уме».74

Экспедиция Рэли была одной из многих, которые везли подданных Джеймса в надежде попасть в Америку. Крестьяне, жаждущие собственной земли, авантюристы, ищущие удачу в торговле или добыче, преступники, спасающиеся от жестокости закона, пуритане, решившие водрузить флаг своей веры на девственной земле, — эти и другие люди несли риск и утомительное морское плавание, чтобы создать новые Англии. Виргиния была заселена в 1606–7 годах, Бермуды — в 1609-м, Ньюфаундленд — в 1610-м. «Священнослужители-сепаратисты, отказавшиеся принять Молитвенник и ритуал англиканской церкви, бежали со своими последователями в Голландию (1608). Из Делфта (июль 1620 г.), Саутгемптона и Плимута (сентябрь) эти «пилигримы» отправились через Атлантику; после трех месяцев испытаний они ступили на Плимутскую скалу (21 декабря).

В Азии английская Ост-Индская компания, располагавшая 30 000 фунтов стерлингов и семнадцатью кораблями, тщетно пыталась захватить торговые порты и пути у голландской Ост-Индской компании, плававшей на шестидесяти кораблях и имевшей 540 000 фунтов стерлингов. Но в 1615 году миссия сэра Томаса Ро привела к созданию торговых депо в Ахмадабаде, Сурате, Агре и других местах Индии; для их защиты был построен и вооружен форт Сент-Джордж (1640). Были сделаны первые шаги на пути к созданию Британской империи в Индии.

Несмотря на все соблазны меркантильных интересов, парламентских уговоров и народного шовинизма, Яков в течение шестнадцати лет придерживался политики мира. Палата общин умоляла его вступить в Тридцатилетнюю войну на стороне находящихся под угрозой протестантов Богемии и Германии. Она умоляла его женить своего единственного выжившего сына не на испанской, а на протестантской принцессе. Они осудили смягчение Яковом антикатолических законов, призвали его отдать приказ отделить всех католических детей от родителей и воспитывать их как протестантов и предупредили, что толерантность приведет к росту католической церкви, откровенно приверженной нетерпимости.75

В 1621 году расхождение во взглядах между парламентом и королем почти повторило конфликт (1642) между Долгим парламентом и Карлом I. Община осудила расточительность двора и сохраняющиеся монополии, ограничивающие торговлю; она штрафовала и изгоняла монополистов, отвергая их доводы о необходимости защиты зарождающейся промышленности от конкуренции. Когда Джеймс упрекнул его за вмешательство в дела исполнительной власти, он издал (18 декабря) исторический «Великий протест», в котором вновь утверждалось, что «свободы, права, привилегии и юрисдикции парламента являются древним и несомненным правом и наследством подданных Англии», и добавлялось, что «трудные и неотложные дела, касающиеся короля, государства и обороны королевства… являются надлежащими предметами и вопросами для совета и дебатов в парламенте».76 Джеймс с гневом вырвал из журнала общин страницу, содержащую этот протест; он распустил парламент (8 февраля 1622 года), приказал заключить в тюрьму четырех парламентских лидеров — Саутгемптона, Селдена, Кока и Пима — и демонстративно продолжил поддерживать призыв Бекингема к брачному союзу с Испанией.

Теперь безрассудный министр убеждал короля позволить ему взять принца Чарльза в Мадрид, чтобы показать его, увидеть инфанту и завершить поединок. Яков согласился с неохотой, опасаясь, что Филипп отправит Чарльза обратно в Англию посмешищем всей Европы.

Прибыв в Мадрид (март 1623 года), принц и герцог обнаружили, что прекрасная инфанта неприступна, а испанское население так же неистовствует при мысли о ее браке с протестантом, как англичане при мысли о том, что Карл привезет домой католичку. Филипп и его министр Оливарес оказывали гостям всяческие любезности; Лопе де Вега написал пьесу для приветственных торжеств; Веласкес написал портрет Карла; а Бекингем обхаживал испанских красавиц почти до поры до времени. Но непременным условием брака было предоставление английским католикам свободы вероисповедания. Карл сразу же, а Яков в конце концов, согласился; брачный договор был подписан; но когда Яков потребовал от Филиппа обещания использовать испанское оружие, если понадобится, для возвращения Пфальца Фридриху, Филипп отказался взять на себя обязательства, и Яков приказал сыну и его фаворитке вернуться домой. Мы видим человеческую сторону короля в его письме к Карлу (14 июня 1623 года): «Теперь я горько раскаиваюсь в том, что когда-либо позволил тебе уехать. Я не забочусь ни о матче, ни о чем другом, лишь бы ты снова оказалась в моих объятиях. Дай Бог! Дай Бог! Дай Бог!»77 Инфанта, прощаясь с Карлом, взяла с него обещание, что он будет заботиться о католиках Англии.78 Вернувшегося принца в Англии провозгласили героем, потому что он не привез невесту. Вместо нее он привез картину Тициана.

И вот теперь Бекингем, разгневанный тем, что выставил себя дураком в Испании (как уверял его Оливарес), обратился к Франции за брачным союзом и добился для Карла младшей дочери Генриха IV — Генриетты Марии, чья католическая вера должна была стать одной из многих заноз в боку будущих парламентов. Затем опрометчивый молодой министр вернул себе популярность в Палате общин, уговаривая ослабевшего здоровьем и умом Джеймса объявить войну Испании. Собравшись в феврале 1624 года, парламент последовал политике, сформированной отчасти меркантильными интересами, жаждущими захватить испанскую добычу, колонии или рынки, а отчасти желанием отвлечь Испанию от оказания помощи католическому императору против протестантов Германии. Народ, называвший Якова трусом за любовь к миру, теперь называл его тираном за призыв людей на военную службу. Собранные полки и собранные средства оказались недостаточными, и Якову было горько завершать мирное правление бесполезной войной.

В последние годы жизни на него навалились болезни. Он отравил свои органы гигантской и неразборчивой пищей и питьем; теперь он страдал от катара, артрита, подагры, камней, желтухи, поноса и геморроя; он каждый день пускал себе кровь, пока малейшая королевская беда не сделала это излишним.79 Он отказался от лекарств, принял таинства Англиканской церкви и умер (27 марта 1625 года), бормоча последние утешения своей веры.

Несмотря на тщеславие и грубость, он был лучшим королем, чем те, кто превосходил его в энергичности, мужестве и предприимчивости. Его абсолютизм был в основном теорией, сдержанной робостью, которая часто уступала влиятельному парламенту. Его притязания на богословие не мешали воле к терпимости, гораздо более великодушной, чем у его предшественников. Его храброе миролюбие обеспечило Англии процветание и сдержало продажное воинство его парламента и порочную пылкость его народа. Льстецы называли его британским Соломоном за его житейскую мудрость, а Салли, не сумев втянуть его в континентальные распри, назвал его «самым мудрым дураком в христианстве». Но он не был ни философом, ни дураком. Он был всего лишь ученым, превратившимся в правителя, человеком мира в эпоху, обезумевшую от мифологии и войны. Лучше Библия короля Якова, чем корона завоевателя.

I. Обри сообщает нам, что вторая жена Коука, вдова сэра Уильяма Хэттона, «была с ребенком, когда он женился на ней. Положив руку ей на живот (когда он ложился спать) и обнаружив, что ребенок шевелится, он спросил: «Что, — сказал он, — плоть в горшке?» — «Да, — сказала она, — иначе я бы не вышла замуж за повара». «19-ибо так произносилось его имя. Можно добавить, что она уже отказала Бэкону.

II. Некоторая проза, ничем не выделявшаяся, приобрела историческую известность: газетные листки, которые мелькали в якобинском Лондоне, в 1622 году вылились в первую английскую газету The Weekly Newes.

ГЛАВА VII. Призыв к благоразумию 1558–1649

I. СУПЕРСТИТУЦИЯ

Бедны ли люди потому, что они невежественны, или невежественны потому, что бедны? Этот вопрос разделяет политических философов на консерваторов, делающих упор на наследственность (врожденное неравенство умственных способностей), и реформаторов, полагающихся на среду (сила образования и возможностей). В обществах знания растут, а суеверия ослабевают по мере роста и распределения богатства. И все же даже в широко процветающей стране — особенно среди бедных и праздных богачей — мысли приходится жить в джунглях суеверий: астрологии, нумерологии, пальмире, предсказаниях, сглазе, ведьмах, гоблинах, привидениях, демонах, заклинаниях, экзорцизме, толковании снов, оракулах, чудесах, шарлатанстве и оккультных свойствах, лечебных или вредных, в минералах, растениях и животных. Подумайте, какие интеллектуальные миазмы отравляют корни и увядают цветы науки в народе, чье богатство скудно или сосредоточено в немногих. Для бедных телом и умом людей суеверия — это ценный элемент поэзии жизни, позолота скучных дней захватывающими чудесами и избавление от страданий с помощью магических сил и мистических надежд.

Сэру Томасу Брауну в 1646 году потребовалось 652 страницы, чтобы перечислить и кратко описать суеверия, существовавшие в его время.1 Почти все эти оккультизмы процветали среди британцев при Елизавете и первых Стюартах. В 1597 году король Яков VI опубликовал авторитетную книгу «Демонология», которая является одним из ужасов литературы. Он приписывал ведьмам силу преследовать дома, заставлять мужчин и женщин любить или ненавидеть, передавать болезни от одного человека к другому, убивать, поджаривая восковое чучело, и поднимать разрушительные бури; он выступал за смертную казнь для всех ведьм и колдунов и даже для их клиентов.2 Когда буря едва не погубила его по возвращении из Дании с невестой, он заставил четырех подозреваемых под пытками признаться в том, что они замышляли погубить его с помощью магии; один из них, Джон Фейн, после самых варварских мучений был сожжен до смерти (1590).3

В этом вопросе Кирк согласился с королем, а светским судьям, снисходительным к ведьмам, пригрозили отлучением от церкви.4 Между 1560 и 1600 годами около восьми тысяч женщин были сожжены как ведьмы в Шотландии, где насчитывалось едва ли миллион душ.5 В Англии вера в колдовство была почти всеобщей, ее разделяли такие ученые врачи, как Уильям Харви и сэр Томас Браун; твердолобая Елизавета позволила своим законам 1562 года сделать колдовство смертным преступлением; за время ее правления за него была казнена восемьдесят одна женщина.6 Перейдя от VI к I, Джеймс умерил свой фанатизм; он настаивал на справедливых судах над обвиняемыми, разоблачал ложные признания и обвинения и спас жизни пяти женщин, обвиненных истеричным мальчиком.7 Охота почти прекратилась после Карла I, но возобновилась и достигла своего апогея во времена правления Долгого парламента, когда за два года (1645–47) было уничтожено двести «ведьм».8

Среди ярости один голос взывал к разуму. Реджинальд Скот, англичанин, несмотря на свое имя, опубликовал в Лондоне в 1584 году «Обличение колдовства», уступающее лишь «De praestigiis daemonum» Иоганна Вира (Базель, 1564) в опасной попытке умерить садистское суеверие. Скот описывал «ведьм» как бедных старух, которые никому не могли причинить вреда; даже если сатана действовал через них, их скорее следовало пожалеть, чем сжечь; а приписывать чудеса этим простушкам было оскорблением чудес Христа. Он разоблачал ужасные пытки, которые делали признания в колдовстве бесполезными, небрежность и несправедливость судебной процедуры, неправдоподобность, которую проглатывали судьи и инквизиторы. Книга не произвела никакого эффекта.

В этой атмосфере наука пыталась развиваться.

II. НАУКА

Тем не менее, расширение торговли и промышленности заставляло развиваться науку. Платоническое и художественное направления в эпоху Возрождения с трудом гармонировали с разбухающей экономикой; росла потребность в умственных процедурах, которые могли бы иметь дело как с фактами и количествами, так и с теориями и идеями; аристотелевский эмпиризм возродился, сбросив свои александрийские и средневековые маски. Акцент итальянского гуманизма на славе античной литературы и искусства уступил место менее утонченному акценту на текущих практических потребностях. Люди должны были считать и вычислять, измерять и конструировать с конкурентной точностью и скоростью; им нужны были инструменты для наблюдения и записи; возникли потребности, которые были удовлетворены изобретением логарифмов, аналитической геометрии, исчисления, машин, микроскопа, телескопа, статистических методов, навигационных справочников и астрономических инструментов. Во всей Западной Европе жизнь отныне была посвящена удовлетворению этих потребностей.

В 1614 году Джон Напьер в Шотландии и в 1620 году Йост Бюрги в Швейцарии независимо друг от друга предложили систему логарифмов (т. е. логику чисел), с помощью которой произведения, коэффициенты и корни можно было быстро вычислить по табличному отношению заданных чисел к силам фиксированного числа, используемого в качестве основания. Генри Бриггс (1616 г.) изменил этот метод вычислений, предложив в качестве основания 10, и опубликовал таблицы, дающие логарифмы всех чисел от одного до 20 000. Теперь два числа можно было перемножать, находя в таких таблицах число, «логарифм» которого был суммой логарифмов перемножаемых чисел; а a можно было делить на b, находя число, логарифм которого был равен логарифму b, вычтенному из логарифма a. Уильям Оутред (1622) и Эдмунд Гюнтер (1624) сконструировали логарифмические линейки, с помощью которых результаты логарифмических вычислений можно было считать за несколько секунд. Эти изобретения вдвое сократили время арифметической работы математиков, астрономов, статистиков, мореплавателей и инженеров и, по сути, удлинили их жизнь.9 Кеплер, использовавший новый метод при вычислении планетарных движений, написал восторженный панегирик лэрду Мерчистону (1620), не зная, что Напьер к тому времени уже три года как умер. Сам Напьер немного просчитался, решив, что конец света наступит между 1688 и 1700 годами.10

Математики и астрономы по-прежнему были тесно связаны друг с другом, ведь для расчета небесных движений, составления календаря и навигации требовались сложные манипуляции с астрономическими измерениями. Как математик Томас Хэрриот создал стандартную форму современной алгебры, ввел знаки корня, «больше чем» и «меньше чем», заменил неуклюжие прописные буквы на маленькие для обозначения чисел и придумал благотворный трюк — помещать все величины в уравнении с одной стороны, а ноль — с другой. Как астроном, он открыл пятна на Солнце, а его наблюдения за спутниками Юпитера были сделаны независимо от наблюдений Галилея. Джордж Чепмен, сам чудовищно образованный, считал знания Хэрриота «несравненными и бездонными».11

Астрономия все еще была наполнена астрологией. «Горарная» астрология определяла, благоприятствуют ли звезды предприятию данного часа; «судебная» астрология предсказывала дела в целом, обычно с разумной двусмысленностью; «естественная» астрология раскрывала судьбу человека по его гороскопу — изучению положения звезд в момент его рождения; все это встречается у Шекспира (хотя и не доказывает его веру) и в наше время. Луна, согласно астрологической теории, порождала приливы и отливы, слезы, безумцев и воров (см. Шекспир, I Henry IV, I, ii, 15), а каждый знак зодиака определял характер и судьбу определенных органов в анатомии человека (Двенадцатая ночь, I, iii, 146–51). Джон Ди символизировал это время, соединив астрологию, магию, математику и географию: он занимался гаданием по кристаллам, написал «Трактат о тайнах Рози Крузеан», был обвинен в колдовстве против королевы Марии Тюдор (1555), составлял географические и гидрографические карты для Елизаветы, предложил северо-западный проход в Китай, придумал выражение «Британская империя», читал лекции по Евклиду перед большими аудиториями в Париже, защищал теорию Коперника, выступал за принятие григорианского календаря (за 170 лет до того, как Англия смирилась с этой папистской придумкой), и умер в возрасте восьмидесяти одного года; Вот это была насыщенная жизнь! Его ученик, Томас Диггес, способствовал принятию гипотезы Коперника в Англии и предвосхитил идею Бруно о бесконечной Вселенной.12 Томас и его отец, Леонард Диггес, использовали «перспективные очки», которые, вероятно, были предшественниками телескопа; а Уильям Гаскойн изобрел (ок. 1639 г.) микрометр, который позволил наблюдателям настраивать телескоп с беспрецедентной точностью. Иеремия Хоррокс, бедный ланкаширский викарий, умерший в двадцать четыре года, приписал Луне эллиптическую орбиту и предсказал — и впервые наблюдал (1639) — транзит Венеры по Солнцу. Его рассуждения о силах, движущих планеты, помогли Ньютону прийти к теории всемирного тяготения.

Тем временем изучение земного магнетизма также готовилось для Ньютона. В 1544 году Георг Гартман, немецкий священнослужитель, и в 1576 году Роберт Норман, английский мастер по изготовлению компасов, независимо друг от друга обнаружили тенденцию магнитной иглы, свободно подвешенной в центре тяжести, «погружаться» из горизонтального положения в положение под углом к поверхности Земли. В книге Нормана «Новое притяжение» (1581 г.) было высказано предположение, что «источник притяжения», к которому отклоняется игла, находится внутри Земли.13

По этому увлекательному пути пошел Уильям Гилберт, врач Елизаветы. После семнадцати лет исследований и экспериментов, которые финансировались из унаследованного им состояния и за которыми иногда наблюдала королева, он изложил свои результаты в первой большой книге английской науки «De magnete… et de magno magnete tellure» (1600) — «О магните… и великом магните Земли». Он положил вращающуюся иглу компаса последовательно в разных точках на шарообразный камень, отметил линиями на глобусе направления, в которых последовательно устанавливалась игла, продлил каждую линию, чтобы образовать большой круг вокруг камня, и обнаружил, что все эти круги пересекаются в двух диаметрально противоположных точках на глобусе; это были магнитные полюса, которые в случае Земли Гилберт ошибочно отождествил с географическими полюсами. Он описал Землю как огромный магнит, объяснил таким образом поведение магнитной иглы и показал, что любой железный брусок, оставленный на долгое время в положении север-юг, намагничивается. Магнит, помещенный на один из полюсов шарообразного камня, занимал положение, вертикальное по отношению к земному шару; помещенный в любую точку на полпути между полюсами (эти точки составляют магнитный экватор), магнит лежал горизонтально. Гильберт пришел к выводу, что наклон иглы будет тем больше, чем ближе она будет расположена к географическим полюсам Земли; и хотя это не совсем верно, это было приблизительно подтверждено Генри Гудзоном при исследовании Арктики в 1608 году. На основе собственных наблюдений Гилберт разработал направления для вычисления широты по градусу магнитного наклона. Он предположил, что «из магнитного тела со всех сторон изливается магнитная сила»; вращение Земли он приписывал влиянию этого магнитного поля. Перейдя к изучению электричества, в котором мало что было сделано с древности, он доказал, что многие другие вещества, кроме янтаря, могут, если их потереть, генерировать электричество трением; а от греческого слова «янтарь» он образовал слово «электрический» для обозначения силы отклонения магнитной иглы. Он считал, что все небесные тела наделены магнетизмом; Кеплер использовал эту идею для объяснения движения планет. Большая часть работ Гильберта представляла собой восхитительный пример экспериментальной процедуры, а ее влияние на науку и промышленность было неизмеримо.

Прогресс науки проявился более ярко в попытках авантюристов и корыстолюбцев исследовать «великий магнит» в географических или коммерческих целях. В 1576 году сэр Хамфри Гилберт (не родственник Уильяма) опубликовал наводящее на размышления «Рассуждение… о новом проходе в Катар — т. е. Катай, или Китай», — предлагая пройти северо-западным путем через Канаду или вокруг нее. В том же году сэр Мартин Фробишер отправился с тремя небольшими судами на поиски такого маршрута. Один из кораблей затонул, другой дезертировал; он отправился вперед на крошечном двадцатипятитонном «Габриэле»; он достиг Баффиновой Земли, но эскимосы сразились с ним, и он вернулся в Англию за людьми и припасами. В дальнейшем его путешествия были отвлечены от географии тщетной охотой за золотом. Гилберт взялся за поиски северо-западного прохода, но при попытке утонул (1583 г.). Четыре года спустя Джон Дэвис прошел через пролив, названный в его честь; затем он сражался с Армадой, отправился в Южные моря вместе с Томасом Кавендишем, открыл Фолклендские острова и был убит японскими пиратами возле Сингапура (1605). Кавендиш исследовал южную часть Южной Америки, совершил третье кругосветное путешествие и погиб в море (1592). Генри Гудзон переплыл реку Гудзон (1609) и во время другого плавания достиг Гудзонова залива, но его команда, обезумевшая от трудностей и тоски по дому, взбунтовалась и отправила его с восемью другими в дрейф в маленькой открытой лодке (1611); о них больше никогда не слышали. Уильям Баффин исследовал залив и остров, носящие его имя, проник на север до 77°45′ — широта, которой не достигали в течение 236 лет, и ему принадлежит честь первого определения долготы по наблюдениям за Луной. Ричард Хаклюйт увидел в таких кораблях и дубовых сердцах эпос мужества и ужаса, превосходящий любую «Илиаду», и собрал их рассказы в несколько томов, самые известные из которых были опубликованы под названием «Основные плавания, путешествия и открытия английской нации» (1589, 1598–1600); Сэмюэл Перчас расширил запись в «Hakluytus Posthumus, or Purchas his Pilgrimes» (1625). Так, благодаря жадности к золоту или торговле, а также тяге к далеким опасностям и пейзажам, география невольно разрасталась.

Лучшие работы этой эпохи в области физики, химии и биологии были сделаны на континенте; в Англии же сэр Кенелм Дигби открыл необходимость кислорода для жизни растений, а Роберт Фладд, мистик и медик, за 150 лет до Дженнера выступил за вакцинацию. Медицинские рецепты по-прежнему полагались на их отталкивающий эффект; официальная лондонская фармакопея 1618 года рекомендовала в качестве лекарств желчь, кровь, когти, петушиный гребень, мех, пот, слюну, скорпионов, змеиную кожу, древесных вшей и паутину, а кровопускание было первым средством.14 Тем не менее этот период может похвастаться Томасом Парром («старым Парром»), который был представлен Карлу I в 1635 году как все еще находящийся в добром здравии в предполагаемом возрасте 152 лет. Парр не утверждал, что знает свой точный возраст, но его приходские власти датировали его рождение 1483 годом; он утверждал, что вступил в армию в 1500 году, и подробно вспоминал о роспуске монастырей Генрихом VIII (1536). «Вы прожили дольше других людей», — сказал Карл I. «Что вы сделали больше, чем они?» Парр ответил, что оплодотворил девку, когда ему было больше ста лет, и понес за это публичное покаяние. Он питался почти исключительно картофелем, зеленью, грубым хлебом и пахтой, редко вкушая мясо. На некоторое время он стал львом в лондонских салонах и пабах, и его так роскошно пировали, что он умер в течение года после встречи с королем. Сэр Уильям Харви произвел вскрытие, не обнаружил у него атеросклероза и диагностировал смерть от перемены воздуха и пищи.15

Именно Харви стал научной кульминацией эпохи, объяснив циркуляцию крови — «самое значительное событие в истории медицины со времен Галена».16 Он родился в Фолкстоне в 1578 году, учился в Кембридже, затем в Падуе под руководством Фабрицио д'Аквапенденте. Вернувшись, он занялся медицинской практикой в Лондоне и стал личным врачом Якова I и Карла I. На протяжении многих лет он проводил эксперименты и вскрытия на животных и трупах, в частности изучал течение и ход крови в ранах. К своей основной теории он пришел в 1615 году,17 но с запозданием опубликовал ее во Франкфурте в 1628 году в виде скромного труда «Exercitatio anatomica de motu cordis et sanguinis in animalibus» — первого и величайшего классика английской медицины.

Шаги к его открытию иллюстрируют интернационализм науки. Более тысячи лет функции сердца и крови интерпретировались так, как это сделал Гален во II веке н. э. Гален предполагал, что кровь поступает к тканям как из печени, так и из сердца; что воздух проходит из легких в сердце; что артерии и вены несут сдвоенные потоки крови, которые движутся и принимаются сердцем в приливах и отливах; и что кровь проходит из правой половины сердца в левую через поры в перегородке между желудочками. Леонардо да Винчи (ок. 1506 г.) подверг сомнению мнение о том, что воздух проходит из легких в сердце; Везалий (1543 г.) отрицал существование пор в перегородке, а его мастерские зарисовки артерий и вен показали, что их окончания настолько мельчайшие и соседние, что почти не предполагают прохода и циркуляции; Фабрицио показал, что клапаны в венах делают невозможным отток венозной крови от сердца. Галенова теория угасла. В 1553 году Михаил Серветус, а в 1558 году Реальдо Коломбо открыли легочную циркуляцию крови — ее движение из правой камеры сердца через легочную артерию в легкие и через них, ее очищение там путем аэрации и ее возвращение через легочную вену в левую камеру сердца. Андреа Чезальпино (ок. 1571 г.) в предварительном порядке, как мы увидим, предвосхитил полную теорию кровообращения. Работа Гарвея превратила теорию в доказанный факт.

Пока Фрэнсис Бэкон, его пациент, восхвалял индукцию, Харви пришел к своему озаряющему выводу с помощью поразительного сочетания дедукции и индукции. Оценив количество крови, выдавливаемой из сердца при каждой систоле, или сокращении, в половину жидкой унции, он подсчитал, что за полчаса сердце выльет в артерии более 500 жидких унций — больше, чем вмещает все тело. Откуда взялась вся эта кровь? Казалось невозможным, чтобы такое огромное количество крови час за часом вырабатывалось в процессе переваривания пищи. Харви пришел к выводу, что кровь, выкачанная из сердца, возвращается в него, и что для этого нет другого очевидного пути, кроме вен. Путем простых экспериментов и наблюдений — например, прижав палец к какой-нибудь поверхностной вене, — можно было легко доказать, что венозная кровь течет от тканей к сердцу.

Когда я изучил массу доказательств, полученных из вивисекции и моих предыдущих размышлений о ней, или из желудочков сердца и сосудов, которые входят в них и выходят из них… и часто и серьезно размышлял… каково может быть количество крови, которое передается… и не находя возможным, чтобы оно могло быть обеспечено соками принятой пищи без того, чтобы вены, с одной стороны, не истощились, а артерии, с другой, не разорвались из-за чрезмерного притока крови, если только кровь каким-то образом не найдет свой путь из артерий в вены и не вернется в правую часть сердца; когда, говорю я, я рассмотрел все эти доказательства, я начал думать, не может ли быть движения как бы по кругу… И теперь я могу позволить себе изложить свой взгляд на циркуляцию крови».18

Он долго не решался опубликовать свои выводы, зная о консерватизме медиков своего времени. Он предсказывал, что никто старше сорока лет не согласится с его теорией.19 «Я слышал, как он говорил, — сообщал Обри, — что после выхода его книги о циркуляции крови он сильно упал в своей практике, и вульгарные люди считали его сумасшедшим».20 Только после того как Мальпиги в 1660 году продемонстрировал существование капилляров, передающих кровь от артерий к венам, ученый мир признал факт кровообращения. Новая точка зрения осветила почти все области физиологии и затронула старую проблему взаимосвязи между телом и разумом. Гарвей сказал:

Каждое душевное волнение, связанное с болью или удовольствием, надеждой или страхом, вызывает возбуждение, влияние которого распространяется на сердце… Почти при каждом волнении [эмоции]… меняется выражение лица, и кровь, кажется, течет то туда, то сюда. В гневе глаза пылают и зрачки сужаются; в скромности щеки наливаются румянцем… в похоти как быстро член наливается кровью!21

Харви продолжал служить Карлу I почти до самого горького конца. Он сопровождал Карла, когда революция изгнала короля из Лондона, был с ним в битве при Эджхилле и едва избежал смерти.22 Тем временем повстанцы разграбили его лондонский дом и уничтожили его рукописи и анатомические коллекции. Возможно, своим резким нравом и взглядами он нажил себе множество врагов. По словам Обри, он считал человека «всего лишь большим озорным павианом» и полагал, что «мы, европейцы, не знаем, как упорядочить и управлять нашими войнами» и что «турки — единственный народ, который использует их с умом».23 В семьдесят три года он опубликовал трактат по эмбриологии «Упражнения в порождении животных» (1651). Отвергая распространенную веру в самопроизвольное возникновение мельчайших организмов из разлагающейся плоти, Харви утверждал, что «все животные, даже те, которые производят своих детенышей живыми, включая самого человека, развиваются из яйца»; и он придумал фразу Omne animal ex ovo — «Каждое животное происходит из яйца». Он умер через шесть лет от паралича, завещав большую часть своего состояния в двадцать тысяч фунтов Королевскому колледжу врачей и десять фунтов Томасу Хоббсу «в знак своей любви».

III. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ФРАНЦИСКА БЭКОНА: 1561–1621 ГГ

Теперь мы переходим к самому великому и гордому интеллектуалу эпохи. Мы уже отметили его рождение и происхождение, его образование в области письма, дипломатии и права, его неожиданную бедность, его неслыханные мольбы о должности, его тщетные предостережения и неохотное преследование своего благодетельного, но виновного друга. Обучение и честолюбие настолько поглотили его, что у него не осталось влечения к женщинам; зато он испытывал симпатию к молодым людям.24 Наконец, в сорок пять лет (1606) он женился на Алисе Барнхэм, которая приносила ему 220 фунтов стерлингов в год. Но он не давал «заложников судьбы» — у него не было детей.

При вступлении на престол Якова I Бэкон в хвалебном письме, изобилующем по моде того времени, предложил королю себя в качестве подходящего и достойного правительственного поста. Сын лорда-хранителя Большой печати, племянник или кузен Сесилов, он чувствовал, что его долгое ожидание должности отражает некоторую враждебность со стороны министров; и, возможно, его нетерпеливый оппортунизм был как следствием, так и причиной его запоздалого назначения на место. Он уже проработал в парламенте девятнадцать лет, обычно защищая правительство и завоевав репутацию человека с широкими познаниями, конструктивной мыслью и ясной и яркой речью. Периодически он посылал королю «воспоминания», красноречиво содержащие разумные советы: как улучшить взаимопонимание и сотрудничество между общинами и лордами, объединить парламенты Англии и Шотландии, прекратить преследования за религиозное разнообразие, умиротворить Ирландию, примирив ее католиков, дать большую свободу католикам в Англии, не открывая двери папским притязаниям, и найти компромисс между англиканами и пуританами. «Осуществление этой программы, — по мнению историка, наиболее тщательно изучившего политику этого периода, — позволило бы предотвратить зло следующего полувека».25 Джеймс отбросил эти предложения как неосуществимые при существующем положении дел и довольствовался тем, что включил Бэкона в число трехсот рыцарских орденов, которые он раздавал в 1603 году. Сэр Фрэнсис все еще охлаждал свой пыл.

Тем не менее его мастерство юриста постепенно приводило его к достатку. К 1607 году он оценивал свое состояние в 24 155 фунтов стерлингов.26 В своем роскошном поместье в Горхамбери, укомплектованном избранными и дорогими слугами и бдительными секретарями, такими как Томас Хоббс, он мог наслаждаться красотой и комфортом, которые любил с умом, но слишком хорошо. Он поддерживал свое здоровье, занимаясь садоводством, и построил среди своих садов дорогое убежище для своего ученого уединения. Он писал как философ и жил как принц. Он не видел причин, почему Соломон должен быть без гроша в кармане или почему он не должен быть царем.

Он не прогадал. В 1607 году Джеймс, оценив его по достоинству, сделал его генеральным солиситором; в 1613 году — генеральным адвокатом; в 1616 году — членом Тайного совета; в 1617 году — лордом-хранителем Большой печати; в 1618 году — канцлером. К его полномочиям добавились новые титулы: в 1618 году он стал первым бароном Веруламом, а в январе 1621 года — виконтом Сент-Олбансом. Когда Джеймс отправился в Шотландию, он оставил своего канцлера править Англией. Бэкон «давал аудиенции послам в большом штате» и жил в Горхэмбери в таком великолепии, что «казалось, будто двор находится там, а не в Уайтхолле или Сент-Джеймсе».27

Все было выиграно, кроме чести. В погоне за местом Бэкон не раз жертвовал принципами. Будучи генеральным прокурором, он использовал свое влияние, чтобы добиться судебных вердиктов, которых желал король.28 В качестве хранителя печати он защищал и охранял самые деспотичные монополии, очевидно, чтобы сохранить добрую волю Бекингема. Как судья он принимал значительные подарки от лиц, подававших иски в его суд. Все это было в рамках свободных обычаев эпохи: государственным чиновникам плохо платили, и они вознаграждали себя «подарками» от тех, кому помогали; Джеймс признавался: «Если бы я… наказывал тех, кто берет взятки, у меня скоро не осталось бы ни одного подданного»; и сам Джеймс брал взятки.29

Парламент, собравшийся в январе 1621 года, был в ярости против короля. Он ненавидел Бэкона как лучшего защитника Якова, который постановил, что монополии законны. Если он еще не мог сместить короля, то мог объявить импичмент его министру. В феврале он назначил комитет по расследованию деятельности судов правосудия. В марте комитет сообщил, что обнаружил множество нарушений, особенно в деятельности лорда-канцлера. Против него было выдвинуто двадцать три конкретных обвинения в коррупции. Он обратился к королю с просьбой спасти его, предсказав, что «те, кто сейчас наносит удар по канцлеру, вскоре нанесут удар по короне».30 Яков посоветовал ему признать обвинение и таким образом показать пример, удерживающий от дальнейшей продажности на посту. 22 апреля Бэкон направил свое признание в Палату лордов. Он признал, что принимал подарки от тяжущихся, как и другие судьи; он отрицал, что на его решения оказывалось влияние — в нескольких случаях он выносил решение против дарителя. Лорды приговорили его «к выплате штрафа в размере 40 000 фунтов стерлингов; заключению в Тауэр на все время правления короля; вечной неспособности занимать любые государственные должности… в Содружестве; никогда не заседать в парламенте и не приближаться к границе суда». Его отвезли в Тауэр 31 мая, но через четыре дня освободили по приказу короля, который также отменил разорительный штраф. Огорченный канцлер удалился в Горхамбери и старался жить попроще. В шифре на бумаге, оставленной Бэконом после смерти, его первый биограф Роули нашел знаменитое высказывание: «Я был самым справедливым судьей, который был в Англии за эти пятьдесят лет. Но это было самое справедливое порицание в парламенте за эти 200 лет».31

Импичмент имел хорошие последствия. Он уменьшил коррупцию на должностях, особенно в судах, и создал прецедент ответственности министров короля перед парламентом. Он вернул Фрэнсиса Бэкона от политики, где он был либералом по взглядам и реакционером на практике, к его альтернативному занятию наукой и философией, где он «звонил в колокол, созывающий умы вместе», и провозглашал в величественной прозе восстание и программу разума.

IV. ВЕЛИКОЕ ОБНОВЛЕНИЕ

Философия долгое время была его убежищем от дел, если не его тайной любовью и самой счастливой склонностью. В 1603–5 годах он уже опубликовал благородный труд «Профессионализм и прогресс в обучении», но тот казался ему скорее проспектом, чем исполнением. В 1609 году он писал епископу Эли: «Если Бог даст мне разрешение написать справедливый и совершенный том по философии…»;32 а в 1610 году — Казобону: «Привести к лучшему упорядочению человеческой жизни… с помощью здравых и истинных созерцаний — вот к чему я стремлюсь».33

В эти тягостные годы пребывания на посту он задумал — с опрометчивым предположением об изобилии дней — магический план обновления науки и философии. За семь месяцев до своего падения он обнародовал этот план в латинском труде, адресованном всей Европе и смело озаглавленном lnstauratio Magna («Великое обновление»). Титульный лист сам по себе представлял вызов: на нем было изображено судно, проходящее под полным парусом через Геркулесовы столбы в Атлантику; и там, где средневековый девиз помещал между этими столбами предупреждение «Ne plus ultra» («Не дальше»), Бэкон написал: «Multi pertransibunt, et augebitur scientia» («Многие пройдут, и знания увеличатся»). В гордом проэмиуме было добавлено: «Франциск Веруламский рассуждал так сам с собой и решил, что в интересах нынешнего и будущих поколений следует ознакомить их с его мыслями».34

Придя к выводу, что «в том, что сейчас делается в области науки, есть только круговерть и вечное возбуждение, заканчивающееся там, где оно начинается», он заключил, что

оставался только один путь… попробовать все заново по лучшему плану и начать полную реконструкцию наук, [практических] искусств и всего человеческого знания, поднятого на надлежащий фундамент;… Более того, поскольку он не знал, сколько времени пройдет, прежде чем эти вещи придут в голову кому-либо еще… он решил сразу же опубликовать все, что ему удалось завершить… чтобы в случае его смерти остались хоть какие-то наброски и проекты того, что он задумал… Все другие амбиции казались ему бедными в сравнении с той работой, которую он держал в руках».35

Он посвятил весь проект Якову I, извиняясь за то, что «отнял у вас столько времени, сколько требовалось для этой работы», но надеясь, что результат «будет служить памяти вашего имени и чести вашего века» — и так оно и вышло. Джеймс был человеком весьма образованным и доброжелательным; если его удалось убедить профинансировать план, то какой прогресс может быть достигнут? Как Роджер Бэкон в далеком 1268 году направил папе Клименту IV свое «Opus majus» с просьбой о помощи в расширении знаний, так и его тезка обратился к своему государю с просьбой взять на себя «королевскую работу» по организации научных исследований и философскому объединению их результатов на материальное и моральное благо человечества. Он напомнил Якову о «королях-философах» — Нерве, Траяне, Адриане, Антонине Пие и Марке Аврелии, которые в течение столетия (96–180 гг. н. э.) обеспечивали хорошее управление Римской империей. Неужели именно из-за потребности и надежды на государственные средства он последовательно и разорительно поддерживал короля?

В предисловии читателю предлагается взглянуть на современную науку как на пористую, полную ошибок и постыдно застоявшуюся, ибо

Величайшие умы каждой последующей эпохи были вытеснены из своего русла; люди, способные и умнее вульгарных, были готовы, ради репутации, склониться перед суждением времени и толпы; и таким образом, если где-нибудь и зарождались соображения более высокого порядка, их тут же сдувало ветром вульгарных мнений.36

А чтобы успокоить богословов, имевших влияние в народе или у короля, он предостерег своих читателей «ограничить смысл» своего начинания «рамками долга в отношении вещей божественных». Он отказался от намерения заниматься религиозными верованиями или делами; «дело, о котором идет речь… это не мнение, которого нужно придерживаться, а работа, которую нужно сделать… Я тружусь, чтобы заложить фундамент не какой-либо секты или доктрины, а человеческой пользы и силы».37 Он призывал других людей присоединиться к нему в этой работе и верил, что последующие поколения продолжат ее.

В императорском проспекте «Distributio operis» он предложил план этого предприятия. Во-первых, он попытается составить новую классификацию существующих или желаемых наук, выделит для них свои проблемы и области исследований; это он сделал в «Продвижении обучения», которое он перевел и расширил в «De augmentis scientiarum» (1623), чтобы охватить континентальную аудиторию. Во-вторых, он изучал недостатки современной логики и искал «более совершенное использование человеческого разума», чем то, которое сформулировал Аристотель в своих логических трактатах, известных под общим названием «Органон»; это Бэкон сделал в своем «Новом органоне» (1620). В-третьих, он должен был начать «естественную историю» «явлений Вселенной» — астрономии, физики, биологии. В-четвертых, в «Лестнице интеллекта» (Scala intellectus) он продемонстрировал бы примеры научного поиска в соответствии с его новым методом. В-пятых, в «Предтечах» (Prodromi) он описывал бы «такие вещи, которые я сам открыл». И в-шестых, он начнет излагать ту философию, которая, исходя из наук, которые он так проводил, будет развита и заверена. «Однако завершение этой последней части… выше моих сил и надежд». Нам, ныне барахтающимся и задыхающимся в океане знаний и специальностей, программа Бэкона кажется величественно тщетной; но тогда знания не были столь огромными и мельчайшими; и блеск выполненных частей прощает самонадеянность целого. Когда он сказал Сесилу: «Я взял все знания в свой удел», он не имел в виду, что мог охватить все науки в деталях, но лишь то, что намеревался осмотреть науки «как со скалы», с целью их координации и поощрения. Уильям Харви сказал о Бэконе, что он «пишет философию, как лорд-канцлер»;38 Да, и планировал ее как имперский генерал.

Мы ощущаем диапазон и остроту ума Бэкона, следуя за ним в «Продвижении обучения». Он предлагает свои идеи с незаслуженной скромностью, как «не намного лучше того шума… который издают музыканты, настраивая свои инструменты»;39 Но здесь он затронул почти все свои характерные ноты. Он призывает к умножению и поддержке колледжей, библиотек, лабораторий, биологических садов, музеев науки и промышленности; к улучшению оплаты труда преподавателей и исследователей; к увеличению фондов для финансирования научных экспериментов; к улучшению связи, сотрудничества и разделения труда между университетами Европы.40 Он не теряет своей перспективы в поклонении науке; он защищает общее и либеральное образование, включая литературу и философию, как способствующее мудрому суждению о целях, сопровождающему научное совершенствование средств.41 Он пытается классифицировать науки в логическом порядке, определить их области и границы и направить каждую к основным проблемам, требующим исследования и решения. Многие из его требований были выполнены наукой: улучшение клинической документации, продление жизни с помощью профилактической медицины, тщательное изучение «психических явлений» и развитие социальной психологии. Он даже предвосхитил наши современные исследования в области техники успеха.42

Второй и самой смелой частью Великого обновления была попытка сформулировать новый метод науки. Аристотель признавал и иногда проповедовал индукцию, но преобладающим методом его логики была дедукция, а ее идеалом — силлогизм. Бэкон считал, что старый «Органон» привел науку в состояние застоя, поскольку в нем упор делался на теоретические размышления, а не на практические наблюдения. Его «Новум Органум» предложил новый орган и систему мышления — индуктивное изучение самой природы через опыт и эксперимент. Хотя эта книга тоже осталась незавершенной, она, при всех своих недостатках, является самым блестящим произведением английской философии, первым ясным призывом к эпохе Разума. Она была написана на латыни, но такими ясными и меткими предложениями, что половина ее излучает эпиграммы. Первые же строки спрессовали философию, объявив индуктивную революцию, предвещая промышленную революцию и давая эмпирический ключ к Гоббсу и Локку, Миллю и Спенсеру.

Человек, будучи слугой и толкователем природы, может делать и понимать столько, и только столько, сколько он наблюдал, фактически или мысленно, за ходом природы; сверх этого он ничего не знает и ничего не может сделать… Человеческое знание и человеческая сила встречаются в одном; ибо там, где ход не известен, эффект не может быть произведен. Природа, чтобы повелевать, должна быть послушна».I

И как Декарт семнадцать лет спустя в «Рассуждении о методе» предложил бы начать философию с сомнения во всем, так и Бэкон здесь требует «изгнания интеллекта» в качестве первого шага в обновлении. «Человеческое знание в том виде, в каком мы его имеем, — это просто мешанина и плохо переваренная масса, состоящая из большого количества легковерия и случайностей, а также из детских представлений, которые впитываются с первого раза».44 Поэтому мы должны с самого начала очистить свой разум, насколько это возможно, от всех предубеждений, предрассудков, предположений и теорий; мы должны отвернуться даже от Платона и Аристотеля; мы должны вымести из нашей мысли «идолов», или проверенные временем иллюзии и заблуждения, порожденные нашими личными идиосинкразиями суждений или традиционными убеждениями и догмами нашей группы; мы должны изгнать все логические уловки, выдающие желаемое за действительное, все словесные абсурды неясной мысли. Мы должны оставить позади все эти величественные дедуктивные системы философии, которые предлагали вывести тысячу вечных истин из нескольких аксиом и принципов. В науке нет волшебной шляпы; все, что берется из шляпы в работах, должно быть сначала помещено в нее путем наблюдения или эксперимента. И не просто случайным наблюдением, не «простым перечислением» данных, а «опытом… искомым, экспериментальным». После этого Бэкон, которого так часто упрекают в игнорировании истинного метода науки, переходит к описанию реального метода современной науки:

Истинный метод опыта сначала зажигает свечу [гипотезу], а затем с помощью свечи указывает путь, начиная, как он делает, с опыта, должным образом упорядоченного… и из него образуя аксиомы [ «первые плоды», предварительные выводы], а из установленных аксиом снова новые эксперименты… Сам эксперимент судит».45

Однако Бэкон настороженно относился к гипотезам: слишком часто они предлагались традицией, предрассудками или желанием — то есть опять-таки «идолами»; он не доверял любой процедуре, в которой гипотеза, осознанно или нет, отбирала из опыта подтверждающие данные и отбрасывала или была слепа к противоположным свидетельствам. Чтобы избежать этого подводного камня, он предлагал трудоемкую индукцию путем накопления всех фактов, относящихся к проблеме, их анализа, сравнения, классификации и корреляции, и, «путем должного процесса исключения и отвержения», постепенного устранения одной гипотезы за другой, пока не будет выявлена «форма» или глубинный закон и сущность явления.46 Знание «формы» обеспечит растущий контроль над явлением, и наука постепенно переделает окружающую среду и, возможно, самого человека.

Именно в этом, по мнению Бэкона, заключается конечная цель — применить метод науки для тщательного анализа и решительного исправления человеческого характера. Он призывает изучать инстинкты и эмоции, которые имеют такое же отношение к разуму, как ветры к морю.47 Но в данном случае вина лежит не только в поиске знаний, но и в их передаче. Человек мог бы быть переделан просвещенным образованием, если бы мы были готовы привлечь в педагогику первоклассные умы, обеспечив им соответствующее вознаграждение и почет.48 Бэкон восхищается иезуитами как педагогами и хотел бы, чтобы они были «на нашей стороне».49 Он осуждает компендиумы, одобряет драматические спектакли в колледжах и ратует за включение в учебный план большего количества наук. Наука и образование в таком понимании будут (как в «Новой Атлантиде») не инструментом и служанкой, а руководством и целью правительства. И уверенный в себе канцлер заключает: «Я ставлю все на победу искусства над природой в этой гонке».

V. ФИЛОСОФИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ

Мы чувствуем, что перед нами мощный ум — человек, один в столетии, в равной степени занимающийся и философией, и политикой. Было бы интересно узнать, что этот философ думал о политике, а этот политик — о философии.

Не то чтобы у него была какая-то система в философии, или он оставил какое-либо упорядоченное изложение своих мыслей, кроме логики. Тенденция его идей ясна, но их форма — это форма человека, которому приходилось неоднократно выходить из спокойствия философии, чтобы разбирать дело в суде, бороться с оппозицией в парламенте или консультировать необучаемого короля. Мы должны собирать его взгляды из случайных замечаний и литературных фрагментов, включая его «Эссе» (1597, 1612, 1625). С тщеславием, присущим авторству, Бэкон писал, посвящая их Бекингему: «Я полагаю… [этот] том может просуществовать столько, сколько существуют книги». В письмах его стиль сложен и затянут, так что его жена признавалась: «Я не понимаю его загадочного складного письма»;50 В «Очерках» он скрывал еще более напряженный труд, дисциплинировал свое перо до ясности и достиг такой компактной силы выражения, что немногие страницы английской прозы могут сравниться с ними по значимости, спрессованной со светящимися симилами в совершенную форму. Как будто Тацит занялся философией и снизошел до ясности.

Мудрость Бэкона мирская. Метафизику он оставляет мистикам и спекулянтам; даже его высокие амбиции редко перепрыгивают от фрагмента к целому. Иногда, однако, он, кажется, погружается в детерминистский материализм: «В природе не существует ничего, кроме отдельных тел, совершающих чисто индивидуальные действия в соответствии с неизменным законом»;51 и «исследования природы дают наилучший результат, когда они начинаются с физики и заканчиваются математикой»;52 Но «природа» здесь может означать только внешний мир. Платону и Аристотелю он предпочитал скептических философов досократовского периода, а материалистического Демокрита превозносил.53 Но затем он принимает резкое различие между телом и душой,54 и предвосхищает осуждение Бергсоном интеллекта как «конституционного материалиста»: «Человеческое понимание заражено зрелищем того, что происходит в механических искусствах… и поэтому воображает, что нечто подобное происходит во всеобщей природе вещей».55 Он заранее отвергает механистическую биологию Декарта.

С осторожной двойственностью он «приправляет» свою философию «религией, как солью».56 «Я скорее поверю во все басни из [Золотой] легенды, Талмуда и Алкорана, чем в то, что эта вселенская рама лишена разума».57 Он ставит атеизм на место в знаменитом отрывке, повторенном дважды.58 Его анализ причин атеизма освещает тему данного тома:

Причинами атеизма являются расколы в религии, если их много; ведь один главный раскол добавляет рвения обеим сторонам, но многие расколы вводят атеизм. Еще одна причина — злословие священников. И, наконец, ученые времена, особенно при мире и процветании; ибо беды и невзгоды больше склоняют умы людей к религии.59

Он устанавливает правило, что «все знания должны быть ограничены религией».60 По словам его капеллана Роули, он «часто, когда позволяло здоровье, посещал службы в церкви… и умер в истинной вере, установленной в Англиканской церкви».61 Тем не менее, как и его великий предшественник Уильям Оккам, он использовал различие между теологической и философской истиной: вера может придерживаться убеждений, для которых наука и философия не могут найти доказательств, но философия должна полагаться только на разум, а наука должна искать чисто светские объяснения в терминах физических причин и следствий.62

Несмотря на свою тягу к знаниям, Бэкон подчиняет их морали; не было бы никакой пользы для человечества, если бы расширение знаний не приносило благодеяний. «Из всех добродетелей и достоинств ума доброта — величайшая».63 Однако его обычный энтузиазм утихает, когда он говорит о христианских добродетелях. Добродетель должна проявляться в меру, ибо злые могут воспользоваться неосмотрительно добрыми людьми.64 Немного диссимуляции необходимо для успеха, если не для цивилизации. Любовь — это безумие, а брак — петля. «Тот, кто имеет жену и детей, стал заложником судьбы, ибо они препятствуют великим предприятиям… Лучшие произведения и величайшие заслуги перед обществом исходили от неженатых или бездетных мужчин». Подобно Елизавете и Гильдебранду, Бэкон одобрял безбрачие священнослужителей. «Холостая жизнь хорошо сочетается с церковниками, ибо благотворительность вряд ли будет поливать землю, когда она должна сначала наполнить бассейн».65 (Дружба лучше любви, а женатые мужчины — непостоянные друзья. Бэкон говорит о любви и браке с напряжением человека, который принес нежные чувства в жертву честолюбию и который мог бы управлять королевством лучше, чем своим домом.

Его политическая философия обращена к условиям, а не к теориям. Он имел мужество сказать доброе слово в адрес Макиавелли и откровенно принимал принцип, согласно которому государства не связаны моральным кодексом, которому учат своих граждан. Он, как и Ницше, считал, что хорошая война святит любую причину. «Не следует принимать и мнение некоторых школяров, что война может быть справедливой только в случае предшествующей травмы или провокации… Справедливый страх перед надвигающейся опасностью, хотя и без нанесения удара, является законной причиной войны». В любом случае, «справедливая и почетная война — это истинное упражнение» для поддержания нации в порядке.66 «Для империи и величия наиболее важно, чтобы нация исповедовала оружие как свою главную честь, изучение и занятие». Мощный флот — это гарантия уважения со стороны соседей; «быть хозяином моря — это воплощение монархии».67 «В молодости государства процветает оружие, в среднем возрасте — обучение, а затем на некоторое время и то и другое вместе, в упадке — меркантильность и купечество».68 Горожане — плохие воины, крестьяне — лучшие, йомены — лучшие. Поэтому Бэкон, как и Мор, осуждал огораживания, поскольку они уменьшали долю землевладельцев в населении. Он осуждал концентрацию богатства как главную причину смуты и восстаний. Из этих

Первым средством или профилактикой является устранение всеми возможными способами той материальной причины… которая заключается в нужде и бедности….. Этой цели служат открытие и уравновешивание торговли; развитие мануфактур; изгнание праздности; подавление расточительства и излишеств законами о роскоши; улучшение и возделывание земли; регулирование цен на продаваемые вещи; умеренность налогов… Прежде всего следует проводить хорошую политику, чтобы сокровища и деньги в государстве не собирались в одних руках… Деньги подобны навозу, не приносящему пользы, если только они не будут разбросаны.69

Бэкон не доверял парламенту, состоявшему из необразованных и нетерпимых землевладельцев и купцов или их агентов; по сравнению с ним он считал Якова I информированным и гуманным; даже теоретический абсолютизм короля казался благожелательным в качестве альтернативы алчным фракциям и жестоким вероисповеданиям. Как и его современник Ришелье, он считал централизацию власти в руках короля и подчинение королем крупных землевладельцев необходимым шагом в эволюции упорядоченного правительства; как и Вольтер, он полагал, что легче воспитать одного человека, чем множество. Его собственное огромное богатство не беспокоило его, и Яков оказался упрямым приверженцем расточительности, налогов и мира.

Бэкон с улыбкой относился к «философам», которые «создают воображаемые законы для воображаемых содружеств; их рассуждения подобны звездам, которые дают мало света, потому что они так высоки». Но в усталом возрасте он поддался искушению изобразить то общество, в котором он хотел бы, чтобы жили люди. Он, несомненно, читал «Утопию» Мора (1516); Кампанелла только что опубликовал свой «Город Солнца» (1623); теперь (1624) Бэкон пишет «Новую Атлантиду». «Мы отплыли из Перу (где пробыли целый год) в Китай и Японию Южным морем». Долгий штиль, нехватка пайков, провиденциальный остров, народ, счастливо живущий по законам, установленным для него покойным королем Саломоном. Вместо парламента — Дом Саломона — совокупность обсерваторий, лабораторий, библиотек, зоологических и ботанических садов, где работают ученые, экономисты, техники, медики, психологи и философы, выбранные (как в республике Платона) путем равных испытаний после равных образовательных возможностей, а затем (без выборов) управляющие государством или, вернее, правящие природой в интересах человека. «Цель нашего основания, — объясняет один из этих правителей варварам из Европы, — познание причин и тайных движений вещей, а также расширение границ человеческой империи, чтобы осуществить все возможное».70 Уже сейчас в этом южнотихоокеанском чародействе саломонские волшебники изобрели микроскопы, телескопы, часы с автоподзаводом, подводные лодки, автомобили и самолеты; они открыли анестетики, гипноз, способы сохранения здоровья и продления жизни; они нашли способы прививать растения, выводить новые виды, трансмутировать металлы и передавать музыку на далекие расстояния. В Доме Саломона правительство и наука связаны воедино, и все инструменты и организация исследований, которые Бэкон умолял Джеймса предоставить, стали частью оборудования государства. Остров экономически независим; он избегает внешней торговли как ловушки для войны; он импортирует знания, но не товары. Так смиренный философ сменяет гордого государственного деятеля, и тот же человек, который советовал время от времени воевать в качестве социального тоника, теперь, в свои последние годы, мечтает о мирном рае.

VI. ПЕСНОПЕВЕЦ РАЗУМА

Он продолжал работать до конца. Через год после выхода на пенсию он опубликовал «Историю царствования Генриха VII». Она установила новый стандарт для историографии: четкое изложение в прекрасной, сильной прозе проблем, политики и событий; справедливый, беспристрастный, проницательный очерк правителя, неидеализированного, но освещающего реальность.71 Затем последовал целый ряд трактатов: История [т. е. исследование] ветров, История плотности и редкости, История жизни и смерти, Сильва Сильварум и другие сочинения. Теперь у него не было ни места, ни детей, ни друзей, ибо искатели места, толпившиеся вокруг него в дни его могущества, скреблись в другие двери. «Какие у вас товарищи в вашей работе?» — спросил он корреспондента. «Что касается меня, то я нахожусь в полном одиночестве».72

Желая проверить, как долго снег может сохранять плоть от гниения, он однажды весной прервал путешествие, чтобы купить птицу. Он убил ее и набил снегом, а затем обнаружил, что его знобит. Он отправился в близлежащий дом лорда Арундела, где его уложили в постель. Он думал, что неприятности скоро пройдут; он писал, что эксперимент «удался на славу». Он сохранил птицу, но потерял свою жизнь. Его охватила лихорадка, мокрота душила его; 9 апреля 1626 года он умер в возрасте шестидесяти пяти лет, внезапно потухшая свеча.

Он не был, как считал Поуп, «самым мудрым, самым ярким, самым подлым из людей».73 Монтень был мудрее, Вольтер — ярче, Генрих VIII — злее; а враги Бэкона называли его добрым, отзывчивым и быстро прощающим. Он был самолюбив до грани раболепия и достаточно горд, чтобы разгневать богов; но мы разделяем эти недостатки в достаточной степени, чтобы простить его человечность за свет, который он пролил. Его эгоизм был ветром в его парусах. Видеть себя такими, какими нас видят другие, было бы просто невыносимо.

Он был не ученым, а философом науки. Диапазон его наблюдений был огромен, но поле его спекуляций было слишком обширным, чтобы у него оставалось много времени на специальные исследования; он предпринял несколько попыток, но без особого результата. Он сильно отставал от прогресса современной науки. Он отверг астрономию Коперника, но привел прекрасные доводы в пользу этого.74 Он игнорировал Кеплера, Галилея и Напьера. Он часто отмечал (как, например, в «Новой Атлантиде»), но все же недооценивал роль воображения, гипотез и дедукции в научных исследованиях. Его предложение о терпеливом сборе и классификации фактов хорошо сработало в астрономии, где наблюдения за звездами и записи тысяч студентов дали Копернику индуктивный материал для его революционных выводов; но оно мало походило на реальные методы, с помощью которых в его время были открыты законы движения планет, спутники Юпитера, магнетизм Земли и циркуляция крови.

Он не утверждал, что открыл индукцию; он знал, что многие люди практиковали ее до него. Он не был первым, кто «сверг Аристотеля»; такие люди, как Роджер Бэкон и Петрус Рамус, занимались этим уже несколько веков. И Аристотель, которого они свергли, был не (как иногда понимал Фрэнсис Бэкон) греком, который часто использовал и восхвалял индукцию и эксперимент, а трансмогрифицированным ille philosophus арабов и схоластов. Бэкон хотел свергнуть ошибочную попытку вывести средневековые вероучения из античной метафизики. В любом случае, он помог освободить Европу эпохи Возрождения от слишком судорожного почитания античности.

Он был не первым, кто подчеркивал, что знание — это путь к власти; Роджер Бэкон сделал это, а Кампанелла с бэконовской точностью сказал: «Tantum possumus quantum scimus» — наша сила пропорциональна нашему знанию.75 Возможно, государственный деятель излишне подчеркивал утилитарные цели науки. Тем не менее он признавал ценность «чистой» науки по сравнению с «прикладной», «света» в отличие от «плодов». Он призывал изучать как цели, так и средства и знал, что столетие изобретений создаст больше проблем, чем решит, если оставит человеческие мотивы неизменными. В своей собственной моральной слабости он мог обнаружить пропасть, созданную прогрессом знаний вне дисциплины характера.

Что остается после всех этих ретроспективных умозаключений? Вот что: Фрэнсис Бэкон был самым мощным и влиятельным интеллектуалом своего времени. Шекспир, конечно, стоял выше его в воображении и литературном искусстве; но ум Бэкона пронизывал вселенную, как прожектор, с любопытством заглядывая в каждый уголок и тайну космоса. В нем был весь захватывающий энтузиазм эпохи Возрождения, все волнение и гордость Колумба, безумно плывущего в новый мир. Услышьте радостный крик этого Петуха, возвещающего о наступлении рассвета:

Таким образом, я завершил эту часть обучения, касающуюся гражданского знания; а с гражданским знанием я завершил человеческую философию; а с человеческой философией — философию вообще. И теперь, когда я сделал некоторую паузу, оглядываясь на то, что я прошел, это сочинение показалось мне, насколько человек может судить о своей работе, не намного лучше того шума или звука, который издают музыканты, настраивая свои инструменты; в этом нет ничего приятного для слуха, но все же это причина того, что музыка после этого становится слаще. Так и я довольствовался тем, что настраивал инструменты муз, чтобы на них могли играть те, у кого руки лучше. И, конечно, когда я вижу перед собой состояние этих времен, в которые обучение совершило свое третье посещение или обход, во всех его качествах, таких как превосходная быстрота и живость умов этого века; благородная помощь и свет, которые мы имеем благодаря трудам древних писателей; искусство печати, которое доносит книги до людей всех состояний; открытость мира посредством навигации, которая раскрыла множество экспериментов и массу естественной истории;… Я не могу не быть убежденным в том, что этот третий период времени намного превзойдет время грекской и римской образованности…Что же касается моих трудов, то если кто-либо, если кто-либо доставит удовольствие себе или другим в порицании их, пусть обратится с древней и терпеливой просьбой: Verbere sed audi [Ударь меня, если хочешь, только выслушай меня]; пусть люди порицают их, так они наблюдают и взвешивают их».76

Поскольку он выражал самую благородную страсть своего века — улучшение жизни путем расширения знаний, — честность воздвигла в его память живой монумент влияния. Ученых будоражил и вдохновлял не его метод, а его дух. Как освежающе, после веков, когда умы были заточены в своих корнях или запутались в паутине собственных желаний, встретить человека, который любил острый привкус фактов, живительный воздух поиска и находок, изюминку бросать линии сомнения в самые глубокие бассейны невежества, суеверия и страха! Некоторые люди в ту эпоху, например Донн, считали, что мир разлагается, спешит к своему концу; Бэкон же возвещал своему времени, что оно — юность мира, бурлящего жизнью.

Поначалу люди не слушали его; в Англии, Франции и Германии предпочитали доводить состязание вер до вооруженного конфликта; но когда ярость остыла, те, кто не был скован определенностью, организовались в духе Бэкона для расширения империи человека не над людьми, а над условиями и помехами человеческой жизни. Когда англичане основали Лондонское королевское общество для усовершенствования естественных знаний (1660), именно Фрэнсис Бэкон был признан его вдохновителем, а дом Саломона в «Новой Атлантиде», вероятно, указывал на цель.77 Лейбниц прославил Бэкона как возродителя философии.78 А когда философы эпохи Просвещения собрали свою потрясшую мир «Энциклопедию» (1751), они посвятили ее Фрэнсису Бэкону. «Если, — писал Дидро в проспекте, — мы успешно справимся с этой задачей, то больше всего мы будем обязаны канцлеру Бэкону, который предложил план универсального словаря наук и искусств в то время, когда, так сказать, не существовало ни искусств, ни наук. Этот необыкновенный гений в то время, когда невозможно было написать историю того, что было известно, написал историю того, что необходимо было узнать». А д'Алембер в порыве энтузиазма назвал Бэкона «самым великим, самым универсальным и самым красноречивым из философов». Когда Просвещение ворвалось во Французскую революцию, Конвент приказал опубликовать труды Бэкона на сайте за счет государства.79 Тенор и карьера британской мысли от Гоббса до Спенсера — за исключением Беркли, Юма и английских гегельянцев — следовали линии Бэкона. Его склонность к демократическому восприятию внешнего мира дала Гоббсу толчок к материализму; его акцент на индукции подтолкнул Локка к эмпирической психологии, в которой изучение разума будет освобождено от метафизики души; его акцент на «товарах» и «плодах» разделил философию Гельвеция, приведя Бентама к определению полезного и хорошего. Бэконовский дух подготовил Англию к промышленной революции.

Поэтому мы можем поставить Фрэнсиса Бэкона во главе эпохи Разума. Он не был, как некоторые его преемники, идолопоклонником разума; он с недоверием относился ко всем рассуждениям, не подкрепленным реальным опытом, и ко всем выводам, запятнанным желаниями. Человеческое понимание не является сухим светом, оно получает вливание от воли и привязанностей; отсюда происходят науки, которые можно назвать «науками, как хотелось бы». Ибо в то, что человек предпочел бы считать истиной, он охотнее верит».80 Бэкон предпочитал «тот разум, который извлекается из фактов….. От более тесной и чистой связи между этими двумя способностями, экспериментальной и рациональной… можно надеяться на многое».81

Он также не предлагал, подобно философам XVIII века, разум в качестве врага религии или ее заменителя; в философии и жизни он находил место и для того, и для другого. Но он отвергал опору на традиции и авторитеты; он требовал рациональных и естественных объяснений вместо эмоциональных предположений, сверхъестественных вмешательств и популярной мифологии. Он поднял знамя для всех наук и привлек к нему самые жаждущие умы последующих веков. Хотел он того или нет, но предприятие, к которому он призывал, — всеобъемлющая организация научных исследований, экуменическое расширение и распространение знаний — содержало в себе семена глубочайшей драмы современности: Христианство, католическое или протестантское, борется за свою жизнь с распространением и мощью науки и философии. Теперь эта драма произнесла свой пролог перед всем миром.

I. Знаменитая фраза «Знание — сила» не встречается в таком виде в сохранившихся работах Бэкона; но во фрагменте «Meditationes sacrae» он пишет: «…ipsa scientia protestas est» — знание само по себе есть сила.43 Эта идея, разумеется, проходит через все труды Бэкона.

ГЛАВА VIII. Великое восстание 1625–49

I. МЕНЯЮЩАЯСЯ ЭКОНОМИКА

Революция, возведшая на престол парламент и убившая короля — за 44 года до того, как Людовик XVI искупил вину за свое происхождение, — уходила корнями в экономические конфликты и религиозное соперничество.

Феодализм был организацией и зависимостью сельского хозяйства; монархия в Западной Европе была организацией и кульминацией феодализма; она была связана своими корнями с экономикой помещиков и земли. В Англии два экономических события перерезали эти феодальные корни. Одним из них был рост джентри, нетитулованных владельцев мелких поместий, которые в земельном отношении занимали место между титулованным дворянством и йоменри, или крестьянами-собственниками. Они страдали от короля, суда и свода законов, которые все еще мыслились или создавались в феодальных терминах; они покупали или захватывали места в Палате общин; они жаждали правительства, подчиняющегося парламенту, подчиняющемуся им самим. Другим фактором было растущее богатство буржуазии — банкиров, купцов, промышленников, юристов, врачей — и ее требование политического представительства, соразмерного ее экономической мощи. У этих революционных факторов не было общих интересов; они сотрудничали только в попытке противостоять родовитым помещикам, снобистскому двору и королю, который считал наследственную аристократию необходимым источником экономического и политического порядка и стабильности.

Год за годом английская экономика меняла свою основу и точку опоры со статичной земли на подвижные деньги. До 1540 года латунная фабрика требовала инвестиций в размере 300 долларов (в валюте США 1958 года); в 1620 году — 125 000 долларов. К 1650 году капиталистические предприятия с большими финансовыми затратами создали квасцовые заводы в Йоркшире, бумажные мануфактуры в Дартфорде, пушечные литейные заводы в Брендли и глубокие шахты, которые требовали все больше и больше угля, меди, олова, железа и свинца. В 1550 году лишь несколько английских шахт добывали более 300 тонн в год; в 1640 году несколько шахт давали по 20 000 тонн. Ремесленники, использующие металл, зависели от горной и металлургической промышленности, сосредоточенной под капиталистическим контролем. Текстильные организации снабжали материалами цеха, в которых работало от 500 до 1000 человек, а также ткачей и швей, разбросанных по тысячам домов в городах и деревнях. Само сельское хозяйство участвовало в капиталистическом преобразовании производства: капиталисты покупали и огораживали большие участки земли, чтобы обеспечить мясом города и шерстью фабрики в стране и за рубежом. В период с 1610 по 1640 год внешняя торговля Англии выросла в десять раз.

На памяти Англии еще не было такого большого разрыва между богатыми и бедными. «В первой половине XVII века труд рабочих опустился до наихудшего уровня вознаграждения, поскольку цены на продукты питания росли, а заработная плата оставалась неподвижной».1 Если взять за основу 100, то реальная заработная плата английских плотников составляла 300 в 1380 году, 370 в 1480 году, 200 при Елизавете, 120 при Карле I — самая низкая за последние четыреста лет.2 В 1634 году безработица была настолько велика, что Карл приказал снести недавно построенную механическую лесопилку, поскольку она лишила работы многих пильщиков.3 Война с Францией повысила налоги, война во Франции нарушила экспортную торговлю, неурожаи (1629–30 гг.) взвинтили цены до грани голода;4 разбухшая экономика взорвалась депрессиями (1629–32, 1638). Все эти факторы в сочетании с религиозными распрями заставили многие английские семьи уехать в Америку и ввергли Англию в гражданскую войну, которая изменила облик и судьбу нации.

Классовая война стала также конфликтом регионов и моральных кодексов. Север был в подавляющем большинстве сельскохозяйственным и в основном католическим, пусть и тайно; Лондон и юг становились все более промышленными и протестантскими. Новый предпринимательский класс, лелея свои монополии и защитные тарифы, требовал свободной экономики, в которой зарплата и цены определялись бы предложением труда и товаров; в которой не было бы феодального или правительственного контроля над производством, распределением, прибылью или собственностью; и в которой не было бы клейма на коммерческих занятиях, начислении процентов или манипулировании богатством. Бароны и их крестьяне придерживались феодальной концепции взаимных обязательств и групповой ответственности, государственного регулирования заработной платы и цен, ограничений обычаями и законом условий найма и прибыли. Бароны протестовали против того, что новая меркантильная экономика, производящая продукцию для национального или международного рынка, нарушает классовые отношения и социальную стабильность. Они (а также дворянство и правительство) чувствовали угрозу собственной платежеспособности из-за инфляции стоимости традиционных податей, ренты или налогов, от которых они зависели. Они с гневным презрением смотрели на юристов, занимавших столь видное место в администрации, и купцов, управлявших городами. Их пугала мощь меркантильного Лондона, который, имея население около 300 000 человек из 5 000 000 жителей Англии, был способен финансировать армию и революцию.

II. РЕЛИГИОЗНЫЙ КОТЁЛ: 1624–49 ГГ

Новый король, воспитанный в старом феодальном и социальном укладе страны и затерянный в Лондоне купцов и пуритан, был до крайности обеспокоен разнообразием и интенсивностью религиозных верований. Право на индивидуальное суждение, которое проповедовало каждое новое мнение, пока не приходило к власти, в сочетании с распространением Библии способствовало разнообразию сект. Один памфлетист (1641) перечислил двадцать девять, другой (1646) — 180. Помимо раскола между католиками и протестантами, существовало напряженное разделение протестантов на англикан, пресвитериан и пуритан, а пуритан — на индепендентов, мечтавших о республике, квакеров, выступавших против войны, насилия и клятв, Милленарианцы, или люди Пятой монархии, которые верили, что Иисус скоро придет, чтобы установить свое личное правление на земле, антиномийцы, утверждавшие, что избранные Богом освобождаются от человеческих законов, и браунисты-сепаратисты, и искатели, и разглагольствователи. Один из членов парламента жаловался, что «механические люди» (ремесленники) занимают кафедры и проповедуют свои собственные горячие марки веры, многие из которых облекают экономические или политические требования в тексты Писания. Были и анабаптисты, которые принимали крещение только у взрослых, и баптисты, отделившиеся от сепаратистов (1606) и разделившиеся (1633) на генеральных баптистов, отвергающих и партикулярных баптистов, принимающих кальвинистскую доктрину предопределения.

Размножение сект и их ожесточенные споры привели к тому, что небольшое меньшинство стало сомневаться во всех формах христианства. Епископ Фотерби скорбел (1622 г.), что «Писание (для многих) потеряло свой авторитет и считается пригодным только для невежд и идиотов».55 А преподобный Джеймс Крэнфорд (1646 г.) говорил о «множестве людей», которые «изменили свою веру либо на скептицизм… либо на атеизм, чтобы ни во что не верить «6.6 Памфлет под названием Hell Broke Loose: A Catalogue of the Many Spreading Errors, Heresies, and Blasphemies of These Times» (1646) в качестве первой ереси называлось мнение, «что Писание, будь то подлинный манускрипт [аутентичный текст] или нет… является лишь человеческим [рукотворным] и не способно открыть [раскрыть] божественного Бога».7 Другая ересь провозглашала, что «правильный Разум является правилом Веры, и… мы должны верить Писанию и доктринам Троицы, Воплощения и Воскресения настолько, насколько мы видим их согласными с разумом, и не далее».8 Многие сомневающиеся отрицали ад и божественность Христа. Все большее число мыслителей, которых стали называть деистами, пытались найти компромисс между скептицизмом и религией, предлагая христианство, ограниченное верой в Бога и бессмертие. Эдвард, лорд Герберт из Чербери, придал этому философскую формулировку в замечательном эссе об истине «De veritate» (1624). Истина, сказал Герберт, не зависит от Писания и не может быть установлена церковью или каким-либо другим авторитетом. Лучшее испытание истины — всеобщее согласие. Следовательно, самая мудрая религия будет «естественной», а не явленной, и ограничится доктринами, общепринятыми в различных вероисповеданиях: что существует Высшее Существо, что Ему следует поклоняться, прежде всего, добродетельной жизнью, и что хорошее поведение будет вознаграждено, а плохое — наказано, либо здесь, либо в жизни будущей. Герберт, по словам Обри, умер «безмятежно», после того как ему было отказано в причастии.9

Парламент был больше обеспокоен католицизмом, чем ересью. В 1634 году католики в Англии составляли, вероятно, четверть населения,10 и, несмотря на все законы и опасности, там все еще оставалось около 335 иезуитов.11 Знатные вельможи приняли старую веру. Джордж Калверт, лорд Балтимор, объявил о своем обращении в 1625 году; в 1632 году Чарльз выдал ему хартию на основание колонии, которая стала Мэрилендом. Католическая королева Генриетта Мария отправила эмиссара в Рим (1633 г.), чтобы выпросить кардинальскую шапку для британского подданного. Англиканский король предложил разрешить католическому епископу жить в Англии, если Урбан VIII поддержит план Карла по заключению некоторых дипломатических браков (1634); Папа отказался. Католики призывали к религиозной терпимости, но парламент, помня о нетерпимости католиков, резне святого Варфоломея и Пороховом заговоре и не желая рисковать расследованием протестантских прав на некогда католическую собственность, вместо этого потребовал полного исполнения антикатолических законов. Сильные настроения «против поповства», особенно среди дворянства и среднего класса, противостояли как притоку католических священников в Англию, так и растущему сближению англиканских ритуалов и мыслей с католическими.

Установленная церковь пользовалась полной защитой государства. Англиканское вероучение и богослужение были юридически обязательными; даже Тридцать девять статей стали законом страны (1628). Англиканские епископы претендовали на апостольское преемство, то есть на то, что они были рукоположены апостолом; они отвергали утверждения пресвитериан и пуритан о том, что другие лица, кроме епископов, могут рукополагать священнослужителей. Многие англиканские церковники в эту эпоху были людьми весьма образованными и доброй воли. Джеймс Усшер, архиепископ Армагский, был настоящим ученым, несмотря на его знаменитые расчеты (в его «Annales Veteris Testamenti», 1650), согласно которым Бог сотворил мир 22 октября 4004 года до н. э. — хронологическая ошибка, которая была полуофициально допущена в изданиях Авторизованной версии.12 Джон Хейлз, капеллан английского посольства в Голландии, проповедовал сомнение, разум и терпимость:

Путей, ведущих нас к… любому знанию… всего два: во-первых, опыт, во-вторых, рациоцинация. Те, кто приходит и говорит вам, во что верить, что делать, и не говорит, почему, — они не врачи, а пиявки… Главная жилка и сила мудрости — нелегко поверить….. Те вещи, которые мы почитаем за древность, какими они были при своем первом рождении? Были ли они ложными? Время не может сделать их более истинными. Обстоятельство времени… просто дерзкое… Не разнообразие мнений, а наша собственная порочная воля, которая считает нужным, чтобы все были тщеславны [одинаково мыслящими], как мы сами, — вот что причинило столько неудобств Церкви. Если бы мы не были так готовы предать друг друга анафеме там, где мы не совпадаем во мнениях, мы могли бы быть едины в сердцах… Есть две части, которые полностью составляют христианского человека — истинная вера и честное общение [поведение]. Первая, хотя и кажется более достойной и дает нам название христиан, все же вторая, в конце концов, окажется надежнее… Нет такого человека… хотя бы он был язычником и идолопоклонником, до которого не доходили бы юбки христианского сострадания».13

Некоторые «идолопоклонники» не ответили на щедрость Хейла взаимностью. Один иезуит, написавший под именем «Эдвард Нотт» трактат под названием «Ошибочное милосердие» (1630), утверждал, что, за исключением несчастных случаев, ни один протестант не может быть спасен.14 Осужденных успокаивал Уильям Чиллингворт, чья книга «Религия протестантов — безопасный путь к спасению» (1637) стала выдающимся богословским трактатом того времени. Чиллингворт знал обе стороны: он был обращен в католицизм, вернулся в протестантизм и все еще сохранял свои сомнения; он, по словам Кларендона, «приобрел такую привычку сомневаться, что постепенно стал уверенным ни в чем и скептиком, по крайней мере, в величайших тайнах религии».15

Самым красноречивым из этих каролинских англикан был Джереми Тейлор. Его проповеди до сих пор можно читать, и они более трогательны, чем проповеди Боссюэ; они взволновали даже француза.16 Тейлор был ярым роялистом, капелланом в армии Карла I. Когда пресвитериане и пуритане контролировали парламент и нетерпимо обращались с некогда нетерпимыми англиканами, он издал «Свободу пророчества» (1646), робкий призыв к толерантности: любой христианин, принявший Апостольский символ веры, должен быть принят в лоне Церкви, а католики должны быть оставлены свободными, если они не настаивают на папском суверенитете над Англией и королями. I Во время Гражданской войны Тейлор был схвачен и заключен в тюрьму парламентской партией, но после Реставрации он был возведен в епископат, и его пыл в отношении веротерпимости угас.

Растущее влияние католицизма проявилось в преобладающем англиканстве эпохи. Уильям Лауд был человеком идей и воли, рожденным для правления или смерти, строго добродетельным, сурово строгим и решительным до неукротимой непреклонности. Как хороший церковник, он считал само собой разумеющимся, что единая религиозная вера необходима для успешного правления, а сложный церемониал — для успокоения и действенности веры. К огорчению пресвитериан и пуритан, он предложил вернуть искусства на службу Церкви, украсить алтарь, кафедру и крестильную купель, вернуть крест в ритуал, а сюртук — священнику. В качестве особого оскорбления он приказал поставить стол для причастия, который до этого находился в центре алтаря (где иногда служил подставкой для шляп), за перилами в восточной части церкви. Эти изменения были в основном возрождением елизаветинских обычаев и законов, но для пуритан, которые любили простоту, они представляли собой откат к католицизму и возобновление сословного разделения между священником и прихожанами. Похоже, Лауд считал, что католическая церковь была права, когда окружала религию церемониями и наделяла священника аурой святости.17 Римская церковь высоко оценила его взгляды, вплоть до предложения ему кардинальской шапки.18 Он вежливо отказался, но это предложение, похоже, поддержало упреки пуритан. Они называли его предтечей Антихриста. Карл сделал его архиепископом Кентерберийским (1633) и комиссаром казначейства. Другой архиепископ был назначен канцлером Шотландии. Люди жаловались, что церковники возвращаются к политической власти, как во времена расцвета средневековой церкви.

Из своего Ламбетского дворца новый примас всея Англии взялся за переделку английских ритуалов и нравов. Он нажил сотню новых врагов, взыскивая через Суд высшей комиссии (судебный орган, учрежденный Елизаветой и теперь преимущественно церковный) суровые штрафы с лиц, осужденных за прелюбодеяние; и жертвы не находили утешения в том, что он самоотверженно использовал эти штрафы для ремонта разрушающегося собора Святого Павла и изгнания из его нефов адвокатов, мошенников и сплетников.19 Священнослужители, отвергавшие новый ритуал, лишались своих благодеяний; писатели и ораторы, неоднократно критиковавшие его, ставившие под сомнение христианское вероучение или выступавшие против института епископов, подлежали отлучению от церкви, должны были стоять в колодках и, возможно, лишиться слуха.

Чтобы понять судьбу Лауда, необходимо представить себе жестокость наказаний, применявшихся при его режиме. В 1628 году по его инициативе пуританскому священнику Александру Лейтону было предъявлено обвинение в Звездной палате как автору книги, в которой институт епископов назывался антихристианским и сатанинским. Его заковали в кандалы и пятнадцать недель держали в одиночной камере, «полной крыс и мышей, открытой для снега и дождя». Его волосы выпали, кожа содралась. Его привязали к колу и нанесли тридцать шесть ударов тяжелым шнуром по обнаженной спине; его поставили на столб на два часа в ноябрьский мороз и снег; ему поставили клеймо на лицо, перерезали нос и отрезали уши, и приговорили к пожизненному заключению.20 В 1633 году Людовик Боуйер, обвинивший Лауда в том, что он в душе католик, был оштрафован, заклеймен, изуродован и приговорен к пожизненному заключению.21 Уильям Прайнн, ярый пуританин, в «Новостях из Ипсвича» (1636) осудил епископов Лауда как слуг папы и дьявола и рекомендовал вешать епископов; его заклеймили по обеим щекам, отрезали уши и держали в тюрьме до тех пор, пока Долгий парламент не освободил его (1640). Женщина, настаивавшая на соблюдении субботы, была заключена в тюрьму на одиннадцать лет.24

Главные враги Лауда, пуритане, были согласны с ним в необходимости нетерпимости. Они считали, что это разумный вывод из божественного происхождения христианства и Писания; любой, кто выступает против такой веры, должен быть преступником или глупцом, а общество должно быть защищено от многих проклятий, которые последуют за его учением. Пресвитериане обратились к парламенту (1648 г.) с просьбой ввести пожизненное заключение для всех, кто продолжает исповедовать католические, арминианские, баптистские или квакерские взгляды, и смерть для всех, кто отрицает доктрины Троицы или Воплощения. Индепенденты Кромвеля, однако, предложили веротерпимость всем, кто примет основы христианства, но исключили католиков, унитариев и защитников прелата.25

Среди пуритан было так много партий, что редкое обобщение может охватить их всех. Большинство из них придерживались строгого кальвинизма, политической свободы личности, права общин вести собственные дела без епископального надзора, а также бесцеремонного, эгалитарного и отрешенного от отвлечений религиозного искусства богослужения. Они были согласны с пресвитерианами в богословии, но отвергали пресвитерианство как тенденцию к осуществлению епископальной власти. Они настаивали на буквальном толковании Писания и осуждали претензии на то, что разум может судить о явленной истине. Они с таким же почтением относились к Ветхому Завету, как и к Новому; они применяли к себе иудейскую концепцию избранного народа; они крестили своих детей именами ветхозаветных патриархов и героев; Они думали о Боге в терминах сурового Яхве и добавляли кальвинистское убеждение, что большинство людей — «дети гнева», обреченные еще до своего рождения по произволу неумолимого божества на вечный ад; и они приписывали спасение немногих «избранных» не добрым делам, а божественной благодати, даруемой по божественной прихоти. Некоторые из них думали, что разговаривают с Богом; другие, считая себя проклятыми, ходили по улицам и стонали в ожидании своих вечных мук. Казалось, что молнии Божьи постоянно висят над головами людей.

В этом самонавязанном терроре «веселая Англия» почти исчезла. Гуманизм эпохи Возрождения, похотливый натурализм елизаветинцев уступили место чувству греха, страху божественного возмездия, которое рассматривало большинство удовольствий как козни сатаны и вызов Богу. Старые монашеские страхи перед плотью вернулись, возможно, к большей части народа, чем когда-либо в истории. Прайнн объявила все объятия «развратными», все смешанные танцы — «развратными».26 Для большинства пуритан музыка, витражи, религиозные изображения, камилавки, помазанные священники были препятствием для непосредственного общения с Богом. Они с усердием изучали Библию и цитировали ее фразы почти в каждой речи, почти в каждом абзаце; некоторые ревнители вышивали свою одежду текстами из Писания; особо благочестивые добавляли «Истинно» или «Да, истинно», чтобы подтвердить искренность или истинность. Добрые пуритане запрещали пользоваться косметикой и запрещали парикмахерские услуги как тщеславие; они получили прозвище «круглоголовые», потому что стригли волосы близко к голове. Они осуждали театр как скандальный (так оно и было), приманку медведей и быков — как варварскую, нравы при дворе — как языческие. Они осуждали праздничное веселье, звон колоколов, сборы вокруг майского столба, распитие спиртных напитков, игру в карты. Они запретили все игры в субботу; этот день должен был быть посвящен Богу, и он больше не должен был носить языческое название воскресенья. Они, в том числе и Милтон, возмущенно закричали, когда Карл I и Лауд, возобновляя эдикт Якова I, издали (1633) «Спортивную декларацию», санкционирующую воскресные игры после воскресных молитв. Пуритане распространили свое саббатарианство — защиту «голубых воскресений» — на Рождество; они сетовали на стиль празднования рождения Христа с весельем, танцами и играми; они справедливо приписывали многим рождественским обычаям языческое происхождение; они требовали, чтобы Рождество стало торжественным днем поста и искупления; в 1644 году они убедили парламент законодательно утвердить эту точку зрения.

Как протестантизм придал проповеди большее значение, чем католические прецеденты, так и пуританство расширило ее еще больше, чем протестантские обычаи. Голод по проповедям грыз некоторые сердца; мэр Норвича переехал в Лондон, чтобы слушать больше проповедей; один мерсер уволился из общины, потому что она читала только одну проповедь в воскресенье. Чтобы утолить этот голод, появились специальные «лекторы» — люди, нанимаемые приходом для чтения воскресных проповедей в дополнение к тем, что читал штатный священник. Большинство пуританских проповедников относились к своим обязанностям со всей серьезностью; они пугали слушателей описаниями ада; некоторые из них публично обличали грешников по именам; один указывал на пьяниц в своей общине и, говоря о шлюхах, приводил в пример жену одного из главных прихожан; другой говорил слушателям, что если прелюбодеяние, ругань, измена и нарушение субботы могут привести человека в рай, то весь приход будет спасен.27 Пуританские священнослужители считали своим долгом предписывать или запрещать поведение, одежду, занятия и развлечения людей. Они запретили соблюдать святые дни, установленные языческими обычаями или католической церковью, и таким образом добавили к году около пятидесяти рабочих дней.28 В пуританской этике звучал призыв к долгу, а вместе с ним — суровое воспитание мужества, уверенности в себе, благоразумия, бережливости и трудолюбия. Это была этика, благоприятная для среднего класса; она создавала трудолюбивых работников и давала религиозную санкцию меркантильному предпринимательству и частной собственности. Бедность, а не богатство, была грехом; она свидетельствовала о недостатке личного характера и божественной благодати.29

В политическом плане пуритане стремились к демократической теократии, в которой не будет ничего, кроме моральных и религиозных различий между людьми, не будет правителя, кроме Христа, не будет закона, кроме Слова Божьего. Они возмущались высокими налогами, которые поддерживали англиканскую церковь; их бизнесмены чувствовали, что их доит этот дорогой и превосходящий их по статусу институт; «торговая часть нации», — сказал один памфлетист, — «пожирается в этой прелатской гуще».30 Пуритане защищали богатство, но презирали праздную роскошь знати. Они довели мораль до крайности, как более поздние эпохи довели свободу; но, возможно, их бесчеловечный кодекс был необходимым корректором свободных нравов елизаветинской Англии. Они породили одни из самых сильных характеров в истории — Кромвеля и Мильтона, а также людей, покоривших американскую пустыню. Они защищали и передали нам парламентское правительство и суд присяжных. Отчасти именно им Англия обязана трезвостью британского характера, стабильностью британской семьи и целостностью британской официальной жизни. Ничто не потеряно.

III. ПУРИТАНЕ И ТЕАТР

Первая победа пуритан была одержана в войне с театром. Все, что их отличало — их теология «избранных» и «отступников», их строгая мораль, их торжественное настроение и библейская речь, — высмеивалось на сцене с грубой и непростительной карикатурой. А в 1629 году произошло кульминационное преступление: одна французская актриса осмелилась заменить мальчика в женской роли в пьесе в Блэкфрайерс. Ее забросали яблоками и тухлыми яйцами.

Новые драматурги могли бы умиротворить пуританскую партию, поскольку, хотя время от времени они и опускались до того, чтобы покорить грубиянов рибаллизмом, в целом они были джентльменами. В пьесе Филипа Массинджера «Новый способ платить по старым долгам» (1625) сатириковалась не чопорная добродетель, а монополистическая жадность; в ней не было ни взлетной поэзии, ни трещащего остроумия, ни крылатых образов, но беспринципный вымогатель в конце концов представал перед судом, и пять актов проходили без единой запинки. Джон Форд нацелился на аудиторию, назвав свою пьесу «Жаль, что она шлюха» (Tis Pity She's a Whore), но эта пьеса и «Разбитое сердце» (обе — 1633) держались на достойном уровне и могли бы еще удержаться на сцене, если бы современные зрители могли переварить холокост их развязок.

Пуритане сделали самый горячий выстрел против театра, когда их самый бесстрашный герой, Уильям Принн, отправил в прессу (1632) свой «Гистриомастикс», «Бич игроков». Прайн был адвокатом и не претендовал на беспристрастность; он представил тысячестраничную записку в пользу истца. С помощью цитат из Библии, отцов церкви и даже языческих философов он доказывал, что драма была изобретена сатаной и возникла как форма поклонения дьяволу. Большинство пьес богохульны и непристойны, полны амурных объятий, развратных жестов и возбуждающей похоть музыки, песен и танцев; все танцы дьявольские, и каждый их шаг — это шаг в ад; большинство актеров — оскверненные и безбожные преступники. «Церковь Божья, а не театр, — единственная «правильная» школа; Писание, проповеди, благочестивые и набожные книги… — единственные лекции» (чтение), подходящие для христиан. И если им нужно отвлечься,

У них есть несколько перспектив солнца, луны, планет, звезд, со всем бесконечным разнообразием существ, чтобы радовать их глаза. У них есть музыка всех птиц… чтобы услаждать их слух; несравненно более тонкие душистые запахи и ароматы всех трав, всех цветов, фруктов, чтобы освежать их нос; пикантные вкусы всех съедобных существ… удовольствия, которые могут дать им сады, реки, сады, пруды, леса…; комфорт друзей, родственников, мужей, жен, детей, имущества, богатства и всех других внешних благословений, которые Бог даровал им.31

Аргумент был научным и красноречивым, но в нем все актрисы назывались шлюхами, а королева только что привезла несколько актрис из Франции и сама репетировала роль в придворном маскараде. Генриетта Мария обиделась, и Лауд предъявил Прайну обвинение в подстрекательстве к клевете. Автор протестовал, что у него не было намерения клеветать на королеву; он извинился за невоздержанность своей книги; тем не менее, с суровостью, которая надолго запомнилась пуританам, он был лишен права заниматься адвокатской практикой, оштрафован на невозможную сумму в 5000 фунтов стерлингов (250 000 долларов?) и приговорен к пожизненному заключению. Его посадили на столб и отрезали оба уха.32 Из тюрьмы он издал «Новости из Ипсвича» (1636), в которых обличал англиканских прелатов как дьявольских предателей и хищных волков, и рекомендовал повесить этих епископов. Его снова били граблями, и отрезали обрубки ушей. Он оставался в тюрьме до тех пор, пока Долгий парламент не освободил его в 1640 году.

В 1642 году парламент распорядился закрыть все театры Англии. Поначалу это была военная мера, видимо, ограниченная «этими бедственными временами», но она оставалась в силе до 1656 года. Длинная карьера елизаветинской драмы завершилась на фоне драмы, превосходящей все, что когда-либо разыгрывалось на английской сцене.

IV. КАРОЛИНСКАЯ ПРОЗА

В Англии было по крайней мере два человека, которые могли смотреть на кипящую сцену с перспективой и спокойствием. Джон Селден был настолько сведущ, что люди говорили: «Quod Seldenus nescit nemo scit» — то, чего не знает Селден, не знает никто. Как антиквар он собирал государственные записи донорманнской Англии и составил авторитетный сборник «Почетные титулы» (1614); как востоковед он приобрел европейскую известность своим исследованием о многобожии «De diis Syris» (1617); как юрист он излагал раввинское право и написал «Историю тайтов», опровергающую утверждение о божественном происхождении десятины; как член парламента он принимал участие в импичменте Бекингема и Лауда и в составлении Петиции о праве; он дважды был заключен в тюрьму. Он присутствовал на Вестминстерской ассамблее в качестве светского делегата, «чтобы посмотреть, как дерутся дикие ослы», и ратовал за умеренность в религиозных спорах. После его смерти его «Застольная беседа», записанная его секретарем, стала английской классикой. Возьмем ли мы его на пробу?

Напрасно говорить о еретике, ведь человек может думать не иначе, чем он думает. В первобытные времена существовало множество мнений. Одно из них принимал какой-нибудь князь… остальные осуждались как ереси… Ни один человек не становится мудрее от своей учености; он может управлять материей для работы… но остроумие [ум] и мудрость рождаются вместе с человеком… Мудрые люди ничего не говорят в опасные времена. Лев… позвал овцу, чтобы спросить ее, пахнет ли его дыхание; она сказала «да»; он откусил ей голову за глупость. Он позвал волка и спросил его; тот сказал «нет»; он разорвал его на куски за льстеца. Наконец он позвал лису и спросил его. Лиса ответила, что он простудился и не чувствует запаха.33

Сэр Томас Браун был лисом. Он родился в Лондоне (1605 г.), получил образование в Винчестерской школе, Оксфорде, Монпелье, Падуе и Лейдене, на каждом шагу впитывая искусства, науки и историю, но затем оставил врачебную практику в Норвиче. Он сублимировал свои уроскопии, записывая свои идеи de omnibus rebus et quibusdam aliis («обо всех вещах и некоторых других»), и красноречиво скрыл свою теологию в Religio medici (1642), одной из вех в английской прозе. Вот британский Монтень, столь же причудливый и вычурный, столь же неистощимый и разнообразный, возможно, заимствующий у него на страницах дружбу,34 подчиняя свой скептицизм конформизму, наслаждаясь разумом и исповедуя веру, перегруженный классическими аллюзиями и производными, но любящий искусство и музыку слова и использующий стиль как «антисептик от разложения».

По образованию он был склонен к сомнениям. Его самая длинная работа, Pseudodoxia epidemica (1646), объясняла и порицала сотни «ложных мнений, эпидемически распространенных» в Европе — что карбункул дает свет в темноте, что у слона нет суставов, что феникс возрождается из собственного пепла, что саламандра может жить в огне, что у единорога есть рог, что лебеди поют перед смертью, что запретный плод был яблоком, что «жаба мочится и таким образом распространяет свой яд».35 Но, как и у каждого иконоборца, у него были свои иконы. Он принимал ангелов, демонов, пальмиру и ведьм;36 В 1664 году он участвовал в осуждении как ведьм двух женщин, которые вскоре после этого были повешены, протестуя против своей невиновности.37

Он не любил женщин и считал секс нелепым:

Я не был ни разу и одобряю их решения, которые никогда не женятся дважды… Я мог бы довольствоваться тем, что мы можем размножаться, как деревья, без союзов, или что есть какой-нибудь способ увековечить мир без этого тривиального и вульгарного способа союза; это самый глупый поступок, который совершает мудрый человек за всю свою жизнь; и нет ничего, что более удручит его холодное воображение, когда он подумает, какую странную и недостойную глупость он совершил».38

Что касается его заглавной темы, то он апологет христианства:

Что касается моей религии, то, хотя есть несколько обстоятельств, которые могли бы убедить мир в том, что у меня ее вообще нет (например, общая скандальность моей профессии, естественный ход моих занятий, безразличие моего поведения и рассуждений в вопросах религии, когда я ни яростно защищаю одно, ни с обычной пылкостью и спором выступаю против другого), все же, несмотря на это, я осмеливаюсь без узурпации носить почетное звание христианина. Не то чтобы я был обязан этим титулом шрифту, моему образованию или климату, в котором я родился… но, будучи в зрелые годы и утвердившись в своем суждении, я видел и исследовал все».39

Он считает, что чудеса и порядок мира провозглашают божественный разум: «Природа — это искусство Бога».40 Он признается в том, что его посещали некоторые ереси, и впадает в некоторые сомнения относительно библейского рассказа о сотворении мира;41 Но теперь он чувствует потребность в установленной религии, чтобы направлять удивляющихся, блуждающих людей; и он сожалеет о тщеславии еретиков, которые нарушают общественный порядок своими горячими непогрешимостями.42 Пуритане не пришлись ему по вкусу; во время Гражданской войны он сохранил спокойную верность первому Карлу, а второй за свои труды был посвящен в рыцари.

В более поздние годы его подтолкнули к размышлениям о смерти раскопки древних урн в Норфолке, и он записал свои мысли в отчаянном шедевре английской прозы «Hydriotaphia, Urne-Buriall» (1658). Он рекомендует кремацию как наименее тщетный метод избавления земли от нас самих. «Жизнь — это чистое пламя, и мы живем благодаря невидимому Солнцу внутри нас»; но мы гаснем с позорной поспешностью. «Поколения проходят, пока стоят деревья, а старые семьи не доживают до трех дубов».43 Сам мир, вероятно, близок к своему концу в «эту заходящую часть времени». Нам нужна надежда на бессмертие, чтобы подстраховать себя от этой краткости; чувствовать себя бессмертным — это драгоценная награда, но очень жаль, что нас приходится пугать видениями ада.44 Рай — это не «эмпирическая пустота», а «внутри круга этого разумного мира», в состоянии душевной удовлетворенности и покоя. Затем, поспешно отступив от грани ереси, он заканчивает «Religio» скромной молитвой к Богу:

Благослови меня в этой жизни только миром моей совести, властью над моими привязанностями, любовью к Себе и моим самым дорогим друзьям, и я буду счастлив настолько, что смогу пожалеть Цезаря. Таковы, Господи, смиренные желания моего самого разумного честолюбия и все, что я смею называть счастьем на земле; в этом я не ставлю никаких правил или пределов Твоей Деснице или Провидению. Распорядись мною по мудрости благоволения Твоего. Да будет воля Твоя, хотя и в ущерб мне.45

V. ПОЭЗИЯ КАРОЛИНЫ

Тем временем множество мелких бардов — каждый из которых был чьей-то главной любовью — развлекали досужих людей амурными рифмами и мелодичным благочестием; а поскольку они нравились королю и воспевали его интересы во всех превратностях, история знает их как Кавалерийских поэтов. Роберт Херрик учился у Бена Джонсона и некоторое время думал, что из чаши вина можно сделать книгу стихов; он часами пил за Бахуса, а потом учился на священника. Он прошел курсы любви, пообещав себе предпочесть любовниц браку,46 и советовал девственницам «собирать бутоны роз», пока они цветут. Его «Коринна» получила дальнейшее развитие:

Вставай, вставай от стыда! Цветущее утро

На ее крыльях изображен бог, не имеющий рога.

Посмотрите, как Аврора устраивает свою ярмарку

В воздухе витают свежие цвета;

Вставай, милый слизняк, и посмотри.

Роса покрывает травы и деревья…

Идемте, идемте, пока мы в расцвете сил,

И примите безобидную глупость времени!

Мы быстро состаримся и умрем.

Прежде чем мы узнаем о своей свободе…

А пока время идет, мы просто разлагаемся,

Идем, моя Коринна, идем, идем на майские праздники.47

И так во многих развратных стихах, которые он опубликовал в 1648 году в сборнике «Геспериды»; даже в наши свободные дни они нуждаются в экспурге, чтобы подойти каждому. Но есть тоже необходимо, поэтому Херрик покинул свой любимый Лондон (1629) и, прихватив с собой Катулла, с горечью отправился на должность викария скромного пастората в далеком Девоншире. Вскоре он начал писать «Благородные числа», или «Благочестивые пьесы», и сначала молитву об отпущении грехов:

Для этих моих некрещеных рифм,

Написанная в мои дикие, незаслуженные времена,

Для каждого предложения, пункта и слова,

Это не инкрустировано Тобой (мой Господь),

Прости меня, Боже, и вычеркни каждую строчку.

Из моей книги, которая не Твоя.48

В 1647 году пуритане лишили его благочиния. Он преданно голодал в мрачные дни Содружества, но после Реставрации был возвращен в свое викариатство и умер там в возрасте восьмидесяти четырех лет, а Коринна затерялась в сумерках памяти.

Томас Кэрью прожил не так долго, но и он находил время для любовниц. Опьяненный необъяснимыми женскими чарами, он воспевал их в таких восторженных подробностях («Вознесение») и с таким бесцеремонным презрением к целомудрию, что другие поэты упрекали его в разнузданной щепетильности. Пуритане не могли простить Карлу I, что он стал джентльменом Тайной палаты, но, возможно, король простил дело ради формы; в этих каролинских поэтах все галльское изящество Ронсара и Плеяды привнесено, чтобы с тонким искусством украсить неумеренность желания.

В свои тридцать три года сэр Джон Саклинг прожил немало. Он родился в 1609 году, в восемнадцать лет унаследовал огромное состояние, совершил Гранд-тур, был посвящен в рыцари Карлом I, сражался под командованием Густава Адольфа в Тридцатилетней войне, вернулся в Англию (1632), чтобы благодаря своей внешности, остроумию и щедрому богатству стать любимцем при дворе. Он был, по словам Обри, «величайшим галантом своего времени и величайшим игроком, как в боулинг, так и в карты… Его сестры приходили в… боулинг, плача от страха, что он проиграет все их порции».49 Он изобрел криббидж. Он так и не женился, но развлекал «огромное количество знатных дам»; на одной из вечеринок он подал дамам в качестве десерта шелковые чулки, которые тогда были большой роскошью.50 Его пьеса «Аглаура» была поставлена с пышными декорациями, оплаченными из его кошелька. Он собрал собственные войска для борьбы за короля и рисковал жизнью, пытаясь вызволить из Тауэра министра короля, сэра Томаса Уэнтуорта, графа Страффорда. Разочаровавшись, он бежал на континент и там, лишившись состояния, принял яд и умер.

Ричард Лавлейс тоже служил королю на войне и в стихах, и он тоже был богат и красив, «самый приятный и красивый человек, которого когда-либо видел глаз».51-таким его увидел Энтони а Вуд в Оксфорде. В 1642 году он возглавил делегацию из Кента, чтобы обратиться к Долгому парламенту (пресвитерианскому) с просьбой о восстановлении англиканской литургии. За эту дерзкую ортодоксальность он был заключен в тюрьму на семь недель. Его Алтея пришла утешить его, и он сделал ее бессмертной строкой:

Когда Любовь с неограниченными крыльями

Парит в моих воротах,

И моя божественная Алтея приносит

Шептать у решетки;

Когда я лежу, запутавшись в ее волосах.

И приковывает ее к глазам,

Птицы, которые резвятся в воздухе.

Не знаю такой свободы….

Каменные стены — это не тюрьма,

Как и железные прутья клетки;

Невинные и спокойные умы

Это для отшельника;

Если в моей любви есть свобода.

И душа моя свободна,

Только ангелы, парящие над землей,

Наслаждайтесь такой свободой.52

В 1645 году он снова отправился на войну и извинился перед своей суженой (Люси Сэчеверелл) в книге «Лукасту, отправляющемуся на войну»:

Не говори мне, милая, что я недобрый.

Из женского монастыря

Твоя целомудренная грудь и спокойный ум

К войне и оружию я лечу….

И все же это непостоянство настолько

И ты тоже будешь обожать;

Я не мог любить тебя, дорогая, так сильно,

Любил я не больше чести.53

По ложному сообщению о его гибели в бою, Лукаста (целомудренная Люси) вышла замуж за другого жениха. Потеряв в бою с роялистами и свою даму, и свое состояние, Лавлейс вынужден был зависеть от благотворительности своих друзей, и тот, кто носил одежду из серебра и золота, теперь одевался в лохмотья и жил в трущобах. Он умер от чахотки в 1658 году в возрасте сорока лет.

Искусству выживания он мог научиться у Эдмунда Уоллера, который успел шестьдесят лет проработать по обе стороны Великого восстания, стать самым популярным поэтом своего времени, пережить Мильтона и умереть в постели в возрасте восьмидесяти одного года (1687). Он вошел в парламент в шестнадцать лет, сошел с ума в двадцать три, выздоровел, женился на лондонской наследнице в двадцать пять, похоронил ее три года спустя, а затем вскоре очаровал «Сачариссу» (леди Дороти Сидни) свежим вариантом древней темы:

Вперед, прекрасная Роза!

Скажите ей, что это пустая трата времени для нее и для меня,

Теперь она знает,

Когда я уподоблю ее тебе,

Какой милой и справедливой она кажется.

Скажите ей, что он молод,

И избегает, чтобы за ее милостями следили,

Если бы ты был в форме

В пустынях, где нет людей,

У тебя должна быть нерекомендованная смерть….

Тогда умри! Чтобы она

Общая судьба всех редких вещей

Можете почитать в тебе;

Как мало времени они делят между собой

Они так чудесно милы и справедливы!

К этому периоду относится еще один едва ли не самый незначительный поэт. Ричард Крэшоу горел скорее религиозным пылом, чем плотскими страстями. Его отец, англиканский священнослужитель, писал трактаты против католицизма и внушал сыну страх перед папством; Ричард стал католиком. Его исключили из Кембриджа (1644) за поддержку короля; он бежал из Англии в Париж, где утешал свою бедность видениями Бога. Испанские мистики стали для него откровением религиозной интенсивности и преданности. Стоя перед изображением святой Терезы, он завидовал ее ослеплению дротиком Христа и умолял ее принять его в свои самоотверженные ученики:

В полном царстве того последнего поцелуя

Что завладела твоей разлучницей и запечатала тебя;

Все небеса, которые Ты имеешь в Нем.

(Прекрасная сестра серафима);

Все, что мы имеем в Тебе,

Не оставляйте во мне ничего от себя.

Позволь мне так прочесть твою жизнь, чтобы я

Чтобы все мои жизни умерли.

Эти и другие стихи он подарил миру в книге «Ступени к храму» (1646), представляющей собой неоднозначную смесь благочестивых экстазов и поэтических затей. Благодаря ему и такому же, но более позднему поэту, Генри Вогану, мы понимаем, что не вся Англия в те суматошные дни разделилась на пуритан и кавалеров, но что среди ярости поэтической и теологической войны некоторые духи нашли религию не в массивных святилищах и гипнотическом ритуале, не в страшных догмах и гордой избранности, а в детском, доверительном общении смятенной и сдающейся души с гуманным и прощающим Богом.

VI. КАРЛ I ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТА: 1625–29

И вот теперь этот трагический король, за которого должна была сражаться вся Англия, — что он за человек и монарх? До того как буря испортила в нем молоко человеческой доброты, он был достаточно хорошим человеком — любящим сыном, необычайно верным мужем, преданным другом, отцом, которого боготворили его дети. Он начал борьбу за жизнь с врожденной слабостью тела: до семи лет он не мог ходить. Он преодолел этот недостаток, решительно занимаясь энергичными видами спорта, пока в зрелом возрасте не смог ездить верхом и охотиться наравне с лучшими. Он страдал от дефекта речи; до десяти лет он с трудом мог говорить внятно; его отец подумывал о том, чтобы сделать мальчику операцию на языке. Постепенно состояние Чарльза улучшилось, но до конца жизни он заикался и вынужден был преодолевать трудности, говоря медленно.54 Когда умер его популярный брат Генрих, оставив его наследником, Чарльза заподозрили в соучастии в этой смерти; обвинение было несправедливым, но оно омрачило настроение принца. Он предпочел уединение, наполненное учебой, веселой болтовне при дворе отца. Он стал знатоком математики, музыки и богословия, выучил греческий и латынь, говорил по-французски, по-итальянски и немного по-испански. Он любил искусство, бережно хранил и пополнял коллекцию, оставшуюся от брата, стал разборчивым коллекционером и щедрым покровителем художников, поэтов и музыкантов. Он пригласил ко двору итальянского художника Орацио Джентилески, затем Рубенса, Вандика и Франса Хальса; Хальс отказался, а Рубенс приезжал в основном в качестве посла; но весь мир знает Карла как гордого и красивого короля с бородой Вандика, неоднократно нарисованного Вандиком. Уильям Добсон, ученик Вандика, продолжил идеализацию королевской семьи.

Родословная и брак Карла способствовали его гибели. Он унаследовал от отца представление о том, что королевская прерогатива абсолютна, что она имеет право принимать и исполнять законы, править без парламента и отменять законы, принятые парламентом. Эта точка зрения казалась оправданной прецедентами и считалась само собой разумеющейся во Франции и Испании; ее поощряли в Карле Бекингем, двор и королева. Генриетта Мария воспитывалась при французском дворе в те самые дни, когда Ришелье делал ее брата Людовика XIII абсолютным хозяином над всеми, кроме Ришелье. Она приехала в Англию как убежденная католичка, взяв с собой в свадебный поезд священников, и ее вера еще больше укрепилась благодаря тому, что она видела, как страдает ее вера. Она обладала красотой, живостью и остроумием, а также мединским чутьем в политике. Она неизбежно убеждала своего преданного мужа облегчить участь английских католиков; несомненно, она мечтала обратить в веру самого короля. Она родила ему шестерых детей; должно быть, ему стоило немалых усилий противостоять ее желанию, чтобы они воспитывались в католичестве. Но он искренне привязался к англиканской церкви и понимал, что его Англия преимущественно протестантская и враждебно настроена к угрожающему папству.

Первый парламент Карла собрался 18 июня 1625 года. В верхней палате заседали сто лордов — пэров и епископов; пятьсот мужчин, три четверти из которых были пуританами,55 были избраны в общину путем различных финансовых или политических махинаций;56 не было никакой претензии на демократию. Вероятно, уровень способностей в этом парламенте был выше, чем мог бы быть при голосовании взрослых; здесь были Кок, Селден, Пим, сэр Джон Элиот, сэр Томас Уэнтуорт и другие, отмеченные историей. Общее богатство простолюдинов в три раза превышало богатство лордов.57 Общины проявили свой нрав, потребовав полного исполнения антикатолических законов. Король попросил ассигнований на государственные расходы и войну с Испанией; парламент выделил ему 140 000 фунтов стерлингов (7 000 000 долларов?), что было заведомо недостаточным; один только флот требовал вдвое большей суммы. В течение двух столетий английские монархи получали на время своего правления право взимать экспортные и импортные пошлины, обычно от двух до трех шиллингов за тун (большой бочонок) и от шести до двенадцати пенсов за фунт; теперь же парламентский билль о «тоннаже и фунтах» предоставлял Карлу это право только на один год. Он утверждал, что предыдущие ассигнования были растрачены на расточительность двора Якова; жаловался, что налоги взимались без его согласия; было решено впредь требовать ежегодного созыва парламента и ежегодной проверки парламентом правительственных расходов. Чарльз возмутился этими экономиями и намерениями, и когда чума угрожала Лондону, он воспользовался предлогом, чтобы распустить парламент (12 августа 1625 года).

Теперь власть находилась в руках Бекингема. Чарльз не просто унаследовал от отца приветливого и безрассудного герцога; он воспитывался вместе с ним, путешествовал вместе с ним, и королю было трудно разглядеть в своем друге неразумного и губительного советчика. Бекингем при поддержке парламента втянул Якова в войну с Испанией; теперь парламент отказался финансировать войну. Герцог организовал армаду для захвата испанских трофеев и портов; она полностью провалилась, а вернувшиеся солдаты, неоплаченные и деморализованные, устроили в прибрежных городах изнасилования, грабежи и пораженчество.

Отчаянно нуждаясь в средствах, Карл решил созвать второй парламент. Оппозиция усиливалась по мере того, как он нуждался в средствах. Палата представителей предупредила его не взимать налоги без санкции парламента. Элиот, когда-то бывший другом герцога, осуждал его как коррумпированного некомпетентного человека, который становился богаче с каждой неудачей в стратегии или политике. Парламент назначил комитет для расследования деятельности Бекингема; Чарльз отверг его, заявив: «Я бы не хотел, чтобы палата допрашивала моих слуг, тем более таких близких мне». Элиот посоветовал парламенту воздержаться от предоставления средств, пока король не признает его право требовать отстранения министра; Карл гневно напомнил парламенту, что он может в любой момент отправить его в отставку; общины ответили официальным импичментом Бекингема, обвинив его в измене и потребовав отставки (8 мая 1626 года); они сообщили королю, что пока это не будет сделано, они не будут предоставлять никаких средств. Король распустил парламент (15 июня). Вопрос об ответственности министров был оставлен на будущее.

Но Карл снова остался без средств к существованию. Большое количество королевских тарелок было продано. От страны требовали «бесплатных благодеяний» — подарков королю; доход был невелик; английские деньги были пропарламентскими. Карл приказал своим агентам собирать пошлины за тоннаж и фунты, несмотря на отсутствие согласия парламента, и конфисковывать товары купцов, которые не платили; он командовал портами, чтобы содержать флот; он разрешил своим агентам принуждать людей к военной службе. Английские и датские войска, сражавшиеся за протестантизм в Германии, были переполнены империалистами; датские союзники Англии требовали обещанной им субсидии. Карл приказал ввести принудительный заем — каждый налогоплательщик должен был ссудить правительству один процент от стоимости своей земли и пять процентов от стоимости своего личного имущества. Богатых противников сажали в тюрьму, бедных загоняли в армию или на флот. Тем временем английские купцы поставляли материалы в Бордо и Ла-Рошель гугенотам, враждовавшим с Ришелье; Франция объявила Англии войну (1627). Бэкингем возглавил флот, чтобы атаковать французов в Ла-Рошели; экспедиция не удалась. 200 000 фунтов стерлингов, собранные в результате займа, были вскоре потрачены, и Чарльз снова оказался на волоске от гибели. Он созвал свой третий парламент.

Он собрался 17 марта 1628 года. Кок, Элиот, Уэнтуорт и Джон Хэмпден были возвращены, а Хантингдонский боро впервые выставил крепкого оруженосца по имени Оливер Кромвель. В своей речи с трона Карл сурово призвал к выделению средств и добавил с безрассудной дерзостью: «Не принимайте это за угрозу; я не желаю угрожать никому, кроме равных мне».58 Парламент предложил 350 000 фунтов стерлингов, но перед голосованием потребовал согласия короля на «Петицию о праве» (28 мая 1628 года), которая стала исторической вехой в становлении парламента как властителя:

ВЕЛИКОДУШНОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ КОРОЛЯ:

Мы смиренно показываем нашему суверенному господину королю… что, хотя статутом… Эдуарда I… объявлено и установлено, что король не может назначать и взимать никаких податей и повинностей… без доброй воли и согласия архиепископов, епископов, графов, баронов, рыцарей, бюргеров и других свободных людей из простонародья… ваши подданные унаследовали эту свободу, чтобы их не принуждали вносить какой-либо налог, тальяж, помощь или другие подобные сборы, не установленные с общего согласия в парламенте.

В петиции выражался протест против принудительных займов, а также против нарушения королем прав на хабеас корпус и суд присяжных, закрепленных в Магна Харта 1215 года. «По этой петиции мы узнаем, живут ли парламенты или умирают», — сказал Кок. Карл дал двусмысленное согласие; парламент потребовал более четкого ответа и все еще удерживал ассигнования; Карл дал официальное согласие. Лондон почувствовал значение капитуляции; раздался такой звон колоколов, какого не было уже много лет.

Парламент, продвигаясь вперед, потребовал от короля отставки Бекингема; Карл отказался. Внезапно обе стороны были поражены, обнаружив, что этот вопрос вырвался из их рук. Джон Фелтон, раненый бывший солдат, обремененный долгами, разгневанный задержкой пенсии и раздутый памфлетами, купил мясницкий нож, прошел шестьдесят миль от Лондона до Портсмута, вонзил оружие в грудь Бекингема и сдался властям (23 августа 1628 года). Жена Бекингема, которой вскоре предстояло родить ребенка, упала в обморок при виде трупа. Фелтон, охваченный угрызениями совести, послал ей свои извинения и попросил прощения; она дала его. Его казнили без пыток.

Парламент уведомил короля, что продолжающийся сбор тоннажных и фунтовых пошлин нарушает Петицию о праве; Карл ответил, что такие пошлины не упоминались в документе; парламент призвал купцов отказаться от их уплаты.59 Подтверждая свое право на принятие законов о религии, несмотря на церковное верховенство короля, он провозгласил строго кальвинистское, антиарминианское толкование Тридцати девяти статей законом Англии; он предложил, на основании собственного авторитета, принуждать к соблюдению религиозных норм и налагать наказания как на католиков, так и на арминиан.60 Чарльз приказал парламенту прервать заседание; спикер, повинуясь, покинул кресло; но парламент отказался прервать заседание, и члены заставили спикера вновь занять кресло. Теперь сэр Джон Элиот (2 марта 1629 г.) предложил три резолюции, согласно которым введение «папизма, или арминианства, или других мнений, не согласных с истинной и ортодоксальной церковью», консультирование или участие в сборе не санкционированных парламентом сборов за тоннаж или фунт, а также уплата таких несанкционированных сборов считались тяжким преступлением. Спикер отказался поставить ходатайства на голосование; член поставил их на голосование; палата одобрила и приняла их. Затем, узнав, что войска короля вот-вот войдут и распустят парламент, палата объявила перерыв и разошлась.

5 марта Чарльз приказал заключить в тюрьму Элиота, Селдена и еще семерых членов парламента по обвинению в мятеже. Шестеро из них были вскоре освобождены, трое приговорены к крупным штрафам и длительному заключению; Элиот умер в Тауэре в возрасте тридцати восьми лет (1632).

VII. КАРЛ АБСОЛЮТНЫЙ: 1629–40 ГГ

Одиннадцать лет — самый длинный подобный интервал в истории Англии — прошли без сбора парламента. Теперь Карл был волен быть абсолютным королем. Теоретически он претендовал не на большее, чем Яков, Елизавета и Генрих VIII; практически же он претендовал на большее, поскольку они никогда не растягивали королевскую прерогативу до предела, как это делал Карл, взимая несанкционированные налоги, принуждая к займам, размещая солдат среди граждан, производя произвольные аресты, отказывая заключенным в праве habeas corpus и суде присяжных, расширяя тиранию и суровость Звездной палаты в политических процессах и Суда высокой комиссии в церковных. Но главная ошибка Карла заключалась в том, что он не признал, что богатство, которое теперь представляла Палата общин, было гораздо больше, чем то, которым обладали верные королю люди, и что власть парламента должна быть соответственно увеличена.

В условиях этого кризиса, до того как он захлестнул нацию, экономика страны процветала, поскольку Карл, как и его отец, был человеком мира и на протяжении большей части своего правления удерживал Англию от войны, в то время как Ришелье истощил Францию, а Германия превратилась в пустыню. Измученный король делал все возможное, чтобы уменьшить естественную концентрацию богатства. Он приказал прекратить огораживания, аннулировал все те, что были сделаны в пяти графствах Мидленда в период с 1625 по 1630 год, и оштрафовал шестьсот непокорных лендлордов.61 В 1629, 1631 и 1637 годах он повысил заработную плату текстильщикам; обязал мировых судей лучше контролировать цены; назначил комиссии по защите шкалы заработной платы и надзору за помощью бедным; Лауд нажил себе новых врагов, предупредив работодателей, чтобы они не «размалывали лица бедняков».62 Но в то же время правительство предоставило монополии на мыло, соль, крахмал, пиво, вино и шкуры и извлекало из них прибыль; оно сохранило за собой монополию на уголь, покупая его по одиннадцать шиллингов за калдон и продавая по семнадцать летом и девятнадцать зимой;63 И эти монополии тоже обделяли бедняков. В этот период в Новую Англию эмигрировало более двадцати тысяч пуритан.

Чарльз заявил, что ему необходимо найти способ оплатить расходы на содержание правительства. В 1634 году он предпринял катастрофическую попытку ввести новый налог. Существовали прецеденты, когда прибрежные города в обмен на защиту, предоставляемую им военно-морским флотом, должны были снаряжать для него корабли во время войны или, наоборот, вносить «корабельные деньги» в казну на содержание флота. В 1635 году Чарльз, не имея прецедента, потребовал эти корабельные деньги со всей Англии в мирное время, ссылаясь на (вполне реальную) необходимость восстановить обветшавший флот на случай чрезвычайных обстоятельств и защитить британскую торговлю от пиратства в Ла-Манше. Многие сопротивлялись новому сбору. Чтобы проверить его законность, Джон Хэмпден отказался его платить; ему было предъявлено обвинение, но он остался на свободе. Он был зажиточным пуританином из Бакингемшира, не вспыльчивым, но тихим человеком (по словам роялиста Кларендона) «необычайной трезвости и строгости».64 который скрывал твердость в вежливости и лидерство в скромности.

Суд над ним долго откладывался, но наконец в ноябре 1637 года дело дошло до суда. Адвокаты короны ссылались на прецеденты, связанные с налогом на корабельные деньги, и утверждали, что король в трудную минуту имеет право обратиться за финансовой помощью, не дожидаясь созыва парламента. Адвокаты Хэмпдена ответили, что никакой чрезвычайной ситуации не было, времени для созыва парламента было предостаточно, а взимание налога нарушало Петицию о праве, принятую королем. Судьи проголосовали семь против пяти в пользу короны, но общественные настроения поддержали Хэмпдена и поставили под сомнение беспристрастность судей, подверженных королевскому возмездию; вскоре Хэмпден был освобожден. Карл продолжал собирать корабельные деньги до 1639 года, и большую их часть он использовал для строительства флота, который победоносно сражался с голландцами в 1652 году.

Тем временем он распространил свои промахи на Шотландию. Он шокировал пресвитерианских шотландцев, женившись на католичке и распространив власть епископов на пресвитерии Кирка. Он встревожил половину дворянства, приняв «Акт об отмене» (1625), отменяющий все пожалования церковных или коронных земель, сделанные шотландским семьям после воцарения Марии Стюарт. Он назначил в Тайный совет Шотландии пять епископов и архиепископа Джона Споттисвуда и (1635) сделал этого прелата канцлером — первым церковником, назначенным на этот пост со времен Реформации. Когда после раздражающих задержек он приехал в Шотландию, чтобы короноваться (1633), он позволил епископам провести обряд с почти католическими церемониями англиканской церкви — облачениями, свечами, алтарем и распятием. Решив обеспечить свою власть над пресвитерианством, шотландские епископы составили свод литургических правил, которые после внесения поправок и утверждения архиепископом Кентерберийским стали известны как «Каноны Лауда». Они предоставляли королю полную юрисдикцию над всеми церковными делами, запрещали собрания духовенства, кроме как по призыву короля, ограничивали право преподавания лицами, получившими лицензию от епископа, и ограничивали рукоположение кандидатами, принимающими эти каноны.65 Карл одобрил каноны и приказал провозгласить их во всех шотландских церквях. Пресвитерианские служители протестовали против того, что половина Реформации таким образом аннулируется, и предупреждали, что Карл готовится подчинить Британию Риму. Когда в церкви Святого Джайлса в Эдинбурге была предпринята попытка провести службу по новым формулам, начались беспорядки; в благочинного бросали палки и камни; Дженни Геддес обрушила на его голову свой табурет с криком: «Ты, мерзкий вор, будешь ли ты читать мессу у моего уха?»66 Карлу были направлены петиции от всех сословий с просьбой отменить каноны; в ответ он заклеймил такие петиции государственной изменой. Теперь Шотландия взяла курс на восстание против короля.

28 февраля 1638 года представители шотландского духовенства и мирян подписали в Эдинбурге Национальный ковенант, подтвердив пресвитерианскую веру и ритуал, отвергнув новые каноны и пообещав защищать корону и «истинную религию». Почти вся Шотландия, побуждаемая священнослужителями, подписала этот ковенант. Споттисвуд и все епископы, кроме четырех, бежали в Англию. Генеральная ассамблея Кирка в Глазго отреклась от всех епископов и объявила Кирк независимым от государства. Карл послал Собранию приказ разойтись или быть обвиненным в измене; Собрание продолжало заседать. Король собрал без энтузиазма армию в 21 000 человек и двинулся на Шотландию; «Ковенантеры» собрали 26 000 человек, пылающих патриотическим и религиозным рвением. Когда две силы столкнулись лицом к лицу, Карл согласился передать решение вопросов на рассмотрение свободного шотландского парламента и беспрепятственной Ассамблеи Кирка; в Бервике было подписано перемирие (18 июня 1639 года), и «Первая война епископов» закончилась без пролития крови. Но новая Ассамблея, созванная в Эдинбурге (12 августа 1639 года), подтвердила «изменнические» решения конференции в Глазго, а шотландский парламент ратифицировал акты Ассамблеи. Обе стороны готовились ко «Второй войне епископов».

В этот кризисный момент Карл призвал на помощь человека столь же решительного и основательного (это слово стало его девизом), сколь нерешительного и некомпетентного короля. Томас Уэнтуорт попал в парламент в возрасте двадцати одного года (1614) и часто голосовал против короля. Карл склонил его на свою сторону, сделав президентом Совета Севера, вознаградил за энергичное проведение королевской политики назначением в Тайный совет и отправил лордом-наместником в Ирландию (1632), где его «торопливая» политика безжалостной эффективности подавила восстание и установила гневный мир. В 1639 году он стал графом Страффордом и главным советником Карла. Он советовал королю собрать большую армию, подавить ковенантеров и выступить против непокорного парламента с неодолимой силой. Но большая армия требовала больших средств, которые вряд ли можно было собрать без парламента. С неохотой Карл созвал четвертый парламент. Когда этот «короткий парламент» собрался (13 апреля 1640 года), он показал ему перехваченное письмо, в котором ковенантеры просили о помощи Людовика XIII;67 Против такой измены, утверждал король, он имеет право организовать армию. Джон Пим тайно общался с ковенантерами, решил, что их дело сродни делу парламента против короля, и убедил парламент отказать королю в субсидиях и заключить союз с шотландцами. Карл распустил Короткий парламент как предательский (5 мая 1640 года). В Лондоне начались беспорядки; толпа напала на дворец архиепископа Лауда; не найдя его, она убила католика, отказавшегося присоединиться к протестантскому богослужению.68

Карл двинулся на север с импровизированной армией. Шотландцы перешли границу, разбили англичан (20 августа 1640 года) и завладели северной Англией. Беспомощный монарх согласился платить им по 850 в день, пока не будет заключен удовлетворительный договор; заплатить он не смог, и шотландская армия осталась в окрестностях Ньюкасла в качестве решающего союзника английского парламента в его войне с королем. Обескураженный и отчаявшийся, Карл созвал совет пэров, чтобы встретиться с ним в Йорке. Они сообщили ему, что его власть находится на грани краха и что он должен найти компромисс со своими врагами. В последний раз он созвал парламент, самый длинный и судьбоносный в истории Англии.

VIII. ДОЛГИЙ ПАРЛАМЕНТ

Она собралась в Вестминстере 3 ноября 1640 года. Палата состояла примерно из пятисот человек, «цветка английского дворянства и образованных мирян… аристократического, а не народного дома».69 Представляя скорее богатство, чем народ Англии, но четко отстаивая будущее против прошлого. Большинство членов «короткого парламента» были возвращены, замышляя месть. Селден, Хэмпден и Пайм снова были наготове, а Оливер Кромвель, хотя еще и не был лидером, стал заметным человеком.

С такого расстояния невозможно составить о нем объективное представление, ведь с момента его возвышения и до сегодняшнего дня историки описывают его как амбициозного лицемера70 или государственным деятелем-святым.71 Столь амбивалентная личность, вероятно, заключает в себе, а иногда и гармонизирует в своем характере противоположные качества, порождающие столь противоречивые оценки. Возможно, это и есть ключ к разгадке Кромвеля.

Он был одним из тех землевладельцев без родословной, которые стояли в стороне от гламура власти, но с трудом оплачивали ее содержание. И все же у него тоже были предки. Его отец, Роберт Кромвель, владел скромным поместьем в Хантингдоне стоимостью триста фунтов в год; его прадед, Ричард Уильямс, племянник министра Генриха VII Томаса Кромвеля, сменил фамилию на Кромвель и получил от министра или короля поместья и доходы, конфискованные у католической церкви.72 Оливер был одним из десяти детей и единственным, кто пережил младенчество. Его наставник в гимназии был ревностным проповедником, который написал трактат, доказывающий, что папа — антихрист, и еще один, в котором рассказывалось о божественном наказании отъявленных грешников. В 1616 году Оливер поступил в колледж Сидни Сассекс в Кембридже, где директором был Сэмюэл Уорд, который умер в тюрьме (1643) за то, что занял твердую пуританскую позицию против нововведений Лауда и «Спортивной декларации» Карла. Очевидно, Оливер покинул Кембридж, не окончив его. Позже (1638) он обвинял себя в каких-то юношеских проступках:

Вы знаете, каков был мой образ жизни. О, я жил во тьме и ненавидел свет; я был вождем, вождем грешников. Это правда: я ненавидел благочестие, но Бог смилостивился надо мной. О, богатство Его милости! Хвалите Его за меня — молитесь за меня, чтобы Начавший доброе дело совершил его в день Христов.73

Он испытал все экстазы покаяния; у него были галлюцинации смерти и другие душевные ужасы, которые навсегда оставили его в состоянии меланхолии, и до конца своих дней он говорил в терминах пуританского благочестия. Он остепенился, женился, завел девять детей и стал настолько примерным гражданином, что в 1628 году, в возрасте двадцати восьми лет, его выбрали представителем Хантингдона в парламенте. В 1631 году он продал свою собственность в Хантингдоне за 1800 фунтов стерлингов и переехал в Сент-Айвс, а затем в Эли. Когда Кембридж вернул его в парламент в 1640 году, другой член парламента описал его как «очень обычно одетого» в «костюм из простого сукна… Его белье не очень чистое… пятнышко или два крови на его маленькой [шейной] ленте», его лицо «опухшее и красноватое», его голос «резкий и неуправляемый», его нрав «очень вспыльчивый», но под твердым контролем.74 Он не торопился, беседовал с Богом и имел силу десяти. Однако пока Бог избрал другие инструменты.

Именно Джон Пим показал гневное настроение парламента, обличив Страффорда как тайного паписта, замышляющего привести армию из Ирландии, свергнуть парламент и «изменить закон и религию».75 11 ноября 1640 года Палата общин, так и не простившая королю его дезертирства, объявила графа предателем и отправила его в Тауэр. 16 декабря, объявив новые англиканские каноны незаконными, палата объявила импичмент архиепископу Лауду по обвинению в «папизме» и государственной измене и тоже отправила его в Тауэр. Позднее Селден признался: «Мы обвиняем прелатиканское духовенство в папизме, чтобы сделать их одиозными, хотя знаем, что они ни в чем таком не виновны».76 Чарльз был настолько обескуражен этими бескомпромиссными действиями, что не предпринял никаких мер для защиты своих помощников. Королева оправдала опасения парламента, попросив своего духовника обратиться за помощью к Папе.77

Возбуждение и страсти нарастали с обеих сторон. Фракция «Корни и ветви» среди лондонских радикалов, в которую входил и Мильтон, обратилась к парламенту с просьбой отменить епископат и вернуть управление церковью народу; она клеймила как отвратительное мнение некоторых епископов, «что папа не антихрист… и что спасение достижимо в этой [католической] религии».78 Палата отклонила петицию, но проголосовала за отстранение духовенства от всех законодательных и судебных функций. Лорды согласились с этим, но с оговоркой, что епископы должны сохранить свои места в верхней палате. Однако именно этого и хотели добиться общинники, поскольку рассчитывали, что епископы в лордах всегда будут голосовать за короля. Памфлеты, защищающие или нападающие на епископат, заставляли вопрос кипеть. Епископ Джозеф Холл заявлял о божественном праве на епископат, утверждая, что он был учрежден апостолами или Христом; пять пресвитерианских публицистов ответили на это в знаменитом памфлете под псевдонимом «Смектимнуус», составленном из их инициалов; пять последующих памфлетов были написаны Мильтоном. 27 мая 1641 года Кромвель вновь предложил полностью упразднить епископат; законопроект был принят палатой, но отвергнут лордами. I сентября палата общин постановила убрать из английских церквей «скандальные изображения» Троицы, все образы Девы Марии, все кресты и «суеверные фигуры», а в День Господень избегать «танцев и других видов спорта». По Англии прокатилась очередная волна иконоборчества; алтарные перила и ширмы были сняты, витражи разбиты, статуи снесены, картины разорваны в клочья.79 23 октября Палата представителей вновь приняла законопроект об исключении епископов. Король обратился к лордам, заявив, что намерен умереть за сохранение существующей доктрины и дисциплины Англиканской церкви; он так и сделал. Его вмешательство обеспечило поражение законопроекта, но враждебные толпы не позволили епископам присутствовать в парламенте. Двенадцать из них подписали протест, в котором заявили, что любой закон, принятый в их отсутствие, будет недействительным. Парламент объявил импичмент и заключил их в тюрьму. В конце концов лорды ратифицировали билль об исключении (5 февраля 1642 года), и епископы больше не заседали в парламенте.

Победившие общинники приступили к укреплению своей власти. Он занял деньги у лондонского города, чтобы финансировать свое содержание. Он принял законопроекты, требующие трехгодичных парламентов и запрещающие распускать любой парламент в течение пятидесяти дней после его созыва или нынешний парламент без его согласия. Он реформировал налогообложение и судебную систему. Были упразднены Звездная палата и Суд высшей комиссии. Он положил конец монополиям и взиманию корабельных денег, а также отменил приговор, вынесенный Хэмпдену. Король получил право взимать пошлины за тоннаж и фунты, но только на сроки, установленные парламентом. Карл согласился с этими мерами, и парламент перешел от реформ к революции.

В марте 1641 года она привлекла Страффорда к суду; в апреле объявила его виновным в государственной измене и отправила билль об обвинении на подпись королю. Вопреки совету Лауда, Карл выступил в лордах и заявил, что, хотя он готов лишить Страффорда должности, он никогда не согласится осудить его за измену. Общинники объявили это королевское выступление нарушением парламентских привилегий и свободы. На следующий день «огромные толпы» собрались у палаты лордов и дворца короля, крича «Правосудие! Правосудие!» и требуя смерти Страффорда. Испуганный Тайный совет умолял Карла уступить; он отказался. Архиепископ Йоркский добавил свою просьбу за подписью; вельможи предупредили короля, что его собственная жизнь и жизнь королевы и его детей в опасности; он по-прежнему отказывался. Наконец сам осужденный прислал ему послание, в котором советовал подписать приговор как единственную альтернативу насилию толпы.80 Карл подписал приговор, но так и не простил себя. 12 мая 1641 года Страффорда вывели на казнь. Лауд протянул руки через решетку окна своей камеры, чтобы благословить его, когда он проходил мимо. «Страффорд умер без хныканья, на глазах у враждебной толпы.

Его казнь усилила раскол палаты на соперничающие партии вигов и тори — тех, кто выступал за дальнейшую передачу власти от короля к парламенту, и тех, кто против. Такие люди, как Люциус Кэри (виконт Фолкленд) и Эдвард Хайд (будущий граф Кларендон), поддерживавшие парламент, теперь задавались вопросом, не является ли король, подвергнутый столь суровому наказанию, желательным оплотом против правления толпы в Лондоне, пуритан в религии и беглого парламента, который упразднит церковь, поставит под угрозу частную собственность и подорвет всю классовую структуру британской жизни. Пим, Хэмпден и Кромвель могли признать эти опасности, но была еще одна, которая касалась их сильнее: они зашли так далеко, что опасались за свою жизнь, если Карл вернет себе власть. В любой момент король мог привести из Ирландии полукатолическую армию, как это предлагал сделать Страффорд. Для собственной безопасности парламент решил сохранить дружественную армию шотландцев на севере Англии. Он направил шотландцам первоначальный дар в размере 300 000 фунтов стерлингов и обязался ежемесячно выплачивать им субсидии в размере 25 000 фунтов стерлингов.81

Опасения парламента усилились после внезапной вспышки дикого восстания в Ирландии (октябрь 1641 года). Фелим О'Нил, Рори О'Мор III и другие лидеры призвали к освободительной войне — Ольстер от английских колонизаторов, католиков от угнетения, Ирландию от Англии. Воспаленные воспоминаниями о безжалостных преследованиях и жестоких выселениях, повстанцы сражались с яростью, которая сделала их варварами; англичане в Ирландии, защищая то, что теперь казалось им их законной собственностью, а также их жизни, отвечали на варварство свирепостью, и каждая победа превращалась в резню. Английский парламент ошибочно подозревал короля в разжигании восстания с целью восстановления католицизма в Ирландии, а затем и в Англии; он отклонил его просьбу о выделении средств на создание армии для спасения англичан в Пале; такая армия могла быть обращена против самого парламента. Ирландское восстание продолжалось на протяжении всей английской революции.

Революция сделала еще один шаг, когда Карл выдвинул на высокие посты двух отстраненных и подвергнутых импичменту епископов. Возмущенные простолюдины предложили «Великий протест», который должен был обобщить и обнародовать дело парламента против короля и заставить его предоставить парламенту право накладывать вето на его назначения на важные должности. Многие консерваторы считали, что эта мера передаст исполнительную власть парламенту и сведет короля к бессилию. Разделение партий обострилось, дебаты стали более ожесточенными; члены парламента сжимали мечи, чтобы подчеркнуть свои слова; позже Кромвель заявил, что если бы законопроект проиграл, он бы уплыл на корабле в Америку.82 Законопроект прошел одиннадцатью голосами, и 1 декабря 1641 года он был представлен королю. В начале билля содержалось подтверждение лояльности короне. Далее в нем подробно перечислялись обиды, нанесенные королем парламенту, и ущерб, причиненный им стране. В нем перечислялись злоупотребления, которые были исправлены парламентскими реформами; он обвинял «папистов… епископов и развращенную часть духовенства», а также корыстных советников и придворных в заговоре с целью сделать Англию католической. В нем указывалось на неоднократные нарушения Петиции о праве и роспуск избранных парламентов. В нем король просил созвать ассамблею богословов для восстановления англиканского богослужения в его долаудовской форме. В нем предлагалось удалить из Совета всех противников политики парламента и впредь нанимать только «таких советников, послов и других министров… которым парламент имеет основания доверять; без этого они не могли бы предоставить его величеству такие поставки для его собственной поддержки или такую помощь протестантской партии за морями, как было бы желательно».83

Чарльз не спешил отвечать на этот ультиматум. 15 декабря парламент обратился к народу через его голову, приказав опубликовать Великий рескрипт. Затем Карл ответил. Он согласился созвать синод для пресечения всех вторжений «папизма»; он отказался лишить епископов их голосов в парламенте; он настаивал на своем праве призывать в свой совет и на государственную службу тех людей, которых он считает нужным; и он снова попросил о средствах. Вместо этого общины предложили «Билль об ополчении», который должен был дать им контроль над армией.

Карл, столь регулярно проявлявший нерешительность, теперь решился на дерзкий шаг, который парламент осудил как акт войны. 3 января 1642 года его генеральный прокурор, выступая перед лордами, от имени короля предъявил обвинения в государственной измене пяти членам нижней палаты — Пиму, Хэмпдену, Холису, Гезельригу, Строуду — за стремление вывести армию из повиновения королю и за то, что они подстрекали «иностранную державу» (Шотландию) к вторжению в Англию и войне с королем. На следующий день Карл, поддерживаемый 600 тремя сотнями солдат, которых он оставил у дверей, вошел в Палату общин, чтобы арестовать пятерых человек; их там не оказалось, они укрылись в дружеских домах; «Я вижу, — сказал обескураженный король, — все птицы улетели». Когда он выходил, его окликнули криками «Привилегия!»; ведь такое королевское и вооруженное вторжение в парламент было явно незаконным. В страхе перед массовыми арестами члены парламента перебрались в Гилдхолл под защиту горожан. Когда Карл уехал из Лондона в Хэмптон-Корт, члены общины, включая пятерых обвиняемых, вернулись в Вестминстер. Королева Генриетта тайно бежала во Францию с драгоценностями короны, чтобы купить помощь для короля. Чарльз отправился на север с Большой печатью. Он попытался войти в Халл и закрепить там военные запасы; город отказался принять его, и он двинулся к Йорку. Парламент приказал всем вооруженным силам подчиняться только парламенту (5 марта 1642 года). Тридцать пять пэров и шестьдесят пять простолюдинов отделились от парламента и присоединились к Карлу в Йорке. Эдвард Хайд стал главным советником короля.

2 июня парламент передал Карлу девятнадцать предложений, принятие которых считал необходимым для заключения мира. Он должен был передать парламенту контроль над армией и всеми укрепленными пунктами. Парламент должен был пересмотреть литургию и управление церковью. Он должен был назначать и увольнять всех министров короны и опекунов детей короля, а также иметь право исключать из верхней палаты всех пэров, которые будут созданы в будущем. Карл отверг эти предложения, посчитав их фактически уничтожением монархии. Словно повторяя французскую революцию, парламент назначил Комитет общественной безопасности и приказал «немедленно собрать армию» (12 июля). Кромвель и другие отправились в свои округа, чтобы организовать добровольцев. В обращении к нации (2 августа) парламент основывал свое восстание не на желательности парламентского суверенитета, а на неизбежности восстания католиков в Англии; он предупредил страну, что за победой короля последует всеобщая резня протестантов.84 17 августа его агенты захватили военные склады в Халле. 27 августа 1642 года Карл развернул свой штандарт в Ноттингеме и начал Гражданскую войну.

IX. ПЕРВАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА: 1642–46

Англия была разделена так, как редко бывало в истории. Лондон, порты, промышленные города, в целом юг и восток, большая часть среднего класса, часть дворянства и практически все пуритане были за парламент. Оксфорд и Кембридж, запад и север, большая часть аристократии и крестьянства, а также почти все католики и епископальные англиканцы стояли на стороне короля. Палата общин была расколота: около 300 членов были на стороне мятежников, около 175 — роялистов. В лордах 30 из 110 пэров поначалу встали на сторону парламента. Соотношение богатств было не в пользу короля; Лондон располагал половиной всех денег страны и давал большие займы на нужды революции; Карл не мог нигде брать кредиты; флот был против него, и он блокировал иностранную помощь; ему приходилось полагаться на подарки и людей из крупных поместий, владельцы которых чувствовали, что их земельные интересы зависят от его победы. В старых семьях сохранились некоторые рыцарские добродетели и чувства; они безропотно отдавали свою верность королю; они сражались и умирали как джентльмены. Красочные кавалеры, их волосы были уложены кольцами, а лошади — в шикарном убранстве, на их стороне была вся романтика войны и все поэты, кроме Мильтона. Деньги были у парламента.

Мера крови началась в Эджхилле (23 октября 1642 года). Каждая армия насчитывала около 14 000 человек. Роялистов возглавлял принц Руперт, двадцатидвухлетний сын сестры Карла, Елизаветы Богемской; «круглоголовых» — Роберт Деверо, третий граф Эссекс. Результат оказался нерешительным, но Эссекс отозвал свои войска, и король отправился дальше, чтобы сделать Оксфорд своей штаб-квартирой. Нехемия Веллингтон, ярый и политичный пуританин, назвал это великой победой парламента и Бога:

Здесь мы видим великую милость Божью… ибо, как я слышал, всего было убито 5517 человек; но десять человек с вражеской стороны были убиты против одного с нашей. И обратите внимание на чудесные дела Божьи, ибо те, кто был убит с нашей стороны, были в основном из тех, кто убежал; но те, кто наиболее доблестно противостоял ему, были наиболее сохранены…..

Если бы я мог рассказать, как прекрасно рука Провидения распорядилась нашей артиллерией и пулями для уничтожения врага!..О, как Бог направлял их пули… что некоторые падали перед ними [с нашей стороны], некоторые пасли их, некоторые пули проходили над их головами, а некоторые по одну сторону от них! О, как редко или никогда не были ранены их пули, которые стояли доблестно!..Это дело рук Господа, и оно чудесно в моих глазах».85

Однако весной следующего года дела у парламента пошли неважно. Королева Генриетта вернулась в Англию с оружием и боеприпасами и присоединилась к Карлу в Оксфорде. Эссекс бездействовал, в то время как его армия разлагалась из-за дезертирства и болезней. Хэмпден был смертельно ранен в стычке на Чалгроувском поле. Парламентские войска были разбиты при Адвальтон-Муре (30 июня 1643 года), другие — при Раундвей-Дауне (13 июля); Бристоль перешел к королю. В этот тяжелый момент парламент обратился за помощью к Шотландии. 22 сентября он подписал с шотландскими уполномоченными «Торжественную лигу и ковенант», которая обязывала шотландцев направить армию на помощь парламенту в обмен на 30 000 фунтов стерлингов в месяц при условии, что парламент установит в Англии и Ирландии пресвитерианскую форму протестантизма — церковное управление пресвитериумами, свободными от епископального контроля. В том же месяце Карл заключил мир с ирландскими повстанцами и ввез некоторых из них, чтобы они сражались за него в Англии. Английские католики ликовали, а протестанты все больше ополчались против короля. В январе 1644 года ирландские интервенты были разбиты при Нантвиче, а шотландские захватчики продвинулись в Англию. В Гражданской войне теперь участвовали три нации и четыре конфессии.

I июля 1643 года Вестминстерская ассамблея — 121 английский богослов, тридцать английских мирян и (позднее) восемь шотландских делегатов — собралась, чтобы определить новый пресвитерианский протестантизм в Англии. Затрудненная парламентским господством, Ассамблея затянула свои конференции на шесть лет. Несколько членов, выступавших за епископат, вышли из состава конференции; небольшая группа пуританских независимых потребовала, чтобы каждая община была свободна как от пресвитеров, так и от епископов; большинство, следуя обещаниям и воле парламента, высказалось за то, чтобы религией в Англии и Ирландии, как и в Шотландии, управляли пресвитеры, пресвитерии, провинциальные синоды и генеральные ассамблеи. Парламент упразднил англиканский епископат (1643), принял и законодательно закрепил пресвитерианскую организацию и вероучение (1646), но предоставил себе право вето на все церковные решения. В 1647 году Ассамблея издала Вестминстерское исповедание веры, Большой катехизис и Малый катехизис, подтвердив кальвинистскую доктрину о предопределении, избрании и отпадении. I Решения Вестминстерской ассамблеи были отменены в результате реставрации династии Стюартов и англиканской церкви, но исповедание и катехизисы сохранили теоретическую силу в пресвитерианских церквях англоязычного мира.

Ассамблея и парламент единодушно отклонили просьбу мелких сект о религиозной терпимости. Инкорпорированный город Лондон обратился к парламенту с просьбой подавить все ереси. В 1648 году общины приняли законопроекты, наказывающие пожизненным заключением противников крещения младенцев и смертью тех, кто отрицал Троицу, Воплощение, богодухновенность Библии или бессмертие души.87 Несколько иезуитов были казнены в период с 1642 по 1650 год; а 10 января 1645 года архиепископ Лауд в возрасте семидесяти двух лет был выведен из Тауэра на плаху. Парламент считал, что ввязался в войну на смерть и что сейчас не время для развлечений. Кромвель, однако, выступал за определенную меру толерантности. В 1643 году он организовал в Кембридже полк, который стал называться «Железнобокие» — это название принц Руперт первоначально дал самому Кромвелю. В эту роту он принимал людей любой веры, за исключением католиков и епископалов, «которые имели страх Божий перед собой и совестили себя за свои поступки».88 Когда пресвитерианский офицер захотел выдать подполковника за анабаптиста, Кромвель запротестовал: «Сэр, государство, выбирая людей для службы, не обращает внимания на их взгляды; если они готовы верно служить ему, этого достаточно».89 Он обратился к парламенту (1644 г.) с просьбой «постараться выяснить, каким образом нежная совесть, которая не может во всем подчиниться общему [церковному] правилу… может быть усмирена в соответствии со Словом».90 Парламент проигнорировал эту просьбу, но он продолжал практиковать сравнительную веротерпимость в своих полках и во время своего восхождения на престол в Англии.

Развитие Кромвеля как генерала стало одной из неожиданностей войны. Он разделил с лордом Фердинандо Фэрфаксом честь победы при Уинсби (11 октября 1643 года). При Марстон-Муре (2 июля 1644 г.) Фэрфакс был разбит, но «Железнобокие» Кромвеля спасли положение. Другие лидеры парламента, графы Эссекс и Манчестер, потерпели поражение или не смогли развить успех; Манчестер откровенно признался в своем нежелании свергать короля. Чтобы избавиться от этих титулованных генералов, Кромвель предложил «Ордонанс о самоотречении» (9 декабря 1644 года), согласно которому все члены парламента должны были сложить с себя командование. Предложение потерпело поражение; оно было возобновлено и принято (3 апреля 1645 года); Эссекс и Манчестер ушли в отставку; сэр Томас Фэрфакс, сын Фердинандо, был назначен главнокомандующим, а вскоре он назначил Кромвеля генерал-лейтенантом, отвечающим за кавалерию. Парламент приказал сформировать армию «нового образца» численностью 22 000 человек. Кромвель взял на себя обязательства по ее подготовке.

До войны у него не было военного опыта, но сила характера, твердость цели и воли, умение играть на религиозных и политических чувствах людей позволили ему воспитать в своих полках уникальную дисциплину и преданность. Пуританская вера сравнялась со спартанской этикой в создании непобедимых солдат. Эти люди не «клялись, как солдаты»; напротив, в их лагере не было слышно клятв, зато было много проповедей и молитв. Они не воровали, не насиловали, но вторгались в церкви, чтобы избавить их от религиозных изображений и «довлатовских» или «папистских» священнослужителей.91 Они кричали от радости или ярости, когда сталкивались с врагом. И они никогда не были побеждены. При Нейсби (14 июня 1645 года), когда роялисты разгромили пехоту сэра Томаса Фэрфакса, Кромвель со своей новой кавалерией превратил поражение в столь полную победу, что король потерял всю свою пехоту, всю артиллерию, половину кавалерии и копии своей переписки, которые были опубликованы, чтобы показать, что он планировал ввести в Англию больше ирландских войск и отменить законы против католиков.

С этого времени дела Карла стремительно ухудшались. Маркиз Монт Роуз, его героический генерал в Шотландии, после многих побед был разбит при Филифоне и бежал на континент. 30 июля 1645 года парламентская армия взяла Бат; 23 августа Руперт сдал Бристоль Фэрфаксу. Король обращался во все стороны за помощью, но тщетно. Под разными предлогами его войска, чувствуя, что их дело безнадежно, переходили на сторону врага. Путем отдельных и хитроумных переговоров он пытался разделить своих врагов — индепендентов от парламента, парламент от шотландцев — и потерпел неудачу. Он уже отправил свою беременную жену через всю враждебную страну, чтобы найти корабль во Францию; теперь он приказал принцу Чарльзу бежать из Англии любыми возможными способами. Сам он, переодетый и с двумя сопровождающими, добрался до севера и сдался шотландцам (5 мая 1646 года). Первая гражданская война была фактически завершена.

X. РАДИКАЛЫ: 1646–48 ГГ

Чарльз надеялся, что шотландцы будут относиться к нему как к своему королю, но они предпочли считать его своим пленником. Они предложили ему помощь в возвращении трона, если он подпишет Торжественную лигу и ковенант, делающие пресвитерианскую форму христианства обязательной на всех Британских островах; он отказался. Английский парламент направил к шотландцам в Ньюкасл уполномоченных, предложив принять Карла в качестве короля при условии, что он примет Ковенант, согласится на проскрипцию ведущих роялистов и позволит парламенту контролировать все вооруженные силы и назначать всех высших должностных лиц государства; он отказался. Парламент предложил шотландцам 400 000 фунтов стерлингов для выплаты недоимок и расходов, если они вернутся в Шотландию и выдадут короля английским комиссарам. Шотландский парламент согласился. Он принял деньги не как цену за короля, а как справедливое возмещение своих расходов на войну; Карл, однако, почувствовал, что его обменяли на золото. Он был перевезен в Холмби-Хаус в Нортгемптоншире (январь 1647 года) как пленник английского парламента.

Английская армия, расположившаяся лагерем в Саффрон-Уолдене, в сорока милях от Лондона, пересматривала результаты своих побед и требовала соответствующего вознаграждения. Расходы на содержание этих тридцати тысяч человек вынудили парламент повысить налоги в два раза по сравнению с максимальными при Карле; даже в этом случае он должен был выплатить солдатам от четырех до десяти месяцев жалованья. Кроме того, пуританские индепенденты, потерпевшие поражение в парламенте, одерживали верх в армии, а Кромвеля, их лидера, подозревали в амбициях, несовместимых с суверенитетом парламента. Хуже того, в его полку были «нивелировщики», отвергавшие все различия рангов в церкви и государстве и призывавшие к избирательному праву и религиозной свободе. Некоторые из них были анархистами-коммунистами; Уильям Уолвин заявил, что все вещи должны быть общими; тогда «не будет нужды в правительстве, потому что не будет воров и преступников».92 Джон Лилбурн, самый неунывающий из левеллеров, после каждого ареста и наказания становился «самым популярным человеком в Англии» (1646).93 Кромвель подвергался нападкам как левеллер, но, хотя он и симпатизировал им, он был враждебен их идеям, чувствуя, что в Англии того времени демократия приведет к хаосу.

Парламент, теперь уже пресвитерианский, возмутился угрозой, которую таила в себе близость столь многочисленной и беспокойной армии, столь мощной Независимой. Он принял законопроект о расформировании половины армии и зачислении остальных добровольцев для службы в Ирландии. Солдаты потребовали выплатить им недоимки; парламент выдал им часть денег, а остальное — обещаниями. Армия отказалась распускаться до полного погашения задолженности. Парламент возобновил переговоры с королем и почти договорился с ним о его восстановлении при условии, что он согласится принять Ковенант на три года. Предупрежденный об этом, отряд кавалерии ворвался в Холмби-Хаус, схватил короля и отвез его в Ньюмаркет (3–5 июня 1647 года). Кромвель поспешил в Ньюмаркет и назначил себя главой Совета армии. 10 января армия начала неторопливый марш на Лондон. По пути она направила в парламент декларацию, составленную главным образом способным зятем Кромвеля Генри Иретоном, в которой осуждался абсолютизм парламента как не лучший, чем у короля, и содержалось требование избрать новый парламент на основе более широкого избирательного права. Парламент оказался меж двух огней: купцы, промышленники и население Лондона, опасаясь оккупации армией, требовали восстановления короля практически на любых условиях. Городская толпа ворвалась в парламент (26 июля) и заставила его пригласить короля в Лондон и поставить ополчение под командование пресвитериан. Шестьдесят семь индепендентов покинули парламент и ушли в армию.

6 августа войска вошли в Лондон, приведя с собой короля. Шестьдесят семь индепендентов были сопровождены обратно на свои места в парламенте. С тех пор и до прихода к власти Кромвеля армия доминировала над парламентом. Она не была хаотичной или беспринципной; она поддерживала порядок в городе и в своих рядах; и ее требования, хотя, возможно, и невыполнимые в то время, были одобрены потомками. В памфлете The Case of the Army Truly Stated (9 октября 1647 года) он призывал к свободе торговли, отмене монополий, восстановлению общих земель для бедных и призывал не заставлять людей свидетельствовать против себя в суде.94 В «Соглашении народа» (30 октября) он провозгласил, что «вся власть изначально и по существу принадлежит всему народу»; что единственное справедливое правительство — это представители, свободно избранные избирательным правом; что поэтому короли и лорды, если им будет позволено существовать, должны быть подчинены Палате общин; что ни один человек не должен быть освобожден от исполнения законов; и что все должны пользоваться полной религиозной свободой.95 «Каждый человек, родившийся в Англии, самый бедный, самый ничтожный человек в королевстве, — говорил полковник Рейнсборо, — должен иметь право голоса при выборе тех, кто устанавливает законы страны, по которым ему предстоит жить и умереть».96

Кромвель утихомирил дебаты, призвав их лидеров к молитве. Нивелиры обвинили его в лицемерии и тайных переговорах о восстановлении короля, и он признался, что все еще верит в монархию. Он объяснил демократам, что сопротивление их предложениям будет слишком грозным, чтобы его можно было преодолеть простой «плотской силой», и после долгих споров убедил лидеров свести свое требование о всеобщем избирательном праве к просьбе о расширении избирательного права. Некоторые солдаты отказались идти на компромисс; они носили Соглашение в шляпе и проигнорировали приказ Кромвеля снять ее. Он арестовал трех зачинщиков; их судили военным трибуналом и приговорили к смерти; он приказал им бросить кости на жизнь; того, кто проиграл, расстреляли. Дисциплина возродилась.

Тем временем король сбежал от своих армейских похитителей, добрался до побережья и острова Уайт и нашел гостеприимный приют в замке Карисбрук (14 ноября 1647 года). Его обрадовали новости о восстаниях роялистов против парламента в сельской местности и на флоте. Шотландские комиссары в Лондоне тайно предложили шотландской армии повторно воцариться над ним, если он примет пресвитерианское христианство и подавит другие формы религии. Он принял это «соглашение», но ограничил его тремя годами. Комиссары покинули Лондон, чтобы собрать армию. Шотландский парламент утвердил их план вторжения в Англию и издал манифест (3 мая 1648 года), требующий от всех англичан принять Ковенант, подавить все формы религии, кроме пресвитерианской, и распустить независимую армию. Английский парламент считал себя низложенным, а Англию — подчиненной Шотландии, если эти предложения вступят в силу. Он поспешил заключить мир с Кромвелем и убедил его повести свои войска против шотландцев; несомненно, он был рад поставить его на расстояние и подвергнуть опасности. После трех дней уговоров он убедил армию последовать за ним в бой. Она шла неохотно, и некоторые вожди поклялись, что если они снова спасут Англию, то их «долг… призвать Карла Стюарта, этого человека крови, к ответу за кровь, которую он пролил».97

XI. ФИНИС: 1648–49 ГГ

Энергичный Кромвель быстро справился со Второй гражданской войной. Пока Фэрфакс подавлял восстания роялистов в Кенте, Оливер повернул на запад и захватил опорный пункт роялистов в Уэльсе. Шотландцы переправились через Твид 8 июля и с пугающей скоростью продвинулись на расстояние сорока миль от Ливерпуля. У Престона, в Ланкашире, девять тысяч человек Кромвеля встретили вдвое больше шотландцев и кавалеров и разгромили их (17 августа).

Пока Кромвель и его армия спасали парламент, он планировал защитить себя от них, возобновив переговоры о восстановлении короля. Но она настаивала на том, чтобы он подписал и привел в исполнение Ковенант; он не согласился. Вернувшаяся армия предложила поддержать его восстановление с жесткими ограничениями королевских прерогатив; он отказался (17 ноября). Чтобы не допустить его восстановления парламентом, армия снова захватила его и поселила в замке Херст, напротив острова Уайт. Парламент осудил эти действия и проголосовал за принятие последних условий короля в качестве основы для урегулирования. Предводители армии, предвидя смерть в случае восстановления Карла, объявили, что в палату могут пройти только те, кто продолжал «хранить верность общественным интересам». Рано утром 6 декабря полковник Томас Прайд с отрядом солдат окружил и вторгся в Палату общин, запретив вход в нее 140 роялистам и пресвитерианам; сорок человек, оказавших сопротивление, были заключены в тюрьму.98 Кромвель одобрил эти действия и присоединился к голосованию за скорейший суд и казнь короля.

Из пятисот членов, которые в 1640 году составляли Палату общин, теперь осталось только пятьдесят шесть. Этот «Парламент общин» большинством в шесть голосов принял ордонанс, объявляющий изменой то, что король ведет войну против парламента. Лорды отклонили ордонанс как выходящий за рамки полномочий общин; после этого (4 января 1649 года) общины постановили, что народ — «под Богом, первоисточник всей справедливой власти»; что общины, представляя народ, обладают «верховной властью в этой нации»; и что поэтому их постановления, без согласия лордов или короля, имеют силу закона. 6 января они назначили 135 комиссаров для суда над королем. Один из комиссаров, Алджернон Сидни, заявил Кромвелю, что у них нет законных полномочий судить короля. Кромвель вышел из себя. «Говорю вам, — кричал он, — мы отрубим ему голову с короной на ней».99 Вожди армии предприняли последнюю попытку избежать цареубийства: они предложили оправдать Карла, если он согласится на продажу земель епископов и откажется от права накладывать вето на постановления парламента. Он сказал, что не может этого сделать, поскольку поклялся быть верным Англиканской церкви. В его мужестве сомневаться не приходилось.

Суд начался 19 января 1649 года. Шестьдесят или семьдесят импровизированных судей, согласившихся выступить, сидели на возвышенном помосте в одном конце Вестминстер-холла, солдаты стояли в другом, зрители толпились на галереях; Карл сидел в центре, один. Председательствующий, Джон Брэдшоу, огласил обвинение и попросил короля ответить. Карл отрицал полномочия суда судить его, а также то, что он представляет народ Англии, и утверждал, что правление парламента, в котором доминирует армия, является худшей тиранией, чем все, что он когда-либо демонстрировал. Галереи кричали: «Боже, храни короля!». С кафедр осуждали процесс; Брэдшоу опасался за свою жизнь на улицах. Принц Чарльз прислал из Голландии лист со своей подписью и пообещал судьям выполнить любые условия, которые они напишут над его именем, если те сохранят жизнь его отцу.100 Четыре дворянина предложили умереть вместо Карла; им было отказано.101 Пятьдесят девять судей, включая Кромвеля, подписали смертный приговор. 30 января перед огромной, охваченной ужасом толпой король спокойно пошел на смерть. Его голова была отрублена одним ударом топора палача. «Тысячи присутствующих издали такой стон, — писал один из очевидцев, — какого я никогда не слышал прежде и желаю, чтобы никогда больше не услышал».102

Была ли казнь законной? Конечно, нет. Опираясь на существующий закон, парламент постепенно и грубо присвоил себе королевские права, санкционированные прецедентами ста лет. Революция по определению незаконна; она может перейти к новому, только нарушив старое. Чарльз искренне защищал полномочия, унаследованные им от Елизаветы и Якова; он был грешен и против него; его роковая ошибка заключалась в том, что он не признавал, что новое распределение богатства требует, для социальной стабильности, нового распределения политической власти.

Была ли казнь справедливой? Да, в той мере, в какой справедлива война. Как только закон отменяется судом на оружии, побежденный может просить о пощаде, но победитель может назначить высшую меру наказания, если сочтет это необходимым для предотвращения повторного сопротивления, или для устрашения других, или для защиты жизни себя и своих сторонников. Предположительно, король-триумфатор повесил бы Кромвеля, Айретона, Фэрфакса и многих других, возможно, с применением пыток, регулярно назначаемых лицам, осужденным за государственную измену.

Было ли исполнение мудрым? Скорее всего, нет. Кромвель, очевидно, считал, что живой король, как бы надежно он ни был заточен, станет стимулом для повторных роялистских восстаний. Но и сын короля, недосягаемый во Франции или Голландии, еще не испорченный недостатками отца и вскоре прославленный романтикой, тоже. Казнь Карла I привела к предсказуемому подъему национального чувства, которое через одиннадцать лет восстановило его род. Последующая история говорит о том, что милосердие было бы мудростью. Когда сын Карла, Яков II, совершил не менее тяжкое преступление, Славная революция 1688 года, проведенная с аристократическим изяществом, намеренно позволила ему бежать во Францию; и результаты этого низложения оказались необратимыми. Однако именно предыдущее восстание сделало возможной последующую революцию во всей ее стремительной эффективности.

Великое восстание соответствовало как гугенотским восстаниям во Франции XVI века, так и, несмотря на многие различия, Французской революции 1789 года: в первом случае это было восстание сурового и простого кальвинизма, опирающегося на богатства торговцев, против ритуальной церкви и абсолютистского правительства; во втором случае — восстание национального собрания, выражающего силу кошелька и среднего класса, против земельной аристократии во главе с благонамеренным, но ошибающимся правителем. К 1789 году англичане переварили два своих восстания и могли с ужасом и красноречием смотреть на революцию, которая, как и их собственная, воплотила в жизнь страну и убила короля, потому что прошлое пыталось стоять на месте.

I.В 1631 году в колонии Массачусетского залива Роджер Уильямс выступил за неограниченную веротерпимость по отношению к католикам, евреям и неверным.

II.Выдержки из Вестминстерского исповедания, гл. III: «По постановлению Божию, для проявления Его славы, одни люди и ангелы предопределены к вечной жизни, а другие — к вечной смерти….. Тех из человечества, которые предопределены к жизни, Бог, прежде основания мира, по Своему вечному и неизменному замыслу, по тайному совету и благоволению Своей воли, избрал во Христе к вечной славе, по Своей свободной благодати и любви, без всякого предвидения веры или добрых дел, или упорства в том или другом… и все к похвале Его славной благодати… Остальное человечество Бог благоволил, согласно непостижимому совету Своей воли, по которому Он оказывает или не оказывает милость по Своему желанию, во славу Своей суверенной власти над Своими созданиями, обойти стороной и предать их бесчестию и гневу за их грех, к похвале Его славной справедливости.»86

КНИГА II. БОРЬБА КОНФЕССИЙ ЗА ВЛАСТЬ 1556–1648

ГЛАВА IX. Alma Mater Italia 1564–1648

I. ВОЛШЕБНЫЙ САПОГ

После двойной ярости Ренессанса и Реформации Италия превратилась в испанское подданство, измученное бедностью, успокоенное религией и озолоченное миром. По договору Като-Камбрезис (1559) герцогство Савойское было передано Эммануилу Филиберту. Генуя, Лукка, Венеция и Сан-Марино сохранились как независимые республики. Мантуя оставалась в подчинении у герцогов Гонзага, Феррара — у Эстенси, Парма — у Фарнезе. Медичи правили Тосканой — Флоренцией, Пизой, Ареццо, Сиеной, — но их порты находились под испанским контролем. Через своих наместников Испания управляла Миланским герцогством и Неаполитанским королевством, которое включало Сицилию и всю Италию к югу от Папских земель. Этими государствами, протянувшимися через центр полуострова от Средиземного моря до Адриатики, правили римские папы, окруженные испанской властью.

Эта держава не была агрессивной в военном отношении; она не вмешивалась во внутренние дела государств, за исключением Милана и Неаполя; но ее отвращение к торговле и страх перед свободным интеллектом наложили отпечаток на итальянскую жизнь. Захват восточной и американской торговли атлантическими нациями передал им богатства, которые когда-то финансировали Ренессанс, а теперь питали культурный расцвет Испании, Англии и Нидерландов. Италия еще больше пострадала от сокращения папских доходов, вызванного Реформацией. Терпеливое крестьянство трудилось и молилось, бесчисленные монахи молились, купцы теряли касты и состояния, аристократия тратила себя на погоню за титулами и экстравагантную показуху.

И все же на фоне этого политического фиаско Италия произвела на свет величайшего ученого века Галилея, авантюрную и пророческую философию Бруно, величайшего скульптора Бернини, самого влиятельного композитора Монтеверди, самых смелых миссионеров, одного из величайших поэтов Тассо, а в Болонье, Неаполе и Риме — школы живописи, соперничающие только с богатыми Нидерландами. В культурном отношении Италия все еще была верховной.

1. В предгорьях Альп

Приятно вновь, хотя бы мысленно, пером и в спешке, пройтись по саду и галерее под названием Италия. Турин стал крупной столицей под умелым правлением Эммануила Филиберта и благодаря поддержке литературы и искусства со стороны его супруги, Маргариты Французской и Савойской. Милан, хотя и подвергшийся разрушению, был по-прежнему великолепен; Эвелин описал его в 1643 году как «один из самых княжеских городов Европы, со 100 церквями, 71 монастырем, 40 000 жителей… роскошными дворцами и редкими художниками».1 После пожара, уничтожившего базилику Сан-Лоренцо Маджоре (1573 г.), Карло Борромео, святой архиепископ Милана, поручил Мартино Басси перестроить интерьер в величественном византийском стиле собора Сан-Витале в Равенне. Племянник Карло, кардинал Федериго Борромео, возвел Палаццо Амброзиано (1609) и основал в нем знаменитую Амброзианскую библиотеку. В Палаццо ди Брера, построенном для иезуитского колледжа в 1615 году, с 1776 года располагается Академия изящных искусств, а с 1809 года — знаменитая галерея Брера, серьезно пострадавшая во время Второй мировой войны, но теперь прекрасно отреставрированная. Здесь можно увидеть работы Прокаччини и Креспи — двух семей, которые доминировали в миланской живописи в эту эпоху.

Генуя, Серениссима, все еще гордо взирала со своих украшенных дворцами холмов на Средиземное море, усеянное генуэзскими кораблями. Торговая республика потеряла свои восточные владения из-за турок, и часть ее торговли с Востоком перешла к атлантическим государствам; но ее великий мол обеспечил ей такую прекрасную гавань, что она осталась (и остается) главным итальянским портом. Здесь торговые и финансовые князья строили одни из самых богатых домов в Италии. Эвелин считал, что Новая улица (Strada Nova), спланированная Рубенсом и облицованная дворцами из полированного мрамора, «намного превосходит все остальные в Европе».2 Галеаццо Алесси и его ученики спроектировали многие из этих роскошных особняков, которые славились своими художественными галереями, величественными лестницами, панелями и фресками на стенах, а также роскошной мебелью — «целыми столами и кроватями из массивного серебра»; генуэзские магнаты были искусны в превращении пота в золото. В 1587 году Джакомо делла Порта возвел базилику Сантиссима Аннунциата, чьи рифленые колонны, идеальная кафедра и богато украшенный свод были гордостью генуэзского благочестия. Эта и многие другие церкви и дворцы Генуи были в значительной степени разрушены во время Второй мировой войны.

Еще Вазари называл Флоренцию Афинами Италии, потому что она была плодовита на литературу, ученость, науку и искусство. Там процветало все, кроме целомудрия. При великом герцоге Франческо I (1574–87 гг.) великая семья Медичи превратилась в пучину распутства и прелюбодеяния. Кардинал Фердинандо Медичи сложил с себя церковные ордена и стал великим герцогом Фердинандом I; в течение двадцати двух лет (1587–1609) он обеспечил Тоскане справедливое и просвещенное правление, расширил тосканскую торговлю, сделав Ливорно (Ливорно) свободным портом, открытым для всех торговцев и конфессий, и восстановил нравственность своего народа нравственностью своей жизни. Его преемники Козимо II и Фердинанд II отличились тем, что финансировали Галилея. Бартоломмео Амманати вырезал большой фонтан Нептуна для площади Синьории во Флоренции и спроектировал Палаццо Дукале в Лукке. Джованни да Болонья закончил в 1583 году «Изнасилование сабинянок», стоящее в Лоджии деи Ланци, и отлил статую Генриха IV, которую Козимо II подарил Марии де Медичи для украшения Пон-Нёф в Париже. Алессандро Аллори и его сын Кристофано продолжили, уменьшая, хроматическую фантазию флорентийской живописи, а Пьетро да Кортона приблизился к мастерству во фресках, изображающих на потолках дворца Питти добродетели герцога Козимо I.

В этот период в Парме жил знаменитый герцог Алессандро Фарнезе, который был так занят, возглавляя испанские войска в Нидерландах, что так и не занял свой трон. При его сыне Рануччо Пармский университет приобрел европейскую славу, а Алеотти построил (1618) Театр Фарнезе, вмещающий семь тысяч зрителей в полукруглом амфитеатре, с которым в современной Италии соперничает только Театр Олимпико его учителя, Палладио.

В Мантуе наступил период процветания, напоминающий о великих временах Изабеллы д'Эсте. Процветающая текстильная промышленность сделала мантуанские ткани популярными даже в соперничающих Англии и Франции. Дом Гонзага, правивший герцогством с 1328 года, по-прежнему производил способных людей. Герцог Винченцо I вновь воплотил в себе качества принца эпохи Возрождения: красивый и любезный, покровитель счастливого Рубенса и несчастного Тассо, коллекционер античного и китайского искусства, музыкальных инструментов, фламандских гобеленов, голландских тюльпанов и красивых женщин, любитель поэзии и азартных игр, храбрый в бою и смелый в государственном управлении, но изнуривший себя прелюбодеяниями и войнами и умерший в пятьдесят лет в 1612 году. Три сына правили поочередно; последний, Винченцо II, не оставил детей, и соперничество Франции, Австрии и Испании за право определить и контролировать его преемника сделало герцогство беспомощным театром опустошительной Войны за Мантуанское наследство (1628–31), которая почти вычеркнула Мантую из истории.

Верона в эту эпоху культурно бездействовала, отдыхая от Ренессанса. В Виченце классические фасады Палладио задавали стиль Кристоферу Рену. Винченцо Скамоцци завершил строительство театра Палладио «Олимпико» и спроектировал Палаццо Триссино-Бартон. Стремление к орнаменту, едва подавленное в Палладио, сделало Скамоцци живым мостом от классицизма к барокко.

2. Венеция

Королева Адриатики, как и Древний Рим, переживала долгий и величественный упадок. Она уступала Португалии в морской торговле с Индией и вскоре должна была почувствовать конкуренцию со стороны голландцев. Она вынесла на себе основную тяжесть турецкой морской экспансии; ее флот и ее полководцы были главными в победе над турками при Лепанто (1571), но через несколько месяцев она уступила Кипр, и после этого ее торговля с восточным Средиземноморьем зависела от разрешения и условий Турции. Она мужественно боролась за то, чтобы принять вызов перемен. Соединившись в Алеппо с караванами из Центральной Азии, она в какой-то мере компенсировала сокращение своей морской торговли с Востоком. Ее корабли по-прежнему контролировали Адриатику. Она участвовала в прибылях от работорговли, которая теперь позорила Португалию, Испанию и Англию. Ее материковые владения — Виченца, Верона, Триест, Трент, Аквилея, Падуя — процветали в экономике и увеличивали население. Ее промышленность продолжала преуспевать в производстве стекла, шелка, кружев и предметов художественной роскоши. Ее Банк Риальто, основанный в 1587 году после провала многих частных банков, придал венецианским финансам силу государства и послужил образцом для подобных учреждений в Нюрнберге, Гамбурге и Амстердаме. Путешественники восхищались красотой архитектуры и женщин, чистотой улиц и стабильностью правительства.

Ее внешняя политика была направлена на поддержание баланса сил между Францией и Испанией, чтобы одна или другая сторона не поглотила ослабленную республику; отсюда ее раннее признание Генриха IV, чтобы укрепить охваченную войной Францию. В 1616 году испанский вице-король в Неаполе герцог Осуна вступил в сговор с испанским послом в Венеции, чтобы свергнуть сенат и сделать республику зависимой от Испании. Филипп III, следуя деликатной моде правительств, благословил это предприятие, но велел Осуне действовать, «не давая никому понять, что вы делаете это с моего ведома, и заставляя верить, что вы действуете без приказа».3 У венецианской синьории были лучшие шпионы в Европе; заговор был раскрыт, местные заговорщики схвачены, и однажды утром народ с назиданием увидел, как они висят на площади Святого Марка, глядя мертвыми глазами на счастливых голубей.

Эта тихая и строгая олигархия, ведущая торговлю с людьми любого вероисповедания и предоставляющая им свободу вероисповедания, занимала удивительно независимую позицию по отношению к папству. Она облагала духовенство налогами, подчиняла его гражданскому законодательству и запрещала без своего согласия возводить новые святыни или монастыри и передавать церкви земли. Партия венецианских государственных деятелей во главе с Леонардо Донато и Николо Контарини оказывала особое сопротивление притязаниям папства на власть в мирских делах. В 1605 году Камилло Боргезе стал папой Павлом V; годом позже Донато был избран дожем; эти два человека, которые были друзьями, когда Донато был венецианским посланником в Риме, теперь столкнулись друг с другом в борьбе между церковью и государством, повторявшей на протяжении пяти веков борьбу между Григорием VII и императором Генрихом IV. И папа Павел был потрясен, обнаружив, что интеллектуальным лидером антиклерикальной партии в Венеции был другой Павел, фра Паоло Сарпи, монах-сервит.

Сарпи, по словам Мольменти, был «самым возвышенным интеллектом, который когда-либо производила Венеция».4 Сын купца, он вступил в орден сервитов в тринадцать лет, страстно впитывал знания, а в восемнадцать защитил 318 тезисов на публичном диспуте в Мантуе, да так успешно, что герцог сделал его придворным теологом. В двадцать два года он был рукоположен в священники и стал профессором философии; в двадцать семь лет его избрали провинциалом своего ордена в Венецианской республике. Он продолжал изучать математику, астрономию, физику, все подряд. Он открыл сократительную способность радужной оболочки глаза. Он писал научные трактаты, ныне утраченные, и принимал участие в исследованиях и экспериментах Фабрицио д'Аквапенденте и Джамбаттисты делла Порта, который говорил, что никогда не встречал «более ученого человека или более тонкого во всем круге знаний».5 Возможно, эти светские занятия ранили веру Паоло. Он принял в дружбу нескольких протестантов, и против него были выдвинуты обвинения перед венецианской инквизицией — той самой, которая вскоре схватит Джордано Бруно. Трижды он выдвигался на епископские должности сенатом, трижды Ватикан отвергал его, и память об этих отказах усиливала его враждебность к Риму.

В 1605 году Сенат арестовал двух священников и признал их виновными в тяжких преступлениях. Папа Павел V потребовал передать их под церковную юрисдикцию, а также приказал отменить законы, запрещающие строительство новых церквей, монастырей и религиозных орденов. Венецианская синьория вежливо отказалась. Папа дал дожу, синьории и сенату двадцать семь дней на то, чтобы выполнить приказ. Они пригласили Фра Паоло в качестве советника по каноническому праву; Сарпи посоветовал не поддаваться на уговоры, ссылаясь на то, что папская власть распространяется только на духовные вопросы; сенат принял его точку зрения. В мае 1606 года папа отлучил Донато и синьорию от церкви и наложил интердикт на все религиозные службы на венецианской территории. Дож велел венецианскому духовенству игнорировать интердикт и продолжать свои функции; они так и сделали, за исключением иезуитов, театинцев и капуцинов. Иезуиты, обязавшиеся по своему уставу повиноваться папе, в полном составе покинули Венецию, несмотря на предупреждение синьора, что если они уедут, то им никогда не будет позволено вернуться. Тем временем Сарпи, отвечая кардиналу Беллармину, опубликовал трактаты, ограничивающие папскую власть и провозглашающие верховную власть генеральных соборов над папами.

Павел V обратился к Испании и Франции. Но Испания часто отвергала папские эдикты, а Генрих IV Французский был благодарен Венеции. Однако Генрих отправил в Венецию рассудительного кардинала де Жуазе, который придумал необходимые формулы для спасения лица. Священников отпустили к французскому послу, который вскоре отпустил их в Рим; сенат отказался отменить опротестованные законы, но (надеясь на папскую помощь против турок) пообещал, что республика будет «вести себя с привычным благочестием». Папа приостановил свои порицания, а Жуазе отпустил отлученных от церкви. «Претензии Павла V, — говорит католический историк, — были слишком средневековыми по своему характеру, чтобы их можно было реализовать».6 Это был последний раз, когда на целое государство был наложен интердикт.

5 октября 1607 года на Сарпи напали убийцы, которые оставили его умирать. Он пришел в себя и, как говорят, заметил в эпиграмме, почти слишком хорошей, чтобы быть правдой: «Agnosco stilum curiae Romanae» (Я узнаю острый стиль римского суда).I7 Убийцы нашли защиту и одобрение в папских государствах.8 Отныне Сарпи спокойно жил в своей обители, каждый день читая мессу; но его собственный стилус не был праздным. В 1619 году он опубликовал под псевдонимом и через лондонскую фирму свою «Историю Тридентского собора» (Istoria del Concilio Tridentino), объемное обвинение против Тридентского собора. Он дал вполне протестантский рассказ о Реформации и осудил Собор за то, что тот сделал раскол непримиримым, полностью уступив папе. Протестантский мир встретил книгу с энтузиазмом, а Мильтон назвал ее автора «великим разоблачителем». Иезуиты поручили ученому из своего ордена Сфорца Паллавичино написать контр-историю (1656–64 гг.), которая разоблачила и опровергла предвзятость и неточности Сарпи.9 Несмотря на их пристрастность, эти две книги ознаменовали собой прогресс в сборе и использовании оригинальных документов, а обширное резюме Сарпи обладает дополнительной и опасной притягательной силой пламенного красноречия. Он намного опередил свое время, выступая за полное отделение церкви от государства.

Под этим гордым правительством, на этих спокойных и благоухающих каналах и между ними, Венеция продолжала гнаться за деньгами и красотой, умиротворяя Христа архитектурой, а Деву — литаниями. Каждую неделю проходил какой-нибудь праздник, для которого любой святой находил оправдание; такие коллективные восторги мы видим на картинах Гварди, а на портретах отмечаем чувственную, восточную пышность нарядов и украшений. Почти каждый вечер из гондол доносилась музыка. Если вы заходили в такой волшебный барк и не давали никаких указаний, гондольер, не говоря ни слова, доставлял вас в дом какой-нибудь связанной куртизанки. Монтень, у которого было так мало предрассудков, как ни у кого другого, был удивлен изобилием и свободой венецианских filles de joie. Они платили налог государству, которое взамен позволяло им жить там, где им нравится, и одеваться так, как им нравится; оно же защищало их от неплатежей клиентов.10

Гранд-канал и его притоки год от года становились все красивее благодаря появлению величественных церквей, великолепных новых дворцов или изящных мостов. В 1631 году сенат поручил Бальдассаре Лонгене построить благородную церковь Санта-Мария-делла-Салюте в качестве подношения Богородице за восстановление здоровья города после сильной чумы. В 1588–92 годах Антонио да Понте заменил старый деревянный мост новым Понте ди Риальто, перекинутым через Гранд-канал с помощью одной мраморной арки длиной девяносто футов, по обе стороны которой располагались магазины. Около 1600 года мост Вздохов (Понте дей Соспири) был построен над каналом между Палаццо деи Доги и Приджони ди Сан-Марко — «дворец и тюрьма по обе стороны».11 Скамоцци достроил церковь Сан-Джорджо Палладио и Библиотеку Веккья Сансовино; Скамоцци и Лонгена возвели Прокурацию Нуове (1582–1640), примыкающую к площади Святого Марка, как новые офисы для венецианской администрации. Вдоль Большого канала теперь возвышались знаменитые дворцы: Бальби, Контарини дельи Скриньи и Мочениго, где в 1818 году жил Байрон. Тот, кто видел только внешний вид венецианских дворцов, никогда не сможет представить себе роскошь и вкус их интерьеров: фресковые или кессонные потолки, расписные или гобеленовые стены, атласные кресла, резные сиденья, столы и сундуки, шкафы, инкрустированные маркетри, величественные широкие лестницы, построенные на века. Здесь ревнивая олигархия из нескольких сотен семей пользовалась всеми богатствами купеческих князей и всей разборчивостью старых аристократий.

В этот период выделяется только один венецианский скульптор, Алессандро Виттория, но венецианская живопись породила двух людей второго ранга. Пальма Веккьо (ум. 1528) через поколение передал краски своему внучатому племяннику Пальме Джоване — то есть Якопо Пальме Младшему, — который умер всего через сто лет. Джоване считают декадентом, потому что он писал с небрежной поспешностью, но некоторые из его картин, например, Папа Анаклитус в церкви Крочифери, близки к величию; и в некоторых строках Мольменти этот небрежный Младший проскакивает в жизнь:

У Пальмы иль Джоване не было другой цели… кроме работы, от которой его не могло отвлечь даже самое глубокое горе. В искусстве он искал утешения в связи со смертью двух своих сыновей, один из которых умер в Неаполе, а другой окончил жизнь в разврате. Когда его жену несли к гробу, он занялся живописью, чтобы избавиться от боли.12

Бернардо Строцци побывал на вершине Волшебного сапога, родившись в Генуе, умерев в Венеции (1644) и оставив картины почти для всех галерей. Некоторое время он был монахом-капуцином; он отрекся, но так и не смог избавиться от прозвища II Капуцино. После многих испытаний он обрел терпимость и процветание в Венеции, и там он создал свои лучшие работы. Достаточно одного примера: его «Портрет доминиканского монаха» (Бергамо) — высокий берет, подчеркивающий просторный лоб, глаза, нахмуренные и пристальные, нос и рот, дышащий характером, тонкая рука, заявляющая о родословной; сам Тициан вряд ли смог бы сделать лучше. Эти наследники гигантов были бы гигантами в любой другой стране.

3. От Падуи до Болоньи

Слава Падуи теперь заключалась в ее университете; в этот период там учился Гарвей и преподавал Галилей. В Ферраре Альфонсо II (р. 1559–97) продемонстрировал, что в роду Эсте, правившем княжеством с 1208 года, не ослабевает энергичность. На анонимной гравюре в Британском музее у него мощная голова, властная борода, глаза, выражающие решительный и мрачный ум. Он мог быть безжалостным к тем, кто ему перечил, добрым к другим, терпеливым к истерикам Тассо, бесстрашным в бою, безграничным в налогах. Он продолжал традицию Эстенси, поощряя литературу, науку и искусство и собирая их продукты в культуру, великолепие и веселье своего двора. Народ должен был довольствоваться пропитанием и лишь виртуально наслаждаться плодами своего труда. При всем своем могуществе и трех сменявших друг друга женах Альфонсо не смог родить сына, и по соглашению, заключенному в 1539 году, Феррара, долгое время бывшая папской вотчиной, в 1598 году стала папским государством. Ее культурная история подошла к концу.

Болонья, находившаяся под папским правлением с 1506 года, в эту эпоху пережила второй расцвет школы живописи, которая в течение двух столетий доминировала в Италии и распространила свое влияние на Испанию, Францию, Фландрию и Англию. Лодовико Карраччи, сын зажиточного мясника, вернулся в Болонью после изучения искусства в Венеции, Флоренции, Парме и Мантуе. Тинторетто предупреждал его, что у него нет гения к живописи, но Лодовико чувствовал, что промышленность может заменить гений, и что у него тоже есть гений. Своим энтузиазмом он расшевелил своих двоюродных братьев Агостино и Аннибале Карраччи — один из них был ювелиром, другой — портным. Они отправились в Венецию и Парму, чтобы изучать Тициана и Корреджо. Вернувшись, они вместе с Лодовико открыли (1589) Академию дельи Инкамминати — «тех, кто отправляется в путь». Они преподавали элементы истории и техники искусства, а также тщательно изучали мастеров; они отвергали «маньеристический» акцент на манерах или особенностях какого-либо отдельного мастера; они предлагали, скорее, объединить женскую нежность Рафаэля, тонкое красноречие Корреджо, мужскую силу Микеланджело, кьяроскуро Леонардо и теплый колорит Тициана в один всеобъемлющий стиль. Благодаря этой «эклектической школе» Болонья стала соперничать с Римом в качестве художественной столицы Италии.

Картины, завещанные Карраччи, бесчисленны; многие из них находятся в болонской Академии изящных искусств, некоторые — в Лувре, но их можно найти где угодно. Собственное произведение Лодовико наименее привлекательно, но в лучшем виде представлено в светлом «Благовещении» и превосходном «Мученичестве святой Урсулы», оба в пинакотеке академии. Агостино представлен мощным Причащением святого Иеронима, что не помешало ему удовлетворить широкий спрос на непристойные гравюры. Аннибале был технически самым одаренным из клана, переняв у Корреджо утонченность линий и цвета, редко достигаемую его кузенами; см. сладострастную элегантность его «Вакханки» в галерее Уффици, совершенные женские формы в «Нимфе и сатире» во дворце Питти и совершенные мужские формы в «Гении славы» в Дрездене; А в картине «Христос и самаритянка» (Вена) он создал один из шедевров этого периода — фигуры, достойные Рафаэля, пейзаж, предвосхищающий Пуссена.

В 1600 году Аннибале и Агостино приняли приглашение кардинала Фарнезе расписывать галерею его дворца в Риме. Они выбрали подходящий сюжет и написали «Триумф Вакха», рубенсовское буйство женских прелестей. Затем Агостино отправился в Парму, где написал большую фреску для Казино; а Аннибале отправился в Неаполь, в Национальном музее которого до сих пор можно увидеть его характерный контрапункт «Святого семейства» с Венерой и Марсом. Три кузена, так долго объединенные в искусстве, были далеки друг от друга в смерти: Агостино в Парме (1602), Аннибале в Риме (1609), Лодовико по-прежнему верен Болонье — первый, кто пришел, и последний, кто ушел (1619).

В новой школе учились несколько самых известных живописцев того времени. Один из них, Гвидо Рени, имел самое большое число поклонников среди всех живописцев Европы. После раннего обучения под руководством Карраччи он поддался соблазну Рима (1602), проработал там двадцать лет, а затем вернулся в Болонью и создал картины, чья благочестивая чувственность и сентиментальное изящество стали желанным мостом между ортодоксальностью веры и ересями плоти. Сам Гвидо, похоже, был искренне религиозен и, по слухам, до конца сохранил девственную чистоту. На автопортрете в Капитолийском музее он изображен в юности, хорошенький, как девочка, со светлыми волосами, светлым цветом лица и голубыми глазами. Его шедевром является фреска «Аврора» на потолке дворца Роспильози в Риме: богиня рассвета летит по воздуху, за ней следуют галантные кони, влекущие растрепанного Феба на его колеснице, и сопровождаемые танцующими женщинами с прекрасными лицами и формами, представляющими часы, с крылатым херувимом, дающим христианский оттиск языческому экстазу. Гвидо писал и другие мифологические картины — «Изнасилование Елены» в Лувре, «Яблоки Гесперид» в Неаполе, сладострастные Венера и Купидон в Дрездене. Из Ветхого Завета он взял свою знаменитую «Сусанну и старцев» (Уффици). Но по большей части он довольствовался старыми темами, дорогими народу и церкви, — историей Христа и его матери, наполненной тем, что безжалостные критики осуждают как скупость. II преувеличением чувств. Однако ему хорошо удавались апостолы, как, например, святой Матфей в Ватикане; он написал великолепную голову святого Иосифа (Брера), а в ватиканском «Мученичестве святого Петра» он попробовал суровый реализм Караваджо. Вернувшись к сентиментальности, он написал для галерей своего знаменитого Святого Себастьяна, изображающего святого, спокойно принимающего стрелы в свою идеальную раму. Во всем этом творчестве мы видим мастерство отработанной техники; но когда мы сравниваем эти сахариновые святыни с «Станцами» Рафаэля или Сикстинским потолком Микеланджело, нас трогает не полнота цвета и плавность линий, а «потеря нерва» в искусстве Рени. Он мечтал о прощении, когда писал: «Я хотел бы придать фигуре, которую собираюсь написать, красоту, подобную той, что обитает в Раю»;13 Но он выдал себя, когда похвастался, что у него есть «двести способов заставить глаза смотреть на небо».14

Доменикино (Доменико Дзампьери) следовал политике Гвидо, стремясь угодить одновременно и язычникам, и почитателям; а поскольку эти двое часто были едины, план оказался выгодным. Он был более сложным, чем Гвидо, скромным и застенчивым, влюбленным в музыку и свою жену. Он тоже учился своему искусству в Болонье, а затем искал фауну и флорины Рима. Его успех там вызвал зависть местных конкурентов; они обвинили его в плагиате; он удалился в Болонью, но был отозван Григорием XV, чтобы стать главным архитектором, а также главным художником Ватикана. Используя некоторые из старых ренессансных универсалов, он спроектировал ныне исчезнувшую виллу Людовизи в Риме и часть виллы Альдобрандини во Фраскати. Переехав в Неаполь, он начал серию фресок в кафедральном соборе. Несмотря на трудности, умноженные неаполитанскими живописцами, он почти завершил свое задание, когда умер (1641) в возрасте шестидесяти лет, все еще в силе своего искусства. Его величайшая картина — «Последнее причастие святого Иеронима», хранящаяся в Ватикане. На основании этого шедевра Пуссен ставит Доменикино на второе место после Рафаэля среди живописцев;15 Мы больше уважаем энтузиазм, чем суждение. Рёскин считал Доменикино «явно неспособным сделать что-либо хорошее, великое или правильное в какой бы то ни было области, способе или роде»;16 Мы не восхищаемся ни суждениями, ни риторикой.

Последний из трех знаменитых учеников Карраччи был печально прозван Гуэрчино — «косоглазый» — из-за несчастного случая, исказившего его глаз в младенчестве; но мать назвала его Джованни Франческо Барбьери. До того как он пришел учиться к Карраччи, он уже был художником, на которого повлиял мужской стиль Караваджо; таким образом, он стал посредником в искусстве между Болоньей и Римом. Как и Гвидо, он не женился, жил полумонашески и проявлял лучшие качества католической Реформации в своей тихой и достойной жизни. Он оставил нам множество приятных картин, разбросанных от Рима до Чикаго. Он был самым слабым и самым милым представителем болонской школы.

Основная теория эклектической школы, согласно которой великий художник может сформироваться, пытаясь объединить разнообразные достоинства своих предшественников, была, конечно, ошибочной, поскольку гению часто свойственно выражать индивидуальность и прокладывать новые пути; но Академия дельи Инкамминати хорошо служила передаче традиции и дисциплины, без которых гений может дойти до излишеств и причуд. Процветание школы отчасти объяснялось ее готовностью сотрудничать с нуждами церкви. Реформированное папство и расширяющиеся ряды иезуитов нуждались в свежих изображениях христианской истории и ярких призывах к благочестию и вере. Болонские художники затронули все чувства верующих; их Мадонны и Магдалины распространились по всему католическому христианству. Кто станет отрицать, что люди были благодарны за эти вдохновения, или что, предоставляя их, Церковь показала себя самым понимающим психологом в истории?

4. Неаполь

Папские государства уже давно поглотили Форли, Равенну, Римини и Анкону; в 1626 году к ним добавился Урбино, а в 1631-м — Пезаро. Далее на юг через Фоггию, Бари и Бриндизи к пятке — через Таранто, Кротоне и Реджо-Калабрию к носку Волшебного сапога, через Сциллу и Харибду через Сицилию и на север вдоль западного побережья до Капуи шло Неаполитанское королевство, с 1504 года вице-король Испании. Население в три миллиона страстных душ трудилось в жгучей нищете по всему этому разросшемуся королевству, чтобы финансировать великолепие его блестящей столицы. Ивлин увидел и описал Неаполь в 1645 году:

Главные магистраты, будучи непомерно скупыми, прекрасно обогащаются за счет несчастного народного труда… Строение города, при его размерах, самое великолепное из всех в Европе: улицы очень большие, хорошо вымощены, имеют много подземных ходов для канализации; что делает их очень милыми и чистыми… Ему принадлежит более 3000 церквей и монастырей, и они лучше всех построены и украшены в Италии. В своих привычках жители очень похожи на испанскую серьезность; они любят хороших лошадей; улицы полны галантов верхом, в каретах и седанах… Женщины, как правило, хорошо сложены, но чрезмерно либидинозны».17

Все казались веселыми, полными музыки, романтики и благочестия; но под этой певческой поверхностью, под взглядами инквизиции, зарождались ересь и революция. В этой области жил и умер философ Телезио (1588); в Ноле, недалеко от Неаполя, родился Бруно (1548). В 1598 году Кампанелла принял участие в восстании, целью которого было превращение Калабрии в независимую республику; заговор провалился, и поэт-философ провел в тюрьме следующие двадцать семь лет.

В 1647 году в Неаполе разразилось одно из тех оперных восстаний, которые периодически нарушали аграрную эксплуатацию в Италии. Томмазо Аниелло, известный в народе как Масаньелло, был лоточником, чья жена была оштрафована за контрабанду кукурузы. Когда испанский губернатор ввел налог на фрукты для финансирования военного флота, а фермеры и продавцы фруктов отказались платить налог, Томмазо призвал к вооруженному восстанию. Сто тысяч итальянцев последовали за ним, когда он шел к вице-королевскому дворцу, чтобы потребовать отмены налога. Испуганный вице-король уступил; Томмазо в возрасте двадцати четырех лет стал хозяином Неаполя и правил им в течение десяти дней. Пятнадцать сотен противников были казнены в бреду диктатуры; была установлена низкая цена на хлеб, а пекарь, не выполнивший требования, был заживо зажарен в собственной печи18-Но историю писали враги Томмазо. Нам рассказывают, что Масаньелло одевался в золотые одежды, превратил свой скромный дом во дворец, кипящий властью, и разъезжал по заливу на роскошной гондоле. 17 июля на него было совершено покушение отчаянными головорезами на деньги Испании. Его расчлененное тело было найдено и воссоединено его последователями, которые устроили ему пышные похороны. Восстание, лишенное лидера, угасло.

При архиепископах и вице-королях сохранялось мрачное религиозное искусство. В 1608 году церковь потратила миллион флоринов на строительство в соборе Сан-Дженнаро капеллы дель Тезоро как святыни для двух фляг со свернувшейся кровью святого Януария, покровителя Неаполя. Дважды в год, говорили людям, кровь должна разжижаться и вытекать, чтобы Неаполь процветал и был защищен от Везувия.

Некоторое время живопись в Неаполе контролировал триумвират ревнивых художников — Коренцио, Караччоло и Рибера, решивших, что вся неаполитанская живопись должна быть выполнена ими самими или их друзьями. Они так угрожали Аннибале Карраччи, что тот бежал в Рим, где вскоре умер от последствий суматошного путешествия под жарким солнцем.19 Когда Гвидо Рени приехал украшать капеллу Сокровищ, он получил предупреждение покинуть Неаполь или умереть; он уехал почти сразу, едва начав работу. Двое его помощников, которые остались, были посажены на галеру, и о них больше ничего не было слышно. Приехал Доменикино, закончил четыре фрески в капелле, несмотря на неоднократные подчистки его работ, а затем бежал перед угрозами Риберы; он вернулся под обещание вице-короля о защите, но вскоре умер, возможно, от яда.20

Несмотря на все его преступления, Хосе или Джузеппе Рибера должен быть признан величайшим художником этого периода в Италии. В Испании он родился в Ксативе, близ Валенсии (1588); некоторое время он учился у Франсиско де Рибальты, но в ранней юности отправился в Рим. Там он жил в нищете, копируя фрески и собирая корочки, пока один из тех любящих искусство кардиналов, которые все еще чувствовали аффект Ренессанса, не взял его к себе во дворец и не дал ему постель и питание, краски и одежду. Джузеппе старательно копировал работы Рафаэля в Ватикане и Карраччи во дворце Фарнезе. Затем, обнаружив, что его страсть притуплена комфортом, Ло Спаньолетто — «маленький испанец» — уехал в Парму и Модену, чтобы изучать Корреджо. Он вернулся в Рим, поссорился с Доменикино и переехал в Неаполь. Там или в Риме он попал под влияние Караваджо, чей жестокий стиль утвердил его в мрачном натурализме, которому он, возможно, уже научился у Рибальты. Он приглянулся одному богатому торговцу картинами, который предложил ему в жены хорошенькую дочь. Джузеппе без гроша в кармане посчитал это предложение шуткой, но когда оно было повторено, он тут же вступил в брак и стал процветать.

Теперь он написал картину «Распятие святого Варфоломея» с таким кровавым правдоподобием, что, когда ее выставили на всеобщее обозрение, она привлекла толпу зрителей, больше заинтересованных в крови, чем в искусстве. Вице-король — тот самый Осуна, который устроил заговор против Венеции, — попросил показать картину и ее автора, был очарован и поручил Рибере все декорации во дворце. Ненасытный испанец распугал всех конкурентов, пока заказ на фрески в капелле Сокровищ не получил Джованни Ланфранко, его друг. Он сам выполнил алтарный образ, изображающий несгораемого святого Януария, выходящего без рук из раскаленной печи.

После этого Рибера стал неоспоримым мастером своего искусства в Неаполе. Он, казалось, мог по своему желанию соперничать с нежностью Рафаэля и Корреджо, не впадая в сентиментальность Гвидо Рени или Мурильо, и возвышать реализм Караваджо интенсивностью замысла и глубиной колорита. Приведем лишь «Пьета» и «Оплакивание» в церкви и монастыре Сан-Мартино — «произведение, перед которым, как перед воплощением торжественного величия скорби, все подобные изображения того века опускаются до уровня театральных зрелищ».21 Или, если отвлечься от мифологии, возьмем Архимеда в Прадо — именно такого морщинистого старого сицилийца, какого можно встретить сегодня в Сиракузах. Выйдя из Библии и истории на улицы, Рибера нашел разнообразие для своего искусства в реалистичных фрагментах обычной жизни; а в «Босоногом мальчике» в Лувре он дал фору Веласкесу и Мурильо. III

Недостатки Риберы бросаются в глаза — преувеличенная жестокость, любовь к морщинам и ребрам, жажда крови; Байрон отметил, что

Спаньолето запятнал

свою кисть кровью всех святых.22

Его темные цвета и мрачные акценты пугают и угнетают нас, но в Неаполе, привыкшем к испанскому правлению и настроениям, этот стиль тенеброзо нашел готовое признание. За него боролись все новые церкви и монастыри; Филипп IV и неаполитанские вице-короли были заядлыми покупателями; картины и гравюры Риберы получили в Испании более широкое распространение, чем работы Веласкеса, который дважды посещал его в Италии. Его дом был одним из лучших в Неаполе, а две его дочери были образцами коричневой красоты. Одна из них отличилась тем, что была соблазнена другим Дон Жуаном, родным сыном Филиппа IV, который увез ее на Сицилию и, вскоре устав от нее, бросил в женском монастыре Палермо. Рибера едва не пал духом от горя и стыда; он искал утешения, придавая изображениям Девы Марии черты утраченной им Марии Розы; но через четыре года после трагедии он умер (1652).

II. РИМ И РИМСКИЕ ПАПЫ

Столица папских государствIV и всего римско-католического мира была теперь городом второго ранга, насчитывая около 45 000 душ в 1558 году и увеличившись до 100 000 при Сиксте V (1590). Монтень, приехав в него в 1580 году, считал его более обширным, чем Париж, но имеющим лишь на треть больше домов. Преступники и проститутки (до Сикста V) составляли значительную часть населения; многие дворяне имели постоянный штат грубиянов. Бедность была общей, но благодатной, ее облегчали папская благотворительность, церковные церемонии, религиозные надежды. Старые аристократические кланы — Орсини, Колонна, Савелли, Гаэтани, Чиги — уменьшились в доходах и власти, но не в претензиях и гордости; более молодые семьи — Альдобрандини, Барберини, Боргезе, Фарнезе, Роспильози — вырвались вперед в богатстве и влиянии, обычно благодаря связям с папами. Папское кумовство переживало очередной расцвет: Альдобрандини получили урожай от избрания Климента VIII, Людовизи — от Григория XV, Барберини — от Урбана VIII, Боргезе — от Павла V. Племянник Павла, кардинал Сципион Боргезе, пользуясь многочисленными бенефициями и 150 000 скуди в год, заложил виллу, построил казино Боргезе (1615), основал богатые коллекции произведений искусства и получил умеренное бессмертие в мраморе от своего протеже Бернини. Многие кардиналы использовали свое богатство для поддержки литературы и искусства.

Последовательность сильных пап помогла Римской церкви выжить, несмотря на потерю Германии, Нидерландов, Скандинавии и Британии в результате Реформации. Трентский собор подтвердил и усилил верховенство пап над соборами, а молодое и энергичное Общество Иисуса — иезуиты — было обязано и предано папству. Антонио Гислиери, доминиканский монах и Великий инквизитор, стал папой Пием V в 1566 году в возрасте шестидесяти двух лет. Святость его личной жизни, как ему казалось, полностью соответствовала его суровости в преследовании ереси. Он лишил богемских католиков ранее предоставленного им права причащаться как вином, так и хлебом. Он отлучил от церкви Елизавету Английскую и освободил английских католиков от ее подданства. Он призвал Карла IX Французского и Екатерину де Медичи вести войну против гугенотов, пока они не будут полностью и безжалостно уничтожены.23 Он одобрил суровые меры Альбы в Нидерландах.24 Он трудился, не покладая рук, чтобы подготовить армаду, которая разбила турок при Лепанто. Он никогда не смягчал приговоры;25 Он поощрял инквизицию к исполнению ее правил и наказаний.

Он был столь же строг в требовании церковной реформы. Епископы, которые не проживали в своих епархиях, были низложены; монахи и монахини должны были оставаться в полном уединении от общества; все злоупотребления в церковных должностях должны были быть выявлены и наказаны. Когда некоторые освобожденные от должности придворные жаловались, что умрут от голода, Пий ответил, что лучше умереть от голода, чем потерять душу.26 Его назначения и выдвижения определялись пригодностью, а не фаворитизмом или кумовством. Сам он усердно работал, проводя долгие часы в качестве судьи, редко спал более пяти часов в сутки и подавал пример духовенству аскетической простотой своей личной жизни. Он часто постился, а под папскими одеждами носил грубую шерстяную рубашку монаха. Своими строгостями он изнурял себя; в шестьдесят восемь лет он выглядел на десять лет старше — худой и изможденный, с запавшими глазами и белоснежными волосами. Хотя он едва мог ходить, он настоял на том, чтобы совершить, в основном пешком, паломничество к семи базиликам Рима. Девять дней спустя, после месяца страданий, он умер, облачившись в одеяние святого Доминика. «Немногим папам, — писал великий протестантский историк, — католицизм обязан больше, чем Пию V, ибо, хотя он безжалостно преследовал ересь, его признание необходимости реформы и непреклонная решимость ее осуществить вернули Церкви уважение, которого она лишилась».27 Пий был канонизирован в 1712 году.

Григорий XIII (1572–85) продолжил, в более мягком духе, реформу Церкви. Мы вспоминаем о нем как о человеке, подарившем нам календарь и отметившем резню святого Варфоломея благодарственной мессой милосердному Богу. Тем не менее он был человеком доброй нравственности, умеренных привычек и доброго характера. До вступления в священство у него родился внебрачный сын, но этот грех был прощен похотливыми римлянами. Он был щедр в благотворительности, неутомим в управлении. Его назначения заслужили похвалу протестантов.28 Монтень видел его в 1580 году как «красивого старика, с лицом, полным величия, с длинной белой бородой». Ему более семидесяти восьми лет, но он здоров и бодр… Характер мягкий, мало волнуется из-за мирских дел».29

Однако его предприятия — финансирование иезуитских школ, подавление Гуго nots, низложение Елизаветы — требовали дукатов. Чтобы собрать их, Григорий приказал применить букву закона к владельцам и титулам на поместья на папской территории; многие владения, которые должны были отойти к папству из-за неудачи в прямой линии наследования или в выплате пошлин, требуемых от папских вотчин, теперь были конфискованы папой. Действительные или потенциальные жертвы вооружали своих помощников, сопротивлялись экспроприации и мстили разбойниками. Люди из аристократических родов, такие как Альфонсо Пикколомини и Роберто Малатеста, возглавили банды разбойников, которые захватывали города и контролировали дороги. Налоги больше нельзя было собирать, поток золота в Рим был перекрыт, и вскоре папская администрация погрузилась в хаос. Григорий приостановил конфискации, заключил мир с Пикколомини и умер в унизительном поражении.

Чрезвычайные ситуации делают людей, а эта сделала Феличе Перетти, как Сикста V (1585–90), одним из величайших пап. Впервые он увидел свет в Гроттамаре, недалеко от Анконы, в домике с такой плохой соломенной крышей, что солнце светило через крышу; позже он шутил, что он «родился в доме, где было хорошо» — родился в доме, где было хорошо (или хорошо) светло.30 Получив образование во францисканском монастыре в Монтальто, получив степень доктора теологии в Болонье и Ферраре, он быстро возвысился благодаря своему красноречию на кафедре и административным способностям; и когда в шестьдесят четыре года он был избран папой, конклав признал в нем решительный характер, необходимый для восстановления безопасности и платежеспособности папских государств.

Его родственники толпились вокруг него с протянутыми ладонями, и он не мог им противостоять: кумовство возобновилось. Но там, где дело не касалось его семьи, он был непреклонен. Его внешность сама по себе заставляла задуматься: невысокий, широкий, крепкого телосложения, с огромным лбом, густой белой бородой, крупным носом и ушами, огромными бровями и пронзительными глазами, которые могли заставить противника замолчать без единого слова. Его цветущий цвет лица сочетался с буйным нравом, большая голова предполагала несгибаемую волю. При всей своей суровости он обладал хорошим юмором, а часто и проницательным остроумием; он предсказал, что Генрих IV победит Майенна, потому что Генрих проводит в постели меньше времени, чем Майенн за трапезой.31 Сам он мало спал и много работал.

Прежде всего он решил подавить победивших разбойников. Для начала он ввел в действие существующий запрет, который до сих пор игнорировался, на ношение оружия для убийства. За день до коронации за нарушение этого предписания были арестованы четверо молодых людей; Сикст приказал их немедленно повесить. Их родственники просили о помиловании или отсрочке; он ответил: «Пока я жив, каждый преступник должен умереть»; вскоре, среди коронационных торжеств, их тела висели на одной виселице у моста Сант-Анджело. Это была инаугурационная речь Сикста, заявление о политике в отношении преступности.

Папа приказал дворянам уволить своих храбрецов; он обещал помилование и награду любому бандиту, который доставит ему другого бандита живым или мертвым; награду должна была выплатить семья или коммуна захваченного бандита. Когда один из разбойников бросал вызов, Сикст приказывал семье преступника найти его и привести в дом или самим подвергнуться смерти. Герцог Урбино угодил Папе32 Нагрузив мулов отравленной пищей и велев погонщикам проехать мимо разбойничьего логова, разбойники ограбили вьюки, поели и умерли. Не принимались во внимание ни святые ордена, ни социальное положение; преступников, принадлежащих к «первым семьям», казнили без пощады и промедления; священник, объявленный вне закона, болтался вместе с остальными. Вскоре сельская местность была усеяна колышущимися на ветру трупами, и римские умники подсчитали, что к мосту Сант-Анджело было прибито больше отрубленных голов, чем дынь на рыночных прилавках.33 Люди роптали, что Папа варварски жесток, но послы говорили ему, что «во всех частях его государств, через которые пролегал их путь, они проезжали по земле, благословленной миром и безопасностью».34 Гордый понтифик отчеканил монеты с надписью Noli me tangere. В порыве добродетели он приказал сжечь священника и мальчика за гомосексуальные связи, а молодую женщину заставил стать свидетельницей повешения матери, продавшей ее в проституцию. Все обнаруженные прелюбодеяния должны были караться смертью. Людей арестовывали за преступления столь давней давности, что на одной из афиш было написано, как святой Петр дрожал от страха, чтобы Сикст не предъявил ему обвинение в отрезании уха Малхуса по случаю ареста Христа.

В этой безумной погоне он находил время для управления и реформ. Он положил конец войне конфискаций, которую Григорий XIII вел против знати. Он примирил древних врагов Орсини и Колонну, соединив их узами брака. Он распределил кардиналов между одиннадцатью новыми и четырьмя старыми «конгрегациями» и разделил между ними управление курией. Он приказал духовенству соблюдать все постановления Тридентского собора о реформах и потребовал от епископов периодически посещать и исправлять монастыри. Блуд с монахиней должен был караться смертью обоих участников. Он возродил к полноценной деятельности Римский университет. Чтобы вместить огромное количество книг, он поручил Доменико Фонтана спроектировать роскошный новый дом для Ватиканской библиотеки. Он лично руководил улучшенным изданием Вульгаты Иеронима, которая является таким же великолепным переводом Библии на латынь, как версия короля Джеймса на английский язык.

Он не разделял того уважения, которое его предшественники по эпохе Возрождения испытывали к остаткам языческого искусства. Он достроил руины Септизония Севера, чтобы поставить колонны для собора Святого Петра. Он предложил снести гробницу Цецилии Метеллы. Он пригрозил снести сам Капитолий, если статуи Юпитера Тонана, Аполлона и Минервы не будут убраны; он разрешил Минерве остаться, но переименовал ее в Рому и заменил копье крестом. Он изгнал колонны Траяна и Марка Аврелия, установив на них статуи святого Петра или святого Павла и переименовав колонны соответствующим образом. Чтобы еще больше символизировать подчинение язычества христианству, он поручил Доменико Фонтане перенести на площадь Святого Петра обелиск, который Калигула привез из Гелиополя и который Нерон установил в Цирке Максимус. Монолит из красного гранита был высотой восемьдесят три фута и весил более миллиона римских фунтов. Такие выдающиеся архитекторы, как Антонио да Сангалло и Микеланджело, считали, что его демонтаж не под силу инженерам эпохи Возрождения. Доменико и его брат Джованни взялись за эту задачу в течение года (1585–86). Огромные машины опускали и перевозили памятник; восемьсот человек, укрепленных Таинством, и 140 лошадей тянули сорок четыре каната, каждый толщиной с человеческую руку, чтобы поднять его на новое место. Доменико, сменивший его, стал героем Рима; Сикст выбил памятные медали и разослал официальные сообщения иностранным правительствам. Шар на вершине был заменен крестом, содержащим частицу «истинного креста», на котором умер Христос. Сикст считал, что христианство возобновило свое господство после того, как его прервала эпоха Возрождения.

Неутомимый Папа за свое короткое пятилетие обновил светский Рим. Он ввел свежие запасы хорошей воды, питающей двадцать семь новых фонтанов, восстановив разрушенный Аква Алессандрия, который он переименовал в честь себя в Аква Феличе. Он очистил воздух, финансируя осушение болот; был достигнут хороший прогресс, и 9600 акров земли были восстановлены, но предприятие было заброшено после его смерти. По его приказу Доменико Фонтана открыл новые проспекты по классическому плану прямых линий; Виа Систина была продлена как Виа Феличе; благородная церковь Санта Мария Маджоре стала центром нескольких радиальных магистралей; Рим начал принимать свой современный вид. Для финансирования своих начинаний Сикст, начав с пустой казны, обложил налогом даже предметы первой необходимости, обесценил монету, продавал назначения и выдавал пожизненное страхование (monti) в обмен на пожертвования в папскую кассу. Он распоряжался своими средствами грамотно и бережно, и после смерти оставил в казне пять миллионов крон.

Больше всего его волновала внешняя политика. Его не покидала надежда вернуть себе Англию и Германию и объединить все христианство против ислама. Он восхищался государственными качествами Елизаветы, но оказывал помощь в заговорах с целью ее низложения. Он обещал оплатить расходы на испанскую армаду, но не доверял медлительности Филиппа и предусмотрительно поставил свою помощь в зависимость от фактической высадки испанских войск в Англии. Самой большой проблемой для него стала Франция. Гугеноты, якобы истребленные в 1572 году, наступали на Париж под предводительством неустрашимого Генриха Наваррского. Филипп II финансировал Лигу, чтобы спасти Францию для католицизма и для Испании; Сикст стоял перед выбором: позволить Франции стать протестантской или помочь Филиппу превратить Францию в испанскую зависимость. Но баланс сил между Францией и Испанией казался необходимым для папской свободы от светского господства. В 1589 году Сикст предложил вступить в войну против Генриха; но когда Генрих пообещал стать католиком, Сикст отказался от этого плана. Филипп пригрозил вывести Испанию из папского повиновения, а испанский иезуит осудил папу за пособничество ереси, но Сикст остался на своем и принял посла Генриха. В итоге его вера в Генриха оправдалась: Франция была спасена для Церкви и продолжала служить противовесом Испании.

Это был его последний триумф, и, возможно, напряжение, вызванное им, истощило его. Ни кардиналы, ни дворяне, ни народ не сожалели о его смерти (1590); кардиналы дрожали от его суровости; дворяне были вынуждены, вопреки самым проверенным временем обычаям, подчиняться законам; народ, обложенный налогами до предела и дисциплинированный до непривычного спокойствия, пытался снести статую, воздвигнутую Сиксту на Капитолии. Но после того как нанесенные им удары потеряли свое жало, потомки смогли сопоставить его достижения с его жестокостью, гордыней и властолюбием. Историк-рационалист Леки оценил его как «хотя и не самого великого человека, но, несомненно, самого великого государственного деятеля, когда-либо восседавшего на папском троне».35

Среди его преемников в этот период особенно запомнились двое. Климент VIII (1592–1605) был почти христианином. «Из всех пап, которые в течение долгого времени занимали Римский престол, — говорил гугенот Сюлли, — он был наиболее свободен от партийных предрассудков и имел больше той мягкости и сострадания, которые предписывает Евангелие»;36 Однако он отказал в милосердии Беатриче Ченчи (1599) и позволил инквизиции сжечь на костре Джордано Бруно (1600). Урбан VIII (1623–44) сначала помогал Испании и Австрии в Тридцатилетней войне, но когда они попытались поглотить Мантую, он опасался окружения и обратил свои дипломатические маневры на сотрудничество с Ришелье в использовании протестантских армий Густава Адольфа для ослабления власти Габсбургов. Заразившись военным духом эпохи, он подчинил духовные заботы расширению своего правления как светского князя; он приобрел Урбино и обложил его и другие свои государства высокими налогами, чтобы финансировать папскую армию для войны с герцогом Пармским. Армия оказалась бесполезной, и после его смерти папское королевство «пришло в такой упадок и истощение, — сообщал венецианский посол, — что невозможно, чтобы оно когда-либо поднялось или восстановилось».37 Посол ошибался. Элементы оздоровления появились повсюду в Церкви, а также в папстве. Простой народ Италии, преодолевая вековые трудности с помощью напряженного и мнимого благочестия, по-прежнему толпился у своих святынь, торжественно шествовал в религиозных процессиях, рассказывал друг другу о новых чудесах и с болезненным экстазом поднимался на коленях на Скалу Санта. Такие святые, как Филипп Нери, Франциск Салес и Винсент де Поль, показали способность старой церкви внушать всепоглощающую преданность; так, иезуит Алоизий Гонзага умер в возрасте двадцати трех лет во время служения жертвам моровой язвы в Риме (1591). Мирская суета и коррупция в курии уступили место нападкам протестантских реформаторов, увещеваниям святых, вдохновляющему примеру прелатов, таких как святой Карл Борромео из Милана. От папы к папе движение самореформации, пусть и с перерывами, нарастало. Возрождались старые религиозные ордена, множились новые — ораторианцы (1564 г.), облаты святого Амвросия (1578 г.), миноритарные клерки (1588 г.), лазаристы (1624 г.), сестры милосердия (1633 г.) и многие другие. По всему католическому христианству были созданы семинарии для подготовки образованного светского духовенства. Католические миссионеры отправлялись во все нехристианские страны, сталкиваясь с трудностями и опасностями, леча больных, обучая молодежь и проповедуя веру. И повсюду, сражаясь с протестантами в Германии, устраивая политические заговоры во Франции, умирая за свое дело в Англии, неся вероучение «язычникам» на пяти континентах, двигались невероятные, неукротимые иезуиты.

III. ИИСУСЫ

1. В Европе

После смерти Диего Лейнеса (1565) Общество Иисуса избрало своим генералом Франсиско Борджиа, чей характер и карьера были характерны для того времени. Богатый от рождения, внук папы Александра VI, ставший герцогом Гандии, вице-королем Каталонии и другом королей, он вступил в новый орден в 1546 году, отдал ему все свое личное состояние и заслужил канонизацию аскетичной святостью своей жизни. Эверард Меркуриан, который последовал за ним в качестве генерала, не оставил никакого следа в истории; но Клаудио Аквавива руководил обществом с такой мудростью и тактом на протяжении тридцати четырех беспокойных лет (1581–1615), что многие иезуиты теперь считают его самым высоким из всех своих генералов со времен Лойолы. Когда он принял командование, иезуитов было около пяти тысяч; когда он умер, их было тринадцать тысяч.

Под его руководством комитет иезуитских ученых составил (1584–99) Ratio studiorum, который до 1836 года определял порядок и метод обучения в иезуитских колледжах. В шестилетний курс принимались мальчики от одиннадцати до четырнадцати лет, они изучали по три года греческий и латинский языки и литературу; остальные годы посвящались философии в самом широком смысле этого слова, включающей естественные науки, логику, метафизику и этику. По общему мнению, все эти предметы преподавались превосходно. Философия была схоластической, но пока не нашлось приемлемой замены. Биология и современная светская история, как и почти во всех школах того времени, в основном игнорировались, возможно, потому, что ужасное зрелище борьбы за существование среди животных и почти непрерывной войны среди людей оскорбляло доверчивую простоту веры. В целом «Рацио» представляло собой искусный компромисс между Средневековьем и Ренессансом. С удивительной адаптивностью иезуиты приветствовали возрождение драмы; они переводили, писали и ставили пьесы, открыли в студенческой драматургии живое средство обучения речи и красноречию; в постановке сцен и декораций они опередили свое время. Они использовали дебаты, чтобы отточить ум и разум, но не поощряли оригинальность идей ни у учителя, ни у ученика. Их целью, очевидно, было воспитание образованной, но консервативной элиты, способной к умному и практическому руководству, но при этом не подверженной доктринальным сомнениям и незыблемо укорененной в католическом вероучении.

Почти во всех случаях иезуитские школы основывались и финансировались светскими властями, церковными лидерами или денежными людьми, но иезуиты сохраняли полный контроль. Хотя некоторые из их колледжей были специально созданы для сыновей дворян, почти все они были открыты без платы за обучение для любого квалифицированного студента, богатого или бедного.38 Учителя, как правило, члены ордена, были лучше подготовлены, чем их протестантские аналоги; они были преданными и неоплачиваемыми, а их священническое одеяние и осанка придавали им авторитет, позволявший поддерживать дисциплину, не прибегая к страху или телесным наказаниям. Многие протестанты отправляли своих сыновей в иезуитские колледжи,39 надеясь получить от них не только основательное классическое образование, но и превосходную дисциплину нравов, манер и характера. «Что касается педагогической части, — писал Фрэнсис Бэкон, — то самое короткое правило гласит: «Обращайтесь в школы иезуитов», ибо ничего лучшего на практике не применялось».40 В 1615 году у иезуитов было 372 колледжа, в 1700 году — 769, а также двадцать четыре университета, разбросанных по всему миру. В католических странах среднее образование почти полностью перешло в их руки, что дало им возможность оказывать огромное влияние на формирование национального сознания.

На другом конце шкалы они искали внимания королей. Аквавива запретил им становиться королевскими духовниками и не поощрял их участие в политике; тем не менее еще при жизни Аквавивы отец Котон принял приглашение Генриха IV стать его духовным наставником; впоследствии иезуиты согласились со своим самым блестящим учеником Вольтером, что лучший способ вылепить нацию — это вылепить ее короля. К 1700 году они были исповедниками сотен выдающихся личностей. Женщины были особенно чувствительны к их хорошим манерам и терпимому отношению к миру; исповедуя важных женщин, тонкие отцы достигли важных мужчин.

Откровенно заявляя о своем намерении общаться с людьми, а не уединяться в монастырях, они адаптировали свои моральные заповеди к неисправимым путям человечества. По их мнению, строгая христианская этика была возможна только для отшельников и святых; реалии человеческой природы требовали некоторого смягчения идеального правила. Подобные корректировки этического кодекса были сделаны Аристотелем в ответ на перфекционизм Платона и раввинами, когда они приспосабливали старые гебраистские законы к новым условиям городской жизни. Хотя в своей доктрине и, как правило, в собственной практике иезуиты презирали плоть, они понимали ее и давали ей некоторую моральную свободу, чтобы грешники не взбунтовались и не были потеряны для Церкви. Чтобы уменьшить противоречие между кодексом Христа и природой человека, иезуиты и другие богословы разработали казуистику — применение моральных доктрин к конкретным случаям. Но оставим эту тонкую науку, пока не дойдем до ее главного врага — Блеза Паскаля.

В целом, в своем богословии иезуиты склонялись к либеральным взглядам. Некоторые, например отцы Лесс и Хамель в Лувене (1585), считали излишним верить в то, что каждое слово или каждая доктрина в Библии вдохновлены Богом.41 Почти все иезуиты подчеркивали схоластический догмат о том, что светские правительства получают свою власть от народа; и немногие, как Мариана и Бузенбаум, проповедовали право народа через своих законных представителей низложить, даже убить «плохого» короля; но «плохой» в этой связи означало еретический, а демократический акцент мог быть вызван желанием иезуитов, в их «ультрамонтанской» лояльности Риму, возвеличить исключительно божественную и верховную власть папы. Иезуиты поддерживали, вопреки Лютеру, действенность добрых дел для обретения спасения; они отвергали акцент на первородном грехе и компенсировали мрачное предопределение Павла, Августина, Лютера, Кальвина и Янсена подтверждением свободы воли. Луис Молина, португальский иезуит, вызвал теологический фурор, утверждая, что человек своей волей и делами может определить свою вечную судьбу, и что свободный выбор человека может сотрудничать с божественной благодатью или преодолевать ее. Доминиканские богословы потребовали осудить Молину как еретика, иезуиты выступили в его защиту, и спор разгорелся до такой степени, что Климент VIII приказал обеим сторонам соблюдать мир (1596).

Сравнительно гуманная этика иезуитов в сочетании с их радикальными идеями, консервативными ассоциациями и распространяющейся властью сделала их непопулярными среди светского католического духовенства и особенно горячо ненавидимыми протестантами. Святой Карл Борромео обвинял их в скандальной снисходительности к влиятельным грешникам.42 Если бы, говорит Сарпи, святого Петра направлял иезуитский духовник, он мог бы прийти к отречению от Христа без греха.43 Муцио Вителлески, сменивший Аквавиву на посту генерала иезуитов, предупредил свой орден о том, что его стремление к накоплению богатства вызывает широкий резонанс.44 Протестантские богословы в Англии, приверженные доктрине о том, что их короли правят по божественному праву, были шокированы идеями иезуитов о народном суверенитете и случайных убийствах. Роберт Филмер осудил мнение кардинала Беллармина о том, что «светская или гражданская власть… находится в народе, если только он не дарует ее принцу».45 Немецкие протестанты боролись с иезуитами как с «созданиями дьявола, которых изверг ад», а некоторые требовали сжечь их на костре как ведьм.46 В 1612 году в Польше появилась «Monita secreta», якобы представляющая собой конфиденциальные инструкции для иезуитов по искусству получения наследства и политической власти. До 1700 года книга выдержала двадцать два издания. В нее верили почти до нашего времени, но сейчас ее принято считать ловкой сатирой или наглой подделкой.47

2. In Partibus Infidelium

В глазах католического населения недостатки иезуитов значительно перевешивали их заслуги как просветителей и их мужество как миссионеров. Другие религиозные ордена разделяли благочестивое стремление к распространению веры, но что могло сравниться с дерзостью, предприимчивостью и мученичеством иезуитов в Индии, Китае, Японии и Америке? В Индии просвещенный могольский император Акбар пригласил нескольких иезуитов к своему двору в Фатехпур Сикри (1579); он выслушал их с любопытством и сочувствием, но отказался уволить из своего гарема. Итальянский аристократ Роберто де' Нобили вступил в Общество Иисуса, отправился в Индию в качестве миссионера (1605), изучил индуистские вероучения и ритуалы, принял одежду и правила касты браминов, написал труды на санскрите и обратил в христианство несколько человек. Другие иезуиты стали йогами и работали среди низших классов. Миссионеры-иезуиты пересекли Гималаи в Тибете около 1624 года и дали Европе первую — и долгое время последнюю — достоверную информацию об этом скрытом мире.

Уже в 1549 году иезуиты проникли в Японию; к 1580 году они заявили о 100 000 новообращенных; в 1587 году им было приказано покинуть острова; в 1597 году они и францисканские монахи подверглись яростному преследованию, в ходе которого были распяты священники, монахи и тысячи японских христиан — новый метод, которому убийцы, по их словам, научились из Евангелия. Около 1616 года в Японию прибыла новая группа иезуитов, которая собрала большое количество новообращенных. Но голландские и английские купцы, полагая, что иезуиты прокладывают путь для португальской или испанской торговли, подтолкнули правительство к возобновлению преследований;48 Тридцать один иезуит был предан смерти, и к 1645 году христианство исчезло из Японии.

Китай таил в себе опасность, ведь императоры обещали смерть любому христианину, осмелившемуся войти в «Срединное царство». Мы уже рассказывали, как иезуит Франциск Ксаверий умер (1552 г.) почти на глазах у Китая, который он решил обратить в свою веру. В 1557 году португальские купцы основали поселение в Макао, на юго-восточном побережье Китая. Там некоторые иезуиты посвятили себя изучению китайских диалектов и уклада. Наконец двое из них, Маттео Риччи и Микеле Руджери, вошли в провинцию Квантун, вооруженные языками, астрономией, математикой, часами, книгами, картами и инструментами. Вице-король провинции был очарован этими новинками, а поскольку Риччи и Руджери приняли китайские имена и одежду, жили просто, много работали и вели себя с той скромностью, которую китайцы ожидали от детей столь молодой и незрелой цивилизации, как европейская, им разрешили остаться. Риччи отправился в Кантон, где поразил мандаринов своими научными и географическими познаниями. Он строил солнечные часы, рисовал удобные и достоверные карты и делал сложные астрономические расчеты. Он посвятил своих новых друзей в христианство, написав катехизис, в котором основные христианские верования были объяснены и подкреплены цитатами из классических восточных текстов. Ободренный терпимостью, он переехал в пригород Пекина (1601) и послал часы императору К'анг-ши. Когда часы остановились и ни один китайский ученый не смог завести их снова, «Сын Неба» послал за дарителем. Риччи приехал, починил часы и представил любопытному правителю другие научные инструменты; вскоре Риччи и другие иезуиты обосновались при дворе династии Мин. Любезный император не препятствовал обращению многих китайцев из высшего сословия. После смерти Риччи (1610) другой иезуит, Иоганн Адам Шалль фон Белл, продолжил научную и прозелитическую работу миссии. Он реформировал китайский календарь, изготовил превосходные пушки для китайских армий, стал близким и почетным другом императора, одевался в мандариновые шелка, жил во дворце, играл в политику, был разжалован в тюремщики и умер через год после освобождения.

Продолжение этой истории, дошедшее до XVIII века, может позабавить историка философии. Иезуиты в Китае, столь сведущие в науке, избавились от догматизма теологии. Изучая китайскую классику, они были тронуты высокой мудростью, которую там обнаружили. Китайское поклонение предкам казалось им замечательным стимулом к моральной и социальной стабильности; и в Конфуции было много такого, что оправдывало его почитание. Но другие миссионеры жаловались римской инквизиции (1645 г.), что иезуиты минимизируют распятие и доктрину божественного искупления, поскольку это может шокировать китайцев, непривыкших к мысли о том, что люди убивают бога; что иезуиты читают мессу не на латыни, а на китайском; что они позволяют своим новообращенным сохранять многие обряды родной религии; и что миссионеры-иезуиты приобретают богатство, будучи врачами, хирургами, торговцами, ростовщиками и советниками генералов и императоров. Иезуиты, в свою очередь, были потрясены доминиканским и францисканским упорством, с которым они рассказывали китайцам, что христианство — единственное спасение от вечного проклятия, и что предки, которым они поклонялись, горят в аду. Иннокентий X приказал иезуитам запретить мясные и питьевые жертвоприношения, приносимые теням предков. Тем временем отцы-иезуиты отправляли в Европу те описания китайской жизни, религии и мышления, которые в восемнадцатом веке должны были стать причиной нарушения христианской ортодоксии.

В Южной Америке миссионеры-иезуиты завоевали уважение и доверие туземцев, открыв школы и медицинские центры, а также потрудившись смягчить жестокость испанских хозяев. Они составляли словари и грамматики, исследовали опасные внутренние районы и значительно продвинули географию. Они отправляли в Европу перуанскую кору, которая, как хинин, стала стандартным лекарством для лечения малярии. А в Парагвае они устроили коммунистическую утопию.

Там, в пампасах и лесах, граничащих с рекой Уругвай, над опасными водопадами, которые отпугивали колонистов, они организовали свои собственные индейские поселения. С разрешения Филиппа III Испанского они исключили всех белых людей, кроме иезуитов и колониального губернатора. Они утверждали, что их жители отличаются детским и дружелюбным нравом — «двести тысяч индейцев во всех отношениях пригодны для Царства Божьего».49 Они выучили язык туземцев, но не учили их ни испанскому, ни португальскому; они препятствовали любому общению с колонистами. Они склоняли людей к христианству с помощью благотворительности, гуманности и музыки. Они создали музыкальные школы, оркестры, в которых играли на всех основных европейских инструментах и почти всевозможные произведения, вплоть до отрывков из итальянских опер. Вскоре туземцы уже пели массивные хоралы, и мы уверены, что в хоре из тысячи голосов не было слышно ни одной фальшивой ноты. Группа музыкантов вела туземцев на работу и с работы, сопровождала их труд в магазинах и на полях. Христианские праздники отмечались пением, танцами и атлетическими играми. Отцы-иезуиты сочиняли комедии, которые их паства училась исполнять.

Экономика, как и правительство, полностью находилась под контролем иезуитов. Туземцы проявили удивительную способность копировать европейские изделия, даже сложные часы, тонкие кружева и музыкальные инструменты. Работа была обязательной, но молодым людям разрешалось выбирать профессии, а досуг предоставлялся для отдыха и культурного развития. Средний рабочий день составлял восемь часов. Иезуиты устанавливали часы работы, сна, молитвы и игр. Часть земли находилась в индивидуальной собственности, большая часть — в общинной. Продукт общинного труда передавался правительству; часть откладывалась на посевную или на неурожайные годы; часть шла на уплату головного налога испанскому королю; большая часть распределялась между двадцатью тысячами семей в соответствии с их потребностями; предположительно, какая-то часть шла на скромное содержание,50 150 иезуитов, которые служили директорами, надзирателями, врачами, учителями и священниками. Королевский указ, предложенный иезуитами, запрещал им участвовать в прибылях хозяйства и обязывал периодически предоставлять отчет своему провинциальному главе. Правосудие осуществлялось туземными судьями и полицией. Наказания включали порку, тюремное заключение и изгнание, но смертной казни не было. В каждом поселении имелась своя больница, колледж, церковь и учреждения для престарелых и немощных. Это был теократический коммунизм: туземцы получали пропитание, безопасность, мир и ограниченную культурную жизнь в обмен на принятие христианства и дисциплины.

Откуда иезуиты почерпнули идею этого замечательного режима? Возможно, частично из «Утопии» Мора (1516), частично из Евангелия, частично из конституции их собственного общества, которое само по себе было коммунистическим островком в индивидуалистическом море. В любом случае система оказалась популярной среди туземцев; она была установлена путем убеждения без применения силы; она просуществовала 130 лет (ок. 1620–1750 гг.); а когда на нее напали извне, она защищалась с пылом, поражавшим нападавших. Даже скептики французского Просвещения были впечатлены. «С помощью религии, — писал д'Алембер, — иезуиты установили в Парагвае монархическую [?] власть, основанную исключительно на их силе убеждения и мягких методах управления. Хозяева страны, они сделали счастливыми людей, находящихся под их властью». Вольтер назвал этот эксперимент «триумфом гуманности».51

Она закончилась катастрофой, потому что не смогла изолировать себя от внешнего человечества. Испанские торговцы упрекали иезуитов в том, что они занимаются торговлей; испанские колонисты возмущались тем, что их не пускали в район, где можно было эксплуатировать ресурсы и людей.52 Банды охотников за рабами неоднократно нападали на поселения иезуитов. Папы и их подданные эвакуировались из районов, наиболее подверженных этим набегам. Когда набеги проникли дальше, иезуиты добились от короля Испании разрешения вооружить туземцев европейским оружием; после этого набегам удалось успешно противостоять. Еще более опасным для колонии был курс европейской политики и мысли. Настойчивые политические интриги иезуитов во Франции, Испании и Португалии в сочетании с ростом свободомыслия и антиклерикализма привели к изгнанию ордена почти из всех стран во второй половине XVIII века. Маркиз Помбал, будучи правящим министром Португалии, был особенно активен в движении против иезуитов. В 1750 году он заключил договор, по которому Португалия уступила Испании колонию Сан-Сакраменто в устье Рио-де-ла-Платы в обмен на испанские земли дальше к северу, включавшие семь поселений иезуитов с тридцатью тысячами индейцев. Тем временем распространился ложный слух, что на землях находится золото, которое иезуиты припрятали. Португальские власти приказали патерам и туземцам покинуть семь поселений в течение тридцати дней. Иезуиты (кроме одного) советовали покориться; индейцы предпочли сопротивляться, и в течение пяти лет они сдерживали нападения португальцев. В 1755 году португальская армия подтянула артиллерию; сотни индейцев были истреблены; остальные бежали в леса или сдались; иезуиты получили приказ от своих европейских начальников вернуться в Испанию. Эксперимент по созданию того, что Муратори назвал Cristianesimo felice53 подошел к концу.

История миссионеров-иезуитов в Северной Америке известна нам лучше, и ее стоит упомянуть лишь для того, чтобы завершить перспективу деятельности иезуитов в эту эпоху. Они вошли в Мексику в 1572 году и приняли участие в быстром обращении туземцев в христианство, но основное бремя этого предприятия взяли на себя доминиканцы и францисканцы; последние оставили след прекрасных миссий и благодеяний на всем пути от Мексики до очаровательного города, носящего имя их основателя. Многие иезуиты подверглись пыткам и насильственной смерти, пытаясь обратить индейцев в католичество. Исаак Жогес был искалечен, обращен в рабство и убит; Жан де Бребеф, Габриэль Лалеман, Антони Даниэль и другие иезуиты были сожжены на костре или сварены до смерти в течение двух 1648–49 годов. Мы можем не соглашаться с теологией, которую пытались привить эти люди, но мы должны чтить их человечность и самоотверженность, хотя бы как жалкую компенсацию жестокости и жадности рабовладельческих поселенцев-христиан, которые жаловались, что гуманитарная деятельность миссионеров не приспособлена к цивилизации индейцев.

IV. ИТАЛЬЯНСКИЕ ДНИ И НОЧИ

«Жители Рима, — сказал Монтень, увидев их в 1581 году, — кажутся менее религиозными, чем в хороших городах Франции, но гораздо больше предаются церемониям».54 Церемонии Страстной недели включали в себя шествия кровоточащих самобичевателей, публичное объявление папских отлучений от церкви и демонстрацию пелены, которой Вероника вытерла пот с чела Христа. «В канун Пасхи я видел в церкви Святого Иоанна Латеранского головы Святого Павла и Святого Петра, которые выставлены там на всеобщее обозрение, и которые до сих пор сохранили свою плоть, цвет лица и бороду, как живые».55 Экзорцизм проводился с впечатляющим ритуалом, возможно, как массовая психотерапия. Католицизм в Италии сознательно игнорировал умы элиты и предлагал народным массам благотворный, но нежелательный моральный кодекс, завернутый в поэзию, драму, символизм, катарсис и надежду.

Монтень свидетельствовал об общем улучшении нравов, но в отношениях между полами оставалось много прежней распущенности. Итальянский театр был настолько распущен в действиях и диалогах, что венецианский сенат, не замечавший проституции, изгнал всех актеров со своей территории (1577).56 Непристойную литературу можно было купить в любом крупном городе, как сейчас почти везде в христианстве. Пий V объявил гомосексуальные действия смертным преступлением, к ужасу знатных римских юношей. Восемь португальских извращенцев заключили официальный брак; их арестовали и сожгли на костре.57 Пий также издал указ об изгнании проституток из папских земель (1566). Бизнесмены жаловались, что эдикт приведет к обезлюдению города; Папа позволил нескольким куртизанкам остаться в изолированном квартале и оказал существенную помощь женщинам, которые пытались перейти к более молодой профессии. Сикст V, победивший разбойников, одержал лишь пиррову победу над куртизанками, о чем свидетельствуют его повторные эдикты 1586, 1588 и 1589 годов.

Поскольку романтическая любовь все еще оставалась внебрачным капризом, а брак — спариванием дивидендов, а развод был запрещен церковью, мнительные супруги предавались прелюбодеянию. Пий V подумывал о том, чтобы сделать его смертным преступлением; в донесении от 25 августа 1568 года говорилось: «Ожидается угроза смертной казни за прелюбодеяние, так что все должны будут стать нравственными или покинуть город». Смирившись, Пий довольствовался более мягкими наказаниями: знатная римская дама была приговорена к пожизненному заключению; видный банкир был публично выпорот; многие другие преступники были изгнаны.

К концу XVI века cicisbeatura пришла из Испании через Неаполь и Милан: муж из высшего сословия мог позволить другу быть cicisbeo, или cavaliere servente (кавалером-слугой), своей жены; очевидно, этот обычай возник в Испании во времена частых войн и длительных отлучек мужа из дома. Рыцарский слуга ожидал даму от ее подъема до укладывания в постель, но конвенция еще не потворствовала прелюбодеяниям, которые часто сопровождали этот обычай в Италии XVIII века.

Несмотря на теологические сдерживающие факторы, преступность процветала. Брави в знатных домах, разбойники на дорогах, пираты в Средиземном море, политические и любовные убийства — все это было в изобилии. Паоло Джордано Орсини, как другой Отелло, задушил Изабеллу Медичи в ее постели; Пьеро Медичи убил свою жену по подозрению в прелюбодеянии; мы видели, как Джон Уэбстер превратил кровавую историю Виттории Аккорамбони в «Белого дьявола»; Шелли должен был сделать то же самое с Беатриче Ченчи. Ее отец, Франческо Ченчи, был образцом порока и жестокости. В 1594 году его судили по обвинению в содомии, но он избежал наказания в виде штрафа в 100 000 скуди. Его первая жена умерла, подарив ему двенадцать детей. Поссорившись с сыновьями, он покинул Рим вместе с Беатриче и второй женой, Лукрецией Петрони, и удалился в одинокий замок на дороге в Неаполь. Там он заточил их в верхних покоях и обращался с ними с особой жестокостью — хотя нет никаких доказательств кровосмесительных отношений с его дочерью. Беатриче нашла способ вступить в связь с Олимпио Кальветти, хранителем замка. По наущению или за деньги Беатриче, ее мачехи, а также братьев Джакомо и Бернардо, смотритель с помощью профессионального убийцы убил отца в его постели (1598). Заговорщики были арестованы и преданы суду; они ссылались на невыносимую провокацию, и многие граждане умоляли Климента VIII о помиловании; он отказался. Беатриче и Лукреция были обезглавлены, а Джакомо замучили до смерти.58

Тем не менее нравы улучшались, манеры смягчались, а итальянское общество обладало очарованием и грацией, с которыми могли соперничать только французы. Платье высших сословий представляло собой пеструю фантазию из бархата, атласа и шелка. Примерно в это время аристократки стали обрамлять лицо, венчать голову и драпировать плечи черной шелковой мантильей, уже популярной в Испании. Мужчины с претензией на светское положение по-прежнему ходили в высоких рукавах, но простолюдины и купцы, знакомые с турецкой одеждой, переходили на шаровары. Итальянская комедия сатирически изобразила этот обычай в образе комического персонажа Панталеоне, который стал панталонами и штанами.

Как и в большинстве латинских стран, развлечений было предостаточно. В Риме перед Великим постом ежегодно проводился карнавал; улицы, как увидел их Ивлин в 1645 году, «кишели проститутками, буффонами и всяким сбродом»;59 На Корсо устраивались скачки на барбарийских конях, без седоков, но со шпорами на боку, скачки ослов, буйволов, стариков, голых мужчин и мальчиков; на передвижных сценах под открытым небом разыгрывались спектакли. Искусство танца, беседы и флирта украшало дома, сады и улицы. А был ли итальянец, который не умел бы петь?

V. РОЖДЕНИЕ ОПЕРЫ

Религия, любовь, танцы, суд, даже работа — все это порождало музыку. Эвелин обнаружила, что сельские итальянцы «настолько веселы и пристрастны к музыке, что самые мужья почти повсеместно играют на гитаре… и часто выходят в поле со своей скрипкой».60 При каждом герцогском дворе был свой хор и маэстро ди капелла; в Ферраре женский квартет, прославившийся как «Концерт дам», довел Тассо до слез и рифм. Любовные мадригалы плетут свои полифонические паремии, делая поклонение женщине, пока она не замужем, почти таким же благоговейным, как литании Богоматери. Мессы, вечерни, мотеты и гимны звучали из тысячи органов; хоры кастрированных мальчиков (эвирати, кастраты) около 1600 года начали будоражить нефы; один протестантский посетитель описывал музыку католической церкви, «исполняемую евнухами и другими редкими голосами, в сопровождении теорб, клавесинов и скрипок, так что мы даже были восхищены».61 Монахи и монахини были обучены пению хоров, которые могли даже дикарей склонить к ортодоксии. Андреа Габриэли, Клаудио Меруло и племянник Андреа Джованни Габриэли поочередно собирали тысячи людей в соборе Святого Марка в Венеции, чтобы послушать их игру на органе, их оркестры и их хоры. Когда Джироламо Фрескобальди играл на большом органе в соборе Святого Петра, тридцать тысяч человек толпились в церкви или вокруг нее, чтобы послушать. Его разнообразные композиции, сложные эксперименты, повлияли на Доменико Скарлатти и подготовили гармонические эволюции Иоганна Себастьяна Баха.

Музыкальные инструменты были почти так же разнообразны, как и сегодня. К середине XVI века скрипка, развившаяся из лиры, стала вытеснять альт. Первые великие скрипичные мастера, Гаспаро да Сало и его ученик Джованни Маджини, работали в Брешии; от них, по-видимому, Андреа Амати перенял искусство и перевез его в Кремону, где его сыновья передали его Гварнери и Страдивари. Нововведение встретило сопротивление со стороны тех, кто предпочитал более мягкие и нежные тона скрипок; в течение столетия скрипки, лютни и виолы соперничали между собой; но когда Амати нашли способ смягчить пронзительность скрипки, новый инструмент, чему способствовало растущее преобладание голосов сопрано в вокальной музыке, занял неоспоримое лидерство.

Композиции по-прежнему создавались для голоса, а не для инструментов. К этому периоду относится романтическая фигура Карло Джезуальдо, принца Венозы, который украсил родословную музыкой, а убийство — мадригалами. Он родился в Неаполе (ок. 1560), стал виртуозом игры на лютне, женился на высокородной даме, убил ее и ее любовника по подозрению в прелюбодеянии, бежал в Феррару, женился на донне Элеоноре д'Эсте и опубликовал пять книг мадригалов, в которых авантюрные гармонии и резкие модуляции перешли от ренессансных к современным полифоническим формам. В феврале 1600 года Эмилио де Кавальери в оратории, или молитвенной часовне, святого Филиппа Нери в Риме создал полудраматическую аллегорию с символическим действием, но с оркестром, танцами, хором и солистами; эта «первая оратория» предшествовала опере Пери «Эвридика» всего на восемь месяцев и во многом напоминала ее. Поколением позже Джакомо Кариссими написал оратории и кантаты, монодические напевы которых повлияли на развитие оперных речитативов.

Многие другие линии музыкального развития сошлись, чтобы создать оперу. Некоторые средневековые священные представления дополняли действие музыкой и песнями; в них, как и в музыке «Страстей», церковь была матерью или кормилицей оперы, как и многих других искусств. Речитативы в музыкальном сопровождении звучали при дворах позднего Средневековья. Ученые эпохи Возрождения отмечали, что части греческих трагедий пелись или декламировались под инструментальный аккомпанемент. При мантуанском дворе в 1472 году Анджело Полициано объединил музыку и драму в своей короткой «Фаволе об Орфее»; теперь эта печальная басня начала свою долгую одиссею в опере. Маски, столь популярные при дворах XVI века, стали еще одним путем к опере; вероятно, балет, пышные декорации и роскошные костюмы современной оперы произошли от танцев, пышности и роскошных нарядов, которые преобладали над действием в масках эпохи Возрождения.

Ближе к концу XVI века группа музыкальных и литературных энтузиастов, собравшаяся в доме Джованни Барди во Флоренции, предложила возродить музыкальную драму греков, освободив песню от тяжелой полифонии и утопленного языка мадригалов и вернув ее к монодическому стилю античной трагедии. Один из членов группы, Винченцо Галилей, отец астронома, переложил на монодическую музыку части «Инферно» Данте. Два других члена, поэт Оттавио Ринуччини и певец Якопо Пери, сочинили либретто и партитуру для первой оперы «Дафна», которая была поставлена в доме Якопо Корси в 1597 году.62 Представление вызвало столь бурные аплодисменты, что Ринуччини пригласили написать слова, а Пери и Джулио Каччини — музыку для более значительной композиции, посвященной бракосочетанию Генриха IV и Марии Медичи во Флоренции (6 октября 1600 года). Исполненная там «Эвридика» — самая старая из сохранившихся опер. Пери извинился за недостатки своей спешной работы и выразил надежду, что «открыл путь для таланта других, чтобы они шли по моим стопам к той славе, которой мне не дано было достичь».63

Его достиг один из главных героев истории музыки. Клаудио Монтеверди стал искусным скрипачом в своей родной Кремоне. В двадцать два года (1589) он стал скрипачом герцога Мантуанского, а в тридцать пять — маэстро ди капелла. Критики горячо осуждали его пять книг мадригалов (1587–1605) за двойные дискорды, «разнузданные модуляции», «незаконные» гармонические прогрессии и нарушение правил контрапункта. «Эти новые композиторы, — писал Джованни Артузи в книге Delle imperfezioni della musica moderna (1600–3), — похоже, довольны, если могут произвести как можно больше тональных нарушений, соединяя совершенно несвязанные элементы и горные собрания какофоний».64

Обратившись к новой форме, которую он услышал во Флоренции, Монтеверди создал в Мантуе свою первую оперу, еще одного «Орфея» (1607), с увеличенным оркестром из тридцати шести инструментов. Музыка и действие значительно превосходят «Эвридику» Пери. Во второй опере Монтеверди, «Ариадна» (1608), действие еще более драматично, музыка еще более притягательна; вся Италия стала повторять причитания покинутой Ариадны: «Lasciate mi morire» (Позволь мне умереть). В расширении и реорганизации оркестра, в лейтмотивном обозначении каждого персонажа определенной музыкальной темой, в увертюрах (синфониях), которыми он предварял свои оперы, в совершенствовании речитативов и арий, в сложном и интимном соединении музыки и драмы Монтеверди отметил столь же решительный прогресс в опере, как его современник Шекспир в театре.

В 1612 году Монтеверди переехал в Венецию в качестве маэстро капеллы в соборе Святого Марка. Он сочинил еще больше мадригалов, но изменил эту упадочную форму, превратив ее в такую декламацию, что критики обвинили его в подчинении музыки (как Бернини обвинили бы в подчинении скульптуры) драме; и, несомненно, Монтеверди, как и почти вся опера, — это музыкальное барокко. В 1637 году в Венеции открылся первый публичный оперный театр, Театр Сан-Кассиано; там «Адон» Монтеверди шел с 1639 года до Карнавала 1640 года, в то время как его «Арианна» временами заполняла другой театр. Когда он создал свою последнюю оперу, «Искупление Поппеи» (1642), Италия была счастлива видеть, что в возрасте семидесяти пяти лет Монтеверди (как и Верди с «Отелло» в семьдесят четыре года) все еще находится в полном расцвете сил. Через год он умер, оставив музыкальный мир вдохновленным и омоложенным творческой революцией.

VI. ПИСЬМА

Удивительно видеть, как гений Италии бурлит во всех областях, даже в этот период предполагаемого упадка. По изобилию и пылкости это был плодотворный век в литературе Италии. Лишь недостаток времени, места и знаний не позволяет нам в полной мере оценить его.

Итальянская ученость, естественно, пошла на спад после исчерпания аффекта Ренессанса; нельзя было вечно заново открывать Грецию и Рим. Теперь забота о литературе была возложена на литературные академии, сама организация которых делала их консервативными. Почти в каждом городе Италии было такое общество, посвятившее себя развитию литературы и взаимной терпимости к поэзии. Академия делла Круска (т. е. «Злаков»), основанная во Флоренции в 1572 году, предвосхитила Французскую академию, составив словарь языка (1612 и далее) и попытавшись регулировать литературный стиль и вкус.

Итальянские историки были лучшими в эпоху. Мы уже отмечали страстную «Историю Тридентского собора» Сарпи. Кардинал Гвидо Бентивольо написал удивительно сочувственный рассказ о восстании в Нидерландах. Он мог бы сделать и больше, но умер во время конклава как раз в тот момент, когда, казалось, его собирались избрать папой — по словам Ниция Эритрея, его довел до смерти храп кардинала в соседней камере, который лишил его сна на одиннадцать ночей подряд.65 Кардинал Цезарь Бароний составил обширную историю Церкви (Annales ecclesiastici, 1588–1607) в двенадцати фолиантах, которые впоследствии ученые расширили до тридцати восьми томов; Ранке назвал их совершенно лишенными очарования,66 Но Гиббон нашел их полезными, а кардинал сделал похвальную попытку быть справедливым. «Я буду любить особой любовью, — писал он, — человека, который наиболее строго и сурово исправляет мои ошибки».67 Исаак Казобон взялся за это, но отказался, написав вступительный фрагмент на восемьсот страниц фолианта.

Театр процветал, а драматургия приходила в упадок. Было написано мало запоминающихся пьес, но многие из них были поставлены, причем со сценической пышностью и гистрионским мастерством, которые заставляли Иниго Джонса изумляться и учиться. Итальянские актеры пользовались спросом на всем континенте. Если в Англии женские роли доставались мальчикам, то в Италии их играли женщины. Актрисы уже обожествлялись; Тассо посвятил сонет Изабелле Андреини, которая была не только прекрасной исполнительницей, но и неплохой поэтессой и хорошей женой.

В этот период выделяются две пьесы, отчасти потому, что они основали новый жанр на сцене — пасторальную драму. Тассо придал ей импульс своей «Аминтой» (1573); Джованни Баттиста Гуарини создал классический образец в «Пасторе Фидо» (1585). «Если бы он не читал «Аминту», — говорил Тассо, — он бы не превзошел ее».68 Кардинал Беллармин упрекал Гуарини за разнузданность пьесы, говоря, что она принесла больше вреда христианству, чем все ереси Лютера и Кальвина; однако при тщательном поиске не удалось найти более грубой сцены, чем прелестная Кориска, предлагающая «два яблока» своей груди неоцененному Сильвио, охотнику, который «получает больше радости от одного пойманного зверя… чем от любви всех нимф, какие только есть».69 За исключением Сильвио, пьеса, как и почти вся итальянская поэзия того времени, имеет чувственную температуру, сливающую все живое в любовь. Действие происходит в пасторальной Аркадии, в том «прекрасном золотом веке, когда молоко было единственной пищей», никакие пороки и горести не запятнали человечество, а любовь была свободна от всех порицаний и оков.70 После выхода «Аминты и этого верного пастуха», «Дианы, очарованной» Монтемайора, «Аркадии» Сиднея и «Верной пастушки» Флетчера половина читающего населения Европы была отправлена на пастбище.

Кресчимбени перечислил 661 сонетиста, которые в Италии XVI века без труда находили созвучные рифмы для своих вариаций на тему Петрарки.71 Некоторые из лучших сонетов того времени были выброшены Кампанеллой и Бруно как искры из их философского костра. Алессандро Тассони сатирически отозвался о сонетистах и идолопоклонниках Петрарки, Марини и Тассо в одной из самых известных итальянских поэм «Похищенное ведро» («La secchia rapita»). Поскольку ее жертвой стал могущественный вельможа, никто не стал ее публиковать; но спрос был так велик, что переписчики процветали, копируя ее и продавая по восемь крон за рукопись; в конце концов она была напечатана во Франции и контрабандой ввезена в Италию. Итальянских читателей очаровывали не только меткость и острота колкостей, но и эпизоды чистой поэзии, которые прерывали уморительный смех: история любви Эндимиона, деликатно рассказанная, почти бок о бок с изображением сенатора, путешествующего на небеса на туалетном стуле.

Только два итальянских поэта превзошли славу Тассони в эту эпоху — Тассо и Джованни Баттиста Марини. Родившийся в Неаполе и воспитанный в духе закона, Джованни оставил мольбы ради рифм и некоторое время вел бродячую жизнь. Маркиз Мансо, простив разнузданность лирики Марини, выделил ему комнату в своем дворце, где на почтительном расстоянии юноша мог смотреть на мрачного разлагающегося Тассо. За помощь другу в похищении девушки он был брошен в тюрьму. Освободившись, он отправился в Рим, где любезный кардинал Пьетро Альдобрандино сделал его своим личным секретарем. Кардинал отвез его в Турин и там потерял его для Карла Эммануила, герцога Савойского. Некоторое время Марини наслаждался вином и уксусом придворной жизни. Он высмеял поэта-соперника, Гаспаро Муртолу, который подкараулил его, выстрелил в него, промахнулся, но ранил слугу герцога. Муртола был приговорен к смерти; Марини помиловал его и заслужил самую горячую неблагодарность своего соперника. Попав в тюрьму за сатиру на слишком личные темы, Марини принял приглашение Марии де Медичи украсить ее двор в Париже (1615). Итальянцы из ее свиты приветствовали его как свой голос во Франции; его боготворили, и он получал жирные синекуры; лорды и дамы хорошо платили ему за предпечатные копии его эпопеи «Адоне». Один из таких экземпляров попал к кардиналу Бентивольо, который обратился к Марини с просьбой очистить поэму от развратных пассажей; мы не знаем, насколько автор постарался. Адоне был опубликован в Париже в 1623 году, внесен в Индекс и стал предметом ярости и темой для обсуждения в Италии. Когда Марини вернулся в Неаполь (1624), проезжие обсыпали его карету розами, дворяне выходили проводить его, а красавицы таяли от восхищения на своих балконах. Через год он умер, в возрасте пятидесяти двух лет, на вершине своего богатства и славы.

Адоне» — выдающаяся поэма даже в стране, где поэзия почти так же врождена, как и песня. Ее размер отпугивает нас — тысяча страниц, 45 000 строк. Стиль поэмы включает в себя все те речевые уловки, которые восхищали Лайли в Англии, Гевару и Гонгору в Испании и некоторых précieuses ridicules из отеля Рамбуйе во Франции; маринизм был частью европейской чумы. Умный итальянец испытывал почти чувственную страсть к словам; он швырялся ими в трещащих антитезах, причудливых затеях, искусных иносказаниях, даже легкомысленных каламбурах. Но итальянская публика XVI века, сама кипевшая жаркой речью, не обижалась на эту любовь к хитростям и словесному жонглированию. Да и какое значение имели подобные словесные фокусы в эпосе, который был паяцем секса во всех его проявлениях — нормального, звериного, гомосексуального, кровосмесительного? Здесь были изящно рассказаны любовные мифы Эллады: Марс и Вулкан играют с Афродитой, Зевс соблазняет Ганимеда. Прелести мужского тела — постоянная тема, а чувство осязания превозносится как удивительный источник самых острых наслаждений человека. За героем Адонисом, наделенным всей красотой девушки, ухаживают женщины, мужчины и звери. Венера околдовывает его своими искусными приемами, разбойничий вождь стремится сделать его своей любовницей, наконец, беспомощно влюбленный юноша получает смертельную рану в пах от кабана с самыми любвеобильными намерениями. Была ли эта женственная концентрация на сексе облегчением и спасением от слишком большой религии и слишком большой Испании?

VII. ТАССО

У Торквато Тассо было много стимулов для поэзии. Он родился в Сорренто (1544), где море — это эпос, небо — лирика, а каждый холм — ода. Его отец Бернардо был поэтом, придворным, человеком чувствительным и страстным, который устроил заговор против вице-короля, был изгнан из Неаполитанского королевства (1551) и скитался от двора к двору, оставив после себя обнищавших жену и ребенка. Мать Торквато, Порция де' Росси, происходила из старинной тосканской семьи, в крови которой была культура. В течение трех лет мальчик учился в иезуитской школе в Неаполе. Он впитывал латынь и греческий в нервных дозах и был приучен к глубокому благочестию, которое попеременно вызывало у него теологический трепет и неописуемый покой. В десять лет он отправился к отцу в Рим; смерть матери, случившаяся два года спустя, оставила его глубоко тронутым и надолго лишила покоя. Он сопровождал отца в Урбино и Венецию; там Бернардо опубликовал свою «Амадиги» (1560), в которой переложил средневековую романтику на стихи.

Сам Торквато теперь был взбудоражен поэзией. Его отправили в Падую изучать право, но пример отца оказался сильнее его наставлений; юноша пренебрегал уставом и слагал рифмы. Он уже давно попал под чары Вергилия; теперь он решил применить благородный и серьезный стиль мантуанца к тем рыцарским легендам, которые Ариосто трактовал с блеском в глазах. И он удивил отца, прислав ему «Ринальдо», роман в двенадцати кантах. Бернардо был опечален и обрадован; он предвидел превратности поэта, не обладающего ничем, кроме гения, и в то же время радовался, видя, как его сын в возрасте восемнадцати лет соперничает в изысканности и образности стиха с лучшими поэтами того времени. Он опубликовал маленькую эпопею (1562), согрел свою душу признанием, которое она получила, и позволил Торквато оставить юриспруденцию в Падуе ради философии и литературы в Болонье. Там талант юноши оказался проблемным; он написал колючие эпиграммы на своих учителей, ему пригрозили иском о клевете, и он поспешно вернулся в Падую.

Бернардо уговорил кардинала Луиджи д'Эсте, брата герцога Альфонсо II Феррарского, пригласить Торквато на должность секретаря (1565). Поэт с радостью присоединился ко двору, который в то время считался лучшим цветком итальянской культуры. Там он нашел обстановку, оживленную музыкой, танцами, литературой, искусством, интригами и любовью. Две сестры кардинала привлекли внимание Тассо: Лукреция, возвышенная, красивая, тридцати одного года, и Леонора, двадцати девяти лет, благочестивая инвалидка, чьи ссоры с Альфонсо сделали ее кумиром двора. Легенда (как и драма Гете и «Плач по Тассо» Байрона) описывает поэта как влюбленного в Леонору; конечно, он обращался к ней с пылкими стихами, как того требовал обычай, и обе дамы признали его в дружбе, окруженной ореолом родословной; но одна сестра была старше его на одиннадцать лет, другая — на девять, и ни одна из них, кажется, никогда не дарила ему ничего уютнее уха. Тассо никогда не женился; он мог любить только принцесс, а они могли жениться только на собственности. Возможно, столь же сдержанный в своих силах, сколь и гордый своей поэзией, он боялся обязательств и ограничений, налагаемых браком.

В 1569 году умер его отец без гроша в кармане; Тассо пришлось взять в долг, чтобы похоронить его. Через год кардинал д'Эсте увез юношу в Париж. Торквато был потрясен, увидев, что Карл IX дружелюбно общается с гугенотскими лидерами; он открыто критиковал правительство за общение с еретиками. Кардинал, желая сохранить расположение короля, отправил своего беспокойного секретаря обратно в Италию; Тассо так и не простил его.

Альфонсо утешил поэта, прикрепив его к своему дому с ежегодным жалованьем и без каких-либо обязанностей, кроме посвящения герцогу эпоса, который тот, как известно, писал о Первом крестовом походе. Эти годы были относительно счастливыми. Летом 1573 года Тассо представил при дворе свою пасторальную драму «Аминта» и был воодушевлен ее успехом. Лорды и дамы Феррары, жившие за счет эксплуатации крестьянства, были в восторге, увидев на сцене блаженство деревенщины; а все придворные галанты радовались картине золотого века, когда все приятное было законным и хорошим.

O bel età dell' oro

Не надо, чтобы латте

Sen corse il fiume,

и до сих пор не отошел от болота…

Ma sol perch èquel vano

Nome senza oggetto

Quel idolo d'errori,

Идол д'Инганно,

Quel che dal volgo insano

Onor poscia fu detto,

Chi di nostra natura 'l

feo tiranno,

Не оплошал и не заблудился

Fra le liete dolcezze

Делле аморозо грегге;

Nè fu sua dura legge

Замечание по поводу альме

в свободном обращении,

Ma legge aurea e felice

Che Natura scolpì

«S'ei piace,

вши.72

О прекрасный золотой век!

Не то чтобы реки катились

С молоком или что

Лес плакал медовой росой…

Но только то, что это тщетно.

И боль, вызванная дыханием,

Этот идол ошибок, этот

поклонялся обманщику,

Эта честь — с тех пор как ее назвали

Пошлые умы в ужасе.

Играл не тирана.

с нашей природой.

Он пришел не для того, чтобы беспокоиться.

Милая и счастливая складка

Нежное человечество;

Его суровый закон также не связывал

Души, вскормленные в свободе; но

этот закон золота,

Этот радостный и золотой закон, все

бесплатно, все подогнано,

Которые написала сама природа:

«Что нравится, то разрешено».73

Нежданная смелость духа покинула его, когда в 1574 году он закончил свою эпопею «Освобожденный Иерусалим» (Gerusalemme liberata). Это было кульминационное усилие всей его жизни. Если она провалится или церковь осудит ее как развратную или еретическую, он уже никогда не будет счастлив. В страхе он послал рукопись семи критикам и попросил их оценить сюжет, характеры, дикцию и мораль поэмы. Они вынесли ей столько порицаний, что, не зная, как угодить им всем, он отложил поэму в сторону. Пять лет она пролежала неопубликованной. Поэт, сознавая, что написал шедевр, требовал слишком многого от своих критиков, да и от жизни. Он признавался, что «не мог бы жить в городе, где дворяне не уступали бы ему первенства или хотя бы не признавали его абсолютного равенства». Последнее он, несомненно, заслужил, но добавил, что «ожидал, что его будут обожать друзья, обслуживать слуги, ласкать домочадцы, почитать хозяева, прославлять поэты и указывать все».74 В Ферраре выросла партия, которая критиковала его поэзию, его характер и его притязания. Он начал мечтать о более мягких местах при более добрых дворах.

Физические и душевные расстройства расшатывали его нервы: малярийная лихорадка, постоянные головные боли, совокупность потрясений, вызванных изгнанием отца, смертью матери, предсмертной нищетой отца. Кроме того, теологические сомнения — в аду, бессмертии, божественности Христа — омрачали его разум чувством греха и побуждали его к частой исповеди и причастию.75 Он был убежден, что испытал на себе силу черной (сатанинской) магии. У него были страшные видения Страшного суда, и он видел, как Бог изгоняет осужденных в вечный огонь.76 У него были мании преследования: он подозревал своих слуг в выдаче его секретов, верил, что на него донесли в инквизицию, и ежедневно ожидал, что его отравят. Он был трудным гостем.77

Альфонсо отнесся к нему сочувственно, ведь, в конце концов, величайшая поэма эпохи была посвящена ему, а полканто (XVII) отдано прославлению его рода. Он освободил поэта от присутствия при дворе и отправил его на приятную виллу Бельригуардо, чтобы тот отдохнул и успокоился. Но его терпение лопнуло, когда он обнаружил, что Тассо ведет тайные переговоры с Франческо Медичи — самым ярым соперником и врагом Альфонсо — с целью принять его в качестве пенсионера при флорентийском дворе. В ноябре 1575 года поэт покинул Феррару, сказав, что едет в Рим, чтобы получить индульгенцию на юбилей. Он отправился, но по пути дважды посетил Флоренцию. Великий герцог не принял его. Франческо писал другу (4 февраля 1576 года): «Я не знаю, назвать ли его сумасшедшим или забавным и проницательным духом»; а год спустя он решил, что «не хочет иметь при дворе сумасшедшего».78 Тассо с грустью вернулся в Феррару.

Он попросил у Альфонсо должность историографа и получил ее. В январе 1577 года он предстал перед инквизицией в Болонье и признался, что грешно сомневался в католической вере; инквизиция отправила его обратно со словами утешения и ободрения. В июне того же года, находясь в апартаментах Лукреции д'Эсте, он набросился с ножом на слугу, вызвавшего его подозрения. Альфонсо приказал заточить поэта в одной из комнат замка, но вскоре освободил его и отвез в Бельригуардо. Герцог вел себя, писал Тассо, «почти как брат, а не как государь».79 Поэт попросил отправить его в монастырь Сан-Франческо; Альфонсо распорядился и рекомендовал провести чистку. Тассо подчинился; но в монастыре он пришел в ярость, обвиняя, что его вино подделано; монахи попросили, чтобы его забрали из их рук. Его вернули в герцогский замок и приставили к нему стражу. Он сбежал, переоделся крестьянином и в одиночку пешком пробирался через Апеннины к дому своей сестры Корнелии в Сорренто. Она приняла его с любящей нежностью.

Возможно, он обрел бы там некоторую ясность и счастье, если бы его не беспокоила великая поэма, все еще не опубликованная, которую он оставил после себя в Ферраре; и, возможно, давно привыкнув к придворной жизни, он скучал по утехам, которые сопровождали его несчастья. Он отправился в Рим и умолял феррарского посла ходатайствовать за него перед Альфонсо. Герцог прислал деньги, чтобы позаботиться о нем, и согласился на его возвращение при условии, что он пообещает вести себя тихо и пройти курс лечения. Прибыв в Феррару (1578), он получил отдельную квартиру за пределами дворца; ему был предоставлен слуга, а еда подавалась с герцогского стола. Тассо покорно принимал успокоительные и очистительные средства и продолжал писать прекрасные стихи. Но он надеялся снова стать любимцем при дворе; вместо этого почти все относились к нему как к сумасшедшему. Ни герцог, ни принцессы больше не допускали его к себе. Самым страшным оскорблением стало то, что Альфонсо приказал отобрать у поэта его рукописи, в том числе «Жерусалим», чтобы он не уничтожил их.

В июне 1578 года Тассо снова бежал из Феррары. Он побывал в Мантуе, Падуе, Венеции, Урбино, Турине. Там герцог Карл Эммануил принял его с почестями и предоставил ему все удобства, которые он знал в Ферраре. Но через три месяца неугомонный поэт, возможно, желая вернуть свои рукописи, обратился к Альфонсо с просьбой забрать его обратно. Альфонсо согласился, и в феврале 1579 года Тассо снова поселился во дворце кардинала Луиджи д'Эсте. Но Альфонсо, жаждавший наследников, женился в третий раз и не жаловал поэтов; Тассо не был приглашен на торжества. Две недели он раздраженно терпел пренебрежение; затем (12 марта 1579 года) он покинул покои кардинала и ворвался во дворец Бентивольи, крича против герцога, новой герцогини и всего двора. Он побежал в Кастелло, настаивая на встрече с герцогиней и возвращении своих рукописей. Герцог приказал перевести его в близлежащую психиатрическую лечебницу Сант-Анна. Там он пробыл в заточении более семи лет.

Он не был полностью сумасшедшим. У него были светлые промежутки, в которые он писал стихи и принимал друзей; Монтень утверждал, что посещал его. Несколько придворных дам приходили утешить его, а однажды Лукреция забрала его на свою виллу в Бельведере; но его жестокость испугала ее, и она отправила его обратно в больницу. Разбитый разум был повергнут в периодический ужас галлюцинациями о призрачных голосах, о сверхъестественных духах, вторгавшихся в его комнату и похищавших его стихи.

Наконец-то его эпопея была опубликована. Те, кто владел рукописью, узнав, что пираты переписали ее, отправили ее в типографию (1580). Критики все еще находили в ней недостатки, но Италия приняла ее с энтузиазмом, а церковные власти восхваляли ее тему и благочестие. Издание следовало за изданием; две тысячи экземпляров были проданы за один день; дома и дворы вторили ее мелодии. Люди спорили, следует ли ставить Тассо в один ряд с Ариосто или Петраркой; Вольтер, не имея христианских предрассудков, предпочел поэму «Илиаде»;80 Елизавета Английская, услышав часть поэмы в переводе на латынь, позавидовала герцогу Феррарскому, что он нашел Гомера для своего увековечивания.81

Если мы проявим историческое чутье, то сможем понять, почему Европа так горячо откликнулась на это захватывающее повествование о Первом крестовом походе. Его приветствовали как долгожданную, столь необходимую эпопею христианства. Ведь когда Тассо начинал свою поэму, Европа собирала флот, который встретил турок при Лепанто; великая битва происходила, пока поэт писал; она была выиграна, но быстрое восстановление турок угрожало Европе, особенно Италии; Рим, цитадель христианства, был в опасности, когда поэма достигла завершения. Страх перед исламом был тогда столь же вездесущ в христианстве, как сегодня Европа боится возрождающегося Востока. В этой атмосфере мужчины и женщины читали в соблазнительных стихах душещипательную историю о том, как Годфри Бульонский в 1099 году повел избитое, но победоносное христианское войско на взятие Иерусалима.

Так Тассо, вспоминая и оспаривая вергилиевское arma virumque cano, гордо начинает:

Canto l'arme pietose, e 'l capitono

Che il gran sepolcro liberòdi Cristo —

«Я воспеваю благочестивое оружие и капитана, освободившего великий гроб Христа». Он призывает Музу вдохнуть в его грудь небесный пыл и посвящает свою поэму «магнанимо Альфонсо» за то, что тот спас его от штормов судьбы и дал ему приятный порт. Бог посылает архангела Гавриила, чтобы тот велел Годфри прекратить медлить и двигаться к Иерусалиму. Когда христиане приближаются к городу, турецкий губернатор Аладин приказывает своим людям перенести статую Богородицы из христианской церкви в мусульманскую мечеть, веря, что образ принесет победу ее обладателю. Христиане возвращают статую и прячут ее, а Аладин приказывает уничтожить всех оставшихся в Иерусалиме христиан. Прекрасная дева Софрония приносит себя в жертву за свой народ; она лживо рассказывает Аладину, что украла и сожгла изображение; он приговаривает ее к смерти на костре. Ее безответный возлюбленный Олиндо хочет умереть вместо нее и берет вину на себя; их обоих приговаривают к смерти, но их спасает мусульманская героиня Клоринда. Плутон, бог подземного мира, созывает совет своих последователей, чтобы обдумать, как победить христианских осаждающих. В качестве орудия они выбирают прекрасную Армиду, дамасскую девицу, обладающую чарующей силой. Ринальдо и других рыцарей заманивают в ее заколдованный сад, и Ринальдо расслабляется в ее объятиях. Танкред, идеальный христианский рыцарь, рыцарский и отважный, восхищается мужеством Клоринды и влюбляется в нее, преодолевая барьеры вероисповедания. В одном из самых ярких канто (XII) поэмы Клоринда переодевается и сражается с Танкредом до смерти; умирая, она умоляет его окрестить ее в свою веру. Годфри посылает солдат на поиски Ринальдо и заблудившихся рыцарей; они обнаруживают замок Армиды, отворачиваются от «нагих красавиц», купающихся в ее бассейне, и освобождают пленников. Разгневанная тем, что Ринальдо покинул ее, Армида предлагает себя в качестве приза тому, кто убьет его. Тисиферн берется за дело, но Ринальдо пронзает его насквозь от носа до кормы. Армида предлагает покончить с собой, но Ринальдо отговаривает ее возрожденной любовью; она соглашается на обращение и отдается ему с фразой Девы: «Ecco l'ancilla tua».82 Христиане взбираются на стены, убивают мусульман и благодарят Бога. История не переходит к сожжению евреев.

Ариосто улыбнулся рыцарской романтике; Тассо возродил ее в полной серьезности, добавив средневековую магию и чудеса к классическому механизму вмешательства божеств. Контрреформация на время подавила пылкое итальянское чувство юмора; отсутствие юмора подготовило Тассо к безумию. Космос не должен восприниматься слишком серьезно. Тассо в своем эпосе — это вера без сомнений и сентиментальность. Он украшает поэму такими выдумками, что Галилей сравнил ее с музеем диковинок,83 и написал гневную критику на полях своей копии.84 Подражание очевидно: Гомеру в сценах битвы, Вергилию в посещении ада, Ариосто в любовных утехах, Вергилию, Данте и Петрарке в идеях и целых строках. Волшебство — детское, амазонки — нелепые. Может быть, «Жерусалим» и не так величественен, как «Илиада», и не так пленителен, как «Одиссея», и не так благороден, как «Энеида», но он поддерживает интерес не хуже любого эпоса, его стиль усыпан счастливыми поворотами и потоками мелодии, его герои живые, его эпизоды умело сплавлены с центральной темой. Многие из ее сцен и происшествий послужили вдохновением для создания знаменитых картин. Его стих и настроение помогли сформировать «Королеву фейри» Спенсера. Его строфы, положенные на музыку, успокаивают усталый ритм венецианских гондольеров.

Тассо, в периоды просветления, получал мало удовольствия и прибыли от успеха своей поэмы. От издателей он не получил ни копейки. Как и в случае с большинством авторов, унция порицания перевешивала фунт похвалы. Он морщился, читая строгие замечания некоторых критиков о том, что его рифмы слишком часты, его любовные сцены слишком чувственны, его мусульмане слишком восхитительны, его героини слишком часто похожи на мужчин. Но остальная Италия приветствовала его как возрожденного Вергилия, и раздавались голоса, требующие лучшего отношения к пострадавшему поэту. Однако те, кто навещал его, видели, что он нуждается в тщательном надзоре, и Альфонсо вел дело так внимательно, как только можно было ожидать от человека, часто обиженного и занятого государственными делами.

Состояние поэта улучшилось. В июле 1586 года Винченцо Гонзага, наследник герцогства Мантуя, добился его освобождения, пообещав заботиться о нем. В течение месяца Тассо жил в Мантуе, затем уехал из нее в Бергамо, Модену, Болонью, Лорето, Рим, продавая свои стихи и дифирамбы всем желающим. В Риме его приняли хорошо, но вскоре он снова уехал в Сиену, во Флоренцию, снова в Мантую, в Неаполь, где с ним подружился маркиз Мансо, и снова в Рим, где кардиналы Чинцио и Альдобрандино поселили его в своих комнатах в Ватикане (1594). Он хотел вернуться в Феррару, чтобы умереть там; Альфонсо отказал ему в этом. Папа Климент VIII назначил ему пенсию и планировал короновать его как поэта-лауреата. Но в апреле 1595 года измученного поэта, старого и немощного в пятьдесят один год, пришлось перевезти в монастырь Сан-Онофрио в Риме для лучшего присмотра. Там, после очередной вспышки страсти, он умер (25 апреля), пробормотав: «In manus tuas, Domine». Лавровый венок, до которого он так и не дожил, был возложен на его тело. Тело несли в процессии к собору Святого Петра и обратно, за ним следовал папский двор, знатные и ученые Рима; его похоронили в монастырской церкви и снабдили простой эпитафией: Hic jacet Torquatus Tassus. Келья, которую он занимал, стала целью паломничества, как это происходит и сегодня.

VIII. ПРИХОД БАРОККО: 1550–1648 ГГ

Классическое искусство — Парфенон и его фриз, скульптуры Мирона и Поликлита, римский форум, «Энеида», ватиканские станцы Рафаэля, фигуры Микеланджело из капеллы Медичи — было сведением хаоса к порядку, многообразия к единству, движения к стабильности, чувства к мысли, безразличного к значительному, сложного и непонятного к простому и ясному; это была материя, выкованная в форму. Но даже совершенство меркнет, когда оно долго сохраняется. Изменения необходимы для жизни, ощущений и мысли; захватывающая новизна может казаться прекрасной в силу самой своей новизны, пока забытое старое не вернется на колесо времени и не будет воспринято как молодое и новое. Так Ренессанс изгнал готику из Италии как варварство, пока художники и меценаты, раздраженные красивыми пропорциями и судорожной симметрией и смеющиеся, как соборные горгульи, над классическими колоннами, архитравами и фронтонами, не вернули готический дух в буйных неровностях и изысках барокко. V

Классическое искусство стремилось выявить объективное, безличное, совершенное; барокко позволило индивидуальному художнику, даже его мимолетному юмору, найти воплощение в работах, представляющих не столько реалистично изображенный предмет (как в голландской живописи), сколько впечатление или чувство, объективированное через частично воображаемые формы. Так, удлинения Эль Греко были не испанскими мужчинами, а его собственными воспоминаниями или настроениями; нежные Мадонны Мурильо и Гвидо Рени были не измученными матерями, которых они знали, а образцовым благочестием, которое их попросили изобразить. Более того, Италия, испытавшая сейсмические потрясения Реформации, взбудораженная Лойолой, Терезой, Ксаверием и Карлом Борромео, — эта Италия после Лютера больше не могла покоиться в спокойном, гордом мире классического идеала. Она вновь подтвердила свою веру, вызывающе выставила свои символы, украсила свои святыни и влила в искусство новую теплоту цвета и чувственности, свежее разнообразие и неисчислимую свободу структуры и движения, освободившись от классических правил, сдержанности и линии. Искусство стало выражением чувства через орнамент, а не сжатием мысли в форму.

Архитектура больше не была греческой математикой или римской инженерией, это была музыка, иногда опера, как в парижской Опере. Проектировщики и строители перешли от стабильности к плавности и ритму; они отказались от статичной симметрии в пользу намеренного дисбаланса и разобщенности; они привольно вырезали или скручивали колонны и архитравы; они устали от простых поверхностей и тяжелых масс; они прерывали карнизы, разбивали фронтоны на две части и разбрасывали скульптуру на каждом шагу. Сами скульпторы устали от идеальных конечностей, неподвижных черт, жесткой фронтальной позы; они помещали свои фигуры в неожиданные позы, приглашая глаз к разнообразным взглядам; они привносили в скульптуру эффекты живописи, высекая свет и тень в камне, движение в теле, мысль и чувство в лице. Живописцы оставили чистые линии, ясный свет и безобидную безмятежность Перуджино, Корреджо и Рафаэлю; они купали мир в красках, как Рубенс, оттеняли его мистицизмом, как Рембрандт, пробуждали в нем чувственность, как Рени, или тревожили его страданием и экстазом, как Эль Греко. Деревообработчики украшали мебель, металлисты превращали свой материал в причудливые или юмористические формы. Когда в 1568 году иезуиты поручили Виньоле разработать проект своей церкви Il Gesù в Риме, они решили, что в ней должны быть собраны все искусства в изобилии колонн, статуй, картин, и драгоценных металлов, предназначенных не для иллюстрации геометрии, а для вдохновения и облучения веры.

Поскольку в искусстве Италия по-прежнему лидировала в Европе, новый стиль орнамента, чувств и экспрессии проник не только в католическую Испанию, Фландрию и Францию, но даже в протестантскую Германию, где он достиг самых ярких форм. Литература ощутила влияние барокко в экстравагантной игре слов Марини, Гонгоры и Лили, в высокопарном языке Шекспира, в «Докторе Фаустусе» Марлоу и «Фаусте» Гете. Опера — это музыка в стиле барокко. Новый стиль не одержал общей победы. Голландцы предпочитали спокойный реализм возбуждению барокко. Веласкес в лучших своих проявлениях был классиком или реалистом, а Сервантес, прожив романтическую жизнь, написал «Дон Кихота» с классическим спокойствием и невозмутимостью. Корнель, Расин и Пуссен были преданными классиками. Но всегда ли классика была классикой? Может ли что-то быть более барочным, чем уродливая борьба Лаокоона? История улыбается всем попыткам втиснуть ее течение в теоретические схемы или логические канавки; она играет в хаос с нашими обобщениями, нарушает все наши правила. История — это барокко.

Один мощный фактор оставался неизменным в итальянском искусстве: церковь по-прежнему была самым активным и формирующим покровителем. Конечно, были и другие покровители и влияния: княжеские дома и культурные кардиналы строили частные дворцы, а в орнаменте использовали некоторые языческие темы; так, Одоардо Фарнезе попросил Карраччи написать для него «Триумф Вакха» и «Правило любви». Но Трентский собор и последовавшая за ним католическая Реформация задали более жесткий тон; обнаженная натура ушла из итальянского искусства, а благочестивые сюжеты перестали служить чувственным средством. Только мольбы римских художников отговорили папу Климента VIII от полного закрытия «Страшного суда» Микеланджело, бриджей Даниэле да Вольтерра и всего остального. Собор защитил религиозные изображения от нападок гугенотов и пуритан, однако он настаивал на том, что такие символы должны вдохновлять на поклонение, а не будоражить кровь. Если реформаторы сбрасывали со счетов поклонение Марии и обращение к святым, то художники и скульпторы контрреформационной Италии вновь, иногда с грубым реализмом, рассказывали о страданиях мучеников и, с осознанным чувством, историю Богоматери. Стремление церкви к депаганизации искусства и насаждению доктрины и благочестия в сочетании с политическими и экономическими потрясениями в Италии сделали эту эпоху последним отголоском Ренессанса.

IX. ИСКУССТВО В РИМЕ

Рим по-прежнему оставался мировой столицей искусства. Великий век римской живописи закончился, и теперь ни один итальянский художник не мог соперничать с Рубенсом или Рембрандтом, но римская архитектура процветала, а Бернини на протяжении целого поколения был самым известным художником в Европе. Хотя Болонья перехватила лидерство в живописи, звезды этой школы приехали в Рим для своего последнего расцвета, а Вазари прибыл в 1572 году, чтобы расписать фресками Зал Регия в Ватикане. Художники, которых до сих пор почитают минориты, населяли боттеги Рима: Таддео и Федериго Дзуккаро, Джироламо Музиано, Франческо де Сальвиати, Джованни Ланфранко, Бартоломмео Манфреди, Доменико Фетти, Андреа Сакки. Большинство из них обычно относят к «маньеристам» — художникам, подражавшим манере тех или иных мастеров Высокого Возрождения. Мы можем отнести «маньеризм» (1550–1600) к первому этапу барокко.

Федериго Дзуккаро разворачивал свои краски в четырех странах. Во Флоренции он завершил фрески, начатые Вазари на куполе собора; в Риме расписал Капеллу Паолина в Ватикане; во Фландрии создал серию карикатур; в Англии сделал знаменитые портреты королевы Елизаветы и Марии Стюарт; в Испании участвовал в украшении Эскориала; а вернувшись в Рим, основал Академию Святого Луки, чья организация подсказала Рейнольдсу английскую Королевскую академию художеств. Из всех итальянских живописцев того поколения Дзуккаро пользовался наибольшим спросом, но потомки предпочитают Пьетро Берреттини да Кортона. С ренессансным разнообразием Пьетро спроектировал дворцы Барберини и Памфили в Риме, а во флорентийском дворце Питти написал фрески, переполненные фантастическими фигурами в полном изобилии барокко.

Настоящим мастером римской живописи в эту эпоху стал Микеланджело Меризи да Караваджо. Он был человеком целлинского духа. Сын ломбардского каменщика, он учился в Милане, переехал в Рим, пережил дюжину ссор, убил друга на дуэли, сбежал из тюрьмы, бежал на Мальту, в Катанию и Сиракузы и умер от солнечного удара на сицилийском берегу в возрасте сорока четырех лет (1609). В промежутках он совершил почти революцию в настроении и технике итальянской живописи. Он любил резкие контрасты света и тени, использовал такие приемы, как освещение сцены из скрытого очага, моделировал фигуры светом, выводил их из темного фона, и положил начало царствованию в Италии тенебрози — Гьерчино, Риберы и Сальватора Розы. Презирая идеалистическую сентиментальность болонских живописцев, он поразил эпоху своим почти жестоким реализмом. Когда он брал религиозные сюжеты, то делал апостолов и святых похожими на грузных рабочих, одолженных в доках. Карточные игроки (ныне хранящиеся в коллекции Ротшильда в Париже) принесли ему мировую славу. Его «Музыканты» — три певца и прекрасная лутанистка — собирали грязь в течение трех столетий, пока не были найдены в антикварном магазине на севере Англии в 1935 году; они были проданы хирургу за 100 фунтов стерлингов и куплены за 50 000 долларов нью-йоркским музеем Метрополитен (1952). Церковь обычно отвергала религиозные картины Караваджо как слишком плебейские и лишенные возвышенности; сегодня же они являются призом для знатоков. Рубенс так восхищался «Мадонной дель Розарио» итальянца, что собрал 1800 гульденов среди художников Антверпена, чтобы купить ее и подарить церкви Святого Павла.85 Картина «Вечеря в Эммаусе» (Лондон) не столь глубока, как у Рембрандта, но это мощное изображение крестьянских фигур. Смерть Богородицы» (Лувр) — опять же крестьянская сцена — стала одной из картин, положивших начало школе натуралистов в Италии и реалистов в Испании и Нидерландах. Караваджо слишком часто подчеркивал мелодраму насилия и грубости; но история, как и ораторское искусство, редко излагает суть без преувеличения. Век, исчерпавший темы сентиментальности, содрогнулся от этих мускулистых грузчиков, а затем принял их как бодрящее вступление забытых людей в искусство. Рибера взял в руки потемневшую кисть Караваджо и сравнялся с ним; Рембрандт уловил кьяроскуро итальянца и превзошел его; и даже художники XIX века ощутили на себе это бурное влияние.

В архитектуре наступили и расцвет барокко. Папа за папой превращал пот и гроши добровольных верующих в славу Рима. Пий IV достроил Бельведер и другие помещения в Ватикане. Григорий XIII построил Римскую коллегию и начал строительство Квиринальского дворца, который в 1870 году стал резиденцией короля. Доменико Фонтана, любимый архитектор Сикста V, спроектировал новый Латеранский дворец, Сикстинскую капеллу в церкви Санта-Мария-Маджоре и, в этой капелле, очень барочную гробницу Пия V. Тем временем кардиналы и вельможи добавляли в Риме новые дворцы (Джустиниани, Ланчелотти, Боргезе, Барберини, Роспильози) и новые виллы (Памфили, Боргезе, Медичи). Продолжалось и разрушение: в этот период Павел V снес бани Константина, сохранившиеся почти в первозданном виде со времен первого христианского императора.

Хороших архитекторов было много. Среди них был Джакомо делла Порта, который умело завершил несколько зданий, оставшихся незавершенными его мастером Виньолой, например фасад Джезу и купол собора Святого Петра; в том же необъятном городе он спроектировал величественную Грегорианскую капеллу; он внес последние штрихи в Палаццо Фарнезе, который начал Микеланджело; ему же принадлежат два великолепных фонтана, придающих Риму свежесть вечной молодости. Самый красивый из фонтанов — Фонтан Тартаруги (черепахи), который Таддео Лундини установил перед Палаццо Маттеи. Мартино Лунги Старший вместе с делла Порта воссоздал по эскизам Микеланджело дворец Консерватории, а сам начал дворец Боргезе, который Фламинио Понцио завершил для Павла V. Доменико Фонтана внес вклад в создание Фонтана дельи Аква Феличе и Фонтана дельи Аква Паолина, а также возвел прекрасную Лоджию Бенедикции на северном портике Святого Иоанна Латеранского. Его племянник Карло Мадерна сменил его на посту архитектора собора Святого Петра, изменил его основной план с греческого креста Микеланджело на латинский крест, спроектировал фасад великой святыни и нашел в банях Каракаллы и Диоклетиана вдохновение для своего огромного нефа. Ученик Мадерны Франческо Борромини великолепно перестроил интерьер Святого Иоанна Латеранского и начал, как свой шедевр, роскошную церковь Сант-Аньезе, которая соперничает с Илль Джезу как иллюстрация римского барокко.

Церковь Иисуса — Иль Джезу — была спроектирована (1568) Джакомо да Виньолой, чтобы удовлетворить желание иезуитов создать архитектуру, великолепие которой вызывало бы благоговение, вдохновляло и возвышало богомольцев. Архитектор и его преемники спроектировали просторный неф без приделов, с богато украшенными колоннами, эспандрелями, капителями и карнизами; внушительный алтарь, светящийся купол и блестящее оформление картинами, статуями, мрамором, серебром и золотом; а в 1700 году Андреа дель Поццо, сам иезуит, добавил благородную гробницу и алтарь святого Игнатия. Отношение иезуитов к жизни отличалось от отношения некоторых других католических церковников и находилось на противоположном полюсе от пуританских взглядов; искусство должно было быть наказано от светской чувственности, но приветствовалось в украшении жизни и веры. Тем не менее, особого «иезуитского стиля» не существовало. Иль Джезу был барочным, и многие иезуитские церкви, особенно в Германии, были барочными, но каждая церковь следовала местным и актуальным формам и настроениям.

Последним достижением римского искусства стало завершение строительства собора Святого Петра. Микеланджело оставил модель купола, но к моменту вступления Сикста V в должность папы был заложен только барабан. Диаметр барабана составлял 138 футов. Только Брунеллески во Флоренции осмелился покрыть такую большую площадь без промежуточных опор. Архитекторы и инженеры дрожали перед задачей, предложенной Буонаротти; финансисты стонали, что на это потребуется миллион дукатов и десять лет времени. Сикст приказал продолжать работы, надеясь перед смертью отслужить мессу под новым куполом. Руководителем стал Джакомо делла Порта, а его помощником — Доменико Фонтана. Восемьсот человек трудились ночью и днем, за исключением воскресений, с марта 1589 года до 21 мая 1590 года, за три месяца до смерти понтифика, когда в Рим пришло известие о том, что «к его вечной славе и к стыду его предшественников, наш святой папа Сикст V завершил возведение сводов купола собора Святого Петра».86

Эффект купола, за исключением расстояния, был ослаблен барочным фасадом, который Мадерна создал в 1607–14 годах. Сама церковь была окончательно освящена в 1626 году, через 174 года после ее первого замысла. В 1633 году Бернини отлил из бронзы аляповатый балдахин над «гробницей святого Петра» и главным алтарем. Великий скульптор искупил свою вину, заключив подход к святилищу в массивную эллиптическую колоннаду (1655–67), которая помогает сделать собор Святого Петра самым возвышенным зданием на земле, как его купол — венцом современного искусства.

X. БЕРНИНИ

Джованни Лоренцо Бернини за одну доминирующую жизнь (1598–1680) воплотил в себе искусство Рима XVII века. От своего отца-флорентийца, скульптора, он научился своему искусству; от матери-неаполитанки он, возможно, получил свою эмоциональную интенсивность и горячую веру. В 1605 году отец был вызван в Рим для работы над церковью Санта-Мария-Маджоре. Там «Джан» рос в атмосфере классической скульптуры и иезуитского благочестия. Его привели в восторг Антинои Ватикана и Аполлон Бельведерский; но еще сильнее его тронули Духовные упражнения святого Игнатия, которые он практиковал до тех пор, пока не почувствовал ужас и преданность того, кто испытал адские муки и любовь Христа. Каждый день он слушал мессу; дважды в неделю он принимал таинство.

Он пробовал свои силы в живописи, создав даже сотню картин. Из них наибольшей похвалы заслужили «Святые Андрей и Фома» из коллекции Барберини в Риме, хотя мы можем предпочесть автопортрет в галерее Уффици — смуглый, красивый юноша, склонный к меланхоличным размышлениям. В архитектуре он преуспел больше. Для Маффео Барберини он закончил дворец Барберини; а когда этот покровитель стал папой Урбаном VIII, Бернини, в возрасте тридцати одного года, был назначен главным архитектором собора Святого Петра. Помимо колоннады и балдахина, он построил в апсиде богато украшенную кафедру Петри, в которой хранится деревянное кресло, которым, по мнению верующих, пользовался апостол; вокруг нее он сгруппировал четыре мощные фигуры отцов церкви; а по всему причудливому сооружению он разбросал ангельские статуи с легкостью человека, у которого в голове была целая мята шедевров. Рядом с ним он поставил массивную гробницу для своего возлюбленного Урбана VIII. Он спроектировал балконы и многие статуи, украшающие опоры, поддерживающие купол. Под куполом он поместил монументальную фигуру святого Лонгина, а в правом нефе воздвиг пышный мемориал графине Матильде Тосканской. Снаружи церкви он перестроил в стиле хастера Скала Регия, ведущую мимо величественных колонн к Ватиканскому дворцу, и в алькове этой Королевской лестницы установил конную статую Константина, видящего в небе свой призыв к христианству; эмоциональность этой фигуры задала образец для эпохи барокко. Под конец жизни он построил в капелле Таинств в соборе Святого Петра алтарь, блестящий мрамор которого и венчающие его киворий, храм, купол и восторженные ангелы казались ему не слишком великолепным воплощением евхаристического таинства мессы. Все эти работы в соборе Святого Петра и вокруг него производят впечатление на современного художника как театральное излишество и спекулятивная апелляция к чувствам; для Бернини они казались буйным средством экстатической и коммуникабельной веры.

Повсюду он смешивал архитектуру и скульптуру. Он мечтал об искусстве, которое объединит архитектуру, скульптуру и живопись в единый волнующий душу ансамбль. В церкви Санта-Мария-делла-Виттория он собрал драгоценные мраморы — зеленый, синий и красный — и дал волю своей декоративной фантазии, чтобы построить капеллу Корнаро с рифлеными колоннами и изящными коринфскими колоннами; там он поместил одну из своих самых впечатляющих и эмоциональных скульптур: Святая Тереза, хромая и теряя сознание в экстатическом трансе, с восхитительным серафимом, готовящимся пронзить ее сердце огненной стрелой, символом единения святой с Христом. Кажущаяся безжизненной фигура Терезы — один из триумфов итальянского барокко, а метущийся ангел — песня в камне.

У Бернини были соперники. На Монтеня произвела сильное впечатление статуя Джакомо делла Порта «Правосудие» на гробнице Павла III в соборе Святого Петра. Торриджано отлил мощный и реалистичный бюст Сикста V, который сейчас находится в Музее Виктории и Альберта. Борромини, как и Бернини, смешивал скульптуру с архитектурой, как, например, в гробнице кардинала Вилламарино в церкви Санти-Апостоли в Неаполе. Алессандро Альгарди сравнялся с Бернини, вырезав три фигуры для гробницы Льва XI в соборе Святого Петра, и превзошел его в скульптурном рельефе, создав альт-рельеф «Встреча папы Льва I и Аттилы», также в соборе Святого Петра; а бюст Иннокентия X в Палаццо Дориа Памфили, выполненный Альгарди, более приятен, чем работа Бернини, и почти так же силен, как портрет Веласкеса. Но никто в эту эпоху не сравнился с Бернини в художественной плодовитости, воображении и полном достижении.

Он восхитил Рим причудливыми фонтанами: Фонтана дель Тритоне, Фонтана деи Фьюми, где мелкие скульпторы вырезали четыре фигуры, изображающие Дунай, Нил, Ганг и Плату. Из всех представленных для этого фонтана планов Иннокентий X выбрал план Бернини, сказав: «Нельзя смотреть на его проекты, если не готов принять их».87 Способность Бернини создавать роскошные надгробные памятники, должно быть, давала его покровителям приятные предчувствия смерти. Урбан VIII прожил достаточно долго, чтобы увидеть гробницу в соборе Святого Петра, которая была приготовлена для его останков.

Кардинал Сципион Боргезе соперничал с Урбаном в предоставлении Бернини скуди и заданий. Для него скульптор создал яркое «Изнасилование Прозерпины» — мечту о мужественных мускулах и женственных контурах; «Давид, поражающий Голиафа»; «Аполлон и Дафна» — слишком идеальное изображение мужской и женской молодости. Эти фигуры (сейчас все они находятся в галерее Боргезе) вызвали у Бернини обвинения в маньеризме и театральном преувеличении. Сам кардинал дошел до нас в двух бюстах, олицетворяющих добрую натуру и хороший аппетит. Естественно, более привлекательным является бюст прекрасной Констанцы Буонарелли в Национальном музее Флоренции; она была женой помощника Бернини, но Бернини, по словам его сына, превратил ее в камень, будучи горячо влюблен в ее плоть — fieramente innamorato.88

Как никакой другой художник, Бернини иллюстрирует недостатки барокко. Он слишком явно апеллировал к эмоциям. Он принимал театральное за драматическое, миловидность за красоту, сентиментальность за сочувствие, размер за величие. Он присвоил скульптуре напряженную мимику, которая обычно является привилегией живописи. Слишком тщательный реализм деталей иногда притуплял психологическое воздействие его работ. Он редко достигал в своих фигурах той позы, которая придает вечное качество скульптурам перикловских Афин. Но почему статуя всегда должна выражать покой? Почему движение, чувства и изюминка жизни не должны проникать и оживлять мрамор и бронзу? Достоинством, а не недостатком скульптуры барокко является то, что она заставляет камень чувствовать и говорить. Бернини следовал горацианской заповеди и чувствовал то, что выражал: гладкую текстуру кожи девушки, подвижную жизненную силу юности, заботы и труды лидеров, благочестие и экстаз святых.

В течение почти пятидесяти лет он был признан величайшим архитектором своей эпохи. В 1665 году, когда Кольбер и Людовик XIV предложили перестроить и расширить Лувр, они пригласили Бернини приехать в Париж и взяться за эту задачу. Он приехал и спроектировал не то чтобы разумно, но слишком хорошо — слишком грандиозно для французского вкуса и средств. Предпочтение было отдано более суровому фасаду Перро, и Бернини вернулся в Рим разочарованным. Теперь (1667) он сделал свой замечательный меловой рисунок себя, находящегося сейчас в Виндзорском замке: белые локоны откинуты на мощную голову, лицо изрезано и изрезано работой, некогда нежные глаза стали жесткими и страшными, как будто видя, куда ведут пути славы. Но он еще не был побежден; еще тринадцать лет он строил и вырезал con furia, «острый духом, решительный в работе, пылкий в гневе».89 Когда его огонь угас (28 ноября 1680 года), он пережил итальянское Возрождение.

Мильтон, посетивший Италию в 1638 году, сообщил, что сами итальянские ученые считают, что слава их страны угасла с приходом испанского господства и Контрреформации. Вероятно, подчинение и цензура нанесли ущерб уму и искусству Италии — хотя Сервантес, Кальдерон и Веласкес процветали при более суровой инквизиции в Испании. Но именно португальский мореплаватель, а не испанский генерал или Index Expurgatorius положил конец итальянскому Ренессансу. Васко да Гама нашел водный путь в Индию, долгий, но более дешевый, чем венецианские и генуэзские торговые пути, сделавшие Италию богатой. Португальская и голландская торговля вытесняла итальянскую, фламандский и английский текстиль отнимал рынки у флорентийцев. А Реформация вдвое сократила поток немецкого и английского золота в Рим.

Италия блистала в период своего упадка. Искусство упало с высот Рафаэля и Микеланджело, политическая мысль утратила глубину и смелость Макиавелли. Но упадка не было, был подъем, в государственном управлении от Льва X до Сикста V, в науке от Леонардо до Галилея, в философии от Помпонацци до Бруно, в музыкальной драме от Полициана до Монтеверди, только спорный упадок в поэзии от Ариосто до Тассо. Тем временем Италия, как кормящая мать, переливала свои искусство и музыку, науку и философию, поэзию и прозу через Альпы во Францию и Фландрию, через Ла-Манш в Англию и через море в Испанию.

I. Stilus первоначально означало заостренное железо; затем железное острие, используемое для письма на восковых табличках; затем перо; затем манеру письма, стиль. Итальянское уменьшительное «стилетто» означало одновременно инструмент для гравировки и маленький кинжал.

II. Заметим, что это слово — калька с Magdalen, которое до сих пор произносится как «maudlin» в названиях Магдален-колледжа, Оксфорд, и Магдален-колледжа, Кембридж. Сама Магдалина не избежала преданного преследования чувственной кисти Гвидо.

III.Музейный путешественник найдет шестьдесят три Рибера в Прадо и полкомнаты в притворе Салона Карре в Лувре. В Нью-Йорке есть «Святое семейство» в Метрополитен-музее и «Магдалина» в Испаноязычном обществе.

IV. В основном следующие города и их окрестности: Рим, Остия, Витербо, Терни, Сполето, Фолиньо, Ассизи, Перуджа, Губбио, Урбино, Лорето, Анкона, Пезаро, Римини, Форли, Равенна, Болонья и Феррара.

V. От португальского barroco — раковина неправильной формы, часто используемая в качестве украшения.

ГЛАВА X. Величие и упадок Испании 1556–1665

I. ИСПАНСКАЯ ЖИЗНЬ

Те из нас, кто воспитан на английских историках, легко забывают, что как после, так и до разгрома Армады Испания была величайшей, богатейшей, самой разветвленной империей на земле, и что она не без оснований считала себя выше елизаветинской Англии в литературе и современной Италии в искусстве. Когда Филипп II вступил на престол (1556), испанская монархия управляла Испанией, Руссильоном, Франш-Конте, Сеутой, Ораном, Нидерландами, Миланским герцогством, Неаполитанским королевством, Сицилией, Сардинией, Филиппинами, Вест-Индией, большей частью Южной Америки, частью Северной Америки, всей Центральной Америкой; добавить (1580–1640) Португалию и португальские владения в Азии, Африке и Бразилии; добавить также протекторат над Савойей, Пармой и Тосканой и союз со Священной Римской империей, которой управлял дядя Филиппа, Фердинанд I. Испания имела пятидесятитысячную армию, отличавшуюся храбростью и дисциплиной и возглавляемую лучшими генералами эпохи; флот из 140 судов; годовой доход, в десять раз превышавший доходы Англии. Золото и серебро Америки стекалось в испанские порты. Испанский двор в эту эпоху был самым роскошным, а испанская аристократия — самой гордой в мире. На испанском языке говорили миллионы людей за пределами Испании, и во многих странах образованные слои населения изучали испанский, как в XVIII веке изучали бы французский. Испанская архитектура украшала города на пяти континентах.

Население Испании составляло около восьми миллионов человек. Сельское хозяйство пришло в упадок, так как все больше земли использовалось для выпаса овец для производства шерсти. Около 1560 года в одном только Толедо насчитывалось пятьдесят тысяч текстильщиков. Потребности колоний стимулировали промышленность Испании; Севилья стала одним из самых оживленных портов в Европе, а колонии в ответ отправляли грузы серебра и золота. Приток драгоценных металлов привел к резкому росту цен — в Андалусии на 500 процентов в XVI веке; заработная плата росла в лихорадочной и, в конце концов, тщетной погоне за стоимостью жизни. Большая часть промышленности была занята морисками — маврами, поверхностно обращенными в христианство. Домашнее хозяйство в основном доставалось рабам, захваченным в африканских набегах или в войнах с «неверными». Испанские простолюдины презирали труд и философски довольствовались малым: спать в хижине, греться на солнце, бренчать на гитаре и оплакивать скупость красоты казалось лучше, чем потеть, как раб или мавр. Изгнание морисков в 1609 году вместе с высокими ценами на испанские товары привело к упадку испанской промышленности.

Изгнание евреев в 1492 году оставило вакуум в торговой и финансовой структуре Испании. Генуэзцы и голландцы стали главными перевозчиками внешней торговли Испании. Испания, управляемая грандами, более искусными в дипломатии и войне, чем в экономических делах, позволила своему богатству зависеть от импорта золота; некоторое время правительство богатело, а народ оставался бедным; но большая часть золота уходила на войну, большую часть забирали иностранные купцы, ведущие торговлю Испании, пока правительство не стало почти таким же бедным, как и народ. Испания неоднократно отказывалась от своих долгов (1557, 1575, 1596, 1607, 1627, 1647) или вынужденно конвертировала их в новые займы; именно эти финансовые кризисы заставили ее прекратить войну с Генрихом II в 1559 году, с Генрихом IV в 1598 году и с Объединенными провинциями в 1609 году. В истории мы должны искать не la femme, а le banquier.

В Испании мы также должны искать священника. Нигде на земном шаре религия не имела такой власти над народом, а значит, и над правительством. Испания отвергла не только Реформацию, но и Ренессанс — за исключением одного эразмийского момента. Она осталась средневековой среди современности, и это ее вполне устраивало. Бедность народа прославлялась богатством церкви. Все были благочестивы, от королей, которые были «более католическими, чем Папа», до1 до разбойников, которых никогда не застать без религиозных медальонов или скапуляров. В 1615 году около сорока тысяч испанцев вышли на демонстрацию, требуя от Папы сделать непорочное зачатие Девы Марии (то есть ее свободу от пятна первородного греха) догмой de fide — верой, обязательной для всех католиков.2 Священники, монахи и монахини были повсюду, не улыбаясь радостям жизни и любви, как в Италии или Франции, а накладывая ореол мрачности Эль Греко на все дела, кроме корриды. Сейчас в Испании насчитывалось 9088 монастырей, 32 000 монахов-доминиканцев и францисканцев,3 и растущее число иезуитов. Церкви были темными, богатыми удивительными реликвиями и украшенными реалистичными ужасами в своем искусстве. Истории о святых и их чудесах были заветной поэзией народа. Лирика святого Иоанна Креста и труды святой Терезы сделали популярным мистицизм. Самой Церкви пришлось протестовать против притязаний «квиетистов» на божественное причастие и блаженные видения; в 1640 году инквизиция наложила свои когти на секту алумбрадос — «просветленных», которые утверждали, что их мистический союз с Богом очищает их от греха даже в эротических экстазах. Мы должны помнить об этой всепроникающей и надуманной набожности, если хотим понять, почему испанский народ мог с горячим одобрением смотреть на сожжение еретиков, доводить себя до банкротства и истощения в борьбе за веру в Германии и Нидерландах. В этом безумии было что-то благородное. Словно народ чувствовал, что если его вера не будет истинной, то жизнь превратится в бессмысленный абсурд.

Инквизиция продолжала свирепствовать по соображениям совести. Она пресекала «умеренными» наказаниями — например, сотней ударов плетью — такие ереси, как блуд не является грехом или что брак так же свят, как и монашеское безбрачие. Но для «рецидивистов» марранос — обращенных евреев, тайно вернувшихся к иудаизму, — стандартным наказанием была смерть или пожизненное заключение. Когда Филипп II прибыл в Испанию (1559 г.), в Вальядолиде его приветствовали авто-да-фе, на котором 200 000 человек под председательством короля увидели, как десять еретиков были задушены, а двое сожжены заживо.4 Один из приговоренных обратился к Филиппу с просьбой о пощаде; тот отказал ему и вызвал восхищение народа, сказав: «Если бы мой собственный сын был таким негодяем, как ты, я бы сам нес охапки, чтобы сжечь его».5 Филипп время от времени сдерживал тенденцию инквизиции к расширению своих полномочий за счет гражданской власти, но в целом он поощрял это учреждение как инструмент национального рвения и единства. Ему было удобно, что осужденных можно было использовать в качестве галерных рабов,6 и что в один год (1566) он получил 200 000 золотых дукатов в качестве двух третей штрафов и конфискаций инквизиции.

Инквизиция гордилась тем, что сохранила средневековую веру в чистом виде и спасла Испанию от религиозного раскола, который охватил Францию. Упор на веру, а не на поведение оставлял защиту нравственности духовенству, которое само отличалось распущенностью в поведении, и гражданским чиновникам, чей авторитет в обществе был подорван тем, что они подвергались инквизиторским заключениям и штрафам. Женская чистота охранялась не только религией и законом, но и пунто, или пунктом чести, который обязывал каждого мужчину защищать или мстить мечом за угрозу или нарушение целомудрия любой женщины в его семье. Дуэли были незаконны, но популярны. Приличные женщины обычно держались дома в полуарабском уединении; они обедали отдельно от мужчин, редко сопровождали их на публике и пользовались закрытыми каретами, когда те выходили за пределы дома. Женихи обращались к девицам за решетчатыми окнами под музыку с улиц; их редко пускали в дом, пока родители обеих сторон не придут к согласию; тем не менее было много браков по любви.7 При Филиппе II уровень нравственности поддерживался настолько высоко, насколько позволяла красота женщин или воображение мужчин; природная продажность чиновников сдерживалась бдительностью короля; вплоть до поражения Армады моральный дух нации поддерживался верой в то, что Испания ведет священную войну против ислама, Нидерландов и Англии. Когда эта мечта развеялась, Испания рухнула душой и телом.

Между тем испанская жизнь имела свойственные ей великолепие и очарование. Благотворительность была широко распространена, а хорошие манеры царили во всех сословиях. Половина народа претендовала на благородную кровь, пыталась жить в соответствии с притворной рыцарской вежливостью и настаивала на том, чтобы одеваться как высший десяток. При Филиппе II одежда была довольно простой: мужчины носили рюши, дублеты, узкие темные рукава и сапоги с пряжками; дамы (все они были дамами) прикрывали свои изгибы жесткими плоскими корсажами, скрывали от противоположного пола все лицо, кроме глаз (которые у испанок особенно воспалены), и так жеманно прятали ноги, что мельком увидеть их было одной из самых волнующих наград в молитвах любовника.8 После смерти Филиппа женские наряды стали более причудливыми, веера распускались в бессловесном бадинаже, румяна сияли на лицах, плечах, груди и руках, а таинственные ноги скрывались в юбках-обручах, настолько пышных, что владельцы театров брали с каждой такой надутой женщины по два места.

Коррида по-прежнему оставалась любимым зрелищем. Папа Пий V издал буллу против нее в 1567 году, но Филипп II возразил, что такой запрет вызовет революцию в Испании, и эдикт был проигнорирован. Религиозные шествия добавляли торжественную поэзию в прозаические дни, а карнавальные маски скрывали множество грехов. Музыка была страстью, лишь вторичной и тесно связанной с религией и любовью. Гитарообразная виуэла нанизывала гипнотические обблигато на амуры, а мадригалы пользовались мимолетной популярностью. В области церковной музыки Испания соперничала с Италией. Томас Луис де Виктория, Веласкес испанской музыки, вырос в Авиле у Святой Терезы и, возможно, почувствовал ее влияние. У него был голос и призвание; вероятно, он был рукоположен в священники в 1564 году; конечно, годом позже Филипп выделил ему пособие для изучения музыки в Италии. К 1571 году он был хормейстером в Коллегиуме Германикум в Риме. В 1572 году, в возрасте тридцати двух лет, он выпустил книгу мотетов, содержащую вдохновенную композицию O vos omnes на плач Иеремии по Иерусалиму. Вернувшись в Испанию (1583), он подарил Филиппу II книгу месс, включая одно из самых благородных своих сочинений, мессу O quam gloriosum. Для похорон сестры Филиппа Марии, вдовы императора Максимилиана II, он написал глубоко трогательную заупокойную мессу, которую выдающийся историк музыки назвал «одной из самых великолепных композиций во всей литературе».9 Он назвал ее своей лебединой песней; после ее публикации (1603) он полностью посвятил себя священническим обязанностям. Он был одним из выдающихся украшений самого знаменитого испанского царствования.

II. ФИЛИПП II: 1555–98

Перед вами одна из самых странных и сильных фигур в истории, фанатичная и совестливая, горячо ненавидимая за пределами Испании и страстно любимая внутри нее, вызов любому студенту, пытающемуся добиться объективности. Его предки были его судьбой: его отцом был Карл V, оставивший ему королевство и обязательство фанатизма; его бабушкой по отцовской линии была Хуана ла Лока, безумная дочь Фердинанда Католика; мистицизм и безумие были в его крови, догма и абсолютизм — в его наследии. У его матери, Изабеллы Португальской, было еще два сына, оба умерли от апоплексии в детстве; сама она умерла в тридцать шесть лет, когда Филиппу было двенадцать. Он родился в Вальядолиде в 1527 году, в то самое время, когда войска его отца разграбили Рим и заключили в тюрьму Папу. Его воспитывали священники и женщины, которые погрузили его в благочестие и убедили, что католическая церковь — незаменимая опора морали и монархии. В то время как его отец, воспитанный во Фландрии, стал человеком мира, Филипп, живший в основном в Испании, стал, несмотря на светлую кожу и шелковистые желтые волосы, испанцем по лицу и вероисповеданию, телу и разуму.

Юность его почти прошла: в тринадцать лет он стал правителем Милана, а в шестнадцать — регентом Испании, причем последнее не было чисто номинальным. Карл назначал ему советников, вкрадчиво объяснял их характеры, заставлял играть одного советника против другого и убеждал его сохранить за собой всю реальную власть и все окончательные решения, что Филипп и делал до конца своих дней. В том же 1543 году Филипп женился на своей кузине принцессе Марии Португальской; она умерла в 1545 году, вскоре после того как подарила ему «звездного» сына, дона Карлоса. Теперь Филипп заключил морганатический брак с Исабель де Осорио, от которой у него было несколько детей. Отец убеждал его аннулировать этот союз; каждый габсбургский принц был обязан помочь создать, путем брака или войны, кольцо союзников вокруг древнего врага, Франции. Чтобы уберечь испанскую власть в Нидерландах от английского вмешательства, Филипп должен был отказаться от своих эстетических чувств, жениться на английской королеве-католичке Марии Тюдор и родить ей сыновей, которые сохранят Англию католической. Поэтому в 1554 году он пересек Ла-Манш, женился на простой, больной, подающей надежды Марии (на одиннадцать лет старше себя), сделал все возможное, чтобы она забеременела, потерпел неудачу и уехал (1555), чтобы стать губернатором Нидерландов.

Год от года его обязанности росли. В 1554 году он стал правителем двойного королевства — Неаполя и Сицилии. В 1556 году Карл передал ему корону Испании. В течение четырех лет Филипп управлял своими разрозненными королевствами из Брюсселя. Он пытался приспособить испанскую торжественность к фламандской веселости и голландским финансам. Он не любил воевать, но его генералы выиграли для него сражение при Сен-Кантене (1557), которое побудило французов подписать Като-Камбрезийский мир. Чтобы установить дружеские отношения с Францией, Филипп женился на Елизавете Валуа, дочери Генриха II и Екатерины де Медичи. Затем, решив, что ситуация стабилизировалась, он распрощался с Нидерландами и отплыл из Гента (август 1559 года), чтобы на всю оставшуюся жизнь поселиться в Испании.

Он перенес столицу из Толедо в Мадрид (1560), а вскоре после этого, любящий одиночество и плохо чувствующий себя в толпе, поручил Хуану Баутисте и Хуану де Эррере построить для него в двадцати семи милях к северо-западу от Мадрида архитектурный ансамбль, включающий королевский дворец, административный центр, колледж, семинарию, монастырь, церковь и мавзолей — Филипп был настолько религиозен, насколько позволяла политика. В битве при Сен-Кантене его пушки разрушили церковь, посвященную Святому Лаврентию; раскаиваясь в этом святотатстве и в благодарность за победу, он поклялся воздвигнуть святилище святого в Испании. Поэтому он назвал огромное скопление строений El Sitio Real de San Lorenzo — королевская резиденция святого Лаврентия; время, однако, окрестило его Эскориалом, по названию близлежащего города, который получил свое название от скории, или шлака, местных железных рудников.10 Поскольку считалось, что святой Лаврентий сгорел на железной решетке, Хуан Баутиста спроектировал план здания в виде решетки, пересекаемой залами от края до края, разделяя внутреннее пространство на шестнадцать дворов.

Выезжая к нему из Мадрида, удивляешься, как в эпоху, когда связь была не быстрее конских ног, Филипп мог управлять своим царством из такого святилища, затерянного в мрачных холмах; но Мадрид был еще более удален от мира. Сегодня великая громада заброшена, если не считать монахов и их служб; но в пору своего расцвета, с ренессансным фасадом длиной 744 фута, башнями и шпилями, а также массивным куполом церкви, она служила потрясающим символом испанской власти, украшенной благочестием и искусством. Здесь правила половина христианства; религия и правительство были объединены в одном лабиринте из политики и камня; здесь король мог жить, как он того желал, не среди придворных, а среди священников и монахов, святых мощей и слышать много раз в день колокольный звон мессы. Здесь Пантеон должен был принять останки королей и королев Испании; библиотека должна была стать одной из богатейших в Европе; в картинной галерее вскоре появятся шедевры Рафаэля, Тициана, Тинторетто, Веронезе, Эль Греко и Веласкеса; Пеллегрино Тибальди, Бартоломмео Кардуччи и Федериго Цуккаро прибыли из Италии, чтобы вместе с Хуаном Фернандесом Наваррете, Луисом де Моралесом, Луисом де Карбахалем и другими испанскими художниками расписать фресками бесконечные стены и своды. Королевский дворец был оставлен совершенно простым, но в церкви, хотя и сурового дорического ордера, алтарь сверкал порфиром, агатом и золотом, а на задней стенке красовалось сложнейшее по орнаменту ретабло. Зал для приема высокопоставленных лиц был обширным и богато украшенным, но собственные покои Филиппа были самыми бедными в здании, скромными, как келья отшельника.11 Здание символизировало власть Филиппа, комната выражала его характер.

Он изо всех сил старался быть святым, но не мог забыть, что он король. Он знал, что является самым могущественным правителем на земле, и чувствовал политическую обязанность быть элегантным; но он одевался так просто, что некоторые незнакомцы, натолкнувшись него в Эскориале, принимали его за слугу и позволяли ему быть их цицероном.12 Его выступающий габсбургский подбородок должен был выдать его, ведь это был выдающийся вызов миру. В 1559 году, прежде чем время и испытания ожесточили его, венецианский посол описал его как «всегда проявляющего такую мягкость и человечность, которую не может превзойти ни один принц».1313 А английский посол сообщал о нем (1563 г.) как о человеке «доброго нрава, мягкого характера и склонном к спокойствию».14 Никто не находил в нем юмора; бессердечные враги говорили, что за всю свою жизнь он улыбнулся лишь однажды, услышав о резне святого Варфоломея; однако в частном порядке он любил розыгрыши и шутки и смеялся от души.15 Он со вкусом и усердием собирал книги, но предпочитал искусство литературе; он был разборчивым покровителем Тициана и критиком Эль Греко; он любил музыку и играл на гитаре, когда мир не смотрел на него. Он обладал всеми испанскими манерами, но был неловок от застенчивости и чопорен от церемоний. Он имел красивую фигуру, пока его склонность к кондитерским изделиям и сладостям не искалечила его подагрой. С юности он был подвержен нездоровью, и если дожил до трехсот десяти лет, то только благодаря упорной решимости довести начатое до конца. Он воспринимал управление государством как священный долг и трудился над ним изо дня в день на протяжении пятидесяти лет. Похоже, он действительно верил, что Бог избрал его, чтобы остановить протестантский прилив; отсюда его мрачное упорство и неохотная жестокость; «он не имел естественного предпочтения к насильственным методам».16 Он никогда не забывал ни одолжений (за исключением случая с Эгмонтом), ни обид. Иногда он был мстителен, часто великодушен. Он раздавал милостыню с добросовестной щедростью.17 В развращенный век он был неподкупен; никакие взятки и подарки не могли отвратить его от благочестивых преследований.

В области политической морали он не уступал своим современникам. Он ненавидел войны, никогда их не начинал и почти целое поколение терпел обиды от Англии, прежде чем поручить ей строительство Армады. Он был способен на ханжескую развязность даже больше, чем большинство правителей. По-видимому, он присоединился к заговору с целью убийства Елизаветы, чтобы спасти Марию Стюарт.18 Его правление Испанией было самодержавным, но справедливым. Он «проявлял огромную заботу о своих подданных и исправлял все социальные несправедливости, на которые находил время».19

Его личные нравы были выше нравов большинства королей шестнадцатого века. В юности в Брюсселе, если верить его врагам, «он был грубо развратен», и «главным его развлечением было выходить по ночам переодетым, чтобы предаваться вульгарному и разнородному невоздержанию в обычных местах порока».2 °Cпустя годы Вильгельм Оранский, возглавивший восстание в Нидерландах, обвинил отшельника Эскориала в том, что тот убил собственного сына и отравил третью жену;21 Но из возмущенного человека получается плохой историк. Однако бесспорно великий и храбрый историк, испанский иезуит Мариана, выносит не менее враждебный вердикт: хотя приписывает Филиппу «либеральность, решительность, бдительность и воздержание в еде и питье», он обвиняет его в «похоти, жестокости, гордыне, вероломстве и некоторых других пороках».22 Недавний голландский историк заключает: «Филиппа II нельзя было упрекнуть в распутстве… рассеянности и безнравственности… После возвращения в Испанию он вел, насколько нам известно, строго нравственную жизнь».23 Как верный муж и заботливый отец. Когда его третья жена, Елизавета Валуа, заболела оспой (в то время часто смертельной), Филипп редко покидал ее, хотя его министры умоляли его не подвергать себя такому риску заражения. После смерти Елизаветы Филипп заключил еще один дипломатический брак (1570), с одной из многочисленных Анн Австрийских; Анна умерла в 1580 году, и после этого Филипп тратил свои теплые домашние привязанности на дочерей. Его письма к ним наполнены юмором и любовью.24 Изабелла Клара стала его ближайшей спутницей и главным утешением в заботах и поражениях старости. В своем завещании он назвал ее светом своих глаз. Сыновья его не утешали.

Легенда и литератураI и человеческая жалость сделали первого сына Филиппа более известным, чем его отец. Карлос был конституционально слаб, подвержен периодическим приступам лихорадки, меланхолии, вспышкам вспыльчивости и гордости. Он был непомерно щедр и неистово храбр; он забавлял своего деда, некогда великого Карла V, упрекая его в том, что тот бежал от Мориса Саксонского в Инсбруке (1552) — «Я бы никогда не бежал!»25 В прелиминариях к договору Като-Камбрезис четырнадцатилетний Карлос был обещан в жены Елизавете Валуа; но в самом договоре Филипп, овдовевший после смерти Марии Тюдор, взял принцессу в жены, чтобы переключить дружбу Франции с Англии на Испанию. Через год (1560) невеста приехала в Мадрид; Карлос, видя ее скромную красоту, возможно, возмутился тем, что его отец изменил droit du seigneur, но нет никаких свидетельств о романе между ним и четырнадцатилетней королевой.26

Несмотря на болезнь Карлоса, он был официально признан наследником короны. В 1561 году его отправили в университет Алкала. Там он упал с лестницы во время любовной погони за девушкой, проломил себе череп и впал в бред. Великий Везалий сделал трепанацию черепа и тем самым спас мальчику жизнь; но люди приписали улучшение состояния костям святого францисканского монаха, умершего за сто лет до этого, которые были извлечены из гроба и положены в постель рядом с принцем. Во время долгого выздоровления юноши Филипп оставался в Алкале и проводил много времени у его постели. Карлоса отвезли обратно в Мадрид, где он набрался сил, чтобы вместе с молодыми дворянами устраивать уличные побоища против мужчин и женщин. Его бурные жестокости вызывали подозрения, что падение необратимо повредило его мозг. Не помогло ему в отношениях с Филиппом и то, что он выражал симпатию нидерландским повстанцам. Когда Алва был назначен командующим в Низких странах, Карлос протестовал против того, что эта миссия должна была быть поручена ему; он запретил Алве ехать и напал на него с кинжалом, когда герцог настаивал.27 По всей видимости, принц некоторое время думал о том, чтобы бежать в Нидерланды и встать во главе восстания.28 Филипп поручил следить за ним невольным министрам. Карлос строил планы побега, рассылал агентов для сбора средств, собрал 150 000 дукатов и заказал восемь лошадей для своего бегства (январь 1568 года). Он доверил свой план дону Хуану Австрийскому, который раскрыл его королю. Опасаясь, что его сын, если ему позволят покинуть Испанию, будет использован Елизаветой Английской или Вильгельмом Оранским в качестве претендента на его низложение, Филипп приказал строжайше следить за принцем. Карлос угрожал самоубийством, Филипп лишил его всего оружия и заточил в королевском дворце в Мадриде.

До сих пор поведение Филиппа допускало защиту, но теперь фанатизм усугубил трагедию. Подозревая сына в ереси, король приказал не давать ему никаких книг, кроме бревиария и некоторых руководств по благочестию. Карлос отверг книги и пренебрег всеми религиозными обрядами. Священник предупредил его, что инквизиция может дознаться, является ли он христианином. Карлос попытался покончить с собой, но ему помешали; однако он добился своего, три дня отказываясь от пищи, а затем наедаясь мясом и ледяной водой. Началась сильная дизентерия; принц приветствовал смерть, принял последнее причастие, простил отца и умер в возрасте двадцати трех лет (24 июля 1568 года). Антонио Перес, враг Филиппа в изгнании, обвинил его в том, что он отравил Карлоса; большая часть Европы поверила в это, но исследования опровергли это. II Но суровость заточения юноши — одно из многих темных пятен в послужном списке короля.

Его поведение по отношению к сводному брату, дону Хуану Австрийскому, бросает еще одну тень на картину. Родной сын Карла V и Барбары Бломберг, похоже, вызывал у Филиппа восхищение, смешанное с ревностью. Тем не менее он возвел Хуана в ранг принца и поручил ему организовать экспедицию против пиратов Алжира. Хуан блестяще справился с поставленной задачей. Филипп поручил ему командование сухопутными войсками против восставших морисков Гранады; Хуан выполнил свою миссию, не теряя ни времени, ни милосердия. Филипп назначил его — в возрасте двадцати четырех лет — адмиралом во главе объединенного флота в «последнем крестовом походе»; Хуан разбил турок при Лепанто и стал героем христианства. Он чувствовал, что заслуживает королевства, и очень расстроился, когда Филипп назначил его всего лишь генерал-губернатором Нидерландов.

Молчаливый король, всегда слишком гордый, чтобы объяснять или защищать себя на форуме общественного мнения, получил всю вину за другую трагедию. Он возвел в свой Совет умного и элегантного простолюдина Антонио Переса, который считался родным сыном самого верного друга Филиппа, Руя Гомеса, принца Эболи. Когда Гомес умер (1573), Перес стал доверенным лицом — возможно, любовником29-вдвойне интригующей вдовы, Аны де Мендоса, принцессы Эболи. Говорят, что за одиннадцать лет до этого у самого Филиппа была связь с этой одноглазой красавицей, но здесь «история», скорее всего, романтична.30 Перес вступил с ней в сговор, чтобы извлечь выгоду из их знания государственных секретов. Когда Хуан де Эскобедо пригрозил раскрыть их сомнительную торговлю, Перес убедил Филиппа, что Эскобедо замышляет измену, и король отдал Пересу приказ об убийстве Хуана. Перес держал приказ в тайне в течение шести месяцев, а затем, к удивлению и смущению Филиппа, исполнил его (1578). Через год секретные бумаги дона Хуана Австрийского убедили Филиппа в невиновности Эскобедо. Он арестовал Переса и заточил принцессу в ее дворце. Под пытками Перес признался в содеянном и согласился вернуть в казну 12 000 000 мараведи. С помощью жены он бежал в Арагон, где инквизиция, по настоянию Филиппа, преследовала его как еретика. Он бежал во Францию, приписал свои преследования затянувшейся страсти короля к Ла Эболи, выдал военную и финансовую слабость Испании французскому и английскому правительствам и подстрекал Эссекса к набегам на испанские корабли и побережья. Он умер в Париже в 1611 году после тщетных попыток добиться помилования и убежища от Филиппа III.31

Филипп нашел веские причины последовать совету отца не доверять своим помощникам. Гранды, как и французские дворяне, ревниво относились к королевской власти и не прочь были устроить заговор против короля. Он держал их в ссоре между собой, играл друг с другом, получал сводки их противоположных мнений и принимал собственные решения. Потеряв веру в своих подчиненных, он лично занимался деталями управления во всех областях — папской политикой, общественными работами, местными злоупотреблениями, дорогами и мостами, дноуглублением рек для судоходства, созданием библиотек, реформированием и кодификацией испанского законодательства и руководством обширным географическим, историческим и статистическим обзором Испании, пятнадцать фолиантов которого до сих пор не опубликованы.32 Взяв на себя больше, чем могла бы осилить даже его промышленность, он впал в философию промедления; многие проблемы, отмечал он, теряли актуальность или смысл, если их решительно откладывать; в некоторых случаях, как, например, в Нидерландах, ход событий решался против него, пока он взвешивал или определял «за» и «против». В своем королевском кабинете он диктовал или писал своей рукой инструкции для своих назначенцев на пяти континентах. Он считал, что королевская власть должна быть абсолютной; он игнорировал или отменял кортесы, или провинциальные собрания, за исключением Арагона; он издавал указы, даже о смерти, без публичного суда; и он утешал свою автократию убеждением, что только так он может защитить бедных от богатых.33 В рамках своего деспотизма он создал в Европе, почти повсеместно коррумпированной, бюрократию и судебную систему, сравнительно компетентную и справедливую.34

Он уважал церковь как традиционного хранителя нравственности и опекуна королей, но в Испании религия была так же подчинена государству, как Генрих VIII или Елизавета I в Англии. Он придавал столь большое значение религиозному единству как органу власти, что считал, что «лучше вообще не царствовать, чем царствовать над еретиками».35 Убедившись, что мориски, притворяясь католиками, все же исповедуют исламские обряды, он издал (1567) прагматический указ, запрещающий все мавританские обычаи, использование арабского языка и владение арабскими книгами. Мориски подняли восстание (1568), захватили большую область к югу от Гранады, расправились с христианами, пытали священников, а женщин и детей продавали в берберское рабство в обмен на порох и оружие. Восстание было подавлено после двух лет конкурентных жестокостей. Все мориски были изгнаны из провинции Гранада и рассеяны по христианским общинам Кастилии; их дети были отданы в христианские дома, а посещение школы стало обязательным для всех детей — первое подобное требование в Европе.36 Филипп, воюя с турками, подозревал оставшихся в Валенсии и Каталонии морисков в заговоре с врагом, но его руки были настолько заняты, что он оставил решение этой проблемы на усмотрение своего преемника.

Его отец завещал ему защиту христианства от ислама как основную часть политики Габсбургов. В 1570 году он объединился с Венецией и папством в крестовом походе, чтобы положить конец турецкому господству в Средиземноморье. Пока Филипп разрабатывал планы, а три союзника собирали флот, Кипр отошел к туркам. К лету 1571 года они собрали в Мессине 208 галер, 50 000 моряков и 29 000 солдат; распятие было на каждом носу, знамена были благословлены, молитвы массово возносились к небу, а вдохновленный молодой адмирал произнес крестоносный призыв: «Христос — ваш генерал, вы сражаетесь в битве Креста». 16 сентября 1571 года флот отплыл к победе, которая положила конец турецкому господству в Средиземноморье. Поскольку Испания предоставила больше, чем свою долю кораблей и людей, очарование Лепанто пало на дона Хуана и короля, и Филипп приблизился к гребню своей кривой. Зенит наступил, когда он стал наследником трона Португалии (1580) и присоединил эту стратегически важную страну к своему разбухающему королевству.

Его неизменным горем было восстание в Нидерландах. Он с гневом узнал, что Колиньи, лидер протестантов, почти убедил Карла IX, что Франция должна вступить в союз с повстанцами. Когда пришло известие о том, что Карл устроил гугенотам резню Святого Варфоломея, Филипп обрадовался и ожесточился против Нидерландов. Он подстрекал и оплачивал убийство Вильгельма Оранского. Он пытался купить дружбу Генриха Наваррского, но Генрих оказался непокупаемым. Тогда Филипп купил Гизов и Католическую лигу и мечтал сделать свою дочь королевой Франции; тогда Испания и Франция, объединив усилия, покорят Нидерланды, сделают Марию Стюарт королевой Англии и покончат с протестантизмом повсюду. Когда Елизавета послала помощь Голландии (1585), а Мария — своей смерти (1587), Филипп, после долгих лет терпеливой борьбы с каперами Елизаветы за испанские корабли, берега и сокровища, перешел к войне и разорил свое правительство, чтобы финансировать Армаду. Вся Испания поддерживала его усилия и молилась о победе, чувствуя, что судьба этого флота определит историю Европы.

Филипп воспринял позорную катастрофу с внешним стоицизмом, заявив, что послал корабли сражаться с людьми, а не с ветрами. Но это сломило его дух и почти сломило Испанию, хотя он выжил и сражался еще десять лет, а Испании потребовалось столетие, чтобы признать свою гибель. Он с трудом верил, что Бог оставил его после тридцати лет борьбы за веру; но, должно быть, до него наконец дошла мрачная истина, что, доведя свой народ до нищеты, он потерпел неудачу во всем, кроме случайного приобретения Португалии и временного отпора туркам, которые отвоевали Тунис и возвращали себе власть. Генрих IV шел к победе во Франции; Нидерланды находились в состоянии непримиримого бунта; папа римский отказался взять на себя хоть пенни расходов на Армаду; протестантизм властвовал на процветающем севере; Англия захватывала контроль над морями, а значит, вскоре и над Америкой и Востоком; и эта невероятная вираго, Елизавета, сидела с триумфом на своем вырытом троне, перехитрив всех королей своего времени.

Тяжелые утраты, изоляция и болезни смирили некогда гордого и уверенного в себе короля. Его четвертая жена умерла в 1580 году; из троих детей, которых она ему родила, в живых остался только один, заурядный паренек, которому должна была передаться первая империя, над которой никогда не заходило солнце. Народ по-прежнему почитал Филиппа, несмотря на его ошибки и поражения; он был убежден, что трудился ради святого дела и играл в игру власти не более беспринципно, чем его враги, и без упрека переносил несчастья, в которые повергли его экономическая политика, налогообложение и неудачи. В старости последняя болезнь, завещанная отцом, — подагра — мучила его конечности и искалечила параличом; один глаз провалился от катаракты; отвратительные язвы уродовали его кожу. В июне 1598 года его принесли на каталке в Эскориал, в ту любимую комнату, из окна которой он мог видеть главный алтарь церкви. Пятьдесят три дня он лежал, разлагаясь, уповая на то, что это Божьи испытания его веры, сохраняя эту веру до самого ужасного конца, сжимая и целуя распятие и повторяя, повторяя молитвы. В качестве последнего акта милосердия он приказал освободить некоторых заключенных. Он послал за своим сыном, посоветовал ему всегда быть милосердным и справедливым и велел ему увидеть унизительный финал земной власти. Его страдания закончились 13 сентября 1598 года.

Он сделал все, что мог, с интеллектом, слишком стесненным образованием, слишком узким для своей империи, слишком непреклонным для своих разнообразных обязанностей. Мы не можем знать, что его вера была ложной; мы только чувствуем, что она была фанатичной и жестокой, как почти все верования того времени, и что она омрачала его разум и его народ, утешая их бедность и поддерживая его гордыню. Но он не был тем людоедом, которого изображали пылкие перья его врагов. В пределах своих возможностей он был так же справедлив и великодушен, как любой правитель его века, за исключением Генриха IV. Он был порядочным в супружеской жизни, любящим и любимым в семье, терпеливым в провокациях, храбрым в невзгодах, добросовестным в труде. Он сполна расплатился за свое богатое и проклятое наследие.

III. ФИЛИПП III: 1598–1621

Его наследником стал совсем другой Филипп. Отец, видя импровизированную слабость юноши, скорбел: «Бог, давший мне столько царств, не дал мне сына, пригодного для управления ими».37 Филипп III, которому уже исполнилось двадцать лет, был еще более благочестив, чем его отец, так что сплетники сомневались, что он когда-либо совершил хотя бы малейший грех. Робкий и кроткий, совершенно не способный командовать, он передал все полномочия и привилегии правления Франсиско Гомесу де Сандовалю-и-Рохасу, герцогу Лермы.

Герцог был человеком весьма благосклонным, поскольку продвинул почти всех своих родственников на прибыльные должности. Не обошел он вниманием и себя: за двадцать лет пребывания на посту главного министра он сколотил такое огромное состояние, что народное негодование оценило его в неподъемную сумму — 44 000 000 дукатов.38 Он пожертвовал в казну достаточно средств, чтобы снарядить две армады против Англии (1599, 1601); обе были разбиты несимпатичными ветрами. У Лермы хватило здравого смысла принять мирные предложения Якова I, и после девятнадцати лет войны Испания и Англия подписали Лондонский мир (1604). Война в Нидерландах продолжалась, вытягивая золото из Испании быстрее, чем оно могло поступать из Америки; Лерма обнаружил, что его изобретательности не хватает, чтобы удовлетворить за счет доходов истощенной страны потребности своих генералов и своего личного кошелька. Осознав тщетность дальнейших усилий по лишению независимости Соединенных провинций, он подписал с ними двенадцатилетнее перемирие (1609).

Но его следующее предприятие было столь же дорогостоящим, как и война. Он был уроженцем Валенсии, где проживало тридцать тысяч семей морисков; у него хватало благочестия, чтобы ненавидеть этих фермеров и ремесленников, чья промышленность и бережливость обеспечивали им процветание в условиях гордой и беспечной скудости христиан. Он знал, что эти христианизированные мавры, возмущенные преследованиями Филиппа II, поддерживали предательские контакты с мусульманами Африки и Турции, а также с Генрихом IV Французским, который надеялся своевременно поднять восстание в Испании.39 Мориски считали непатриотичным избегать вина и есть так мало мяса; таким образом, бремя налогов на эти товары почти полностью ложилось на плечи испанских христиан. Сервантес выражал опасение, что мориски, которые, редко оставаясь безбрачными, имели более высокую рождаемость, чем «старые христиане», вскоре станут доминировать в Испании.40 Хуан де Рибера, архиепископ Валенсии, подал меморандум Филиппу III (1602 г.), призывая изгнать всех морисков старше семи лет; бедствия, постигшие Испанию, включая уничтожение Армады, были (как он объяснял) наказанием Божьим за укрывательство неверных; этих притворных христиан следует депортировать, или отправить на галеры, или переправить в Америку для работы в качестве рабов на рудниках. III41 Несмотря на предостережения Папы и протесты помещиков, наживавшихся на своих арендаторах-морисках, Лерма издал (1609) указ, согласно которому все мавры провинции Валенсия, за некоторыми исключениями, должны были в течение трех дней сесть на предоставленные им корабли и быть перевезены в Африку, взяв с собой только те товары, которые они могли унести на спине. Теперь повторились сцены, которыми было отмечено изгнание евреев за 117 лет до этого. Отчаявшиеся семьи были вынуждены продавать свое имущество с большими потерями; они шли в нищете к портам; многие были ограблены, некоторые убиты по дороге или на корабле. Достигнув Африки, они радовались, что коснулись мусульманской земли, но две трети из них умерли там от голода или были убиты как христиане.42 Зимой 1609–10 гг. аналогичные высылки очистили от морисков другие провинции; в общей сложности 400 000 наиболее продуктивных жителей Испании были изгнаны и экспроприированы. В глазах народа это было самым славным достижением правления, и простые испанцы с нетерпением ждали наступления более процветающей эры, когда Бог будет умиротворен избавлением Испании от неверных. Доходы от конфискации имущества морисков радовали двор. Лерма прикарманил 250 000 дукатов, его сын — 100 000, дочь и зять — по 150 000.43

К 1618 году жадность и беспечность Лермы, расточительность короля и двора, продажность чиновников и подрыв экономики из-за исхода морисков довели Испанию до такого состояния, что даже слабонервный король увидел необходимость перемен. В порыве решимости он отстранил Лерму от должности (1618), но принял сына Лермы, герцога Уседа, в качестве главного министра. Лерма изящно ушел в отставку, получил кардинальскую шапку, а прожил еще семь лет в благочестии и богатстве. В 1621 году Совет Кастилии предупредил короля, что его королевство «полностью разрушено и уничтожено из-за чрезмерного бремени, налогов и поборов».44 и просил его умерить свои расходы. Он согласился — и затем отправился в королевский поход, богато снаряженный и содержащийся. В том же году он умер, оставив своему сыну огромное и бессильное королевство, коррумпированное и некомпетентное правительство, население, доведенное до нищеты, попрошайничества и воровства, дворянство, слишком гордое, чтобы платить налоги, и церковь, которая подавила мысли и волю людей и превратила их суеверия в золотые клады.

IV. ФИЛИПП IV: 1621–65

Сын отличался от отца во всем, кроме экстравагантности. Внешне мы знаем его по многочисленным портретам Веласкеса: в Метрополитен-музее в Нью-Йорке ему девятнадцать лет (1624), он красив, белокур, уже располневший; в Национальной галерее в Лондоне он весел и уверен в себе в двадцать семь, крепок и мрачен в пятьдесят; в Прадо мы можем видеть его на пяти стадиях славы и упадка; он также во Флоренции, Турине, Вене, Цинциннате — должно быть, он провел половину своей жизни в студии Веласкеса. Но эти портреты показывают только его официальные черты; на самом деле он не был таким торжественным и гордым; мы представляем его себе более справедливо, изучая его детей на портретах Веласкеса; предположительно, он любил их до безумия, как мы любим своих. В действительности он был добрым человеком, щедрым к художникам, писателям и женщинам; не полусвятой, как его отец, но наслаждался едой и сексом, пьесами и картинами, двором и охотой, и был полон решимости получить от жизни максимум даже в умирающей Испании. Возможно, потому, что он так полно смаковал жизнь, поэзия и драма, живопись и скульптура расцвели при нем так, как никогда прежде и никогда больше в Испании. Когда удовольствия казались ему слишком распущенными, он умножал молитвы и полагался на свои добрые намерения, чтобы проложить дорогу на небеса. У него было тридцать два родных ребенка, из которых он признал восемь.45 Когда у него оставалось мало времени на управление государством, он передал свои полномочия и задачи одному из главных деятелей дипломатии XVII века.

Карьера дона Гаспара де Гусмана, графа Оливареса, шла удивительно параллельно и вразрез с карьерой Ришелье. В течение двадцати одного года (1621–42) великий граф вел против хитрого кардинала кровавую игру ума и войны за гегемонию в Европе. Веласкес показал нам Оливареса без страха и упрека, во всей грозности власти, его чопорные усы вьются, как свирепые скимитары, его мантии, ленты, цепи и государственные ключи провозглашают власть.46Его недостатки — имперская гордыня, быстрая раздражительность и суровая непримиримость — отталкивали всех, кроме тех, кто знал его самоотверженное рвение и усердие в служении Испании, его честность в продажной среде, его презрение к мирским удовольствиям, за исключением тех, которые служат для того, чтобы потешить короля, его экономное питание и простая личная жизнь, его горячая поддержка литературы и искусства. Он искренне старался умерить злоупотребления, остановить коррупцию, вернуть в казну прошлые доходы, умерить расходы на королевские учреждения, привить экономию и скромность в одежде и снаряжении, даже остановить жестокость инквизиции. Он взял на себя все тяготы управления, политики, дипломатии и войны. Он начинал свои дневные труды еще до рассвета и продолжал их, когда падал ниц от усталости. Его проклинало то, что Ришелье с такой же преданностью медленно, тонко, неумолимо подтачивал власть Габсбургов в Австрии и Испании. Чтобы ответить на этот смертельный вызов, нужны были армии в Каталонии, Португалии, Франции, Неаполе, Мантуе, на Вальтеллинских перевалах, в Нидерландах и в огромном и кровавом котловане Тридцатилетней войны. Но армии нужны были деньги, а деньги требовали налогов. Алькабала, или налог с продаж, был поднят до 14 процентов, задушив торговлю; сборщики растрачивали две трети налогов, прежде чем остатки попадали в казну. Так, с патриотической решимостью, Оливарес лишил Испанию экономической жизни, чтобы спасти ее политическую власть.

Мы не должны следить за всеми ходами этой кровавой шахматной партии; они ничего не добавляют к нашим знаниям и оценке человечества. Это было состязание сил, а не принципов, каждая сторона откладывала религию ради военной победы: Ришелье финансировал протестантские армии в Германии против католической Австрии, Оливарес посылал герцогу Роанскому 300 000 дукатов в год, чтобы продлить восстание гугенотов во Франции.47 В конце концов Испания потерпела сокрушительное поражение: ее власть на море была сломлена голландцами в битве при Даунсе (1639), а ее власть на суше — французами при Руссильоне (1642) и Рокруа (1643). Во время ослабления Испании Португалия и Каталония освободились (1640); и в течение девятнадцати лет Каталонская республика при поддержке Франции вела войну против Кастилии. Наконец любезный король, который доверял своему министру на протяжении сотни бедствий, неохотно отстранил его от должности (1643). Оливарес бежал из враждебного Мадрида в добровольное изгнание в далекий Торо; там, два года спустя, он умер в безумии.

Теперь Филипп на некоторое время взял управление на себя. Он сократил собственные расходы и добросовестно посвятил себя управлению государством. Но причины упадка Испании были вне его понимания и контроля. Войны продолжались, налоги не снижались, производство и население падали. По Вестфальскому миру (1648) Испания оказалась беспомощной и была вынуждена уступить независимость Соединенным провинциям после почти столетия напрасной войны. Пиренейский мир (1659) дал официальную санкцию французскому господству в Европе. На фоне этих бедствий умерла (1644) верная и терпеливая жена Филиппа, Изабель Бурбонская, а два года спустя за ней последовал ее единственный оставшийся в живых сын, дон Бальтасар Карлос, которого Веласкес изобразил таким соблазнительным. У короля остался только один законный ребенок, Мария Тереза, которую он отдал в жены Людовику XIV. Жаждая иметь наследника, Филипп в возрасте сорока четырех лет женился (1649) на своей четырнадцатилетней племяннице, Мариане Австрийской, которая была обручена с Балтасаром. Она наградила его двумя сыновьями: Филиппом Проспером, который умер в возрасте четырех лет, и будущим Карлосом Сегундо, Карлом II. Уставший король, страдавший от камней в желчном пузыре, ослабленный кровотечениями и изводимый монахами-магами, смирился со смертью (1665), утешая себя мыслью о наследнике и избавляя от осознания того, что его полуидиотичный сын завещает всю Испанию Франции.

V. ПОРТУГАЛИЯ: 1557–1668 ГГ

Три события ознаменовали эти годы в Португалии: она потеряла и отвоевала свою независимость, а Камоэнс написал «Лузиады».

Она разделила с Испанией экстаз экспансии и свирепость догм и опередила ее в упадке. Стремительное колониальное развитие истощило за границей ее самых предприимчивых сыновей; сельское хозяйство было заброшено или оставлено бездушным рабам; Лиссабон кишел продажными чиновниками, жадными купцами и пролетариями без гроша в кармане, которые жили в конечном счете за счет имперской эксплуатации или внешней торговли. Молодой король Себастьян, вдохновленный иезуитами религиозным рвением, предложил своему дяде, Филиппу II, совместное завоевание и христианизацию Марокко. Филипп отказался, так как у него были заняты руки; Себастьян предложил предпринять это предприятие без посторонней помощи; Филипп предупредил его, что ресурсы Португалии слишком малы для такой кампании; когда Себастьян стал настаивать, Филипп сказал своему совету: «Если он победит, у нас будет хороший зять; если он проиграет, у нас будет хорошее королевство».48 Себастьян вторгся в Марокко, был разгромлен и убит (1578) в битве при Аль-Каср-аль-Кабире (Алькасаркивир). Будучи безбрачным, Себастьян не оставил наследника; трон занял его двоюродный дед, кардинал Генрих, но сам Генрих умер без потомства в 1580 году, положив конец королевской династии Авизов, правившей Португалией с 1385 года.

Это был шанс, которого Филипп так долго ждал. Будучи внуками короля Португалии Мануэла, он и Филиберт Эммануил Савойский были самыми прямыми наследниками вакантного трона. Лиссабонские кортесы признали Филиппа; некоторые соперничающие претенденты сопротивлялись его вступлению на престол, но их одолел грозный Алва, и в 1581 году Филипп II въехал в Лиссабон как Филипп I Португальский. Вежливостью и подкупом он стремился завоевать дружбу народа. Он запретил своим армиям грабить сельскую местность, и Алва повесил столько своих солдат за подобные проступки, что опасался нехватки веревок. Филипп обещал держать португальскую территорию под управлением португальских администраторов, не назначать испанцев на должности в Португалии и поддерживать привилегии и свободы народа. Эти обещания выполнялись до тех пор, пока он был жив. Так, с поразительной легкостью Филипп унаследовал португальский флот и португальские колонии в Африке, Азии и Южной Америке. Старая папская линия разграничения между испанскими и португальскими владениями исчезла, и самый могущественный из европейских королей, ставший теперь еще более могущественным, был готов уничтожить себя, вторгнувшись в Англию.

В то время как империя Португалии переходила к Испании и голландцам, ее величайший поэт воспевал славу ее завоеваний. И снова национальные и языковые барьеры преграждают нам путь к пониманию. Как могут те, кто не воспитан на португальской истории, кто не чувствует смысла и музыки португальской речи, отдать справедливость Луису Вазу де Камоэнсу — нашему Камоэнсу?

Он прожил свою песню, прежде чем написал ее. Один из его предков был солдатом-поэтом, как и он сам; его бабушка была родственницей Васко да Гамы, героя «Лузиады»; его отец, бедный капитан, потерпел кораблекрушение недалеко от Гоа и умер там вскоре после рождения Луиса в Лиссабоне или Коимбре. Юноша, вероятно, учился в университете, так как в его поэме слышны отголоски Катулла, Вергилия, Горация и Овидия. Его личный роман начался в церкви, в момент обожания: он увидел прекрасную женщину с «белоснежным лицом и золотыми волосами» и воспылал поэзией. Некоторые из его строк, должно быть, оскорбили двор; его сослали в деревню в верховьях Тежу, и там он мечтал об эпосе, который «должен увеличить славу Португалии и заставить Смирну завидовать, несмотря на то, что она является родиной Гомера».49 Неодобрительное правительство отправило его в ссылку или на военную службу в Сеуту, где в битве или ссоре он потерял глаз. Вернувшись в Лиссабон, он защищал друзей в драке, ударил ножом придворного, был заключен в тюрьму на восемь месяцев и освобожден, вероятно, под обещание поступить на иностранную службу. 26 марта 1553 года, в возрасте двадцати девяти лет, он отплыл в Индию в качестве простого солдата на флагманском корабле Фернана Алвареса Кабрая.

Тоску влажных ночей полугодового плавания он переносил, сочиняя первое из двух канто «Лузиады». В сентябре его корабль достиг Гоа, португальского Содома в Индии. Он участвовал во многих кампаниях: на Малабарском побережье, у берегов Аравии, в Момбасе, в Ост-Индии, и в Макао, португальском Содоме в Китае. Он описывает себя как человека, держащего в одной руке меч, а в другой — перо; товарищи называли его Тринкофортес — Меченый — и, вероятно, уважали его меч больше, чем перо. Грот в Макао до сих пор считается местом, где Кеймс написал часть своей поэмы. В неопределенной истории его привозят из Макао в цепях, арестованного по неизвестным ныне причинам. Другая история (о снятии цепей) рассказывает о том, как его корабль потерпел крушение у берегов Камбоджи, и Луис выплыл на берег с эпосом между зубами;50 Однако в этом кораблекрушении он потерял свою любимую китайскую наложницу. После нескольких месяцев страданий он добрался до Гоа, где был брошен в тюрьму. Освободившись, он снова попал в тюрьму, на этот раз за долги. Дружественный вице-король освободил его, и на короткое время поэт смог насладиться жизнью и калейдоскопом разноцветных любовниц. В 1567 году он занял денег и отплыл в Португалию; его средства закончились в Мозамбике, где он прозябал в нищете два года. Несколько мимолетных друзей оплатили его долги и проезд и наконец (1570) доставили его в Лиссабон. Единственным его достоянием была поэма. Король Себастьян назначил ему скромную пенсию; поэма, наконец, вышла в печать (1572), и Камоэнсу было позволено жить в безбедном покое в течение восьми лет. Он умер в Лиссабоне в 1580 году и был похоронен вместе с другими жертвами чумы в общей могиле. Португалия отмечает годовщину его смерти 10 июня как памятный праздник и почитает как национальный эпос Os Lusiadas, название которого означает «Португальцы». Камоэнс взял термин «Лусия» от старого римского названия западной части Испании — Лузитания.

Извилистое повествование рассказывает об историческом путешествии (1497–99 гг.) Васко да Гамы из Португалии вокруг мыса Доброй Надежды в Индию. После воззвания к королю Себастьяну и «нимфам Тежу» повествование переходит к плаванию да Гамы к восточному побережью Африки. Чувствуя себя обязанным подражать Гомеру и Вергилию, поэт изображает конклав богов, обсуждающих, должны ли они позволить экспедиции достичь Индии. Вакх голосует «нет» и подстрекает мавров Мозамбика напасть на португальцев, которые высаживаются на берег в поисках воды. Венера вступается за моряков перед Юпитером, мавры получают отпор, а Меркурий велит да Гаме убираться восвояси. Флот останавливается на побережье Кении, где его гостеприимно принимают; туземный король попадает в план Камоэнса, попросив Васко рассказать ему историю Португалии. Адмирал долго отвечает, рассказывает о трагедии Инес де Кастро, описывает судьбоносную битву при Алжубарроте (1385), где португальцы впервые завоевали свободу от Испании, и заканчивает рассказом об отплытии своей собственной экспедиции из Лиссабона. Когда новые аргонавты пересекают Индийский океан, Вакх и Нептун поднимают против них тайфун, и Камоэнс, переживший подобный шторм, переходит к захватывающему описанию. Венера усмиряет волны, и флот с триумфом достигает Каликута.

На обратном пути Венера и ее сын Купидон устраивают пир для усталой команды; по ее приказу из моря выходят прекрасные нереиды, заваливают дворцовые столы яствами и цветами, утешают моряков едой, питьем и любовью.

Какие голодные поцелуи были в лесу!

Какие нежные звуки красивых причитаний!

Какая сладкая ласка! Какое безмятежно-скромное настроение

Чтоб в яркое веселье знало сладкое превращение!

С рассвета до полудня они предавались таким удовольствиям.

Как Венера, разгоревшаяся до пламени,

Которую мужчины скорее попробуют на вкус, чем осудят,

Скорее осуждайте тех, кто не может их вкусить.51

Если кто-то из португальцев пожалуется, что эти строки оскорбляют моногамию, Камоэнс уверяет нас, что роман был совершенно аллегорическим, а нимфы были «не более чем почестями… с помощью которых жизнь возвышалась и утончалась».52 Как бы то ни было, моряки аллегорически возвращаются на свои корабли, и флот находит дорогу обратно в Лиссабон. Поэма завершается обращением к королю с просьбой вознаградить заслуги повсюду, и не в последнюю очередь в этой патриотической песне.

Даже сквозь туман перевода иностранец может почувствовать пульсирующую музыку и лирические экстазы этой замечательной поэмы, горячую кровь поэта-солдата, передающего нам пылкую стойкость и авантюрную историю португальцев в те далекие времена. Сообщается, что Тассо назвал Камоэнса единственным поэтом-современником, с которым он не мог бы помериться силами; а Лопе де Вега, когда испанский и португальский языки были не так далеки друг от друга, как сейчас, оценил «Лузиады» выше «Илиады» и «Энеиды».53 Сегодня поэма — это узы единства, флаг гордости и надежды, где бы ни говорили на языке Камоэнса — в прекрасном Лиссабоне, в декадентском Гоа и Макао, в процветающей, бурно развивающейся, одухотворенной Бразилии.

Сообщается, что Камоэнс, узнав о том, что Филипп захватывает Португалию, чуть ли не в качестве последнего слова сказал: «Я так любил свою страну, что умру вместе с ней».54 Пока жил Филипп, дела в пленной стране шли достаточно хорошо; но его преемники нарушили его клятву. Оливарес предложил объединить две нации и языки в одну; Испания забирала большую часть доходов от португальских колоний и торговли; англичане и голландцы, воюя с Испанией, захватывали или грабили как португальские, так и испанские владения, рынки и флоты. Испанцы теснились в португальских канцеляриях, испанские церковники — в португальских монастырях. Инквизиция наложила тень на португальскую литературу и мысль.

Народное недовольство росло по мере снижения национального дохода, и наконец дворянство и духовенство подняли разгневанный народ на восстание. Поощряемые Англией и Ришелье, патриоты провозгласили Иоанна, герцога Браганса, королем Португалии (1640). Франция и голландцы направили защитные флоты в Тежу, а Франция обязалась никогда не заключать мир с Испанией, пока не будет признана независимость Португалии. Испания была так измучена иностранными войнами, что у нее почти не было людей и денег, чтобы подавить возрождение своего соседа; но когда другие давления ослабли, она послала две армии, общей численностью 35 000 человек, против нового правительства (1661). Португалия смогла собрать только 13 000; но Карл II Английский, в обмен на Екатерину Брагансскую, более красивое приданое и выгодный договор о свободной торговле с португальскими портами на всех континентах, направил в Португалию войска под командованием блестящего генерала Фридриха Шомберга. Испанские захватчики были разбиты при Эворе (1663) и Монтес-Кларосе (1665), а в 1668 году обессиленная Испания признала свободу Португалии.

I. О Дон Карлосе писали Шиллер, Альфиери, Отвей, Мари Жозеф де Шенье, Хуан Перес де Монтальван и др,

II. «В болезненном эпизоде с заключением и смертью дона Карлоса Филипп вел себя благородно» — Encyclopaedia Britannica, XVII, 722c. Ср. Мартин Хьюм, Испания, ее величие и упадок, 150, и Р. Тревор Дэвис, Золотой век Испании, 149η.

III. Хуан де Рибера был канонизирован в 1960 году.

ГЛАВА XI. Золотой век испанской литературы 1556–1665

I. ЭПОХА ОРО

«Велико число божественных гениев, живущих сегодня в нашей Испании», — писал Сервантес в 1584 году.1 Вероятно, тогда он один знал, что является величайшим из них; он еще не написал «Дон Кихота» (1604). К тому времени «золотой век» (1560–1660) был в полном разгаре и великолепии.

Что вызвало этот культурный взрыв, это блестящее скопление светил литературы и искусства? Вероятно, политические, экономические и религиозные победы Испании — завоевание и эксплуатация Америки, власть и прибыль Испании в Италии, Нидерландах, Португалии и Индии, триумф над маврами в Испании и турками при Лепанто. Сегодня нам, далеким от кризисов испанской души, трудно понять, как опасности и успехи тех волнующих лет подогревали пыл католической веры и заставляли большинство испанцев гордиться своей религией не меньше, чем своей кровью. Цензура и инквизиция, которые мы должны были бы считать удушающими, были приняты нацией как военные меры, необходимые для национального единства в крестовом походе против ислама; и испанский разум, которому было запрещено отступать от святого вероучения, взлетел в его узких границах в возвышенный мир художественной литературы, поэзии, драматургии, архитектуры, скульптуры и живописи.

Но это был также век добросовестных ученых и смелых историков, выдающихся работ по теологии, управлению, праву, экономике, географии, классическим и восточным исследованиям. Эрудированный Халлам считал, что «при Филиппе II образование продвинулось дальше, чем при Елизавете».2 Безусловно, образование было более богатым. В многочисленные университеты поступали как бедные, так и богатые; к уже известным университетам в этот период добавилось двадцать новых, а в одной только Саламанке в 1551 году обучалось 5856 студентов.3 «Никто не мог назвать себя кабальеро, если не был также и литератором».4 Короли, министры, дворяне и прелаты открывали свои кошельки для ученых, поэтов, художников и музыкантов. Однако в этом крещендо были и разногласия: церковь держала в руках кнут над всеми преподавателями, а Филипп II, чтобы сохранить испанские университеты полными, а испанские умы теологически чистыми, запретил испанским юношам учиться в любых иностранных университетах, кроме Коимбры, Болоньи и Рима. После Золотого века эта интеллектуальная эндогамия, возможно, сыграла свою роль в культурной стерильности Испании.

В этот момент на сцену выходят два замечательных иезуита. Бальтасар Грасиан, директор иезуитского колледжа в Таррагоне, нашел время написать (1650–53) трехтомный роман «Критика», описывающий кораблекрушение испанского дворянина на острове Святой Елены, воспитание им одинокого дикаря, которого он там нашел (источник для Робинзона Крузо?), их совместные путешествия по миру и пронзительную критику европейской цивилизации. Их пессимизм и женоненавистничество восхитили Шопенгауэра, который назвал эту книгу «одной из лучших книг в мире».5 Один из друзей придал Грасиану международную значимость, отобрав из его произведений триста параграфов и опубликовав их под названием «Oráculo manual y arte de prudencia» (1653) — «Удобный оракул и искусство житейской мудрости». Шопенгауэр сделал один из многочисленных переводов. Некоторые примеры оракулов:

Избегайте затмевать хозяина… Превосходство всегда вызывало отвращение, и наиболее сильно оно проявлялось, когда оно было наибольшим. Небольшая осторожность поможет скрыть ваши обычные достоинства, как вы скрыли бы свою красоту в небрежном платье.6

Посредственность с промышленностью идет дальше, чем превосходство без нее.7

В удаче есть свои правила, ведь для мудрого не все случайно.8

Совершенство заключается не в количестве, а в качестве…. Некоторые судят о книгах по коленям, как будто они были написаны для упражнения рук.9

Думайте как немногие, говорите как многие…. Истина — для немногих… Пусть мудрый укроется в молчании; а когда он иногда позволяет себе говорить, пусть это будет в убежище немногих и понимающих.10

Умейте говорить «нет»… Отказ никогда не должен быть плоским, истина появляется по градусам…. Используйте любезность, чтобы заполнить пустоту отказа.11

Зрелость можно определить по тому, как медленно человек верит.12

Всегда есть время, чтобы добавить слово, но нет времени, чтобы взять его обратно.13

Испанские историки в это время были лучшими в Европе. Филипп II собрал в архиве в Симанкасе обширную коллекцию официальных бумаг и других документов, потому что, по его словам, «летописцы и историки были плохо осведомлены в государственных делах, и было желательно, чтобы устранить этот недостаток, собрать все такие материалы, которые могут оказаться полезными».14 С тех пор эти архивы являются сокровищем для историков. Иеронимо де Зурита проконсультировался с тысячами оригинальных документов при подготовке своих «Андес де ла Корона де Арагон» (1562–80 гг.) и заслужил в Европе репутацию точного писателя (exactissimus scriptor).

Величайший из испанских историков, Хуан де Мариана, был родным сыном каноника в Талавере. Оставленный в юности на произвол судьбы, он оттачивал свой ум на тяжелой нужде и нищете. Иезуиты, всегда быстро распознававшие таланты, дали ему строгое образование. В двадцать четыре года они отправили его преподавать в свой колледж в Риме, затем на Сицилию, потом в Париж, где его лекции по Аквинасу собирали восторженные аудитории. Его здоровье подорвалось, и в возрасте тридцати семи лет (1574) ему разрешили удалиться в дом своего ордена в Толедо, который он редко покидал в течение оставшихся сорока девяти лет. Там он написал несколько важных трактатов, один из которых (как мы увидим позже) вызвал международный фурор; другой, «О монетном деле королевства», был смелой атакой на девальвацию валюты Лермой; еще один, который он оставил ненапечатанным, излагал «Ошибки в управлении Обществом Иисуса». Главным занятием последних сорока лет его жизни была работа над «Историей восстания Испании» (1592), которую он написал на латыни, чтобы вся образованная Европа могла узнать, как Испания поднялась к лидерству и власти. По настоянию кардинала Бембо он перевел большую ее часть на чистейший кастильский язык в виде «Истории Испании» (1601), которая является самым гордым достижением испанской историографии, яркой в повествовании, красивой в стиле, мастерской в характеристиках, бесстрашной в честности — «самый замечательный союз живописной хроники с трезвой историей, который когда-либо видел мир».15

Как в таких произведениях старые хроники превратились в историю как форму литературы и философии, так и испанская художественная литература в эту эпоху перешла от рыцарского и пасторального романа, чтобы в один момент достичь высшей точки в истории романа. Рыцарские романы все еще были в изобилии; все в Испании, от Святой Терезы до Сервантеса, читали их с жадностью. Возможно, для некоторых читателей они были облегчением от возвышенной интенсивности испанской религии, ведь кредо романов — любовь, а преданность рыцарей — не Дева Мария, а дамы по их выбору или фантазии; чтобы защитить их или обладать ими, они сломали бы не одно копье и не один закон Божий или человеческий. Но во времена Сервантеса ярость к подобным историям спала; Монтень и Хуан Луис Вивес уже высмеивали их; а кортесы Кастилии давно (1538) жаловались, что «много вреда» «причиняют мужчинам, мальчикам, девочкам и другим» романы и что многих они «совращают с истинной христианской доктрины».16

Еще одно событие привело к вершине. В 1553 году неопределенный автор написал в «Лазарильо де Тормес» первый роман в стиле пикареско, «плутовском стиле», который делал героем веселого плута (пикаро), искупавшего свою бедность беззаконием, а беззаконие — остроумием. В 1599 году Матео Алеман опубликовал захватывающую «Житие пикаро Гусмана де Альфараче». Пять лет спустя Сервантес взял эти два настроения — угасающую мечту рыцарского рыцаря и юмористическую мудрость простого человека — и объединил их, душа в душу, в самом знаменитом из всех романов и самом лучшем.

II. СЕРВАНТЕС: 1547–1616

По испанскому обычаю, согласно которому каждого ребенка принято было называть в честь святого, чтимого в день его рождения, создатель Дон Кихота и Санчо Пансы был крещен Мигелем де Сервантесом в Алькала 9 октября 1547 года. Он, а возможно, и его отец, добавил к имени фамилию Сааведра — от кастильской семьи, с которой его галисийские предки вступили в брак в пятнадцатом веке. Отец был нелицензированным врачом, плохо слышащим и не имеющим средств, который путешествовал из города в город, вправляя кости и облегчая мелкие травмы; очевидно, юный Мигель сопровождал его в Вальядолид, Мадрид и Севилью. Об образовании мальчика ничего не известно; хотя он родился в университетском городе, у него, похоже, не было университетского образования; он оставался незамутненным классикой и должен был черпать знания о жизни из жизни.

Первый факт, который мы имеем о нем после записи о его крещении, — это то, что в 1569 году мадридский школьный учитель опубликовал том, в который вошли шесть стихотворений «нашего дорогого и любимого ученика» Сервантеса. В сентябре того же года некий Мигель де Зербантес был арестован за дуэль и изгнан из Испании на десять лет под страхом лишения правой руки. В декабре наш Мигель служит в доме одного из высокопоставленных церковников в Риме. 16 сентября 1571 года тот же Мигель, вероятно (как и Камоэнс) выбравший военную службу, чтобы избежать тюрьмы, отплыл из Мессины на корабле «Маркиза» в составе армады дона Хуана Австрийского. Когда эта флотилия столкнулась с турками при Лепанто, Сервантес лежал в трюме, больной лихорадкой; но поскольку он настаивал на своей роли, его поставили во главе двенадцати человек в лодке у борта корабля; он получил три огнестрельные раны, две в грудь и еще одну, навсегда искалечившую его левую руку — «во славу правой», — говорил он. Его вернули в госпиталь в Мессине, и испанское правительство выплатило ему восемьдесят два дуката. Он принимал участие в других военных действиях — при Наварино, Тунисе и Голетте (Ла Гулетте). Наконец ему разрешили вернуться в Испанию, но во время плавания на родину он и его брат Родриго были захвачены барбарийскими корсарами (26 сентября 1575 года) и проданы в рабство в Алжир. Письма, которые он вез от дона Хуана и других людей, убедили похитителей, что Мигель — человек достойный; они назначили за него высокий выкуп, и, хотя его брат был освобожден в 1577 году, Мигель находился в рабстве пять лет. Он неоднократно пытался бежать, но суровость обращения с ним только усиливалась. Дей, местный правитель, заявил, что «если он сможет хорошо охранять этого хромого испанца, то будет считать, что его капитал, его рабы и его галеры в безопасности».I17 Его мать с трудом собрала пятьсот крон, которые требовались для его освобождения; сестры пожертвовали своим брачным приданым ради той же цели; наконец (19 сентября 1580 года) его освободили, и после тяжелого путешествия он воссоединился с семьей матери в Мадриде.

Без гроша в кармане и с увечьями, он не нашел способа свести концы с концами, кроме как снова поступить на службу в армию. Есть сведения, что он служил в Португалии и на Азорских островах. Он влюбился в даму на восемнадцать лет младше его и богатую только именами — Каталину де Паласио Салазар-и-Возмедиано из Эскивиаса. Под влиянием любви и безденежья Сервантес написал пасторальный роман «Галатея», который он продал за 1336 реалов (668 долларов?). Дама вышла за него замуж (1584), после чего он познакомил ее с незаконнорожденной дочерью, которую за год до этого родила ему мимолетная красавица, и убедил ее воспитывать ее как свою собственную.18 Сама Каталина не родила ему детей. Она периодически ругала его за бедность, но, судя по всему, оставалась ему верна, пережила его и, умирая, попросила похоронить ее рядом с ним.

Галатея не принесла продолжения; ее пастухи оказались слишком красноречивы, разве что в стихах; и хотя Сервантес задумал продолжение и до конца считал его своим шедевром, он так и не нашел времени или стимула, чтобы завершить его. В течение двадцати пяти лет он пробовал свои силы в написании пьес и написал около тридцати пьес; он считал их превосходными и уверял нас, что все они «были сыграны без всякого предложения огурцов»;19 но ни одна из них не затронула воображение публики и не стала золотой жилой. Он смирился со скромным местом в комиссариате армии и флота (1587) и в этом качестве объездил десятки городов, оставив жену дома. Он помогал в снабжении Непобедимой армады. В 1594 году он был назначен сборщиком налогов в Гранаде. За нарушения в отчетности он был заключен в тюрьму в Севилье, освобожден через три месяца, но уволен с государственной службы. Несколько лет он прозябал в безвестной нищете в Севилье, пытаясь прожить на перо и чернила. Затем, скитаясь по Испании, он был снова арестован в Аргамасилье. Там в тюрьме и в нищете, согласно традиции, он продолжал писать одну из самых жизнерадостных книг в мире. Вернувшись в Мадрид, он продал Франсиско де Роблесу рукопись «Жизни и приключений знаменитого Дон Кихота Ламанчского». Она была опубликована в 1605 году, и теперь, наконец, после пятидесяти восьми лет борьбы, Сервантес прикоснулся к успеху.

Все, кроме критиков, приветствовали книгу как пиршество юмора и философии. Филипп III (гласит старинная история), «стоя однажды на балконе мадридского дворца, заметил на противоположном берегу Мансанареса студента с книгой в руках. Он читал, но время от времени прерывал чтение и наносил себе жестокие удары по лбу, сопровождая их бесчисленными движениями экстаза и веселья. Этот студент, — сказал король, — либо не в своем уме, либо читает… Дон Кихот: «20

Как и в каждом шедевре, в этих восьмистах страницах есть свои недостатки. Сюжет не слишком изобретателен — вереница эпизодов, сдобренных неуместными интерполяциями, и так же бессодержателен, как рыцарь, который «скачет, предоставив усмотрению своего коня идти, куда ему вздумается». Некоторые нити сюжета оставлены на свободе или запутаны, как, например, пропажа и необъяснимое появление вновь осла Санчо. Время от времени живое повествование становится скучным, грамматика расплывчатой, язык грубым, а географы объявляют географию невозможной. Но какое это имеет значение? Все больше и больше, по мере того как мы читаем дальше, увлекаемые гениальной тягой через смысл и бессмыслицу, растет удивление, что Сервантес, несмотря на все свои невзгоды, смог собрать такую панораму идеализма и юмора и привести два далеких полюса человеческого характера в такое просветляющее сопоставление. Стиль такой, каким он должен быть в длинном повествовании, — не утомительный поток красноречия, а чистый и текучий ручей, то и дело сверкающий красивой фразой («у него было лицо, как благословение»).21). Изобретательность инцидентов сохраняется до конца, колодец пословиц Санчо никогда не иссякает, а последняя порция юмора или пафоса так же хороша, как и первая. Здесь, в том, что Сервантес называет «этой самой серьезной, благозвучной, минутной, мягкой и юмористической историей», — жизнь и народ Испании, описанные с любовью, которая выдерживает беспристрастность, и через тысячу мелочей, которые создают и оживляют раскрывающееся целое.

Применяя старый прием, Сервантес делает вид, что его «история» взята из рукописи арабского автора, Сида Хамета Бен-Энгели. В предисловии он четко заявляет о своей цели: описать в «сатире на рыцарство… падение и гибель этого чудовищного нагромождения плохо придуманных романов… которые так странно увлекли большую часть человечества». Чосер уже делал нечто подобное в «Кентерберийских рассказах» («Рифма сэра Топаса»), Рабле — в «Гаргантюа», Пульчи — в «Моргантии»; Теофило Фоленго и другие поэты-«макаронники» бурлескировали рыцарей, а Ариосто в «Орландо фуриозо» высмеивал своих героев и героинь. Сервантес не отвергает романтики полностью; некоторые из них, такие как «Амадис да Гаула» и его собственная «Галатея», он спасает от огня; и он вставляет несколько рыцарских романсов в свою историю. В конце концов его рыцарский Дон, после сотни поражений и бесславных катапульт, оказывается тайным героем сказки.

Сервантес изображает его мнительным деревенским джентльменом — идальго, которого так увлекли выдумки, накопившиеся в его библиотеке, что он вооружился рыцарским костюмом и отправился на своем «Розинанте» защищать угнетенных, исправлять беззакония, охранять девственность и невинность. Он ненавидит несправедливость и мечтает о золотом прошлом, когда не было золота, когда «эти два роковых слова, твое и мое, были неизвестными различиями; все вещи были общими в тот святой век… все тогда было объединено, вся любовь и дружба в мире».22 Как того требует рыцарский обычай, он посвящает свое оружие, да что там, всю свою жизнь, даме — Дульсинее дель Тобосо. Никогда не видя ее, он представляет ее себе как совершенство скромной чистоты и нежной грации. «Ее шея — алебастр, ее грудь — мрамор, ее руки — слоновая кость; и снег потерял бы свою белизну у ее груди».23 Закаленный этим мрамором и согретый этим снегом, Дон Кихот отправляется в бой с миром несправедливости. В этой битве с огромными шансами он не чувствует себя в меньшинстве, ибо «я один стою сотни». Пройдя с ним через трактиры и ветряные мельницы, грязные канавы и бродячих свиней, Сервантес полюбил «рыцаря печальной фигуры» не только как святого, но и как безумца; во всех этих злоключениях и болезненных падениях Дон остается душой вежливости, сострадания и великодушия. Наконец, мрачный безумец превращается у автора в философа, который даже в грязи говорит с добрым смыслом и прощает мир, который не может понять; и мы начинаем обижаться, когда, чтобы придерживаться намеченной линии, Сервантес продолжает сбивать его с ног. Мы сочувствуем разочарованному рыцарю, когда Санчо уверяет его, что единственная Дульсинея дель Тобосо, известная в городе, — это «крепкая девка… крупная, крепкая, мужественная девица» низкого происхождения. Рыцарь отвечает ему золотой фразой: «Добродетель облагораживает кровь».24 «Каждый человек, — говорит он Санчо, — сын своих собственных дел».25

Чего дону не хватает, так это юмора, который является лучшей половиной философии. Поэтому Сервантес дает ему в сопровождающие оруженосца крепкого городского рабочего и сына земли Санчо Пансу. Рыцарь заручается его услугами, обещая ему еду и питье, а также управление какой-нибудь провинцией в королевстве, которое им предстоит завоевать. Санчо — человек простого ума и отменного аппетита, который, постоянно находясь на грани голода, остается толстым до последней страницы; добродушный парень, который любит своего мула как единомышленника и ценит его «милую компанию». Он не типичный испанский крестьянин, поскольку в нем много юмора и мало достоинства; но, как и любой испанец, свободный от теологического бешенства, он добросердечен и милосерден, мудр без букв и верен своему хозяину по эту сторону порки. Вскоре он приходит к выводу, что дон безумен, но и сам начинает любить его. «Я прилепился к моему доброму господину и составлял ему компанию в течение многих месяцев, — говорит он в конце, — и теперь мы с ним одно целое».26 Это правда, ведь они — две стороны одного человечества. Рыцарь, в свою очередь, приходит к уважению мудрости своего оруженосца как к более глубокой, если не столь благородной, как его собственная. Санчо выражает свою философию через пословицы, которые он строчит из конца в конец почти до удушья: «Курица и женщина теряются, если бредят»; «Между женскими «да» и «нет» я бы не взялся поставить булавку, настолько они близки друг к другу»; «Врач дает совет по пульсу в кармане»; «Каждый человек таков, каким его создал Бог, а часто и хуже».27 Сервантес, вероятно, пользовался антологией таких пословиц, которые он определял как «короткие фразы, составленные на основе долгого опыта».28 Санчо оправдывает свою адажиорею тем, что эти пилы забивают его дыхательное горло и должны вылетать «первыми, кто пришел, первыми обслужен». Дон смиряется с потопом. «По правде говоря, — говорит он, — похоже, что ты не более здравомыслящий, чем я… Я объявляю тебя некомпотом; я прощаю тебя, и так оно и есть».29

Успех «Дон Кихота» принес Сервантесу двух покровителей, графа Лемоса и кардинала Толедского, которые назначили ему небольшую пенсию; теперь он мог содержать жену, родную дочь, овдовевшую сестру и племянницу. Через несколько месяцев после публикации своей книги он и вся его семья были арестованы за возможное соучастие в убийстве Гаспара де Эспелеты у дверей Сервантеса. Сплетничали, что Гаспар любил дочь, но следствие ничего не доказало, и всех отпустили.

Неторопливо Сервантес приступил ко второй части «Дон Кихота». В 1613 году он прервал этот увлекательный труд, опубликовав двенадцать «Образцовых новелл» (Novelas ejemplares). «Я дал этим историям название «Образцовые», — говорится в предисловии, — и, если присмотреться, среди них нет ни одной, которая не давала бы полезного примера».30 Первая повесть рассказывает о шайке воров, действующих в образцовом единении с констеблем Севильи; другая (Коллоквиум собак) описывает нравы и мораль этого города. В прологе к «Новеллам» Сервантес изобразил себя:

Человек, которого вы видите перед собой, со спокойным лицом, каштановыми волосами, гладкими, невозмутимыми бровями, яркими глазами, крючковатым, но хорошо пропорционированным носом, серебристой бородой, которая менее десятка лет назад была золотой, большими усами… зубы, которые едва ли стоит пересчитывать… телосложение среднего роста… слегка покатые плечи, несколько тяжеловатое телосложение — вот, позвольте вам сказать, автор «Галатеи» и «Дон Кихота Ламанчского».31

В 1614 году он был удивлен появлением второй части «Дон Кихота», написанной не им самим, а неизвестным браконьером, взявшим себе имя Авельянеда. В предисловии высмеивались раны Сервантеса и радовались изящному трюку, который погубит вторую часть самого Сервантеса. Измученный автор поспешил закончить свое продолжение и опубликовал его в 1615 году. Грамотная Испания была в восторге, обнаружив, что это продолжение замечаний вполне соответствует первой части по воображению, силе и юмору; через эти дополнительные полтысячи страниц интерес сохранялся до печального, если не горького, конца; а казусы дона и его оруженосца при дворе герцога, правление Санчо в его провинции и болезненная история его избитых ягодиц, как показалось некоторым, сделали вторую часть лучшей половиной. Когда Санчо назначают губернатором Баратарии, все ожидают, что он превзойдет все рекорды губернаторского безрассудства. Напротив, его доброе сердце и здравый смысл, простые и справедливые постановления и реформы, мудрое решение в деле об изнасиловании32 ставят под сомнение реальность современного правительства. Но силы бессердечного зла слишком сильны для него; в конце концов они изводят его до такой степени, что он сдает свой пост и с облегчением возвращается к жизни оруженосца дона.

Рыцарю остается лишь совершить аналогичный побег из мечты в реальность. Он отправляется навстречу новым приключениям, но встречает кульминационное поражение, в котором победитель требует от него обещания вернуться домой и прожить год в безвестном покое. Уставший воин соглашается, но разочарование иссушает источники его жизни. Он зовет к себе друзей, раздает подарки, составляет завещание, отрекается от рыцарского отваги и с удвоенной силой уносит свой дух. Санчо возвращается к своей семье и возделывает свой сад с довольством человека, повидавшего достаточно на свете, чтобы ценить свой дом. В конце концов его добродушный реализм, кажется, торжествует над щедрым, но причудливым идеализмом его хозяина. Но это не совсем так. Последнее слово остается за душой рыцаря, в эпитафии, которую он оставил на своей могиле: «Если я не совершил великих дел, то умер в их стремлении». Реалист доживает до смерти, а идеалист начинает жить.

В оставшийся ему год Сервантес опубликовал восемь пьес; время не подтвердило его оценки, но высоко оценило его «Нумансию», драматическую поэму силы и красоты, прославляющую сопротивление этого испанского города римской осаде (133 год до н. э.). Как и у его рыцаря, у него было устойчивое заблуждение: он думал, что потомки будут чтить его прежде всего за его драмы, и с неподобающей, но простительной завистью говорил о невероятно успешном Лопе де Вега. И почти на последнем дыхании, высмеяв большинство романов, он написал еще один, свой собственный, «Персилес и Сигизмунда». За четыре дня до смерти он посвятил его графу Лемосу:

Вчера я принял крайнее елеосвящение, а сегодня пишу это посвящение. Времени осталось мало, муки мои усиливаются, надежды уменьшаются… И потому прощайте шутки, прощайте веселье, прощайте друзья мои, ибо я чувствую, что умираю, и у меня нет иного желания, кроме как видеть вас счастливыми в другой жизни».33

Он умер 23 апреля 1616 года. II

В свойственной ему квиксотической манере он предсказал продажу тридцати миллионов экземпляров своего «Дон Кихота»; мир улыбнулся его наивности и купил тридцать миллионов экземпляров. Эта великая история переведена на большее количество языков, чем любая другая книга, кроме Библии. В Испании о Дон Кихоте знают самые простые деревенские жители; и вообще, если не считать Библии, он «самый живой, самый симпатичный и самый известный персонаж во всей литературе».34 более реальный, чем тысячи гордых знаменитостей истории. Сделав свою историю картиной нравов, Сервантес создал современный роман и открыл дорогу Лесажу, Филдингу, Смоллетту и Стерну; он возвысил новую форму до философии, заставив ее раскрыть и осветить моральные устои человечества.

III. ПОЭТЫ

Мужественный резонанс кастильского языка, как и мелодичное изящество тосканского итальянского, охотно поддавался музыке и рифме, а дух народа более благосклонно реагировал на поэзию, чем на прозу. Поэты были столь же многочисленны, как и священники. В своей «Лавре Аполлона» (1630) Лопе де Вега описал поэтический пир и поединок, где, по его представлению, триста поэтов современной Испании сражались за лавровый венец. Такие поэтические состязания были почти так же популярны в народе, как и сожжение еретиков. Здесь были и усыпляющие дидактические поэмы, и гомилии в стихах, и рифмованные романсы, и пасторальные стихи, и насмешливо-героические, и баллады, и лирика, и эпос; и не все авторы обладали смелостью Франсиско де Фигероа, который приговорил свои стихи к авто-да-фе.

Лучшая из эпопей — «Араукана» (1569–89), описывающая восстание индейского племени в Южной Америке; ее написал Алонсо де Эрсилья-и-Зуньига, который с отличием сражался в этой войне в качестве испанского солдата. Возможно, лучшим из лирических поэтов был монах-августинец Луис Понсе де Леон, чье частично еврейское происхождение не помешало ему выразить самые нежные стороны христианского благочестия. Еще более примечательным было соединение в нем поэта и богослова; в тридцать четыре года он был назначен профессором богословия в Саламанке и никогда не переставал быть привязанным к этому университету; однако его ученые занятия и строгая жизнь не остановили его лирических полетов. Инквизиция привлекла его к суду (1572) за перевод Песни Песней в форму пасторальной эклоги. Пять лет он просидел в тюрьме; освободившись, он возобновил свои лекции в университете с язвительными словами: «Как мы уже отмечали при нашей последней встрече…».35 Согласившись со своим начальством, что поэзия не становится богословской, он оставил свои стихи неопубликованными, и они попали в печать только через сорок лет после его смерти. По общему мнению, они являются наиболее совершенными произведениями кастильского языка.

Луис де Гонгора и Франсиско Гомес де Кеведо-и-Вильегас были еще более знамениты, поскольку они будоражили воздух не только рифмами, но и спорами, и оставили после себя враждующие школы гонгоризма и концептуализма как философий стиля. Сервантес, у которого нашлось доброе слово для всех его соперников, кроме Лопе и Авельянеды, назвал Гонгору «редким и живым гением, не имеющим себе равных».36 В этой строфе из «Оды Армаде» мы улавливаем далекий отзвук крика ненависти поэта:

Остров! Когда-то он был таким католическим, таким сильным,

Крепость веры, а ныне нечестивая святыня Ереси,

Лагерь боевой подготовки и священная школа мудрости;

Время было такое, что величие было твоим,

Блеск твоей короны был первым в песне.

Теперь унылые сорняки, растущие у стигийского бассейна.

Это был подходящий венок для тебя. Страна правил

Артуры, Эдварды, Хенри! Где они?

Их мать там, радуясь их успехам,

Укрепляться в силе Веры? К вящему стыду

Осужденный, ты виновен

О той, что правит тобой сейчас.

О ненавистная королева! Такая жестокая сердцем и челом,

Жестокие, свирепые и развратные,

Ты, дистафетка на троне, бич истинной добродетели,

Волчье подобие в любом настроении,

Пусть справедливое пламя небес прольется на твои локоны!37

Это было перо, которое стоило обворожить. Неудивительно, что Филипп IV сделал пламенного поэта (теперь ставшего священником) своим королевским капелланом, привязав его таланты к трону. Гонгора старался добиться отточенности стиля и тонкости фразы; он объявил войну такому поспешному письму, как у Лопе де Вега, и настаивал на том, чтобы каждая строчка была отшлифована и очищена до драгоценного камня. В своем рвении он довел искусство до искусственности, нагрузил свои строки экстравагантными метафорами, эпитетами, инверсиями и антитезами, превзойдя эвфуизм Лили и жеманство Марини. Итак, о пленительных чарах девицы:

Ее рожденные близнецами солнечные глаза

Ветреное небо Норвегии может превратиться в лето;

И белое чудо ее снежной руки

Ослепите удивлением сына эфиопской земли.

Испанские поэты теперь разделились на три лагеря: те, кто следовал гон-горизму (или культизму); те, кто принял концептизм Кеведо; и те, кто, как Лопе де Вега, сопротивлялся обеим язвам.

В Алькала Кеведо с отличием изучал право, теологию, латынь, греческий, французский, арабский, иврит и дуэли. Хотя он был близоруким и косолапым, он был опасен как с рапирой, так и с пером, а его сатиры были столь же резки, как и его шпага. Убив нескольких противников, он бежал на Сицилию и в Неаполь. В тридцать пять лет он занимал там пост министра финансов; он участвовал в заговоре Осуны против Венеции (1618); когда он провалился, его посадили в тюрьму на три года. Вернувшись в Мадрид, он не замолчал, получив должность секретаря Филиппа IV; его стихи осыпали язвительностью короля, Папу, Оливареса, женщин и монахов. Его скандальная книжка El perro y la calentura — Собака и лихорадка (1625) лаяла на все вещи, осыпая их шквалом пословиц, более толстых, чем у Санчо Пансы, и более кислых; а его последний совет, которому он так и не последовал, заключался в том, чтобы остаться в стороне от битвы и «пропустить все это через себя».38 Жадный до врагов и окурков, Кеведо атаковал культ гонгористов и противопоставил ему концептуализм: вместо охоты за причудливыми фразами и словами поэт должен искать идеи — не очевидные понятия, зачерствевшие со временем или запятнанные обыденным употреблением, а понятия тонкие, величественные, достойные и глубокие.

Его ошибочно обвинили в написании писем, в которых король предупреждал о необходимости прекратить расточительство и уволить некомпетентных министров. Он был заключен на четыре года в сырую камеру; когда его освободили, его здоровье было подорвано, и через три года он умер (1645). Это была не мирная литературная карьера, а жизнь, в которой чернила были кровью, а поэзия — войной. Завершая ее, он предупредил свою страну, что она тоже умирает:

Я увидел валы родной земли,

Когда-то такой сильный, а теперь приходящий в упадок,

Их сила разрушена путем нового века.

Это привело к износу и гниению того, что было великим.

Я пошел в поле; там я увидел

Солнце напитывает только что оттаявшие воды;

А на холмах стонал скот;

Их страдания лишили меня света дня.

Я вошел в свой дом и увидел, что он весь в пятнах,

Разрушающиеся вещи сделали этот старый дом своим призом;

Мой засохший посох для ходьбы согнулся;

Я чувствовал, что эпоха победила; мой меч сгнил;

И не было ничего, на что можно было бы обратить внимание.

Это не было напоминанием о конце.39

IV. ЛОПЕ ДЕ ВЕГА: 1562–1635 ГГ

Драматурги в тот бурный век были столь же многочисленны, как и поэты. До этого, как и в современной Англии, сцена была импровизированным приспособлением; бродячие игроки безнаказанно торговали своим искусством в городах, а инквизиция, пытаясь контролировать грубость своих комедий, наложила запрет на все спектакли (1520). Когда Мадрид стал королевской резиденцией (1561), две труппы актеров попросили у короля разрешения обосноваться там на постоянной основе. Разрешение было получено, церковный запрет был снят (1572), и были построены два театра — Театр де ла Крус и Театр дель Принсипи — два названия, выражающие основные лояльности и полномочия Испании. К 1602 году театры появились также в Валенсии, Севилье, Барселоне, Гранаде, Толедо и Вальядолиде; к 1632 году в Мадриде была тысяча актеров, а в Кастилии — семьдесят шесть драматических артистов; портные, торговцы и пастухи писали драмы; к 1800 году в Испании прозвучало тридцать тысяч различных пьес. Ни одна страна в истории — даже елизаветинская Англия — не испытывала такого театрального экстаза.

Форма театра развилась из дворов, окруженных домами и временными трибунами, в которых раньше ставились пьесы; постоянные театры были спроектированы как ярусы сидений и лож, окружающие загон. Костюмы были испанскими, независимо от места и периода действия пьесы. Зрителями были представители всех сословий. Женщины приходили, но сидели в специальной секции и носили тяжелые вуали. Актеры жили в деморализующей неуверенности между голодом и пирами, утешая свою бедность и бескормицу распущенностью и надеждами. Несколько мужчин-«звезд» достигли богатства и головокружительной славы; они дефилировали по главным проспектам Мадрида, поправляя шпаги и усы; а некоторые примадонны спали с королями.

Монархом испанской сцены был Лопе Феликс де Вега Карпио. В 1647 году инквизиция была вынуждена пресечь опубликованное кредо, которое начиналось так: «Я верю в Лопе де Вегу Всемогущего, поэта неба и земли».40 Вероятно, ни один другой писатель в истории не пользовался такой современной славой; только трудности перевода рифмованной поэзии ограничили эту славу в основном Испанией; несмотря на это, при жизни автора его пьесы ставились на испанском языке в Неаполе, Риме и Милане, а во Франции и Италии его имя приставлялось к чужим пьесам, чтобы привлечь публику.

Он родился в Мадриде, за два года до Шекспира, в бедной, но (как нас уверяют) знатной семье. В четырнадцать лет он сбежал из дома и колледжа, записался в армию и участвовал в кровавых боях на Азорских островах. Он влюбился, но отделался легкими ранениями; написал на даму злые эпиграммы, был арестован за клевету и изгнан из Мадрида. Вернувшись в город тайно, он сбежал с Исабель де Урбиной, женился на ней, был преследуем и, чтобы избежать закона, присоединился к Армаде; он разделил ее поражение, а его брат, убитый в битве, умер на руках Лопе. Смерть жены освободила его от других забот. У него родилось двое детей от актрисы Микаэлы де Лухан,41 снова женился, стал чиновником инквизиции (1609), потерял вторую жену, был посвящен в священники (1614?) и впал в новые любовные связи.42

Испания простила ему любовниц за его пьесы. Он написал около восемнадцати сотен, а также четыреста коротких autos sagramentales («сакраментальные действия») для исполнения на религиозных праздниках. Считается, что за одну неделю он написал десять пьес, причем одну — до завтрака. Сервантес сдался перед этой лавиной и назвал своего соперника «чудовищем природы». Лопе сам по себе был commedia dell' arte, сочиняя на ходу и импровизируя. Размножаясь с такой беспечной плодовитостью, он не претендовал ни на искусство, ни на философию. В своем «Новом искусстве сочинять пьесы» он дружелюбно признался, что пишет, чтобы намазать хлеб маслом, и таким образом угождает вкусам публики.43 Он мог бы и не печатать свои пьесы, если бы не пиратские издатели, которые посылали на его спектакли людей с чудесной памятью; после трех прослушиваний эти люди могли прочесть пьесу наизусть и предоставить искаженный текст печатникам, которые ничего не платили автору. Однажды актеры Лопе отказались продолжать спектакль до тех пор, пока одно из таких мнемонических чудес не будет выкинуто.44-Публикация могла бы снизить посещаемость. Зато Лопе с любовью опубликовал свои поэтические романы — «Аркадия», «Сан-Исидро», «Иерусален конкистада», «Гермосура Анжелики», «Доротея» — все мелодичные и посредственные.

Сюжет в его пьесах — это все. Персонажи редко изучаются досконально, и об этих драмах можно сказать то же, что Торо говорил о газетах: если просто поменять имена и даты, содержание всегда останется прежним. Почти всегда сюжет закручивается на двух шарнирах: вопрос чести и вопрос, кто переспит с дамой. Публика не устает от вариаций на последнюю тему, не имея возможности придумать свою. Между тем она наслаждалась случайным юмором, живыми диалогами, лирическими стихами, которые, спотыкаясь, срывались с языков прекрасных женщин и храбрых мужчин. Дух романсов, никогда не угасавший, обрел новую жизнь на испанской сцене.

Самая известная из пьес Лопе — «Севильская звезда» (La estrella de Sevilla). Санчо Смелый, король Кастилии, приезжает в Севилью, хвалит великолепие ее улиц, но просит своего советника Ариаса рассказать ему побольше о ее женщинах.

Царь: А его дамы, божественно прекрасные, почему ты не упоминаешь о них?…Скажи мне, разве ты не пылаешь в свете такой славы?

Донья Леонор де Ребера казалась самим небом, ведь на ее лице сиял свет весеннего солнца.

Она слишком бледная. Мне нужно палящее солнце, а не мороз.

АРИАС: Та, кто бросала вам розы, — донья Менсия Коронель.

Король: Красивая дама, но я видел других прекраснее…. Я видел там одну, полную изящества, о которой вы не упомянули…. Кто она, кто на балконе привлек мое внимание, и перед кем я снял шляпу? Кто она, чьи два глаза сверкнули молнией, как молнии Иова, и послали свои смертоносные лучи в мое сердце?…

АРИАС: Ее зовут Донья Стелла Табера, и Севилья в знак уважения называет ее своей звездой.

Король: И он может назвать ее своим солнцем…. Моя путеводная звезда привела меня в Севилью…. Какие средства, дон Ариас, вы найдете, чтобы я мог увидеть ее и поговорить с ней?…О видение, воспламеняющее мою душу!45

Стелла, однако, влюблена в дона Санчо Ортиса и с негодованием отвергает предложение Ариаса позволить королю пользоваться правом сеньора. Ариас подкупает служанку, чтобы та впустила короля в комнату своей госпожи; преданный брат Стеллы Бустос входит в самый почетный час, останавливает короля и собирается его убить, но, благоговея перед королевской властью, пропускает его, поруганного, но невредимого. Через час король видит на стене своего дворца труп служанки, принявшей взятку. Он посылает за Ортисом, спрашивает, не знает ли его преданность королю границ, получает гордый и удовлетворительный ответ и велит ему убить Бустоса. Ортис встречается с Бустосом, получает от него сообщение Стеллы, что она возвращает ему любовь и принимает его иск; он благодарит его, убивает и чуть не сходит с ума. Опасаясь народного бунта, король скрывает, что убийство было совершено по его приказу. Ортиса арестовывают и собираются казнить, когда Стелла находит способ освободить его. Но счастливого конца не будет: влюбленные сходятся во мнении, что убийство навсегда отравило их любовь.

Создав тысячу таких пьес, Лопе стал кумиром Мадрида. Знатные и простолюдины осыпали его восхищениями; папа римский прислал ему Мальтийский крест и степень доктора теологии. Когда он появлялся на улицах, его окружали жаждущие толпы; женщины и дети целовали ему руки и просили благословения. Его именем называли любой предмет, превосходящий по своим качествам: были лошади Лопе, дыни Лопе, сигары Лопе.46 Критик, уличивший его в чем-то, жил в ежедневном страхе смерти от поклонников поэта.

Тем не менее, Лопе не был счастлив. За его пьесы платили достаточно хорошо, но он тратил или раздавал свои доходы так же быстро, как они появлялись; после стольких успехов он обеднел и был вынужден обратиться за помощью к Филиппу IV, который, признав его банкротом, прислал ему щедрое приданое. Но утрата оказалась сильнее бедности. Его дочь Марсела ушла в монастырь; сын Лопе поступил на флот и утонул; дочь Антония сбежала с Кристобалем Тонорио, прихватив с собой немало отцовских ценностей; Лопе отрекся от нее, Кристобаль бросил ее. Считая эти несчастья божественной карой за свои грехи, Лопе заперся в комнате и мацерировал свою плоть, пока стены не окрасились его кровью. 23 августа 1635 года он написал свое последнее стихотворение, «El siglo de oro». Он умер через четыре дня в возрасте семидесяти трех лет. Половина Мадрида присоединилась к похоронной процессии, которая свернула в сторону, чтобы пройти мимо монастыря, где его дочь могла проститься с ним из окна своей кельи. Его апофеоз был разыгран на публичной сцене.

Мы не можем, подобно Вольтеру, поставить его рядом с Шекспиром; но мы можем сказать о нем, что благодаря своему изобильному гению, его искрометному стиху, его симпатичному характеру, просвечивающему через тысячу пьес, он поднялся на литературную вершину того Золотого века, где его смогли достичь только Сервантес и Кальдерон.

V. КАЛЬДЕРОН: 1600–81

Другие ненадолго оспаривали первенство Лопе. Гильен де Кастро написал (1591) «Молодость Сида» («Las mocedades del Cid»), которую некоторые предпочитают более известному подражанию Корнеля. Луис Велес де Гевара отвлекся от своей юридической практики настолько, что написал четыреста пьес, в том числе «Дьявол кохуэло» (El diablo cojuelo), источник «Хромого дьявола» Лесажа. А Тирсо де Молина поставил в Барселоне (1630) пьесу «Севильский насмешник и каменный гость» («El burlador de Sevilla y convidado de pietra»), которая утвердила Дон Жуана как чувственного богохульника, послужила сюжетом для мольеровского «Le Festin de pierre» и моцартовского «Дон Жуана», а также подсказала сюжет байронического «Дон Жуана». В этих нескольких строчках — намек на огромное влияние испанской драмы за рубежом. А в 1803 году Август Вильгельм фон Шлегель поразил Германию, объявив, что в современной драматургии Педро Кальдерон де ла Барка уступает только Шекспиру.

Кальдерон, как и Мурильо, завершил и пережил Золотой век. Сын министра финансов при Филиппе II и III, он получил в Саламанке все образование, которое могли дать и разрешить иезуиты; религиозный акцент в его обучении сильно повлиял на его творчество и жизнь. В Саламанке он изучал право, но бросил это занятие, обнаружив, что может успешно писать для сцены. Одна из пьес содержала слишком явную ссылку на гогористическое словоблудие в проповедях влиятельного проповедника; Кальдерона на некоторое время посадили в тюрьму, но его репутация была создана. В 1636 году был опубликован сборник его пьес «Жизнь — это счастье» (La vida es sueño), который сразу же принес ему лидерство в испанском театре. В том же году Филипп назначил его преемником Лопе де Вега на посту придворного драматурга. В 1640 году он вступил в роту конных кюирасиров и отличился своей доблестью при Таррагоне; в Испании, как и в исламе, литератор часто осуществлял свою тайную мечту быть человеком дела. После двух лет войны здоровье Кальдерона пошатнулось, и он был отправлен в отставку на военную пенсию. Тяжелые утраты обратили его к религии; он стал мирянином францисканского ордена, был рукоположен в священники (1651) и в течение десяти лет служил в приходе в Толедо, продолжая время от времени писать для сцены. Получив все почести этого мира, он умер в возрасте восьмидесяти одного года, надеясь на награду за то, что написал сотни сакраментальных произведений и имел всего одну любовницу.

Его религиозные драмы — лучшие в своем роде, ведь там его лирическая сила поддерживалась искренней преданностью. Его светские драмы долгое время пользовались более широкой международной известностью, чем драмы Лопе, будучи одинаково прекрасными как поэзия и превосходящими по мысли. Ему не хватало невероятной жизненной силы и разнообразия Лопе, но и он создавал пьесы «плаща и шпаги» (comedias de capa y espada) с живостью и мастерством. Только тот, кто знаком с кастильским языком, может оценить его в полной мере, но мы отмечаем, что два английских поэта почувствовали его гений и пытались извлечь его из лингвистического горнила. Шелли, который был согласен со Шлегелем в отношении Кальдерона, свободно перевел некоторые части El mágico prodigioso, а Эдвард Фицджеральд в «Шести драмах Кальдерона» (1853) пытался и не смог сделать для испанского драматурга то, что шесть лет спустя ему так хорошо удалось сделать для Омара Хайяма.

Чудовищный маг — вариант легенды о Фаусте. Киприан, знаменитый ученый Антиохии, прерывает поединок между двумя своими учениками, которые оба желают Иустину; он убирает их мечи, согласившись пойти к ней и выяснить ее предпочтения; он идет и влюбляется в нее с первого взгляда; она презрительно отвергает его, а затем тоскует по нему. Ученики, также отвергнутые, утешаются ее сестрой Ливией, но Киприан не может изгнать из своей памяти воспоминания о прелести Юстины.

Она была так прекрасна — и я,

Между моей любовью и ревностью,

Меня переполняют надежда и страх,

Как бы это ни казалось недостойным…

Так горька моя жизнь,

Что — слышишь, ад! — я бы сейчас отдал

За твой самый отвратительный дух

Моя душа, вечно наследующая,

Терпеть наказание и страдать,

Чтобы эта женщина была моей.47

«Я принимаю ее», — говорит дьявол, но ему трудно найти Иустину. В конце концов он приводит ее к Киприану, но когда ученый пытается обнять ее, покрывало Иустины распахивается и показывает лишь череп. Люцифер признается, что только сила Христа могла сыграть с ним такую шутку. В конце концов, когда Киприана и Иустину уносят на христианскую мученическую смерть, она признается в любви.

Среди переведенных Фицджеральдом пьес El alcalde de Zalamea («Май или Заламея») заслужила высокую оценку за свое техническое совершенство. Но пьеса La vida es sueño («Жизнь — это мечта») имеет более глубокий подтекст. Она отбрасывает старые темы чести и любви и смело выводит на сцену почти восточную проблему: насколько постоянны и реальны превратности и победы жизни? Или это поверхностные иллюзии, майя, часть завесы, скрывающей основную, непреходящую реальность? Базилевс, король Польши, сажает в тюрьму своего недавно родившегося сына, которому звезды предрекают восстание против отца. Сигизмунд воспитывается в цепях среди лесных зверей и вырастает до зрелого возраста более диким, чем любой неукрощенный зверь. Король, состарившись, смиряется и приглашает сына разделить трон, но Сигизмунд, плохо обученный правлению, набрасывается на него с такой бездумной жестокостью, что его приходится одурманивать, чтобы заставить подчиниться. Когда он приходит в себя, то обнаруживает, что снова оказался в своей лесной берлоге и в цепях. Ему говорят, что его недавняя королевская власть была лишь беспорядочным сном, и, поверив в это, он говорит, как шекспировский Ричард II, потерпевший поражение:

Все просто,

В неопределенном блеске этого мира,

Что жить — это только мечтать:

Человеку снится, что он есть, и он просыпается.

Только когда на него обрушивается

Таинственный утренний луч смерти.

Королю снится, что он король,

И в этой иллюзии

Живет и правит, властвуя;

Все аплодисменты, которые раздаются вокруг него,

Рожденный из воздуха, взлетай на крыло.

И в прах (скорбная судьба!)

Смерть растворяет его гордость и состояние.

Кто желает получить корону,

Видя, что он должен проснуться

Во сне за вратами смерти?…

И в целом по всей земле,

Все люди мечтают, какими бы ни были их роды….

Что такое жизнь? То, что кажется,

Мираж, который фальшиво сверкает,

Призрачная радость, иллюзорный покой,

Ведь жизнь — это в лучшем случае мечта,

И даже сами сны — это сны.48

Затем, в результате еще одного превращения, очень неадекватно объясненного, Сигизмунд из дикости превращается в разум, а когда революция приводит его на трон, он становится хорошим королем, смиренно сознавая, что это возвышение — снова сон, бессодержательный пузырь в пене жизни.

Речи мучительно длинны, а гонгоризм причудливых фраз подтачивает поэтическое вино; но тем не менее это сильная пьеса, сочетающая действие с мыслью и сохраняющая драматическое напряжение до самого конца. Если бы мы жили и воспитывались по-другому и хорошо понимали кастильский язык, мы, вероятно, считали бы эту пьесу одной из величайших в мире.

Сейчас мы не можем вырваться из тюрьмы нашего времени и места и осознать, какую живую роль играла драма в Испании XVII века и каким влиянием она пользовалась. В Италии она почти вытеснила с досок родную трагическую драму. Во Франции она давала сюжеты для Харди, Корнеля, Мольера и дюжины других; она формировала форму французской трагедии до Расина, подчеркивая честь и рассыпая риторику. Если вспомнить влияние Сервантеса и других испанских романистов на Лесажа, Дефо, Филдинга и Смоллетта, а через них — на Диккенса и Теккерея, если сравнить искусство елизаветинской Англии или даже современной Франции с архитектурой, скульптурой и живописью Испании того периода расцвета, можно понять, почему испаноязычные народы мира не уступают никому в гордости за свое наследие и свою кровь.

I. История пленника в «Дон Кихоте» (часть I, книга IV, главы 12–14) в значительной степени автобиографична.

II. Только, по-видимому, в тот же день, что и Шекспир. Англия все еще пользовалась юлианским календарем; по григорианскому, который приняла Испания, смерть Шекспира пришлась на 3 мая 1616 года.

ГЛАВА XII. Золотой век испанского искусстваI 1556–1682

l. ARS UNA, SPECIES MILLE

Как объяснить, что в этот период, когда Испания уступила Англии море, а Франции — землю, и когда все ее материальные предприятия, казалось, рухнули от неудач и банкротства, она могла строить собор в Сеговии, руководить скульптурой Эрнандеса и Монтаньеса, вдохновлять живописью Эль Греко, Зурбарана, Веласкеса и Мурильо? Потому ли, что испанская церковь все еще была богата, испанский двор все еще был экстравагантен, американское золото все еще поступало в Севилью, а испанские художники, питаемые верой и гонорарами, все еще чувствовали отблеск еще не совсем ушедшей славы?

Меньше всего великолепия было в архитектуре, ведь здесь триумфы прошлого отвечали всем потребностям благочестия. В Севилье церковь подтвердила свою победу над маврами, возведя над мусульманским минаретом христианскую колокольню, которая усовершенствовала изящество Хиральды (1567); а годом позже Бартоломе Морель увенчал все это фигурой Ла Фе (Веры), весящей тонну, но так легко стоящей на ногах, что она поворачивается при каждом дуновении ветра, чтобы осмотреть свои богослужебные владения. В Вальядолиде Хуан де Эррера, архитектор Эскориала, начал в 1585 году строгий Успенский собор, настолько масштабный, что он до сих пор не обставлен. На холме, возвышающемся над Сеговией, два века архитекторов и мастеров начали в 1522 году строительство монументального собора, гордо символизирующего доминирующую и незыблемую преданность Испании. В Саламанке Хуан Гомес де Мора спроектировал для иезуитов в палладианском дорическом стиле с куполом огромный Семинариум Консильяре (1617–1755).

Но даже Испания становилась светской, и дворцы, как и церкви, требовали искусства. В Аранхуэсе Филипп II построил (1575) летнюю резиденцию, прохладные сады которой спасали его от жары и торжественности Эскориала. Филипп III в качестве центра для своих приемов построил дворец Эль-Пардо, чей богато украшенный Зал послов знаменит своими люстрами. Филипп IV и Оливарес почти предвосхитили Версаль, построив у восточных ворот Мадрида сад развлечений Буэн-Ретиро (1631–33); в его придворном театре ставились многие пьесы Лопе и Кальдерона. В эту эпоху были возведены величественные ратуши — аюнтамьентос — в Леоне и Асторге; одна из них в Толедо была построена по проекту Эль Греко.

Скульптура была почти полностью церковной по форме и настроению. Готический стиль был изменен итальянским влиянием и барочным орнаментом, но портретный бюст, столь популярный в Италии, в Испании отвергался с почти магометанским табу. Художники — даже такие мастера, как Зурбаран и Мурильо, — старались, чтобы скульптура производила впечатление на верующих реалистичностью распятий и мученических смертей; почти все статуи были выполнены из полихромного дерева. Сэр Уильям Стирлинг-Максвелл, эрудированный шотландец, который так любил испанское искусство и писал о нем, считал Хуана де Хуни «лучшим скульптором Испании».1 Свою известность Хуан заслужил алтарем в церкви Нуэстра Сеньора де ла Антигуа в Вальядолиде, а в другой церкви — статуей Матер Долороза, которую так лелеяли жители, что в жалкой глубине своей веры умоляли разрешить им облачить ее в дорогое одеяние. Испания обычно ставит еще выше Грегорио Эрнандеса; он тоже вырезал в Вальядолиде Матерь Долоросу; с характерным реализмом он нарисовал пятна крови на ее одеянии и вписал слезы из стекла в ее лицо; эта Скорбящая Мать с мертвым Христом, лежащим на ее коленях, возможно, является высшим произведением испанской скульптуры в наш век.

Величайшим из этих скульпторов был Хуан Мартинес Монтаньес. Ему было всего восемнадцать лет, когда он вместе с женой пришел (1582) в монастырь Дульсе Номбре де Хесус в Севилье, подарил ему фигуру Богородицы и в благодарность получил пожизненное бесплатное проживание. Он порадовал иезуитов статуями Игнатия и Ксаверия, а монахов-иеронимитов — своим святым Иеронимом. В соборе Севильи до сих пор можно увидеть его Распятие, которое один историк искусства назвал «возможно, высшим изображением божественной Жертвы».2 Когда папа Павел V, отвечая на требования народа, сделал веру в Непорочное зачатие обязательной для всех католиков, Испания была особенно счастлива, поскольку, как и Франция, сосредоточила свое благочестие на Деве Марии. Монтаньес воспользовался случаем и вырезал свое шедевр (сейчас он находится в соборе Севильи) — юную Богоматерь, размышляющую о тайне своего освобождения от первородного греха; это произведение тоже вошло в число шедевров мировой скульптуры,3 Но андалузская дева кажется слишком спокойной и довольной, хотя и обвешана драпировками.

Картина испанского искусства, чтобы быть справедливой, несмотря на краткость, должна была бы перечислить и отметить его незначительные славы: решетки, ширмы и ворота из железа или бронзы; деревянная отделка многих ризниц и таких хоров, как вырезанные Педро де Меной для собора Малаги; лампы, кресты, потиры, пиксы и табернакли, выточенные из серебра или золота, как всемирно известные кустодии Хуана де Арфе; статуэтки из дерева, слоновой кости, алебастра или бронзы; вышивки и парча, украшавшие алтари и женщин; эмалированное стекло Барселоны и оловянная глазурь Талаверы.

В живописи до Веласкеса церковь была почти единственным покровителем и арбитром. Мрачная страстность испанского богословия и благочестия, отражавшая, возможно, мрачные скалы и обжигающий жар местности, не допускала юмора, легкости или элегантности в трактовке тем, изгоняла обнаженную натуру, не одобряла портреты и пейзажи и поощряла суровый реализм, подчеркивавший скорее пугающие, чем утешительные этапы веры; картины должны были внушать вероучение и выжигать его в душе пламенными образами и монашеской суровостью. Наконец, сами художники видели видения и заявляли о божественном вдохновении. Филипп II соперничал с церковью в качестве покровителя художников, но сюжеты оставались религиозными; когда вельможи заказывали картины, они обычно подчинялись тому же правилу; только с Веласкеса и Филиппа IV началась секуляризация. Некоторые иностранные влияния изменили это церковное влияние. Кардуччи, Цуккаро и еще восемнадцать итальянцев привнесли в испанское искусство более мягкие настроения; Антонис Мор приехал из Фландрии в 1572 году; испанские художники, посетившие Низкие страны, были тронуты духом Вандика; а сам буйный Рубенс, обрушившись на Мадрид в 1603 году, умолял местных художников смотреть на жизнь, а не на смерть.

Помимо четырех мастеров, доминировавших в испаноязычной живописи в эту эпоху, было немало мастеров более мягкого тона: Алонсо Санчес Коэльо, создавший во фламандском стиле портреты инфанта Филиппа II дона Карлоса и инфанты Исабель; ученик Коэльо Хуан Пантоха де ла Круз, оставивший нам мрачного Фелипе II4 Франсиско де Рибальта, чей стиль тенеброзо — свет в окружении тьмы — представлен в «Больном святом Франциске, утешаемом ангелом»; Франсиско Пачеко, который обучал Веласкеса, выдал за него замуж дочь и изложил принципы испанской живописи в своем труде «Искусство живописи» (1649). «Главная цель искусства, — писал он, — убедить людей в благочестии и склонить их к Богу».5 В 1611 году он посетил Эль Греко в Толедо и осудил картины грека как crueles borrones — грубые наброски.6 Давайте посмотрим.

II ЭЛЬ ГРЕКО: 1548?-1614

На Крите, где он родился, он называл себя Кириакосом Теотокопулосом — то есть божественным сыном Господа; в Италии его называли Доменико Теотокопуло; в Испании Доминго Теотокопули; он подписывался греческими буквами Доменикос Теотокопулос; время сократило его до Эль Греко — прозвище, данное ему в Испании. Мы ничего не знаем о его жизни на Крите. Возможно, его предки эмигрировали на Крит из Константинополя после завоевания этого греческого города мусульманами (1453); в любом случае он мог ощутить на Крите, как позже в Венеции, строгое влияние византийских мозаик. В его время Крит принадлежал Венеции; не случайно молодой художник, прослышав о расцвете живописи там, в возбужденной надежде отправился на корабле к лагунам и, вероятно, присоединился к большой колонии греков в этой космополитической столице. Два или более лет он учился у Тициана, восхищался искусством Тинторетто группировать фигуры в многолюдных картинах и, возможно, уловил талант Веронезе к богатым и красочным одеяниям. Он с терпеливой скромностью копировал знаменитые картины в Венеции, Реджо-Эмилии, Парме и Флоренции, а в Рим приехал вскоре после смерти Микеланджело (1564).

Первое определенное упоминание о нем содержится в письме Джулио Кловио, написанном в Риме 16 ноября 1570 года кардиналу Алессандро Фарнезе:

В Рим прибыл молодой человек из Кандии, ученик Тициана, который, как мне кажется, является художником редкого таланта….. Он написал свой портрет, которым восхищаются все художники Рима. Я хотел бы, чтобы он находился под покровительством вашей уважаемой светлости, без какого-либо иного участия в его жизни, кроме комнаты во дворце Фарнезе.7

Кардинал согласился, и Эль Греко наградил Кловио мастерским портретом.8 Когда возникли разговоры об обнаженной натуре на «Страшном суде» Микеланджело, Доменико предложил, если картина будет снята целиком, заменить ее другой, такой же хорошей и лучше одетой.9 Его авторитет среди римских художников упал. Некоторые испанские прелаты в Риме сообщили ему, что Филипп II ищет живописцев для украшения Эскориала. В 1572 году он переехал в Испанию, отряхнув римскую пыль со своих ботинок, но переняв от кисти искажения итальянского маньеризма.

После этого мы не имеем о нем никаких сведений до 1575 года, когда мы видим, как он проектирует и украшает церковь Санто-Доминго-эль-Антигуо в Толедо, церковной столице Испании. Для ее алтаря он написал великолепное Успение Богородицы, которое сегодня занимает столь видное место в Чикагском институте искусств — частично по образцу «Успения» Тициана во Фрари в Венеции, и все же в итальянском стиле здоровых юношеских форм и величественных старческих голов. Для собора в Толедо он написал (1577) знаменитую картину Espolio de las vestiduras del Señor — Разорение одежд Господа. Комиссия, назначенная для оценки картины, жаловалась, что туника Иисуса слишком кричаще красная и что женщины в левом нижнем углу — три Марии — не к месту, поскольку, согласно Писанию, они смотрели издалека; тем не менее судьи пророчески объявили картину «неоценимой, так велика ее ценность».10 Одной из Марий была любовница художника, донья Иеронима де лас Куэвас, чье печальное и прекрасное лицо изображено на большинстве «Девственниц» Эль Греко. Несмотря на свою преданность ей и Церкви, он так и не женился на ней; это был не старый испанский обычай, а обычай, давно освященный в мастерских художников.

Писатель следующего поколения, Хосе Мартинес, описывал Доменико как человека, уже уверенного в бессмертии:

Он поселился в… Толедо, представив такой экстравагантный стиль, что и по сей день не видно ничего равного ему; попытка обсудить его привела бы в замешательство самые здравые умы….. Он дал понять, что нет ничего лучше его работ…. Его натура была экстравагантной, как и его картины…. Он говорил, что ни одна цена не может быть достаточно высокой для его работ, и поэтому отдавал их в залог их владельцам, которые охотно давали ему то, что он просил за них…. Он был знаменитым архитектором и очень красноречив в своих речах. У него было мало учеников, так как никто не хотел следовать его капризному и экстравагантному стилю, который подходил только ему самому.11

Ближе к 1580 году Филипп II послал за Эль Греко и попросил его написать картину «Святой Маврикий и Фиванский легион». После четырех лет работы художник представил результат королю. Филипп нашел группировку фигур слишком запутанной; картина была оплачена, но не принята, и Эль Греко вернулся опечаленный в Толедо, который, насколько нам известно, он больше никогда не покидал. Это и хорошо, ведь теперь он был свободен, чтобы быть своим мистическим «я».

Словно в отместку, он написал для церкви Санто-Томе (1586) свою самую знаменитую картину, одну из вершин живописного искусства. Согласно договору, он должен был изобразить священнослужителей, отмечающих традицию схождения святых с небес для погребения дона Гонсало Руиса, графа Оргаса; святые Стефан и Августин (в епископских облачениях) должны были опустить тело в гробницу в окружении благоговейной толпы знатных людей; а над этими фигурами небеса, разверзаясь, должны были явить Сына Божьего во славе. Все это было выполнено в точности, и даже больше, ведь почти каждая голова — законченный портрет, одеяния — чудо золотого, зеленого и белого, обесчещенные доспехи графа сияют светом, а за Святым Стефаном можно увидеть самого Эль Греко. Шедевр этого шедевра — бородатая голова святого Августина. Или нам больше нравится красивый труп? Или прекрасное лицо святого Стефана? Или лысого священника, читающего погребальную службу? Или восьмилетний сын Эль Греко Хорхе Мануэль, гордо держащий факел и выпускающий из кармана платок с подписью Эль Греко? В «Истории Толедо» Франсиско де Пиза (1612) мы читаем то, что и должны были предположить: «Погребение графа Оргаса» — «одна из самых прекрасных [картин] во всей Испании. Люди приезжают из других стран, чтобы увидеть ее, с особым восхищением; а жители Толедо, отнюдь не уставая от нее, постоянно находят в ней новый предмет для разглядывания. В ней можно увидеть реалистично изображенных многих знаменитых людей нашего времени».12 Однако приходской совет поспорил о размере платы; вспыльчивый грек обратился в суд, выиграл дело и получил две тысячи крон.

Теперь у него не было недостатка в заказах. Он нашел себя; он больше не думал о Тициане или Тинторетто; и он мог экспериментировать с удлинением форм, не потому что страдал каким-то дефектом зрения, но, вероятно, потому что чувствовал, что может таким образом символизировать духовное возвышение своих фигур — тела, вытянутые стремящимися к небу душами. В «Святом Андрее» и «Святом Франциске» из Прадо эта истощенность кажется непонятной, если не принимать во внимание подобный символизм и не вспоминать о готических статуях, стройных в силу архитектурных ограничений. Все прощается, когда мы переходим к картине «Святой Ильдефонсо», написанной для госпиталя Каридад в Иллескасе; здесь на сайте преподобный дух, поглощенный ум, аскетическое лицо, тонкие белые волосы и нежные руки средневекового архиепископа — одна из глубочайших концепций Эль Греко. «Одна эта картина окупила бы путешествие в Испанию».13

Из того немногого, что мы знаем о жизни Эль Греко, не следует, что он был по-испански набожным; похоже, он склонялся скорее к удовольствиям, чем к святости. Когда он писал «Святое семейство» для госпиталя Тавера, он наделил Деву чувственной красотой, а не материнской преданностью. Распятие» анатомически эрудированно, но эмоционально холодно; Грюневальд прочувствовал эту трагедию гораздо глубже. В религиозных картинах Эль Греко лучше всего удаются эпизодические портреты — например, его самого, с белой бородой и лысой головой, в «Пятидесятнице». В городе, переполненном церковниками, ему не составляло труда добиться того, чтобы перед ним снялись влиятельные личности: его друг тринитарий Паравичино (Бостон), с лицом наполовину ученого, наполовину инквизитора; или сам Великий инквизитор, кардинал Ниньо де Гевара (Нью-Йорк) — не совсем удачный, как подражательный портрет Иннокентия X, выполненный Веласкесом. Сам Эль Греко превзошел его в «Кардинале из Таверы», чье исхудалое лицо, сплошные кости и мрачные глаза, вновь выражают представление художника о церковном посвящении. Но лучшие из всех портретов — братья Коваррубиас: один, Антонио, светский, мрачный, разочарованный, усталый, прощающий; другой, Диего, в священническом облачении, но выглядящий гораздо более мирским, более юморным, вполне благополучным. Лишь несколько Рембрандтов и Тицианов, да рафаэлевский «Юлий II» превосходят эти глубокие исследования.

Они входят в число сокровищ, хранящихся в музее Каса-дель-Греко в Толедо. Там же находится «План Толедо», на котором художник, как из облака, обозревает весь город и окружающие его холмы. В конце жизни он снова изобразил его в картине «Вид Толедо под штормовым небом» (Нью-Йорк) — импрессионистской картине, совершенно презирающей реалистическую точность. К 1600 году «грек» стал одним из самых знаменитых горожан, известный всем своим гордым и капризным духом, мистик с пристрастием к деньгам, занимающий двадцать четыре комнаты в старом дворце, нанимающий музыкантов, чтобы те играли для него на трапезах, собирающий вокруг себя интеллектуалов Толедо и почитаемый как «выдающийся философ».14 Около 1605 года он написал автопортрет (Нью-Йорк) — лысый, седой, почти загнанный. В 1611 году Пачеко нашел его слишком слабым, чтобы ходить. Хотя он по-прежнему содержал свои двадцать четыре комнаты, он не мог оплатить свои долги; городской совет неоднократно отсуживал у него значительные суммы. Он умер в 1614 году в возрасте семидесяти трех лет.

Его положение в мире искусства было посмертным приключением. Гонгора написал хвалебный сонет, Веласкес признал его гений, но его странное искусство не вдохновило на подражание, не основало никакой школы. К 1650 году он затерялся в бликах славы Веласкеса. На два столетия он был почти забыт. Затем Делакруа открыл его заново, Дега, Мане и Сезанн взяли пример с его передачи настроений; Ван Гог и Гоген увидели в нем своего прародителя. В 1907 году «Испанское путешествие» Юлиуса Майер-Граефе вознесло Эль Греко намного выше Веласкеса на самое высокое место в испанской живописи. Такие колебания славы неустойчивы и подвержены «диким превратностям вкуса».15 Но Эль Греко на долгие века останется примером художника, который не ограничивался предметами, а стремился к идеям и чувствам, не ограничивался телами, а стремился к душам.

III. ЗУРБАРАН: 1598–1664 ГГ

После Эль Греко в течение целого поколения испанская живопись отмечала время менее значительными людьми, которые сделали все, что могли, и исчезли. Затем, почти одновременно, Франсиско де Зурбаран и Диего Веласкес наводнили Испанию великим искусством. В течение тридцати лет эти двое дополняли друг друга: Зурбаран писал, как монах, напуганный обожанием и приближенный к Богу, Веласкес процветал в мире и был близок к своему королю.

Зурбаран был крещен в Фуэнте-де-Кантос, на юго-западе Испании, 7 ноября 1598 года, сын лавочника, достаточно успешного, чтобы отправить его развивать свой талант в Севилью. После двух лет обучения он подписал свою первую датированную картину (1616), «Непорочное зачатие», которая должна была разрушить его карьеру. Через год он переехал в Ллерему, в пятнадцати милях от места своего рождения. Окрестности были усеяны монастырями, церквями и скитами, откуда Франсиско брал свои скромные заказы и черпал вдохновение. Там он женился на Марии Перес, старше его на девять лет, чтобы узаконить своего ребенка; она умерла, родив ему еще двоих. В 1625 году он женился на вдове, которая была старше его на десять лет, но с очаровательным приданым; от нее у него было шестеро детей, из которых пятеро умерли в детстве. После ее смерти он женился на преуспевающей вдове; она подарила ему шестерых детей, из которых пятеро умерли в детстве. Любовь старалась быть на шаг впереди смерти.

В искусстве его творческий период начался с контракта на написание за шесть месяцев двадцати одной картины для доминиканского монастыря Сан-Пабло-эль-Реаль в Севилье (1626). Выполнив это задание, Зурбаран, по-видимому, посетил Мадрид и почувствовал влияние Веласкеса. До этого его картины отражали мрачный и массивный стиль Караваджо и, возможно, Риберы; теперь же он добавил к своему суровому натурализму новую тонкость теней и изысканность отделки. Вскоре после этого мы находим его в Севилье, где он пишет двадцать два огромных полотна для монахов-мерседарианцев — ордена Богоматери Милосердной, занимающегося выкупом пленных христиан. Четыре картины, оставшиеся от этой группы, не являются шедеврами, но на одной из них запомнилось мальчишеское лицо, возможно, сына художника Хуана. Севилье, должно быть, понравились эти картины, так как в 1629 году она официально попросила Франсиско сделать здесь свой дом — «Севилья будет польщена… учитывая, что искусство живописи является одним из главных украшений государства».16 Зурбаран согласился.

В 1630 году для францисканской церкви Сан-Буэнавентура он написал несколько своих величайших работ. Одна из них — «Святой Бонавентура, указывающий святому Фоме Аквинскому на распятие»: великому богослову — к сожалению, доминиканцу — мягко объясняют, что религия состоит не в философской теории, а в созерцании Христа. Эта картина — главная в творчестве Зурбарана — была украдена из Испании маршалом Сультом (1810), попала в Музей кайзера Фридриха в Берлине и была уничтожена во время Второй мировой войны. Другая картина из этой серии, «Святой Бонавентура на подносе», также похищенная Сультом, была продана в Лувр в 1858 году и находится там до сих пор; четыре фигуры слева выполнены мастерски. Еще прекраснее «Апофеоз святого Фомы Аквинского», написанный Зурбараном для доминиканского колледжа в Севилье; ум в изумлении переходит от одного глубокого лица к другому — Амвросий, Григорий, Иероним, Августин, Карл V. Однако Иеронимо Веласкесу заплатили за раму в шесть раз больше, чем Зурбарану за картину.

Перейдя в кармелитскую церковь Сан-Альберто (1630), занятой художник показал святого Франциска, поглощенного смиренной преданностью, и святого Петра Томаса, монаха, сморщенного и изможденного ожиданием рая. Вернувшись в монастырь мерседариев (1631), он написал некоторых из его самых почитаемых монахов; среди этих портретов — великолепный фра Педро Мачадо. 1633 год был насыщен заказами: двенадцать апостолов для церкви в Лиссабоне, три картины для картузианцев в Севилье и десять для капеллы Святого Петра в великом соборе; одна из них, «Кающийся Святой Петр», все еще на своем прежнем месте, является поразительным эссе в реализме, возможно, напоминая Риберу.

Теперь Зурбаран был настолько востребован, что делегировал большую часть работы своим помощникам. Для монастыря Гваделупы в Эстремадуре он написал «Искушение святого Иеронима», в котором голова и руки святого — чудо техники, а нежные дамы, играющие музыку, едва ли заслуживают того, чтобы им противостояли искушения. Заказы поступали даже из Перу и Гватемалы; одна серия «Апостолов» отправилась в Лиму, другая — в Антигуа, а в Мехико отправился «Христос в Эммаусе», изображающий воскресшего Христа в виде веселого и счастливого крестьянина за трапезой. Некоторые из этих полотен были выполнены в спешке или по доверенности, и Зурбарану пришлось судиться с Лимой за гонорар.

С 1645 года его господство в Севилье оспаривал молодой Мурильо, который снабжал церкви и монастыри такими нежными иллюстрациями к христианской истории, что спрос на обескураживающий реализм Зурбарана резко упал. Пожилой художник пытался смягчить свои ужасы и некоторое время соперничал с Мурильо в благочестивых и домашних чувствах, как, например, в «Деве с младенцем и святым Иоанном» (сейчас в Сан-Диего, Калифорния); но этот новый стиль был несовместим с его искусством и настроением. Он переехал в Мадрид (1658), чтобы поправить свое положение, но Филипп IV, сам оставшийся без гроша, не нашел для него лучшего занятия, чем украшать охотничий домик. Веласкес был добр к нему, но внезапно Веласкес умер. Зурбаран пережил своего друга и свою славу.

Его репутация едва перешагнула Пиренеи, пока наполеоновским генералам не приглянулись монументальные монахи и мрачные святые Зурбарана, и они похитили некоторые из них во Францию. Когда в 1835 году испанские монастыри были секуляризированы, все больше его работ попало в Париж, а в 1838 году король Луи Филипп открыл в Лувре Испанскую галерею с четырьмя сотнями картин, из которых восемьдесят были приписаны Зурбарану. Наш современный вкус находит его диапазон слишком узким и монашеским, его дух слишком мрачным и зачарованным. Нам не хватает в нем оборванцев Мурильо, философов и прекрасных принцесс Веласкеса. И все же в его работах есть твердая искренность, глубина самоотдачи, сила цвета и формы, которые выводят его за рамки преходящих предпочтений и обеспечивают ему место в памяти людей.

IV. ВЕЛАСКЕС: 1599–1660 ГГ

Его дед по отцовской линии был португальским дворянином, который, потеряв всякую удачу, переехал с женой из Опорто в Севилью. В семье их сына Хуана де Сильвы и доньи Херонимы Веласкес родился художник, в один год с Вандиком, через год после Зурбарана и Бернини, за восемнадцать до Мурильо. Его назвали Диего Родригес де Сильва-и-Веласкес; обычно он называл себя по имени матери — такая практика была распространена на юге Испании. Он получил хорошее образование, выучил немного латыни и философии, некоторое время пытался заниматься наукой; затем обратился к живописи, недолго учился у Хуана де Эрреры, дольше — у Пачеко. «Я женил его на своей дочери», — рассказывает Пачеко, — «побуждаемый его молодостью, честностью и хорошими качествами, а также перспективами его великого природного гения».17

Веласкес открыл собственную мастерскую и вскоре привлек внимание своим пристрастием к непристойным сюжетам. Он общался с людьми низкого происхождения и с удовольствием вписывал в их лица свои мысли и биографии. Когда ему было еще двадцать лет, он написал великую картину «Севильский водонос»;18 Здесь, в лохмотьях и терпении, изображено достоинство честной бедности. А в двадцать три года он с уже зрелой проницательностью изобразил поэта Гонгору (Бостон) — глаза и нос, пронзающие мир.

Предположительно, это было сделано во время первого визита Веласкеса в Мадрид (1622). Севилья и ее церковники были для него слишком узким полем деятельности; жар честолюбия побудил его отправиться в столицу с «Водовозом» под мышкой. Там он безуспешно ухаживал за двором, поскольку Филипп IV и Оливарес были заняты политикой, браками и войнами, а десятки других художников поднимались по той же лестнице. Диего вернулся в Севилью. Прошел год, в Мадрид приехал принц Карл Стюарт, сватался к инфанте и проявил вкус к искусству; теперь Оливарес послал за Веласкесом. Черноглазый, черноволосый юноша снова прискакал в столицу, стал придворным художником и пришелся по вкусу королю, изобразив его в виде неустрашимого всадника на скачущем коньке. Филипп не только позировал Веласкесу десятки раз, но и побуждал королевскую семью (братьев, жен, детей) и двор (министров, генералов, поэтов, шутов, карликов) встать в очередь перед увековечивающей кистью. Диего получил студию в королевском дворце; там или рядом с ней он провел почти все оставшиеся тридцать семь лет своей жизни. Это была великолепная возможность и суровое заточение.

Два больших влияния расширили его кругозор. В 1628 году Мадрид вновь посетил Рубенс, самый знаменитый художник в мире, мастер света и тени, безрассудный живописец языческих божеств и сладострастных обнаженных натур; Веласкес был взволнован. Рубенс посоветовал ему отправиться в Италию, особенно в Венецию, и поучиться у этих гениев колорита. Диего умолял Филиппа и получил конге и четыреста драгоценных дукатов на поездку. О скорости морских путешествий в ту эпоху мы узнаем, что Веласкес покинул Барселону 10 августа 1629 года и достиг Генуи 20 августа. Он пересек Италию и добрался до Венеции, где несколько дней просидел перед великими полотнами Тинторетто и Веронезе, портретами и мифологиями Тициана. Он проехал в Феррару и Рим, копировал античные мраморы на Форуме и с завистью смотрел на рисунок во фресках Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы. Эти величественные формы помогли Веласкесу перейти от мрачных теней Караваджо к более четкой передаче фигур при ясном свете. Затем он отправился на юг, в Неаполь, чтобы навестить Риберу, а из Неаполя отплыл обратно в Испанию (январь 1631 года).

Было ли это тщеславие — постоянная тень каждого из нас, — побудившее Филипа так часто работать с художником, обладающим столь проницательным видением и скрупулезной правдивостью, или же он хотел подарить свой портрет друзьям? Печальна смена прекрасного высокого юноши ранних картин на более поздние откровения, когда цвет исчез с лица и закрашен в волосы, когда мрачный автократизм сохраняется, сквозь годы и поражения, в холодных голубых глазах и хищном подбородке Габсбурга. Если в этих королевских портретах и есть что-то поверхностное, то, возможно, потому, что под видимой поверхностью ничего не было. Когда же там что-то было, как в портретах Гонгоры и Оливареса, это выходило на холст.

Между фотографиями короля сидели королева Изабель, затем королева Мариана и сестра Филиппа королева Мария Венгерская, но без особого результата. Младший брат Филиппа, кардинал-инфант Фердинанд, позировал в роли охотника, с собакой — мускулистой, нервной и бдительной преданностью. Для своей картины в Прадо Оливарес запряг черную лошадь, а для той же позы на картине в Метрополитен-музее в Нью-Йорке — белую, не оставляя сомнений в том, кто был в седле в Испании. Самые приятные из этих придворных портретов — портреты юного дона Бальтасара Карлоса, на которого возлагались все надежды династии. Веласкес снова и снова с прозрачным восторгом рисует этого прелестного ребенка: в 1631 году — с сопровождающим карликом;19 в 1632 году — уже как очарование двора;20 в 1634 году — размахивающим маршальским жезлом и (в возрасте пяти лет) гордо восседающим на огромном коне; в 1635 году — охотником, бережно держащим свое ружье, но явно слишком нежным, чтобы убивать или править; это бесхитростное лицо отвечает тем, кто считал, что Веласкес изображает только поверхности. Так продолжалась серия картин, начиная со второго года жизни Карлоса и заканчивая его шестнадцатилетием, когда любимый принц слег в лихорадке и умер.

Карлик, изображенный на одной из этих картинок, был одним из тех, кто давал неудачникам при дворе Филиппа утешительное чувство превосходства и величия. Этот обычай пришел из императорского Рима и еще более древнего Востока. Даже при папском дворе были карлики; кардинал Вителли собрал сорок четыре для обслуживания своих гостей. Первый герцог Бекингемский преподнес королеве Генриетте Марии пирог, в котором был карлик ростом в восемнадцать дюймов.21 Для собственного удовлетворения и всеобщего веселья карлики Филиппа IV были одеты в роскошные одежды, сверкающие драгоценностями и золотом. Веласкес изобразил их с симпатией и юмором: один, по имени Антонио эль Инглес (англичанин), горделиво выше своей собаки, хотя и не вполовину так красив; другой, Себастьян де Морра, хмурится в своей массивной бороде и сжимает кулаки против своей судьбы. При дворе также были шуты. Веласкес написал пятерых из них; один, чей портрет называется «Географ22 потому что он указывает на глобус, выглядит более рациональным, чем Оливарес; второй, Барбаросса, выхватывает свирепый меч; третий одет как Дон Жуан Австрийский; четвертый борется с огромной книгой; пятый, изображенный в «Идиоте», безобидно, почти вкрадчиво безумен.

Хотя Веласкес всегда был придворным и несомненным джентльменом, он находил облегчение от протокола, изучая жизнь тех статных простолюдинов, которые до сих пор украшают испанскую сцену. В начале своей карьеры (1629) он уговорил двух красивых юношей и полдюжины крестьян позировать для картины «Пьющие» («Los borrachos»): почти обнаженный Вакх, сидящий на бочке, венчает лозами коленопреклоненную фигуру, а вокруг них собрались грубые почитатели винограда, одни изможденные работой, другие — отяжелевшие от возраста; это, пожалуй, единственная запоминающаяся вакханалия в испанском искусстве Золотого века. Еще более примечательны, чем эти вершители, две странные картины, которые Веласкес обозначил как «Эзоп» — портрет старого печального автора, нищего и полуслепого, несущего свои басни сквозь годы, и «Менипп» — портрет философа-киника III века до н. э.; это незабываемые лица. И не последнюю роль в мире, который оставил нам Веласкес, играют животные: лошади, которые сейчас кажутся нам нескладными, но их искупают гордые головы и горящие глаза; голова оленя с философским ликом, смирившегося с человеческой жестокостью; собаки, готовые к действию или бдительно спящие.

Это были байопики кисти Веласкеса, возможно, облегчение от опасностей, связанных с написанием картин без комплиментов придворным сановникам. Наша оценка испанцев XVII века повышается, когда мы видим этих вельмож, неброско одетых, но с гордой верой противостоящих миру, в котором их любимая страна казалась бледной от упадка. Дон Диего дель Корраль-и-Арельяно, кардинал Гаспар де Борха-и-Веласко,23 крепкий скульптор Монтаньес, высокомерный рыцарь Сантьяго,24 красивый и сдержанный Франческо II д'Эсте,25 великолепный, величественный дон Хуан Франсиско Пименталь — это портреты, которые проникают в душу. И если «Мужской портрет» в Капитолийской галерее Рима — это действительно портрет самого Веласкеса, то его невозможно не полюбить: небрежно вьющиеся волосы, скромное платье, мягкие и задумчивые глаза.

Примечательно, как в творчестве Веласкеса двор вытеснил церковь и священные религиозные сюжеты. Он не мог соперничать с Эль Греко или Зурбараном в изображении морщинистых старых апостолов и святых; только «Коронация Богородицы» среди его религиозных картин вызвала все его силы. Светские сцены ему удавались гораздо лучше. В картине Las lanzas, которую мы больше знаем как «Капитуляция Бреды», он размахнулся, сделав ее одним из самых больших (120 на 144 дюйма), но и одним из самых детализированных полотен в истории искусства. В ходе долгой войны Испании с повстанцами в Нидерландах Амбросио де Спинола отвоевал для Испании (1625) стратегически важный город Бреда в северном Брабанте. Веласкес познакомился со Спинолой в 1629 году во время путешествия из Италии; его поразило рыцарское благородство великого полководца; теперь он запечатлел это в шедевре, на котором изображены победоносные испанские уланы, поднявшие пики вверх, горящий захваченный город, побежденный и сдавшийся генерал Юстин Нассауский, предлагающий Спиноле ключи от города, и рыцарственный победитель, хвалящий проигравшего за храбрость его защиты. В ярких контрастах красок и индивидуализации сопровождающих фигур Веласкес добился триумфа, который Филипп IV с удовольствием выставил во дворце Буэн-Ретиро.

В 1649 году, в награду за двадцать шесть лет работы, Филипп профинансировал вторую поездку Веласкеса в Италию и поручил художнику получить отливки классических статуй и приобрести картины итальянских мастеров. Веласкес обнаружил, что цены уже зашкаливают: почти ни одну крупную работу великих венецианцев нельзя было купить ни за какую цену; за пять картин ему пришлось заплатить 12 000 крон (150 000 долларов?). Неужели миллионеры и другие люди уже использовали искусство как хедж против инфляции?

Лучшей картиной, написанной в Италии в 1650 году, был портрет Иннокентия X. Когда Папа согласился сесть за него, художник, не имея практики, подготовил руку и глаз, сделав портрет своего раба-мулата Хуана де Парехи. II26 Эта картина вызвала всеобщее одобрение среди художников Рима, которые сразу же избрали Веласкеса в свою Академию Святого Луки. Папа дал ему всего несколько сеансов; Веласкес сделал предварительные этюды головы, и один из них, хранящийся в Национальной галерее в Вашингтоне, почти неотличим от готового портрета, который передавался по наследству в семье Дориа, к которой принадлежал Папа; он хранился в Палаццо Дориа Памфили, где Рейнольдс, рассматривая его, оценил как «самую красивую картину в Риме».28 Сегодня, глядя на нее, чувствуешь в ней силу, как характера, так и искусства, которая ставит ее в один ряд с рафаэлевским Юлием II и тициановским Павлом III, одними из самых впечатляющих портретов всех времен. Иннокентию X было семьдесят шесть лет, когда он позировал для этой картины; он умер пять лет спустя. Если бы не его понтификальная одежда и перстень, его можно было бы принять за одного из разбойничьих главарей, которые беспокоили стольких пап; но затем, изучая эти твердые и решительные черты, мы понимаем, что Иннокентий был тем, кем он должен был быть — правителем, управляющим государством непокорных итальянцев, понтификом, руководящим Церковью нехристиан, простирающейся от Рима до Филиппин, от Рима до Парагвая; у него должно было быть железо в крови, сталь в глазах, мастерство на лице; и Веласкес увидел и поместил их туда. Увидев портрет, Папа Римский язвительно произнес: «Очень верно!».29 Римские художники восхищались компактной композицией, поразительной гармонией красного, белого и золотого, подозрительным, ищущим, устремленным вбок взглядом серо-голубых глаз, руками, которые сами сообщают о характере. Когда Веласкес покинул Италию (июнь 1651 года), он был уже не учеником, ищущим старых мастеров, а признанным мастером эпохи. Ведь Рубенс был уже мертв, и никто не мечтал, что безвестный голландец, борющийся с долгами и вскоре ушедший в амстердамское гетто, восстанет из могилы через века, чтобы оспорить это превосходство.

Вернувшись в Мадрид, Веласкес совершил выдающуюся ошибку в своей жизни: он подал прошение и получил назначение на должность aposentador del rey — управляющего королевским дворцом. Возможно, он устал от живописи или почувствовал, что достиг предела своих возможностей в этой области. Эта должность не была синекурой; она предполагала личный надзор за дворцом, его мебелью и убранством, отоплением и санитарией; кроме того, он должен был организовывать придворные спектакли, балы и турниры, а также предоставлять покои для придворных во время королевских поездок. Он должен был сопровождать короля во всех крупных путешествиях, как развлекательных, так и политических или военных. Разве может быть что-то более абсурдное для человека, который рисовал Иннокентия X? Гордость за место превзошла в Веласкесе сознание гениальности.

В оставшиеся девять лет он уделял живописи только то время, которое мог освободить от своих служебных обязанностей. Он возобновил изображение королевской семьи, знатных придворных и самого короля. Он сделал три прекрасных изображения инфанты Маргариты и снова изобразил ее в центре одного из своих шедевров — «Менины»: вокруг принцессы собрались фрейлины, слуги, карлик и собака, а на заднем плане виден сам Веласкес, укладывающий всех на холст. Он снова изобразил ее в огромной синей юбке, которая отныне сделала ее ноги священной и непостижимой тайной;30 А незадолго до смерти он изобразил ее как чудо невинности в кружевах. В 1657 году он отвлекся от двора, чтобы написать Las hilanderas — Ткачей гобеленов — великолепные фигуры, охваченные суматохой и достоинством работы. В том же году он отважился на вызов инквизиции и вызвал скандал и восторг в Испании, написав стройную спину и ягодицы Венеры Рокби, названной так из-за долгого пребывания в доме английской семьи, которая купила ее за 500 фунтов и продала Лондонской национальной галерее за 45 000 фунтов. Одна суфражистка, разгневанная таким разглашением коммерческой тайны, рассекла эту розовую спину в шести местах, но ее снова зашили.

В «Лас Менинас» мы видим Веласкеса таким, каким он видел себя в последние годы жизни — обильные волосы, гордые усы, немного хмурые глаза. Рот кажется чувственным, но в его записях мы не слышим ничего о сексуальных увлечениях и личных конфликтах, на которые тратят силы многие художники. Он пользовался большим авторитетом при дворе благодаря своим изысканным манерам, чувству юмора и достойной семейной жизни. Он оставил нам портреты своей жены Хуаны и дочери Франциски;31 возможно, тема «Дамы с веером32 снова является Франциска. Ее муж, Хуан Баутиста дель Мазо, написал картину «Семья художника»,33 на которой изображены Веласкес на фоне студии и пятеро детей, помогавших сохранить семью.

Его смерть стала следствием его должности. Весной 1660 года он организовал сложные церемонии и празднества, которые должны были сопровождать на острове в пограничной реке Бидассоа подписание Пиренейского договора и помолвку инфанты Марии Терезы с Людовиком XIV. Веласкес должен был обеспечить транзит двора через пол-Испании в Сан-Себастьян, а также четыре тысячи вьючных мулов, перевозивших мебель, картины, гобелены и другие украшения. Художник, потерявшийся в чиновничьих делах, вернулся в столицу, «утомленный ночным путешествием и дневной работой», как он сообщал другу. 31 июля его уложили в постель с терциевой лихорадкой. 6 августа, или, по словам его первого биографа, «в праздник Преображения Господня… он предал свою душу Богу, который создал ее, чтобы она была чудом света».34 Восемь дней спустя его жена была положена рядом с ним в землю.

Те из нас, кто не знает техники живописи, могут лишь наслаждаться работами Веласкеса, не оценивая их качество, но позволяя им показать нам эпоху, двор, сладострастного короля и гордую, но нежную душу. Но даже в этом случае мы можем наслаждаться классической ясностью, простотой, достоинством и правдой этих картин; мы можем предположить, какой труд и мастерство лежали в основе их триумфов, пробных набросков, экспериментального распределения фигур, расположения, глубины и прозрачности красок, лепной игры света и тени. Критики, уставшие от избитого преклонения, указывали на недостатки испанского мастера: мелкие, такие как глупые головные уборы его инфантов, бочкообразные животы его лошадей, непропорционально зеркальное лицо в «Венере Рокби»; и крупные, такие как отсутствие эмоций, воображения, идеализма, или сентиментальности, его почти женская поглощенность личностями, а не идеями, его очевидная слепота ко всему, что не видно его глазам.35 Еще во времена Веласкеса один из его соперников, Винченцо Кардуччи, обвинял его в близоруком натурализме, который принимал добросовестное отображение внешней реальности за высшую функцию живописного искусства.

Кто ответит за Веласкеса (который никогда бы не ответил), что не он ответственен за эти головные уборы и эти конские животы; что сдерживаемые эмоции более трогательны, чем выраженные; что портреты Балтасара Карлоса и принцесс, изображения фрейлин и «Сдача Бреды» демонстрируют тонкие чувства; что Эзоп и Менипп — это исследования в области философии; что портреты Гонгоры, Оливареса и Иннокентия X — не имитация поверхностей, а проникновение в души? У Веласкеса нет явного стремления к красоте, а скорее поиск раскрывающегося типа; мало женщин, сглаженных красотой, но много мужчин, выстроенных и наделенных жизнью.

В Испании Веласкеса всегда почитали как величайшего живописца, но к северу от Пиренеев о нем почти не знали — возможно, потому, что так много его было в Праде, — пока Рафаэль Менгс не провозгласил его в Германии в 1761 году, а наполеоновские войны в Испании не открыли его Англии и Франции. Мане и импрессионисты прославили его как своего предшественника в изучении и изображении света и атмосферы; и в течение полувека Веласкеса причисляли к высшим. Уистлер называл его «художником художников», учителем всех; Рёскин заявил, что «все, что делает Веласкес, можно считать абсолютно правильным». Затем Майер-Грефе отправился в Испанию искать Веласкеса в Прадо, нашел Эль Греко в Толедо и объявил, что Веласкес «остановился там, где начинал Эль Греко», и «всегда оставался в прихожей искусства».36 Внезапно полмира посчитало Веласкеса второсортным.

Слава — это мода. Мы устаем носить на ручках старые восхищения и находим удовольствие в том, чтобы сбрасывать с себя избитых идолов, сбрасывать с почетных мест мертвых великих и возносить хвалу новым богам, вознесенным нашей оригинальностью или воскрешенным свежей славой. Неизвестно, насколько великим покажется Веласкес, когда лопасти вкуса вновь повернутся.

V. МУРИЛЬО: 1617–82

Было время, когда во времена нашей верующей юности «Непорочное зачатие Девы Марии» Мурильо пользовалось таким же высоким авторитетом, как «Сикстинская мадонна» Рафаэля; теперь же никто не так беден, чтобы оказать ему почтение. Упадок христианской веры в Европе и Америке отнял у картин, которые мы считали изначально прекрасными, половину их красоты. Мурильо — одна из жертв этой деградации.

Но сначала — любезность Алонсо Кано. Странный человек — священник, дуэлист, художник, скульптор, архитектор. Он родился в Гранаде, переехал в Севилью, учился живописи (рядом с Веласкесом) у Пачеко и скульптуре у Монтаньеса. Он проектировал, вырезал и расписывал ретабло для колледжа Сан-Альберто и церкви Санта-Паула, где успешно конкурировал с Зурбараном. Для церкви Лебриха он вырезал религиозные статуи, которые привлекали студентов из других стран, чтобы восхищаться и подражать. Он участвовал в дуэли, тяжело ранил своего противника, бежал в Мадрид и получил защиту Оливареса благодаря заступничеству Веласкеса. Благодаря своим картинам, написанным в столице и ее окрестностях, он получил назначение ко двору. В 1644 году его жена была найдена убитой в постели; он обвинил своего слугу, но сам был обвинен в преступлении. Он снова бежал от успеха; спрятался в отдаленном монастыре, был найден, арестован, подвергнут пыткам; перенес все мучения, не признавая вины; был освобожден и начал все сначала. В 1651 году, в возрасте пятидесяти лет, он вернулся в Гранаду, где стал священником и каноником собора и создал для него статуи, картины, пюпитр и портал такого совершенства, что его высокомерие нашло прощение. По заказу королевского аудитора в Гранаде он создал статую святого Антония Падуанского и закончил ее к удовольствию чиновника, который, однако, поторговался о цене. Кано запросил сто дублонов (3200 долларов?). «Сколько дней у вас ушло на это?» — спросил чиновник. «Двадцать пять», — ответил Кано. «Тогда, — сказал ревизор, — вы оцениваете свой труд в четыре дублона в день?» «Вы плохой бухгалтер, потому что я пятьдесят лет учился, чтобы сделать такую статую, как эта, за двадцать пять дней». «А я потратил свою молодость и свое состояние на обучение в университете, и теперь, будучи аудитором Гранады — профессия куда более благородная, чем ваша, — я зарабатываю каждый день один дублон». «Ваша профессия благороднее моей!» — вскричал скульптор. «Знай, что король может создать аудиторов из праха земного, но Бог оставляет за собой создание Алонсо Кано»; и тут же, в ярости, он разбил статую вдребезги.37 Некоторое время считалось, что инквизиция посадит его в тюрьму, но Филипп IV защитил его, и Кано продолжал писать картины и вырезать статуи — почти все религиозные, — что позволило почитателям его многогранного гения назвать его испанским Микеланджело. Он тратил свои доходы по мере их поступления, обычно на благотворительность, и состарился в такой бедности, что соборному капитулу пришлось голосовать за его помощь. На смертном одре он отказался от предложенного ему распятия, потому что, по его словам, оно было плохо вырезано.

Бартоломе Эстебан Мурильо был совсем другим человеком — скромным, кротким, благочестивым, кумиром своих учеников, возлюбленным своих конкурентов, рогом благотворительности. В Севилье, тогдашней метрополии испанского искусства, он родился в 1617 году, последним из четырнадцати детей. Он учился живописи у Хуана де Кастильо, но, поскольку его родители умерли в нищете, когда ему было четырнадцать лет, сирота зарабатывал на хлеб, рисуя грубые и торопливые картины для еженедельной ярмарки. Услышав, что Филипп IV благосклонен к художникам, он отправился в Мадрид, где, согласно неопределенной традиции,38 Веласкес подружился с ним, поселил его в своем доме, обеспечил ему доступ в королевские галереи и поощрял его к изучению работ Риберы, Вандика и Веласкеса.

Однако в 1645 году мы снова находим его в Севилье. Францисканский монастырь предложил за семь больших картин неподъемную сумму; признанные художники презрели плату; Мурильо согласился и создал свой первый шедевр «Кухня ангелов?39 На картине изображены ангелы, сходящие с небес, приносящие еду, готовящие ее, накрывающие столы и кормящие благочестивых во время голода; Мурильо, хотя и старался следовать мужскому стилю Риберы и Зурбарана, рассказал историю с присущей ему склонностью к нежным чувствам. Эта картина и «Смерть Санта-Клары40 принесли художнику известность; половина грамотной Севильи приходила полюбоваться, и заказы росли. Поскольку почти все они были церковными, Мурильо в счастливом изобилии писал девственниц, святые семьи и святых, наполняя христианские легенды такими прекрасными женщинами, красивыми мужчинами, очаровательными гаминами, румяными цветами и мистической атмосферой, что католическая Европа прониклась к нему как к самому милому выразителю самого милого вероучения.

Накормленный таким образом, Мурильо в возрасте тридцати лет решился на брак, наполнил свой дом шумом, ссорами и восторгом девяти детей и беззаботно трудился для них до самой смерти. Глава собора заплатил ему десять тысяч реалов за картину «Святой Антоний Падуанский», которая висит здесь до сих пор. История, подозрительно напоминающая легенду, рассказанную о Зевксисе,41 но напечатанная за одиннадцать лет до смерти Мурильо, уверяет, что птицы, влетавшие в собор, пытались сесть на лилии на картине и клевали плоды.42

Хотя все его предметы были почти религиозными, он сделал их скорее человеческими, чем церковными. Если вся римско-католическая Европа приняла близко к сердцу многочисленные копии его «Непорочного зачатия Девы Марии43 не только потому, что в них прославлялась тема, особенно дорогая для Испании и той эпохи, но и потому, что в них женское начало возносилось в облако идеализма и святости. Прекрасные и скромные чувственные женщины Андалусии вдохновили Мадонну Розария,44 Цыганская Мадонна,45 и мрачновато-красивое «Святое семейство с птицей».46

А кто лучше рисовал детей? Благовещение в Прадо показывает нам девочку, только что вступившую в пору отрочества, неуверенную и нежную, самого шеф-повара жизни. Для многих форм, в которых Мурильо изображал Христа в детстве, он находил модели в прелестных детях, окружавших его дома и на улицах; вероятно, именно они интересовали его, а не заданная тема; и он рисовал их так же очаровательно, как и всех детей итальянского Возрождения. Если он не мог втиснуть детей в свои религиозные картины, он рисовал их самостоятельно. В Мюнхенском доме культуры есть целая стена: мальчики, бросающие кости, мальчики, поедающие дыни в качестве сносного способа вымыть свое лицо, мальчик, хрустящий хлебом, пока его мать выковыривает вшей из его волос. Мальчик, высунувшийся из окна47 наглядно показывает, что деньги и счастье поссорились и разошлись; пусть это будет Мальчик с собакой,48 и мир станет его устрицей. В «Нищем мальчике» из Лувра художник-идеалист оставляет сверхъестественное, смотрит на земную жизнь и находит ее прекрасной даже в лохмотьях. В своем реализме Мурильо остается идеалистом.

Он жил, как и писал картины, без трагедий, за исключением самого конца. Поднимаясь на эшафот, чтобы закончить роспись в церкви в Кадисе, он потерял опору, упал и так сильно расшибся, что наступило отравление, и вскоре любимый сын всей Андалусии умер (1682), так внезапно, что не успел завершить свое завещание. Над его могилой, по его указанию, были начертаны его имя, скелет и два слова: Vive moriturus — «Живи так, как будто собираешься умереть».

На протяжении двух столетий его репутация оставалась высокой для тех, кого больше волновало, что говорит картина, чем то, как она это говорит. Генералы Наполеона распространяли его славу, воруя его работы и продавая их как законную добычу. Некомпетентные копиисты размножали его картины и заставляли критиков сомневаться в его искусстве. Он знал технику своего дела, но его диапазон был слишком ограничен его успехом у церкви; он слишком легко поддался женской и сентиментальной стороне жизни; и то, что начиналось с красоты, стало, благодаря стереотипному повторению, невыразительно красивым. Его святые так настойчиво смотрели на небо, что когда Европа отвернулась от небес, она потеряла из виду Мурильо. По той же причине после 1680 года она потеряла из виду испанскую живопись в целом. Пока Европа спорила о христианстве, Испания цеплялась за свое средневековое наследие, и только после Гойи ее искусство вновь поразило мир.

При жизни Мурильо сотня роковых факторов положила конец Золотому веку. Факторами были и само золото, и его поиски за границей: молодые и энергичные испанцы вырвались из тюрьмы полуострова, чтобы исследовать и осваивать Америку; а золото, которое они отправляли обратно, развращало испанскую жизнь, поощряло лень, поднимало цены или попадало в голландские или генуэзские лодки, перевозившие испанскую торговлю. Правительство накапливало драгоценные металлы, обесценивало валюту, изгоняло плодовитых морисков, размножало и продавало канцелярии, облагало все налогами до экономической апатии и растрачивало богатства на военные походы и придворную экстравагантность, в то время как промышленность замирала, безработица распространялась, торговля сокращалась, население уменьшалось, а города приходили в упадок. Узко аристократическое правительство потеряло всякое достоинство, поставило на улицах ящики для сбора денег и собирало их от двери к двери, чтобы финансировать свою внутреннюю некомпетентность и внешние поражения.49 Испанские армии, гарнизонировавшие Сицилию, Неаполь и Милан, пробивавшиеся через джунгли и дикие земли Нового Света, растрачивавшие себя в Тридцатилетней войне, проигрывавшие сражения с невероятной настойчивостью Нидерландов, истощали людские и материальные ресурсы маленького, полузасушливого и гористого государства, скованного своими границами в море, контролируемом торговыми конкурентами и морскими врагами. Остались только монастыри и церкви, цепляющиеся за свои огромные, неотчуждаемые, не облагаемые налогами владения и размножающие монахов в дорогостоящем безделье. В то время как религия успокаивала бедность векселями на рай, подавляла мысль и предлагала Испании жить прошлым, Франция и Англия вознаграждали промышленность, захватывали торговлю и устремлялись в будущее. Приспосабливаться к меняющимся условиям — вот суть жизни и ее цена.

I. Все испанские картины, упомянутые в этой главе, находятся в Прадо, если не указано иное.

II. Пареха, после нескольких лет подготовки кистей, красок и палитры Веласкеса и наблюдения за его мыслями и работой, тайно использовал материалы сам и в конце концов написал так хорошо, что Филипп IV, приняв одно из полотен Парехи за полотно Веласкеса, освободил его; тем не менее Хуан остался ученым и слугой в семье художника до самой своей смерти.27

ГЛАВА XIII. Дуэль за Францию 1559–74

I. СОПЕРНИЧАЮЩИЕ СИЛЫ

Пока человек боится или помнит о своей незащищенности, он — конкурентное животное. Группы, классы, нации и расы, столь же незащищенные, конкурируют так же жадно, как и составляющие их индивиды, и более жестоко, поскольку знают меньше законов и имеют меньше защиты; природа призывает все живые существа к борьбе. В Европе между Реформацией (1517 г.) и Вестфальским миром (1648 г.) эта коллективная конкуренция использовала религию в качестве маскировки и оружия для достижения экономических или политических целей. Когда после столетней борьбы участники сражения сложили оружие, христианство едва уцелело на руинах.

Франция пострадала первой и первой оправилась; ее «религиозные войны» 1562–1594 годов стали для нее тем, чем Тридцатилетняя война (1618–48) была для Германии, а Гражданские войны (1642–48) — для Англии. Когда Генрих II погиб в трагическом поединке (1559), а его пятнадцатилетний сын стал преемником Франциска II, государство было доведено до банкротства в результате длительной борьбы между Габсбургами и королями Валуа. Валовой годовой доход правительства составлял тогда 12 000 000 ливров, государственный долг — 43 000 000. Многие магистраты не получали жалованья уже четыре года. Французский народ невозможно было убедить платить налоги.1 В 1559 году финансовый крах поверг Лион в экономический хаос. Поток американского серебра и золота через Испанию и Португалию во Францию обесценил валюту, взвинтил цены и запустил гонку между зарплатой и ценами, в которой не выиграл никто, кроме информированных и спекулятивных финансистов. В 1567 и 1577 годах правительство пыталось эдиктами установить максимальные цены и зарплаты, но экономический скандал превозмог законы,2 и инфляция продолжалась, возможно, как нечестивый способ оплаты благочестивых войн. Единственной процветающей организацией в стране была католическая церковь с ее 94 000 экклезиастов (в 1600 году), 80 000 монахинь, 70 000 монахов или монахов-монахов, 2500 иезуитов, ее величественные соборы и величественные епископальные резиденции, ее обширные и хорошо обработанные земли. Треть — по некоторым данным, две трети — всех богатств Франции принадлежала Церкви.3 За религиозными войнами стояло желание сохранить или получить эти церковные богатства.

К счастью для церкви, Шарль де Гиз, который в тридцать пять лет стал кардиналом Лотарингии, теперь был главным министром Франциска II. Герцогский род Гизов получил свое название от замка близ Лаона, но его главная резиденция находилась в Лотарингии, которая совсем недавно была присоединена к Франции. Кардинал был красив, умен и благопристоен, хороший администратор, красноречив на латыни, французском и итальянском языках; но его вкус к богатству и власти, обходительная двуличность, готовность преследовать инакомыслие и мстить за оппозицию, смелое сокращение государственных расходов нажили ему врагов почти во всех сословиях. Его старший брат, Франциск, герцог Гиз, уже прославился в стратегии и сражениях и теперь был военным министром; но поскольку национальное банкротство советовало мир, Франциску приходилось питать свои амбиции в отвратительном безделье. Он любил славу, изысканные одежды и кавалерийскую выправку, а его учтивые манеры, изящество лица и осанки сделали его кумиром католической Франции. Он был нетерпим к ереси и предлагал истребить ее силой.4 Он и его брат были убеждены, что если Франция, подобно Германии и Англии, примет протестантизм, то Церковь будет близка к своему концу, а Франция потеряет религиозный пыл, который поддерживал ее социальный порядок и национальное единство. Защищая свою веру и свою власть, Гизы преодолели множество опасностей, преждевременно погибли и разделили ответственность за разорение Франции.

Гугеноты были уже не маленьким и беспомощным меньшинством французских протестантов, возглавляемых и вдохновляемых Кальвином из Женевы, а распространяющимся доктринальным и социальным восстанием против церкви. По подсчетам Кальвина, в 1559 году они составляли 10 процентов французского народа;5 По оценкам Мишле, к 1572 году их число удвоилось.6 Они имели центры во всех провинциях от Дофине до Бретани, прежде всего на юго-западе Франции, где три века назад альбигойская ересь была явно истреблена. Несмотря на репрессивное законодательство Франциска I и Генриха II, они проводили свои молитвенные собрания, питались торжественными проповедями о предопределении, выпускали огонь памфлетов о злоупотреблениях Церкви и тирании Гизов и провели всеобщий синод в Париже (26 мая 1559 года) под самым носом у короля. Они исповедовали лояльность французской монархии, но в регионах, где они преобладали, организовали республиканское движение. Как и любое преследуемое меньшинство, они сформулировали временную идеологию свободы, но согласились с католиками, что государство должно насаждать «истинную религию» по всей Франции. Их этическая теория была более строгой, чем распущенный временем кодекс их врагов; они избегали танцев, маскарадных костюмов и театра; они с негодованием осуждали нравы двора, где, как сказала Жанна д'Альбре своему сыну, «не мужчины приглашают женщин, а женщины приглашают мужчин».7

Королева-мать Катрин де Медичи считала, что в обеих партиях «религия — это прикрытие, которое служит лишь для маскировки злого умысла… и все же в их сердцах нет ничего, кроме религии».8 Возможно, она выразилась слишком резко, но, несомненно, в основе религиозных распрей лежали социальные и экономические факторы. Крестьянство оставалось католическим; у него не было материальной доли в борьбе, и оно не видело в суровом предопределенном протестантизме замены утешительным мифам и праздничным облегчениям, которые давала древняя вера. Пролетариат, малочисленный, но бунтующий, осудил своих работодателей и с пониманием отнесся к «реформе», обещавшей перемены; и, как в Англии лоллардов и пуритан и в Германии крестьянской войны, Евангелие стало учебником революции.9 Представители среднего класса тоже прислушивались к мужественным проповедникам, которых готовила и отправляла во Францию Женева. Предприниматели, встречавшие на больших ярмарках преуспевающих немцев, англичан и швейцарцев, отмечали успешный союз этих торговцев с протестантскими правителями и идеями. Они долго терпели презрение епископов и баронов, пренебрегавших торговлей и привязанных к феодальным устоям; они с удовольствием и завистью узнали, что Кальвин хорошо относился к бизнесу и финансам и что он предоставлял мирянам долю в контроле над моралью и церковью. Они возмущались церковными богатствами и десятинами, а также феодальными пошлинами на торговлю. Они не могли простить монархии подчинение центральному правительству муниципальных коммун, которые на протяжении веков были их политическим достоянием.10 Даже банкиры улыбались гугенотам, не поднимая бровей при получении процентов, на которые Церковь, как известно, не обращала внимания, хотя в последнее время и подмигивала торжественным богословским оком.

Многие дворяне присоединялись к повстанцам. Они тоже были непримиримы к централизации власти в едином государстве. Они наверняка слышали о территориальных немецких князьях, которые в союзе с протестантизмом смогли бросить вызов императорам и папам и обогатиться за счет церковных трофеев. Что, если эти смелые гугеноты могли бы послужить своевременным инструментом для наказания и подчинения короля? Дворяне контролировали поля, урожай и крестьянство Франции, они организовывали и возглавляли ее полки, они держали ее крепости, они управляли ее провинциями. Если бы Реформация победила аристократию, у нее была бы общенациональная сила за спиной. Уже в 1553 году кардинал Лотарингии предупредил Генриха II, что дворяне переходят на сторону гугенотов. В Нормандии, Бретани, Пуату, Анжу, Мэне, Сентонже к 1559 году дворяне открыто возглавили гугенотское восстание.

Гордые Бурбоны не простили правящей династии Валуа измену и раннюю смерть Карла, герцога Бурбонского (1527); они также не любили, когда их отстраняли от управления Францией клановые Гизы, на которых они смотрели как на иностранцев из Лотарингии, которая была в большей степени немецкой, чем французской. Людовик I де Бурбон, принц Конде, происходивший от короля Людовика IX, был королевских кровей и намного превосходил Гизов по рангу; он примкнул к гугенотам и погиб, пытаясь подняться к власти на волне их веры. Его брат, Антуан де Бурбон, титулярный король Наварры, но фактически управлявший только провинцией Беарн на юго-западе Франции, некоторое время играл на стороне гугенотов, в основном под влиянием своей жены, Жанны д'Альбре. Жанна была агрессивной дочерью кроткой Маргариты Наваррской, которая внешне оставалась ортодоксальной в знак уважения к своему брату Франциску I, но защищала многих еретиков и гугенотов. Как мать Маргариты олицетворяла собой эпоху Возрождения в любви к жизни и поэзии, так и Жанна стала примером роли и характера женщин во времена французской Реформации — ревностных в своей религии до нетерпимости, воспитывающих и посвящающих своих детей, чтобы они продолжали священную войну до смерти или победы. Она воспитала своего знаменитого сына, будущего Анри Четвертого, в духе всех спартанских и пуританских добродетелей и не дожила до того момента, когда он вернулся к распущенному веселью эпохи Возрождения. Она, должно быть, очень восхищалась Гаспаром де Колиньи, ведь он был всем тем, кого она идеализировала: дворянином по титулу и характеру, благоразумным, но верным лидером гугенотов, суровым солдатом-государственником, чья безупречная мораль позорила позолоченные неверности двора.

Кальвин предостерегал своих последователей-гугенотов от насильственного сопротивления правительству,11 Но их терпение иссякло в пылу преследований. Генрих II приказал всем судьям выносить смертный приговор упорствующим протестантам (июнь 1559 г.). Франциск II, подстрекаемый Гизами, повторил этот указ и добавил, что все здания, в которых собирались реформатские собрания, должны быть разрушены; все лица, даже родственники, которые укрывают осужденного еретика или не сообщают о нем магистратам, также должны быть подвергнуты смерти. За последние пять месяцев 1559 года восемнадцать человек были сожжены заживо за нераскаянную ересь или за отказ посещать мессу или принимать католическое причастие. Сотни французских гугенотов бежали в Женеву, где Кальвин оказал им помощь. Те, кто остался во Франции, начали готовиться к гражданской войне.

23 декабря 1559 года Анну дю Бур, осмелившуюся в Парижском парламенте осудить преследование за ересь, сожгли на костре. Вскоре после этого Гаспар де Хеу был задушен в замке Венсенн по приказу Гизов. Его шурин, Годфруа де Барри, сеньор де Ла Реноди, сговорился с дворянами и другими людьми, чтобы захватить и свергнуть Гизов в результате главного переворота, который должен был произойти в Амбуазе. Кардинал Лотарингский узнал о заговоре, мобилизовал войска, нагнал и арестовал заговорщиков, одних повесил, других обезглавил, третьих бросил в Луару в мешках. «В течение целого месяца, — пишет современная хроника, — не было ничего, кроме повешения или утопления людей. Луара была покрыта трупами» (март 1560 года).12 Конде вызвали в королевский суд для ответа на обвинения в соучастии; он явился, опроверг их и вызвал любого обвинителя на суд в бою. Никаких доказательств против него представлено не было, и его оставили на свободе.

Встревоженная этой «Амбуазской бурей», высоким положением заговорщиков, жестокостью подавления и жаром мести, будоражившим гугенотов и дворян, Екатерина убедила слабого короля и неохотно соглашающихся Гизов разрешить испытание веротерпимости. Она призвала Мишеля де Л'Эпиталя на пост канцлера (май 1560 года) и поручила ему умиротворить Францию. Будучи студентом в Италии, Мишель научился быть гуманистом, а не догматиком; будучи магистратом во Франции, он относился к католикам и протестантам с одинаковым милосердием и вниманием. Теперь он предложил Парламенту взгляды, которые привели Дю Бурга на костер: «Каждый человек сам выбирает себе религию. Некоторые… желают, чтобы их религия была принята, а вера остальных преследовалась. Мы должны попытаться мягко договориться друг с другом, придумать modus vivendi».13 Следуя его примеру, Екатерина созвала Ассамблею нотаблей, состоящую как из католиков, так и из протестантов, которая собралась в Фонтенбло 21 августа 1560 года. Колиньи представил королю петицию гугенотов, в которой они подтверждали свою лояльность, но просили предоставить им полную свободу вероисповедания. Некоторые епископы призывали обе стороны к умеренности и призывали духовенство к реформе нравов. Ассамблея решила, что для решения возникших проблем необходимо созвать делегатов от всех слоев и сословий Франции. Король приказал собрать Генеральные штаты 10 декабря, а пока запретил любые судебные процессы по обвинению в ереси до тех пор, пока новое собрание не вынесет решение по основным вопросам, разделявшим страну.

Гугеноты Бурбоны, опасаясь ареста, отказались участвовать в Ассамблее нотаблей. Скептически настроенные на примирение, принц Конде и Антуан де Бурбон задумали собрать армию и основать независимое государство со столицей в Лионе. Один из курьеров Конде был перехвачен правительством; найденные при нем бумаги раскрыли заговор; Конде был арестован, предан суду и приговорен к казни 10 декабря. Гизы вернули себе диктаторскую власть.

Внезапно ситуация изменилась после смерти Франциска II (5 декабря) в возрасте шестнадцати лет. Формально власть перешла к его брату, Карлу IX, но, будучи всего десяти лет от роду, он принял регентство своей матери, которая теперь вместе с Елизаветой Английской и Филиппом II Испанским направляла хаос Европы к своим враждующим целям.

II. КАТРИН ДЕ МЕДИЧИ

Она до сих пор остается загадкой, спустя четыре столетия противоречивых толкований. Происходя от Лоренцо Великолепного, внучатой племянницы папы Льва X, она была типичной Медичи, с государственным управлением в наследстве и тонкостью в крови. Родившись во Флоренции (1519) от родителей, которые оба умерли от сифилиса, не дожив до месяца, она оставалась беспомощной и подвижной пешкой в дипломатии своих враждующих родственников, пока ее дядя, папа Климент VII, не отдал ее, в возрасте четырнадцати лет, замуж за будущего Генриха II Французского. В течение десяти лет она оставалась бесплодной, пока ее мрачный супруг посвящал себя Диане де Пуатье. Затем дети появлялись у нее почти ежегодно, в общей сложности десять. Она надеялась и строила интриги, чтобы получить для них троны. Трое из них умерли в детстве, трое стали королями Франции, двое — королевами. Почти все они испытали трагедию, но больше всех — она сама, пережившая смерть мужа и трех последующих королевских сыновей. Королева или королева-мать, она перенесла превратности четырех царствований, пережив их благодаря благоразумию, самообладанию и беспринципной двуличности.

Современник описывал ее как «прекрасную женщину, когда ее лицо скрыто».14-То есть у нее была прекрасная фигура; а Брантом уверяет, что ее грудь была «белой и полной», ее «бедра очень красивы», а руки и пальцы изящны.15 Но черты ее лица были грубыми, глаза слишком большими, губы слишком толстыми, рот слишком большим. Если она и соблазняла мужчин, то только по доверенности. Молва обвиняла ее в том, что она держала при себе escadron volant, или летучий эскадрон, из хорошеньких женщин, которые могли бы привлечь мужчин к ее целям;16 Но это, по-видимому, было выдумкой.17 Уязвленная господством Дианы как в политике, так и в любви, она отомстила после смерти Генриха, сделав себя на тридцать лет силой, стоящей за троном. Ее утонченность должна была искупить некомпетентность ее сыновей; они возмущались ее вмешательством, но их неудачи как королей вынуждали к этому. Брошенная в водоворот религиозной революции, окруженная агрессивными вельможами и нетерпимыми догматиками, она сражалась единственным оружием, которое у нее было — медиевистскими деньгами, итальянской хваткой, макиавеллиевской дипломатией. Макиавелли посвятил «Князя» ее отцу; Екатерине вряд ли нужны были его наставления, поскольку она видела, как его принципы применялись повсюду в Италии и Франции. Подобно Елизавете Английской, она переиграла всех окружавших ее государственных деятелей, превзошла их во лжи, «имела больше хитрости, чем весь совет короля».18 Она много и умело работала над управлением. «Ничто не делается без ее ведома», — сказал один итальянский наблюдатель; «едва ли у нее есть время поесть».19хотя каким-то образом ей удалось добиться ожирения. Ее личная мораль была выше своего времени. Похоже, она была верна своему неверному мужу и его памяти; после его смерти она носила траур до конца своих дней. Ее величайший преемник, Генрих IV, судил ее снисходительно:

Я спрашиваю вас, что могла сделать женщина, оставшаяся после смерти мужа с пятью маленькими детьми на руках и двумя семьями во Франции, которые думали овладеть короной — вашей [Бурбоны] и Гизов? Не была ли она вынуждена играть странные роли, чтобы обмануть сначала одного, а затем другого, чтобы защитить, как она это делала, своих сыновей, которые последовательно правили благодаря мудрому поведению этой проницательной женщины? Удивительно, что она никогда не поступала еще хуже.20

Мы можем принять это как справедливую оценку поведения Екатерины до 1570 года. Окруженная этими соперничающими семьями и силами, она отыгрывалась друг на друге. «С Божьей помощью, — писала она, — я не позволю управлять собой ни одной, ни другой партии, слишком хорошо усвоив, что все они любят Бога, короля и меня меньше, чем свою выгоду… и удовлетворение своих амбиций».21 Она была слишком итальянкой эпохи Возрождения, чтобы ощущать предопределяющую строгость гугенотов; кроме того, она просила у церкви ссуду, чтобы избежать банкротства государства;22 Тем не менее, ради Франции она была готова выдать свою дочь Маргариту замуж за гугенота Генриха Наваррского, а своего сына Генриха — за отлученную от церкви Елизавету. Она рассматривала ситуацию скорее с династической и политической, чем с религиозной или экономической точки зрения. Ей нужно было защитить свою разделенную страну от союза Габсбургов — Испании и Австрии. По договору Като-Камбрезиш испанская власть оставалась верховной во Фландрии и опасно вторгалась в северо-восточную Францию. В любой момент старая война Валуа и Габсбургов могла вспыхнуть вновь, и тогда Франции понадобились бы кровь и оружие не только католиков, но и гугенотов. Внешняя опасность требовала внутреннего мира.

В таком настроении она и ее канцлер Л'Эпиталь готовились к встрече с Генеральными штатами в Орлеане. Штаты» были не регионами, а классами: дворянство, духовенство и, как государственный уровень, остальная Франция — в основном буржуазия или средний класс городов или районов (бургов), а также, в некоторых скромных представительствах, крестьянство и зарождающийся пролетариат. Избранные местными и сословными властями, а не широким голосованием, делегаты теоретически не обладали законодательной властью, а лишь имели право советовать монарху; однако его нужда в средствах придавала этим советам определенную силу.

Л'Эпиталь открыл заседание (13 декабря 1560 года) идеалистическим призывом к взаимной терпимости. Он призвал правительство поддерживать мир, порядок и справедливость среди всех граждан беспристрастно, без учета их религиозных взглядов. Желательно, чтобы все французы исповедовали одну и ту же религию, так как это будет способствовать национальному единству и силе; но если мирным путем достичь такого общего согласия не удается, то целесообразно прибегнуть к веротерпимости. Кто, в конце концов, — спросил он, — знает, что есть ересь, а что — истина? «Вы говорите, что ваша религия лучше, я говорю, что моя; разве разумнее, чтобы я принял ваше мнение, чем чтобы вы приняли мое?… Давайте покончим с этими дьявольскими названиями, с этими партизанскими ярлыками, фракциями и смутами — лютеранами, гугенотами, католиками; давайте переименуемся в христиан!»23

Ответ не был сердечным. Доктор Сорбонны — тогда богословского факультета Парижского университета — потребовал смертной казни для всех еретиков, а папский нунций посоветовал Екатерине начать сожжение всех гугенотских делегатов, а затем всех гугенотов в Орлеане.24 Гугенотские делегаты предложили королеве-матери целый ряд реформ: все пасторы должны избираться своими общинами; епископы должны выбираться пасторами и дворянами епархии; треть церковных доходов должна идти на помощь бедным, а другая треть — на строительство церквей, больниц и школ; доктрина Церкви должна быть ограничена Священным Писанием.25 Это было слишком продвинуто для Екатерины, которая отчаянно нуждалась в церковных деньгах. Она умиротворила гугенотов, освободив заключенного Конде и призвав Пия IV разрешить убрать религиозные изображения из церквей и проводить таинство не только с хлебом, но и с вином.26 28 января 1561 года она освободила всех лиц, арестованных за религиозные «преступления», и приказала прекратить до дальнейшего уведомления все судебные преследования за религию. Тридцать первого числа она объявила прерогативу Генеральным штатам, чтобы они вновь собрались в мае и удовлетворили ее потребности в средствах.

Гугеноты расширялись в этом солнечном свете. 2 марта они провели в Пуатье свой второй национальный синод. Протестантские священники свободно проповедовали в апартаментах Конде и Колиньи при дворе в Фонтенбло. В Кастре на юге Франции на муниципальных выборах (1 января 1561 года) все должности были отданы протестантам; вскоре после этого всем горожанам было приказано посещать протестантские богослужения;27 Католические службы были запрещены; религиозные изображения были официально приговорены к уничтожению.28 В Агене и Монтобане гугеноты заняли неиспользуемые католические церкви. Старый коннетабль Анна де Монморанси вместе с герцогом Гизом и маршалом де Сент-Андре образовали «триумвират» для защиты интересов католиков (6 апреля 1561 г.). В Париже, Руане, Бове и других городах вспыхнули беспорядки. Королева издала «Июльский эдикт» (1561), запрещающий насилие и публичные богослужения гугенотов. Гугеноты проигнорировали эдикт; в разных городах они нападали на католические процессии, входили в католические церкви, сжигали реликвии и разбивали образа.29 В Монпелье осенью 1561 года были разграблены все шестьдесят церквей и монастырей, а многие священники убиты; в Монтобане был сожжен монастырь Бедных Клер, а монахинь разогнали с советом найти себе мужей.30 В Каркассоне католики перебили всех протестантов.31 В Ниме гугеноты изгнали всех священников, присвоили или разрушили все католические церкви, сожгли собор и растоптали ногами освященную Святыню (февраль 1562 г.).32 В целом в Лангедоке и Гиени гугеноты, одержав верх, захватили католические церкви и имущество и изгнали католическое духовенство.33 Гугенотские священнослужители, хотя и были более примерными в личной морали, чем католические священники, вполне сравнялись с ними в нетерпимости;34 Они отлучали от церкви гугенотов, которых обвенчали католические священники или которые позволили своим детям вступить в брак с католиками.35 Ни одна из сторон не видела смысла в веротерпимости.

Генеральные штаты возобновили свои заседания 1 августа 1561 года, на этот раз в Понтуазе. Он предложил правительству средства при условии, что его согласие впредь будет обязательным условием для взимания новых налогов или объявления войны. Третье сословие, ставшее главным поставщиком средств, добавило смелое требование: вся собственность католической церкви во Франции должна быть национализирована, духовенство должно получать зарплату от государства, а из полученного таким образом излишка в 72 000 000 ливров 42 000 000 должны пойти на погашение государственного долга. Католическое духовенство, испугавшись, поспешно заключило мир с Екатериной, предложив ей 16 600 000 ливров, которые должны были быть осторожно выплачены десятью ежегодными частями. Она согласилась, и Генеральные штаты были распущены.

Тем временем Л'Опиталь с согласия Екатерины и вопреки протестам папы пригласил католических и протестантских священнослужителей встретиться и выработать формулу умиротворения. Шесть кардиналов, сорок епископов, двенадцать докторов Сорбонны, двенадцать канонистов, десять протестантских священников из Франции, один из Англии, Теодор де Без из Женевы и двадцать протестантов-мирян собрались в Пуасси, в одиннадцати милях к западу от Парижа, на знаменитый «Пуассианский коллоквиум» (9 сентября 1561 года). Король, королева-мать, принцы крови и Государственный совет присутствовали на нем во всем своем достоинстве. Беза, представлявшего престарелого Кальвина, приняли с почти королевскими почестями; он провел реформатскую службу и проповедовал во дворце Екатерины. Сначала он говорил умеренно и очаровал всех своим безупречным французским; но когда он заметил, что в Евхаристии «тело Христа так же далеко от освященного хлеба, как небо от земли», католические делегаты закричали в знак протеста, и началась суматоха. Епископы призвали изгнать всех проповедников, которые ставят под сомнение Реальное Присутствие,36 И коллоквиум распался, оставив конфликт догм озлобленным и неудовлетворенным.

Гугеноты имели обыкновение проводить свои собрания на площади перед католической церковью и нарушать мессу бурными псалмами; католики, в свою очередь, заглушали псалмодию звоном колокола на шпиле. В Париже собрание протестантов перед церковью Сен-Медар было сведено на нет мощным звоном с кампанилы; протестант, вошедший в церковь в знак протеста, был убит; в ярости протестанты разграбили здание, разбили статуи и распятие. В результате сражения восемьдесят прихожан были ранены (27 декабря 1561 года).

Екатерина решила задобрить католиков своим «Январским эдиктом» (1562), который требовал от гугенотов сдать все церковные здания их прежним владельцам и проводить свои собрания только за городскими стенами. Католические лидеры согласились с Безом, что это был фактически эдикт о веротерпимости, который признавал протестантизм законной религией во Франции; лидеры Парламента заявили Екатерине в лицо, что скорее умрут, чем зарегистрируют эдикт. Когда Монморанси и Сент-Андре осудили ее политику, Екатерина отстранила их от двора; а когда кардинал де Турнон выступил против нее, она удалила его в его епархию. Католические проповедники осуждали ее как Иезавель — тот же термин, который протестант Нокс применял к католической королеве Шотландии.

В воскресенье, 1 марта 1562 года, Франциск, герцог де Гиз, проезжая с отрядом из двухсот вооруженных солдат через деревню Васси, расположенную в сорока милях к северо-западу от Дижона, остановился в одной из церквей, чтобы послушать мессу. Пение псалмов гугенотов, собравшихся в соседнем амбаре, нарушило ход службы. Он послал гонца, чтобы попросить их отложить пение на пятнадцать минут, пока не закончится месса. Они сочли это слишком неудобным. Пока Гиз продолжал богослужение, некоторые из его приближенных обменивались с гугенотами комплиментами; приближенные выхватили мечи, гугеноты бросали камни; один камень попал в Гиза, когда он выходил из церкви, и пролил герцогскую кровь; его сторонники бросились в толпу из пятисот мужчин, женщин и детей, убили двадцать три и ранили сто.37 Резня в Васси» подняла протестантов Франции на военную лихорадку; католики, особенно в Париже, приветствовали ее как своевременное наказание беспокойного меньшинства. Екатерина приказала Гизу явиться к ней в Фонтенбло; он отказался и отправился в Париж; Монморанси и Сент-Андре присоединились к нему по дороге с двумя тысячами человек. Конде приказал своим протестантским войскам собраться с оружием в руках в Мо. Католический триумвират двинулся к Фонтенбло, захватил королеву-мать и королевскую семью и заставил их остановиться в Мелене, в двадцати семи милях от Парижа; они сформировали новый Тайный совет, состоящий в основном из людей Гиза и исключающий Л'Эпиталя. Конде повел 1600 своих воинов на Орлеан и призвал все реформатские общины прислать ему войска. Началась первая из «Религиозных войн» (апрель 1562 года).

III. КРОВАВЫЙ АРБИТРАЖ: 1562–70 ГГ

Обе стороны искали и получали иностранную помощь: католики — от Испании, протестанты — от Англии и Германии. Елизавета, подкупленная обещанием Кале, послала 6000 человек; 2000 из них взяли Руан, но Гиз захватил и разграбил город (26 октября 1562 года), а его жадные до добычи солдаты беспристрастно грабили и резали католиков и протестантов. В ходе этих действий был смертельно ранен Антуан де Бурбон, перешедший на сторону католиков. Гугеноты взяли под контроль большинство городов на юге Франции, разграбляя церкви и разбивая образа на религиозной почве. Их основная часть в 17 000 человек под командованием Конде и Колиньи направилась в Нормандию, чтобы объединиться с английским подкреплением. В Дрё их перехватила 17-тысячная католическая армия под командованием триумвиров; 19 декабря произошло яростное сражение, в результате которого на поле погибло 6000 человек; Сент-Андре был убит, Монморанси ранен и взят в плен гугенотами, Конде ранен и взят в плен католиками. На некоторое время французская вежливость возобладала: С Монморанси обращались как с героем, который, хотя и был главнокомандующим армиями короля, всегда сражался в строю и был ранен в семи битвах; а герцог Гиз принимал Конде как почетного гостя, обедал с ним и делил с ним единственную кровать в лагере.38 Нерешительная победа досталась католикам, но Париж и королевская семья некоторое время считали, что победили гугеноты. Екатерина восприняла эту новость спокойно, сказав: «Хорошо, тогда будем молиться Богу по-французски».39

Сам Гиз встретил смерть после победы. Во время развертывания армии для осады Орлеана он был застрелен из засады девятнадцатилетним гугенотом Жаном Полтро де Мере (18 февраля 1563 года). Герцог умер после шести дней мучений. Полтро, представ перед Екатериной, утверждал, что Колиньи нанял его за крупную сумму для убийства Гиза и что Беза обещала ему рай в случае успеха. Екатерина написала Колиньи письмо с просьбой ответить на обвинение. Он отрицал свою причастность к плану убийства; он часто предупреждал герцога остерегаться убийц; он признал, что слышал, как Полтрот объявил о своем намерении, и ничего не сделал, чтобы удержать его; он дал Полтроту сто крон, но для других целей; однако он не сожалел, что заговор удался, «ибо… фортуна не может нанести лучшего удара на благо королевства и церкви Божьей, и особенно она благосклонна ко мне и моему дому».40 18 марта Полтрот был растерзан лошадьми; в предсмертной агонии он повторил свои обвинения в адрес Колиньи.41 Генрих, теперь уже третий герцог Гиз, поклялся отомстить за смерть отца.

Екатерина продолжала добиваться мира; было совершенно ясно, что любая из группировок, в случае решительной победы, отстранит ее от власти и, возможно, свергнет с престола ее сына. Она призвала Л'Эпиталя обратно в свой Совет, организовала встречу Монморанси и Конде и убедила их подписать Амбуазский эдикт, положивший конец Первой религиозной войне (19 марта 1563 года). Условия были победой только для гугенотской знати: свобода совести и исповедания религии, «называемой реформированной», предоставлялась «всем баронам и лордам верховной юстиции в их домах, с их семьями и иждивенцами», а также «дворянам, имеющим вотчины без вассалов и живущим на землях короля, но лично для них и их семей». Гугенотское богослужение должно было быть разрешено в городах, где оно практиковалось до 8 марта 1563 года; в противном случае оно должно было ограничиваться окраинами одного города в любом сенешале или бейливике; в Париже оно было полностью запрещено. Колиньи обвинил Конде в том, что тот пожертвовал гугенотским сословием ради защиты своего класса.

15 сентября Карл IX, которому еще не было четырнадцати, был объявлен совершеннолетним; Екатерина отказалась от регентства, но не от руководства. В марте 1564 года она возглавила поездку короля и двора по Франции, отчасти чтобы показать народу его нового монарха, отчасти чтобы укрепить хрупкий мир. В Руссильоне она издала эдикт о частичной веротерпимости, призывающий каждую веру уважать свободу другой. После четырнадцати месяцев королевских странствий партия достигла Байонны (3 июня 1565 года), где Екатерина с радостью приветствовала свою дочь Елизавету, теперь уже королеву Испании, и провела тайные переговоры с герцогом Алвой, которые встревожили гугенотов. Они справедливо подозревали, что Алва советовал принять против них решительные меры, но из его сохранившихся писем к Филиппу ясно, что Екатерина отвергла его предложения, отказалась уволить Л'Опиталь и по-прежнему придерживалась своей политики мира.42 Вскоре после возвращения в Париж (декабрь 1565 года) она использовала все свое влияние, чтобы примирить Колиньи, Монморанси, Конде и Гизов.

В 1564 году иезуиты прибыли во Францию; их проповеди пробудили пыл католиков, и особенно в Париже они обратили в свою веру множество гугенотов. В провинциях сильная католическая реакция свела на нет многие достижения протестантов. Эдикты о веротерпимости неоднократно нарушались, и варварство процветало при обоих режимах. Католические магистраты нередко вешали граждан только за то, что они были гугенотами.43 В Ниме протестанты расправились с восемьюдесятью католиками (1567 г.).44 В период с 1561 по 1572 год было совершено восемнадцать массовых убийств протестантов и пять — католиков; также было совершено более тридцати убийств.45 Екатерина импортировала наемников из Швейцарии и не дала удовлетворительного ответа, когда Конде спросил, для какой цели она их нанимает. Полагая, что их собственная жизнь в опасности, Конде и Колиньи с вооруженными последователями попытались захватить короля и королеву-мать в Мо (сентябрь 1567 года), но Монморанси сорвал эту попытку. Екатерина теперь боялась Колиньи так же, как когда-то боялась Гиза.

Колиньи и Конде считали, что для восстановления даже ограниченных прав гугенотов необходима вторая война. Они, в свою очередь, ввезли наемников, в основном из Германии, чтобы укрепить свои истощенные армии; они захватили Орлеан и Ла-Рошель и двинулись на Париж. Екатерина попросила Алву о подкреплении; тот немедленно прислал его, и при Сен-Дени, недалеко от столицы, Монморанси во главе шестнадцати тысяч человек выступил против войск Конде в одном из самых кровопролитных и наименее решающих сражений этих войн. Монморанси умер от ран. Франция снова задалась вопросом, что это за религия, которая побуждает людей к такой резне; и Л'Анпиталь воспользовался возможностью, чтобы заключить мир Лонжюмо (23 марта 1568 года), который восстановил скромную веротерпимость, предоставленную Амбуазским эдиктом.

Католики осудили договор и отказались выполнять его условия. Колиньи обратился с протестом к Екатерине, но она сослалась на бессилие. В мае 1568 года испанский посол в Риме Хуан де Зуньига сообщил, что узнал от папы Пия V о том, что французское правительство рассматривает возможность убийства Колиньи и Конде.46 Возможно, оба гугенотских лидера располагали подобной информацией. Они бежали в Ла-Рошель, где к ним присоединились Жанна д'Альбре и ее сын, которому уже исполнилось пятнадцать лет и который жаждал действовать. Была сформирована новая гугенотская армия, собран флот, укреплены стены, а все попытки правительственных войск войти в город были отбиты. Английские частные суда принимали поручения Конде, поднимали его флаг и делали добычей все имущество католиков, которое им удавалось захватить.47 Теперь Конде был фактически сувереном к югу от Луары.

Екатерина рассматривала Третью религиозную войну как революцию, как попытку разделить Францию на две нации, одну католическую, другую протестантскую. Она упрекнула Л'Эпиталя в провале его политики примирения; он подал в отставку; она заменила его на посту канцлера бескомпромиссным приверженцем Гизов. 28 сентября 1568 года правительство отменило эдикты о веротерпимости и объявило реформатскую веру вне закона во Франции.

Всю ту зиму соперники готовились к решающему сражению. 3 марта 1569 года они встретились в Жарнаке, недалеко от Ангулема. Гугеноты потерпели поражение; Конде, измученный ранами, сдался, но был ранен с тыла и умер. Колиньи принял командование и реорганизовал войска для упорядоченного отступления. При Монконтуре гугеноты снова потерпели поражение, но Колиньи с помощью стратегии восстановил утраченное в бою; и без побед, почти без продовольствия, неунывающие гугеноты продвинулись на расстояние нескольких часов марша от Парижа (1570). Несмотря на субсидии из Рима и Испании, правительству было трудно финансировать свои армии и держать католических дворян на поле боя дольше месяца или двух за раз. Тем временем полчища наемников опустошали страну, грабя без разбора католиков и протестантов и убивая всех, кто осмеливался сопротивляться.

Екатерина предложила Колиньи возобновить Лонжюмоский договор; он отказался от него как от недостаточного и продолжил наступление. В этот момент молодой Карл IX неожиданно заявил о своей власти и подписал в Сен-Жермене (8 августа 1570 года) мир, который давал побежденным гугенотам больше, чем они когда-либо получали до этого: свободу вероисповедания, кроме как в Париже или при дворе, полное право на государственные должности и, в качестве гарантии того, что эти условия будут соблюдаться на практике, право держать четыре города под своим независимым управлением в течение двух лет. Католики негодовали и недоумевали, почему после стольких побед последовала такая капитуляция. Филипп и Папа протестовали. Екатерина отмахнулась от них, заверив, что просто выжидает время. I

Тем не менее она решила укрепить новый мир, предложив выдать свою дочь Маргариту Валуа замуж за Генриха, короля Наваррского, ставшего после смерти Конде титулярным главой гугенотов. Это был последний и самый смелый удар Екатерины. Неважно, что она и Жанна д'Альбре были заклятыми врагами; неважно, что Генрих уже уничтожил на войне свою долю католиков. Он был молод и податлив; возможно, магия красивой и яркой принцессы отвратит его от ереси. В Париже будет устроен великолепный свадебный пир, на который будут приглашены мужчины и женщины любой веры. На фоне ожесточенной Реформации возродится веселый Ренессанс; наступит мораторий на теологию, войну и резню.

IV. МАССАКР

Но согласится ли мать Генриха? Жанна д'Альбре была гугенотом душой и телом. Явившись ко двору в 1561 году, она заявила, что «не пойдет на мессу, если ее убьют; она скорее бросит в море своего сына и свое королевство, чем уступит»;48 Напротив, она заставила своего капеллана-гугенота проповедовать ей при всех открытых дверях и демонстративно игнорировала упреки парижского населения. Когда ее муж был обращен в католичество, она оставила его и двор (1562), вернулась в Беарн и собирала деньги и войска для Конде. После смерти мужа она сделала протестантизм обязательным в Беарне (куда входили города По, Нерак, Тарб, Ортез и Лурд); католические священнослужители были изгнаны и заменены гугенотскими;49 В течение пятидесяти лет после этого в Беарне не служили мессу.50 Папа Пий IV отлучил ее от церкви и хотел низложить, но Екатерина отговорила его.51 Когда Жанна приняла предложение связать Валуа и Бурбонов узами брака, она, возможно, вспомнила об этом и о долгой борьбе Екатерины за мир. Кроме того, сыновья Екатерины были больны; не могли ли они все умереть и оставить трон Франции Генриху Наваррскому? Разве прорицатель Нострадамус не предсказывал, что династии Валуа скоро придет конец?

Самый болезненный из сыновей, Карл IX, мог бы быть милым юношей, если бы не периодические приступы жестокости и вспыльчивости, временами переходившие в страсть, граничащую с безумием. В промежутках между такими бурями он был тростинкой на ветру, редко имея собственный разум. Возможно, он ослабил себя чувственными удовольствиями. Он был женат на Елизавете, дочери императора Максимилиана II; но его незаконной и прочной любовью была любовница-гугенотка, Мари Туше. Он был чувствителен к искусству, поэзии и музыке; он любил декламировать стихи Ронсара и писал в честь Ронсара стихи, столь же прекрасные, как и стихи самого Ронсара:

Мы также портим курносых,

Король, я вас понял; поэт, вы меня поняли;

Твоя лира, которая будоражит воображение дурными аккордами,

Я не знаю, что делать;

Elle amollit les coeurs, et soumet la beauté;

Я могу подарить тебе смерть, а ты — бессмертие. II

Когда Колиньи присоединился ко двору в Блуа (сентябрь 1571 года), Карл принял его, как слабость принимает силу. Это был человек, не похожий на многих, кто пирует вокруг трона: дворянин, аристократ, но спокойный и рассудительный, несущий пол-Франции во власти своего слова. Молодой король называл стареющего полководца «mon père», назначил его командующим флотом, выделил ему из королевского кошелька субсидию в 100 000 ливров, чтобы возместить потери во время войн. Колиньи вошел в состав Совета и председательствовал в нем в отсутствие короля.52 Карл всегда ревновал и опасался Филиппа II; его возмущала зависимость католической Франции от Испании. Колиньи предложил ему, что война с Испанией даст Франции объединяющий повод и исправит северо-восточную границу, на которую посягала Испания. Сейчас было самое время, поскольку Вильгельм Оранский возглавлял восстание Нидерландов против их испанского владыки; один хороший толчок — и Фландрия станет французской. Карл сочувственно слушал. 27 апреля он написал графу Луи Нассаускому, возглавлявшему протестантское восстание в Хайнауте, что «он полон решимости… использовать силы, которые Бог вложил в его руки, для освобождения Низких стран от гнета, под которым они стонут».53 Людовик и его брат Вильгельм Оранский предложили сдать Фландрию и Артуа Франции в обмен на решительную помощь против Испании.54 Осенью того же года Карл договорился с курфюрстом Августом Саксонским об оборонительном союзе Франции и протестантской Германии.55

Екатерина осудила предложения Колиньи как фантастически неосуществимые. Теперь, когда она добилась мира, в котором так нуждалась Франция, было бы глупо снова так скоро напускать гончих на войну. Испания была таким же банкротом, как и Франция, но она все еще оставалась сильнейшей державой христианства; она только что покрыла себя славой, разгромив турок при Лепанто; ее поддержит вся католическая Европа — и большая часть католической Франции, — если Франция вступит в протестантскую лигу. В такой войне Колиньи стал бы главнокомандующим и, благодаря своему влиянию на впечатлительного Карла, фактически стал бы королем; Екатерина была бы низведена в Шенонсо, если не в Италию. Генрих Гизский и Генрих Анжуйский, брат короля, с тревогой узнали, что Карл позволил Колиньи послать гугенотские войска на соединение с Людовиком Нассауским; Алва, предупрежденный своими друзьями при французском дворе, перебил эти силы (10 июля 1572 года). На полном заседании Королевского совета Колиньи выслушал свои предложения о войне с Испанией (6–9 августа 1572 года); они были единогласно отвергнуты; Колиньи продолжал. «Я обещал от своего имени, — сказал он, — свою помощь принцу Оранскому; надеюсь, король не обидится, если я через своих друзей, а возможно, и лично, выполню свое обещание». Королеве-матери он сказал: «Мадам, король сегодня уклоняется от войны, которая сулила бы ему большие выгоды; не дай Бог, чтобы началась другая, от которой он не сможет уклониться».56 Совет распался, возмущенный угрозой новой гражданской войны. «Пусть королева остерегается, — предупреждал маршал де Таванн, — тайных советов, замыслов и высказываний короля, ее сына; если она не будет осторожна, гугеноты получат его».57 Екатерина отвела Карла в сторону и упрекнула его в том, что он поддался на уговоры Колиньи; если он будет упорствовать в плане войны с Испанией, она попросит его разрешения уехать вместе с другим сыном во Флоренцию. Он попросил у нее прощения и пообещал сыновнее послушание, но остался преданным другом Колиньи.

Именно в такой атмосфере Жанна д'Альбре приехала в Блуа, чтобы подготовиться к бракосочетанию, которое должно было объединить католическую и протестантскую Францию. Она настояла на том, чтобы кардинал де Бурбон провел церемонию не как священник, а как принц, не в церкви, а вне ее, и чтобы Генрих не сопровождал свою жену в церковь для служения мессы. Екатерина согласилась, хотя это вызвало бы новые проблемы с Папой, который отказал Маргарите в разрешении на брак с протестантским сыном отлученного от церкви протестанта. Тогда Жанна отправилась в Париж за покупками, заболела плевритом и умерла (9 июня 1572 года). Гугеноты подозревали, что она была отравлена, но эта гипотеза больше не рассматривается.58 Несмотря на собственные подозрения и горе, Генрих Наваррский прибыл из Блуа в Париж в августе в сопровождении Колиньи и восьмисот гугенотов. Четыре тысячи вооруженных гугенотов последовали за ними в столицу,59 отчасти для того, чтобы посмотреть на празднества, отчасти для защиты своего молодого короля. Католический Париж, взбудораженный этим наплывом и сотней подстрекательских проповедей,60 осудил этот брак как сдачу власти протестантам. Тем не менее церемония состоялась (18 августа), без папской диспенсации; Екатерина приняла меры, чтобы почта не принесла папского запрета. Генрих проводил жену к порталам Нотр-Дама, но не вошел вместе с ней; в Париже еще не было мессы. Временно он поселился с Маргаритой в Лувре.

Редко когда Париж кипел таким волнением. Считалось, что Колиньи, все еще настаивающий на открытой помощи Франции восставшим Нидерландам, готов отправиться на фронт. Некоторые католики предупреждали Екатерину, что гугеноты планируют новую попытку похитить ее и короля.61 По всему городу раздавался стук наковален, свидетельствующий о спешной ковке оружия. В этот момент, по словам ее сына Генриха, Екатерина дала свое согласие на убийство адмирала.62

22 августа, когда Колиньи шел из Лувра к себе домой, двумя выстрелами из окна ему отрезало первый палец левой руки и оторвало руку до локтя. Его спутники бросились в здание, но нашли только дымящийся аркебус; нападавший скрылся с тыла. Колиньи отнесли в его комнаты. Король, получив известие, гневно воскликнул: «Неужели я никогда не обрету покоя?» Он послал своего личного врача, гугенота Амбруаза Паре, чтобы тот обработал раны, приставил королевскую охрану к дому Колиньи, приказал католикам покинуть прилегающие помещения и разрешил гугенотам поселиться в них.63 Королева, король и его брат Генрих пришли утешить раненого, а Карл дал «самую страшную клятву» отомстить за нападение. Колиньи вновь призвал Карла вступить в войну за овладение Фландрией.64 Отведя его в сторону, он прошептал какую-то тайну. Когда королевская семья возвращалась в Лувр, Екатерина настояла на том, чтобы король раскрыл тайну. «Хорошо, тогда, клянусь Божьей смертью, — ответил он, — поскольку вы будете знать, вот что сказал мне адмирал: что вся власть в ваших руках разлетелась на куски и что из этого выйдет зло для меня». В бешенстве король закрылся в своих личных апартаментах. Екатерина размышляла в страшном негодовании.65

Генрих Наваррский прибыл к Колиньи и обсудил меры обороны. Некоторые члены свиты адмирала хотели сразу же отправиться и убить лидеров Гизов; он запретил им это. «Если справедливость не будет восстановлена, — сказали гугеноты, — они, конечно, сделают это сами».66 Весь тот день гугеноты передвигались по Лувру; один из них сказал королеве, что если правосудие не будет вскоре исполнено, то они возьмут закон в свои руки.67 Группы вооруженных гугенотов неоднократно проходили мимо Лотарингского отеля, где остановились Гизы, и выкрикивали угрозы смерти.68 Гизы обратились к королю за защитой и забаррикадировались в своем доме. Карл, подозревая их в том, что они наняли убийцу, арестовал нескольких их слуг и пригрозил герцогу Гизу. Генрих и его брат герцог Аумальский попросили разрешения покинуть Париж; оно было получено; они дошли до Порта Сент-Антуан, затем повернули назад и тайно пробрались в Лотарингский отель.

23 августа Совет собрался для расследования преступления. Они узнали, что дом, из которого стреляли, принадлежит (хотя и не занят) вдовствующей герцогине Гиз, которая поклялась отомстить за убийство своего мужа Франциска; что убийца сбежал на лошади, взятой из конюшен Гизов; что оружие принадлежало одному из гвардейцев герцога Анжуйского. Убийцу так и не удалось задержать. Согласно более позднему рассказу Анжуйского, он и Генрих Гиз решили, что Колиньи и другие гугеноты должны быть убиты. Пока Екатерина и некоторые члены Совета собирались в Тюильри, агент Анжу Бушаванн ворвался туда с сообщением, что гугеноты в доме Колиньи планируют жестокое восстание, вероятно, на следующий вечер.69 К неприязни Екатерины к адмиралу, к ее гневу по поводу того, что он, как ей казалось, соблазнил короля под ее руководством, к ее убеждению, что политика войны с Испанией будет губительной для Франции и ее династии, добавился страх, что ее жизнь находится в непосредственной опасности и что вся власть может вскоре перейти в руки Колиньи и его друзей. Она согласилась с тем, что ведущие гугеноты должны быть убиты.70

Но согласие короля было желательно, если не необходимо; к тому же он по-прежнему требовал преследования всех причастных к нападению на Колиньи. Около десяти часов вечера 23 августа королева-мать послала графа де Реца предупредить Карла о предполагаемом восстании. Вскоре Екатерина и ее советники окружили молодого правителя, чье волнение теперь было близко к помешательству. Екатерина заверила его, что тридцать тысяч гугенотов планируют захватить его на следующий день и увезти в какую-нибудь протестантскую крепость, где он будет пленен и лишен силы; разве они уже не пытались дважды совершить подобный удар? В случае победы они убьют ее по подозрению в том, что она приказала или разрешила напасть на адмирала. Двадцатитрехлетнему юноше предложили выбрать между жизнью его матери и жизнями шести гугенотов. Если он откажется дать согласие, а католический Париж одолеет восстание, его выставят трусом и глупцом. Он воспротивился этим доводам; он спросил, почему не достаточно арестовать лидеров гугенотов и предать их законному суду; советники ответили, что уже слишком поздно предотвращать восстание такими мерами. Екатерина пригрозила удалиться в Италию и оставить его на произвол судьбы. Наконец, ближе к полуночи, в порыве нервного срыва и ярости, Карл закричал: «Клянусь смертью Божьей, раз вы решили убить адмирала, я согласен! Но тогда вы должны убить всех гугенотов во Франции, чтобы не осталось ни одного, кто мог бы упрекнуть меня….. Убейте их всех! Убейте их всех!» Произнося богохульства, он убежал от своих советников и закрылся в своей комнате.

Если раньше заговорщики планировали убить лишь нескольких человек, то теперь они воспользовались безумным приказом короля, чтобы сделать расправу над гугенотами как можно более тщательной. Екатерина настояла на защите Генриха Наваррского; молодой принц Конде-Генрих I и Монморанси были исключены как слишком благородные для расправы; хирург Амбруаз Паре был спасен королем; но капитанам парижских округов было приказано вооружить своих людей и быть готовыми к бою при звоне церковных колоколов в три часа ночи 24 августа, в День святого Варфоломея. Гизам был дан карт-бланш на осуществление давно откладываемой мести адмиралу. Генрих Гиз отправил офицерам ополчения известие, что по сигналу набата их люди должны убивать всех гугенотов, которых смогут найти. Ворота города должны быть закрыты, чтобы предотвратить побег.

Пока была ночь, Гиз сам привел триста солдат к зданию, где спал Колиньи. Рядом с ним находились врач Паре, секретарь Мерлин, слуга Николя. Их разбудил топот приближающихся солдат; послышались выстрелы и крики — убивали стражников Колиньи. В комнату ворвался друг с криком: «Мы погибли!». Адмирал ответил: «Я давно готов к смерти. Спасайтесь сами. Я не хочу, чтобы те, кому вы дороги, могли упрекнуть меня в вашей смерти. Я отдаю свою душу на милость Господа». Они бежали. Солдаты Гиза взломали дверь. Они нашли Колиньи, стоящего на коленях в молитве. Один из солдат пронесся мимо него и раскроил ему лицо; другие закололи его; еще живого, его выбросили в окно, чтобы он упал на мостовую к ногам Гиза. Убедившись, что Колиньи мертв, герцог приказал своим людям разбежаться по Парижу и разнести по городу слова: «Tuez! Убивайте! Убивайте! Король приказывает». Голова адмирала была отсечена от тела и отправлена в Лувр — по некоторым данным, в Рим;71 Тело было отдано на растерзание толпе, которая свирепо изувечила его, отрезала руки и гениталии, чтобы выставить их на продажу, а остальных привязала за пятки.72

Тем временем королева, испытывая угрызения совести или страх, послала Гизам приказ остановить резню; те ответили, что уже слишком поздно: Колиньи мертв, гугеноты должны быть убиты, иначе они непременно восстанут. Екатерина уступила и приказала зазвонить в набат. Последовала такая резня, какой не знали города даже в неистовой войне. Народ ликовал, получив свободу для своих подавленных порывов наносить удары, причинять боль и убивать. Оно выследило и убило от двух до пяти тысяч гугенотов и других людей; убийства, о которых раньше только размышляли, теперь можно было совершать безнаказанно; преследуемые или честолюбивые жены или мужья воспользовались возможностью избавиться от нежелательных партнеров; купцы были убиты конкурентами; родственники, слишком медленно умирающие, были указаны потенциальными наследниками как гугеноты.73 Философ Рамус был убит по настоянию ревнивого профессора. В каждый дом, подозреваемый в укрывательстве гугенотов, врывались и обыскивали его; гугенотов и их детей вытаскивали на улицы и убивали; зародыши вырывали из мертвых матерей и разбивали.74 Вскоре трупы усеяли мостовую; ежи играли на них. Католические швейцарские гвардейцы короля вступили в бой и убивали без разбора из чистого удовольствия от резни. Герцог де Ларошфуко, который накануне играл с королем в теннис, был убит людьми в масках, которые, как он предполагал, пришли пригласить его на королевскую забаву. Гугенотских дворян и офицеров, разместившихся в Лувре в качестве свиты короля Наваррского, вызвали во двор и расстреливали одного за другим по мере их появления. Сам Генрих, поднявшись на рассвете, отправился играть в теннис. Карл послал за ним и Конде и предоставил им выбор: «месса или смерть». Конде выбрал смерть, но был спасен королевой. Наваррский пообещал подчиниться, и ему позволили жить. Его невеста Маргарита, спавшая беспробудным сном, была разбужена раненым гугенотом, который бросился в ее комнату и в ее постель; она уговорила преследователей пощадить его. «Пока я пишу, — докладывал испанский посол, — они убивают их всех, раздевают догола… не щадя даже детей. Благословен Господь!»75 Теперь, когда сам закон стал беззаконием, грабежи стали свободными, и королю сообщили, что члены его двора присоединились к разграблению столицы. Ближе к полудню некоторые охваченные ужасом горожане умоляли его остановить резню, а отряд городской полиции предложил помощь в восстановлении порядка. Он отдал приказ прекратить резню, велел полиции заключить протестантов в тюрьму для их же защиты; некоторых из них он спас, других, по его приказу, утопили в Сене. На некоторое время резня стихла. Но в понедельник двадцать пятого на кладбище Невинных расцвел боярышник, совсем не по сезону; духовенство возвело это как чудо; церковные колокола Парижа зазвонили в честь этого; население приняло этот звон за призыв к возобновлению бойни; убийство обрело новую жизнь.

Двадцать шестого числа король вместе со своим двором проехал по улицам, все еще усеянным трупами, к Дворцу правосудия и с гордостью подтвердил Парижскому парламенту, что отдал приказ об этой резне. Президент ответил длинной поздравительной речью. Парламент постановил, что наследники Колиньи должны быть объявлены вне закона, его дом в Шатильоне снесен, а остатки имущества конфискованы герцогом Анжуйским. Двадцать восьмого числа король, королева-мать и двор посетили несколько церквей в рамках религиозного праздника благодарения за избавление Франции от ереси и спасение королевской семьи от смерти.

Провинции подражали Парижу в своей самодеятельности. Вдохновленные новостями из столицы, Лион, Дижон, Орлеан, Блуа, Тур, Труа, Мо, Бурж, Анжер, Руан, Тулуза устроили экстатическую резню (24–26 августа). Жак де Ту насчитал 800 жертв в Лионе, 1000 — в Орлеане. Король то поощрял, то препятствовал этим холокостам. Двадцать шестого числа он направил губернаторам провинций устные указания убивать всех ведущих гугенотов;76 Двадцать седьмого числа он направил им письменный приказ защищать мирных и законопослушных протестантов. В то же время он написал своему агенту в Брюсселе, чтобы пригласить герцога Алву к сотрудничеству:

В руках герцога много моих мятежных подданных, у него есть средства, чтобы взять Монс и наказать тех, кто в нем [осажден]. Если он ответит вам, что это молчаливо требует от него убить этих пленных и разрубить на куски тех, кто находится в Монсе, вы должны сказать, что именно так он и должен поступить.77

Алва отклонил приглашение. При взятии Монса он позволил французскому гарнизону уйти невредимым. В частном порядке он презирал резню святого Варфоломея как низменное средство ведения войны; публично он приказал отпраздновать эту резню как триумф единственно истинного христианства.78

Некоторые провинциальные губернаторы держали свое население под цивилизованным контролем. В Шампани, Пикардии и Бретани не было ни одного убийства, а в Оверни, Лангедоке, Бургундии и Дофине их было совсем немного. В Лионе многие католики осудили резню, а солдаты отказались принимать в ней участие; во Вьенне епископ взял протестантов под свою защиту, а католические семьи предоставили убежище подвергавшимся опасности гугенотам.79 Но в Труа и Орлеане епископы дали полную волю резне;80 В Бордо иезуит объявил, что архангел Михаил отдал приказ об убийствах, и осудил медлительность магистратов, отдававших приказы о казнях. Вероятно, провинции принесли 5000 жертв, а Париж — около 2000; но оценки общего числа жертв варьируются от 5000.81 до 30 000.82

Католики в целом одобрили резню как взрыв негодования и мести после многолетних преследований католиков гугенотами.83 Филипп II рассмеялся, услышав эту новость; теперь вмешательству Франции в дела Нидерландов ничто не угрожало. Папский нунций в Париже написал в Рим: «Я от всего сердца поздравляю Его Святейшество с тем, что Божественному Величеству в начале его понтификата было угодно столь благосклонно и благородно управлять делами этого королевства и так оберегать короля и королеву-мать, чтобы они уничтожили этот вредоносный корень с таким благоразумием и в такой подходящий момент, когда все их мятежники были заперты в клетке».84 Когда весть об этом достигла Рима, кардинал Лотарингский, вне себя от счастья, подарил ее обладателю тысячу крон. Вскоре весь Рим был освещен; с замка Сант-Анджело раздались залпы; радостно зазвонили колокола; Григорий XIII и его кардиналы присутствовали на торжественной мессе, воздавая благодарность Богу за «эту великую милость, оказанную христианскому народу», которая спасла Францию и Святой Престол от большой опасности. Папа приказал отчеканить специальную медаль в честь Ugonotorum strages — поражения или уничтожения гугенотов.85-и поручил Вазари написать в Зале Регии Ватикана картину с изображением этой резни и надписью Pontifex Colignii necem probat — «Папа одобряет убийство Колиньи».III86

Протестантская Европа назвала эту резню отвратительным варварством. Вильгельм Оранский заявил французскому посланнику, что Карл IX никогда не сможет смыть кровь со своих рук. В Англии Елизавету засыпали требованиями отомстить, а епископы советовали ей, что единственный способ утихомирить общественную ярость — немедленно предать смерти всех католиков, сидевших в тюрьме за отказ принести присягу; по крайней мере, шотландскую королеву следует казнить сразу же.88 Елизавета сохранила спокойствие. Она облачилась в глубокий траур, чтобы принять французского посла, и с видимым недоверием встретила его протесты о том, что резня была вызвана неизбежным заговором гугенотов. Но она продолжала играть с Испанией против Франции и отбиваться от претензий Аленсона на ее руку; в ноябре она согласилась стать крестной матерью дочери Карла IX.

Екатерина вышла из разрухи бодрой и отдохнувшей; король снова стал ее вассалом, а проблема гугенотов казалась решенной. Но она ошибалась. Хотя многие французские протестанты приняли обращение в христианство как альтернативу смерти, эти раскаяния оказались скоротечными; уже через два месяца после резни гугеноты начали Четвертую религиозную войну; Ла-Рошель и несколько других городов закрыли свои ворота перед роялистскими войсками и успешно выдержали осаду. 6 июля 1573 года Карл подписал мир в Ла-Рошели, гарантировавший гугенотам свободу вероисповедания. В политическом плане резня ничего не дала.

И теперь гугенотская интеллигенция, до этого исповедовавшая верность королю, в ужасе отвернулась от Карла IX и поставила под сомнение не только божественное право королей, но и сам институт монархии. Франсуа Хотман, гугенотский юрист, после резни бежал в Швейцарию; год спустя он опубликовал страстную атаку на Карла, De furoribus Gallicis: преступления этого короля освободили его народ от клятвы верности; он преступник и должен быть низложен. Еще до конца года Хотман отправил из Женевы свою «Франко-Галлию», первую современную попытку конституционной истории. Галло-французская монархия, утверждал он, была выборной; король до Людовика XI подчинялся национальному собранию того или иного типа; ныне презренные парлементы и давно забытые Генеральные штаты были ослабленными остатками той выборной власти; и эта власть была делегирована этим органам народом. «Только народу принадлежит право избирать и низлагать королей».89 Он требовал периодического собрания Генеральных штатов; только этот орган должен был иметь право издавать законы и заключать войну или мир, назначать на главные должности, регулировать престолонаследие и низлагать плохих королей. Здесь уже гремел гром 1789 года.

Сама жизнь вскоре свергла Карла IX. Добро и зло в нем боролись до такой степени, что врожденная конституция сломалась от напряжения. Иногда он злорадствовал по поводу жестокости и крайности своего преступления, иногда обвинял себя в том, что дал согласие на резню, и крики зарезанных гугенотов звенели в его ушах, убивая сон. Он начал упрекать свою мать: «Кто, как не ты, является причиной всего этого? Кровь Господня, ты — причина всего этого!» Она жаловалась, что сын у нее сумасшедший.90 Он стал меланхоличным и мрачным, худым и бледным. Он всегда был склонен к туберкулезу; теперь, когда его сопротивляемость ослабла, он был уничтожен; к 1574 году он отхаркивал кровь. Весной кровотечения стали более сильными, и у него снова появились видения жертв. «Какое кровопролитие, какие убийства!» — взывал он к своей кормилице. «Каким злым советам я следовал! О Боже, прости меня!..Я погиб!»91 В свой предсмертный день, 30 мая 1574 года, он позвал Генриха Наваррского, которого ласково обнял. «Брат, — сказал он, — ты теряешь хорошего друга. Если бы я верил всему, что мне говорили, тебя бы уже не было в живых. Но я всегда любил тебя…Только на тебя я возлагаю заботу о своей жене и дочери. Моли Бога за меня. Прощайте». Вскоре после этого он умер. Ему не было еще и двадцати четырех лет.

I. Мнение о том, что в течение двух лет она рассматривала возможность устранения гугенотских лидеров путем убийства, умело отстаивает католический историк лорд Актон в книге «История свободы» (Лондон, 1907), с. 101–49.

II. Мы оба носим диадемы; но я свою корону Получил как король, ты же, поэт, сделал своей; Твоя лира, чарующая обилием сладостных звуков, Покоряет душу, а плоть моя империю ограничивает. Она смягчает сердца, хранит в себе прелесть. Я могу дать смерть; ты — бессмертие.

III. Католический историк Пастор, не оправдывая резню, пытается объяснить папское ликование как облегчение после страха, что триумф Колиньи положил бы конец католицизму во Франции и объединению Франции с протестантскими Англией, Голландией, Скандинавией и северной Германией в войне на истребление (к чему призывал Лютер) католицизма повсюду.87

ГЛАВА XIV. Генрих IV 1553–1610

I. ЛЮБОВЬ И БРАК

Бабушкой Генриха была Маргарита Ангулемская, Валуа и Наваррская, милая, чувствительная, благочестивая сестра любвеобильного, галантного, лихого Франциска I. Его матерью была мятежная, неуправляемая, еретичная Жанна д'Альбре. Его отец, Антуан де Бурбон, потомок Святого Людовика, был красив, храбр, дебоширен, тщеславен и склонен к колебаниям от вероисповедания к вероисповеданию. Когда Генрих появился на свет (14 декабря 1553 года) в По в Беарне, он, возможно, нес в себе все эти качества предков, кроме благочестия. Его счастливый дед, уверенный, что это будет хорошим предзнаменованием, уговорил Жанну, когда она мучилась, спеть песню Деве Марии; а в качестве крещения в Беарне он натер губы младенца чесноком и заставил его выпить вина. Герой высосал до дна восемь кормилиц.

Ему не нравилось образование. Он не любил писать, бежал от грамматики и учился писать увлекательным стилем. Своей библией героизма он считал Плутарха. Он воспитывался почти на открытом воздухе, любил бегать, скакать, бороться, ездить верхом, колотить; ел черный хлеб, сыр и лук; наслаждался летом и зимой с таким наслаждением, что пессимизм смеялся ему в лицо. Он был воспитан как гугенот, но никогда не позволял религии мешать ему жить. Призванный в девятилетнем возрасте жить при дворе и учиться его милостям и морали, он с готовностью принял католичество; вернувшись в Беарн в тринадцать лет, он вновь принял гугенотскую веру, словно подгоняя одежду под климат. С большей легкостью он переходил от одной любви к другой — Ла Петит Тиньонвиль, мадемуазель де Монтагу, Арнодин, Ла Гарс, Катрин де Люс, Анна де Камбефор. Он менял вероисповедания и любовниц, не мучаясь совестью и не меняя своей цели.

Его целью было стать королем Франции. В девятнадцать лет, после смерти отца, Генрих стал королем Наварры, но это был лишь дразнящий вкус королевской власти. Когда он отправился в Париж, чтобы жениться на Маргарите Валуа, его приняли как следующего за герцогом Анжуйским и герцогом Аленсонским в очереди на трон. Когда после женитьбы последовала резня, он сохранил и спас свою голову своевременным отступничеством.

Его невеста, «Марго», была самой очаровательной и любезной женщиной во Франции. Никто не сомневался в ее красоте; Ронсар воспевал ее; Брантом в экстазе рассказывал о ее прекрасной косметической коже, развевающихся волосах или разнообразных париках, глазах, в которых плескались юмор, гнев или злость, фигуре, стройной, как у куртизанки, и статной, как у королевы, ее живых ногах, ведущих танцы при дворе, ее заразительной бодрости в век раздоров и мрака; Все эти магниты притягивали к ее логову дюжину любовников, а сплетники приписывали ей тактичные, даже кровосмесительные капитуляции.1 Генрих вряд ли мог жаловаться, у него самого был блуждающий глаз; но когда Марго, вышедшая за него замуж против своей воли, возобновила свои колебания после краткого повиновения моногамии, он начал задумываться, кто будет отцом его детей. Он завел любовницу; заболел; Марго щедро выхаживала его, хотя и приписывала его расстройство «излишествам с женщинами». Но вскоре взаимная подозрительность настолько отдалила их друг от друга, что она написала: «Nous ne couchions plus, ni ne parlions plus ensemble» (Мы больше не спим и не разговариваем друг с другом).2

В течение трех лет он не по своей воле оставался при дворе. Однажды ночью (1575), во время охоты, он выехал галопом за пределы страны; затем он бежал, переодевшись, через дюжину опасностей в Нерак и стал править Беарном и Гиенью, проявляя справедливость и остроумие. Он отказался от католицизма, вернул протестантов к власти в Беарне и защищал их в Гиени. Через три года к нему присоединилась Марго, и молодой король, когда не следил за охотой или не боролся с католиками, помогал ей сделать так, чтобы празднества ее маленького двора превзошли их неверность. В 1582 году, устав помогать своим любовницам в их заточении, она вернулась в Париж; но там ее выходки были столь вопиющими, что брат, Генрих III, велел ей спешно возвращаться к мужу. Проведя еще два года в Беарне, она удалилась в Аген. Оба короля — теперь уже два Генриха — согласились на ее практическое заточение в замке д'Уссон и назначили ей достойную пенсию (1587–1605). Она превратила свою тюрьму в салон, развлекала поэтов, художников, ученых и любовников и писала свои сплетничающие мемуары. Ришелье одобрял ее стиль, Монтень посвящал ей эссе, проповедники восхваляли ее благотворительность. После значительных уговоров она согласилась на аннулирование своего брака, и ей разрешили вернуться в Париж и ко двору (1605). Там она возобновила свои романы и салон, стала толстой и покаянной, взяла Винсента де Поля своим капелланом, основала монастырь и умерла в мире и благочестии (1615) в возрасте шестидесяти двух лет. Так закончилась, по словам современника, «Маргарита, единственный остаток рода Валуа, принцесса, полная… добрых намерений… не причинившая вреда никому, кроме себя».3

II. ГЕНРИХ III: 1574–89 ГГ

Герцог Анжуйский после недолгого пребывания на польском троне вернулся в возрасте двадцати четырех лет, чтобы стать Генрихом III, последним королем Франции из династии Валуа. На анонимном портрете в Лувре он изображен высоким, долговязым, бледным, тоскующим — человеком доброй воли, сбитым с толку дурной наследственностью. Он был физически слаб, эмоционально неустойчив, легко утомлялся; ему приходилось избегать верховой езды и охоты, а несколько минут активной любви оставляли его в постели на несколько дней. Его кожа неизлечимо чесалась, голова и живот болели, ухо заложило. К тридцати шести годам его волосы поседели, а зубы выпали. Его кажущаяся надменность была на самом деле самоуверенностью, его жестокость — страхом; обычно он был нежен и осторожен. К сожалению, у него была страсть к женским нарядам. Он появился на балу в платье с низким вырезом, с жемчужным цирком вокруг горла; в ушах у него были драгоценные камни, а на руках — браслеты. Он собрал вокруг себя дюжину миньонов, молодых людей, которые распускали свои длинные волосы, раскрашивали лица, украшали себя причудливыми нарядами и брызгались духами, благоухающими их шлейфом. С этими неопределенными людьми он иногда, переодевшись в женскую одежду, бродил по ночным улицам, разыгрывая горожан. В стране, близкой к банкротству и анархии, он опустошил казну на своих фаворитов-мужчин, потратив одиннадцать миллионов франков на свадьбу одного из них и удвоив стоимость судейских должностей, чтобы купить брачный подарок для другого. Часть народных денег он потратил с пользой, построив Пон-Нёф, благоустроив Лувр и возведя некоторые районы Парижа из убожества в архитектуру и чистоту. Он поддерживал литературу и театр. Он неустанно трудился над управлением. Чтобы свести все счеты, он совершал пешие паломничества в Шартр и Клери; в Париже он ходил от церкви к церкви, перебирая пальцами большие четки, усердно накапливая заклятия и Ave Marias; он шествовал в призрачных ночных процессиях Голубых покаянников, его тело было заключено в мешок с отверстиями для ног и глаз. У него не было детей. Его мать, принесшая ему семена вырождения от больных родителей, с печалью смотрела на упадок и скорое вымирание своего рода.

Политическая ситуация была запутана до неузнаваемости. Он не был создан для войны, и Екатерина, старея, жаждала мира; но гугеноты, отчаянно сопротивляясь, все еще продолжали бунтовать. Его брат, герцог Аленсонский, заигрывал с протестантской королевой в Англии, с протестантскими повстанцами в Нидерландах и с Генрихом Наваррским в Беарне. Меньшинство католических лидеров, которых их критики называли «политиками», подхватили идеи Л'Эпиталя (умершего от горя в 1573 году), предложили взаимную терпимость между враждующими конфессиями и отстаивали столь непопулярную в обоих лагерях идею, что нация может выжить без единства религиозных убеждений. Если (утверждали они) папы запретят такой компромисс, Франция должна разорвать свои религиозные узы с Римом. Напуганный сотрудничеством политиков и гугенотов, а также вторжением немецких войск, прибывших на подмогу протестантам, Генрих завершил (1576) Пятую религиозную войну, подписав «Мир Месье» в Болье и издав умиротворяющий эдикт — Эдикт Болье, — который предоставлял гугенотам полную свободу вероисповедания во всей Франции, делал их правомочными на все должности и разрешал им восемь городов, в которых они должны были иметь полное политическое и военное господство.

Большинство французских католиков, и прежде всего ярые ортодоксы Парижа, были шокированы этими уступками партии, которую якобы уничтожили. В 1562 году кардинал Лотарингии предложил создать Святую лигу, члены которой должны были поклясться защищать Церковь любыми средствами и любой ценой; Генрих Гиз организовал такую группу в Шампани в 1568 году; теперь подобные объединения были созданы во многих провинциях. В 1576 году герцог открыто провозгласил Святую лигу и вышел на поле боя, поклявшись раз и навсегда сокрушить гугенотов.

Мы не должны следить за траекториями Шестой, Седьмой и Восьмой религиозных войн, если они не повлияли на поток идей или характер Франции. Теперь в борьбу снова вступила философия. В 1579 году неизвестный автор — возможно, Филипп Дюплесси-Морнэ, один из советников Наварры, — отправил из Базеля захватывающее произведение под названием Vindiciae contra tyrannos («Защита [общественных прав] от тиранов»). Она была написана на латыни, но вскоре была переведена на местные языки. Ее влияние продолжалось в течение столетия; ее использовали гугеноты во Франции, голландцы против Филиппа, пуритане против Карла I, виги для оправдания свержения Якова II. Старая теория неявного «общественного договора» между нацией и ее правителем приобрела здесь определенную форму; мы снова увидим ее у Гоббса, Локка и Руссо. Правительство — это, во-первых, договор между Богом, народом и королем о поддержании и соблюдении «истинной религии» — в данном случае протестантизма; любой король, не выполняющий этого, может быть свергнут. Во-вторых, правительство — это договор между королем и народом: один должен править справедливо, другой — мирно повиноваться. Король и народ подчиняются естественному праву — то есть закону разума и естественной справедливости, соответствующему божественному моральному кодексу и превосходящему все «позитивные» (созданные человеком) законы. Функция короля — поддерживать закон, позитивный, естественный и божественный; он — инструмент, а не диктатор закона. «Подданные…, рассматриваемые как единое целое, должны считаться абсолютными владыками и владельцами королевства». Но кто должен определять, является ли король тираном? Не народ как толпа, «это чудовище с бесчисленными головами»; пусть решают магистраты или какое-нибудь собрание, например Генеральные штаты Франции. Каждый частный человек не должен следовать своей совести; он примет свои желания за совесть, и наступит хаос; но если магистрат призовет его к вооруженному восстанию, он должен подчиниться этому призыву. Если же тиран — узурпатор, он может быть справедливо убит любым человеком.4

Конфликт сил и идей обострился, когда умер герцог Аленсонский (1584) и Генрих III признал Генриха Наваррского наследником престола. В одночасье гугеноты перестали говорить о тирании и низложении и стали ярыми сторонниками легитимности, ожидая, что хрупкий король Валуа скоро рухнет и уступит Францию протестантам Бурбонам. Виндикация, еще недавно бывшая гугенотским манифестом, была отвергнута, а сам Хотман провозгласил, что сопротивление Генриху Наваррскому — это грех.5 Но большая часть Франции содрогалась при мысли о короле-гугеноте. Как мог протестант быть помазан церковью в Реймсе? И разве может кто-то без такого помазания быть законным монархом Франции? Ортодоксальное духовенство, возглавляемое ревностными иезуитами, осудило престолонаследие и призвало всех католиков к Лиге. Генрих III, которого захлестнула волна, присоединился к Лиге и приказал всем гугенотам принять католичество или покинуть Францию. Генрих Наваррский обратился к Европе с призывом признать справедливость его дела, но папа Сикст V отлучил его от церкви и заявил, что как закоренелый еретик он не может наследовать трон. Теперь Карл, кардинал де Бурбон, объявил себя презумптивным наследником. Екатерина вновь попыталась заключить мир, предложив поддержать Наварру, если та откажется от протестантизма; он отказался. Он выступил в поход с армией, частично состоящей из католиков, захватил полдюжины городов за столько же месяцев и разбил при Кутрасе армию Лиги, вдвое превосходящую его собственную (1587).

Гугеноты, составляющие примерно двенадцатую часть населения,6 удерживали половину крупных городов Франции.7 Но сердцем Франции был Париж, и Париж страстно поддерживал Лигу. Недовольная полусерьезной поддержкой Генриха Ill, Лига создала в столице революционное правительство, состоящее из представителей шестнадцати округов; «шестнадцать» вели переговоры с Испанией о вторжении испанцев в Англию и Францию и планировали захватить личность короля. Генрих послал за швейцарскими гвардейцами; «шестнадцать» призвали герцога Гиза взять под контроль Париж; король запретил это; герцог приехал и был приветствован населением как глава католического дела во Франции. Генрих III, униженный и поклявшийся отомстить, бежал в Шартр. Затем, снова потеряв самообладание, он отрекся от Генриха Наваррского, назначил Генриха Гизского главнокомандующим королевскими войсками и созвал Генеральные штаты на совещание в Блуа.

Когда делегаты собрались, король с гневом отметил почти королевские почести, оказанные Гизу. В один из дней он в ярости уговорил нескольких своих помощников убить герцога. Он пригласил его на частную конференцию; когда молодой дворянин приблизился к комнате короля, девять нападавших закололи его до смерти, а король, открыв дверь, с восторженным удовлетворением смотрел на выполненную цель (24 декабря 1588 года). Он приказал заключить в тюрьму лидеров Лиги и убить брата герцога, кардинала де Гиза. В гордости и ужасе он сообщил о своем подвиге матери. Та в отчаянии сжала руки. «Вы погубили королевство», — сказала она ему.

Через двенадцать дней она умерла, в возрасте шестидесяти девяти лет, измотанная обязанностями, тревогами, интригами и, вероятно, угрызениями совести. Вряд ли кто-то сделал паузу, чтобы оплакать ее. Ее похоронили в общей могиле в Блуа, а когда поступило предложение предоставить ее останкам усыпальницу, которую она приготовила в Сен-Дени, Шестнадцать объявили, что если ее тело привезут в Париж, то они бросят его в Сену. Половина Франции осудила Генриха III как убийцу; студенты прошли по улицам, требуя его свержения; теологи Сорбонны, поддержанные папой, отпустили народ от верности королю, а священники призывали к вооруженному сопротивлению ему повсюду. Сторонников короля арестовывали; мужчины и женщины толпились в церквях, боясь, что их примут за роялистов. Памфлетисты Лиги переняли политическую идеологию гугенотов: народ объявлялся суверенным, имеющим право через Парламент или магистраты сместить тирана; любой будущий король должен подчиняться конституционным ограничениям, а его главной обязанностью должно быть насаждение истинной религии — в данном случае католицизма.8

Генрих III, находившийся в Туре с дворянами и солдатами, оказался между двумя ужасами. Армия Лиги под командованием герцога Майеннского наступала на него с севера; армия Наварры, захватывая город за городом, наступала с юга; одна или другая сила должна была захватить его. Генрих Гугенот ухватился за эту возможность; он послал Дюплесси-Морнэ предложить королю союз, защиту и поддержку. В Плесси-Тур оба Генриха встретились и поклялись во взаимной верности (30 апреля 1589 года). Вместе их армии разгромили Майенну и двинулись на Париж.

В обезумевшей столице монах-доминиканец Жак Клеман горячо слушал обличения Генриха III как убийцы. Его уверяли, что великий поступок во имя божественного дела снимет с него всю вину за грехи; горе и красота Екатерины, герцогини Монпансье, сестры убитых Гизов, взволновали его. Он купил кинжал, пробрался в королевский лагерь, ударил короля ножом в живот, был убит стражниками и умер в уверенности, что находится в раю. Генрих Валуа умер на следующий день (2 августа 1589 года), умоляя своих сторонников перейти на сторону его кузена Наваррского. Хаос охватил осаждающую армию; большая ее часть растаяла; предполагаемое нападение на Париж было отложено. В городе радость Лиги и ее приверженцев доходила до исступления. В некоторых церквях на алтарь поместили изображение монаха;9 верующие приветствовали убийство как самое благородное деяние Бога со времен Воплощения Иисуса Христа.10 Мать Клемана привезли из провинции, проповедовали в церквях и приветствовали священным песнопением: «Да будет благословенно чрево, родившее тебя, и сосцы, давшие тебя».11

III. ДОРОГА В ПАРИЖ: 1589–94 ГГ

Генрих Наваррский переживал кризис своей жизни. Внезапно он стал, по закону и традиции, королем Франции; но почти так же внезапно половина его войска покинула его. Дворяне, прилепившиеся к Генриху III, разъехались по своим поместьям; большинство католиков в его армии исчезли. Две трети Франции решительно отвергли идею короля-протестанта. Политики на время замолчали после двух убийств; Парижский парламент признал кардинала де Бурбона королем Франции; Филипп Испанский пообещал Лиге золото Северной и Южной Америки, чтобы сохранить Францию католической. Между тем, не совсем к радости Филиппа, подрыв французского производства и торговли привел страну в такое запустение, что в ней не осталось ничего, кроме всепоглощающего экстаза ненависти.

О том, чтобы напасть на столь враждебный город, как Париж, с такой дезорганизованной и сокращенной армией, не могло быть и речи. Осторожно и с полководческим талантом, которому больше мешали его любовницы, чем враг, он отвел свои силы на север, чтобы получить помощь из Англии, и Майенн последовал за ним так быстро, как только позволяло его телосложение. В Арке, к югу от Дьеппа, две армии встретились: Генрих с 7000 человек, Майенн с 23 000 (21 сентября 1589 года). О результате можно судить по посланию Генриха своему товарищу по оружию Крильону: «Pendstoi, brave Crillon; nous avons combattu à Arques, et tu n'y étais pas» (повесься, храбрый Крильон; мы сражались при Арке, а тебя там не было). Победа воодушевила тайных сторонников Генриха повсюду. Несколько городов радостно распахнули перед ним свои ворота; Венецианская республика признала его королем; Елизавета, как и Венеция, стремившаяся удержать Испанию от господства над Францией, послала ему четыре тысячи солдат, 22 000 фунтов стерлингов золотом, 70 000 фунтов пороха и грузы обуви, продовольствия, вина и пива. В ответ Филипп отправил отряд из Фландрии в Майенну. Усиленные армии сразились при Иври, на реке Эвр, 14 марта 1590 года. Генрих воткнул в шлем белую сливу — вряд ли ее можно назвать белым пером — и сказал своим солдатам: «Если жар битвы на время рассеет вас, соберитесь… под теми грушевыми деревьями, которые вы видите справа от меня, и если вы потеряете свои штандарты, не теряйте из виду мою белую сливу — вы всегда найдете ее на пути чести и, я надеюсь, победы». Как обычно, он сражался в первых рядах; его правая рука распухла, а меч потерял форму от ударов, которые они наносили. Репутация милосердия сослужила ему хорошую службу: тысячи швейцарцев, находившихся на службе у Майенна, сдались. Победа Генриха оставила Лигу без армии; почти беспрепятственно он двинулся вперед, чтобы снова осадить Париж.

С мая по сентябрь 1590 года его голодные солдаты без гроша в кармане стояли лагерем вокруг столицы, жаждали ее штурма и разграбления, но Генрих отказался санкционировать резню, которая могла бы стать хуже, чем бойня в Сен-Бартоломео. После месяца осады парижане ели лошадей, кошек, собак и траву. Генрих смилостивился и разрешил ввезти в город провизию. Герцог Пармский, наместник Филиппа в Нидерландах, пришел на помощь Парижу с хорошо оснащенной армией испанских ветеранов; Генрих, уступая, отступил в Руан; Пармский последовал за ним в стратегической дуэли; болезнь вывела герцога из строя, и армия Генриха вновь засела перед столицей.

Теперь перед ним встал решающий вопрос: Сможет ли он, протестант, завоевать и удержать трон страны, на 90 процентов состоящей из католиков? Даже его армия была преимущественно католической. Несомненно, его не оставляло сомнение, что у него заканчиваются средства и он не может больше платить своим войскам. Он созвал своих помощников и признался, что подумывает о переходе в католичество. Некоторые одобрили этот план как единственный путь к миру; другие осудили его как жестокое и скандальное дезертирство гугенотов, которые отдавали ему кровь и деньги в надежде иметь короля-протестанта. На это Генрих ответил: «Если бы я последовал вашему совету, то через некоторое время во Франции не было бы ни короля, ни королевства. Я хочу дать мир своим подданным и покой своей душе. Посоветуйтесь между собой, что вам нужно для вашей безопасности. Я всегда буду готов удовлетворить вас».12 Он добавил: «Возможно, между двумя религиями разница велика только благодаря враждебности тех, кто их проповедует. Когда-нибудь своей властью я постараюсь все это уладить».13 И он дал определение своей собственной основной вере: «Те, кто непоколебимо следует своей совести, принадлежат к моей религии, а я — к религии всех храбрых и добрых».14 Дюплесси-Морнэ, Агриппа д'Обинье и многие другие протестантские лидеры отказались от короля, но самый доверенный советник Генриха герцог Сюлли, сам оставаясь стойким протестантом, согласился с решением своего господина: «Paris vaut bien une messe» (Париж вполне достоин мессы).15

18 мая 1593 года Генрих отправил Папе и парижской иерархии весточку о том, что желает получить наставления в католической вере. Григорий XIV возобновил его отлучение от церкви, но французская иерархия, никогда не подчинявшаяся Риму, приготовилась готовить нового кающегося к тому, чтобы он стал благочестивым королем. Он не был легким учеником. Он не давал никаких обещаний вести войну с ересью, отказывался подписывать и верить «чепухе, в которую, как он был уверен, большинство из них сами не верили».16 Он милостиво согласился с доктриной чистилища, потому что «это лучшая часть ваших доходов».17 25 июля он написал своей нынешней любовнице: «Je vais faire le saut perilleux» (я собираюсь совершить гибельный прыжок). Он отправился в церковь аббатства Сен-Дени, исповедался, получил отпущение грехов и отслушал мессу.

Тысячи голосов в обоих лагерях осуждали его как лицемера. Иезуиты отвергли его обращение, а лидеры Лиги продолжали сопротивляться. Но смерть герцога Пармского и кардинала де Бурбона ослабила Лигу, а «Шестнадцать» потеряли авторитет среди французских патриотов, поддержав план Филиппа сделать его дочь королевой Франции. Многие дворяне склонялись к Генриху как к полководцу, способному удержать Филиппа в узде, и как к гуманному правителю, способному вернуть здоровье стране, разоренной до предела. Остроумное периодическое издание «Сатир Мениппе» (1593–94) выражало настроения политиков и буржуазии, с остроумием и иронией высмеивало иезуитов и Лигу и заявляло: «Нет такого несправедливого мира, который не стоил бы больше, чем самая справедливая война».18 Даже фанатичный Париж взывал к миру. Мелкие военные действия продолжались еще восемь месяцев, но 22 марта 1594 года Генрих вошел в Париж, и почти никто ему не помешал; его приветствовали такие толпы, что, когда он хотел войти в Нотр-Дам, его пришлось поднять над головами толпы. Утвердившись в качестве короля в том же Лувре, где за двадцать два года до этого он был пленником и был близок к смерти, он предался радости и объявил, в своей веселой манере, амнистию всем, даже Гизам и Шестнадцати. Некоторых врагов он привлек к себе готовым прощением и галантной вежливостью, некоторых подкупил заемными средствами.

Не все были побеждены. В Лионе Пьер Баррьер купил нож, наточил его и отправился в Париж, объявив о своем намерении убить короля. Его арестовали в Мелене и безжалостно задушили. «Увы, — сказал Генрих, — если бы я знал об этом, я бы его помиловал». Папа Климент VIII прислал королю отпущение грехов, но иезуиты продолжали проповедовать против него. 27 декабря Жан Шатель, девятнадцати лет, ударил короля кинжалом, но нанес лишь рассечение губы и выбитый зуб. Генрих снова предложил помиловать фанатика, но власти подвергли Шателя всем пыткам, предусмотренным законом против цареубийц. Он с гордостью признался, что хотел убить короля как опасного еретика, и заявил, что готов предпринять еще одну попытку ради собственного спасения. Он признался, что был учеником иезуитов, но не стал больше впутывать их в свое предприятие. Испанский иезуит Хуан де Мариана (с которым мы еще встретимся) был процитирован как одобривший убийство плохих королей, особенно Генриха III; а французский иезуит Жан Гиньяр, как выяснилось, написал, что Генрих IV должен был быть убит во время резни святого Варфоломея, и что теперь от него следует избавиться «любой ценой и любым способом».19 В начале 1595 года Парижский парламент, по ходатайству светского духовенства Сорбонны, приказал иезуитам покинуть Францию.

IV. ТВОРЧЕСКИЙ КОРОЛЬ: 1594–1610 ГГ

Задача восстановления оказалась для Генриха более трудной, чем завоевание власти. Тридцать два года «религиозных» войн оставили Францию почти такой же опустошенной и хаотичной, как после Столетней войны столетием ранее. Французский торговый флот практически исчез с морей. Триста тысяч домов были разрушены. Ненависть объявила мораторий на нравы и отравила Францию жаждой мести. Демобилизованные солдаты грабили и убивали на дорогах и в деревнях. Дворяне замышляли потребовать в качестве платы за свою лояльность возвращения к феодальным владениям; провинции, давно предоставленные самим себе, делили Францию на автономные государства; гугеноты требовали политической независимости, а также религиозной свободы. У Лиги все еще оставалась враждебная армия в поле; Генрих уговорил ее лидера Майенна на перемирие и, наконец, на мир (январь 1596 года). Условия были подписаны, Генрих довел толстого герцога до изнеможения, а затем заверил его, что это единственная месть, которую он предпримет.20 Когда один из его собственных генералов, Шарль де Гонто, герцог Бирон, организовал заговор против него, Генрих предложил ему помилование за признание; получив отказ, Генрих предал его суду, осудил и обезглавил (1602). К этому времени Франция поняла, что королем стал Наварр. Народ Франции, уставший от анархии, позволил ему — деловые круги умоляли его — сделать новую монархию Бурбонов абсолютной. Королевский абсолютизм, который был причиной гражданской войны в Англии, стал следствием гражданской войны во Франции.

Поскольку первой необходимостью правительства являются деньги, Генри занялся сбором налогов. От существующего Совета финансов исходил более чем обычный запах коррупции; Генрих назначил бесстрашного Сюлли суперинтендантом финансов и дал ему свободу действий, чтобы расчистить воздух и дорогу между уплаченными и полученными налогами. Максимилиан де Бетюн, барон Росни, герцог Сюлли, был верным другом Генриха на протяжении четверти века, сражался на его стороне четырнадцать лет; теперь (1597), когда ему было всего тридцать семь, он нападал на растратчиков и некомпетентных людей с такой бескомпромиссной энергией, что стал самым ценным и непопулярным членом королевского совета. Его портрет, написанный Дюмонстье, висит в Лувре: большая голова, массивные брови, острые подозрительные глаза; вот практический гений, необходимый для проверки романтического духа короля, который был слишком занят, как Казанова, чтобы быть совсем Карлом Великим. Сюлли стал наблюдателем за администрацией. Как управляющий финансами, дорогами, коммуникациями, общественными зданиями, укреплениями и артиллерией, как комендант Бастилии и генеральный землемер Парижа, он был везде, следил за всем, настаивал на эффективности, экономии и честности. Он работал каждый час бодрствования, жил в строгой обстановке в простой комнате с изображениями Лютера и Кальвина на стенах. Он защищал интересы своих собратьев-гугенотов. Он стабилизировал валюту, реорганизовал и дисциплинировал бюрократию, заставил вороватых чиновников раскошелиться. Он вернул государству все имущество и доходы, которые были присвоены частными лицами во время войн. Он заставил 40 000 неплательщиков налогов заплатить их. Он обнаружил, что национальная казна задолжала 296 000 000 ливров; он погасил эти обязательства, сбалансировал бюджет и собрал профицит в 13 000 000 ливров. Он защищал и поощрял все фазы экономической жизни; строил дороги и мосты, планировал великие каналы, которые должны были соединить Атлантику и Средиземное море, Сену и Луару;21 Он объявил все судоходные реки частью королевского домена, запретил возводить на них преграды и возобновил движение товаров по суше.

С помощью столь мудро выбранных министров Генрих приступил к воссозданию Франции. Он вернул судам и парламентам их законные функции и полномочия; и если он разрешил бюрократическим чиновникам за определенную плату передавать свои должности сыновьям, то не только для того, чтобы собрать деньги, но и для того, чтобы обеспечить стабильность администрации и поднять средние классы — в частности, юридическое братство, или noblesse de la robe — в качестве компенсации и противовеса враждебной аристократии. Обычно слишком увлеченный жизнью и работой, чтобы читать книги, король внимательно изучил «Сельскохозяйственные театры» Оливье де Серра (1600), в которых предлагались более научные методы ведения сельского хозяйства; он ввел эти усовершенствования на землях короны в качестве примера и укоров для растительного крестьянства; он жаждал, как он говорил, видеть la poule an pot, курицу в каждом горшке в воскресенье.22 Он запретил дворянам ездить на охоту через виноградники или кукурузные поля; он пресек опустошение крестьянских земель войсками. Он аннулировал двадцать миллионов ливров налоговых задолженностей крестьян (возможно, потому, что знал, что никогда не сможет их собрать) и снизил налог на голосование с двадцати до четырнадцати миллионов ливров. Предвосхищая Кольбера, он защитил существующие отрасли промышленности с помощью тарифов и ввел новые отрасли, такие как производство тонкой керамики и стекла, а также шелка; он посадил тутовые деревья в садах Тюильри и Фонтенбло и потребовал, чтобы десять тысяч были посажены в каждой епархии. Он помогал и расширял гобеленовые мастерские в Гобелене. Чтобы избежать ограничительной политики мастеров в гильдиях, он реорганизовал французскую промышленность на корпоративной основе — работодатели и работники объединялись в каждом ремесле и подлежали регулированию со стороны государства. Бедность продолжалась, отчасти из-за войны, моровой язвы и налогов, отчасти потому, что естественное неравенство способностей при общем равенстве жадности гарантирует, что в каждом поколении большинство товаров будет поглощаться меньшинством людей. Сам король жил экономно, экстравагантно только со своими любовницами. Чтобы занять безработных и очистить сельскую местность от праздных и прожорливых ветеранов, он финансировал множество общественных работ: улицы были расширены и вымощены, каналы прорыты, вдоль шоссе посажены деревья; парки и площади, такие как Королевская площадь (ныне площадь Вогезов) и площадь Дофина, были открыты, чтобы дать Парижу подышать. Для обездоленных инвалидов король основал больницу Шарите. Не все эти реформы успели осуществиться до его внезапной смерти, но к концу его правления страна наслаждалась таким процветанием, какого не знала со времен Франциска I.

Прежде всего Генрих положил конец религиозным войнам и научил католиков и протестантов жить в мире. Но не в мире, поскольку ни один убежденный католик не признал бы права гугенотов на существование, а ни один ревностный гугенот не смог бы рассматривать католическое богослужение иначе как языческое идолопоклонство. Взяв свою жизнь в руки, Генрих издал (13 апреля 1598 года) исторический Нантский эдикт, разрешавший полное исповедание протестантской веры и свободу протестантской прессы во всех восьмистах городах Франции, кроме семнадцати, в которых (как и в Париже) преобладал католицизм. Было подтверждено право гугенотов на занятие государственных должностей; двое из них уже входили в Государственный совет, а гугенот Тюренн должен был стать маршалом Франции. Правительство должно было выплачивать жалованье протестантским священникам и ректорам протестантских школ. Протестантские дети должны были наравне с католиками приниматься во все школы, колледжи, университеты и больницы. Города, уже находившиеся под контролем гугенотов, такие как Ла-Рошель, Монпелье и Монтобан, должны были оставаться таковыми, а их гарнизоны и крепости содержаться за счет государства. Предоставленная религиозная свобода была еще несовершенна; она охватывала только католиков и протестантов, но представляла собой самую передовую религиозную терпимость в Европе. Потребовался человек сомнительной веры, чтобы превратить «Его христианское величество» в христианина.

Католики по всей Франции выступили против эдикта как против предательства обещания Генриха поддержать их вероучение. Папа Климент VIII осудил его как «самый проклятый, какой только можно себе представить, поскольку свобода совести предоставляется всем, а это худшая вещь в мире».23 Католические писатели вновь провозгласили, что король-еретик может быть справедливо низложен или убит; а протестантские авторы, такие как Хотман, который при Генрихе III защищал народный суверенитет, теперь превозносили достоинства абсолютизма при протестантском короле24.24 Парижский парламент долго отказывался придать эдикту ту официальную регистрацию, без которой, согласно обычаю, ни один королевский указ не мог стать принятым законом. Генрих созвал его членов и объяснил, что его поступок необходим для мира и восстановления Франции. Парламент уступил и принял в свой состав шесть гугенотов.

Возможно, чтобы утихомирить католическую оппозицию и задобрить Папу, Генрих разрешил иезуитам вернуться во Францию (1603). Сюлли категорически возражал против этого шага. Иезуиты, утверждал он, были «людьми гениальными, но полными хитрости и коварства»; они были преданы делу Габсбургов, а значит, врагов Франции, Испании и Австрии; они были обязаны и в обязывались беспрекословно подчиняться папе, который был географическим пленником и финансово зависимым от Габсбургов; они рано или поздно стали бы диктовать Генриху свою политику или, в случае неудачи, подговорили бы какого-нибудь фанатика «лишить вас жизни ядом или другими средствами». Генрих ответил, что поддержка иезуитов очень поможет ему в объединении Франции, а их дальнейшее изгнание и враждебность будут более опасны для его жизни и политики, чем их возвращение во Францию. I Он принял иезуита Пьера Котона в качестве своего духовника, нашел его симпатичным и верным, и посвятил себя управлению Францией и бурной любви.

V. САТЫРЬ

В музее Конде в Шантийи есть восхитительный портрет Франса Пурбуса Младшего, на котором Генрих изображен в полной зрелости силы и гордости: стройный, просто одетый в мешковатые бриджи, черный дублет и рукава, левая рука поднята вверх, под седой бородой — ершик, величественный нос, твердый рот, глаза внимательные, скептические и человечные. Многолетние кампании придали ему осанку, нрав и запах солдата: сильный, активный, неутомимый, слишком занятой, чтобы предаваться чистоте или должным образом менять одежду; иногда, говорил один друг, «от него воняло, как от трупа».25 После целого дня марша или сражения он тревожил своих помощников, устраивая охоту. Он был образцом храбрости, но при приближении битвы у него начинался понос,26 а в последние семь лет жизни он страдал от дизентерии, дизурии и подагры. Его ум был таким же выносливым и стойким, как и тело. Он с легкостью проникал в суть дел, сразу схватывал их суть, писал письма, не теряющие своей жизни, и скрашивал Францию и историю своим остроумием. Когда он назначил Ла Вьевиля на какую-то должность, а благодарный адресат сказал, как в Библии: «Господи, я недостоин», Генрих ответил: «Я прекрасно это знаю, но мой племянник попросил меня назначить вас».27 Однажды, когда он шел на обед, его остановил проситель, который напыщенно начал: «Сир, Агесилай, царь Лакедемонский…» «Ventre saint-gris!» — застонал Генрих. «Я слышал о нем; но он ужинал, а я нет».28 «Он был, — говорит французский историк, — самым умным из французских королей».29

Он также был самым любимым. Но еще не самым популярным; половина Франции все еще принимала его с неохотой. Но те, кто знал его близко, готовы были пойти за него на костер, некоторые включительно. Он был самым доступным из правителей, неприхотливым, естественным, добродушным, не умеющим быстро обижаться и никогда не медлящим с прощением. Его придворные жаловались на его нежелание надеть на себя величие короля. Он позволял поэтам и драматургам смеяться над ним, хотя ему больше нравилось, когда Мальербе делал из него бога добродетели и очарования. Он ходил на сатирические фарсы и притуплял их колкости своим смехом. Он не мстил тем, кто выступал против него на словах или на деле: «Все леса моего королевства не обеспечат достаточного количества гиббетов, если все, кто писал или проповедовал против меня, будут повешены».30 Он был чувствителен, как поэт, и ощущал бедность народа почти так же остро, как красоту женщин. Он не был стоиком; контроль над своими эмоциями не входил в число его достоинств. У него было много недостатков. Он мог быть необдуманно грубым и грубоватым. В нем был Рабле — он любил рискованные истории и рассказывал их без умолку. Он слишком много играл в карты, крупно проигрывал, часто жульничал, но всегда возвращал свои беззаконные выигрыши.31 Он пренебрег преследованием отступающего врага, чтобы преследовать удаляющуюся женщину.

Не стоит перечислять все его любви. Три женщины, в частности, отметили его путь к трону. К «La Belle Corisande» он написал пламенные строки: «Я пожираю ваши руки… и целую ваши ноги миллион раз… Это было бы поистине безлюдное место, где нам было бы скучно вдвоем».32 К 1589 году ему стало скучно, и он открыл для себя Эстер Имбер де Буаламбер. Годом позже, в возрасте тридцати семи лет, его не остановила гонорея,33 он потерял свое сердце с Габриэль д'Эстре, тогда семнадцатилетней девушкой, которую поэт наделил «золотыми волосами, звездными глазами, лилейным горлом, жемчужными пальцами и алебастровой грудью».34 Ее любовник, Беллегард, безрассудно описал ее красоту королю; Генрих проскакал галопом двенадцать миль, переодевшись, по вражеской местности, чтобы увидеть ее. Она посмеялась над его длинным носом; он упал к ее ногам; Беллегард удалился. Она поддалась чарам франков и королевской власти и родила Генриху троих детей. Он брал ее с собой при дворе и на охоту, ласкал ее на людях, думал жениться на ней, если Марго даст ему развод. Гугеноты и католические проповедники осуждали его как ярого прелюбодея, а храбрый Сюлли упрекал его в растрате государственных средств на куртизанок. Он просил прощения, ссылаясь на то, что, так тяжело работая на войне и в правительстве, и так неудачно женившись, он, как хороший солдат, имеет право на отдых.35 В течение восьми лет он любил Габриель так безудержно, как только возможно для духа, столь настойчивого и разнообразного. Но Габриель стала толстой и жадной. Она интриговала против Сюлли, называла его «камердинером»; Генрих рассердился, сказал ей, что ценит такого министра выше десяти таких любовниц. Он смирился и снова заговорил о женитьбе, но 10 апреля 1599 года она умерла, родив мертвого ребенка. Он горько оплакивал ее и писал: «Растение любви во мне погибло».36

Она возродилась два месяца спустя, когда он встретил Генриетту д'Антраг, дочь той самой Мари Туше, которая служила Карлу IX. Мать, отец и сводный брат запретили ей капитулировать, кроме как за обручальное кольцо. Генрих написал ей обещание выйти замуж при условии, что она родит ему сына; Сюлли разорвал его у него на глазах; Генрих написал другое и передал его с двадцатью тысячами крон. Совесть дамы очистилась, и она стала королевской любовницей. Некоторые дипломаты короля решили, что ему пора остепениться. Они уговорили Марго согласиться на развод при условии, что Генрих не женится на своей любовнице. Климент VIII согласился дать развод на тех же условиях и предложил в качестве невесты Марию Медичи, дочь великого герцога Тосканского; флорентийские банкиры предложили списать огромный долг, который им задолжала Франция, если Генрих сделает Марию своей королевой.37 Брак был отпразднован по доверенности во Флоренции (5 октября 1600 года). Генрих оторвался от поля боя, чтобы отправиться в Лион, чтобы поприветствовать свою жену; он нашел ее высокой, толстой и властной, оказал ей все королевские любезности, родил Людовика XIII и вернулся к мадемуазель д'Антрагэ. Однако периодически он исполнял свои супружеские обязанности. За десять лет Мария де Медичи (так ее называли во Франции) родила ему семерых детей. Генрих воспитывал их вместе со своим потомством от Габриэль и Генриетты в Сен-Жермен-ан-Лайе.

Генриетта была представлена королеве и поселена во дворце рядом с Лувром; но, родив королю сына, она настаивала на том, что именно она, а не Мария, является законной королевой. Ее отец и сводный брат замышляли похитить ее и сына в Испанию, чтобы заставить Филиппа III признать его истинным дофином Франции (1604). Заговор был раскрыт, брата арестовали, отца отпустили, вернув Генриху обещание жениться. Генрих продолжал преследовать Генриетту, как голодный сатир; она отвечала на его ласки с отвращением и ненавистью и принимала взятки от Филиппа III, чтобы служить шпионом для Испании.38

VI. АССАССИНАЦИЯ

На фоне этих невероятных нелепостей король задумал прорвать кордон, в который Габсбурги заключили Францию — железный круг из Испанских Нидерландов, Люксембурга, Лотарингии, Франш-Конте, Австрии, Вальтеллинского прохода, Савойи, Италии и Испании. Сюлли, написав свои мемуары, утверждал, что предложил Генриху и Якову I «Великий замысел»: Франция, Англия, Шотландия, Дания, Швеция, Соединенные провинции (Голландия), протестантская Германия, Швейцария и Венеция должны были объединиться против Габсбургов, отвоевать у Испании Америку, освободить Германию от императора и изгнать испанцев из Нидерландов; затем победители должны были разделить всю Европу, кроме России, Турции, Италии и Испании, на федеративную «христианскую республику» из пятнадцати автономных государств, торгующих друг с другом без тарифов и подчиняющих свою внешнюю политику федеральному совету, вооруженному верховной военной силой.39 Сам Генрих, похоже, никогда не вынашивал столь грандиозной концепции; вероятно, пределом его надежд было расширение Франции до «естественных границ» на Рейне, в Альпах, Пиренеях и на море, а также освобождение ее от страха перед Испанией и Австрией. Для достижения этих целей он прибегал к любым доступным средствам: искал союза с протестантскими державами, помогал голландцам в их восстании против Испании, планировал поддержать восстание морисков в Валенсии, подстрекал турок к нападению на Австрию.40

Пустяковый спор мог вылиться из вражды Бурбонов и Габсбургов в европейскую войну. 25 марта 1609 года умер герцог Иоанн Вильгельм из маленького триединого княжества Юлих-Клевс-Берг, расположенного недалеко от Кельна, не оставив потомства. Император Рудольф, как его сюзерен, требовал права назначить на этот маленький престол католика. Генрих протестовал, что дальнейшее подчинение герцогства Габсбургам поставит под угрозу восточную границу Франции. Он присоединился к Бранденбургу, Пфальцу и Соединенным провинциям в решимости назначить протестантского преемника Иоанна Вильгельма; а когда эрцгерцог Леопольд Австрийский занял Юлих с императорскими войсками, Генрих приготовился к войне.

Его последний роман удивительным образом гармонировал с этим призывом к Армагеддону. Хотя ему было уже пятьдесят шесть, и он выглядел старше своих лет, в 1609 году он испытал неконтролируемое влечение к шестнадцатилетней Шарлотте де Монморанси. Она отвергла его ухаживания, но по его приказу согласилась выйти замуж за нового принца Конде. «Разве вы не очень порочны, — насмехалась над ним его любовница Генриетта, — желая лечь в постель с женой вашего сына? Ведь вам хорошо известно, что вы говорили мне, что он [принц] — ваш отпрыск».41 Конде бежал с невестой в Брюссель; у Генриха возникло желание преследовать ее, и Малхерб сшил королевский зуд в рифму. Виллеруа, министр иностранных дел Генриха, умолял эрцгерцога Альберта Нидерландского выдать принцессу в Париж; эрцгерцог, подстрекаемый Филиппом III Испанским, отказался; Виллеруа пригрозил войной, «которая может поджечь четыре угла христианства».42 Генриху показалось провидением, что Брюссель находился на пути в Юлих: он завоюет даму и Испанские Нидерланды в качестве прелюдии к сокрушению империи и унижению Испании. Он нанял швейцарских наемников и приготовился собрать армию в тридцать тысяч человек. Яков I Английский обещал еще четыре тысячи.

Католическая Франция была встревожена. Она слишком доверяла сплетням о том, что чары принцессы были настоящим casus belly; она с тревогой отмечала, что союзники и генералы короля были в основном протестантами; она задавалась вопросом, какова будет судьба католицизма и папства в Европе, где католический юг был завоеван протестантским севером и совсем недавно королем-гугенотом. Налоги, взимаемые для финансирования страшной войны, снизили и без того шаткую популярность Генриха; даже придворные отвернулись от него как от человека, слишком глупого, чтобы понять, что он больше не может быть Лотарио и Александром в одном лице. Поползли пророчества — возможно, в качестве провокации для внушаемых людей — о том, что он скоро будет убит.

Франсуа Равайяк из Ангулема слышал пророчества. Арестованный за преступление, которого он не совершал, он размышлял в своей тюрьме, видел видения, изучал теологию, читал трактаты, защищающие тираноубийство. Сильный рукой, слабый умом, он тешил себя мыслью, что Бог избрал его для исполнения пророчеств, чтобы спасти Францию от протестантской гибели. Освобожденный, он отправился в Париж (1609), поселился у мадам д'Эскоман, подруги Генриетты д'Антрагэ, и признался ей, что у него были мысли об убийстве короля. Генриху было послано предупреждение, но он настолько привык к подобным тревогам, что не обратил на него внимания. Когда Генрих проходил по улицам, Равайяк попытался подойти к нему; солдаты остановили его; он сказал, что хочет спросить короля, правда ли, что тот замышляет войну против Папы и что гугеноты готовятся к резне католиков. Он попытался поступить в монастырь и присоединиться к иезуитам; ему было отказано. Он вернулся в Ангулем, чтобы исполнить свой пасхальный долг; он принял таинство и получил от монаха маленький мешочек, в котором, как ему сказали, находился фрагмент креста, на котором умер Христос. Он купил нож и вернулся в Париж. Госпожа д'Эскоман послала предупреждение Сюлли, который передал его королю.

Генрих готовился присоединиться к своей армии в Шалоне. 13 мая 1610 года он назначил королеву регентом на время своего отсутствия. Четырнадцатого числа герцог Вандомский, его родной сын, умолял его остаться дома, поскольку предсказания о его убийстве называли этот день роковым. После обеда он решил прокатиться в карете, навестить больную Сюлли и «подышать воздухом». Чтобы его не заметили, он отпустил свою охрану, но его сопровождали семь членов двора. Равайяк, наблюдавший за Лувром, последовал за каретой. На улице Ферроннери она остановилась из-за пробки. Равайяк вскочил на ступеньку и ударил короля с такой силой, что лезвие пронзило сердце. Генрих умер почти мгновенно.

Подвергнутый пыткам, Равайяк взял на себя всю ответственность за свой поступок, отрицал, что у него были пособники или соучастники, скорбел о жестокости своего поступка, но выражал уверенность, что Бог простит его как святое дело. Его конечности были оторваны от тела четырьмя лошадьми, а туловище сожжено на публичной площади. Многие обвиняли иезуитов в том, что они воспламенили разум убийцы; указывали на то, что в парижских магазинах открыто продавалась книга Мариана «De rege», оправдывающая тираноубийство. Иезуиты ответили, что эта книга была однозначно осуждена собранием иезуитов, состоявшимся в Париже в 1606 году. Сорбонна признала иезуитов виновными в распространении опасных доктрин и официально сожгла книгу Мариана.43 Мари де Медичи, как регентша, защищала иезуитов от вреда и принимала их руководство в вере и политике.

Франция была растеряна и разделена последним предприятием Генриха и его внезапной смертью. Меньшинство приняло убийство как деяние Божье в защиту Церкви. Но подавляющее большинство, как католики, так и протестанты, оплакивали кончину короля, чьи труды для своего народа намного перевешивали его ошибки, глупости и грехи. Французы не забыли нищету и запустение, религиозную смуту, коррупцию и некомпетентность чиновников, которые он унаследовал вместе с троном; теперь они видели очищенный и упорядоченный народ, процветающий, несмотря на высокие налоги, и достаточно могущественный, чтобы бросить вызов долгому господству Испании. Они с нежностью вспоминали простоту одежды, поведения и речи Генриха, его хорошее настроение и доброту, его отвагу на войне, его такт в дружбе и дипломатии; а их собственная моральная распущенность потворствовала тем амурным эскападам, в которых он проявлял себя как мужчина по их собственным желаниям. Он с ордером называл себя «верным королем, преданным и настоящим»;44 Он также был самым человечным и гуманным из французских королей; и он был спасителем Франции. Его план расширения Франции до естественных границ мог показаться неосуществимым, но Ришелье, двадцать лет спустя, последовал ему, и Людовик XIV осуществил его. Вскоре после его смерти Европа согласилась называть его Генрихом Великим. Во время Французской революции все сменившие его короли были осуждены, но Генрих IV остался верховным в народных симпатиях.

I. Сюлли, Мемуары, III, 10–11. У нас нет возможности определить точность этого сообщения о частной беседе.

ГЛАВА XV. Ришелье 1585–1642

I. МЕЖДУ ДВУМЯ КОРОЛЯМИ: 1610–24 ГГ

Внезапная смерть Генриха IV привела Францию в состояние новой смуты, корни которой лежали в борьбе дворян против монархии, средних слоев против аристократии, католиков против гугенотов, духовенства против государства, юного короля Людовика XIII против его матери, а Франции против Австрии и Испании. Завораживающий и демонический гений, который превратил весь этот хаос в порядок, победил феодальную реакцию, умиротворил гугенотов, подчинил церковь государству, спас протестантскую Германию от краха, сломил могущество всепоглощающих Габсбургов и вознес французскую монархию до внутреннего всемогущества и европейского превосходства, был католическим священником, самым великим, самым тонким и самым безжалостным государственным деятелем в истории Франции.

Трагедия Генриха заключалась в том, что после его смерти наследник, Людовик XIII, был беспомощным восьмилетним мальчиком, а вдова, которой он оставил регентство, оказалась женщиной скорее смелой, чем умной, готовой отдать власть итальянским фаворитам, лишь бы наслаждаться сладостями жизни в изобилии. Она отказалась от плана Генриха вести смертельную войну с Габсбургами; напротив, она заключила союз Франции с Испанией, выдав своих детей замуж за Филиппа III — сына Людовика за Анну Австрийскую, дочь Елизавету за будущего Филиппа IV. Воля Ришелье должна была оказаться сильнее этой смешанной крови.

Генрих и Сюлли оставили в казне 41 345 000 ливров. Кончино Кончини, его жена Леонора Галигаи, герцог Эпернонский и другие жаждущие придворные собрались вокруг этого клада и приготовились его поглотить. Сюлли протестовал, но его отстранили; он с отвращением подал в отставку, удалился в свои поместья и написал мемуары о своем любимом короле.

Дворяне увидели в коррумпированной некомпетентности центрального правительства шанс восстановить свои старые феодальные суверенитеты. Они потребовали и добились созыва Генеральных штатов, полагая, что он, как обычно в прошлом, станет их голосом и оружием против монархии. Но когда он собрался в Париже в октябре 1614 года, они были смущены силой и предложениями Третьего сословия — нетитулованной, необлагороженной массы народа, представленной тогда, как и сейчас, юристами и выражающей силу и желания среднего класса. Дворяне и духовенство, ставящие родовитость и маститость выше богатства и закона, оспаривали новую наследуемость судебных должностей, которая создавала конкурирующее дворянство мантии. Государственная верхушка в ответ потребовала расследовать обширные подарки и пенсии, недавно полученные дворянами от правительства; потребовала исправить злоупотребления в церкви; возражала против применения во Франции строгих декретов Трентского собора; Она требовала, чтобы духовенство подчинялось тем же законам и судам, что и миряне, чтобы был установлен контроль над дальнейшим приобретением недвижимости Церковью, не облагаемой налогами, и чтобы духовенство крестило, венчало и хоронило людей бесплатно; наконец, она отстаивала абсолютную власть и божественное право короля над претензиями дворян на управление им и папы на его низложение. Это была неожиданная революция. Беспокойных делегатов успокоили обещаниями, и собрание было распущено (март 1615 года). Обещания по большей части были забыты, казнокрадство и бесхозяйственность возобновились, и Генеральные штаты больше не созывались, пока в 1789 году не рухнули и монархия, и дворянство, и духовенство.

Тем не менее французское католическое духовенство теперь почитало за честь искренне и эффективно заниматься самореформацией. Оно не всегда было ответственно за злоупотребления, которые приводили Церковь в беспорядок, поскольку многие из них проистекали из назначения епископов и аббатов королями или дворянами, наполовину язычниками по жизни, а иногда и скептиками по вероисповеданию.1 Генрих IV подарил гугеноту Сюлли четыре монастыря на личное содержание, а свою любовницу Корисанду сделал аббатисой Шатильон-сюр-Сен. Знатные лорды дарили епископства, аббатства и женские монастыри своим младшим сыновьям, незаконнорожденным детям, храбрым солдатам, любимым женщинам. Поскольку постановления Тридентского собора о реформах еще не были приняты во Франции, семинарий для подготовки священников было мало; любой постриженный юноша, способный читать латинский миссал и освоить элементы литургии, имел право на священнический сан; и многие епископы, которые до получения сана были людьми легкого поведения, назначали на пастырские должности людей малообразованных и менее святых. «Имя священника, — сказал один священник, — стало синонимом невежества и разврата».2 «Злейшие враги Церкви, — говорил святой Винсент де Поль, — это ее недостойные священники».3

Пьер Бурдуаз обратился к моральной стороне проблемы, учредив (1610) Коммуну священников, которая обязывала всех священников прихода жить вместе в простоте и верности своим обетам. В 1611 году Пьер де Берюлль основал Конгрегацию оратория по образцу аналогичного фонда святого Филиппа Нери в Италии; она стала семинарией для подготовки молодых священников к лучшему образованию и посвящению. В 1641 году Фере Жан Жак Олье организовал орден сульпицианцев для подготовки мужчин к священству, а в 1646 году он открыл семинарию и церковь Сен-Сюльпис в Париже. В 1643 году пьер Жан (Святой Иоанн) Эудес создал Конгрегацию Иисуса и Марии для подготовки мужчин к священству и миссионерству. Так сформировались Боссюэ, Бурдалуэ и Малебранш следующих поколений, а также мощь и великолепие церкви при Людовике XIV.

Новые религиозные ордена открыли и возродили благочестие народа. Монахи-урсулинки прибыли во Францию в 1600 году и занялись воспитанием девочек; в течение столетия у них было 1000 домов и 350 общин. Орден братьев милосердия, основанный (1540) в Испании Хуаном де Диосом (Святым Иоанном Божьим), был принят во Франции Марией де Медичи и вскоре обеспечил тридцать госпиталей. В 1610 году Жанна Фремио, баронесса Шантайская (Сен-Шанталь), при содействии Франсуа де Салеза (Святого Франциска Салеза) основала Конгрегацию Посещения Богоматери для ухода за больными и бедными; к 1640 году она насчитывала сто монастырей, а к 1700 году только одно отделение насчитывало четыреста женских монастырей. Всего во Франции в 1600 году насчитывалось около восьмидесяти тысяч монахинь.4

В этом католическом возрождении семнадцатого века особенно выделяются два человека. Франсуа де Салес получил свое имя от города, в котором родился, недалеко от Аннеси, в Савойе. Он изучал право в Падуе и стал чиновником савойского сената. Но религия была в его крови; он был рукоположен в священники и взял на себя (1594) трудную задачу вернуть католицизму область Шабле, к югу от Женевского озера, которая с 1535 года была кальвинистской. За пять лет миссия была выполнена, отчасти благодаря изгнанию необращенных, но в основном благодаря убедительной набожности, терпению и такту Франсуа. Возведенный в епископский сан, он посвятил себя обучению детей и взрослых. Когда он посещал Париж, высокородные женщины благоговейно влюблялись в него, и на какое-то время благочестие стало модным.

Карьера Винсента де Поля развивалась по менее традиционному сценарию. Он начал работать свинопасом, но каким-то образом попал во францисканский колледж в Гаскони. Его отец, желая, как и все родители-католики, попасть в рай, посвятив ребенка Церкви, продал ярмо волов, чтобы отправить мальчика изучать теологию в Тулузский университет. Там Винсент был рукоположен в священники (1600). Во время плавания по Средиземному морю его захватили пираты и продали в рабство в Тунисе. Он бежал, отправился в Париж, служил капелланом у разведенной королем Генрихом Марго, а затем стал духовным наставником госпожи де Гонди. На средства, предоставленные этой дамой, он организовал миссии среди крестьянства; почти после каждой миссии он учреждал благотворительную конференцию для помощи местным беднякам, а чтобы обеспечить продолжение этих фондов, он организовал Конгрегацию священников Миссии — часто называемых лазаристами из-за приорства Святого Лазаря, которое служило их штаб-квартирой в Париже. Поскольку месье де Гонди был комендантом французских галер, Винсент начал проповедовать каторжникам на галерах. Потрясенный их тяжелыми условиями и болезнями, он открыл для них больницы в Париже и Марселе и пробудил совесть Франции к лучшему обращению с заключенными. Он убедил состоятельных женщин периодически служить в госпиталях; он собрал большие суммы на благотворительные цели; для управления ими и помощи своим «Дамам милосердия» он организовал (1633) Сестер (которых он предпочитал называть Дочерьми) милосердия — теперь они служат человечеству и своей Церкви во многих уголках мира.

Физически непривлекательный, бедно одетый, похожий на морщинистого бородатого раввина, «месье Винсент» своими трудами на благо бедных, больных, преступников завоевал сердца почти всех, кто его знал. Он собирал огромные суммы, основывал больницы, приюты, семинарии, дома престарелых, приюты для мирян и священников; тома распухли от рассказов о его благотворительности. Во время Фронды 1648–53 годов и блокады Парижа он руководил кормлением пятнадцати тысяч обездоленных; однако здесь догма взяла верх над милосердием, и он потребовал исповедания католической веры как условия получения пищи.5 Он участвовал в кампании против Порт-Рояля, но старался смягчить преследования его монахинь.6 Когда он умер, половина Парижа оплакивала его; и удовлетворение было всеобщим, когда Церковь (1737) причислила его к лику святых.

Благодаря ему, Франсуа де Салю, неустрашимым иезуитам и горячему служению бесчисленных женщин, французский католицизм пережил при Людовике XIII возрождение бодрости и набожности. Старые монашеские ордена вернулись к своим правилам; женские монастыри реформировались; теперь начался Порт-Рояль и его янсенистские святые. Мистицизм нашел новых сторонников и практиков погружения в непосредственное созерцание Бога. Молодой король, подхваченный пылом эпохи, торжественно передал Францию под защиту Девы Марии, «чтобы, — говорилось в королевском эдикте, — все его верные подданные могли быть приняты в рай… такова его добрая воля и благоволение».7 Дозорные, как и в средневековой Франции, продолжали каждое утро будить парижан призывом к молитве за усопших:

Восстановите себя, люди, которые дормез,

Призывайте Дьявола к труду.8

Но конфликт вероисповеданий продолжался с ожесточением. Мари де Медичи, несмотря на свою набожность, неукоснительно соблюдала Нантский эдикт, но ни католики, ни гугеноты не были склонны к терпимости. Папа Римский, его нунций и католическое духовенство осуждали правительство за разрешение ереси. Там, где преобладали католики, они срывали протестантские богослужения, разрушали протестантские церкви, дома, а иногда и жизни;9 Детей насильно отбирали у родителей-гугенотов на том основании, что родители мешали им осуществить свое желание стать католиками.10 Там, где протестанты доминировали, они наносили ответный удар. Они исключили мессу из примерно 250 городов, находившихся под их властью;11 Они требовали от правительства запретить католические процессии на протестантской территории; они высмеивали, беспокоили, а иногда и нападали на такие процессии; они запрещали протестантам присутствовать на католических крещениях, браках и похоронах; а их священнослужители заявляли, что будут отказывать в причастии родителям, чьи дети женились на католичках.12 Один известный вольнодумец сказал: «Если католики теоретически были более фанатичными, чем протестанты, то протестанты стали более фанатичными, чем католики».13 Проповедники соперничали с католическим духовенством в подавлении ереси и критики; они отлучили от церкви и «предали сатане» (но не сожгли) Жереми Ферье за то, что тот высмеивал церковные собрания; в своих сочинениях они нападали на католицизм в «произведениях, которые по горечи чувств едва ли когда-либо были равны и которые, конечно, невозможно превзойти».14 Опасаясь отмены Нантского эдикта и возмущаясь союзом Франции с Испанией, гугеноты стремились сделать свою часть Франции политически независимой и защищенной в военном отношении, с собственной армией и собственными законами.

Когда Людовик XIII посетил По (1620 г.), он был потрясен тем, что не нашел ни одной католической церкви, в которой мог бы совершать свои богослужения.15 Молодой король с тревожным негодованием смотрел на веру, которая грозила расколоть не только душу, но и тело Франции. Он с тревогой искал среди своих придворных человека, в крови которого было бы достаточно железа, чтобы превратить этот раздирающий хаос верований и властей в сильную и единую нацию.

II. ЛЮДОВИК XIII

Он знал, что ему самому не хватает физического здоровья и душевных сил, необходимых для решения этих задач. Родившись на сорок восьмом году от отца, возможно, ослабленного сексуальным изобилием, он страдал от туберкулеза, воспаления кишечника и неловкого дефекта речи. Долгое время он был слишком слаб, чтобы заниматься спортом; он играл и сочинял музыку, выращивал горох для рынка, делал консервы и помогал на кухне. Наследственность и болезни не оставили ему прелестей ни в фигуре, ни в лице; он был страшно худ, его голова и нос были непомерно велики, отвислые губы оставляли его рот всегда частично открытым; его длинный, синюшный лик гармонировал с его нарочито скучным костюмом. Он страдал не больше от природы, чем от своих врачей, которые за один год сделали ему сорок семь кровопусканий, поставили 215 клизм и влили в горло 212 лекарств.16 Он выживал, занимаясь спортом, когда мог, охотясь, присоединяясь к своей армии, ночуя под открытым небом и питаясь простой солдатской пищей.

Неоднократно избиваемый своими учителями, он отвергал образование и, кажется, никогда не читал книг, кроме молитв. Он ежедневно читал канонические часы, беспрекословно принимал веру, которой его учили в годы взросления, и всегда присоединялся и сопровождал до конца любую процессию, несущую освященную Святыню. Невротическая склонность к периодической жестокости омрачала его добрый нрав. Он был застенчив, скрытен и угрюм, не очень любил жизнь, которая его не любила. Мать считала его слабоумным, пренебрегала им и открыто предпочитала его младшего брата Гастона; в ответ он возненавидел ее и поклонялся памяти отца. У него развилось отвращение к женщинам, и после некоторого робкого созерцания красоты мадемуазель де Офор он отдал свои привязанности молодым мужчинам. Женившись по политическим мотивам на Анне Австрийской, он был вынужден проталкиваться в ее постель. Когда у нее случился выкидыш, он оставил ее нетронутой на тринадцать лет. Придворные советовали ему завести любовницу, но у него были другие вкусы. Тогда в тридцать семь лет, уступая требованиям всей Франции о дофине, он повторил попытку, и благодарная Анна подарила миру Людовика XIV (1638). Два года спустя она родила Филиппа I Орлеанского, который продолжил ценить мужское обаяние своего отца.

Людовик был королем несколько дюймов. Внезапно, еще шестнадцатилетним юношей, устав от наглости и разврата Кончини, он отдал тайный приказ о его убийстве (1617); а когда королева-мать запротестовала против такого конца своего фаворита, он сослал ее в Блуа и выбрал своим главным министром Шарля д'Альбера, который предложил этот удар и который теперь стал герцогом Люинским. Под давлением герцога и папы Павла V Людовик приказал гугенотам вернуть все имущество, которое они присвоили у церкви. Когда Беарн проигнорировал этот указ, он вошел в провинцию, заставил подчиниться и подчинил Беарн и Наварру — некогда личные владения его отца — прямому правлению короля. Гугеноты не оказали немедленного сопротивления, но в 1620 году их Генеральная ассамблея, собравшаяся в самом сильном городе страны, Ла-Рошели, потребовала возвращения возвращенной собственности, как принадлежащей народу, а не церкви; кроме того, она разделила Францию на восемь «кругов» и назначила для каждого из них главного администратора и совет для взимания налогов и сбора войск. Людовик заявил, что Франция не может терпеть такое государство в государстве. В апреле 1621 года он повел одну армию, а его генералы — три другие, против протестантских цитаделей. Несколько из них были взяты, но Монтобан под командованием Анри, герцога Роанского, успешно держался. Из-за некомпетентности генералов война затянулась на полтора года. Мирный договор от 9 октября 1622 года запретил протестантские собрания, но оставил Монтобан и Ла-Рошель в руках гугенотов. Во время этих кампаний умер Люинь (1621), и Ришелье поднялся к власти.

III. КАРДИНАЛ И ГУГЕНОТЫ

Как человеку пробиться на вершину? В те времена это помогало быть хорошо рожденным. Мать Армана Жана дю Плесси де Ришелье была дочерью адвоката в Парижском парламенте, а отец — сеньор де Ришелье, великий проректор королевского дома при Генрихе IV. Древний род Пуату унаследовал право рекомендовать королю кандидата на епископство Лусонское. Двадцатиоднолетний Арман был выдвинут Генрихом (1606). Будучи на два года слишком молодым для епископства, он поспешил в Рим, солгал о своем возрасте и выступил перед Павлом V с такой красивой латинской проповедью, что папа отказался от епископства. В этом свершившемся факте Ришелье признался в своей лжи и попросил отпущения грехов. Папа удовлетворил просьбу, заметив: «Questo giovane sarà un gran furbo» («Этот юноша будет великим плутом»).17

Молодой епископ называл свое епископство «самым бедным и скверным» во Франции, но в семье водились деньги, и вскоре у него появилась карета и серебряная тарелка. Он не считал свой пост ленивой синекурой; он усердно посвящал себя своим обязанностям, но находил время льстить всем влиятельным лицам и дергать за все провода. Когда духовенство Пуату выбирало делегата в Генеральные штаты (1614), Арман был их человеком. В этом собрании его серьезное лицо, высокая стройная фигура, почти юридическая способность ясно понимать проблему и убедительно ее излагать произвели впечатление на всех, особенно на Мари де Медичи. Через нее и Кончини он стал государственным секретарем (1616). Через год Кончини был убит, и Ришелье потерял свой пост. После недолгой службы у изгнанной королевы-матери в Блуа он вернулся в Лусон. Мари замышляла побег; Ришелье подозревали в соучастии; его сослали в Авиньон (1618); казалось, его политическая карьера закончена. Но даже враги признавали его способности, и когда Мари ночью выбралась из окна своего замка в Блуа и присоединилась к отряду мятежных аристократов, Люсон отозвал молодого епископа и поручил ему вернуть королеву-мать к разуму и королю. Ему это удалось; Людовик добился для него кардинальской шапки и назначил его членом Государственного совета. Вскоре превосходство ума и воли Ришелье стало очевидным, и в августе 1624 года, в возрасте тридцати девяти лет, он стал премьер-министром.

Король нашел в нем именно тот объективный ум, ясную цель, упорство в достижении целей и гибкость в выборе средств, которых ему самому не хватало; и ему хватило мудрости принять руководство кардинала в тройной задаче — покорить гугенотов, дворян и Испанию. В своих мемуарах Ришелье с благодарностью заметил: «Способность позволить себе служить [делегировать полномочия] — не самое последнее качество великого короля».18 Людовик не всегда соглашался со своим министром; иногда он упрекал его; всегда ревновал его; время от времени он подумывал о его увольнении. Но как он мог отвергнуть человека, который сделал его абсолютным королем Франции и верховным королем Европы и который приносил больше налогов, чем собирал даже Сюлли?

Дух кардинала проявился прежде всего в его отношении к религии. Он без обсуждения принял доктрины церкви, добавив к ним несколько суеверий, удивительных для столь мощного ума. Но он игнорировал утверждение партии «ультрамонтанистов» о том, что папы имеют полную власть над королями; он сохранил «галликанские вольности» французской церкви в отношении Рима; а в мирских делах он подчинил церковь государству так же решительно, как любой англичанин. Он изгнал отца Коссена, который, будучи королевским духовником, вмешивался в политику; по его мнению, никакая религия не должна смешиваться с государственными делами. Союзы, которые он заключал для Франции, были безразлично заключены с протестантскими и католическими державами.

Он решительно применил свои принципы к гугенотам, играющим в политику. Несмотря на мир 1622 года, они превратили Ла-Рошель в фактически суверенный город, подконтрольный их купцам, министрам и генералам. Из этого стратегически важного порта купцы вели торговлю со всем миром, а пираты отправлялись в плавание, чтобы захватить любую добычу или любой корабль, даже французский; через этот порт, с разрешения гугенотов, мог войти любой враг Франции. Людовик тоже нарушил договор: он обещал снести форт Луи, который постоянно угрожал городу; вместо этого он укрепил его и собрал небольшой флот в соседней гавани Ле-Блаве. Бенжамен (брат Анри) де Роан, сеньор де Субиз, командуя гугенотской эскадрой, захватил этот королевский флот и с триумфом отбуксировал его в Ла-Рошель (1625 г.). Ришелье построил еще один флот, организовал армию и сопровождал короля при осаде гугенотской крепости.

Субиз убедил герцога Бекингема отправить армаду из 120 кораблей для защиты города. Она прибыла, но так сильно пострадала от артиллерии королевских фортов на острове Ре, что с позором вернулась в Англию (1627). Тем временем Ришелье, действуя в качестве генерала своего больного короля, захватил все сухопутные подступы к Ла-Рошели; оставалось только блокировать ее по морю. Он приказал своим инженерам и солдатам построить каменную насыпь длиной 1700 ярдов напротив входа в гавань, оставив отверстие для движения приливов и отливов. Они были настолько сильными, поднимались и опускались на двенадцать футов, что предприятие казалось неосуществимым; каждый день половину уложенных камней смывало. Король устал от этой бескровной войны и отправился в Париж; многие придворные ожидали, что он уволит Ришелье за то, что тот не смог взять город штурмом. Но, наконец, строительство мола было завершено, и он начал свою запланированную работу. Половина населения Ла-Рошели умерла от голода. Только самые богатые могли достать немного мяса: за кошку платили сорок пять ливров, за корову — две тысячи. Жан Гитон, мэр города, угрожал убить собственным кинжалом любого, кто заикнется об уступках. Тем не менее, после тринадцати месяцев голода и болезней город в отчаянии капитулировал (30 октября 1628 года). Ришелье въехал в город верхом на лошади, за ним следовали солдаты, милосердно раздававшие хлеб.

Половина Франции ратовала за полное уничтожение гугенотов. Измученные, они могли только молиться. Ришелье удивил их условиями мира, которые показались католикам возмутительно мягкими. Ла-Рошель теряла свою муниципальную независимость, крепости и стены, но люди и имущество жителей были пощажены, уцелевшим гугенотским войскам разрешалось уйти с оружием, и гарантировалось свободное отправление как протестантского, так и католического культа в городе. Другие гугенотские города, сдававшиеся, получали аналогичные условия. Католическая собственность, экспроприированная протестантами, должна была быть возвращена, но временно оставшиеся без крова гугенотские священнослужители получили компенсацию в виде государственной субсидии в размере 200 000 ливров и, как и католическое духовенство, были освобождены от налога на голову, или taille.19 Всем, кто участвовал в восстании, была объявлена всеобщая амнистия. Нантский эдикт Генриха IV был подтвержден во всех существенных пунктах Эдиктом милости Ришелье (28 июня 1629 года). Должности в армии, на флоте и на гражданской службе были открыты для всех без исключения, независимо от вероисповедания. Европа была поражена, увидев, что французские католики следуют за протестантскими генералами, такими как Тюренн, Шомберг и Анри де Роан, и почитают их. «С тех пор, — говорил Ришелье, — различия в религии никогда не мешали мне оказывать гугенотам всевозможные добрые услуги».20 Обладая мудростью, которой трагически не хватало Людовику XIV, великий кардинал признал — как это должен был сделать Кольбер — огромную экономическую ценность гугенотов для Франции. Они отказались от бунта, мирно занялись торговлей и промышленностью и процветали, как никогда прежде.

IV. КАРДИНАЛ И ДВОРЯНЕ

С такой же решительностью и меньшей снисходительностью он действовал против знати, которая все еще считала, что Франция — это много, а не одно. Феодализм отнюдь не был мертв. Он участвовал в религиозных войнах за контроль над центральным правительством. Крупные дворяне по-прежнему имели свои укрепленные замки, свои вооруженные силы, свои частные войны, свои частные суды, своих служителей закона; они по-прежнему держали крестьянство в своей власти и взимали препятствующие торговле пошлины, проходящие через их владения. Франция, расчлененная феодализмом и религией, еще не была нацией; это было неустойчивое и взволнованное скопление гордых и полунезависимых баронов, способных в любой момент нарушить мир и экономику государства. Большинство провинций управлялось герцогами или графами, которые пожизненно претендовали на губернаторство и передавали его своим сыновьям.

Ришелье казалось, что единственной реальной альтернативой этому удручающему хаосу является централизация власти и управления в руках короля. Возможно, он мог бы попытаться сбалансировать это, восстановив некоторую степень автономии муниципалитетов. Но он не мог восстановить средневековую коммуну, которая опиралась на гильдии и защищенную местную экономику; переход от городского к национальному рынку подорвал гильдии и коммуны и потребовал центрального, а не местного законодательства. I Для умов, застывших в перспективе сегодняшнего дня, королевский абсолютизм, которого добивался Ришелье, кажется реакционной деспотией; с точки зрения истории и подавляющего большинства французов XVII века, это был освободительный прогресс от феодальной тирании к единому правлению. Франция не созрела для демократии; большинство ее населения было плохо накормлено, плохо одето, неграмотно, омрачено суевериями и убийственно самоуверенно. Города контролировались предпринимателями, которые не могли думать ни о чем, кроме собственной прибыли или убытков; и эти люди, на каждом шагу стесненные феодальными привилегиями, не были склонны объединяться с мелкими дворянами, как в Англии, для создания парламента, контролирующего королевскую власть. Французские парламенты не были представительными и законодательными; это были высшие суды, воспитанные и закаленные в прецедентах; их не выбирал народ, и они стали цитаделями консерватизма. Средние классы, ремесленники и крестьяне одобряли абсолютизм короля как единственную защиту от абсолютизма сеньоров.

В 1626 году от имени короля Ришелье издал эдикт, поразивший самое основание феодализма: он приказал разрушить все крепости, кроме пограничных, и запретил в будущем укреплять частные жилища. В том же году (его старший брат был убит на дуэли) он объявил дуэль смертным преступлением, а когда Монморанси-Бутевиль и граф де Шапель все же вызвались на дуэль, он приказал предать их смерти. Он признался, что был «сильно обеспокоен духом» из-за этой процедуры, но сказал своему господину: «Вопрос в том, сломать шею дуэлянтам или эдиктам вашего величества».21 Дворяне поклялись отомстить и замышляли падение министра.

В лице королевы-матери они нашли охотного союзника. Когда-то покровительница Ришелье, она стала ненавидеть его, когда увидела, что он выступает против ее политики. Когда Людовик тяжело заболел (июль 1630 года), она и королева выхаживали его до полуздоровья и попросили в качестве награды голову кардинала. В своем собственном дворце, Люксембурге, Мария де Медичи, думая, что Ришелье далеко, повторила требование со страстной настойчивостью и предложила в качестве добровольной замены Мишеля де Мариллака, хранителя печатей. Ришелье, пришедший потайным ходом, без предупреждения вошел в комнату и столкнулся с королевой-матерью; она призналась, что сказала королю, что либо она, либо он, Ришелье, должен уйти. Озадаченный король удалился и ускакал в свой охотничий домик в Версале. Придворные столпились вокруг Марии, радуясь ее ожидаемой победе. Но Людовик послал за Ришелье, утвердил его в должности премьер-министра, заверил в королевской поддержке и подписал приказ об аресте Марильяка. В этот «день дум» (10 ноября 1630 года) дворяне-заговорщики были повергнуты в гневное смятение. Марильяку позволили жить, но его младший брат, маршал Франции, был позже обвинен в казнокрадстве и довольно скоропалительно предан смерти (1632). Людовик приказал своей матери удалиться в свой замок в Мулене и отойти от политики. Вместо этого она бежала во Фландрию (1631), сформировала двор в изгнании в Брюсселе и продолжила добиваться падения Ришелье. Она больше никогда не видела короля.

Другой ее сын, «месье» Гастон, герцог Орлеанский, собрал армию в Лотарингии и поднял ее на открытый мятеж против своего брата (1632). К нему присоединились несколько дворян, среди которых был самый высокопоставленный во Франции — Анри, герцог Монморанси, губернатор Лангедока. Тысячи представителей аристократии поддержали восстание. Под Кастельнодаром (1 сентября) тридцатисемилетний Монморанси вступил в бой с войсками, посланными против него Ришелье. Он сражался до тех пор, пока не получил семнадцать ран; его армия и армия Гастона, богатая титулами, но слабая дисциплиной, развалилась под ударами, и Монморанси был взят в плен. Гастон сдался и, в качестве цены за помилование, назвал своих сообщников. Людовик приказал Тулузскому парламенту судить Монморанси за измену; вердиктом стала смерть. Последний из герцогов Монморанси умер без страха и жалоб, сказав: «Я принимаю этот указ королевского правосудия за указ Божьего милосердия».22 Большая часть Франции осудила кардинала и короля за бесчувственную суровость; Людовик ответил: «Я не был бы королем, если бы имел чувства частных лиц»; а Ришелье защищал казнь как необходимое уведомление аристократии о том, что она тоже подчиняется законам. «Ничто так не поддерживает законы, — сказал он, — как наказание людей, чье положение столь же велико, как и их преступление».23

На пути к верховенству Ришелье оставались еще два препятствия: губернаторы и парламенты. Возмущаясь потерей провинциальных доходов из-за злоупотреблений и некомпетентности знатных губернаторов и буржуазных или мелкопоместных магистратов, кардинал направил в каждый округ «интендантов» для надзора за управлением финансами и правосудием, а также за исполнением законов. Эти королевские назначенцы имели приоритет перед местными чиновниками любого ранга; местная автономия уменьшилась, эффективность и собираемость налогов возросли. Предвосхищенная в какой-то мере Генрихом IV, подавленная дворянами Фронды, укрепленная Людовиком XIV, адаптированная Наполеоном, эта система интендантов стала основной чертой централизованной бюрократии, которая отныне управляла законами Франции.

Парижский парламент счел целесообразным в условиях слабой монархии расширить свои функции от регистрации и толкования законов до роли консультативного совета при короле. Ришелье не потерпел бы такого соперничества со своим Государственным советом; вероятно, по его наущению и с его резкими формулировками Людовик созвал руководителей Парламента и сказал им: «Вы созданы только для того, чтобы судить между мастером Петром и мастером Иоанном; если вы будете продолжать в том же духе, что и сейчас, я так вгоню вам ногти, что вы пожалеете».24 Парижский парламент уступил, и провинциальные парламенты последовали его примеру. Даже их традиционные функции были урезаны; Ришелье создал «чрезвычайные комиссии» для рассмотрения особых дел. Франция превратилась в полицейское государство; шпионы кардинала были повсюду, даже в салонах; письма де каше (секретные приказы) стали частым инструментом управления. Ришелье стал, по сути, королем Франции.

V. ВЕРХОВНЫЙ КАРДИНАЛ

Имея в руках эту концентрированную власть, он делал все для Франции и мало для народа. Он думал о Франции как о державе, а не как о совокупности живых людей; он не идеализировал простых людей и, вероятно, считал, что умереть за свою страну — это dulce et decorum; он пожертвовал бы ими, чтобы обезопасить будущую Францию от габсбургского окружения. Он до глубокой ночи занимался делами государства, но почти всегда внешней политикой. У него не было времени на улучшение экономики, разве что на вылавливание неплательщиков налогов и доставку доходов и «разведданных» в Париж с меньшей утечкой по пути. В 1627 году он организовал государственную почту.

Налоги по-прежнему собирали финансисты, которым они были «переданы»; эти люди взимали вдвое, а иногда и втрое больше той суммы, которую они передавали правительству. Дворянство и духовенство были освобождены от основных налогов; ловкие дельцы и чиновники находили способы уклониться или умиротворить сборщиков; города платили небольшую сумму, чтобы избежать налога на избирателей; основная тяжесть ложилась на крестьянство; Ришелье довел его до нищеты, чтобы сделать Францию сильнейшей державой в христианстве. Как и Генрих IV, он предпочитал побеждать врагов деньгами, а не кровью; многие договоры, с которыми он вел войну, включали субсидии союзникам и дукеры потенциальным врагам. Иногда, отчаявшись в средствах, он вносил в казну собственные деньги; однажды он нанял алхимика, чтобы тот изготовил золото.25 Налогообложение и государственная каторга — неоплачиваемый труд на дорогах — в сочетании с засухой, голодом, мором и разорениями солдат довели крестьян до самоубийства; некоторые убивали свои семьи и себя; голодающие матери убивали и съедали своих младенцев (1639).26 В 1634 году, согласно, вероятно, преувеличенному отчету, четвертая часть населения Парижа просила милостыню.27 Периодически и спорадически бедняки поднимали восстания, которые безжалостно подавлялись.

Ришелье использовал налоги для создания армий и флота; право не было услышано, если оно не говорило с помощью пушек. Приобретя должность гросс-адмирала, он решительно выполнял ее функции. Он отремонтировал и укрепил гавани, создал арсеналы и провиантские склады в портах, построил восемьдесят пять кораблей, основал школы лоцманов, обучил морские полки. Он вырастил сто полков пехоты, триста отрядов кавалерии; восстановил дисциплину в армии; потерпел неудачу лишь в попытках изгнать из нее проституток. С обновленным вооружением он столкнулся с хаосом внешних отношений, завещанным регентством Марии де Медичи, вернулся к политике Генриха IV и направил все свои силы на одну цель — освобождение Франции от кордона власти Габсбургов в Нидерландах, Австрии, Италии и Испании.

Мария заключила союз Франции с Испанией — то есть, по мнению Ришелье, подчинилась врагу; она оттолкнула от себя тех, на кого Генрих IV рассчитывал как на друзей, — англичан, голландцев и протестантов Германии. Обладая быстрым стратегическим взглядом генерала, Ришелье видел в Вальтеллинских перевалах, соединявших Австрию и испанскую Италию, ключ к объединению сил Испании и Империи для обмена припасами и войсками. Двенадцать лет он боролся за эти перевалы; его войны с гугенотами и дворянами отвлекали и наносили ему поражения; но дипломатией он вернул себе гораздо больше, чем потерял в войне. Он привлек к себе на верную службу Франсуа Ле Клерка дю Тремблэ, который, став монахом-капуцином, принял имя Жозеф; «отца Жозефа» повсюду посылали с деликатными дипломатическими поручениями, и он их искусно выполнял; Франция стала называть седобородого монаха Седым преосвященством, а краснощекого Ришелье — Румяным преосвященством. Получив такую помощь, кардинал поклялся, что «докажет всему миру, что век Испании проходит, и наступает век Франции».28

В 1629 году эпохальный конфликт в Германии, казалось, должен был закончиться полным триумфом католического императора Габсбурга над протестантскими князьями. Ришелье переломил ситуацию с помощью денег. Он подписал с Густавом Адольфом (1631) договор, по которому энергичный шведский король, получавший от Франции миллион ливров в год, должен был вторгнуться в Германию и спасти протестантские государства. Ультрамонтанисты Франции осудили министра как предателя веры; он ответил, что нейтралитет — это измена Франции. Когда Густав погиб в победе при Лютцене (1632) и большинство немецких князей уступили императору, Ришелье активно включился в войну. Он увеличил численность французских армий с 12 000 в 1621 году до 150 000 в 1638 году; он помог восстанию каталонцев в Испании; его дипломатия позволила ему контролировать Трир, Кобленц, Кольмар, Мангейм и Базель; его войска взяли Лотарингию и пробились через Савойю к Милану, центру испанской власти в Северной Италии.

Затем маятник судьбы изменил направление, и все эти победы стали казаться бессмысленными. В июле и августе 1636 года мощные силы испанских и императорских войск перешли через Нидерланды во Францию, взяли Экс-ла-Шапель (Ахен) и Корби, продвинулись до Амьена, опустошили зеленые долины Соммы и Уазы. Армии Ришелье были далеко; дорога на Париж лежала открытой и беззащитной перед врагом. Королева-мать в Брюсселе, королева в Сен-Жермене и ее происпанская партия во Франции ликовали и считали дни до ожидаемого падения кардинала. В Париже разъяренные толпы выходили на улицы, призывая к его смерти. Но когда он появился среди них, внешне спокойный на своем величественном коне, никто не посмел его тронуть, и многие молили Бога дать ему силы спасти Францию. Тогда проявилось не только его мужество, но и прозорливость, и умение: он уже давно организовал парижан в резервное ополчение, запасся для них оружием и материалами; теперь он воодушевил их пылом, и они откликнулись на его призыв; Парижский парламент, корпорации и гильдии выделили средства; через несколько дней новая армия была на марше и осадила Корби. Гастон Орлеанский, командовавший войском, медлил; подошел Ришелье, принял командование, приказал штурмовать. 14 ноября Корби был взят, и габсбургские войска отступили в Нидерланды.

В 1638 году Бернгард Саксен-Веймарский во главе немецкой армии, финансируемой Ришелье, взял Эльзас; умерев через год, он завещал его Франции; Эльзас и Лотринген стали Эльзас-Лотарингией и перешли к Франции. В 1640 году был взят Аррас. В 1642 году войска под командованием короля и кардинала захватили Перпиньян, а прилегающая провинция Руссильон была отторгнута от Испании. Повсюду Ришелье казался организатором победы.

Непримиримые дворяне, испанская группировка при дворе, высокородные дамы, охваченные интригами, предпринимали последние усилия, чтобы сместить министра. В 1632 году, после долгой службы кардиналу в дипломатии и на войне, маркиз Эффиа умер, оставив вдову и красивого двенадцатилетнего сына, Анри Койфье де Рузе, маркиза Синк-Марса. Ришелье взял мальчика под свою защиту и представил его королю; возможно, он думал этой игрушкой отвлечь Людовика от мадемуазель де Офор, которая была в числе интриганов. Так и случилось. Король был очарован внешностью, умом и дерзостью юноши, сделал его хозяином лошади и попросил разделить с ним королевскую постель.29 Но Синк-Марс, которому уже исполнился двадцать один год, предпочел хорошенькую куртизанку Марион Делорм и возвышенную Мари де Гонзагю, будущую королеву Польши, а ныне одну из самых лютых врагов кардинала. Вероятно, с ее подачи и под влиянием ее стратегических отступлений юноша добивался от Людовика приема в королевский совет и командования армией. Когда Ришелье отклонил эти предложения, Синк-Марс умолял короля уволить министра. Получив отказ, он присоединился к Гастону Орлеанскому, герцогу Буйонскому и другим участникам заговора с целью сдать Седан испанской армии; с этой армией заговорщики должны были войти в Париж и овладеть королем; Гастон обязался организовать убийство кардинала по дороге в Перпиньян. Друг Синк-Марса, Жак Огюст де Ту, обратился к королеве с просьбой о сотрудничестве. Но Анна Австрийская, ожидая скорой смерти Людовика и своего прихода к власти в качестве регентши, послала Ришелье намек на этот план. Тот притворился, что у него есть копия соглашения с Испанией; Гастон, поверив, признался и, как обычно, предал своих соратников. Синк-Марс, де Ту и Буйон были арестованы; Буйон, в качестве платы за помилование, подтвердил признание Гастона. Двух молодых людей судил суд в Лионе; их единогласно осудили, и они удостоились стоической смерти за свою измену. Король поспешил вернуться в Париж, чтобы защитить свою власть. Ришелье, смертельно больного, провезли в санях через Францию, умирающую от побед и взывающую к миру.

VI. ЭПИТАП

Каким он был, этот кардинал, которого трудно назвать христианином, этот великий человек, который чувствовал, что не может позволить себе быть хорошим? Филипп де Шампань передал его в веках на одной из самых известных картин Лувра: высокая фигура, спасенная от нелепости одеянием, наделенная авторитетом красной мантией и шапкой, позирующая, словно на судебном процессе, заявляющая о своем благородстве четкими чертами лица и тонкими руками, бросающая вызов врагам острым взглядом, но бледная от изнурительных лет и опечаленная сознанием неумолимого времени. Здесь мирская сущность власти скрестилась с аскетизмом самоотверженности.

Он должен был быть сильным, чтобы не дать своим недостаткам победить его цели. Он начал свою карьеру при дворе с вкрадчивой скромностью, за которую впоследствии отомстил гордостью, признававшей только одного начальника. Однажды, когда его посетила королева, он остался сидеть — такая невежливость позволительна только королю. Он был (как и большинство из нас) тщеславен своей внешностью, жаден до титулов, обидчив на критику, жаждал популярности. Завидуя Корнелю, он хотел быть известным также как драматург и поэт; на самом деле он писал превосходную прозу, о чем свидетельствуют его мемуары. Так же легко, как и Вулси, он примирял следование за Христом с осторожным вниманием к мамоне. Он отказывался от взяток и не получал жалованья, но присваивал доходы многих благотворительных организаций, ссылаясь на необходимость финансирования своей политики. Как и Вулси, он построил себе такой великолепный дворец, что перед смертью счел разумным подарить его Дофину; так Кардинальский дворец стал Королевским дворцом; можно предположить, что он был построен скорее для административного аппарата и дипломатического шоу, чем для личной экстравагантности. Он не был скупердяем; он обогащал своих родственников и мог быть щедрым с деньгами государства. Половину своего личного клада он завещал королю, посоветовав использовать его «в случаях, которые не терпят промедления в финансовых формах».30

То, что кажется его бесчувственной жестокостью, было для него необходимостью правления: он считал само собой разумеющимся, что людьми, а тем более государствами, нельзя управлять с помощью доброты; их нужно запугивать суровостью. Он любил Францию, но французы оставляли его холодным. Он был согласен с Козимо Медичи в том, что государством нельзя управлять с помощью патеров, и с Макиавелли в том, что этика Христа не может быть безопасной при управлении или сохранении нации. «Христианин, — писал он, — не может слишком быстро простить обиду, а правитель не может слишком быстро наказать ее, если она является преступлением против государства….. Без этой добродетели [суровости], которая становится милосердием в той мере, в какой наказание одного преступника не позволяет тысяче забыть о нем, государства не могут выжить».31 Именно Ришелье ввел в обиход фразу raison d'état: то есть этический кодекс должен уступить место государственным соображениям.32 Похоже, он никогда не сомневался в том, что его политика соответствует нуждам Франции; поэтому он преследовал своих личных врагов так же жестко, как и врагов короля.

В своем замке и на дипломатическом фронте он был человеком, жаждал дружбы и чувствовал одиночество возвышенных людей. Сплетничающие «Историки» Таллемана хотят заставить нас поверить, что Ришелье пытался сделать любовницей Мари де Медичи, которая была на двадцать лет старше его;33 Это крайне неправдоподобно. Существуют и другие легенды о тайных похождениях кардинала, даже с Нинон де Ленкло; и не было бы нарушением нравов того времени, если бы измученный государственный деятель утешал себя контурами. Все, что мы знаем о его привязанностях, это то, что он был глубоко привязан к своей племяннице, Мари-Мадлен де Комбале. Овдовев вскоре после замужества, она хотела уйти в монастырь, но Ришелье убедил Папу запретить это; он держал ее рядом с собой, чтобы она вела его хозяйство, и получал от нее преданность, более сильную, чем большинство любовных чувств. Она одевалась как монахиня и скрывала свои волосы. Ришелье вел себя по отношению к ней со всеми приличиями, но королевы отказали ей в сомнении и дали повод для сплетен, которые добавили еще одно жало в историю кардинала. Он любил «не мужчину и не женщину», и оба отомстили.

Главное, что у него было, — это воля. Немногие жизни во всей истории были столь едины в своей цели, столь неуклонны в своем стремлении; законы движения не могли быть более постоянными. Мы должны восхищаться его преданностью своим задачам, тем, что он изнурял себя годами труда и ночами без сна. Он посвятил эти труды тем, кто мог спать без страха под прикрытием его бессонной заботы. Мы должны отдать должное его непревзойденной храбрости, которая противостояла могущественным вельможам и коварным женщинам, противостояла им, убивала их, бесстрашно, несмотря на неоднократные заговоры против его жизни. Он снова и снова рисковал своей головой в вопросах своей политики.

Он редко бывал здоров. Подхватив лихорадку на болотах Пуату, он был подвержен постоянным головным болям, которые иногда продолжались несколько дней подряд. Вероятно, его нервная система была генетически слабой или врожденно поврежденной; одна сестра страдала слабоумием, один брат некоторое время был невменяем, а придворная молва утверждала, что у самого кардинала случались приступы эпилепсии и безумные галлюцинации.34 Он страдал от геморроя, фурункулов и болезни мочевого пузыря; как и в случае с Наполеоном, его политические кризисы периодически осложнялись невозможностью помочиться.35 Не раз болезни приводили его к мысли об отставке; затем, заключенный в завещание, он снова брался за дело и продолжал бороться.

Мы не можем судить о нем справедливо, пока не увидим его целиком, включая черты, которые проявятся по ходу дела. Он был пионером религиозной терпимости. Он был человеком широкой и тонкой культуры: знатоком музыки, проницательным коллекционером произведений искусства, любителем драмы и поэзии, полезным другом литераторов, основателем Французской академии. Но история запомнила его прежде всего как человека, освободившего Францию от испанского господства, ставшего результатом Религиозных войн и превратившего Францию в пенсионера, почти иждивенца, Испании. Он добился того, чего так хотели и не смогли добиться Франциск I и Генрих IV: он разрушил удушающий кордон, которым Габсбурги окружили Францию. На последующих страницах будет подробно описана дальновидная стратегия, благодаря которой он решил исход Тридцатилетней войны, спас немецкий протестантизм как союзника католической Франции и дал возможность Мазарину заключить конструктивный Вестфальский мир. Для самой Франции он создал единство и силу ценой диктатуры и королевского абсолютизма, которые в свое время породили Революцию. Если главная обязанность государственного деятеля — сделать свой народ счастливым и свободным, то Ришелье этого не удалось; кардинал де Рец — проницательный, но не беспристрастный судья — осудил его за то, что он «установил самую скандальную и опасную тиранию, которая, возможно, когда-либо порабощала государство».36 Ришелье ответил бы, что государственный деятель обязан думать о счастье и свободе будущих поколений так же, как и о своем собственном, что он должен сделать свою страну сильной, чтобы защитить ее от чужеземного вторжения или господства, и что для этого он может справедливо пожертвовать нынешним поколением ради безопасности его преемников. В этом смысле испанский соперник Ришелье, Оливарес, оценил его как «самого искусного министра, которым христианство владело за последнюю тысячу лет»;37 Честерфилд назвал его «самым выдающимся государственным деятелем своего времени, а возможно, и любого другого».38

Его возвращение после окончательной победы при Руссильоне было похоронной процессией еще живого человека. Из Тараскона в Лион он отправился на барже по Роне; в Лионе он оставался до тех пор, пока Синк-Марс и де Ту не были судимы и мертвы; затем, слабый от боли в анальном отверстии, он повез себя в Париж в санях, которые несли двадцать четыре человека из его телохранителей, и достаточно больших, чтобы вместить кровать для умирающего, стол, стул и секретаря, чтобы тот диктовал приказы армии и дипломатические сообщения. Шесть недель длился этот предсмертный марш, и по дороге собирались люди, чтобы взглянуть на человека, которому они могли отдать не любовь, а страх, уважение и почтение, как потрясающему воплощению церкви и государства, наместнику Бога и короля. Прибыв в Париж, он был перевезен во дворец, не покидая своего ложа. Он подал прошение об отставке своему господину, который отказался его принять. Людовик приходил к его постели, ухаживал за ним, кормил его, спрашивал, что он будет делать, если эта воплощенная воля прекратится. Исповедник кардинала, давая ему последнее причастие, спросил его, простил ли он своих врагов; тот ответил, что у него их никогда не было, кроме врагов Франции. После суток комы он умер, 4 декабря 1642 года, в возрасте пятидесяти семи лет. Король распорядился посвятить целую неделю похоронным церемониям; в течение полутора дней к его трупу подходили соглядатаи. Но во многих провинциях люди разжигали костры в знак благодарности за то, что железный кардинал мертв.39

Некоторое время он продолжал править Францией. Он рекомендовал Джулио Мазарини в качестве преемника своего министерства; Людовик подчинился. Он оставил десять томов мемуаров, в которых записал действия государства так, как будто они принадлежали не ему, а королю. В последние годы жизни он посвятил Людовику «Политический завет», «чтобы служить после моей смерти для управления и ведения вашего королевства». Здесь, среди банальностей, содержатся точные и язвительные максимы правления, написанные в стиле, не уступающем любой другой прозе того времени. Он советует королю избегать войны, как того, к чему его величество по природе своей не приспособлен. «Выгоднее и славнее примирить дюжину врагов, чем погубить одного».40 Кроме того (по его словам), французы не созданы для войны; вначале они полны пыла и храбрости, но им не хватает терпения и выдержки, чтобы дождаться благоприятного момента; со временем «они теряют интерес и становятся мягкими до такой степени, что становятся меньше, чем женщины».41 Король, как и генерал, должен обладать мужским мужеством, способным противостоять эмоциональным наклонностям. Он не должен давать женщинам права голоса в управлении, поскольку они следуют своим настроениям и страстям, а не разуму.42 Однако интеллект в женщине неприличен: «Я никогда не видел многоученой женщины, которая не была бы омрачена своими знаниями».43 Женщины не умеют хранить секреты, а «секретность — душа государственного деятеля».44 «Благоразумный государственный деятель будет мало говорить и много слушать».45 Он будет следить за тем, чтобы не обидеть человека неосторожным словом; он никогда не будет говорить плохо о ком-либо, если этого не требуют интересы государства.46 Король должен получить «общее представление об истории и конституции всех государств, особенно своего собственного».47 И автор просит понять его служение и характер. «Великие люди, назначенные управлять государствами, подобны тем, кто осужден на пытки, с той лишь разницей, что последние получают наказание за свои преступления, а первые — за свои заслуги».48

Король пережил его на пять месяцев. Недолгое правление Людовика вспоминалось с благодарностью, ведь он освободил политических заключенных, позволил изгнанникам вернуться и дал Франции возможность дышать. Он жаловался, что кардинал не позволил ему действовать так, как он хотел. Его мать умерла за несколько месяцев до Ришелье; он приказал привезти ее останки из Кельна и достойно похоронить, а в последние минуты жизни неоднократно молился, чтобы Бог и люди простили его суровость, которую он проявил к ней.

Он видел, что у него ничего не получается, но радовался бодрости и красоте своего четырехлетнего сына. «Как тебя зовут?» — игриво спросил он. «Людовик Четырнадцатый», — ответил мальчик. «Еще нет, сын мой, еще нет», — улыбнулся король. Он велел двору принять регентство королевы до совершеннолетия своего сына. Когда ему сказали, что смерть близка, он ответил: «Тогда, Боже мой, я согласен, всем сердцем».49 Он умер 14 мая 1643 года в возрасте сорока одного года. «Люди шли на его похороны, как на свадьбу, — сообщал Таллеман, — и предстали перед королевой, как на турнир».50 Ужасный кардинал все подготовил для le grand monarque и le grand siècle.

I В двадцатом веке «права штатов» в Соединенных Штатах ослабли.

ГЛАВА XVI. Франция под войнами 1559–1643

I. МОРАЛЬ

Религия, чьи разновидности давали благовидные оправдания стольким войнам, начинала страдать от своей политической занятости; росло число людей, сомневавшихся в божественности доктрин, утверждавших конкурентное пролитие крови; в высших классах сомнения в христианской этике стали смешиваться со скептицизмом по отношению к вероучению. Это было знамением времени, когда хороший священник Пьер Шаррон объяснил респектабельность секса и его абсурдный аппарат.1

Крестьяне сохраняли веру и чтили христианский кодекс, даже нарушая его; они могли убивать друг друга в мимолетном экстазе, отступать от моногамии, когда того требовала возможность и спала слежка, но в остальном вели вполне пристойную жизнь, регулярно слушали мессу и хотя бы раз в год вкушали тело и кровь Господа. Представители среднего класса — католики или гугеноты — подавали лучший пример христианской морали: они скромно одевались, женились один раз, занимались своим бизнесом и детьми, ходили в церковь и давали государству своих священников, врачей, юристов, магистратов и стабильность. Даже среди аристократии были образцовые женщины; Карл IX называл свою жену, Елизавету Австрийскую, самой добродетельной женщиной в мире. Но в целом в столичных и городских ремесленниках эротические вопросы выходили из-под контроля. Это был век откровенно физического драйва. Что-то от платонической любви, забавлявшей Бембо и Кастильоне в Италии и Маргариту Наваррскую во Франции, сохранилось в кругу госпожи де Рамбуйе (сама итальянка), но в основном это был женский прием, сопротивление в глубине, чтобы прославить цитадель.

Насколько нам известно, Екатерина де Медичи была верной женой и заботливой матерью, но сплетни обвиняли ее в том, что она обучает красивых женщин, чтобы те соблазняли ее врагов, заставляя их повиноваться,2 а Жанна д'Альбре (в некотором роде ханжа) описывала двор Екатерины как «самое развращенное и проклятое общество, которое когда-либо существовало».3 Брантом был скандалистом, но его свидетельство должно войти в картину:

Что касается наших прекрасных женщин Франции… за последние пятьдесят лет они научились столько нежности и деликатности, столько привлекательности и очарования в своих нарядах, в своих прекрасных взглядах и распутных манерах… что теперь никто не может отрицать, что они превосходят всех других женщин во всех отношениях….. Более того, язык любви во Франции более развратный, более волнующий и сладкозвучный, чем на других языках. И более того, эта благословенная свобода, которую мы имеем во Франции… делает наших женщин более желанными и пленительными, более уступчивыми и легкодоступными, чем все остальные; и еще, прелюбодеяние не так обычно наказывается, как в других странах… Одним словом, во Франции хорошо заниматься любовью».4

Короли задавали моду. Франциск II умер слишком рано из-за греха. У Карла IX была своя Мари Туше. Генрих III перешел от миньонетов к миньонам. Генрих IV был верен гетеросексуальности. Ни он, ни его любовница Габриэль д'Эстре, кажется, не возражали против того, чтобы ее изображали обнаженной до пояса.5 Когда его дочь Генриетта Мария Французская в возрасте семнадцати лет вышла замуж за Карла I, у нее было так много связей, что ее духовник посоветовал ей взять в качестве модели Магдалину, а в качестве покаяния — Англию.6

Однако женская покладистость отставала от мужского рвения, и проститутки старались удовлетворить растущий спрос. В Париже различали три типа: шевр френч (козочка с прической) для двора, буревестник (болтливая птичка) для буржуазии и пьеррез, обслуживавший бедняков и живший в каменном подвале. Для аристократок, таких как Марион Делорм, которая, умирая, исповедовалась десять раз, поскольку после каждого прикосновения она напоминала себе о невыразимых грехах, существовали образованные тарты.7 Карл IX и Генрих III издали эдикты, запрещающие публичные дома, а ордонанс Людовика XIII (1635 г.) предписывал, что все обнаруженные проститутки должны быть «выпороты, выбриты и изгнаны», а все мужчины, причастные к торговле, должны быть отправлены на галеры на всю жизнь.8 Несколько человек, в том числе Монтень и гугенотский священник, протестовали против таких мер и выступали за легализацию борделей в интересах общественной морали.9 Эти законы оставались в законодательных актах до конца XVIII века, но редко исполнялись. Другие декабристы тщетно боролись с извращениями и капризами природы; Монтень рассказывает о девушке, которая в двадцать два года превратилась в мужчину10.10 Непристойная литература находила свободный рынок, а в витринах типографий вывешивались эротические картинки, не подвергаясь никакому известному ныне вмешательству.

Социальная и политическая мораль пострадала от войн. Продажа государственных должностей достигла почти всеобщей продажности. Финансовая администрация, до того как ее очистил Сюлли, была коррумпирована до состояния хаоса.11 Война не была столь огульной и разрушительной, какой она должна была стать при Людовике XIV; тем не менее, мы слышим об армиях, как гугенотских, так и католических, занимающихся массовой резней, грабежами и изнасилованиями, привязывающих граждан за большие пальцы или разжигающих огонь под их ногами, чтобы вымогать спрятанное золото. Дуэли стали более частыми в XVI веке, возможно, потому, что шпага стала обычной частью мужского костюма. Они были запрещены Карлом IX по настоянию Мишеля де Л'Эпиталя, но при Генрихе III стали почти эпидемией; от секундантов и принципалов ожидали поединков; дуэли, по словам Монтеня, теперь были сражениями. Эдикт Ришелье против дуэлей отличался от своих предшественников тем, что его исполнение было энергичным и беспристрастным. После его смерти эта практика возродилась.

Преступность была частым явлением. Ночной Париж в основном не освещался; процветали грабежи и убийства; жестокие драки нарушали порядок на улицах, а поездки по сельской местности были опасны как для жизни, так и для здоровья. Наказания были варварскими; мы не уверены, что они были эффективным сдерживающим фактором, но, вероятно, без них преступность была бы еще хуже. Тюремное заключение было благородным для джентльменов; аристократы, отправленные в Бастилию, могли заплатить за комфортабельные покои, оборудованные собственной мебелью и женами. Обычных преступников могли отправить в удушающие подземелья, депортировать в колонии или приговорить к галеры. Следы последнего наказания восходят к 1532 году, но самое раннее его введение во французском законодательстве относится к 1561 году. Обычно галерников приговаривали к десяти годам; на их спинах ставили клеймо с буквами GAL. Зимой они оставались на пришвартованных галерах или попадали в тюрьмы, главным образом в Тулоне или Марселе. Во время Религиозных войн многие захваченные в плен гугеноты были приговорены к заключению на галерах, где с ними обращались так жестоко, что смерть, должно быть, казалась благом. В те горькие десятилетия разразились эпидемии самоубийств, прежде всего среди женщин Лиона и Марселя.

II. РУКОВОДСТВО

Манеры улучшались, а нравы падали. Екатерина де Медичи привезла с собой итальянскую вежливость, чувство красоты, вкус к элегантности, утонченность в приемах и одежде. Брантом считал ее двор лучшим из когда-либо существовавших, «настоящим земным раем», сверкающим «по меньшей мере тремя сотнями дам и дамуазелей».12 одетых с размахом. Французский придворный церемониал, установленный Франциском I, теперь вытеснил итальянский как образец для подражания в Европе. Генрих III учредил должность Великого магистра церемоний Франции и издал указ, в котором подробно изложил ритуал и протокол поведения при дворе, указав, кто должен быть допущен к присутствию короля, как к нему обращаться, прислуживать ему при подъеме, туалете, трапезе и уходе, кто может сопровождать его на прогулках и охоте, кто может присутствовать на придворных балах. Генрих III, робкий и придирчивый, настаивал на этих правилах; Генрих IV свободно нарушал их, Людовик XIII игнорировал их, Людовик XIV расширил их до литургии, соперничающей с Высокой Мессой.

Придворные наряды становились все более дорогими и богато украшенными. Маршал де Бассомпьер носил плащ из золотой ткани, усыпанный жемчугом, весивший пятьдесят фунтов и стоивший четырнадцать тысяч экю.13 Мари де Медичи на крестины своего сына надела мантию, усыпанную тремя тысячами бриллиантов и тридцатью двумя тысячами других драгоценных камней.14 Придворный считался бедным, если у него не было двадцати пяти костюмов разных фасонов. Сумбурные законы были многочисленны и вскоре игнорировались. Один из них, изданный Генрихом IV, запрещал «всем жителям этого королевства носить на одежде золото или серебро, кроме проституток и воров».15 Но даже эта хитроумная взаимосвязь не помогла. Проповедники жаловались на просчитанный риск, на который шли дамы, лишь частично прикрывая свои изгибы; если верить Монтеню, который не часто выдавал желаемое за действительное, «наши дамы (пусть даже изящные и милые) не раз были замечены с открытой грудью до самого пупка».1616 Чтобы подчеркнуть белую кожу или румяные щеки, в XVII веке женщины стали украшать их пятнами или заплатками, которые прозаики называли mouches, или мушками. Они укрепляли штаны китовой костью и перетягивали юбки проволокой. Волосы укладывали в дюжину соблазнительных причесок. Мужчины носили их длинными и ниспадающими локонами и увенчивали широкополыми шляпами с богатым оперением. Людовик XIII, преждевременно облысевший, ввел в моду парик. Полы соперничали друг с другом в тщеславии.

Изящные манеры не мешали им есть пальцами. Даже в дворянском сословии вилки не заменяли пальцы до 1600 года, а в других сословиях — едва ли раньше 1700 года. Модный ресторан La Tour d'Argent, где обедал Генрих III, возвращаясь с охоты, добился славы, поставляя вилки. Уже в семнадцатом веке французы ели лягушек и улиток. Вино было их любимым напитком. Кофе входил в обиход, но еще не был незаменимым. Шоколад был завезен через Испанию из Мексики; некоторые врачи осуждали его как неподходящее слабительное, другие прописывали его при венерических заболеваниях; мадам де Севинье рассказывала о беременной даме, которая так неумеренно им баловалась, что родила очаровательного маленького чернобурку — un petit garçon noir comme le diable.17

Улучшение нравов отразилось на транспорте и развлечениях. Общественные кареты стали обычным явлением в Западной Европе, а во Франции зажиточные люди стали передвигаться в великолепных каретах, оборудованных занавесками и стеклами. Теннис был в моде, а танцы привлекли все классы. Величественный паван пришел из Испании, получив свое название от испанского «павлин-паво»; его гордые и грациозные движения придавали ему аристократизм, а поцелуи, которые были его частью, способствовали циркуляции крови. При Екатерине де Медичи балет стал венцом придворных развлечений, сочетая музыку и танец, чтобы рассказать сказку в стихах или пантомиме; в нем участвовали прекраснейшие дамы в костюмах и декорациях, созданных с большим искусством; один из таких балетов был представлен в Тюильри на следующий день после резни святого Варфоломея.

Музыканты были героями уходящего часа. Они так очаровывали французов, что один придворный на концерте в 1581 году положил руку на шпагу и поклялся, что должен бросить вызов первому встречному; тогда дирижер завел свой оркестр нежной мелодией, которая успокоила дикую грудь.18 Лютня по-прежнему оставалась любимым инструментом, но в 1555 году Бальтазар де Божо, первый знаменитый скрипач в истории, привез ко двору Екатерины оркестр скрипачей и сделал скрипичную музыку популярной. В 1600 году Оттавио Ринуччини последовал за Марией де Медичи во Францию и ввел там идею оперы. Пение по-прежнему оставалось любимой музыкой, и Пьер Мерсенн справедливо заметил, что ни один звук в природе не может сравниться с красотой женского голоса.19

Музыка, литература, изысканные манеры и культурная беседа теперь объединились в одном из самых основных вкладов Франции в цивилизацию — салоне. Италия, альма-матер современных искусств, показала путь в таких урбанистических сборищах, как те, что описаны в Урбино в «Придворном» Кастильоне; именно из Италии салон, как скрипка, замок, балет, опера и сифилис, пришел во Францию. Основательница салона во Франции родилась в Риме (1588) в семье Жана де Вивонна, французского посла при папе, и Джулии Савелли, наследницы Орсини. Екатерина де Вивонн получила образование, исключительное для девочки XVI века. В двенадцать лет ее выдали замуж за Шарля д'Анженна, который, будучи маркизом Рамбуйе, занимал высокие посты при Генрихе IV и Людовике XIII. Юная маркиза жаловалась, что французская речь и манеры не дотягивают до итальянских в правильности и вежливости, и с неодобрением отмечала разделение между интеллектуальными классами — поэтами, учеными, савантами и дворянством. В 1618 году она спроектировала для своей семьи отель Рамбуйе на улице Сен-Тома-дю-Лувр в Париже. Одна из комнат была увешана панелями из синего бархата, окаймленного серебром и золотом; в этом просторном салоне маркиза принимала своих гостей, что стало самым знаменитым салоном в истории. Она позаботилась о том, чтобы пригласить мужчин и женщин с приятными манерами, но различными интересами: дворян, таких как Великий Конде и Ларошфуко, церковников, таких как Ришелье и Юэ, генералов, таких как Монтозье и Бассомпьер, высокородных дам, таких как принцесса Конти, герцогини Лонгвиль и Роан, знатных дам, таких как мадам де Ла Файетт и де Сакс. де Ла Файетт, де Севинье и М.Л. де Скюдери, поэты Мальгерб, Шапелен и Гез де Бальзак, ученые Конрарт и Вогелас, остроумцы Вуатюр и Скаррон. Здесь Боссюэ читал проповеди в двенадцатилетнем возрасте, а Корнель — свои пьесы. Здесь аристократы учились интересоваться языком, наукой, ученостью, поэзией, музыкой и искусством; мужчины учились у женщин учтивости; писатели учились скрывать свое тщеславие, эрудиты — очеловечивать свою эрудицию; остроумие терлось локтями с родословной; правильная речь обсуждалась и приобреталась, а разговор становился искусством.

Маркиза управляла львами и тиграми с тактом, с которым безболезненно подстригала им когти. Несмотря на рождение семерых детей, она сохранила свою красоту достаточно долго, чтобы внушить страсть Вуатюру и Мальербе, которые, будучи поэтами, разгорались при каждой улыбке; несмотря на эти пожары, она пользовалась всеобщим уважением за верность своему скучному мужу; несмотря на плохое здоровье, она подавала своим гостям пример хорошего настроения и энергичного ума; несмотря на потерю двух сыновей из-за смерти и трех дочерей из-за религии, она молчала о своей меланхолии, пока не написала свою эпитафию. В век сексуальной распущенности и развязанных речей она распространяла вокруг себя заразу манер и приличий. Хороший вкус — бонтон, хороший тон — стал пропуском в ее салон. Маршалы и поэты оставляли свои шпаги и древка в вестибюле; вежливость сглаживала разногласия; дискуссии процветали, споры были запрещены.

В конце концов утонченность дошла до крайности. Маркиза разработала кодекс правильности речи и поступков; тех, кто слишком точно его соблюдал, называли précieux или précieuses; а в 1659 году, когда маркиза уединилась и ушла на покой, Мольер набросился на эти причудливые остатки ее искусства и высмеял их. Но даже излишество имело свою пользу; précieuses помогали прояснить смысл и значение слов и фраз, очистить язык от провинциализмов, плохой грамматики и педантизма; здесь, в зародыше, находилась Французская академия. В отеле Рамбуйе Мальгерб, Конрарт и Вогелас развивали те принципы литературного вкуса, которые привели к Буало и классическому веку. Приживальщицы внесли свой вклад в анализ страстей, который удлинил роман и привлек Декарта и Спинозу; они помогли придать отношениям полов ту стратегию уединения и последующей идеализации ускользающего сокровища, которая сделала романтическую любовь. Благодаря этому и последующим салонам французская история стала как никогда бисексуальной. Статус женщин повысился; возросло их влияние в литературе, языке, политике и искусстве. Возросло уважение к знаниям и интеллекту, распространилось чувство прекрасного.

Но разве салоны и Академия сделали бы Рабле невозможным? Закрыли бы они французский разум для физиологии геев, легкой этики, разрастающегося педантизма Монтеня? Или же они заставили бы и подняли этих гениев к более тонкому и высокому искусству?

Мы зашли слишком далеко вперед. Монтеню было двадцать шесть лет от роду, когда мадам де Рамбуйе открыла свой салон. Давайте вернемся назад и в течение часа послушаем величайшего писателя и мыслителя Франции этого века.

III. МИШЕЛЬ ДЕ МОНТЕНЬ: 1533–92 ГГ

1. Образование

Жозеф Скалигер описывал отца Монтеня как продавца сельди. Великий ученый пропустил одно поколение; его дед, Гримон Эйкем, занимался экспортом вин и сушеной рыбы из Бордо. Гримон унаследовал это дело от прадеда Мишеля Рамона Эйкема, который сделал семейное состояние таким образом, и купил (1447) особняк и поместье, известное как Монтень, на холме за городом. Гримон увеличил свое состояние благодаря разумным бракам. Его сын Пьер Эйкем предпочел войну селедке; он вступил во французскую армию, служил в Италии вместе с Франциском I, вернулся со шрамами и с налетом эпохи Возрождения и дослужился до мэра Бордо. В 1528 году он женился на Антуанетте, дочери богатого тулузского купца, которая была еврейкой по рождению, христианкой по крещению и испанкой по культурному происхождению. Мишель Эйкем, ставший сеньором де Монтенем, родился в семье Пьера и Антуанетты с гасконской и еврейской кровью в мозгу. Чтобы еще больше расширить его кругозор, его отец был благочестивым католиком, мать, вероятно, протестанткой, а сестра и брат — кальвинистами.

У Пьера были свои представления о воспитании. «Этот добрый отец, — рассказывает Мишель, — еще с колыбели отправил меня на воспитание в свою бедную деревню, где он держал меня столько, сколько я сосал, и даже немного дольше, воспитывая меня по самой убогой и простой общей моде».20 Пока мальчика кормили грудью, к нему приставили немца, который разговаривал с ним только на латыни. «Мне было шесть лет, прежде чем я стал понимать по-французски больше, чем по-арабски».21 Когда он поступил в Коллеж де Гиен, его учителя (за исключением Джорджа Бьюкенена) не хотели говорить с ним на латыни, настолько легко он говорил на ней. Такое мастерство он приобрел «без книг, правил и грамматики, без порки и нытья».

Возможно, отец читал Рабле о воспитании. Он пытался воспитывать сына на либертарианских принципах, заменяя ласку принуждением. Монтень наслаждался таким режимом и рекомендовал его в длинном письме о воспитании,22 написанном, как утверждается, для леди Дианы де Фуа; но в более позднем сочинении он отказался от него и рекомендовал розгу как убедительное дополнение к разуму.23 Он также не последовал за своим отцом, отдавая предпочтение латыни или классике. Хотя его собственная память кипела от классических цитат и примеров, он отвергал чисто классическое образование, презирал книжное обучение и книжных червей и подчеркивал, что лучше тренировать тело для здоровья и бодрости, а характер — для благоразумия и добродетели. «Нам не нужно много учиться, чтобы иметь хороший ум», — говорил он.24 И игра в теннис может быть более поучительной, чем диатриба против Катилины. Мальчика следует сделать выносливым и храбрым, способным переносить жару и холод без хныканья и радоваться неизбежному риску в жизни. Монтень цитировал афинских авторов, но предпочитал спартанские методы; его идеалом была мужественная добродетель, почти в римском смысле, что делает такую фразу излишней, к которой он добавил греческий идеал «ничего лишнего». Умеренность во всем, даже в воздержании. Человек должен пить умеренно, но при этом уметь, если потребуется, пить обильно, не одурманиваясь.

Путешествия могут стать важной частью образования, если мы оставим свои предрассудки дома. «Сократу рассказали, что некий человек ничуть не улучшился от путешествий. «Я верю в это, — сказал он, — потому что он носил себя с собой». «25 Если мы сможем держать свой разум и глаза открытыми, мир станет нашим лучшим учебником, ведь «столько странных юморов, разных сект… различных мнений, разных законов и причудливых обычаев учат нас правильно судить о своих» 26.26 Рядом с путешествиями лучшим образованием является история, которая представляет собой путешествие в прошлое. Ученик «с помощью истории узнает о достойнейших умах, которые были в лучшие века….. Какую пользу он не извлечет… читая «Житие» нашего Плутарха?»27 Наконец, студент должен получить немного философии — не «тернистых загадок логики», а такой философии, которая «учит нас, как жить… что нужно знать и чего не нужно знать; что такое доблесть, воздержание и справедливость; какая разница между честолюбием и скупостью, рабством и свободой; по каким признакам человек может отличить истинное и совершенное довольство; и насколько следует бояться… смерти, боли или позора… Ребенок, рожденный от кормилицы, более способен к ним [таким урокам], чем к обучению чтению или письму».28

После семи лет обучения в Коллеж де Гиенн Монтень поступил в университет и стал изучать право. Ни один предмет не мог быть менее подходящим для его дискурсивного ума и плавной речи. Он не уставал восхвалять обычаи и ругать законы. Он с радостью отметил, что Фердинанд II Испанский не посылал в Испанскую Америку юристов, чтобы они не умножали споры среди индейцев; и пожелал, чтобы и врачам было запрещено туда ездить, чтобы они не порождали новые недуги своими лечениями.29 Он считал худшими те страны, в которых было больше всего законов, и полагал, что во Франции их было «больше, чем во всем остальном мире». Он не видел никакого прогресса в гуманности закона и сомневался, что среди варваров можно найти такую дикость, как у облаченных в тоги судей и тонизированных церковников, практикуемых в пыточных камерах европейских государств.30 Он прославился тем, что «по сей день [1588?] я девственник от всех судебных тяжб».31

2. Дружба и брак

Тем не менее, в 1557 году он становится советником суда помощи в Перигё, а в 1561 году — членом муниципального суда — Парламента Бордо. Там он встретил и полюбил Этьена де Ла Боэти. Мы уже видели, как в возрасте восемнадцати лет этот молодой аристократ написал, но не опубликовал страстный «Discours sur la servitude volontaire», получивший название «Contr'un», то есть «против единоличного правления». Со всем красноречием Дантона она призывала народ восстать против абсолютизма. Возможно, Монтень и сам в юности испытывал республиканский пыл. Как бы то ни было, его влекло к благородному бунтарю, который, будучи на три года старше, казался образцом мудрости и честности.

Мы искали друг друга еще до того, как увидели, и, услышав друг о друге… я думаю, по какому-то тайному указу небес мы обнялись по именам. И во время нашей первой встречи, которая произошла случайно на большом празднике и торжественном собрании целого городка, мы оказались так удивлены, так… знакомы и так… связаны друг с другом, что с тех пор ничто не было для нас так близко, как одно к другому».32

Почему такая глубокая привязанность? Монтень отвечал: «Потому что это был он, потому что это был я».33-Потому что они были настолько разными, что дополняли друг друга. Ла Боэти был идеалистом, горячим приверженцем, нежностью; Монтень был слишком интеллектуален, рассудителен, беспристрастен, чтобы быть таким преданным; этот самый друг описывал его как «одинаково склонного как к выдающимся порокам, так и к добродетелям».34 Возможно, самым глубоким переживанием в жизни Монтеня было наблюдение за смертью его друга. В 1563 году, во время чумы в Бордо, Ла Боэти внезапно заболел лихорадкой и дизентерией. Он перенес свою затянувшуюся смерть со стоической стойкостью и христианским терпением, о которых никогда не забывал его друг, остававшийся у его постели в те последние дни. Монтень унаследовал рукопись опасного эссе и скрывал ее в течение тринадцати лет; копия была напечатана в пиратском издании (1576); после этого он опубликовал оригинал, объяснив, что это риторическое упражнение мальчика «шестнадцати лет».

Благодаря этой дружбе все последующие человеческие отношения казались Монтеню ничтожными. Он снова и снова писал, что половина его самого умерла вместе с Ла Боэти. «Я так привык быть всегда вдвоем и так приучил себя к тому, что никогда не бываю один, что, кажется, я стал лишь половиной самого себя».35 В тепле этих воспоминаний он ставил дружбу выше любви между отцом и сыном, служанкой и юношей, мужем и женой. Сам он, похоже, не испытывал романтической страсти ни к одной женщине: «В юности я противился представлениям о любви, которая, как мне казалось, узурпировала меня; я старался уменьшить ее наслаждение, чтобы в конце концов она не смогла… пленить меня своей милостью».36 Не то чтобы ему не хватало эротических часов; напротив, он признает добрачные связи горделивого размаха и частоты.37 Он описывал сексуальную любовь не иначе как «щекочущее удовольствие от опорожнения своих семенных сосудов, как удовольствие, которое природа дает нам для опорожнения других частей»; и он считал абсурдным то, что природа «скрепила наши радости и грязь вместе».38

Он соглашался с большинством философов в том, что зуд к удовольствиям не является причиной для брака. «Я не вижу ни одного брака, который бы распался быстрее или был бы более беспокойным, чем те, которые заключаются ради красоты или объединяются ради амурных желаний».39 Брак должен быть устроен «третьей рукой»; он должен отвергнуть компанию и условия [сексуальной] любви» и попытаться «подражать дружбе»; брак должен стать дружбой, чтобы выжить. Он склонялся к мнению греческих мыслителей, что мужчина не должен жениться до тридцати лет. Он избегал этого, пока мог. В двадцать восемь лет, все еще холостой, он отправился в Париж и влюбился в него,40 некоторое время (1562) наслаждался придворной жизнью, увидел американских индейцев в Руане, колебался между соперничающими прелестями цивилизации и дикости, вернулся в Бордо и женился (1565) на Франсуазе де Шассаньи.

Похоже, он женился по сугубо рациональным причинам: чтобы иметь дом и семью, передать свое имущество и имя. На всех пятнадцати сотнях страниц он почти ничего не говорит о своей жене — но, возможно, это хорошие манеры. Он утверждает, что был ей верен: «Каким бы развратным меня ни считал мир, я (по доброй воле) более строго соблюдал законы брака, чем обещал или надеялся».41 Она смирилась с самозабвением гения, взяла на себя заботу о домашнем хозяйстве, земле, даже о счетах, поскольку он не умел вести дела. Со своей стороны, он оказывал ей полное уважение и время от времени давал знак или слово любви, как, например, когда с благодарностью откликнулся на ее быструю помощь после падения с лошади или когда посвятил ей свое издание перевода «Утешительного письма» Плутарха, сделанного Ла Боэти. Это был удачный брак, и мы не должны принимать всерьез высказывания в адрес женщин в «Эссе»; они были модой среди философов. Франсуаза родила ему шестерых детей, все девочки; все умерли в детстве, кроме одной, о которой он отзывается с нежностью.42 В пятьдесят четыре года он принял в семью двадцатилетнюю девушку Мари де Гурне, «поистине любимую мною более чем отцовской любовью и как одну из лучших частей моего существа, облагодетельствованную моим домом и одиночеством».43 Он не был выше обычных человеческих чувств.

3. Эссе

В 1568 году умер его отец, и Мишель, как старший сын, унаследовал поместье. Три или четыре года спустя он вышел из состава парламента Бордо и удалился из городского бедлама в сельскую скуку. Даже там мир был шатким, ведь религиозная война разделяла Францию, ее города и семьи. Солдаты совершали набеги на деревни, врывались в дома, воровали, насиловали и убивали. «Я тысячу раз ложился спать… представляя, что в ту же ночь меня либо предадут, либо убьют в моей постели».44 Чтобы отговорить себя от насилия, он оставил свои двери незапертыми и отдал приказ, что если придут мародеры, то их следует принять без сопротивления. Они ушли, и Монтень остался жить в своем философском уголке среди грохота верований и оружия. Пока в Париже и некоторых провинциях убивали протестантов во время резни святого Варфоломея, Монтень писал высшее произведение французской прозы.

Его любимым убежищем была библиотека на третьем этаже башни, возвышавшейся на фасаде его замка. (Замок был уничтожен пожаром в 1885 году, но башня уцелела). Он любил свою библиотеку как самого себя, свое альтер эго.

Он круглый и не имеет ни одной плоской стороны, кроме той, что служит мне столом и креслом; в таком виде… при одном взгляде на него мне открывается полный обзор всех моих книг… Там мое место, там мой трон. Я стараюсь сделать свое правление в нем абсолютным и отделить этот единственный уголок от общества жены, детей и знакомых».45

Редко кто из людей так любит одиночество, которое является почти самым страшным для нас.

Человек должен отгородиться от самого себя… Мы должны оставить для себя хранилище… полностью наше… где мы могли бы накопить и утвердить нашу истинную свободу. Величайшая вещь в мире — уметь быть самим собой».46

В этой библиотеке у него была тысяча книг, большинство из которых были переплетены в резную кожу. Он называл их «meas delicias» (мои наслаждения). В них он мог выбирать себе компанию и жить с самыми мудрыми и лучшими. В одном только Плутархе, «поскольку он говорил по-французски» (через Амиота), он мог найти сотню великих людей, чтобы прийти и поговорить с ним, а в Посланиях Сенеки он мог вкусить приятный стоицизм, мелодично сформулированный; эти два автора (включая «Моралии» Плутарха) были его любимыми, «из которых, подобно данаидам, я черпаю воду, непрерывно наполняясь так же быстро, как и опустошаясь».47… Знакомство с ними и помощь, которую они оказывают мне в старости, а моя книга — всего лишь обрамление их трофеев, обязывает меня поддерживать их честь».48

Он никогда не цитирует Библию (возможно, как слишком хорошо известную), хотя часто ссылается на святого Августина. В большинстве своем он предпочитает древних современным, языческих философов — христианским отцам. Он был гуманистом в той мере, в какой любил литературу и историю старой Греции и Рима; но он не был огульным идолопоклонником классиков и манускриптов; он считал Аристотеля поверхностным, а Цицерона — ветреным мешком. Он не был в ладах с греками. Он с блуждающей эрудицией цитировал латинских поэтов, даже одну из самых откровенных эпиграмм Марциала. Он восхищался Вергилием, но предпочитал Лукреция. Он заранее прочитал «Адагию» Эразма. В ранних эссе он был педантом, украшая себя классическими тегами. Такие отрывки были в манере эпохи; читатели, не имевшие представления об оригиналах, наслаждались этими образцами как маленькими окошками, в которых мелькала античность, а некоторые жаловались, что их не было больше.49 Из всех своих подтасовок Монтень вышел уникальным человеком, смеющимся над педантизмом и создающим свои собственные мысли и речи. Он похож на ножницы и пасту, а на вкус — на амброзию.

Так, не спеша, страница за страницей и день за днем, после 1570 года он писал свои «Эссе».I Кажется, он изобрел этот термин,50 почти тип; ведь хотя и были discorsi и discours, но они были в высшей степени формальными, а не неформальными, блуждающими разговорами Монтеня; и этот непринужденный, застегивающийся стиль стал характеризовать эссе после его смерти, превратив его в преимущественно современный жанр. «Я говорю с бумагой, — говорил он, — как с первым встречным».51 Стиль — это сам человек, естественный, интимный, доверительный; приятно, когда с тобой так фамильярно разговаривает властитель умов. Откройте его на любой странице, и вас подхватят за руку и понесут вперед, никогда не зная и редко заботясь о том, куда вы попадете. Он писал по частям, на любую тему, которая приходила ему в голову или соответствовала его настроению; и он анархически отклонялся от первоначальной темы по мере того, как брел дальше; так, эссе «О каретах» забрасывает в Древний Рим и новую Америку. Из трех томов три состоят из отступлений. Монтень был ленив, а ничто так не тяготит, как создание и поддержание порядка в идеях или людях. Он признавал себя divers et ondoyant — колеблющимся и разнообразным. Он не делал фетиша последовательности; он менял свои взгляды с годами; только конечная составная картина — это Монтень.

Среди сумбурного потока его понятий его стиль ясен, как душа простоты. Однако он искрится метафорами, удивительными, как у Шекспира, и озаряющими анекдотами, которые мгновенно превращают абстрактное в реальное. Его пытливое любопытство выхватывает такие случаи где угодно, не признавая никаких моральных преград. Он бережно передает нам замечание тулузской женщины, которая, будучи в руках нескольких солдат, благодарила Бога за то, что «хоть раз в жизни я съела свой живот без греха».52Nihil naturae alienum putat.

4. Философ

Он утверждает, что у него есть только один предмет — он сам. «Я смотрю внутрь себя; у меня нет других дел, кроме как с самим собой; я непрерывно рассматриваю… и пробую себя на вкус».53 Он предлагает изучать человеческую природу из первых рук, через свои собственные импульсы, привычки, симпатии, антипатии, недуги, чувства, предрассудки, страхи и идеи. Он не предлагает нам автобиографию; он почти ничего не говорит в «Очерках» о своей карьере советника или мэра, о своих путешествиях, о своих визитах ко двору. Он не носит на рукаве свою религию или политику. Он дает нам нечто более ценное — откровенный и проницательный анализ своего тела, ума и характера. Он с удовольствием и подробно рассказывает о своих недостатках и пороках. Для достижения своей цели он просит разрешения говорить свободно; он нарушает хороший вкус, чтобы выставить человека обнаженным душой и телом. Он с шумной откровенностью рассказывает о своих естественных функциях, цитирует святого Августина и Вивеса о мелодичном метеоризме и размышляет о соитии:

Каждый избегает видеть рождение человека, но все спешат увидеть его смерть. Чтобы уничтожить его, мы ищем просторное поле и полный свет; а чтобы построить его, мы прячемся в каком-нибудь темном углу и работаем так близко, как только можем.54

Несмотря на это, он утверждает, что практикует некоторую сдержанность. «Я говорю правду, не брюхо, но настолько, насколько осмеливаюсь».55

Он много рассказывает нам о своем физическом «я» и из страницы в страницу заботится о своем здоровье. Здоровье — это summum bonum. «Известность или слава — слишком дорогая цена для человека с моим юмором, во имя Бога».56 Он с нежностью описывает превратности своего кишечника. Он искал философский камень и нашел его в своем мочевом пузыре. Он надеялся пройти мимо этих камешков в каком-нибудь амурном экстазе, но вместо этого обнаружил, что они «странным образом отвращают меня».57 угрожая ему несвоевременной инвалидностью. Он утешал себя тем, что гордится своей способностью «держать воду в полном объеме десять часов».58 и долгое время находиться в седле без изнурительной усталости. Он был крепким и сильным и ел так жадно, что едва не кусал пальцы от жадности. Он любил себя с неутомимой виртуозностью.

Он тщеславился своей генеалогией, своим гербом,59 и отличием кавалера Святого Михаила и написал эссе «О тщеславии». Он претендует на большинство пороков и уверяет нас, что если в нем и есть добродетель, то она появилась незаметно. Тем не менее их у него было много: честность, сердечность, юмор, уравновешенность, жалость, умеренность, терпимость. Он подбрасывал в воздух взрывоопасные идеи, но ловил и гасил их прежде, чем они падали. В век догматической бойни он умолял своих собратьев умерить свою уверенность по эту сторону убийства; и он дал современному миру один из первых примеров толерантного ума. Мы прощаем его недостатки, потому что разделяем их. И мы находим его самоанализ увлекательным, потому что знаем, что эта история рассказывает о нас.

Чтобы лучше понять себя, он изучал философов. Он любил их, несмотря на их тщетные притязания на анализ Вселенной и предсказание судьбы человека за гранью могилы. Он цитировал Цицерона, который заметил, что «ничто не может быть сказано так абсурдно, как то, что это было сказано одним из философов».60 Он хвалил Сократа за то, что тот «спустил человеческую мудрость с небес, где она долгое время была утрачена, чтобы вновь вернуть ее человеку».61 и повторил совет Сократа меньше изучать естественные науки и больше — человеческое поведение. У него не было собственной «системы»; его идеи находились в такой беспокойной эволюции, что ни один ярлык не мог зафиксировать его философский полет.

Смелым утром своей мысли он принял стоицизм. Поскольку христианство, расколовшись на братоубийственные секты и окровавив себя войнами и резней, так и не смогло дать человеку моральный кодекс, способный контролировать его инстинкты, Монтень обратился к философии в поисках естественной этики, морали, не привязанной к взлетам и падениям религиозных верований. Стоицизм, казалось, приближался к этому идеалу; по крайней мере, он воспитал некоторых из лучших людей древности. На какое-то время Монтень сделал его своим идеалом. Он тренировал свою волю в самообладании; он сторонился всех страстей, которые могли бы нарушить благопристойность его поведения или спокойствие его ума; он встречал все превратности с ровным нравом и принимал саму смерть как естественное и простительное свершение.

Некоторое стоическое напряжение сохранилось в нем до конца, но его пылкий дух вскоре нашел себе оправдание в другой философии. Он восстал против стоицизма, который проповедовал следование «природе» и в то же время стремился подавить природу в человеке. Он истолковал природу через свою собственную природу и решил следовать своим естественным желаниям, если они не приносят ощутимого вреда. Он был рад, что Эпикур оказался не грубым чувственником, а здравомыслящим защитником разумных наслаждений; и он был поражен, обнаружив столько мудрости и величия в Лукреции. Теперь он с энтузиазмом провозглашал законность удовольствий. Единственный грех, который он признавал, — это чрезмерность. «Невоздержанность — это язва, убивающая удовольствие; воздержание — это не хворостина для удовольствия, а приправа к нему».62

В результате колебаний своих взглядов и деградации современного христианства во Франции он пришел к скептицизму, который впоследствии окрасил большую часть его философии. На его отца произвела впечатление «Естественная теология» тулузского богослова Раймона Сабундского (ум. 1437?), который продолжил благородные усилия схоластов доказать разумность христианства. Отец попросил сына перевести трактат; Монтень сделал это и опубликовал свой перевод (1569). Ортодоксальная Франция была назидательна, но некоторые критики возражали против рассуждений Раймона. В 1580 году Монтень вставил во вторую «книгу» своих «Эссе» двухсотстраничную «Апологию в защиту Раймонда Себонда», в которой предложил ответить на возражения. Но он лишь отказался от авторского предприятия, утверждая, что разум — ограниченный и ненадежный инструмент и что лучше основывать религию на вере в Писание и Святую Мать Церковь; в сущности, Монтень уничтожил Раймонда, хотя и намеревался его поддержать. Некоторые, например Сент-Бёв, оценивают эту «Апологию» как шутливый аргумент в пользу неверия.63 Как бы то ни было, это самое разрушительное из сочинений Монтеня, возможно, самое обстоятельное изложение скептицизма в современной литературе.

Задолго до Локка Монтень утверждает, что «все знания даются нам органами чувств».64 и что разум зависит от чувств; но чувства обманчивы в своих сообщениях и сильно ограничены в своем диапазоне, поэтому разум ненадежен. «Как внутренняя, так и внешняя части человека полны слабости и лжи».65 (Здесь, в самом начале эпохи Разума, за поколение до Бэкона и Декарта, Монтень задает вопрос, который они не переставали задавать, который Паскаль задаст восемьдесят лет спустя, который философы не будут задавать до Юма и Канта: Почему мы должны доверять разуму?) Даже инстинкт — более надежный проводник, чем разум. Посмотрите, как хорошо животные управляются с инстинктами — иногда более мудро, чем люди. «Между многими людьми и многими другими людьми больше разницы, чем между многими людьми и многими животными».66 Человек — не более центр жизни, чем Земля — центр Вселенной. Самонадеянно думать, что Бог похож на него, или что человеческие дела — центр интересов Бога, или что мир существует для того, чтобы служить человеку. И уж совсем нелепо полагать, что человеческий разум способен постичь природу Бога. «О бессмысленный человек, который не может сотворить червяка, а богов создает дюжину!»67

Монтень приходит к скептицизму другим путем, размышляя о разнообразии и изменчивости верований в законы и мораль, в науку, философию и религию; какая из этих истин является истиной? Он предпочитает астрономию Коперника астрономии Птолемея, но: «Кто знает, не возникнет ли через тысячу лет третье мнение, которое, возможно, низвергнет эти два», и «не более ли вероятно, что это огромное тело, которое мы называем миром, представляет собой нечто иное, чем мы о нем судим?».68 «Науки не существует», это лишь гордые гипотезы нескромных умов.69 Из всех философий лучшей является философия Пирра — о том, что мы ничего не знаем. «Большая часть того, что мы знаем, — это меньшая часть того, что мы не знаем».70 «Ни во что так твердо не верят, как в то, что меньше всего знают», а «убежденность в уверенности — явное свидетельство глупости».71 «Одним словом, нет постоянного существования ни нашего бытия, ни предметов. И мы, и наше суждение, и все остальные смертные вещи непрерывно вращаются, переворачиваются и исчезают. Таким образом, ничто не может быть установлено наверняка. У нас нет общения с бытием».72 Затем, чтобы залечить все раны, Монтень завершает свое сочинение подтверждением христианской веры и пантеистическим воспеванием непознаваемого Бога73.73

После этого он скептически относился ко всему, всегда преклоняясь перед Церковью. «Que sais-je? Что я знаю?» стало его девизом, выгравированным на его печати и начертанным на потолке его библиотеки. Другие девизы украшали стропила: «За и против — оба возможны»; «Это может быть и не быть»; «Я ничего не определяю. Я ничего не постигаю; я приостанавливаю суждение; я исследую».74 Что-то из этой позиции он взял из «Удена ойды» Сократа, «Я ничего не знаю»; что-то из Пирра, что-то из Корнелия Агриппы, многое из Секста Эмпирика. Отныне, говорил он, «я держусь за то, что вижу и за что держусь, и не отхожу далеко от берега».75

Теперь ему везде мерещилась относительность, и нигде — абсолют. И меньше всего — в стандартах красоты; а наш похотливый философ упивается тем, что отмечает разнообразие мнений среди разных народов о том, что считать красотой женской груди.76 Он считает, что многие звери превосходят нас по красоте, и полагает, что мы поступили мудро, одев себя. Он считает, что религия человека и его нравственные представления обычно определяются его окружением. «Вкус добра или зла во многом зависит от того, какое мнение мы о них имеем», как говорил Шекспир; и: «Людей мучают мнения, которые они имеют о вещах, а не сами вещи».77 Законы совести исходят не от Бога, а от обычая. Совесть — это дискомфорт, который мы испытываем, нарушая нравы нашего племени.78

У Монтеня было больше здравого смысла, чем полагать, что, поскольку мораль относительна, ею можно пренебречь. Напротив, он был бы последним, кто нарушил бы их стабильность. Он смело рассуждает о сексе и требует большой свободы для мужчин; но когда вы подвергаете его перекрестному допросу, вы обнаруживаете, что он внезапно стал ортодоксом. Он рекомендует юношам целомудрие на том основании, что энергия, затрачиваемая на секс, берется из общего запаса сил в теле; он отмечает, что атлеты, тренирующиеся к Олимпийским играм, «воздерживались от всех венерических действий и прикосновений к женщинам».79

Его юмор заключался в том, чтобы распространить свой скептицизм на саму цивилизацию, и предвосхитить Руссо и Шатобриана. Индейцы, которых он видел в Руане, вдохновили его на чтение отчетов путешественников; на основе этих отчетов он написал свое эссе «О каннибалах». Поедание мертвецов, по его мнению, было меньшим варварством, чем мучение живых. «Я не нахожу в этом народе [индейцах Америки] ничего варварского или дикого, если только люди не называют варварством то, что не распространено среди них самих».80 Он представлял себе этих туземцев редко болеющими, почти всегда счастливыми и живущими мирно, без законов.81 Он восхвалял искусство ацтеков и дороги инков. Он вложил в уста своих руанских индейцев обвинение в богатстве и бедности европейцев: «Они заметили, что среди нас есть люди, набитые всевозможными товарами, и другие, умирающие от голода; и они удивлялись, что нуждающиеся могут терпеть такую несправедливость и не берут других за горло».82 Он сравнивал нравы индейцев с нравами их завоевателей и утверждал, что «притворные христиане… принесли заразу порока в невинные души, жаждущие учиться и по природе своей хорошо настроенные».83 На мгновение Монтень забыл о своей приветливости и вспыхнул благородным негодованием:

Столько прекрасных городов разграблено и разрушено, столько народов уничтожено или опустошено, столько миллионов безобидных людей всех полов, статусов и возрастов истреблено, разорено и предано мечу, а самая богатая, самая прекрасная, самая лучшая часть мира разграблена, разрушена и изуродована ради торговли жемчугом и перцем! О, механические победы, о, низменные завоевания!84

Было ли его преклонение перед религией искренним? Очевидно, что его классические путешествия давно отучили его от церковных доктрин. Он сохранил смутную веру в Бога, представляемого то в виде природы, то в виде космической души, непостижимого разума мира. Временами он предвосхищает шекспировского Лира: «Боги играют с нами в гандбол, подбрасывают нас то вверх, то вниз»;85 а атеизм он высмеивает как «неестественный и чудовищный».86 и отвергает агностицизм как еще один догматизм — откуда нам знать, что мы никогда не узнаем?87 Он отметает как претенциозную тщету все попытки дать определение души или объяснить ее связь с телом.88 Он готов принять бессмертие души на веру, но не находит для этого никаких доказательств ни в опыте, ни в разуме;89 и мысль о вечном существовании приводит его в ужас.90 «Кроме веры, я не верю чудесам»;91 и он предвосхищает знаменитый аргумент Юма: «Насколько более естественно и вероятно, что два человека солгут, чем то, что один человек за двенадцать часов будет перенесен ветром с востока на запад?».92 (Он опережает Вольтера, рассказывая о паломнике, который решил, что христианство должно быть божественным, чтобы сохраниться так долго, несмотря на разложение его администраторов.93 Он отмечает, что является христианином по географической случайности; в противном случае «я бы скорее присоединился к тем, кто поклонялся солнцу».94 Насколько читатель может вспомнить, он упоминает Христа всего один раз.95 Прекрасная сага о Матери Христа лишь в малой степени затронула его несентиментальную душу; однако он пересек Италию, чтобы возложить четыре вотивные фигурки к ее святыне в Лорето. Ему не хватало признаков религиозного духа — смирения, чувства греха, раскаяния и покаяния, стремления к божественному прощению и искупительной благодати. Он был вольнодумцем с аллергией на мученичество.

Он оставался католиком долгое время после того, как перестал быть христианином.96 Подобно благоразумному раннему христианину, мимолетно склонявшемуся перед языческим божеством, Монтень, самый языческий из христиан, время от времени отворачивался от избранных им греков и римлян, чтобы почтить крест Христа или даже поцеловать ногу папы. Он, как и Паскаль, переходил не от скептицизма к вере, а от скептицизма к соблюдению. И не просто через осторожность. Вероятно, он понимал, что его собственная философия, парализованная колебаниями, противоречиями и сомнениями, может быть роскошью только для духа, уже сформированного цивилизацией (религией?), и что Франция, даже купая свои верования в крови, никогда не променяет их на интеллектуальный лабиринт, в котором смерть будет единственной уверенностью. Он считал, что мудрая философия заключит мир с религией:

Простые умы, менее любознательные, менее образованные, становятся добрыми христианами, и благодаря благоговению и послушанию придерживаются своей простой веры и соблюдают законы. В интеллектах умеренной силы и способностей зарождается ошибка мнений….. Лучшие, наиболее оседлые и ясно видящие духи составляют другой род хорошо верующих, которые путем долгих и религиозных исследований проникают в более глубокий и заумный смысл Писания и открывают таинственные и божественные секреты нашего церковного устройства….. Простые крестьяне — честные люди, и философы тоже.97

Итак, после всех своих колкостей в адрес христианства, а также потому, что все веры одинаково являются плащом, прикрывающим наше дрожащее невежество, он советует нам принять религию нашего времени и места. Сам он, верный своей географии, вернулся к ритуалу своих отцов. Ему нравилась чувственная, благоухающая, церемониальная религия, и поэтому он предпочел католицизм протестантизму. Его отталкивал кальвинистский акцент на предопределении;98 Будучи эразмийцем по происхождению, он больше любил светских кардиналов Рима, чем Лойолу из Женевы или льва из Виттенберга. Он особенно сожалел, что новые вероучения подражают нетерпимости старых. Хотя он смеялся над еретиками как над глупцами, которые поднимают шум из-за конкурирующих мифологий, он не видел смысла в сожжении таких дикарей. «В конце концов, это высоко ценить наши мнения, чтобы из-за них заживо сжигать людей».99 или позволять людям жарить нас.

В политике он тоже оказался удобным консерватором. Бесполезно менять формы правления; новая будет такой же плохой, как и старая, потому что управлять ею будут люди. Общество — это такая «огромная рама», такой сложный механизм из инстинктов, обычаев, мифов и законов, медленно создаваемый мудростью времени методом проб и ошибок, что никакой индивидуальный интеллект, каким бы мощным и блестящим он ни был, не сможет разобрать его на части и собрать заново без неисчислимых путаницы и страданий.100 Лучше покориться нынешним правителям, какими бы плохими они ни были, если только они не попытаются заковать в цепи саму мысль; тогда Монтень мог бы набраться мужества для бунта, ибо «мой разум не создан для того, чтобы сгибаться или опускаться, но мои колени — да».101 Мудрый человек избегает государственных должностей, хотя и уважает их; «величайшее призвание — спасать содружество и быть полезным многим»; но «что касается меня, то я отхожу от этого».102 Однако он отслужил свой срок.

Он скорбел о том, что половина его жизни прошла во время разорения Франции,103 «в век столь развращенный и столь невежественный». «Прочтите все древние истории, будь они хоть раз столь трагичны, вы не найдете ни одной, равной тем, что мы ежедневно видим на практике».104 Он не был нейтрален в дуэли за Францию, но «мой интерес не заставил меня забыть ни о похвальных качествах наших противников, ни о порицаемых качествах тех, кого я поддерживал».105 Он не брал в руки оружие, но его перо было на стороне «Политиков», католиков, предпочитающих мир, которые выступали за компромисс с гугенотами. Он превозносил Мишеля де Л'Эпиталя за дальновидную гуманитарную умеренность и радовался, когда его друг Генрих Наваррский добился победы, опираясь на политику Л'Эпиталя. Монтень был самым цивилизованным из французов в ту дикую эпоху.

5. Роллинг Стоун

Камни в мочевом пузыре беспокоили его больше, чем войны во Франции. В июне 1580 года, вскоре после первой публикации «Очерков», он отправился в длительное путешествие по Западной Европе, отчасти чтобы посмотреть мир, отчасти чтобы посетить целебные источники в надежде облегчить «колики» (как он их называл), которые то и дело выводили его из строя от боли. Он оставил жену заботиться о поместье, но взял с собой младшего брата, шурина, барона Эстиссака, и секретаря, которому диктовал часть своего путевого дневника; добавьте к этому свиту слуг и погонщиков, и мы уже не удивляемся, что эти мемуары интеллектуально тонки. Они предназначались скорее для воспоминаний, чем для публикации; вернувшись, Монтень спрятал их в сундук, где они были обнаружены через 178 лет после его смерти.

Сначала они отправились в Париж, где гордый автор подарил экземпляр «Эссе» Генриху III; затем легкими шагами добрались до Пломбьера, где Монтень в течение девяти дней ежедневно пил по две кварты целебной воды и сумел с большой болью выпустить несколько небольших камней.106 Затем через Лотарингию в Швейцарию. «Он получил бесконечное удовольствие, — говорится в дневнике от третьего лица, — наблюдая свободу и хорошее правительство этой страны».107 Он взял воды в Баден-Бадене и продвинулся в Германию. Он посещал кальвинистские и лютеранские, а также католические богослужения и обсуждал теологию с протестантскими священнослужителями. Он рассказывает об одном лютеранском священнике, который поклялся, что скорее услышит тысячу месс, чем примет участие в одном кальвинистском причастии108-Ведь кальвинисты отрицали физическое присутствие Христа в Евхаристии. Переехав в Тироль, он почувствовал величие Альп задолго до Руссо. Из Инсбрука он поднялся на перевал Бреннер, по дороге Монтень проехал мимо «камня средней величины». Затем через Трент в Верону, Виченцу, Падую и Венецию, где он вложил «два больших камня» в строительство Большого канала. Город показался ему не таким прекрасным, как он ожидал, а проститутки — красивыми. Далее в Феррару, где (согласно «Очеркам», а не дневнику) он посетил безумного Тассо; в Болонью и Флоренцию, где Арно получила «два камня и некоторое количество гравия».109 и через Сиену в Рим, где он «проехал мимо камня величиной с сосновое ядро».110 В целом, из этих зафиксированных приращений-выделений можно было бы построить неплохую пирамиду.

В Риме он посетил еврейскую синагогу, стал свидетелем обрезания и обсудил с раввинами их религиозные обряды. Он обменивался философскими мнениями с римскими куртизанками. Он не был (как считал Стендаль) равнодушен к искусству Рима.111 Он день за днем бродил среди классических останков, не переставая удивляться их величию. Но главным событием стал визит к Григорию XIII. Как всякий сын Церкви, Монтень преклонил колени, чтобы поцеловать папский башмак, который Папа любезно приподнял, чтобы облегчить эту операцию.112 Тем временем таможенники нашли копию «Эссе», которую передали инквизиции. Монтеня вызвали в Священную канцелярию и мягко предупредили, что некоторые места попахивают ересью; не сможет ли он изменить или удалить их в будущих изданиях? Он пообещал. «Мне казалось, что я оставил их весьма довольными собой»; более того, они пригласили его приехать и жить в Риме. (Он равнодушно выполнил свое обещание, и в 1676 году его книга была помещена в Индекс). Возможно, чтобы успокоить их и себя, он отправился через всю Италию к святилищу Девы Марии в Лорето и посвятил ей вотивную табличку. Затем он вновь пересек Апеннины, чтобы испить воды в Лукке.

7 сентября 1581 года пришло сообщение о том, что он избран мэром Бордо. Он попросил отсрочки, но Генрих III велел ему согласиться, а традиция государственной службы, оставленная ему отцом, не могла быть проигнорирована. Он не торопился возвращаться во Францию; он увидел свой замок только 30 ноября, через семнадцать месяцев после начала поездки. Обязанности мэра были легкими, а вознаграждения — почетными и неоплачиваемыми. Он работал достаточно хорошо, и его переизбрали (август 1583 года) еще на два года. В декабре 1584 года его посетил Генрих Наваррский с любовницей и сорока приверженцами, и будущий король Франции спал в постели философа. К концу второго срока в Бордо разразилась чума, и Монтень, как и почти все государственные деятели, покинул город, чтобы уединиться в сельской местности. 30 июля 1585 года он передал знаки отличия своей должности преемнику и удалился в свой дом.

Ему было всего пятьдесят два года, но камни периодически выводили его из строя, иногда он по несколько дней не мог пройти мимо воды.113 В начале 1588 года он достаточно окреп, чтобы совершить третью поездку в Париж. Там он был арестован как сторонник Генриха III Лигой, господствовавшей тогда в столице; его заключили в Бастилию (10 июля 1588 года), но в тот же вечер освободили благодаря заступничеству Екатерины де Медичи. В октябре он присутствовал на заседании Генеральных штатов в Блуа, но вернулся в Бордо как раз вовремя, чтобы избежать участия в перипетиях Генриха III после убийства герцога Гиза.

В свое последнее и самое лучшее эссе «Об опыте» он включил описание своего физического распада. Например, его зубы, казалось, достигли «естественного срока своего существования».114 Он переносил свой «уход» без горечи. Он прожил свою жизнь совсем не так, как планировал, и мог написать с гордостью: «Просмотрите всю древность, и вы обнаружите, что трудно выбрать дюжину людей, которые направили свою жизнь по одному определенному, устоявшемуся… пути, который является самым сладким дрейфом мудрости».115 Узнав, что его конец близок, он собрал вокруг себя своих домочадцев и легатов и лично передал им суммы или предметы, которые завещал им в своем завещании. Он принимал таинства Церкви так же благочестиво, как если бы никогда не написал ни одного сомневающегося слова. Он умер 13 сентября 1592 года в возрасте пятидесяти девяти лет.

Его влияние распространялось на три века и четыре континента. Ришелье с радостью принял посвящение госпожи де Гурнэ окончательного издания «Эссе». Его друг и ученик Шаррон уже в 1603 году развил их в формальную и упорядоченную философию. Флорио превратил их в английскую классику (1603), но перекрыл авторскую простоту эрудированным многословием. Возможно, Шекспир видел этот перевод, и он помог ему сформировать и сформулировать скептицизм его величайших трагедий; мы уже отмечали его особые заслуги. Возможно, Бен Джонсон имел в виду Шекспира, когда обвинял английских писателей в воровстве у Монтеня.116 Бэкон чувствовал это влияние, а Декарт, возможно, нашел в «Очерках» стимул для своего первоначального универсального сомнения. Паскаль едва не сошел с ума, пытаясь спасти свою веру от сомнений Монтеня. От Монтеня произошли Байль, Вовенарг, Руссо, Дидро, Вольтер — Руссо от исповеди Монтеня и его эссе «О воспитании» и «О каннибалах», Вольтер от всех остальных. Монтень был дедушкой, как Байль — отцом Просвещения. Мадам дю Деффан, наименее обманутая женщина своего блестящего века, желала «бросить в огонь все огромные тома философов, кроме Монтеня, который является отцом их всех».117 Через Монтеня психологический анализ ума и характера вошел во французскую литературу, от Корнеля и Мольера, Ларошфуко и Ла Брюйера до Анатоля Франса. Торо многое почерпнул из этого источника, а Эмерсон искупался в нем, прежде чем написать свои «Эссе». О Монтене, как о немногих авторах до XVIII века, можно сказать, что его читают сегодня так, как будто он писал вчера.

Мир уже давно признал и простил его недостатки. Он признавал их так много, что почти исчерпал арсенал своих критиков. Он прекрасно знал, что он болтлив и тщеславен. Мы то и дело устаем от его классических цитат и на мгновение впадаем в несправедливое суждение Малебранша о том, что «Эссе» — это «не что иное, как ткань исторических анекдотов, маленьких историй, бон мот, стихов и апофегм… ничего не доказывающих».118 Бесспорно, Монтень приводит свои произведения в ленивый беспорядок, что снижает их воздействие и смысл. Он противоречит сам себе в сотне вопросов; он обязан быть прав, поскольку говорит обо всем и о противоположном. Есть что-то парализующее во всеобщем скептицизме; он спасает нас от богословского убийства, но вырывает ветер из наших парусов и лишает нас стойкости. Нас больше трогает отчаянная попытка Паскаля спасти свою веру от Монтеня, чем готовность Монтеня вообще не верить.

Мы не можем вкладывать душу в такую критику; она лишь мимолетно прерывает нашу радость от gaya ciencia, смеющейся учености, allegro pensieroso этого неумолкающего сплетника. Где еще мы найдем столь оживленный синтез мудрости и юмора? Между этими двумя качествами есть тонкое сходство, поскольку оба они могут возникать при взгляде на вещи в перспективе; в Монтене они составляют одного человека. Его болтливость искупается причудливостью и ясностью; здесь нет ни избитых фраз, ни напыщенной нелепости. Мы настолько устали от языка, используемого для сокрытия мысли или ее отсутствия, что можем не замечать эгоизма в этих саморазоблачениях. Мы удивлены тем, как хорошо этот приятный causeur знает наши сердца; мы испытываем облегчение от того, что наши недостатки разделяет такой мудрый человек и так легко их оправдывает. Нас утешает, что он тоже колеблется и не знает; нас радует, что наше невежество, если его осознать, становится философией. И какое облегчение, после святого Варфоломея, встретить человека, который не настолько уверен, чтобы убивать!

Наконец, несмотря на его натиск на разум, мы видим, что Монтень начинает во Франции, как Бэкон в Англии, век Разума. Монтень, критик разума, не был никем, если бы не был самим разумом. При всех своих реверансах в сторону церкви этот иррационалист был рационалистом. Он согласился подчиниться церкви только после того, как посеял семена разума в умах французов. И если, подобно Бэкону, он пытался сделать это, не нарушая утешительной веры бедняков, мы не должны ставить ему в вину его осторожность или нежность. Он не был создан для того, чтобы гореть. Он знал, что и он может ошибаться; он был апостолом умеренности, а также разума; и он был слишком большим джентльменом, чтобы поджечь дом своего соседа до того, как у него появится другой приют. Он был глубже Вольтера, потому что сочувствовал тому, что уничтожал.

Гиббон считал, что «в те фанатичные времена во Франции было всего два человека, отличавшихся либерализмом [свободными и щедрыми идеями]: Генрих IV и Монтень».119 А Сент-Бёв, рассматривая Монтеня несимпатичными глазами Паскаля,120 в конце концов, в редком порыве энтузиазма назвал его «le Français le plus sage qui ait jamais existé» — «самым мудрым французом, который когда-либо жил».121

IV. БЕССМЕРТНЫЕ НА ОДИН ДЕНЬ

После Монтеня французская литература в течение целого поколения опиралась на его весла. Ему почти удалось избежать Религиозных войн, спрятавшись в себе, пока они не прошли мимо. В других странах лихорадка богословия погубила литературу во Франции: между Монтенем и Корнелем она отстала в литературе от Англии и Испании, как Англия отстала от Франции после Гражданской войны. Череда газообразных комет пересекла небосвод, не оставив ни одной неподвижной звезды. Ришелье пытался лелеять гения пенсиями, но мешал ему цензурой и склонял его к своим похвалам. После его смерти Людовик XIII отменил пенсии, пожав плечами: «Мы больше не будем об этом беспокоиться». Еще большим стимулом для развития литературы стали литературные вечера в отеле Рамбуйе и учреждение Ришелье Французской академии.

Академия начала свою деятельность с собраний ученых и авторов в частном доме Валентина Конрарта, секретаря короля (1627). Ришелье, внимательный как к письмам, так и к войне, завидуя академиям Италии и литературе Испании, предложил создать группу в качестве общественного органа, признанного государством. Некоторые члены выступили против этого плана, сочтя его подкупом ортодоксальности; но поэт Шапелен (получавший от кардинала пенсию) напомнил им, что «им приходится иметь дело с человеком, который без всяких околичностей желает того, чего желает».122 Осторожность Шапелена взяла верх; группа единогласно решила «присоединиться к удовольствию его преосвященства», и была зарегистрирована (1635) как Французская академия. В ее уставе было провозглашено, что

кажется, что для счастья королевства не хватало только того, чтобы вывести этот язык, на котором мы говорим, из списка варварских языков… что, будучи уже более совершенным, чем любой другой живой язык, он мог бы в конце концов справедливо преемствовать латынь, как латынь преемствовала греческий, если бы о нем заботились больше, чем до сих пор; что функции академиков должны заключаться в очищении языка от пороков, которые он приобрел, будь то в устах народа, или в толпе судебных инстанций… или в результате дурных привычек невежественных придворных».123

Одному из тридцати первоначальных членов, Клоду Вогеласу, было поручено составить словарь; до его первой публикации (1694) прошло пятьдесят шесть лет. Тем временем Академия значительно повысила статус литераторов; стать одним из (к 1637 году) сорока «Бессмертных» стало такой же честью, как занять высокий пост в правительстве; ни одна нация не почитала литераторов так, как Франция. Часто Академия, состоявшая в основном из стариков, выступала в роли консервативного тормоза литературного развития или языкового роста; время от времени она закрывала свои двери для гениев (Мольер, Руссо); но она держала голову над фракциями и учила своих членов вежливой терпимости к различным идеям; и Франция вознаградила ее постоянством, которое выдержало потрясения перемен, в то время как многое другое сдавало позиции.

Приструнив поэтов и ученых, Ришелье обратил свой взор на журналистов. В мае 1631 года Теофраст Ренодо при поддержке кардинала начал выпуск первой французской газеты, впоследствии названной Gazette de France. Еженедельно выходящая в виде листа, сложенного в восемь страниц, она давала официальные новости, которые разрешал или предоставлял Ришелье, и добавляла несколько страниц «Обыкновенных новостей». Людовик XIII был частым автором; в «Газете» он отвечал критикам правительства и защищал свое изгнание матери; иногда он лично брал свои параграфы, чтобы проследить за их набором; даже король приходит в восторг, когда обнаруживает себя в печати. С самого начала французская пресса была агентом пропаганды — в данном случае средством объяснения грамотному меньшинству политики государства. Народ вскоре перестал доверять «Газете» и покупал, скорее, гнусные листки, которые продавали на улицах пенсионеры врагов кардинала.

Самым читаемым произведением эпохи был роман. Рыцарский роман выходил из моды не только потому, что Сервантес и другие высмеивали его, но и потому, что феодализм, подчиненный теперь королевской власти, все больше терял свои привилегии и престиж. Повествования о временах расцвета рыцарства сменились мучительными романами об ущемленном желании. При Людовике XIII каждый обладатель письма и досуга читал «Астрель» (1610–19) Оноре д'Эрфе. Гений автора вырос из раны любви. Его жена, по имени Диана, предпочитала охотничий промысел браку; она заставляла своих собак есть с ней за столом и делить с ней постель. Она ежегодно делала аборты.124 Оноре удалился в свое поместье и замаскировал свою плачевную автобиографию под пасторальный роман. Он нашел это средство лечения выражением настолько удовлетворительным, что растянул его на 5500 страниц в пяти томах, выходивших с интервалом с 1610 по 1627 год. В истории о любви пастуха Селадона к пастушке Астре мы слышим бесконечное эхо «Дианы-обманщицы» Монтемайора, «Аркадии» Санназаро и Сиднея; Но эхо было мелодичным, пастухи и пастушки обладали всем изяществом и кружевами французского двора, язык отвечал всем требованиям отеля Рамбуйе, разнообразие амурных переживаний соперничало с опытом Генриха IV, а обожание женщины радовало богинь салонов, которые превратили книгу в кодекс манер для платонической любви. Здесь был источник, из которого вытекали сентиментальные романы госпожи де Скюдери, аббата Прево (Антуана Прево д'Экзиль), Сэмюэля Ричардсона, Жан Жака Руссо, который признавался, что читал эту книгу раз в год на протяжении почти всей своей жизни. Почти столетие лорды и дамы французского, немецкого и польского дворов брали имена и играли роли из «Астры», и половина прозы, написанной во Франции, культивировала роман.

Другая половина содержала несколько запоминающихся прозаических произведений. Письма Жана Луи Гюэза де Бальзака (1624 и далее) были на самом деле эссе, призванными произвести впечатление на précieuses, которые вместе с Вогеласом и Мальгербом очистили язык и помогли придать французской прозе форму и логику классического века….. Пьер де Бурдейль де Брантом, прожив бурную жизнь в армии и при дворе, оставил после своей смерти (1614) пачку мемуаров, в которых с упоением описывает похождения французских дам, добродетели Екатерины де Медичи, красоту Марии Стюарт и остроумие Маргариты Валуа; жаль, что его самые увлекательные истории не поддаются проверке. «Нехорошо, — думал он, — стареть в одной и той же норе, и ни один человек духа никогда так не поступал; нужно смело пускаться во все тяжкие, в любви и на войне». В более благоразумный момент он признал, что «величайшее благословение, которое Бог может даровать нам в нашем браке, — это честное потомство, а не наложничество»… Жак Огюст де Ту, магистрат и государственный советник при своем друге Генрихе IV, помогал составлять и согласовывать Нантский эдикт и посвятил половину своей жизни написанию «Historia sui temporis» (1604–8), или «Истории своего времени», книги, отличающейся ученостью, беспристрастностью и смелостью, когда он заклеймил резню святого Варфоломея как «вспышку ярости, не имеющую аналогов в летописях ни одного народа»… Герцог Сюлли в преклонном возрасте с помощью секретарей составил знаменитые «Мемуары мудрецов и королевских экономистов» (Mémoires des sages et royales économies domestiques, politiques, et militaires de Henri le Grand), которые он посвятил «Франции, всем хорошим солдатам и всему французскому народу»… В последний год правления Людовика XIII группа фламандских иезуитов во главе с Жаном де Болландом начала публиковать Acta Sanctorum, в которой с осторожной критикой приводились жития святых в порядке их почитания католической церковью. Несмотря на превратности Общества, труд продолжался ревностно, пока в 1910 году не достиг шестидесяти пяти томов. Некоторые мифотворцы протестовали, но работа стоит как заслуга учености самого ученого из религиозных орденов. Наконец, мы должны снова перечислить вездесущего и невероятного Ришелье, который окунул свое перо в каждый литературный колодец и оставил нам свои «Мемуары» — немного предвзятые в пользу кардинала, но стоящие высоко в той замечательной последовательности французских мемуаров, которая не имеет конкурентов ни на одном другом языке.

Малые поэты никогда не были столь многочисленны. Теофиля де Виау, Винсента Вуатюра и Онората де Бюиля, маркиза Ракана, до сих пор читают преданные французы, хотя бы в школе. Распутные похождения и скандальные сомнения Теофиля сделали его Вийоном эпохи, которого приговорили к костру, а затем отпустили в изгнание. Легкое остроумие Вуатюра сделало его bel esprit (мы уже почти осмелились сказать «первостатейным ребром») отеля Рамбуйе. Когда Боссюэ в возрасте двенадцати лет проповедовал в полночь в этом салоне, Вуатюр сказал, что никогда не слышал проповеди, произнесенной так рано и так поздно.

Два крупнейших поэта почтили память этих царствований. Франсуа де Мальербе проиллюстрировал принцип, согласно которому каждая эпоха, чтобы наслаждаться собой, должна обличать и переиначивать прошлое. Во времена юности Мальгерба еще пел великий Ронсар; он и его Плеяда привели французский стих в порядок, направив его к классическим образцам и темам; но теперь их преемники засыпали Францию и их любовниц сонетами с архаичными терминами, причудливыми фразами, итальянскими концетрациями, неуклюжими инверсиями, неясными аллюзиями, рекогносцировочной мифологией. Мальгерб решил, что с него достаточно. Он родился в Кане (1555), учился в Базеле и Гейдельберге, провел годы в путешествиях, и ему было уже за пятьдесят, когда он попал ко двору Франции. Несмотря на свои дерзости и нечистоплотность, он добился своего и стал любимым поэтом Генриха Великого, который, однако, давал ему «больше комплиментов, чем денег».125 Он жил тем, что продавал свои стихи тому, кто больше заплатит, и продвигал свои товары, понося своих предшественников. Как и приживалки салона Рамбуйе, он объявил войну словам, которые несли на себе отпечаток деревенской грубости или менее поэтичных операций человеческой сумки; он изгнал инверсии, двусмысленности, просторечия, провинциализмы, гасконизмы (что было тяжело для короля), набивки, какофонию, солецизмы, импортации, латинизмы, техницизм, поэтическую вольность, несовершенные рифмы. Теперь должно быть достоинство идей, простота и ясность выражения, гармония ритма, согласованность метафор, порядок в изложении, логика во фразе. Хорошее письмо должно хорошо дышать и быть приятным для слуха; хиатус («историк») — это нарушение слуха, болезнь дыхательных путей. Мальгерб опробовал свои стихи на ушах своего дворецкого.126

Давайте вдохнем одно из его стихотворений — «Утешение», адресованное другу, который оплакивал кончину дочери:

Но она была в мире, в котором происходили самые прекрасные вещи.

У нас прекрасная судьба,

И роза, и она увидели, что живут розы,

L'espace d'un matin…

Смерть накладывает отпечаток на множество других парей;

Он был прекрасен,

Жестокость, которую она проявляет, будоражит руду,

И мы говорим.

Бедняк в своей хижине, в которой курят,

Он подчиняется своим законам;

И охрана, которая прикрывает барьеры Лувра.

Не отступать от своих правII127

Практика Мальгерба оказалась менее эффективной, чем его принципы; его стихи страдали от холода его правил; а Гез де Бальзак, который в это время реформировал прозу, видел в поэзии Мальгерба только хорошую прозу. Но отель Рамбуйе принял его в свое лоно, Академия приняла его заветы, а Буало унаследовал их как основу классического стиля. На два столетия они стали стоической святой рубашкой из волос и почты для лирических бардов Франции. В старости Мальерб превратился в понтифика поэзии, оракула в вопросах языка и стиля; некоторые из его почитателей называли его «самым красноречивым человеком всех времен», и он соглашался, что «то, что пишет Мальерб, будет жить вечно».128 На смертном одре (1628 г.) он вышел из оцепенения, чтобы упрекнуть свою сиделку за неправильный французский.129

Матюрин Ренье считал его занудой, игнорировал его правила и, подобно Вийону, посылал стихи, от которых шел пар. Облаченный в тон и предназначенный для священства, он настолько потерял себя в Венусберге, что состарился и поседел в молодости. В тридцать один год он был болен подагрой и сифилисом. Он по-прежнему находил, что «каждая женщина мне по вкусу», но они были более разборчивы. Он писал одни из самых энергичных стихов на языке, безрассудно венерические, дико сатирические, соперничающие с Горацием по форме и Ювеналом по уксусу, и живые с людьми и местами, которые он чувствовал или видел. Он смеялся над лингвистическим пуризмом приживальщиков и классической строгостью Мальгерба; пылкий внутренний огонь казался ему более важным для поэзии, чем грамматическая, риторическая и просодическая ортодоксальность; здесь, на заре классического века, зашевелился романтизм. Даже наука и философия понесли наказание за свои тщеславия:

Философы, мечтающие о жизни, рассуждайте спокойно;

Не отрываясь от земли, пройдитесь по небосводу;

Пусть весь небосвод бранно звучит под вашу музыку,

И приведите свои рассуждения в равновесие…

Поднесите фонарь к кашотам природы;

Sachez qui donne aux fleurs cette aimable peinture…

Откройте для себя секреты природы и мира:

Ваш разум вы трогаете так же хорошо, как и ваши глаза. III130

В 1609 году он стал придворным поэтом Генриха IV. Через четыре года, в возрасте тридцати девяти лет, он умер, изнемогая от мелодичного разврата. Он сочинил свою эпитафию:

Я жил без всяких мыслей,

Я люблю все душой

На благородной природе,

И не могу сказать, почему.

Смерть заставляет меня задуматься,

Я не смел думать об этом. IV131

V. ПЬЕР КОРНЕЛЬ: 1606–84

Литературной звездой на небосклоне Ришелье стал Пьер Корнель, благодаря которому французская драма стала литературой, а французская литература на целое столетие стала преимущественно драматической.

Для него было подготовлено множество экспериментов. Этьен Жодель поставил первую французскую трагедию в 1552 году. За ней последовали аналогичные подражания Сенеке, основанные на сенековской схеме рассказов о насилии, психологических исследованиях и всплесках риторики, лишенных классического хора, но втиснутых в якобы аристотелевское единство одного действия, происходящего в одном месте в один день в одно время. Аристотель (как мы видели при обсуждении елизаветинской драмы) требовал единства действия или сюжета; он не требовал единства места, он не настаивал на единстве времени. Но «Поэтические библиотеки» (1561) ученого Юлия Цезаря Скалигера требовали от всех драматургов соблюдения греческих и латинских форм; Жан Шапелен повторил это требование в 1630 году; аргументы, которые в Англии пали перед необузданным гением человека, имевшего мало латыни и меньше греческого, одержали полную победу во Франции, унаследовавшей латинский язык и культуру; И после 1640 года сенеканская форма трех единств удерживала французскую трагическую сцену через Корнеля и Расина, через Вольтера и восемнадцатый век, через Революцию, Империю и Реставрацию, пока в «Эрнани» Гюго (1830) романтическая драма не одержала свою историческую, запоздалую победу.

В XVI веке у французской драмы не было постоянного дома, ей приходилось выхаживать в колледжах и скитаться от двора к двору, от зала к залу. В 1598 году в Бургундском отеле на улице Моконсейль был создан первый постоянный французский театр, а в 1600 году на нынешней улице Вьель-дю-Тампль был открыт Театр де Марэ. В обоих случаях форма представляла собой длинный центральный партер, или яму, где менее богатые слои населения стояли, ели, пили, играли в азартные игры, ссорились и следили за представлением и своими кошельками; в то время как вдоль стен шли два яруса лож, в которых сидели денежные дворяне. До правления Ришелье спектакли посещали лишь несколько женщин, которым нечего было терять. Сцена, возвышавшаяся в одном конце прямоугольника, находилась так далеко от половины зрителей, что выражение мыслей или чувств с помощью мимики было почти бесполезно для актеров, и предпочтение отдавалось риторике, которая могла дойти до самого дальнего уха. Представления давались после полудня, обычно с пяти до семи; закон требовал, чтобы они заканчивались до наступления темноты, поскольку оба театра находились в опасных кварталах города. Актеры, до Мольера, обычно привозились из Италии и Испании. Женские роли исполняли женщины, а в комедиях необходимость получения дохода делала особый акцент на сексе. Церковь и Парламент тщетно пытались очистить или подавить комический театр. Ришелье поднял моральный уровень французской драмы, взяв некоторых драматургов под свое покровительство и надзор, сам посещая спектакли и сотрудничая с Ротру, Скарроном и другими в сочинении пьес. Постепенно, под его всевидящим оком, предшественники Корнеля — Гамье, Харди и Ротру — подготовили почву для эпохального успеха «Ле Сида».

На пути к мастерству Корнелю пришлось пройти через обычные перипетии. Он родился в Руане (1606) и рос в провинциальной столице, далекой от литературных стимулов и возможностей Парижа; но его отец был видным мировым судьей и смог дать Пьеру лучшее образование в местном колледже иезуитов. Эти ревностные педагоги использовали драму как инструмент обучения; студентов учили играть в латинских, классических и других пьесах, и эта иезуитская практика повлияла на французскую драму в плане тематики, техники и стиля. Конечно, никто не предполагал, что Пьер станет драматургом; его готовили к юриспруденции, и он некоторое время занимался ею; искусство и привычка к судебному красноречию, возможно, сыграли свою роль в формировании ораторского искусства, которое звучит в его трагедиях.

В двадцать один год, почти одновременно, он впал в любовь и поэзию: дама отвергла его, и он нашел убежище в рифмах. Впав в продолжительную меланхолию и робость, он играл в чернильных драмах, запрещенных для его крови. Прошло одиннадцать лет, прежде чем он нашел жену (1640) — и то лишь с помощью Ришелье; а между тем он задумал дюжину трагедий или комедий, исполненных амурной или героической галантности. В 1629 году он привез в Париж свою первую пьесу «Мелита»; она была поставлена в Бургундском доме; это был нелепый четырехугольник любви и интриг, но живой диалог привел его к успеху, и Корнель согрелся перед пылающей славой. Ришелье поручил ему вместе с четырьмя другими написать пьесы на темы и сюжеты, предложенные кардиналом. Корнель слишком самостоятельно преобразовал представленный ему эскиз; его преосвященство нахмурился; Корнель в раздражении удалился в Руан, но продолжал получать от Ришелье пенсию в пятьсот крон в год.

Вдохновленный успехом трагедии Майре «Софонисбе», он оставил комедию, изучил Сенеку и в 1635 году привез в Париж «Медею». Здесь впервые проявились его основные качества — сила мысли и благородство речи. Отныне, с некоторыми перерывами, он собирал на своей сцене мужчин и женщин высокого положения, наделял их возвышенными чувствами и выражал их великолепным языком и убедительными рассуждениями. Современный английский поэт Уоллер, услышав Меде, приветствовал нового мастера. «Другие, — сказал он, — сочиняют… стихи, но Корнель — единственный, кто умеет мыслить».132Высшее искусство — это искусство, пропитанное философией. От героической драмы Рима и Греции, от своих учителей-иезуитов, от собственных мрачных и уединенных размышлений — величественных александринцев, марширующих в его снах, — Корнель достиг уровня мысли и стиля, никогда ранее не известного во французской драме и редко встречающегося с тех пор.

Была и другая драматическая литература, которая влекла и формировала его. Он мало что мог почерпнуть из елизаветинской сцены, ибо та слишком пренебрегала классическими правилами, чтобы соответствовать классическому образцу. Но Испания в эту эпоху была без ума от театра, воздавая почести Лопе де Веге, Тирсо де Молине и Кальдерону де ла Барке как единственным достойным наследникам Софокла и Еврипида, Теренция и Сенеки. А в испанской драме Корнель нашел естественную драматическую тему — тот кодекс чести, который требовал смерти за каждое оскорбление или соблазнение. Он выучил испанский язык, прочитал «Мочедеи Сида» Гильена де Кастро (1599?), позаимствовал сюжет не более извинительно, чем Шекспир, и написал самую знаменитую пьесу во французской литературе. V

Опера «Сид» была представлена в 1636 году. Зрители почувствовали, что ничего столь сильного, как это, еще не появлялось на галльских сценах. «Она так прекрасна, — говорит современник, — что внушила любовь даже самым холодным дамам, так что их страсть иногда вспыхивала в публичном театре. В ложах видели людей, которые редко покидают свои позолоченные залы и кресла с флердоранжами».133 Мало кто знал, что сюжет был заимствован, хотя Корнель откровенно признался в этом; все восхищались его запутанной тонкостью. Высокородная Шимен и благородный Родриг трепетно влюблены друг в друга. Но отец Шимен, дон Гомес, ссорится и оскорбляет старого и больного отца Родриге, дона Дьега. Родриг считает своим долгом отомстить за отца; он бросает вызов Гомесу и убивает его. Шимен, по-прежнему любящая Родрига, считает своим долгом умолять короля Фернана обезглавить или изгнать его; конфликт между «пунктом чести» и зовом приятеля придает истории и ее противоречивым страстям необычайную силу и интенсивность. Родриг предлагает Шимене свой меч и предлагает ей убить его, но она не может решиться. Он отправляется воевать с маврами, возвращается в Севилью с пленными королями и облаками славы; вся Севилья воспевает его имя, но Шимен все равно требует его смерти. Когда Фернан отказывается, она обещает отдать свою руку тому, кто бросит вызов и убьет человека, которого она любит. Санчо принимает вызов. Родригу предлагает Санчо убить его. Чимена раскаивается в своей мести, умоляет его защищаться; он одолевает Санчо, но щадит его; наконец кодекс чести соблюден, Чимена принимает своего возлюбленного, и все хорошо.

В течение полусезона Париж славил красоту и обсуждал разумность Шимен. В спектакле звучали политические нотки. Ришелье запретил дуэли, а в этой пьесе дуэли казались частью высшего закона. Дворяне, ненавидящие Ришелье, превозносили представление аристократии, которая все еще берет закон в свои руки. Кардинал также не был доволен успехами того, кто отказывался получать его литературные директивы. Он попросил свою новорожденную Академию выступить с судебной критикой пьесы и почти не скрывал надежды, что решение будет неблагоприятным. Академия затянула обсуждение, чтобы дать остыть чувствам; наконец, через пять месяцев она опубликовала свои «Сентенции». В целом вердикт был умеренным и справедливым. Академия возражала против явного возвеличивания романтической любви, считала, что развязке не хватает правдоподобия, и видела что-то непристойное и абсурдно тщеславное в последних словах Чимены, обращенных к Родригу, когда тот шел сражаться с Санчо: «Sors vainqueur d'un combat dont Chimène est le prix» (Приди победителем из боя, в котором Чимена — приз). Эта критика была приятно смягчена заключением Академии

что даже ученые люди должны проявлять некоторую снисходительность к недостаткам произведения, которому не посчастливилось бы так понравиться обществу, если бы оно не обладало необыкновенными красотами… и что естественность и ярость его страстей, сила и деликатность многих его мыслей и неописуемое очарование, которое смешивается со всеми его недостатками, обеспечили ему высокое место среди французских поэм того же характера».134

Академия больше никогда не брала на себя обязанности литературного судьи. Корнель смягчил ситуацию, посвятив опубликованного «Сида» любимой племяннице кардинала, а самому кардиналу — свой следующий шедевр, «Горация» (1640). Ливий135 рассказал эту легенду в своей «Истории». В один и тот же день в разных городах сестры-близнецы родили тройню мужского пола: один комплект от Горация в Риме, другой — от Куриатуса в Альба-Лонге. Через поколение эти две семьи еще больше сблизились благодаря браку Сабины, дочери Куриатуса, с Горацием, сыном Горациуса, и любви Камиллы, дочери Горациуса, к одному из тройняшек Куриатусов. Но вот два города вступают в войну, их армии сходятся лицом к лицу, Сабина и Камилла трепещут в римском лагере, и Сабина задает женскую тему композиции:

Я романец, ага! Потому что Гораций — романец;

Pen ai reçu le titre en recevant sa main;

Mais ce nœud me tiendrait en éclave enchainée

Я не могу посмотреть, где я родилась.

Альбе, где я начал дышать в течение дня,

Альбе, моя дорогая страна и моя первая любовь;

Между нами и вами я вижу открытую войну,

Я жалею о своей победе больше, чем о своей гибели.

Рим, если ты не против, то ты должен быть здесь,

Найдите врагов, которых я могу преследовать.

Когда я вижу в этих болотах их армию и имя,

В одной — мои три брата, в другой — мой супруг,

Я могу сказать вам это, и без всякой подлости.

Потревожить небеса ради вашей любви? VI136

Поэтому Корнель ставит своей темой не просто битву оружия и людей, а конфликт страстных верностей, трагедию борьбы права с правом; и, вдохновленное этим, его перо выводит фразы компактной силы и строки, которые маршируют боевым шагом и звучными гармониями.

Полководец альбанцев напоминает римлянам, что они и альбанцы (имел ли Корнель в виду католиков и гугенотов?) одной крови и одной земли, и что преступно расчленять Италию (Францию?) гражданскими распрями; и предлагает решить войну боем трех альбанцев и трех римлян. Предложение принимается, и для женщин наступает час страшного счастья. Но вождь альбанцев выбирает тройню Куриати, а римлянин — Горациев. Женщины скорбят, и герои на мгновение успокаиваются от их слез; но Гораций-отец, озвучивая мужскую тему, упрекает их в том, что они тратят время на женщин, в то время как честь зовет их:

Выполняйте свои обязанности и делайте это с удовольствием.

Выполняйте свой долг, а остальное предоставьте богам.137

Боги не справляются. Трое Куриациев убиты, из Горациев выживает один Гораций. Его сестра, Камилла, упрекает его за убийство своего суженого и осуждает Рим и его кодекс чести и войны. Все еще опьяненный битвой, он убивает ее как недостойную быть римлянкой. Его жена, Сабина, порицает его жестокость, оплакивает своих погибших братьев и предлагает Горацию убить и ее. Он пытается убедить ее, что патриотизм выше любви.

Сюжет, конечно, невероятен, но вряд ли более, чем у Шекспира. Драматическое по определению является исключительным; драма была бы разрушена, если бы беспристрастно описывала реальность; она поднимается до уровня искусства, если, игнорируя несущественное и отбирая значительное, может углубить нас более полным пониманием жизни. Корнель унаследовал ренессансное возвеличивание Древнего Рима; он отстаивал стоическую концепцию долга против той распущенности в любви, которая господствовала на французской сцене до него; его герои должны были быть не любовниками в первую очередь, а патриотами или святыми.

Он взял святого из католического календаря, чтобы доминировать в еще более сильной пьесе. «Весь мир знает «Полюса», знает его наизусть», — говорил Сент-Бёв.138 Здесь конструкция строго классическая, принимающая все единства, но строящая внутри них сложную трагедию сосредоточенной силы. Сегодня до нас доходит только красноречие пьесы; мы должны слышать его с языков французских актеров, двигающихся величественными фигурами по сцене, или под звездами во дворе Инвалидов или Лувра; и даже тогда мы должны обладать французским языком и французскими душами, и мы должны облечься в нашу юношескую веру. В центре сюжета — решимость Полиекта, гордого и культурного римлянина, недавно принявшего христианство, разбить алтарь языческих богов. Время — Декийские гонения (249–51 гг. н. э.), место — Мелитен, римский форпост в Армении, место действия — дворец Феликса, римского наместника. Всем христианам под страхом смерти приказано присоединиться к общеимперской молитве и жертвоприношению древним божествам за божественную поддержку римского оружия против вторгшихся в страну варваров. Горящий рвением новообращенного, Полиект желает каким-нибудь драматическим действием подтолкнуть христиан к сопротивлению императорскому эдикту. Его сдерживает любовь к жене, Полине, дочери правителя, но, как истинный корнелевский герой, он жертвует любовью ради долга. В присутствии самого Феликса он с другом прерывает языческие обряды; они призывают верующих обратиться от прелюбодейного Юпитера к Богу христиан, единому и «абсолютному монарху земли и неба»; чтобы разоблачить «бессильных монстров» римского пантеона, они поднимаются на алтарь и повергают в прах ритуальные сосуды и статую Юпитера. Феликс арестовывает нарушителей. Полина умоляет Полиэкта раскаяться в святотатстве, но он предлагает ей присоединиться к его новой вере. Она обращается к отцу с просьбой помиловать его, тот отказывается, она объявляет о своем обращении и готовится сопровождать мужа на смерть. Феликс настолько впечатлен, что слагает с себя полномочия и становится христианином. Внезапно гонения прекращаются, Феликса вновь назначают на должность, но тем временем Полиекта принимает мученическую смерть.

Все, кроме мученической смерти и осквернения алтаря, Корнель приукрасил в; его же — гордая дерзость святого и жестокость поступка. Когда автор читал пьесу в отеле Рамбуйе, несколько зрителей, в том числе епископ, осудили «Полюса» как излишне сурового и крайнего. Корнель некоторое время думал о том, чтобы запретить пьесу. Успех пьесы на сцене привел его к зениту карьеры (1643). Ему оставался еще сорок один год жизни, который, как мы увидим, он проведет в соперничестве с Расином; но он не мог знать, что уже написал три свои величайшие пьесы — некоторые сказали бы, лучшие за всю историю французской сцены. Они настолько отличаются от «романтической» драмы елизаветинской Англии или Франции XIX века, что воображение должно помочь истории, чтобы объяснить их влияние на свое время и на сегодняшний театр. В Корнеле тоже есть романтика, как и в Шекспире, и страсти изучены с большей тщательностью и тонкостью, чем у Декарта; но, следуя классическим идеалам эпохи, страсти, хотя и бурно выраженные, подчинены «разуму» — или аргументам. Избыток аргументов — балласт этих пьес, поэтому они редко достигают тех взлетов, которые так многочисленны у Расина. Действие остается за пределами досок; там все — повествование, увещевание, красноречие; у Корнеля каждый персонаж — искусный оратор. Для французов эти недостатки исчезают в великолепии стиля и величии тем. Если в любом произведении искусства мы ищем благородство, какую-то мысль или чувство, способные поднять нас над собой и над днем, мы часто находим их у Корнеля. Он писал как будто для государственных деятелей и философов; он лепил свои строки, как будто сочинял музыку; он вырезал фразы, которые до сих пор преследуют память Франции. Теперь классический и аристократический дух — разум, проверяющий страсти, форма, доминирующая над материей, — соединился со стоическим самообладанием, испанской честью и французским умом, чтобы создать театр, который во всем мире отличается от елизаветинского, но, вместе с Расином и Мольером, столь же ценный и блестящий в наследии человечества.

VI. АРХИТЕКТУРА

Была ли победа классического настроения заметна как в искусстве, так и в литературе? Она смотрит на нас почти с каждого французского фасада той эпохи. Некоторые готические церкви были отреставрированы в готическом стиле, как собор в Орлеане; но чаще старые церкви, такие как Сен-Жервез и Сент-Этьен-дю-Мон, были переделаны с ренессансными фасадами. Новые церкви могут демонстрировать неоитальянский стиль во всем; так, Жак Лемерсье спроектировал церковь Сорбонны по образцу собора Святого Петра — колонны, фронтон и купол. В архитектуре, как и в морали, литературе и философии, языческое возрождение придало христианству новое смелое лицо.

Даже иезуиты были подхвачены течением Ренессанса, тем более что как орден они не имели обязательных средневековых корней. В первых поколениях, при Лойоле и Лейнесе, они были строгими и бесстрашными миссионерами, преданными защитниками ортодоксии и папы; но на Трентском соборе они сохранили некоторую долю гуманизма; и как в своих колледжах они сделали античную классику основой своей учебной программы, так и в архитектуре они выбирали полуклассические фасады для своих выдающихся святынь. Из своей блестящей церкви в Риме, Джезу, они перенесли свой стиль пышного декора через Альпы и Пиренеи. Они не были приверженцами обильных украшений; их самый знаменитый архитектор — тот, что возвел фасад трансепта Орлеанского собора, — проектировал церкви и колледжи в строгой простоте, соответствующей его характеру и его средствам. Но когда орден процветал, он строил с радостным изобилием. В 1627 году он начал возведение прекрасной церкви, известной в Париже как Les Jésuites — фасад римский, интерьер с изысканной резьбой по капителям, аркам и карнизам, своды хоров гармонично соединяются, поддерживая светящийся купол; Джон Эвелин, путешествуя по Парижу в 1644 году, назвал эту церковь «одним из самых совершенных произведений архитектуры в Европе».139 Она не была неприятно барочной; в ней не было ничего искаженного или причудливого. Во Франции барокко было смягчено аристократическим вкусом, как Ронсар и Мальербе смягчили безрассудства Рабле.

Во время Религиозных войн религиозная архитектура замирала, а в мирное время росла гражданская. Городские ратуши выросли в Ла-Рошели, Лионе, Труа и Реймсе. В Париже Екатерина де Медичи, желая оставить Лувр Карлу IX и его королеве, наняла Филибера Делорма построить для нее и ее помощников дворец Тюильри (1564), получивший свое название от расположенных неподалеку гончарных заводов по производству плитки (tuile). Новый дворец в стиле ренессанс с коринфскими колоннами возвышался к западу от Лувра на нынешней площади дю Каррузель и протянулся на 807 футов вдоль Сены. Он был сожжен во время Коммуны в 1871 году; остались только сады — восхитительные Jardins des Tuileries.

Гражданское строительство быстро восстановилось при Генрихе IV. Пон-Нёф, открытый для движения в 1604 году, стал самым популярным из мостов, перекинутых через Сену. Отель де Виль, законченный в предсмертный год Генриха, до 1871 года оставался соперником Нотр-Дама и Лувра в гордости народа. Подобно Франциску I и Людовику XIV, Генрих собрал художников под своим крылом, понимал их и координировал их работу. Для него они расширили Лувр за счет Цветочного павильона и соединили его с Тюильри Большой галереей. В Фонтенбло они построили часовню, Галерею Серфов, Овальный двор и Салон, Порт Дофине и Галерею Дианы. Фонтенбло при Анри ле Гранде стал воплощением французского Ренессанса.

Его вдова, Мария де Медичи, прежде чем вступить в конфликт с Ришелье, привлекла Саломона де Броссе к проектированию своего собственного Люксембургского дворца на улице Вожирар к югу от Сены (1613–20). Когда Людовик XIII и Ришелье освободились от нее, они поручили Лемерсье снова расширить Лувр в качестве резиденции правительства; теперь Павильон часов был завершен, большие крылья расширены, и величественное здание приняло, по сути, свой нынешний вид. По планам Лемерсье Ришелье построил в Париже роскошный Кардинальский дворец, в котором собрал свои коллекции живописи, скульптуры и других искусств; здесь были Мантенья, да Винчи, Вероны и «Рабы» Микеланджело. Большая часть этих сокровищ перешла к Людовикам XIII и XIV, в Лувр и к нам.

В домашней архитектуре Франсуа Мансар изменил облик Парижа, разработав мансардную крышу — с двумя скатами, нижний из которых круче другого, легко сбрасывает снег и дождь и позволяет увеличить пространство на верхнем этаже; многие парижские студенты или художники жили в мансардах или мансардных комнатах. Мансарт спроектировал несколько церквей в Париже и множество замков во Франции — наиболее успешный из них находится в пригороде столицы, где сейчас располагается Мэзон-Лаффит. В 1635 году месье Гастон д'Орлеан поручил ему перестроить фамильный замок в Блуа; Мансарт закончил только северо-западное крыло; его ренессансный фасад и великолепная лестница остались шедевром «самого искусного архитектора, которого когда-либо создавала Франция».140

VII. МНОГИЕ ВИДЫ ИСКУССТВА

В том же настроении классической традиции, смягченной французской утонченностью и чувством, скульпторы украшали церкви, особняки, сады и гробницы великих. Жермен Пилон унаследовал ренессансную грацию Челлини, Приматиччо и Жана Гужона, но он помнил и о готическом слиянии нежности и силы. Его шедевры — три гробницы. Одна, в церкви аббатства Сен-Дени, соединила в смерти Екатерину де Медичи и ее случайного мужа Генриха II — королеву, наделенную идеализированной красотой, которая согрела бы ее одинокое сердце. Другая, ныне находящаяся в Лувре, посвящена Рене де Бирагу, канцлеру Франциска II и Карла IX — образ гордости, смиренной до благочестия, чудо податливой драпировки, запечатленной в бронзе. Рядом находится гробница жены Рене, Валентины Бальбиани: вверху — дама в расцвете сил, прославленная фигурными одеяниями; внизу — та же красота, безжалостно высеченная в виде трупа, с костлявым лицом, руками и ногами, сморщенной грудью и впалыми пустыми грудями; это мощный крик гнева против сардонического осквернения прекрасного временем. Одни только эти гробницы возвысили бы Пилона над любым другим французским скульптором эпохи; но он добавил к ним множество статуй, все они поразительного достоинства и теперь в основном собраны в неисчерпаемой сокровищнице Франции — Лувре.

Здесь же, в нескольких шагах, можно увидеть работы преемников Пилона: прижизненную фигуру Генриха IV работы Бартелеми Тремблэ с улыбкой, столь же загадочной, как у Моны Лизы; гробницу Анны де Монморанси работы Бартелеми Приера; оживленную «Славу» Пьера Бриара — обнаженную фигуру с надутыми щеками, пишущую в воздухе, как бы говоря, совершенствуя Китса, «Здесь лежит тот, чье имя было написано ветром». В часовне в Шантильи находится памятник кардиналу де Берулю работы Жака Саразина. Некоторые из этих скульпторов учились в Риме и привезли от Бернини барочную склонность к чрезмерным орнаментам, движениям и эмоциям, но эти излишества вскоре исчезли под холодным взглядом Ришелье и классическим вкусом Людовика XIV. Плавное совершенство le grand siècle уже проявляется в медальонах Жана Варина, который приехал из Льежа жить во Францию и достиг в своих миниатюрных портретах Ришелье, Мазарина и Анны Австрийской такого совершенства, которое не превзошел ни один более поздний медальер.

Если бы Франция не оставила нам ни скульптуры, ни архитектуры, ни живописи, она все равно заслужила бы наше любовное почтение за свои достижения в низших искусствах. Даже в этот тяжелый период между Франциском I и Людовиком XIV рисунки, гравюры, эмали, ювелирные изделия, огранка драгоценных камней, железные изделия, изделия из дерева, текстиль, гобелены и садовые узоры Франции соперничали — некоторые сказали бы, что превосходили — с подобными изделиями ее современников от Фландрии до Италии. Рисунки цыган, нищих и бродяг Жака Калло несут в себе запах жизни, а его серия офортов «Военные страдания» на два столетия обошла Гойю. Пусть о железном мастерстве эпохи можно судить по решетке, ведущей в галерею Аполлона в Лувре. Гобелен был таким же крупным искусством, как скульптура или живопись. Жан Гобелен открыл красильную фабрику в Париже в XV веке; в XVI фирма добавила гобеленовую фабрику; Франциск I основал еще одну в Фонтенбло, Генрих II — третью в столице. Когда Екатерина де Медичи отправилась на встречу с испанскими посланниками в Байонну, она взяла с собой двадцать два гобелена, сотканных для Франциска I, чтобы продемонстрировать богатство и искусство Франции. При Генрихе II ремесло пришло в упадок, но Анри Четвертый восстановил его, приведя новое поколение фламандских дизайнеров, красильщиков и ткачей на фабрику Gobelin в Париже. Пять выдающихся образцов времен его правления — «Охота на Диану» — хранятся в Библиотеке Моргана в Нью-Йорке.

В оформлении интерьеров чувствовалось влияние барокко, проникающее из Италии. Стулья, столы, сундуки, буфеты, шкафы, комоды, кровати были изогнуты и украшены пышной резьбой, часто инкрустированы черным деревом, лазуритом, яшмой или агатом или украшены статуэтками. В эпоху Людовика Трезе многие кресла были обиты бархатом, иголками или гобеленом. Стены, карнизы и потолки могли быть украшены резьбой или росписью с изображением растительных или животных форм. Камины утратили средневековую грубость и иногда украшались изящными многоцветными арабесками.

В гончарном деле это был расцвет двух стариков: Леонарда Лимузенского, который до 1574 года продолжал изготавливать эмали, прославившие его при Франциске I,VII и Бернар Палисси, родившийся в 1510 году и доживший до 1589 года. Палисси был человеком, помешанным на гончарном деле, со страстным любопытством, перекинувшимся на сельское хозяйство, химию и религию, интересуясь всем — от образования камней до природы божества. Он изучал химический состав различных почв, чтобы получить лучшую глину для своей печи, и годами экспериментировал, чтобы получить белую эмаль, которая могла бы принимать и удерживать тонкие оттенки. Он сжег половину своего имущества, чтобы накормить свою керамическую печь, и рассказывал эту историю, словно бросая вызов Челлини. Слишком бедный, чтобы нанимать прислугу, он делал всю работу сам; он так часто резал руки, что, по его словам, «был вынужден есть суп с руками, замотанными в тряпки». И: «Проработав так десять лет, я так исхудал, что ни на руках, ни на ногах не появилось ни одного мускула; мои ноги были так худы, что подвязки, которыми я подтягивал чулки, [уже не держали их]… Когда я ходил, чулки падали на мои потрепанные башмаки».141 Соседи обвиняли его в занятиях магией и пренебрежении семьей. Наконец, около 1550 года он нашел искомую смесь, сделал эмаль из радужной глазури и использовал ее для изготовления сосудов и статуэток, блестяще украшенных рыбами, ящерицами, змеями, насекомыми, птицами, камнями — всем богатством природы. Екатерина де Медичи с удовольствием разместила эти искусственные окаменелости в своем саду и на клумбах; она предоставила старому гончару мастерскую в Тюильри, и в новой обстановке он добавил к своим украшениям наяд и нимф. Хотя он был ревностным гугенотом, его освободили от расправы над святым Варфоломеем, поскольку Екатерина и ее двор были очарованы его вазами, кубками, тарелками, подсвечниками и причудливыми идеями. Но в 1588 году Католическая лига приказала начать новое преследование протестантов, и Палисси был отправлен в Бастилию. Один из дневников писал в 1590 году:

В этом году [на самом деле в 1589 году] в темницах Бастилии умер мэтр Бернар Палисси, заключенный за свою религию, в возрасте восьмидесяти лет; он скончался от страданий, жестокого обращения и желания….. Тетя этого доброго человека пошла узнать, как он… тюремщик сказал ей, что если она захочет его увидеть, то найдет его труп с собаками вдоль валов, куда он приказал бросить его, как собаку, которой он был».142

VIII. ПУССЕН И ХУДОЖНИКИ

Французская живопись все еще находилась в рабстве у Фландрии и Италии. Фламандские таписсьеры доминировали в Париже, а фламандские живописцы процветали в Париже, Лионе, Тулузе, Монпелье и Бордо. Лучшие французские портреты этого периода были написаны фламандцами во Франции: прекрасная Елизавета Австрийская (ныне в Лувре) Франсуа Клуэ, гордый Генрих IV (в Шантильи) Франса Пурбуса Младшего и, прежде всего, Риш-Лье Филиппа де Шампейна.

Но определяющее влияние на французскую живопись в этот период оказала итальянская. Студенты-художники отправлялись в Рим, иногда за счет французского правительства, и возвращались, колеблясь между идеализмом флорентийцев XVI века и мрачным реализмом болонцев или неаполитанцев XVII века. Симон Вуэ, начиная с четырнадцати лет (1604), сделал себе такое имя как живописец, что за него боролись три страны. Карл I пытался удержать его в Лондоне, но барон Санси взял его с собой в посольство в Константинополь, где Симон сделал замечательное сходство с Ахметом I на основе тайного изучения черт лица султана во время часовой аудиенции, предоставленной послу. Возвращаясь через Италию, Вуэ влюбился в Венецию и Веронезе, затем в Караваджо в Риме, чьи герцоги и кардиналы так благоволили ему, что он оставался в Италии пятнадцать лет. В 1627 году Людовик XIII, выплачивавший ему ежегодную пенсию в четыре тысячи ливров, вызвал его во Францию, чтобы сделать придворным художником, и предоставил ему квартиру в Лувре. Вскоре он стал нужен всей Франции. Он украсил капеллу в замке Ришелье, сделал алтарный образ для церкви Сент-Эсташ, создал эскизы для королевских гобеленов и писал портреты для двора. Погрязнув в заказах, он собрал помощников в школу, которая выросла в Королевскую академию живописи и скульптуры; там он обучал и работал с Ле Сюром, Миньяром, Ле Нотром, Бурдоном и Ле Брюном. Его сохранившиеся работы вряд ли оправдывают его славу, но в истории Франции ему принадлежит ключевое место подготовки художников кульминационной эпохи.

Три брата, Антуан, Луи и Матье Ле Нан, разнообразили полотна своего времени, изобразив жизнь крестьян с мрачной жалостью, найдя в них тихую бедность и мрачную силу Франции XVII века. Жорж де Ла Тур (недавно эксгумированный критиками) также отдал свою кисть низменным людям; его портреты «Крестьянин» и «Крестьянка» занимают одно из первых мест среди картин этих царствований; мы можем судить о его нынешней известности по 500 000 долларов или более, заплаченных за его «Гадалку» нью-йоркским музеем Метрополитен (1960). С этим поворотом от двора к коттеджу было связано особое достижение французской живописи в эту эпоху — развитие пейзажа как основного элемента живописного искусства.

Отец Николя Пуссена был солдатом в армии Генриха IV. После битвы при Иври он был помещен в дом Николя Делаисма, женился на дочери Николя — крестьянке, не умевшей писать свое имя, — и стал обрабатывать ферму близ Лез-Андели в Нормандии. Их сын научился любить поля и леса и ловить в них мгновения с помощью карандаша или пера. Квентин Варин приехал в Лез-Анделис, чтобы украсить церковь; юный Николя с нетерпением наблюдал за ним и вымогал у него уроки рисования и живописи. Когда Варин уехал, Николя в возрасте восемнадцати лет (1612) сбежал в Париж, чтобы учиться искусству. Месяцы голода, проведенные в Париже, были скрашены тем, что нашел гравюры Раймонди с работ Рафаэля. Для Николя было два откровения: что линия, а не цвет, является инструментом искусства, и что Рим — столица искусства. В течение восьми трудных лет он пытался добраться до этой цитадели. Однажды он добрался до Флоренции, но, без гроша в кармане, подавленный и больной, вернулся в Париж. Он попытался еще раз, но в Лионе его остановил кредитор; он пробрался обратно, чтобы заплатить долги и зарабатывать себе на хлеб мелкой живописью в Люксембургском дворце. В 1622 году итальянский поэт Джованни Баттиста Марини, приехав в Париж, нанял его для иллюстрации поэмы «Адоне». Рисунки Пуссена получили одобрение Марини и несколько заказов. Николя писал портреты нехотя и трепетно копил свои франки, а в 1624 году он наконец-то увидел Рим.

Марини рекомендовал его кардиналу Франческо Барберини: «Вы найдете здесь юношу, в котором есть демоническая ярость» — юношу, «помешанного на живописи» (если варьировать самоанализ Хиросигэ). Он тоже был без ума от Италии, но не столько от картин мастеров Возрождения, сколько от совершенства фрагментов Римского форума, и не от фресок, сохранившихся от античности, а от самого Рима — его видов, полей, деревьев, холмов, самой его почвы. Как и некоторые другие поздние энтузиасты, он, должно быть, задавался вопросом, почему Бог не позволил ему родиться в Италии.

Кардинал Барберини испытал его, заказав картину «Смерть Германика»; результат порадовал, и вскоре Пуссену пришлось делать все возможное, чтобы удовлетворить спрос на свое искусство. Его покровители, светские или церковные, жаждали обнаженной натуры, и некоторое время он умиротворял их такими женственными картинами, как «Триумф Флоры».VIII для кардинала Омодео и «Сцена вакханалии» для Ришелье. Он поселился в Риме, женился в тридцать шесть лет на семнадцатилетней девушке и провел десять лет счастья с ней и своими маслами. Затем (1640) Ришелье и Людовик XIII вызвали его в Париж. «Я поеду, — сказал Пуссен, — как человек, приговоренный к распилу пополам».143 Ему были оказаны высокие почести и назначена пенсия в тысячу крон, но он чувствовал себя не в своей тарелке в жестокой конкуренции парижских художников. Отказавшись от богатых перспектив, он поспешил вернуться в Италию (1643). Он купил дом на холме Пинчиан, рядом с домом Клода Лоррена, и оставался там до самой смерти, тихий, домашний, поглощенный, довольный.

Его жизнь, как и его картины, была классической композицией, образцом порядка, меры и самоограничения. У него было мало признаков художника, кроме инструментов; он не был ни страстным любовником, как Рафаэль, ни человеком мира, как Тициан, ни (несмотря на Марини) демоническим гением, как Микеланджело; он был буржуа, который заботился о своей семье и платил долги. Кардинал Массимо, увидев его скромное заведение, заметил: «Как мне жаль, что у вас нет слуг!» — на что Пуссен ответил: «Как мне жаль, что у вас их так много!»144 Каждое утро он гулял на своем холме, а затем весь день рисовал, полагаясь скорее на труд, чем на вдохновение. Когда позже кто-то спросил его, как он достиг мастерства, он ответил: «Я ничем не пренебрегал».145

Учитывая его кропотливый труд и отсутствие помощи, его работы были огромны. Он написал, должно быть, четыреста картин, так как известно, что некоторые были утеряны, а 342 остались; добавьте к этому тринадцать сотен рисунков, из которых Виндзорский замок хранит сотню за точность и чистоту линий. В разнообразии он не преуспел. Часто его обнаженные натуры представляют собой безжизненные статуи; мы должны были бы наслаждаться большей чувственностью. Он был скульптором, использующим кисть; он был склонен смотреть на женщин как на скульптурные фигуры — хотя иногда он признавал их божественными оригиналами искусства. «Прелестные девушки, которых мы видим на улицах Нима, — говорил он, — радуют наши глаза и души не меньше, чем прекрасные колонны Дома Карре, ведь это всего лишь их старые копии».146 Не был он в своей тарелке и в библейских сюжетах. Некоторые из них ему удавались — «Филистимлянин, поверженный у ворот», «Иерихонские слепцы»; а как прекрасны, но величественны женщины в «Елиезере и Ребекке»! Его сильной стороной была классическая мифология, изображенная среди классических руин на фоне классического спокойного пейзажа. Он черпал не из живых моделей, а из воображения, пропитанного любовью и иллюзиями античности, в которой все мужчины были сильными, а все женщины — прекрасными. Посмотрите, как совершенна единственная женская фигура в «Пастухах Аркадии», которую Пуссен по заказу Кольбера написал для Людовика XIV. И обратите внимание на надпись на могиле пастуха: Et ego in Arcadia — «Я тоже [когда-то] был в Аркадии»; может быть, Пуссену приснилось, что он тоже жил в Греции вместе с Орфеем и богами?

Похороны Фокиона — самая сильная из мифологических картин Пуссена, но «Орфей и Эвридика» — самая трогательная, возможно, потому, что мы вспоминаем отчаянные строки Глюка. Романтическая душа встревожена тем, что история затерялась в пейзаже. Ведь на самом деле Пуссен любил не мужчину и не женщину, а карающий простор полей, лесов и неба — всю эту всеобъемлющую панораму, в которой перемены неторопливы или посрамлены постоянством, а человеческие беды поглощены перспективами пространства и времени. Поэтому его величайшие картины — это пейзажи, в которых человек — столь же незначительное явление, как в китайской живописи или современной биологии.

Эти пейзажи величественны, но однообразны. Мы вряд ли смогли бы отличить один от другого, если бы Пуссен не добавил несколько опознавательных фигур или небрежное название. Он любил линию, но слишком хорошо; он пренебрегал цветовой гаммой, слишком много играя на коричневом; неудивительно, что более поздние художники восставали против этого «коричневого соуса», стекающего с его деревьев. И все же эти мягко освещенные, мягко окрашенные просторы, столь неудовлетворительные для Рёскина, очарованного бликами Тернера,147 являются облегчением после идеологического брожения живописи в наше время. Здесь классическое представление о красоте как гармонии частей в целом, а не юношеское представление об искусстве как о «самовыражении», которое может быть детским рисунком или криком лоточника. На фоне маньеризма и барокко, в противовес силе и сентиментальности итальянской живописи XVII века, Пуссен придерживался классического идеала — ничего лишнего: ни кричащих красок, ни слез, ни причуд, ни театральных контрастов света и тени. Это мужское искусство, напоминающее скорее Корнеля, чем Расина, и скорее Баха, чем Бетховена.

На автопортрете, который он сделал в 1650 году, его глаза немного устали, возможно, от рисования или чтения при скудном освещении. Он много читал, стремясь в мельчайших подробностях узнать жизнь Древней Греции и Рима; со времен Леонардо художник не был столь эрудирован. В старости он обнаружил, что его глаза слабеют, а рука нестабильна. Смерть жены в возрасте пятидесяти одного года (1664) оборвала живые узы; он пережил ее всего на год. «Апеллес умер», — писал друг. На могиле или рядом с ней в приходской церкви Сан-Лоренцо Шатобриан (1829) воздвиг мраморный памятник, как один смертный бессмертному другому:

F. A. de Chateaubriand

à

Nicolas Poussin

Pour la gloire des arts et l'honneur de la France

Его ближайшим соперником как пейзажиста был его сосед и друг Клод Гелле, названный Лорреном по родной провинции. Его тоже тянуло в Италию, он соглашался на любую должность, пусть даже самую незначительную, лишь бы попасть туда и жить там, где каждый поворот ищущего взгляда открывал какой-нибудь памятник христианского искусства или какой-нибудь вдохновляющий фрагмент античности. В Риме он поступил в ученики к Агостино Тасси, смешивал для него краски, готовил для него, учился у него. Он сделал тысячу пробных рисунков и офортов, которые сегодня ценятся знатоками. Он работал медленно и скрупулезно, иногда по две недели над одной деталью. В конце концов он тоже стал художником, пресыщенным заказами от благодарных кардиналов и королей. Вскоре у него появился собственный дом на Пинцианском холме, и он вместе с Пуссеном стал удовлетворять новый спрос на природные сцены.

Он охотно откликнулся на этот призыв, ведь он так страстно любил землю и небо Рима, что часто вставал до рассвета, чтобы наблюдать за ежедневным творением света, чтобы уловить незаметные изменения света и тени, создаваемые каждым появляющимся дюймом солнца. Свет не был для Клода простым элементом картины; это была его главная тема; и хотя он не стремился, подобно Тернеру, заглянуть в самый лик солнца, он первым изучил и передал распространяющуюся оболочку света. Он постиг неосязаемую игру воздуха на полях, листве, воде, облаках; каждое мгновение небо было новым, и он, казалось, был нацелен на то, чтобы каждый текучий момент сохранился в его искусстве. Он любил трепет парусов на ветру, величие кораблей на море. Он чувствовал притяжение расстояния, логику и магию перспективы, стремление увидеть за пределами видимого бесконечность пространства.

Пейзажи были его единственным интересом. По совету Пуссена он вставлял в свои картины классические сооружения — храмы, руины, пьедесталы, — возможно, чтобы придать достоинство старости проходящей сцене. Он согласился добавить несколько человеческих фигур в панораму природы, но его сердце не лежало к этим уродствам. Фигуры «были брошены просто так»; он «продавал свои пейзажи и раздавал свои фигуры».148 Названия и сюжеты, которые они предлагали, были уступками умам, которые не могли ощутить чудо света и тайну пространства без изящества христианской легенды или какого-то ярлыка классических сказаний. Но в действительности для Клода существовала только одна тема — мир утра, полудня и заката. Он украсил галереи Европы причудливыми вариациями, чьи имена ничего не значат, но чей пантеизм является мистическим браком поэзии и философии.

Мы можем признать, что Рёскин149 что Клод и Пуссен обманчиво показывают природу в ее более мягких настроениях, упуская ее величие и игнорируя ее фурии, несущие разрушительную силу. Но благодаря их творчеству была заложена великая традиция пейзажной живописи. Теперь она все больше и больше конкурировала с фигурами и портретами, с библейскими и мифическими сценами. От Рюисдалей до Коро был открыт путь для шествия природы.

Ришелье и национальное единство, Корнель и Академия, Монтень и Мальерб, де Броссе и Мансар, Пуссен и Лоррен — это был не скудный урожай с земли, охваченной войной. Людовику XIV предстояло встать на этот возвышающийся плацдарм и возглавить Францию в ее величайшую эпоху.

I. Первое издание, 1580 г., содержало книги I и II; второе, 1588 г., расширило их и добавило книгу III; третье, содержащее его окончательную редакцию и отредактированное мадемуазель де Гурнэ, появилось в 1595 г., уже после его смерти. Девять изданий между 1580 и 1598 годами свидетельствуют об их популярности.

II. «Но она была из мира, где самые прекрасные вещи имеют самую печальную судьбу. Сама будучи розой, она жила, как живет роза, в утренний час… Смерть властна над нами, ей нет равных; мы тщетно молимся ей; она жестоко затыкает уши и не дает нам плакать. Бедняк в своей хижине, под соломенной крышей, подчиняется ее законам; и стража, охраняющая ворота Лувра, не может уберечь его от наших королей».

III. Мечтающие философы, болтайте высокопарно; не отрываясь от земли, прыгайте к звездам; заставьте всю твердь плясать под вашу дудку и взвешивайте свои рассуждения на небесных весах….. Несите фонарь в глубины природы; узнайте, кто придает цветам их прекрасные оттенки;…расшифруйте тайны неба и земли: ваш разум обманывает вас так же, как и ваши глаза».

IV. «Я жил, ни о чем не задумываясь, предоставленный самому себе по доброму закону природы; и я не знаю, почему смерть должна думать обо мне, который никогда не думал о ней».

V. Эль Сид (т. е. Саид, благородный) — титул, данный маврами Родриго Диасу, полулегендарному герою, который вместе с ними (ок. 1085 г.) вернул Испанию Христу.

VI. «Я римлянин, увы, поскольку Гораций — римлянин; я принял этот титул, принимая его руку; но эти узы держали бы меня как закованного раба, если бы закрыли мне глаза на место моего рождения. Альба, где я впервые вздохнул, Альба, моя дорогая земля и моя первая любовь, когда я вижу, что между нами и тобой объявлена война, я боюсь нашей победы не меньше, чем нашего поражения. Если, Рим, ты жалуешься, что это предательство, то дай себе таких врагов, которых я мог бы ненавидеть. Когда я вижу с твоих стен их армию и нашу, моих трех братьев в одной и моего мужа в другой, как я могу возносить молитвы и, не будучи нечестивой, умолять Небо о твоем благополучии?»

VII. Обратите внимание на прекрасные экземпляры в коллекции Уоллеса в Лондоне и коллекции Фрика в Нью-Йорке.

VIII. Все названные картины Пуссена находятся в Лувре, если не указано иное.

ГЛАВА XVII. Восстание в Нидерландах 1555–1648

I. MISE-EN-SCENE

25 октября 1555 года император Карл V передал суверенитет Нидерландов своему сыну Филиппу. Двадцать шестого числа перед Генеральным штатом в Брюсселе Филипп принял присягу на верность и поклялся поддерживать права и привилегии семнадцати провинций в соответствии с традициями, договорами и законами. Эти взаимные обещания положили начало одной из величайших драм в истории свободы.

Обстановка была сложной. В состав Нидерландов — то есть низменных территорий — тогда входила нынешняя Бельгия, а также существовавшее Королевство Нидерландов. Голландский — нижненемецкий — был языком не только семи северных провинций (Голландия, Зеландия, Утрехт, Фрисландия, Гронинген, Оверэйссел и Гелдерланд), но и четырех провинций (Фландрия, Брабант, Мехлин и Лимбург) в северной «Бельгии»; в то время как на валлонском языке, диалекте французского, говорили в шести южных провинциях (Артуа, Валлонская Фландрия, Камбрей, Турнай, Хайнаут и Намюр). Все они, а также соседнее герцогство Люксембург, находились под властью Габсбургов.

В 1555 году население в подавляющем большинстве было католическим,1 Но их католицизм был гуманистического толка, который проповедовал Эразм полвека назад и который обычно практиковался в Риме эпохи Возрождения, а не мрачный, бескомпромиссный тип, выработанный в Испании веками войны против мусульманских «неверных». После 1520 года из Германии просочились лютеранство и анабаптизм, а затем, более массово, кальвинизм из Германии, Швейцарии и Франции. Карл V пытался остановить эти вторжения, импортируя папскую или епископальную форму инквизиции и провозглашая с помощью «плакатов» самые страшные наказания за любое серьезное отклонение от католической ортодоксии; но после ослабления его власти Пассауским миром (1552) эти наказания редко приводились в исполнение. В 1558 году роттердамская толпа насильно спасла от костра нескольких анабаптистов. Встревоженный ростом ереси, Филипп возобновил действие плакатов и наказаний. Возникли опасения, что он намерен ввести испанскую форму инквизиции во всей ее суровости.

Кальвинизм был благоприятен для меркантильного элемента в экономике. Порты Антверпена и Амстердама были центральными ганглиями североевропейской торговли, оживленными импортом, экспортом, спекуляцией и всеми формами финансирования; только страхование обеспечивало достаток шестистам агентам.2 Реки Рейн, Маас, Ийссел, Ваал, Шельда, Лисс и сотня каналов несли в тишине дюжину видов транспорта. Торговые ветры питали огонь ремесленной и фабричной промышленности Брюсселя, Гента, Ипра, Турне, Валансьена, Намюра, Мехлина, Лейдена, Утрехта, Харлема. Предприниматели, контролировавшие эти города, уважали католицизм как укоренившийся в традициях столп политической, социальной и моральной стабильности; но им не нравилась его помпезная иерархия и роль, отведенная образованным мирянам в управлении кальвинистскими конгрегациями и политикой. Больше всего их возмущали налоги, которыми испанское правительство обложило экономику Нидерландов.

Больше всего от восстания пострадало и меньше всего выиграло крестьянство. Большая часть земель принадлежала магнатам, напоминавшим феодалов Германии и Франции, и именно они организовали борьбу за независимость. Филипп де Монморанси, граф Горн, владел огромными территориями в южных провинциях. Ламораль, граф Эгмонт, имел обширные владения во Фландрии и Люксембурге и мог позволить себе жениться на баварской герцогине. В нескольких кампаниях он сражался с такой лихой доблестью, что стал любимцем Карла и Филиппа; именно он привел армию Филиппа к победе при Сен-Кантене (1557). В своем княжеском дворце он проявлял щедрое, но экстравагантное гостеприимство и неловко влезал в долги. Такие люди, а также многие менее знатные вельможи с жадностью смотрели на богатства Церкви и с завистью слышали о немецких баронах, обогатившихся за счет захвата церковной собственности.3 «Они считали, что королю было бы неплохо выкроить из земель аббатств круглое число красивых военных командорств», создав таким образом «великолепную кавалерию… вместо орды ленивых эпикурейцев, перебирающих четки».4

Самым богатым и знатным из крупных землевладельцев был Вильгельм Нассауский, принц Оранский. Семья владела большими землями в немецкой провинции Гессен-Нассау и в округе вокруг Висбадена, а также в Нидерландах, а титул она получила от своего маленького княжества Оранж на юге Франции. Вильгельм родился в немецком Дилленбурге (1533) и до одиннадцати лет воспитывался как лютеранин; затем, чтобы получить право наследовать земли своего кузена Рене, он был перевезен в Брюссель и перевоспитан в католика. Карл V увлекся им, добился руки Анны Эгмонтской (наследницы графа Бюрена) и выбрал его главным сопровождающим при историческом отречении от престола в 1555 году. Филипп послал его — еще юношу двадцати двух лет, но уже владеющего фламандским, немецким, испанским, французским и итальянским языками — в качестве одного из своих уполномоченных на переговоры по Като-Камбрезскому миру; там Вильгельм проявил твердость суждений и такую бдительность, что французы прозвали его le taciturne, Молчаливый Филипп сделал его государственным советником, рыцарем Золотого руна и стадхолдером Голландии, Зеландии и Утрехта. Но Вильгельм стал думать по-своему, и Филипп так и не простил его.

Молодой принц обладал не только кошельком, но и личными достоинствами. Он был высок и атлетически сложен, не носил бесполезного груза и очаровывал всех, кроме своих врагов, своим красноречием и обходительностью. Как полководец он неизменно терпел неудачи, но как политический стратег его гибкая настойчивость и терпеливое мужество позволили превратить его недостатки в создание нового государства вопреки противодействию сильнейших политических и религиозных сил Европы. Он лучше управлялся с людьми, чем с армиями, и в конечном итоге это оказалось большим даром. Его противники обвиняли его в том, что он изменил свою религию в угоду личным или политическим потребностям.5 Возможно, так оно и было; но все лидеры того века использовали религию как инструмент политики. I Многие находили недостатки в его браках. После смерти первой жены он добивался руки другой, богатой Анны, дочери протестанта Мориса, курфюрста Саксонии; он женился на ней по лютеранскому обряду в 1561 году, но объявил себя протестантом только в 1573 году. В 1567 году Анна впала в полубезумие и была помещена к друзьям. Еще при жизни Вильгельм добился от пяти протестантских священников разрешения жениться на Шарлотте де Бурбон из королевского дома Франции (1575), которая бежала из женского монастыря и приняла реформатскую веру. Она умерла в 1582 году. Оплакав ее в течение года, Вильгельм взял четвертую жену, Луизу де Колиньи, дочь адмирала, погибшего во время Варфоломеевской резни. Несмотря на эти браки, а возможно, и благодаря им, Вильгельм был богат только землями и беден деньгами. К 1560 году он был почти на миллион флоринов в долгу.7 В порыве экономии он уволил двадцать восемь своих поваров.8

Филипп не справлялся с нидерландской знатью. Его отец, воспитанный в Брюсселе, знал этих людей, говорил на их языке, управлял ими разумно. Филипп, воспитанный в Испании, не умел говорить ни по-французски, ни по-голландски; ему было трудно милостиво склоняться перед магнатами, уважать их обычаи и долги; он не одобрял их экстравагантность, пьянство и легкость в обращении с женщинами; прежде всего он не мог понять их претензий на «проверку его власти». Им, в свою очередь, не нравились его мрачная гордость, склонность к инквизиции, назначение испанцев на прибыльные посты в Нидерландах, гарнизонирование их городов испанскими войсками. Когда он обратился за средствами к дворянам и предпринимателям, составлявшим Генеральные штаты, они холодно выслушали его мольбы через переводчиков о том, что его отец и недавние войны привели к большому дефициту казны; они были встревожены его просьбой о 1 300 000 флоринов и дополнительном налоге в один процент на недвижимость и два процента на движимое имущество; они отказались санкционировать эти сборы, но выделили ему только те суммы, которые посчитали достаточными для текущих нужд. Через три года он снова созвал их и попросил три миллиона гульденов. Они уступили, но при условии, что все испанские войска будут выведены из Нидерландов. Он пошел на эту уступку, но отменил ее примирительный эффект, получив папское разрешение на учреждение одиннадцати новых епископств в Низких странах и назначив на эти должности людей, готовых исполнять декреты его отца против ереси. Когда 26 августа 1559 года он отплыл в Испанию, чтобы больше никогда не увидеть Нидерланды, экономические и религиозные очертания великой борьбы уже вырисовывались.

II. МАРГАРИТА ПАРМСКАЯ: 1559–67 ГГ

Филипп назначил своим регентом Маргариту, герцогиню Пармскую, родную дочь Карла V от матери-фламандки. Она была воспитана в Нидерландах и, несмотря на долгое проживание в Италии, понимала если не голландский, то фламандский язык. Она не была ни фанатичной, ни нетерпимой, но была набожной католичкой, которая ежегодно на Страстной неделе омывала ноги двенадцати девицам и давала им брачное приданое. Она была способной и доброжелательной женщиной, неловко затерявшейся в водовороте революции.

Ее власть была ограничена советниками, которых назначил Филипп. Эгмонт и Оранский входили в ее Государственный совет, но, обнаружив, что их голоса постоянно перевешивают голоса трех других членов, перестали принимать в нем участие. В образовавшемся триумвирате доминирующей личностью был Антуан Перрено, епископ Арраса, известный в истории как кардинал де Гранвель. Он, как и Маргарита, был человеком с хорошим характером; в борьбе с «ересью» он склонялся к мирным средствам, но был настолько предан католицизму и монархии, что ему было трудно понять инакомыслие. Ему и регенту мешало то, что Филипп настаивал на том, что ни одна важная мера не может быть принята без королевского согласия, на передачу которого из Мадрида в Брюссель уходили недели. Кардинал жертвовал популярностью, повинуясь королю. В частном порядке он выступал против увеличения числа епископств, но уступил настояниям Филиппа, считавшего, что четырех кафедр недостаточно для семнадцати провинций. Протестантское меньшинство с гневом отмечало, что новые епископы распространяют и усиливают папскую инквизицию. В марте 1563 года Оранский, Эгмонт и Горн, сами являвшиеся католиками, написали Филиппу письмо, в котором обвинили Гранвелла в нарушении прав провинций, которые король обязался поддерживать; они считали кардинала ответственным за появление новых епископов и требовали его отстранения от должности. Маргарита и сама была не в восторге от его полномочий; она жаждала согласия с недовольными дворянами, которые были важны для нее в сохранении социального порядка; в конце концов (в сентябре 1563 года) она тоже рекомендовала отправить Гранвеля на другие пастбища. После долгого сопротивления Филипп уступил и пригласил лорд-министра в отпуск. Гранвель покинул Брюссель (13 марта 1564 года), но продолжал оставаться одним из самых доверенных советников короля. Дворяне вернулись в Государственный совет Маргариты. Некоторые из их ставленников продавали должности, правосудие и помилования, и регент, по-видимому, делил с ними добычу.9

Инквизиция распространялась. Филипп наблюдал за ней из Испании, подбадривал и посылал Маргарите имена подозреваемых в еретичестве. Не проходило и дня без казни. В 1561 году Гелейн де Мулер был сожжен в Ауденаарде; Томас Кальберг был заживо сожжен в Турнее; один анабаптист был зарублен семью ударами ржавого меча в присутствии своей жены, которая умерла от ужаса при этом зрелище.10 Разъяренный этими варварствами, Бертран ле Блас ворвался в собор Турне во время рождественской мессы, бросился к алтарю, выхватил у священника Святыню, растоптал ее ногами и воскликнул к прихожанам: «Заблуждающиеся люди, неужели вы принимаете эту вещь за Иисуса Христа, вашего Господа и Спасителя?» Его подвергли пыткам, сожгли правую руку и ногу до кости, вырвали язык, подвесили над костром и медленно зажарили до смерти. В Лилле Робер Ожье, его жена и сыновья были сожжены за то, что они называли поклонение освященному Воинству богохульным идолопоклонством. II

Торквемадой в Нидерландах был Питер Тительман, чьи методы были настолько произвольными и жестокими, что городской совет Брюгге, все католики, осудил его как варвара, который вытаскивает людей из их домов, судит их без всяких юридических проверок, заставляет их говорить все, что он хочет, а затем приговаривает их к смерти; а магистраты Фландрии в серьезном обращении к Филиппу умоляли его прекратить эти беззакония. Маргарита робко попросила инквизитора вести себя «благоразумно и скромно», но казни продолжались. Филипп поддержал Тительмана и велел регенту без пощады и промедления исполнять постановления, недавно принятые Трентским собором (1564). Государственный совет выразил протест, что некоторые из этих декретов нарушают признанные привилегии провинций, и приостановил их публикацию.

Вильгельм Оранский, стремясь сохранить единство Нидерландов в деле сохранения их традиционных политических свобод, предложил политику веротерпимости, намного опередив свое время. «Король ошибается, — заявил он Государственному совету, — если думает, что Нидерланды… могут бесконечно поддерживать эти кровожадные эдикты. Как бы сильно я ни был привязан к католической религии, я не могу одобрить, когда принцы пытаются управлять совестью своих подданных и хотят лишить их свободы веры».11 Католики вместе с протестантами клеймили эдикты как тиранические.12 Эгмонт был послан в Мадрид, чтобы попросить о смягчении эдиктов; Маргарита в частном порядке поддержала эту просьбу. В Испании Эгмонт был принят с почестями, но вернулся с пустыми руками. Епископы Ипра, Намюра, Гента и Сент-Омера обратились с петицией к Филиппу (июнь 1565 г.), умоляя его смягчить эдикты и «наставлять народ мягкостью и отеческой любовью, а не судебной суровостью» 13.13 На все подобные протесты Филипп отвечал, что скорее пожертвует сотней тысяч жизней, чем изменит свою политику,14 А в октябре 1565 года он направил агентам инквизиции такое прямое указание:

Что касается инквизиции, то моя воля состоит в том, чтобы она была приведена в исполнение… как это было раньше и как того требуют все законы, человеческие и божественные. Это очень близко моему сердцу, и я требую, чтобы вы выполнили мой приказ. Пусть все осужденные будут преданы смерти, и пусть им больше не удастся спастись благодаря нерадивости, слабости и недобросовестности судей. Если кто-то из них окажется слишком робок, чтобы исполнить указ, я заменю его людьми с большим сердцем и рвением.15

Маргарита послушалась Филиппа и приказала полностью исполнить эдикты (14 ноября 1565 года). Оранский и Эгмонт снова вышли из состава ее Совета. Оранский, другие дворяне и многие магистраты отказались исполнять эдикты. Протестанты выпустили памфлеты и газеты, осуждающие гонения. Иностранные купцы, почувствовав приближение революции, стали покидать Низкие страны. Магазины закрывались, торговля замирала, Антверпен казался мертвым. Многие нидерландские протестанты бежали в Англию или Германию. В Англии они помогли развить текстильную промышленность, которая в семнадцатом веке конкурировала с Соединенными провинциями, а в восемнадцатом возглавила промышленную революцию.

Многие из мелких дворян тайно приняли протестантское вероисповедание. В декабре 1565 года некоторые из них — Луи, граф Нассау (рыцарственный младший брат Вильгельма), Филипп ван Марникс, лорд Сент-Альдегонды, его брат Жан ван Марникс, лорд Толузы, Хендрик, граф Бредероде, и другие — собрались во дворце графа Кулемборха в Брюсселе, составили «Компромисс», осуждающий введение инквизиции в Нидерландах, и образовали лигу, обязавшуюся изгнать ее из страны. 5 апреля 1566 года около четырехсот этих мелких дворян направились к дворцу регентши и вручили ей «Просьбу», в которой просили короля прекратить инквизицию и эдикты в Нидерландах, а также приостановить исполнение эдиктов до получения ответа Филиппа. Маргарита ответила, что передаст их прошение королю, но что у нее нет полномочий приостановить действие эдиктов, однако она сделает все, что в ее силах, чтобы смягчить их действие. Один из ее советников, видя, что она напугана количеством и решимостью просителей, успокоил ее: «Что, мадам, ваше высочество боится этих нищих?» Конфедераты демонстративно приняли это название; многие из них приняли грубый серый костюм, кошелек и миску, характерные тогда для нищих; «Живите, нищие!» стало боевым кличем революции, и в течение года именно эти молодые дворяне возглавляли и подпитывали восстание.

Маргарита сообщила Филиппу о «Просьбе» и ее широкой народной поддержке и возобновила свои усилия, чтобы склонить его к умеренности. Он ответил в явно примирительном настроении (6 мая 1566 года): он надеялся, что ересь удастся подавить без дальнейшего пролития крови, и обещал вскоре посетить Нидерланды. Государственный совет послал к нему Флорана де Монморанси, барона Монтиньи, и маркиза Бержеона, чтобы подкрепить мольбу регента. Филипп принял их радушно; написал Маргарите (31 июля), соглашаясь на отмену епископальной инквизиции в Нидерландах и предлагая всеобщее помилование всем, кому регент порекомендует его.

Кальвинисты, лютеране и анабаптисты Нидерландов воспользовались этим затишьем в буре, чтобы вынести свое богослужение на улицу. Протестантские беженцы в большом количестве вернулись из Англии, Германии и Швейцарии; проповедники всех мастей — бывшие монахи, ученые богословы, честолюбивые шляпники, скорняки и кожевники — выступали перед большими собраниями пылких мужчин и женщин, многие из которых были вооружены, все они распевали псалмы и кричали: «Живи, Господи!» Недалеко от Турне Амброз Вилле, учившийся у Кальвина, проповедовал перед шестью тысячами человек (28 июня 1566 года); через два дня на том же месте другой служитель обратился к десяти тысячам, а еще через неделю — к двадцати тысячам.16 Казалось, половина Фландрии стала протестантской. По воскресеньям церкви и города были почти пусты, а горожане посещали протестантские собрания. Когда по провинции Голландия разнеслась весть о том, что красноречивый Питер Габриэль будет проповедовать в Оверине, недалеко от Харлема, протестанты тысячами стекались туда и сотрясали поля своими псалмами. Под Антверпеном протестанты собрались в количестве пятнадцати тысяч человек, а некоторые говорили о тридцати тысячах — почти все были вооружены. Регент приказал антверпенским магистратам предотвращать подобные сборища как опасные для государства; те ответили, что их ополчение недостаточно и ненадежно. Сама Маргарита, после ухода испанских гарнизонов, не имела в своем распоряжении никаких войск. В Антверпене царила такая суматоха, что экономическая жизнь была серьезно затруднена. Регент попросил Вильгельма Оранского отправиться туда и договориться о мирном урегулировании между католиками и протестантами. Он утихомирил распри, убедив проповедников ограничить свои собрания пригородами и держать их безоружными.

В том же месяце (июль 1566 года) две тысячи «нищих» во главе с графом Луи Нассауским собрались в Сен-Тронде, в епископстве Льеж, и под радостные возгласы изложили планы по продвижению своего дела. Они решили общаться с немецкими протестантами и собрать среди них армию, которая придет на помощь нидерландским протестантам в случае нападения на них. 26 июля Людовик и еще двенадцать человек, переодетые нищими, предъявили регентше требование созвать Генеральные штаты и руководствоваться при этом мнением Оранского, Эгмонта и Горна. Она ответила отказом, и они намекнули, что, возможно, будут вынуждены обратиться за иностранной помощью. Людовик сразу же приступил, при попустительстве своего более осторожного брата Вильгельма, к сбору в Германии четырех тысяч кавалерии и сорока рот пехоты.17

9 августа Филипп подписал официальный документ, в котором заявлял, что предложение о помиловании было вырвано у него против его воли и не обязывает его, а 12 августа он заверил Папу, что приостановка инквизиции подлежит папскому одобрению.18 14 августа протестантская толпа, возбужденная проповедниками, обличавшими религиозные изображения как идолов, ворвалась в одну за другой церкви Сент-Омера, разбила изображения и алтари, уничтожила все украшения. На той же неделе такие же толпы совершили подобные разрушения в Ипре, Куртрее, Ауденаарде и Валансьене. В Антверпене шестнадцатого и семнадцатого числа толпы вошли в большой собор, разбили алтари, разбили витражи, распятия и другие изображения, разрушили органы, вышивки, потиры и монстры, открыли усыпальницы и лишили трупы украшений. Они пили причастное вино, сжигали дорогие миссалы и топтали шедевры искусства. Послав за лестницами и веревками, они стаскивали статуи из ниш и разбивали их кувалдами. С триумфальными криками толпа прошла через Антверпен, уничтожила изображения и украшения в тридцати церквях и монастырях, сожгла монастырские библиотеки и изгнала монахов и монахинь из их обителей.19 Когда весть об этой «кальвинистской ярости» достигла Турне, иконоборческий экстаз вырвался наружу, и каждая церковь была разграблена. Только во Фландрии четыреста церквей были очищены от икон. В Кулемборхе веселый граф руководил разрушениями и кормил своих попугаев освященными святынями;20 В других местах некоторые бывшие священники поджаривали облатки на вилках.21 Из Фландрии ярость перешла в северные провинции, в Амстердам, Лейден, Делфт, Утрехт, наконец, в Гронинген и Фрисландию. Большинство протестантских лидеров осуждали эти погромы, но некоторые из них, отмечая, что насилие над людьми было незначительным, считали уничтожение статуй и картин менее преступным, чем сожжение живых «еретиков».

Маргарита Пармская сжалась перед этой бурей. «В этой стране теперь терпят все и вся, — писала она Филиппу, — кроме католической религии».22 Филипп откладывал месть, но регентша, столкнувшись с вооруженными толпами и дерзкими лидерами, была вынуждена пойти на уступки. 23 августа она подписала с представителями Гё «Соглашение», согласно которому кальвинистское богослужение разрешалось везде, где оно уже практиковалось, при условии, что оно не будет мешать католическим службам, а протестанты оставят свое оружие дома. Представители конфедератов согласились распустить свою лигу, если правительство выполнит это соглашение. Преследования прекратились, и на какое-то время воцарился мир.

Ни Вильгельм Оранский, ни король Испании не были удовлетворены тем, что все осталось по-прежнему. Вильгельм видел в росте страстного протестантизма инструмент, с помощью которого можно было бы завоевать независимость Нидерландов. Хотя номинально он оставался католиком, он отказался от всех государственных должностей, организовал собственную систему шпионажа и отправился в Германию (22 апреля 1567 года) в поисках солдат и средств. Пять дней спустя герцог Алва покинул Испанию, получив от Филиппа поручение собрать и использовать достаточное количество войск, чтобы отомстить за кальвинистские беспорядки и бескомпромиссной силой подавить всякую ересь, мятеж и свободу в Нидерландах.

III. АЛЬВА В НИДЕРЛАНДАХ: 1567–73 ГГ

Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба, или Альва, которому сейчас пятьдесят девять лет, был похож на Эль Греко: прямой, высокий, худой, с темными глазами, желтой кожей и серебряной бородой. В двадцать лет он унаследовал свой громкий титул и обширные владения. Он рано начал военную карьеру, в которой отличался храбростью, умом и суровостью. Филипп ввел его в свой внутренний совет и охотно прислушивался к его советам. В этой чрезвычайной ситуации он рассудил, как солдат, воспитанный в испанской дисциплине и благочестии: подавить мятежников без пощады, ибо каждая уступка усиливает оппозицию. Филипп наделил его всеми полномочиями и пожелал ему счастливого пути.

Алва переправился в Италию и собрал там, в основном из испанских гарнизонов в Неаполе и Милане, отборную армию в десять тысяч человек. Он одел их в горделивое великолепие, дал им новейшее оружие и доспехи и утешил их двумя тысячами проституток, должным образом зарегистрированных и назначенных. Он провел их через Альпы, Бургундию, Лотарингию и Люксембург и 22 августа 1567 года вошел в Брюссель. Эгмонт встретил его с полной покорностью и подарил двух редких лошадей. Маргарита встретила его с сожалением, чувствуя, что брат отменил и переиграл ее именно тогда, когда она восстанавливала гуманный порядок. Когда Алва разместил в крупных городах гарнизоны своих испанских войск, она запротестовала, но герцог холодно ответил: «Я готов принять всю одиозность на себя». Маргарита попросила у Филиппа разрешения уйти в отставку; он дал его, предоставив ей удобную пенсию, и в декабре она уехала из Брюсселя в свой дом в Парме, оплакиваемая католиками, которые ее почитали, и протестантами, которые предвидели, насколько мягкой покажется ее величайшая строгость на фоне рассчитанной жестокости Алвы.

Новый регент и генерал-губернатор разместился в цитадели в Антверпене и приготовился очистить Нидерланды от ереси. Он пригласил Эгмонта и Хорна на обед, потчевал их, арестовал и отправил под надежной охраной в замок в Генте (7 сентября). Он назначил «Совет смуты», который перепуганные протестанты окрестили «Советом крови»; семь из девяти его членов были нидерландцами, двое — испанцами, но только эти двое имели право голоса, и Алва оставил за собой окончательное решение по любому делу, которое его особенно интересовало. Он приказал совету выискивать и арестовывать всех лиц, подозреваемых в оппозиции католической церкви или испанскому правительству, судить их в частном порядке и наказывать осужденных без всякой мягкости и промедления. Агентов посылали шпионить; доносчиков поощряли предавать своих родственников, врагов и друзей. Эмиграция была запрещена; корабельщики, помогающие эмиграции, подлежали повешению.23 Каждый город, не сумевший остановить или наказать мятеж, признавался виновным, а его чиновники подвергались тюремному заключению или штрафу. Были произведены тысячи арестов; за одно утро около 1500 человек были схвачены в своих постелях и препровождены в тюрьму. Судебные процессы проходили в упрощенном порядке. Приговоры к смерти иногда выносились группами по тридцать, сорок или пятьдесят человек за раз.24 За один месяц (январь 1568 года) были казнены восемьдесят четыре жителя Валансьена. Вскоре во Фландрии не осталось ни одной семьи, которая бы не оплакивала своего члена, арестованного или убитого Советом Смуты. В Нидерландах почти никто не осмеливался протестовать: малейшая критика означала арест.

Алва считал, что его успех омрачен неспособностью заманить Вильгельма Оранского в свои пределы. Совет смуты составил обвинительный акт против принца, его брата Людовика, его шурина графа ван ден Берга, барона Монтиньи и других лидеров как поощрявших ересь и бунт. Монтиньи все еще находился в Испании; Филипп посадил его в тюрьму. Сын Вильгельма, Филипп Вильгельм, граф Бюрен, был студентом Лувенского университета; его арестовали, отправили в Испанию и воспитали как ревностного католика, отказавшегося от принципов своего отца. Вильгельм был объявлен преступником, которого любой мог убить с юридической безнаказанностью.

Он приступил к организации армии и поручил своему брату Людовику сделать то же самое. Он обратился за помощью к лютеранским принцам, которые ответили слабо, и к королеве Елизавете, которая сдержалась; ему пришли суммы из Антверпена, Амстердама, Лейдена, Харлема, Флашинга; графы ван ден Берг, Кулемборх и Хоогстраатен прислали по 30 000 флоринов; он сам продал свои драгоценности, тарелки, гобелены и богатую мебель и внес 50 000 флоринов. Солдат было много, так как наемники, освобожденные затишьем в религиозных войнах во Франции, вернулись в Германию без гроша в кармане. Веротерпимость была необходимой политикой для Вильгельма: он должен был привлечь под свое знамя как лютеран, так и кальвинистов, а также заверить католиков Нидерландов, что освобождение от Испании не помешает их вероисповеданию.

Он планировал одновременные действия трех армий. Гугеноты из Франции должны были напасть на Артуа на юго-западе; Хоогстраатен должен был повести своих людей против Маастрихта на юге; Людовик Нассауский должен был войти во Фрисландию из Германии на северо-востоке. Вторжения гугенотов и Хоогстраатена были отбиты, но Людовик одержал победу над испанскими солдатами при Хейлигерлее (23 мая 1568 года). Алва приказал казнить Эгмонта и Горна (5 июня), чтобы освободить для действий 3000 солдат, охранявших их и Гент. С этими подкреплениями он продвинулся во Фрисландию, разгромил ослабленную армию Людовика при Йеммингене (21 июля) и убил 7000 человек. Людовик спасся, переплыв устье реки Эмс. В октябре Вильгельм повел 25 000 человек в Брабант, решив встретиться с Алвой в решающей битве. Алва, имея меньшее количество людей, но лучшую дисциплину, превзошел его в численности и избегал сражений, за исключением разрушительных арьергардных атак. Войска Вильгельма, не получив жалованья, отказались сражаться. Он отвел их в безопасное место во Франции и распустил. Затем, переодевшись крестьянином, он пробрался из Франции в Германию, где переезжал из одного города в другой, чтобы избежать покушения. С этих катастрофических походов началась «Восьмидесятилетняя война», которую Нидерланды вели с беспрецедентным упорством до своего окончательного триумфа в 1648 году.

Алва на время стал гордым хозяином поля, но и он оказался без гроша в кармане. Филипп договорился с генуэзскими банкирами отправить Алве морем 450 000 дукатов; но корабли были вытеснены английскими каперами в гавань Плимута, и Елизавета, не прочь помочь Вильгельму за такую плату, конфисковала деньги с самыми грубыми извинениями. Алва созвал Генеральные штаты дворян и бюргерства в Брюсселе и предложил им (20 марта 1569 года) немедленно ввести налог в размере одного процента на все имущество, вечный налог в размере 5 процентов на каждую передачу недвижимости и вечный налог в размере 10 процентов на каждую продажу. Собрание протестовало против того, что, поскольку многие вещи меняют владельца несколько раз в год, такой налог с продаж будет приближаться к конфискации. Она передала предложения в провинциальные собрания, и там оппозиция была настолько ожесточенной, что Алве пришлось отложить введение 10-процентного налога до 1572 года, а пока довольствоваться однопроцентным налогом и субсидией в два миллиона флоринов ежегодно в течение двух лет. Даже однопроцентный налог было трудно и дорого собирать. Утрехт отказался платить его; по домам был разогнан полк солдат; сопротивление продолжалось; Алва объявил весь округ изменническим, отменил его хартии и привилегии и конфисковал все имущество жителей в пользу короля.

Именно это налогообложение и меры, принятые для его обеспечения, стали причиной поражения доселе непобедимого Алвы. Теперь почти все население, как католики, так и протестанты, выступило против него, причем с нарастающим гневом, так как его поборы мешали и сдерживали деловую активность, на которой Нидерланды строили свое процветание. Более искусный в войне, чем в финансах, Алва в отместку за то, что Елизавета присвоила генуэзские средства, захватил английскую собственность в Нидерландах и запретил торговлю с Англией. После этого Елизавета конфисковала нидерландские товары в Англии и перенаправила английскую торговлю в Гамбург. Вскоре Нидерланды ощутили на себе влияние коммерческого упадка. Магазины закрывались, безработица росла, и могущественные деловые круги, так терпеливо переносившие повешения протестантов и разграбление церквей, втайне подумывали о восстании, а в конце концов и финансировали его. Даже католическое духовенство, опасаясь краха национальной экономики, ополчилось против Алвы и предупредило Филиппа, что герцог разоряет государство.25 Папа Пий V, радовавшийся победам Алвы, присоединился к кардиналу де Гранвелю, осуждая жестокость Алвы,26 и рекомендовал объявить всеобщую амнистию всем раскаявшимся мятежникам и еретикам. Филипп согласился и уведомил об этом Алву (февраль 1569 года), но герцог попросил отсрочки, и амнистия была провозглашена только 16 июля 1570 года. В том же году Папа даровал Алве благословенные шляпу и меч, а жене Алвы — Золотую розу,27 а Филипп предал смерти заключенного в тюрьму Монтиньи (16 октября 1570 года).

Тем временем на сцену вышла новая сила. В марте 1568 года группа отчаянных людей, известная как Дикие нищие, направила свой пыл на разграбление церквей и монастырей и отрезание носов или ушей священникам и монахам, словно решив соперничать с варварством Собора крови.28 В 1569–72 годах другая группа, называвшая себя «Морскими нищими», захватила восемнадцать судов, получила комиссионные от Вильгельма Оранского, совершала набеги на побережье Нидерландов, грабила церкви и монастыри, нападала на испанские суда и пополняла запасы провизии в дружественных английских портах и даже в далекой Ла-Рошели, которую тогда удерживали гугеноты. В любой прибрежный город, где не было испанского гарнизона, врывались Нищие моря, захватывали стратегические посты и, открывая дамбы, делали опасными подходы испанских войск. Алва больше не мог получать припасы по морю. Главные города Голландии, Зеландии, Гелдерланда и Фрисландии, оказавшиеся под такой защитой, передали свои полномочия Вильгельму Оранскому и выделили ему средства на ведение войны (июль 1572 года). Вильгельм перенес свою штаб-квартиру в Делфт и объявил себя «кальвусом и кальвинистом», то есть лысым и кальвинистом, что больше соответствовало его голове, чем вероисповеданию. Теперь Филипп ван Марникс написал песню «Вильгельмус ван Нассувен», которая стала и остается национальным гимном Нидерландов.

Воодушевленный таким образом, Вильгельм организовал еще одну армию и вторгся в Брабант. В то же время Людовик Нассауский, поддерживаемый Колиньи, собрал во Франции войска, вошел в Хайнаут и захватил Валансьен и Монс (23 мая 1572 года). Алва отправился в поход, чтобы вернуть Монс, надеясь таким образом воспрепятствовать дальнейшей поддержке Людовика со стороны Франции. Вильгельм двинулся на юг, чтобы помочь брату; он одержал несколько незначительных побед, но слишком быстро исчерпал свои средства; его войска платили себе за счет разграбления церквей и развлекались убийством священников.29 Католическая оппозиция усилилась; когда армия Вильгельма приблизилась к Брюсселю, она обнаружила, что ворота закрыты, а горожане вооружены для сопротивления. Возобновив поход, он был всего в лиге от Монса, когда его застали врасплох во сне шестьсот испанских солдат; восемьсот человек Вильгельма были убиты, прежде чем они смогли организовать оборону; сам Вильгельм едва спасся, бежав с остатками своих сил в Мехлин в Брабанте. Тем временем убийство Колиньи и резня святого Варфоломея положили конец всем надеждам на помощь из Франции. 17 сентября Монс пал под ударом Алвы, который позволил Людовику и его уцелевшим войскам уйти невредимыми; но генерал Алвы, Филипп де Новарм, по собственному приказу повесил сотни жителей, конфисковал их имущество и скупил его по бросовым ценам.30

Неудачная стратегия Вильгельма, бесчинства его неуправляемых войск и варварство беггаров разрушили его надежды на объединение католиков, кальвинистов и лютеран для противостояния тирании Алвы. Беггары, которые почти все были ярыми кальвинистами, проявляли по отношению к католикам ту же жестокость, что инквизиция и Совет крови по отношению к мятежникам и еретикам. Во многих случаях они предоставляли пленным католикам выбор между кальвинизмом и смертью и без колебаний убивали, иногда после невероятных пыток, тех, кто придерживался старой веры.31 Обе стороны конфликта предали смерти множество военнопленных. Писал один протестантский историк:

Не раз видели, как мужчины вешали… своих братьев, попавших в плен в рядах врага….. Островитяне находили неистовое удовольствие в этих актах жестокости. В их глазах испанец переставал быть человеком. Однажды хирург из Веера вырезал сердце у испанского пленника, прибил его к носу судна и предложил жителям города прийти и вложить в него свои зубы, что многие и сделали с диким удовольствием.32

Именно эти безжалостные нищие победили Алву. Отдохнув от походов, он завещал своему сыну дону Федериго Альваресу де Толедо восстановить и наказать города, которые объявили себя Вильгельмом или сдались ему. Альварес начал с Мехлина, который оказал лишь несколько попыток сопротивления; священники и горожане вышли на покаянную процессию, чтобы умолять пощадить город. Но Альва приказал устроить показательную месть. В течение трех дней войска дона Федериго грабили дома, монастыри и церкви, похищали драгоценности и дорогие одеяния религиозных статуй, топтали ногами освященные облатки, убивали мужчин и насиловали женщин, католиков и протестантов. Продвигаясь в Гелдерланд, его армия преодолела слабую оборону Зутфена, предала смерти почти всех жителей города, повесив некоторых за ноги, а пятьсот утопила, связав их в пары спина к спине и бросив в Ийссел. Маленький Наарден после недолгого сопротивления сдался; он встретил завоевателей-испанцев столами, накрытыми для пиршеств; солдаты ели и пили, а затем убили всех жителей города. Они прошли к Харлему, кальвинистскому центру, который проявил особый энтузиазм по отношению к восстанию. Гарнизон из четырех тысяч солдат защищал город так решительно, что дон Федериго предложил отступить. Алва пригрозил отречься от него, если он откажется от осады. Варварство умножилось; каждая сторона вешала пленников на уключинах, обращенных к противнику, а защитники приводили в ярость осаждающих, устраивая на крепостных валах пародии на католические обряды.33 Вильгельм послал три тысячи человек, чтобы атаковать армию дона Федериго; они были уничтожены, и все дальнейшие попытки освободить Харлем провалились. После семимесячной осады, когда город был вынужден питаться сорняками и кожей, он сдался (11 июля 1573 года). Из гарнизона уцелело только 1600 человек; большинство из них были преданы смерти; четыреста ведущих горожан были казнены; остальные были пощажены, согласившись заплатить штраф в размере 250 000 гульденов.

Это была последняя и самая дорогая победа режима Алвы. Более двенадцати тысяч человек из осаждающей армии погибли от ран и болезней, а ненавистные налоги бесплодно выливались в решето войны. Филипп, считавший гроши, а не жизни, обнаружил, что Алва не только непопулярен, но и дорого обходится, а методы его генерала сплачивают Нидерланды против Испании. Алва почувствовал, что ветер стих, и попросил освободить его от должности. Он похвастался, что казнил восемнадцать тысяч мятежников;34 Но еретики были так же сильны, как и в его приход; более того, они контролировали порты и море, а провинции Голландия и Зеландия были полностью потеряны для короля. Епископ Намюра подсчитал, что Алва за семь лет нанес католицизму больше вреда, чем Лютер и кальвинизм за целое поколение.35 Отставка Алвы была принята; он покинул Нидерланды (18 декабря 1573 года), был хорошо принят Филиппом и в возрасте семидесяти двух лет возглавил испанские войска при завоевании Португалии (1580 год). Вернувшись из этого похода, он впал в затяжную лихорадку, и его жизнь поддерживалась только тем, что он пил молоко из женской груди. Он умер 12 декабря 1582 года, прожив год на молоке и полвека на крови.

IV. РЕКЕСЕНС И ДОН ХУАН: 1573–78 ГГ

На его место Филипп отправил дона Луиса де Рекесенса, в недавнем прошлом испанского вице-короля Милана. Новый губернатор был удивлен численностью и духом мятежников. «До моего прибытия, — писал он королю, — я не понимал, как они могут содержать такие значительные флоты, в то время как ваше величество не может поддержать ни одного. Похоже, однако, что люди, сражающиеся за свои жизни, свои очаги, свое имущество и свою ложную религию — короче говоря, за свое собственное дело, — довольствуются лишь пайком, не получая жалованья».37 Он умолял Филиппа разрешить ему объявить всеобщую амнистию всем, кроме упорствующих еретиков, разрешить им эмигрировать и отменить 10-процентный налог с продаж. Вильгельм Оранский увидел в этих предложениях лишь игру времени и новый способ искоренения протестантизма в Нидерландах; он согласился бы на мир только при условии полной свободы вероисповедания, восстановления провинциальных привилегий и ухода всех испанцев с гражданских и военных постов. Война продолжалась. В битве при Муке (13 апреля 1574 года) погибли братья Вильгельма — Людовик, тридцати шести лет, и Генрих, двадцати четырех лет.

В этот момент восстанию помогли два события: Филипп обанкротился (1575), а Рекесенс погиб при осаде Зиерикзее (5 марта 1576). Король назначил на неблагодарный пост своего сводного брата, дона Хуана Австрийского, но Хуан добрался до Люксембурга только в ноябре. За это время представители Голландии и Зеландии подписали в Делфте (25 апреля) Акт об умиротворении, который давал Вильгельму верховное командование на суше и на море, право назначения на все политические должности и даже, в случае крайней необходимости, право предоставить протекторат конфедерации иностранному принцу. Опираясь на свои новые полномочия, он обратился к другим провинциям с призывом присоединиться к изгнанию испанцев из Нидерландов. Он обещал свободу совести и вероисповедания как католикам, так и протестантам.

Его призыв, вероятно, не нашел бы отклика в южных провинциях, если бы испанские солдаты, обманутые в грабежах в Зиерикзее, не подняли мятеж (июль) и не начали кампанию беспорядочных грабежей и насилия, терроризировавшую Фландрию и Брабант. Государственный совет в Брюсселе объявил им выговор; они бросили ему вызов; совет объявил их вне закона, но не имел сил противостоять им. Вильгельм предложил прислать военную защиту и вновь пообещал свободу вероисповедания. Совет колебался; жители Брюсселя свергли его и создали другой совет под руководством Филиппа де Круа, который начал переговоры с принцем. 26 сентября Гент принял войска, посланные Вильгельмом для защиты от испанских мятежников. 19 октября в Генте собрались делегаты от Брабанта, Фландрии и Хайнаута; они не хотели вступать в союз со своим государством и объявленным вне закона принцем; но двадцатого числа мятежники взяли Маастрихт; двадцать восьмого числа участники встречи, чтобы обеспечить защиту войск Вильгельма, подписали «Гентское умиротворение», которое признавало его губернатором Голландии и Зеландии, приостанавливало все преследования за ересь и соглашалось сотрудничать в изгнании всех испанских солдат из своих провинций. Генеральные штаты южных провинций, собравшиеся в Брюсселе, отказались подписать Умиротворение, посчитав его объявлением войны королю.

Мятежники еще раз подкрепили аргументы Вильгельма. 4 ноября 1576 года они захватили Антверпен и подвергли его самому страшному разграблению в истории Нидерландов. Горожане сопротивлялись, но были побеждены; семь тысяч из них были убиты; тысяча зданий, некоторые из которых были шедеврами архитектуры, были подожжены; мужчины, женщины и дети были зарезаны в кровавом бреду солдатами с криками: «Сантьяго! Испания! A sangre, a carne, a fuego, a sacco!» (Святой Иаков! Испания! За кровь, за плоть, за огонь, за мешок!) Всю ночь солдаты грабили богатый город; почти каждый дом был разграблен. Чтобы вырвать признание в наличии тайных кладов, реальных или мнимых, родителей пытали в присутствии их детей, младенцев убивали на руках у матери, жен пороли до смерти на глазах у мужей. Еще два дня продолжалась эта «испанская ярость», пока солдаты не насытились золотом, драгоценностями и дорогой одеждой и не начали разыгрывать друг с другом свои выигрыши на улицах, все еще усеянных трупами. 28 ноября Генеральные штаты ратифицировали Гентское умиротворение.

Это была своевременная победа принца. Когда дон Хуан послал из Люксембурга весть о том, что он собирается войти в Брюссель, Генеральные штаты ответили, что не примут его в качестве губернатора, если он не примет Умиротворение, не восстановит хартии провинций и не выведет все испанские войска из Нидерландов. Дон, храбрый в бою, запутавшийся в дипломатии, без солдат и без гроша в кармане, провел зиму в Люксембурге, а затем (12 февраля 1577 года) подписал «Вечный эдикт», который обязывал его принять Умиротворение и провинциальные вольности. 1 марта Хуан торжественно въехал в Брюссель, и город был в восторге от столь красивого и бессильного правителя. Испанские войска ушли, и мир на мгновение улыбнулся разоренной земле.

Мечты Хуана были больше, чем его кошелек. После его подвигов при Лепанто и Тунисе это беспомощное величие охладило его романтическую кровь. Неподалеку, в Англии, прекрасная Мария Стюарт была пленницей у этой стервы Елизаветы. Почему бы не собрать армию и несколько кораблей, не переправиться через воду, свергнуть одну королеву, жениться на другой, стать королем Англии и Шотландии и вернуть эти гиблые края под власть Матери-Церкви? Филипп, боявшийся пропасти между дукатами и мечтами, выставил брата дураком. Хуан доказал это, внезапно покинув Брюссель (11 июня), поставив себя во главе католического валлонского полка и отрекшись от Умиротворения. После бесплодных переговоров с Хуаном Генеральные штаты пригласили Вильгельма в столицу. По прибытии (23 сентября) он был встречен значительной частью католического населения как единственный человек, способный привести Нидерланды к свободе. 8 октября Генеральные штаты уведомили дона Хуана, что больше не признают его правителем, а примут на его место принца крови. 10 декабря 1577 года все провинции, кроме Намюра, связали себя узами «Брюссельской унии». Католические члены Генеральных штатов, опасаясь кальвинизма Вильгельма, обратились к Матиасу, эрцгерцогу Австрийскому, с просьбой принять управление Нидерландами. Двадцатилетний юноша прибыл и был введен в должность (18 января 1578 года), но сторонники Вильгельма убедили нового правителя назначить его своим лейтенантом — фактически хозяином администрации и политики.

Только взаимная терпимость к религиозному разнообразию могла сохранить это объединение, а нетерпимость разрушила его. Кальвинисты Голландии, как и католики Испании, считали, что терпимость может проявляться только к неверующим. Многие из них открыто называли Вильгельма Оранского атеистом.38 Кальвинистский проповедник Питер Датенус обвинил его в том, что он сделал государство своим богом и меняет свою религию, как другие меняют одежду.39 Кальвинисты составляли (и до 1587 года оставались) лишь десятую часть населения провинции Голландия, но они были активны и амбициозны, а также вооружены. Они получили контроль над политическими собраниями; они заменили католических магистратов протестантскими; в 1573 году Эстатс, или провинциальный совет, запретил все католические богослужения в Голландии,40 на том основании, что каждый католик — потенциальный слуга Испании. К 1578 году кальвинизм стал почти всеобщим в Зеландии и политически, но не численно, преобладал во Фрисландии. В 1572 году по Голландии и Зеландии, а после 1576 года и в других провинциях, даже во Фландрии и Брабанте, прокатилась волна разрушения изображений. Любая связь религии с искусством была отвергнута как идолопоклонство или профанация. С церквей снимали картины, статуи, распятия и украшения; золотые и серебряные сосуды переплавляли; оставались голые стены. Нищие пытали католических священников и некоторых из них предали смерти.41

Вильгельм осуждал эти процедуры, но попустительствовал42 на захват политической власти вооруженными кальвинистскими меньшинствами в Брюсселе, Ипре, Брюгге и всей северной Фландрии.43 В Генте победившие кальвинисты заключили в тюрьму членов совета, разграбили и выпотрошили церкви и монастыри, конфисковали церковное имущество, запретили все католические службы, сожгли монахов на рынке,44 и установили революционную республику (1577). В Амстердаме (24 мая 1578 года) вооруженные кальвинисты ворвались в ратушу, изгнали магистратов, заменив их кальвинистами, и отдали отчужденные церкви под реформатское богослужение. На следующий день аналогичное восстание охватило Харлем. В Антверпене, где теперь находилась штаб-квартира Вильгельма, протестанты изгнали из города священников и монахов (28 мая); принц ругал своих сторонников за насилие и убеждал их разрешить возобновить католические службы, но в 1581 году все католические богослужения были запрещены в Антверпене и Утрехте. Кальвинисты обвиняли священников в том, что они обманывали людей, используя фальшивые реликвии и манипулируя чудесами: выставляли фрагменты «истинного креста», выставляли старые кости для поклонения как кости святых и выделяли масло в головы статуй, чтобы заставить их потеть в нужный момент.45

Вильгельм скорбел, видя, как годы его трудов во имя единства заканчиваются расколом, хаосом и ненавистью. Кальвинистская демократия, захватившая несколько городов, впала в такую анархию, что люди с собственностью, как протестанты, так и католики, начали задаваться вопросом, не является ли новый порядок для них хуже старого, с плакатами и всем остальным. Вильгельм удовлетворил эту растущую потребность в порядке, договорившись с Франсуа, герцогом Анжуйским, чтобы тот принял управление от некомпетентного и ничтожного Матиаса, но Анжу оказался вероломным и никчемным. Кульминацией несчастья для принца стало то, что новая испанская армия из двадцати тысяч хорошо обученных людей шла на север под командованием самого умелого генерала эпохи. В декабре 1577 года Алессандро Фарнезе, герцог Пармский, привел свою армию к дону Хуану в Люксембург. 31 января 1578 года они разгромили недисциплинированные силы Генеральных штатов при Гемблу. Лувен и дюжина мелких городов открыли свои ворота перед новым завоевателем. Генеральные штаты Нидерландов бежали из Брюсселя в Антверпен. Дон Жуан, почувствовав запах новой славы, подхватил злокачественную лихорадку и умер в Намюре 1 октября 1578 года в возрасте тридцати трех лет. Филипп назначил Фарнезе генерал-губернатором, и началась новая глава истории.

V. ПАРМА И АПЕЛЬСИН: 1578–84 ГГ

Алессандро Фарнезе, которому сейчас тридцать три года, был сыном бывшей регентши Маргариты Пармской. Воспитанный в Испании, он присягнул на верность Филиппу, сражался при Лепанто и последние четырнадцать лет своей жизни отдал спасению Южных Нидерландов для короля. В 1586 году он должен был унаследовать герцогство Парма и его титул, но так и не занял герцогский трон. Острые глаза, темные черты лица, подстриженные черные волосы, орлиный нос и кустистая борода раскрывали лишь часть его способностей, храбрости и тонкости. Он обладал всем военным искусством Алвы, меньшей жестокостью, неизмеримо большим умением вести переговоры и обращаться. Теперь борьба за Нидерланды превратилась в поединок между дипломатией и оружием герцога Пармского, поддерживаемого средствами и надеждами католиков, и героическим упорством принца Оранского, финансируемого голландскими купцами, которому помогал и мешал фанатизм его друзей.

5 января 1579 года группа католических дворян из Хайнаута, Дуэ, Артуа и Лилля, вдохновленная епископом Арраса, образовала Аррасскую лигу для защиты своей религии и собственности. 29 января провинции Голландия, Зеландия, Гронинген, Утрехт и Гелдерланд образовали Утрехтский союз для защиты своей веры и свобод; вскоре к ним присоединились Фрисландия и Орейссел; эти семь «объединенных провинций» стали современными Голландскими Нидерландами. Остальные провинции стали «Испанскими Нидерландами», а в XIX веке — Бельгией. Разделение семнадцати провинций на две нации было обусловлено отчасти преобладанием католицизма на юге и протестантизма на севере, а также географическим разделением низменностей большими заливами и реками, которые благодаря своей ширине и контролируемым дамбам служили надежными портами и барьерами для испанского флота и оружия.

19 мая Аррасская лига подписала соглашение с Пармой, по которому она обязывалась терпеть любую религию, кроме католической, и признавала испанский суверенитет при условии восстановления привилегий провинций и коммун. Уговорами, подкупом или силой герцог вскоре вернул Испании почти все южные провинции. Лидеры кальвинистов в Брюсселе, Генте и Ипре оставили свои завоевания и бежали на протестантский север. 12 марта 1579 года Парма повела большую армию против Маастрихта, стратегически расположенного на реке, от которой он получил свое название. С обеих сторон были совершены подвиги героизма и варварства. Нападающие прорыли километры подземных ходов, чтобы заминировать и захватить город; защитники — женщины, присоединившиеся к мужчинам, — прорыли ходы, чтобы встретить их, и сражения велись насмерть в недрах земли. В туннели заливали кипяток, разжигали костры, чтобы наполнить их дымом; сотни осаждающих были ошпарены или задохнулись. Одна из мин Пармы, преждевременно взорвавшись, убила пятьсот его людей. Когда его солдаты попытались взобраться на стену, их встретили огненными брандспойтами, а на шею накинули горящие петли. После четырех месяцев усилий и ярости осаждающие проделали брешь в стене, бесшумно проникли через нее ночью, застали измученных защитников спящими и расправились с 6000 мужчин, женщин и детей. Из 30 000 жителей города в живых осталось только 400 человек. Парма вновь заселила его валлонскими католиками.

Это была большая катастрофа для протестантского дела. Вильгельма, который тщетно пытался оказать помощь городу, с некоторым основанием обвинили в некомпетентности и промедлении. Те же экстремисты, которые срывали его объединительную политику своей нетерпимостью и насилием, теперь обвиняли его в измене своему делу во время переговоров с католическим герцогом Анжуйским, а также указывали на то, что он не посещал религиозные службы в течение последнего года. Филипп воспользовался моментом, чтобы объявить запрет (15 марта 1581 года) против Оранского. Подробно описав все неблагодарности, нелояльность, браки и преступления принца, он продолжил:

Поэтому… за все его злодеяния, как главного нарушителя общественного спокойствия и общественного вредителя, мы объявляем его навсегда вне закона и запрещаем всем нашим подданным вступать с ним в связь или общаться с ним публично или тайно, или давать ему пищу, питье, огонь или другие необходимые вещи. Мы объявляем его врагом рода человеческого и отдаем его имущество всем, кто может его захватить. Чтобы скорее избавить наш народ от его тирании и угнетения, мы обещаем, под честное слово короля и слуги Божьего, что если кто-нибудь из наших подданных окажется настолько великодушным сердцем… что найдет возможность исполнить этот указ и избавить нас от упомянутого вредителя, либо доставив его нам живым или мертвым, либо сразу лишив жизни, мы дадим ему и его наследникам земельную собственность или деньги, как он пожелает, в размере 25 000 золотых крон. Если он совершил какое-либо преступление, то мы его помилуем. Если он не благороден, мы его облагодетельствуем.46

В ответ на этот запрет провинциальные эстафеты назначили Вильгельма стадхолдером, или главным магистратом, Голландии и Зеландии (24 июля 1581 года); а через два дня представители Голландии, Зеландии, Гелдерланда, Утрехта, Фландрии и Брабанта подписали в Гааге «Акт отречения», торжественно отказавшись от верности королю Испании. В документе, столь же известном в истории Нидерландов, как Декларация прав парламента (1689) в истории Англии, они провозгласили, что правитель, который обращается со своими подданными как с рабами и уничтожает их свободы, больше не должен считаться их законным государем и может быть свергнут на законных основаниях.47 Ответ Вильгельма на запрет был оформлен в виде «Апологии», написанной для него его капелланом и разосланной Генеральным штатам и всем европейским дворам. Он приветствовал запрет как отличие. Он обвинил Филиппа в кровосмешении, прелюбодеянии и убийстве собственной жены и сына. Он выразил готовность сложить с себя полномочия, покинуть Нидерланды, даже отдать свою жизнь, если таким образом он сможет принести пользу своей стране. Он подписал документ своим девизом: Je maintiendrai- «Я буду держаться».

Вскоре после этого (18 марта 1582 года) Филипп пожал первые плоды запрета. Жан Жорегю, подстегиваемый обещанной наградой, вооружился пистолетом, молил Бога о помощи, обещал Деве Марии часть своих трофеев, добрался до Вильгельма Оранского в Антверпене и выстрелил ему в голову. Пуля вошла под правое ухо, прошла через нёбо и вышла через левую щеку. Убийца был сразу же пойман и убит приближенными Вильгельма, но миссия казалась выполненной; течение нескольких недель принц, казалось, был близок к смерти. Фарнезе предложил мятежным провинциям после смерти их упрямого лидера заключить мир с милостивым королем. Но Вильгельм медленно поправлялся под заботливым присмотром своей жены Шарлотты, которая умерла от истощения и лихорадки 5 мая. В июле двое неизвестных заговорщиков разработали план отравления принца Оранского и герцога Анжуйского; заговор был раскрыт, преступники арестованы; один покончил с собой в тюрьме, другой был отправлен в Париж, предстал перед судом, был признан виновным и разорван на части четырьмя лошадьми.

В 1582 году Анжу собрал вокруг себя в Антверпене несколько французских солдат. Недовольный своим герцогским титулом, он мечтал сделать себя королем. Внезапно, 17 января 1583 года, его последователи с криками «Да здравствует месса!» попытались захватить власть в городе. Народ оказал им сопротивление; в этой «французской ярости» погибло около двух тысяч человек; восстание провалилось, Анжу бежал, а Вильгельм еще больше потерял популярность за то, что так долго его поддерживал. В марте на его жизнь было совершено еще одно покушение. Чувствуя себя небезопасно в Антверпене, он перенес свою штаб-квартиру в Делфт. Провинции Гронинген и Гелдерланд теперь заключили мир с Пармой. Только две из «объединенных» провинций все еще придерживались Вильгельма, но эти две, Голландия и Зеландия, засвидетельствовали свою лояльность, сделав стадхолдерство наследственным в его семье (декабрь 1583 года). Так были заложены основы дома Оранских, который в 1688 году наполовину завоюет, наполовину унаследует Англию.

Наемные убийцы продолжали действовать. В апреле 1584 года Ханс Гансзон из Флашинга попытался взорвать принца; ему это не удалось, и он был предан смерти. Бальтасар Жерар из Бургундии сгорел от религиозного рвения и мысли о двадцати пяти тысячах крон. IV Отправившись к герцогу Пармскому, он предложил убить принца Оранского. Парма сочла двадцатилетнего юношу непригодным для такого предприятия, отказала ему в запрошенном скромном авансе, но пообещала полную награду в случае успеха.48 Жерар отправился в Делфт, переоделся бедным и благочестивым кальвинистом, получил от Вильгельма милостыню в двенадцать крон и всадил в тело принца три пули (10 июля 1584 года). Вильгельм воскликнул: «Боже мой, сжалься над моей душой! Сжалься над этим бедным народом». Он умер через несколько минут. Жерар был пойман, предстал перед городскими магистратами, выразил радость по поводу своего успеха и был подвергнут жестоким пыткам и смерти. Вильгельм был похоронен в Делфте с высочайшими почестями как «отец своей страны». Пожертвовав почти всем своим имуществом в поддержку восстания, он оставил двенадцать своих детей почти без гроша в кармане — молчаливое свидетельство благородства, в которое он превратился.

Родителям Жерара было выплачено полное вознаграждение. Католики Нидерландов ликовали, называя это преступление Божьей местью за осквернение церквей и убийство священников. Голову убийцы отправили в Кельн как драгоценную реликвию и в течение полувека добивались причисления его к лику святых.49

VI. ТРИУМФ: 1584–1648 ГГ

Смерть их лидера сломила дух тех сторонников, которые еще оставались у Вильгельма во Фландрии и Брабанте. Парма взяла Брюгге, Гент, Брюссель, Мехлин, Антверпен; к концу 1585 года все Нидерланды к югу от Мааса — за исключением Остенде и Слюйса — отошли к Испании. Однако нищие по-прежнему контролировали порты и море.

Северные провинции неоднократно обращались к Елизавете за помощью. Теперь она откликнулась. Она знала, что восстание Нидерландов удержало Испанию от объявления войны Англии; она не могла позволить себе, чтобы это благословение прекратилось; кроме того, голландцы контролировали рынок английской шерсти. В декабре 1585 года она отправила в Голландию значительные силы под командованием Лестера и сэра Филипа Сидни. Лестер, как генерал-губернатор мятежных провинций, взял на себя почти суверенную власть. Видя, что южные провинции импортируют предметы первой необходимости из северных, он запретил всякую торговлю с любыми испанскими владениями. Но голландские купцы жили за счет этой торговли; они экспортировали товары в Испанию во время войны с ней; они отказались подчиниться запретам Лестера. Потерпев поражение при Зутфене (22 сентября 1586 года), Лестер с позором и отвращением покинул Голландию. В течение года на севере царил хаос. Маленькую республику спасло участие Пармы в плане Филиппа по вторжению в Англию, диверсии Пармы против Генриха Наваррского во Франции, контроль Нидерландов над водами, богатство и упорство голландских купцов, политический гений Яна ван Ольденбарневельдта и военный гений Мориса Нассауского, сына Вильгельма Молчаливого.

Вскоре после смерти отца Морис был избран стадхолдером Голландии и Зеландии. В 1588 году, в возрасте двадцати одного года, он стал генерал-капитаном и адмиралом Соединенных провинций. В 1590 году Утрехт, Овейссел и Гелдерланд передали ему свои стадхолдеры. Воспользовавшись лейденскими лекциями Симона Стевина по математике, Морис применил последние достижения науки к баллистике, инженерному делу и осадному делу. Он приучил голландскую армию к новой сплоченности и дисциплине. В ходе ряда кампаний (1590–94 гг.), отличавшихся быстротой передвижения и удивительной стратегией, он захватил Зутфен, Девентер, Неймеген и Гронинген. Парма, растратив свое умение и средства на тщетные вылазки Филиппа против Англии и Генриха IV, умер в Спа от истощения и ран (20 февраля 1592 года).

Преемником Филипп назначил эрцгерцога Эрнеста Австрийского, который вскоре умер; затем кардинала-эрцгерцога Альберта, который сложил с себя религиозные полномочия и женился на дочери короля Изабелле Кларе Евгении. Незадолго до собственной смерти (1598) Филипп даровал Альберту и Изабелле суверенные права в Нидерландах с оговоркой, что в случае их бездетной смерти суверенитет должен был вернуться к Испании. Они оказались способными и доброжелательными правителями, не сумев подчинить себе северные провинции, но установив на юге цивилизованный режим, при котором церковное искусство процветало в благодатной гармонии с обнаженными Рубенсом.

В 1603 году на сцене появилась новая фигура. Альберт в течение двух лет безуспешно осаждал Остенде. Итальянский банкир Амбросио де Спинола поставил свое состояние на службу Испании, собрал и снарядил восьмитысячную армию, осадил и взял Остенде. Но даже его огромные богатства не смогли компенсировать богатство голландских купцов. Они продолжали строить и финансировать флоты, которые преследовали испанское судоходство и угрожали золотой линии между Америкой и Испанией. Устав от блокады и резни, Альберт и Изабел настояли на переговорах с голландцами, и Филипп III, уставший от банкротства, согласился. Ольденбарневельдт, несмотря на протесты Мориса, склонил голландцев к примирению. Было подписано перемирие (1609), которое давало Нидерландам двенадцатилетний отдых от войны.

Внутреннее согласие обратно пропорционально внешнему миру. Морис возмущался доминированием Ольденбарневельдта в делах республики. Формально великий пенсионарий — главный оплачиваемый чиновник Голландии — имел власть только в этой провинции; но поскольку Голландия обладала таким же богатством и платила Генеральным штатам столько же налогов, сколько и все остальные Соединенные провинции вместе взятые, он обладал в федерации властью, соизмеримой с этим богатством и силой его ума и характера. Кроме того, землевладельцы, управлявшие провинциями, и богатые купцы, управлявшие коммунами, чувствовали тягу к Ольденбарневельдту, который, как и они, отвергал демократию. «Лучше быть властелином, — говорил он, — чем управляться толпой».50 Обратившись за поддержкой к народу, Морис обнаружил, что может завоевать его, если сделает кальвинистских священников своими друзьями.

Религиозный вопрос, который теперь разгорался в республике, был тройным: растущее противостояние между церковью и государством, конфликт между католиками и протестантами и война доктрин внутри протестантской общины. Кальвинистские синоды стремились определять политическую политику и использовать правительство в качестве проводника своего вероучения; Генеральные штаты с недоверием относились к кальвинистским общинам как к опасным примерам и зачаткам демократии, а Ольденбарневельдт нажил себе множество врагов, предложив духовенству оставить управление гражданским властям. Как ни странно, но даже в северных провинциях население в 1609 году все еще было преимущественно католическим.51 Законы запрещали католическое богослужение, но не соблюдались; 232 священника проводили католические службы.52 Провинциальный совет Утрехта приказал священникам жениться на своих домработницах, но исполнение было спорадическим и бездуховным.

Внутри протестантских общин борьба шла между кальвинистами и меньшинством «либертинов». Последних называли так не за рыхлую печень, а за то, что они выступали за религиозную свободу, даже для католиков, и за либеральную и гуманную интерпретацию протестантского богословия. Этих наследников эразмианской традиции (к которой принадлежал Вильгельм Оранский) прецизианцы, или ортодоксальные кальвинисты, придерживавшиеся строгого предопределения и считавшие, что их вера должна быть обязательной во всех Соединенных провинциях, осуждали как тайных «папистов».53 Дирк Коорнхерт, служивший секретарем принца Оранского, отстаивал свободу вероисповедания в трудах, которые стали основой литературного языка Голландии. Амстердамскому проповеднику Якобусу Арминиусу было поручено опровергнуть взгляды Корнхерта; он обратился к ним, пока учился отвечать на них, и когда его назначили профессором теологии в Лейдене, он потряс прецизианцев, поставив под сомнение предопределение и утверждая, вопреки Лютеру и Кальвину, что человек спасается добрыми делами, а также верой. Он допускал, что добродетельные язычники могут избежать ада, и предполагал, что в конце концов все люди будут спасены. Его коллега профессор Франциск Гомарус заклеймил его как коварного еретика.

Арминий умер в 1609 году. К тому времени он завоевал влиятельных сторонников, среди которых были Олденбарневельдт и Гуго Гроций, пенсионер из Роттердама. В 1610 году эти «либертины» составили Remonstrantie против доктрин о предопределении, избрании и отпадении и предложили созвать национальный синод из священнослужителей и мирян для пересмотра реформатской веры. Прецизианцы составили «Контрадемонстранцию», подтверждающую кальвинистское богословие:

После грехопадения Адама Бог зарезервировал определенное число человеческих существ от гибели и… предназначил их к спасению через Христа…В этом избрании Бог не принимает во внимание веру или обращение, но действует просто по Своему благоволению. Бог послал своего сына Христа для спасения избранных и только для них».54

Гомаристы настаивали на том, что подобные вопросы могут решать только священнослужители; они так успешно клеймили ремонстрантов как папистов, пелагиан или унитариев, что большая часть протестантского населения перешла на сторону прецизианцев. Морис Нассауский перешел от презрительного игнорирования теологических споров к примерному объединению с ортодоксальной партией, поскольку это давало ему популярную основу для попытки вернуть себе национальное лидерство.

Последовала битва проповедей и памфлетов, более чем по-военному ожесточенная. Жестокие беспорядки нарушили мирное перемирие. В Гааге совершались налеты на дома «либертинов», ортодоксальные кальвинистские проповедники были изгнаны из Роттердама. Голландия собрала армию, чтобы защитить свою теологию; другие провинции последовали ее примеру; казалось, гражданская война вот-вот уничтожит республику, так недавно зародившуюся. 4 августа 1617 года Ольденбарневельдт провел через совет Голландии «страшную резолюцию», которая показалась Морису очень резкой, провозглашающую верховенство государства в вопросах религии и предписывающую городам провинции вооружаться для защиты от насилия кальвинистов. Проезжая в Утрехт, он убедил провинциальный совет собрать войска для поддержки Голландии. 25 июля 1618 года Морис Нассауский, как законный глава армии, во главе вооруженных сил вошел в Утрехт и заставил его новые полки расформировать. 29 августа генеральные штаты Соединенных провинций приказали арестовать Ольденбарневельдта, Гроция и других лидеров Ремонстрантов. 13 ноября синод Реформатской церкви собрался в Дордрехте (Дорте), заслушал богословов-ремонстрантов, осудил их как еретиков и приказал уволить всех священнослужителей-ремонстрантов с церковных и образовательных должностей. Арминиане, как и католики, попали под запрет, им было запрещено проводить публичные собрания и богослужения. Многие из них бежали в Англию, где они были хорошо приняты в официальной церкви и оказали сильное влияние на англикан-широтников.

Олденбарневельдта судил специальный суд, который не предоставил ему никакой юридической помощи. Он был обвинен в измене и угрозе Союзу, в стремлении создать государство внутри государства. За пределами суда шквал памфлетов рекламировал недостатки его личной жизни. Он защищал себя с таким красноречием и силой, что его дети подняли майский шест перед его тюрьмой и с уверенностью праздновали его грядущее освобождение. 12 мая 1619 года суд признал его виновным, и на следующий день смертный приговор был приведен в исполнение. Гроций был приговорен к пожизненному заключению, но благодаря находчивости своей жены ему удалось бежать и дожить до написания памятной книги.

Несмотря на этот триумф нетерпимости, в провинциях росла религиозная свобода. Католики были слишком многочисленны, чтобы их можно было подавить, а доктринальные постановления Дортского синода не могли быть приведены в исполнение. В том же 1619 году меннониты свободно основали в Рейнсбурге свою квакерскую секту «Коллегиантен», в которой Спиноза нашел безопасное убежище. В 1629 году Декарт восхвалял интеллектуальную свободу, которой он наслаждался в Амстердаме, а к концу века Голландия стала пристанищем для еретиков из многих стран.

9 августа 1621 года война с Испанией возобновилась. Эрцгерцог Альберт умер бездетным, и южные Нидерланды отошли к Испании. Спинола напал на пограничные города Нидерландов. Морис выступил против него, но годы борьбы измотали его, и внезапно, в возрасте пятидесяти семи лет, он умер (1625). Спинола захватил Бреду, открыв тем самым дорогу на Амстердам и дав тему Веласкесу.

Голландцы упорно сопротивлялись. Фредерик Генрих, сменивший брата на посту стадхолдера, удивил врагов и друзей своими доселе скрытыми талантами государственного деятеля и полководца. Благодаря дипломатии Франциска Аерссенса он добился от Ришелье ежегодной субсидии в миллион ливров; он собрал новую армию; после долгих осад взял Хертогенбос, Маастрихт, Бреду; к счастью, Спинола был отозван в Ломбардию.

Тем временем голландские купцы превращали деньги в корабли, ведь каждая победа на море расширяла торговлю. В 1628 году голландская флотилия под командованием Пита Хейна захватила испанскую эскадру, перевозившую золото из Мексики. Другой голландский флот атаковал испанское соединение из тринадцати судов на реке Слаак, уничтожил его и взял 5000 пленных (1631 год). Самая блестящая из этих морских побед была одержана лейтенант-адмиралом Маартеном Харпертсзооном Тромпом в Даунсе — Английском канале между Дувром и Дилом. Испанцы, решив отвоевать у голландцев контроль над портами Нидерландов, собрали новую армаду из семидесяти семи кораблей, на которых служили 24 000 человек. Заметив ее в Ла-Манше, Тромп послал за подкреплением; 21 октября 1639 года с семьюдесятью пятью кораблями он вошел в ближний бой с противником и потопил, вывел из строя или захватил все испанские корабли, кроме семи; 15 200 человек из испанского экипажа погибли в бою или утонули. Битва при Даунсе вошла в историю Нидерландов так же, как поражение Армады в историю Англии; она положила конец всем притязаниям Испании на контроль над морями, прервала связь между Испанией и ее колониями и вместе с победой французов над испанской армией при Рокруа (1643 г.) завершила эпоху испанского господства в Европе.

Глубоко втянутая в Тридцатилетнюю войну, Испания решила уступить все голландцам, чтобы иметь возможность воевать с французами. В Мюнстере 30 января 1648 года испанские полномочные представители подписали Вестфальский договор, положивший конец «Восьмидесятилетней войне» в Нидерландах. Соединенные провинции объявлялись свободными от всех уз Испании; их завоевания признавались; рейнская торговля должна была выходить в Северное море только через голландские порты; голландским торговым судам предоставлялась свобода торговли в Восточной и Западной Индиях. Так триумфально завершилась самая долгая, самая храбрая и самая жестокая борьба за свободу во всей истории человечества.

I. «Князья, которые устанавливали, защищали или меняли религии, очень редко имели свою собственную» — Вольтер.6

II. Для этих случаев у нас есть только протестантские авторитеты, цитируемые в Motley, Rise of the Dutch Republic, I, 283–90.

III. То, что Жерара поощрял иезуит, подтверждают Ранке (История пап, I, 472) и Мотли (Возвышение Нидерландской республики); это отрицает Пастор (История пап, XX, 19–20).

ГЛАВА XVIII. От Рубенса до Рембрандта 1555–1660

I. СЕМЕНА

Удивительно, что в таком маленьком уголке Европы, как Нидерланды, развились две столь разные культуры, как фламандская и голландская, две столь несовместимые веры, как католицизм и кальвинизм, два художника, столь противоположные по настроению и методу, как Рубенс и Рембрандт, как Вандик и Халс.

Мы не можем объяснить этот контраст с помощью языка для половины Фландрии,I как и во всех Соединенных провинциях, говорила на голландском языке. Некоторое различие могло быть обусловлено близостью Голландии к протестантской Германии, а Фландрии — к католической Франции. Частично это происходило из-за более тесной связи католической, роялистской, аристократической Испании с Брюсселем и Антверпеном. Фландрия унаследовала средневековую религию, искусство и уклад, в то время как Голландия была еще слишком бедна, чтобы иметь собственную культуру. Возможно, более яркое солнце в южных провинциях склоняло их население к чувственной, морально легкой жизни и снисходительному католицизму, в то время как туманы и тяготы севера, возможно, способствовали формированию суровой и стоической веры. Или, скорее, дело в том, что испанские армии побеждали на юге, а на севере терпели поражения из-за пересекающихся рек и голландских денег?

Антверпен, должно быть, был прекрасен, когда его собор был завершен во всех своих шпилях, фасадах и декоративном искусстве, а рядом Биржа пульсировала всей жизненной силой и сутяжничеством коммерции, и воды танцевали с судоходством всего мира. Но потом пришла война: Ярость Алвы и инквизиция загнали протестантских ремесленников и купцов в Голландию, Германию и Англию, кальвинистская ярость потрошила церкви, испанская ярость разрывала дома и сжигала дворцы, французская ярость топила свои неудачи в крови, а четырнадцатимесячная осада Фарнезе беспристрастно морила голодом католиков и протестантов. Наконец католики присоединились к протестантам, и торговля Антверпена перешла к Амстердаму, Роттердаму, Харлему, Гамбургу, Лондону и Руану.

Но свирепость человека прерывается, его стойкость сохраняется. В утешение можно отметить, как быстро некоторые страны и города оправились от разрушительных последствий войны. Так было и с Фландрией после 1579 года. Текстильная промышленность выжила, фламандские кружева по-прежнему пользовались спросом, дожди по-прежнему питали землю, а труд народа обеспечивал великолепие двора. При эрцгерцогах, любящих роскошь, но гуманных, Антверпен и Брюссель пережили удивительное возрождение. Фландрия вернулась к своим соборам, религиозным праздникам и языческому кермису. Возможно, Рубенс преувеличил это в «Диком Кермисе» в Лувре, но послушайте отчет кардинала-инфанта Фердинанда из Антверпена Филиппу IV в 1639 году: «Вчера они провели свой большой праздник… длинная процессия выехала за город со множеством триумфальных машин. После шествия все пошли есть и пить, и в конце концов все были пьяны, ибо без этого они не считают это праздником».1 Сам кардинал, приехавший из Испании в Брюссель (1635), был принят с многодневной пышностью, среди великолепных декораций, созданных самим Рубенсом. Фламандские города до восстания были описаны итальянским посетителем как «постоянная череда веселых собраний, бракосочетаний и танцев, а музыка, пение и веселые звуки царили на каждой улице»;2 И не весь этот дух уступил войне. На улицах по-прежнему играли в игры, которые изобразил Брейгель, а в церквях снова звучали полифонические мессы, которые когда-то сделали фламандских певцов желанными при любом дворе. Фландрия вступила в свой самый блестящий век.

II. ФЛЕМИШ АРТ

Двор и церковь, дворяне и мещане совместно финансировали возрождение фламандского искусства. Альберт и Изабелла поддерживали многих художников, помимо Рубенса; на некоторое время Антверпен стал художественным центром Европы. Брюссельские гобелены вновь обрели свое превосходство, чему способствовали героические эскизы Рубенса. Венецианские стеклодувы привезли свое искусство в Нидерланды в 1541 году; теперь местные мастера воспроизводили хрупкие чудеса, некоторые из которых так бережно хранились, что пережили века потрясений. Мастера по металлу создавали свои собственные чудеса, такие как великолепные реликварии, которые до сих пор можно найти в католических церквях Бельгии. Купеческая аристократия заказывала предметы искусства, сидела за картинами, строила княжеские дворцы и ратуши — такие, как та, которую Корнельс де Вриендт возвел во славу Антверпена (1561–65) перед бурей. Когда фанатизм лишил церкви искусства, они стали охотно покровительствовать студиям, требуя статуи и картины для наглядного представления вероучения народу.

Скульптура здесь не поражает воображение, ведь брюссельский скульптор Франсуа Дюкенуа большую часть своей работы сделал в Риме, где вырезал могучего святого Андрея для интерьера собора Святого Петра. Лишь немногие туристы, которые стремятся увидеть «старейшего жителя Брюсселя», фонтан Маннекен-Пис (1619) — бронзового мальчика, пополняющего городскую воду из своих собственных ресурсов, — знают, что это самое долговечное из творений Дюкенуа.

А вот фламандских живописцев не счесть. По-видимому, каждый дом в Нидерландах должен был иметь какую-нибудь оригинальную картину; тысяча художников были заняты в сотне мастерских, рисуя портреты, пейзажи, животных, кушанья, мифологии, святые семейства, распятия и, как свой особый вклад в историю искусства, групповые изображения муниципальных органов и жанровые картины домашней или деревенской жизни. Поначалу эти художники подчинялись престижу итальянских манер. Итальянские корабли каждый день заходили в Антверпен, итальянские торговцы открывали там свои лавки, итальянские художники приезжали, чтобы насмехаться, и оставались, чтобы рисовать. Многие фламандские художники отправились учиться в Италию, некоторые поселились там; так, Юстус Сустерманс из Антверпена стал любимым портретистом великих герцогов Тосканы; одни из лучших портретов во дворце Питти написаны этим похотливым Флемингом. Франс Флорис, вернувшись после обучения у Микеланджело в Риме, откровенно называл себя «романистом», любил анатомию и подчинял цвет линии. На протяжении целого поколения (1547–70) его мастерская в Антверпене была центром и вершиной фламандской живописи. Стоит съездить в Кан, чтобы увидеть в его музее веселую горную «Жену охотника на соколов». Франс жил в богатстве, построил себе дворец, свободно дарил и пил, а умер в бедности. Корнельс де Вос был самым способным в большой семье живописцев; когда слишком много знатных людей просились на работу к Рубенсу, он отправил некоторых из них к Восу, заверив, что у них получится не хуже. Мы до сих пор можем видеть Корнельса, его жену и двух прелестных дочерей, уютно расположившихся в Брюссельском музее.

К концу XVI века итальянское увлечение угасло, и фламандские художники вернулись к родным темам и манерам. Давид Тенирс Старший, хотя и учился в Риме, вернулся в Антверпен, чтобы написать «Голландскую кухню» и «Деревенский кермис»,3 А затем научил своего сына превзойти его. Потомки старого крестьянина Питера Брейгеля составили династию живописцев, посвятивших себя местным пейзажам и деревенским сценам: его сыновья Питер «Ад» Брейгель и Ян «Бархат» Брейгель, его внуки Ян II и Амброз, его правнук Абрахам, его прапраправнук Ян Баптист Брейгель — они насчитывают два столетия (1525–1719), но здесь мы расскажем о них вкратце. От своего могущественного предка они переняли чутье на сельские перспективы и деревенские праздники, а некоторые из них писали пейзажные фоны для занятого Рубенса.

Художники Нидерландов вынесли искусство из церкви и монастыря в дом, поля и леса. Даниэль Сегерс с любовью писал цветы и фрукты, посвящал свои живописные венки Деве Марии и вступил в иезуиты. Франс Снайдерс оживил и наполнил ароматом десятки музеев захватывающими, порой жуткими сценами охоты, а также множество блюд из оленины и фруктов; он по-прежнему остается, по мнению Рубенса, величайшим художником животных; никто не сравнится с ним в улавливании игры света на шерсти зверей и оперении птиц.

Адриаен Брувер вернулся к крестьянам Брейгеля и изобразил их на своей кисти, когда они обедали, пили, пели, танцевали, играли в карты, бросали кости, дрались, веселились и спали. Сам Адриаэн за свои тридцать два года попробовал множество жизней: Некоторое время учился у Халса в Харлеме; затем, в возрасте двадцати одного года, уже был зарегистрированным мастером в гильдии живописцев в Антверпене; тратил сверх своих доходов и вскоре запутался в долгах; был заключен в тюрьму испанцами по неизвестным сейчас причинам, но роскошно жил в тюрьме; добился свободы и выплатил свои долги маленькими картинками, настолько полными жизни, настолько технически совершенными в чувствительном рисунке и тонкой игре света, что Рубенс купил семнадцать из них, а Рембрандт восемь. Его крестьяне, кажется, никогда не бывают счастливы, разве что одурманены крепким табаком или дешевым напитком, но Брувер предпочитал крестьянина, поющего в своих чашках, шелковому лицемеру, льстящему принцу. В 1638 году, в возрасте тридцати двух лет, его нашли мертвым у дверей таверны.

Якоб Йорданс был более трезвым человеком, который на одной из своих картин написал предупреждение о жажде: Nihil similius insano quam ebrius — «Нет ничего более похожего на сумасшедшего, чем пьяница». Он предпочитал изображать людей, которые могли пить, не пуская слюни, и женщин, которые могли величественно шелестеть шелком. Он родился в 1593 году и дожил до благоразумной старости в восемьдесят пять лет. Он изобразил себя для нас в картине «Художник и его семья»:4 мужчину — подтянутым, уверенным в себе, красивым, преуспевающим, держащим лютню; жену — непринужденной в своем удушливом одеянии; прелестную дочь, только начинающую расцветать по-фламандски; и маленькую девочку, счастливую в уютном доме и вероисповедании — посмотрите на ее крестик с подвеской. Йорданс обратился в протестантизм, но только в шестьдесят два года. Он написал несколько религиозных картин, но предпочитал жанр и мифологию, где он мог показать мощные головы и пышные груди мужчин и женщин, которых он видел в антверпенских домах, как, например, в картине «Король пьет5 или, что еще лучше, в «Аллегории плодородия»;6 Здесь, среди фруктов (нарисованных другом Якоба Снайдерсом) и сатиров, нас поражает великолепная обнаженная натура, видная только сзади, но во всем изяществе юности; где во Фландрии Рубенса Йорданс нашел такую стройную модель?

III. РУБЕНС: 1577–1640

Величайший из фламандцев родился в 1577 году в длинной семье успешных предпринимателей и продолжил ее род. Его отец, Ян Рубенс, изучал право в Падуе, женился на Марии Пипелинккс и в тридцать один год был избран олдерменом Антверпена. Обвиненный в протестантизме и исключенный по имени из амнистии 1574 года, он бежал с женой и четырьмя детьми в Кельн. Избранный Анной Саксонской (разлученной женой Вильгельма Оранского) в качестве юридического советника, он прелюбодействовал с ней и был заключен принцем в тюрьму в Дилленбурге. Мария простила мужа, писала ему нежные и трогательные письма,II Умоляла и добивалась его освобождения и добилась его после двух тяжелых лет, при условии, что Ян будет жить под надзором в Зигене в Вестфалии. Она присоединилась к нему в 1573 году, и, вероятно, именно там родился Петр Павел. Его крестили по лютеранскому обряду, но еще в детстве семья была обращена в католичество. В 1578 году Ян вместе с семьей переехал в Кельн, где занимался юридической практикой и преуспевал. После его смерти (1587) Мария с детьми переехала жить в Антверпен.

Формальное образование Рубенс получил лишь к пятнадцати годам, но к нему добавилось много чтения и опыта. В течение двух лет (1590–91) он служил пажом у графини Лалаинг в Ауденаарде; предположительно, там он научился французскому языку и изящным манерам, которые отличали его от большинства художников того времени. Мать, заметив его способности к рисованию, отдала его в ученики к Тобиасу Верхехту, затем к Адаму ван Ноорту, а потом к Отто Вениусу, человеку с широкой культурой и придворной речью. После восьми лет работы у этого замечательного учителя Рубенс, которому уже исполнилось двадцать три года, отправился в Италию, чтобы изучать шедевры, слава которых будоражила все живописные души. В Венеции он показал свои работы одному джентльмену из свиты Винченцо Гонзага, герцога Мантуанского; вскоре Рубенс жил в герцогском дворце Мантуи в качестве придворного живописца. Две картины, выполненные им там, уже тронули мастерством: Юстус Липсий и его ученики,8 на которой изображены ученики знаменитого ученого — Петр и его брат Филипп; и «Автопортрет»,9 на котором Рубенс изображен наполовину лысым в двадцать пять лет, но бородатым, смелым и бодрым. Он ездил в Рим, чтобы копировать картины для герцога, и во Флоренцию, где увидел (а позже идеалистически изобразил) свадьбу Марии Медичи с отсутствующим Генрихом IV. В 1603 году герцог отправил его с дипломатической миссией в Испанию с подарками для герцога Лермы; министр принял в качестве оригиналов копии, сделанные Рубенсом, и художник вернулся в Мантую успешным дипломатом. Во время второй поездки в Рим он поселился там на постоянной основе у своего брата, который был библиотекарем кардинала. Теперь Питер писал множество святых; одна из этих картин — «Святой Григорий, поклоняющийся Мадонне»,10 он оценил как свою первую большую картину. В 1608 году, услышав, что его мать заболела, он поспешил на север в Антверпен и был глубоко потрясен, обнаружив ее мертвой. Ее мудрая и терпеливая любовь помогла ему обрести веселый нрав, который благословил его жизнь. Тем временем он многому научился в Италии. Сочные краски венецианцев, чувственность фресок Джулио Романо в Мантуе, податливая грация женских фигур Корреджо в Парме, языческое искусство языческого и христианского Рима, примирение христианства с наслаждением вином, женщинами и песнями — все это вошло в его кровь и искусство. Когда эрцгерцог Альберт сделал его придворным художником в Антверпене (1609), остатки готики исчезли из фламандской живописи, и слияние фламандского и итальянского искусства было завершено.

Это было частью его бессознательной мудрости, что он находился вдали от Нидерландов в течение восьми лет войны и что он получил свое назначение в первый год перемирия. Именно в последующие двенадцать лет Антверпен и Брюссель восстановили свою культурную жизнь. Не последнюю роль в этом возрождении сыграл Рубенс: его биограф перечислил 1204 картины и 380 рисунков,11 и, вероятно, многие другие скрылись от истории. Такое изобилие не имеет аналогов в истории искусства; и почти столь же поразительны разнообразие сюжетов и быстрота исполнения. «Мой талант такого рода, — писал Рубенс, — что ни одно поручение, сколь бы велико оно ни было по размерам или разнообразно по тематике, никогда не устрашало меня».12 За двадцать пять дней он закончил три панно «Сошествие с креста» для Антверпенского собора и за тринадцать дней — огромное «Поклонение королей», хранящееся сейчас в Лувре. В дополнение к своему придворному жалованью в пятьсот флоринов в год он получал плату за каждое отдельное произведение и брал ее по господскому тарифу; например, 3800 флоринов (47 500 долларов?) за два только что названных шедевра — то есть по сто флоринов (1250 долларов?) в день.13 Часть этой суммы, конечно, шла его многочисленным помощникам, некоторые из которых сами были зарегистрированы как мастера в гильдии художников. Ян «Бархатный» Брейгель писал цветы на картинах Рубенса, Ян Вильденс — пейзажи и аксессуары, Пауль де Вос — минералы и фрукты, Франс Снайдерс изобразил точеную голову собаки на картине «Диана, возвращающаяся из погони»,14 И мы не знаем, сколько в мощных сценах охоты в Дрезденской и Мюнхенской галереях и в Метрополитен-музее в Нью-Йорке от Снайдерса, а сколько от Рубенса. В некоторых случаях Рубенс рисовал фигуры и оставлял работу над картиной своим помощникам. Своим клиентам он добросовестно отчитывался о том, в какой степени проданные им картины написаны его рукой.15 Только так он мог удовлетворить предъявляемые к нему требования. Его студия превратилась в фабрику, отражающую методы ведения бизнеса, характерные для нидерландской экономики. Его плодовитость и быстрота иногда снижали качество его продукции, но он достаточно часто приближался к совершенству, чтобы стать богом фламандского искусства.

Теперь он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы жениться (1609). Изабелла Брант была дочерью антверпенского адвоката и олдермена, а значит, подходящей парой для сына антверпенского адвоката и олдермена. Рубенс поселился в доме ее отца, пока не был закончен его собственный дворцовый дом на канале Ваппенс. На одной из своих лучших картин16 Петр и Изабелла изображены в счастье раннего брака: она в переливающихся одеждах и кружевном лифе, ее рука доверчиво и властно лежит на его руке, ее гордое лицо поднимается из огромного синего рюша, ее голова увенчана кавалергардской шляпой; он в зрелой зрелости и успехе, с крепкими ногами, светлой бородой, красивыми чертами лица и шляпой с лентами. Изабелле было отпущено еще только семнадцать лет жизни, но она подарила ему детей, которых он вырастил и с любовью изобразил; посмотрите на кудрявого мальчика в Берлинском музее кайзера Фридриха, пухлого и счастливого, играющего с голубем, и снова увидите его, отрезвленного семью годами, в «Сыновьях художника».17 Только хороший человек мог написать эти портреты.

В то же время он был по сути язычником, безоглядно влюбленным в человеческое тело, как мужское, так и женское, во всем упоении атлетической силой или легкими изгибами. Символом его Фландрии является то, что она наслаждалась его профаническими мифологиями — буйством беспрепятственной плоти — в то время как церкви приветствовали его интерпретации религиозных тем. Он не мог определиться между Марией и Венерой; вероятно, он не чувствовал противоречия между ними, поскольку обе они приносили деньги. В книге «Поклонение Венере18 языческий элемент безудержен: полные вакханки скромно прячут локоть или колено и обнимаются с козлиными сатирами, а дюжина младенцев танцует вокруг статуи богини любви. Хотя эти языческие сюжеты перекликаются с его пребыванием в Италии, его венерам не хватает классических линий; они не могут жить на севере на солнце, воздухе и вине, как на юге; они должны есть и пить, чтобы укрыться от дождя, тумана и холода; тевтонская плоть, как и британское виски — английское или шотландское — это климатическая защита. Одна из картин Рубенса — три обнаженные фигуры — называется «Без вина и хлеба Венера холодна»;19 Он был слишком любезен, чтобы сказать «без мяса и пива». Поэтому он не видел ничего необычного в «Пастухе, занимающемся любовью»,20 где изображен пастух, пытающийся соблазнить триста фунтов; там нет ничего хорошего или плохого, красивого или уродливого, но окружение делает его таким. В «Изнасиловании сабинянок21 два могучих римлянина только и могут, что поднять на лошадь одну из своих восторженных пленниц. Даже в «Последствиях войны22 не наблюдается истощения. Диана, возвращающаяся из погони23 не греческая богиня, подтянутая и целомудренная, а фламандская домохозяйка, широкоплечая, мускулистая, матронистая; во всей этой массивной картине только собака стройна. В рубенсовских лесах полно сатиров, выжимающих из себя туловище, как в «Иксионе и Гере24 и «Четыре угла света»;25 и, как и следовало ожидать, в «Происхождении Млечного Пути».26 это не туманная гипотеза, а толстый хаусфрау, извергающий потоки молока из переполненной груди. Три грации,27 однако, относительно стройны, и в «Парижском суде» 28 Две дамы соответствуют более поздней моде; одна из них относится к числу самых прекрасных женских фигур в искусстве. Обычно в этих языческих картинах гораздо больше, чем плоти; Рубенс вложил в них богатый простор своей фантазии, сотню аксессуаров, заполняющих сцену, очерченных с небрежной тщательностью и бросающихся в глаза цветом, теплом и жизнью. В этой пышной демонстрации нет и доли ханжества; это просто животная жизненная сила, mens plena in corpore pleno; ни одна из этих картин не вызывает эротического возбуждения. Сам Рубенс был аномально благовоспитанным для художника, который обязательно должен быть напряженным и чувствительным к цвету и форме; он был известен как хороший муж, «крепкий семьянин», не замешанный ни в каких скандалах, связанных с галантностью или интригами.29

Церковники Фландрии, Италии и Испании признавали невинность его чувственности и без стеснения просили его вновь проиллюстрировать историю Марии, Христа и святых. Он удовлетворил их, но в своей собственной, не заезженной манере. Кто из его бесчисленных предшественников с большей силой воображения или с более тонким мастерством изобразил древнюю тему Поклонения царей? III30 Кто бы осмелился поставить в центр композиции толстый живот бронзового эфиопа в тюрбане, с красочным презрением взирающего на окружающие его бледные лица? Кто бы мог подумать, что этот язычник, заглядывающий глазами и кистью в каждый уголок женского тела, полюбит иезуитов, вступит в их Марианскую конгрегацию и будет выполнять предписанные Игнатием Лойолой упражнения для очищения души видениями ада?31 В марте 1620 года он заключил с иезуитами контракт на создание до конца года тридцати девяти картин для покрытия потолков великолепной барочной церкви, которую они начали строить в Антверпене в 1614 году. Он сделал рисунки, Вандик и другие воплотили их в картины, почти все из которых были уничтожены в 1718 году. Для главного алтаря Рубенс сам написал две крупные работы: «Игнатий, исцеляющий одержимых» и «Чудеса святого Франциска», которые сейчас хранятся в венском Кунсторическом музее.

Тем не менее, Рубенс был католиком только в ренессансном смысле, а христианином — только по месту жительства. Его язычество сохранилось внутри его благочестия. Ему было не до девственниц и святых; его Мадонны — крепкие женщины, явно подходящие для управления мужчиной, а не для рождения бога. В «Мадонне в цветочной гирлянде32 Мария держит на руках не божество, а красивого мальчика, демонстрирующего миру свое снаряжение; а в «Возвращении из Египта33 изображен Христос в виде кудрявого мальчика, а Мария одета как фламандская матрона, надевающая свою новую шляпку на воскресную прогулку в парк. Даже в «Воздвижении креста» (в Антверпенском соборе) интерес Рубенса к анатомии доминирует над религиозными мотивами: Христос — мужественный атлет, а не умирающий бог. В «Ударе копьем34 все опять-таки анатомично: Христос и разбойники — массивные фигуры, каждая напряженная мышца показана; женщины у подножия Креста позируют художнику, а не падают в обморок от горя; Рубенс не прочувствовал сцену.

По меньшей мере пять раз Рубенс бросал Тициану вызов с «Успением Богородицы»; в самой известной из этих попыток35 Мадонна кажется безжизненной, а живыми существами являются Магдалина и изумленные апостолы у пустой гробницы. Более прекрасным является большой триптих36 заказанный эрцгерцогиней Изабел для конгрегации Святого Ильдефонсо в Брюсселе. На центральной панели Богородица, сошедшая с небес, преподносит архиепископу Толедо мантию прямо из рая; святой весь смирение, «задыхается от обожания»; а на боковых панелях Исабель и Альберт откладывают свои короны и преклоняют колени в молитве; здесь Рубенс на некоторое время дал жизнь благочестию. А в картине «Святой Амвросий и император Феодосий37 он уловил и передал таинственную силу и власть церкви: миланский архиепископ, вооруженный лишь священниками и пономарем, но с величественной головой, гонит из собора императора, поддерживаемого грозной стражей, но обремененного непоколебимой жестокостью. Рубенсу редко удавались старики, ведь в них, особенно в стариках, лицо является автобиографией и дает зримый характер воспринимающему искусству. См. голову патриарха на картине «Лот и его семья покидают Содом».38-одна из лучших картин Рубенса в Америке.

Он с энтузиазмом вернулся к светским сюжетам, смешанным с мифологией, когда Мари де Медичи предложила ему самый заманчивый контракт в его карьере. 16 февраля 1622 года он подписал соглашение о написании в течение четырех лет двадцати одной большой картины и трех портретов, посвященных событиям из жизни Марии и ее мужа Генриха IV. Королева пригласила его приехать и пожить при французском дворе; у него хватило здравого смысла остаться дома. В мае 1623 года он отвез первые девять полотен в Париж. Они понравились Марии, ими восхищался Ришелье. Серия была завершена в 1624 году; Рубенс отвез оставшиеся картины в Париж и увидел их в Люксембургском дворце. В 1802 году картины были перенесены в Лувр, где девятнадцать из них теперь занимают отдельную комнату. Те, кто видел и изучал их, не пожалеют о двадцати тысячах крон (250 000 долларов?), выплаченных Рубенсу за работу и, несомненно, поделенных им со своими помощниками. В целом, эти картины — его высшее достижение. Если допустить некоторую поспешность и принять невероятную историю, как у Овидия, Шекспира и Верди, то мы найдем здесь все от Рубенса, кроме его случайной набожности. Он любил пышность придворного ритуала, величие королевской власти; он никогда не уставал от пухлых женщин, богатых одежд и роскошных драпировок; он прожил половину своих дней с богами и богинями классической мифологии; теперь он объединил все это в плавном повествовании, с изобретательностью эпизодов, пышностью цвета, мастерством композиции и дизайна, что сделало серию эпической и оперной в истории живописи.

До апофеоза Рубенсу не хватало еще двух почестей — звания дипломата и дворянского патента. В 1623 году эрцгерцогиня Изабелла использовала его в качестве переговорщика в надежде возобновить перемирие с Голландией; у Рубенса была своя причина способствовать миру, поскольку его жена стремилась унаследовать состояние от своего голландского дяди.39 Эти попытки не увенчались успехом, однако Изабелла убедила Филиппа IV облагодетельствовать его (1624) и сделать «джентльменом дома ее светлейшего высочества», то есть себя. Позже король выразил протест против того, что она наняла «столь ничтожного [непедагогичного] человека» для приема иностранных посланников и обсуждения «дел столь большой важности»;40 Однако через год (1628) Исабель отправила Рубенса в Мадрид, чтобы он помог заключить мир между Филиппом IV и Карлом I. Он взял с собой несколько своих картин; король пересмотрел свое представление о родословной и заказал Рубенсу пять портретов, как будто Веласкеса было недостаточно. Два художника стали хорошими друзьями, причем испанец, которому тогда было двадцать девять лет, скромно уступал гениальному Флемингу, которому тогда был пятьдесят один год. Наконец Филипп назначил «подлого» Рубенса своим посланником в Англию. В Лондоне художник успешно заключил мирный договор, несмотря на то, что эмиссары и взятки Ришелье убеждали его в обратном. Рубенс написал несколько английских портретов — герцога и герцогини Бекингемских,41 а также великолепное лицо, бороду и доспехи Томаса Говарда, графа Арундела.42 Проложив путь для Вандика, он вернулся в Антверпен (март 1630 года) с дипломом Кембриджа и рыцарским званием от Карла.

Тем временем умерла его первая жена (1626), и, согласно фламандскому обычаю, похороны были отмечены пышным банкетом, который обошелся художнику-дипломату в 204 флорина (2800 долларов?) «на еду, напитки и наемные тарелки»;43 Смерть во фламандском обществе была почти непозволительной роскошью. Рубенс утопил свое одиночество в дипломатии. В 1630 году, в возрасте пятидесяти трех лет, он женился на шестнадцатилетней Елене Фурман. Ему нужна была красота, а она уже обладала тем теплым уютом, который наполнял его искусство и его мечты. Он рисовал ее снова и снова, в любом одеянии и без него: в свадебном наряде,44 в перчатке,45 счастливой под дерзкой шляпкой,46 скрывая в шубе только бедра,47 и, что самое приятное, гуляла с Рубенсом в их саду.48-это последнее является одной из вершин фламандской живописи. Затем он показал ее с их первенцем,49 а затем с двумя детьми.50-предвестие Ренуара; не говоря уже о картинах, на которых она сладострастно позировала как Венера или смиренно как Богоматерь.

Он изобразил своих любимых правителей, Альберта и Изабель, без лести; мы видим их в галереях Вены и Питти, вероятно, такими, какими они были — управляющими беспокойной страной со всей доброй волей, совместимой с испанскими идеалами. Он нашел во Фландрии прекрасные образцы мужественности и женственности; он изобразил их на своей картине Жана Шарля де Кордеса и его хорошенькую надутую жену,51 и на портрете Михаила Офовиуса,52 епископа Хертогенбосского; и он оставил нам мощный образ непобедимого Спинолы.53 Но портретная живопись не была сильной стороной Рубенса; он не дает нам ни тонких прозрений, как Тициан, ни откровений из глубины, как Рембрандт. Величайшим из его портретов является тот, который он написал сам в 1624 году для будущего Карла I:54 Огромная шляпа с золотыми кистями, открывающая только большой лоб с залысинами; проницательные глаза с вопросительным взглядом; длинный острый нос, который, кажется, идет гению; щетинистые усы и прекрасная рыжая борода; это человек, прекрасно осознающий, что он находится на вершине своего ремесла. И все же с годами ушло что-то из той физической силы, чувственного наслаждения и спокойной удовлетворенности, которыми он блистал на фотографии с Изабеллой Брант. Только неудача изматывает человека быстрее, чем успех.

Он был богат и жил с размахом; его дорогой дом в Антверпене был одной из достопримечательностей города. В 1635 году он купил за 93 000 флоринов обширное поместье и феодальный замок в лордстве Стин, расположенном в восемнадцати милях от города, и получил титул лорда Стина. Там он проводил лето, писал пейзажи и пробовал свои силы в полифоническом жанре. В роскоши, с тремя служанками, двумя конюхами и тремя лошадьми, он продолжал упорно трудиться, находя свое счастье в семье и творчестве. Жены, дети, покровители, помощники любили его за спокойствие духа, щедрость, сердечную отзывчивость.55

Другие, более компетентные, должны проанализировать технические качества его искусства, но мы можем смело назвать его главным образцом живописного барокко — роскошный цвет, неисчислимое движение, богатое воображение, сочный орнамент, в противовес классическому спокойствию и сдержанности мысли и линии. Но среди этой путаницы красот, говорят нам критики, есть и превосходное мастерство рисунка. Рисунки Рубенса питали блестящую школу граверов, которые сделали картины мастера известными в христианской Европе, как Раймонди сделал это с эскизами Рафаэля. Из рук или мастерской Рубенса вышли знаменитые карикатуры для гобеленовых ткачей Парижа и Брюсселя; они стали королевскими подарками или украшениями для Людовика XIII, Карла I и эрцгерцогини Изабеллы.

Его последнее десятилетие было одним из всеобщих триумфов, омраченных физическим упадком. Только Бернини сравнялся с ним в художественной славе; в живописи никто и не мечтал оспаривать его первенство. Ученики сбегались к нему со всех концов; заказы поступали от полудюжины дворов, даже от штадлхолдера Фридриха Генриха через линии войны. В 1636 году Филипп IV попросил его написать сцены из «Метаморфоз» Овидия для охотничьего домика Пардо; мастерская Рубенса создала пятьдесят картин для этой серии, тридцать одна из которых находится в Прадо; одна из них, «Суд над Парижем», показалась кардиналу инфанту Фердинанду «лучшей картиной, которую когда-либо писал Рубенс».56 Мы можем предпочесть буйного Кермиса57 написанной им в 1636 году, — Брейгелю с безумной погоней, в которой ни одна женщина не бывает такой старой или полной, как та, которую похищает какой-то мужчина.

Автопортрет в шестьдесят лет58 это другая сторона этих завершающих лет: человек все еще горд, рука на его дворянской шпаге, но лицо исхудало, кожа висит, вороньи ноги под глазами — смелая и честная картина. В 1635 году подагра на месяц уложила его в постель, в 1637-м на некоторое время лишила руки, в 1639-м не позволила подписать свое имя, а к 1640 году обе руки были парализованы. 30 мая 1640 года, в возрасте шестидесяти трех лет, он умер от артрита и артериосклероза.

Это была удивительная карьера. Он не был универсальным человеком, идеалом которого был Ренессанс; однако он реализовал свое стремление играть роль как в государстве, так и в мастерской. Он не был универсальным художником, как Леонардо и Микеланджело; он не оставил ни одной скульптуры, не спроектировал ни одного здания, кроме своего дома. Но в живописи он достиг высокого мастерства во всех областях. Религиозные картины, языческие празднества, боги и богини, нагота и одежда, короли и королевы, дети и старики, пейзажи и батальные сцены — все это лилось из-под его кисти, как из калейдоскопического рога изобилия цвета и формы. Рубенс положил конец подчинению фламандской живописи итальянской, но не путем восстания, а путем поглощения и объединения.

Он был не так глубок, как Рембрандт, но шире; он сторонился темных глубин, которые открывал Рембрандт; он предпочитал солнце, открытый воздух, танец света, цвет и изюминку жизни; он отплатил за свою удачу тем, что улыбался миру. Его искусство — это голос здоровья, в то время как наше сегодняшнее порой свидетельствует о болезни в душе отдельного человека или всей страны. Когда наша собственная жизненная сила ослабевает, давайте откроем книгу Рубенса в любом месте и освежимся.

IV. ВАНДИК: 1599–1641 ГГ

Как и Рубенс, он приветствовал и поощрял талант юного Адониса, который поступил в его мастерскую около 1617 года. Энтони Вандик (или Вандайк) с восьми лет был учеником Хендрика ван Балена, учителя Снайдерса; в шестнадцать у него уже были свои ученики; в девятнадцать он стал дипломированным мастером, не столько учеником Рубенса, сколько высоко ценимым помощником. Рубенс оценил раннюю картину Вандика как равную по ценности его собственному «Даниэлю» того же года; он сохранил для своей собственной коллекции «Христа, увенчанного тернием» Вандика и лишь позже, с неохотой, отдал ее Филиппу IV для Эскориала.59 В религиозных картинах Вандик слишком дружелюбно отнесся к влиянию Рубенса и, не обладая жизненной силой движения и цвета старшего художника, не дотягивал до него во всем, кроме портретов. В раннем «Автопортрете» 1615 года (?)60 он проявил качества, которые должны были обозначить и ограничить его гений — грацию, утонченность и мягкую красоту, почти не свойственную мужчине. Его коллеги-художники с удовольствием работали с ним в качестве дополнительной защиты от забвения; он сделал восхитительные портреты Снайдерса,61 Дюкенуа,62 Яна Вильденса,63 Ян де Ваэль,64 Гаспар де Крейер,65 и Мартен Пепийн;66 Одним из многих приятных качеств Вандика было то, что он любил своих соперников. Эти портреты свидетельствуют о том, что в мастерской Рубенса царил приятный дух товарищества, не всегда присутствующий в сфере искусства.

В 1620 году граф Арундел получил из Антверпена письмо: «Вандик живет с Рубенсом, и его работы почитаются почти так же высоко, как и работы его мастера».67 Он пригласил молодого художника в Англию. Вандик поехал, получил от Якова I мизерную пенсию в 100 фунтов стерлингов, написал несколько портретов, взбунтовался против рутинной работы, которую требовал от него король, попросил восьмимесячный отпуск, получил его и растянул до двенадцати лет. В Антверпене он обеспечил свою любовницу и ее ребенка; затем он поспешил в Италию (1621).

Здесь он впервые достиг своего мастерства и почти на каждой остановке оставлял прекрасные портреты. Он изучал великих венецианцев не столько для того, чтобы изучить их цвет и массивность, как это делал Рубенс, сколько для того, чтобы выведать секреты поэтического портрета у Джорджоне, Тициана и Веронезе. Он побывал в Болонье, Флоренции, Риме, даже на Сицилии. В Риме он остановился у кардинала Гвидо Бентивольо и отплатил ему портретом.68 Его куртуазные манеры вызывали недовольство фламандских художников, которые голодали в Италии; они окрестили его «il pittore cavalleresco» и сделали все настолько неприятным, что он с радостью сопровождал леди Арундел в Турин. Его особенно приветствовали в Генуе, которая помнила Рубенса и была наслышана о таланте Вандика облагораживать аристократию, заставляя каждого натурщика казаться принцем. В Метрополитен-музее в Нью-Йорке есть образец этих генуэзских аристократов в «Маркизе Дураццо» — чувствительное лицо и (как всегда у Вандика) тонкие руки; в Национальной галерее в Вашингтоне есть «Маркиза Бальби» и «Маркиза Гримальди» — гордая и беременная; в Берлине и Лондоне есть другие примеры; а Генуе удалось сохранить в своем Палаццо Россо «Маркизу и Маркизу ди Бриньоле-Сале». Когда Вандик вернулся в Антверпен (1628), его карманы были полны, а кружева изысканны.

Родной город звал его обратно из дворян в святые. Чтобы соответствовать им, он раскаялся в своей распущенности, завещал свое молодое состояние двум сестрам-монахиням, вступил в иезуитское братство неженатых и обратился к религиозным темам. Он не мог соперничать с Рубенсом в этой области, но избежал преувеличений и плотской пышности этого мастера и придал своим картинам оттенок элегантности, которой научился в Италии. Рейнольдс считал «Распятие» Вандика в Мехлинском соборе одной из величайших картин в мире, однако, возможно, это был способ сэра Джошуа вернуть долг.

Вандик пробовал свои силы в мифологических картинах, но, хотя он преследовал многих женщин, обнаженные натуры были ему не по зубам. Его сильной стороной всегда был портрет, и в течение этих четырех лет в Антверпене он давал некоторую передышку от забвения барону Филиппу Леруа и преданной собаке;69 генералу Франсиско де Монкада и его лошади;70 графу Родоканакису,71 похожий на Суинберна; к Жану де Монфору,72 похожий на Фальстафа; и — самый красивый из этих венских Вандиксов — молодой Руперт, прекрасный принц Палатина, которому вскоре предстоит сражаться за Карла I в Англии. Притягателен и портрет Марии Луизы Тассисской,73 теряющаяся в своих пышных одеждах из черного атласа и белого шелка. И как ни один из них, офорт Вандика с изображением Питера «Ада» Брейгеля (Младшего), старика, в котором все еще кипит нерастраченный сок удивительной династии.

Некоторые из этих портретов он взял с собой, когда Карл I пригласил его снова попробовать себя в Англии. Карл, в отличие от своего отца, обладал несомненным художественным вкусом. Он решил, что этот красавец Флеминг как раз тот человек, который сможет сделать для него то, что Веласкес делал для Филиппа IV. Вандик приехал и передал потомкам короля, королеву Генриетту Марию и их детей, неизгладимо отмеченных вандиковской элегантностью. Самый известный из пяти королевских портретов — тот, что находится в Лувре: гордый некомпетентный король в костюме для верховой езды, одна рука поднята вверх, шпага наперевес, остроконечная шляпа и борода Вандика; но усталая лошадь, брыкающаяся между охотами, может быть более близка. В Дрездене и Турине есть соперничающие картины с изображением детей Карла, пока еще безобидных и невинных. Карл был более человечен, чем притворялся; его способность к теплой привязанности проявилась в том, что он полюбил Вандика; он посвятил его в рыцари, подарил ему дорогие дома в Лондоне и в деревне, ежегодную пенсию в 200 фунтов стерлингов, дополнительную плату за каждую картину и всяческий прием при дворе.

Счастливый художник жил в соответствии со своими доходами, любил изысканную одежду, имел кучера и четверых, породистых лошадей и любовниц, наполнял свои дома музыкой и искусством. Он превзошел наставления Рубенса по делегированию работы — оставил роспись костюмов помощникам, писал портрет за час по эскизу, сделанному за один присест, и зарабатывал сено, пока солнце играло в прятки. Однажды (как гласит история) Карл I, страдающий от парламентской скупости, спросил экстравагантного художника, знает ли он, что значит испытывать нехватку средств. «Да, сир, — ответил Вандик. «Когда человек держит открытый стол для друзей и открытый кошелек для любовниц, он вскоре достигает дна своего денежного сундука».74

Если временами он и погрязал в долгах, то не из-за недостатка покровительства. Половина английской аристократии ждала своей очереди, чтобы получить его печать: Джеймс Стюарт, герцог Леннокс,75 такой же красивый, как его собака; Роберт Рич, граф Уорик;76 лорд Дерби и его семья;77 Томас Уэнтуорт, граф Страффорд,78 бросающий вызов судьбе. У поэтов тоже был свой час — Кэрью, Киллигрю, Саклинг. И наконец, был Старый Парр,79 утверждавший, что ему 150 лет, и выглядевший на все сто. Вандик написал триста портретов в Англии, и почти все они отличались изяществом и достоинством, которые он видел в лордах, даже когда их не было рядом.

Его любовница, Маргарет Лемон, вела дорогостоящую конкурентную борьбу с аристократией за его услуги. Король предположил, что брак обойдется дешевле, и помог Вандику добиться (1639) руки леди Мэри Рутвен из семьи, известной в истории Шотландии. Художник написал красивую картину своей невесты,80 но она не могла сравниться с прекрасным лицом, которое он придал себе в «Автопортрете81 который знает весь мир, — богатые волнистые волосы, острые глаза, утонченные черты, бородка в рубчик, золотая цепь, возвещающая о его рыцарском звании. Льстил ли Вандик сэру Энтони? Если так, то это было бесполезно, поскольку его здоровье, слишком щедро потребляемое, уже начало подводить. Не желая, чтобы его запомнили только по портретам, он попросил Карла разрешить ему написать исторические сцены на стенах банкетного зала в Уайтхолле, но Карл жил с пустым кошельком. Вандик отправился в Париж (1640), надеясь получить заказ на роспись Большой галереи Лувра; Людовик XIII уже выбрал Пуссена, и когда Пуссен отказался от заказа, Вандику было уже слишком поздно. Он заболел и поспешил вернуться в Лондон к лежащей на сохранении жене. Он умер (1641) через одиннадцать дней после того, как она родила ему дочь. Ему не было и сорока двух лет.

Он не основал никакой школы и не оставил никакого следа в континентальном искусстве, но в Англии его влияние было просто ошеломляющим. Местные художники, такие как Уильям Добсон, Роберт Уокер и Сэмюэл Купер, поспешили скопировать его льстивый и прибыльный стиль; и когда с Рейнольдсом и Гейнсборо произошел большой всплеск портретной живописи, именно наследие Вандика послужило школой и стимулом. Портреты Вандика не были глубокими; он слишком торопился, чтобы искать душу, и иногда останавливался на лице или бороде. Кавалеры, окружавшие Карла I, были известны своими прекрасными манерами, но вряд ли многие из них были похожи на поэтов; и часть романтики, которую мы находим в их храбром выступлении за своего короля, возможно, пришла к нам благодаря тому, что мы увидели их глазами Вандика. Было бы несправедливо ожидать от столь хрупкого и удачливого юноши крепкой жизненной силы Рубенса или глубокой проникновенности Рембрандта; но мы будем продолжать бережно хранить эти генуэзские, фламандские и английские портреты как яркие и «драгоценные миньоны» в нашем наследии.

V. ЭКОНОМИКА ГОЛЛАНДИИ

Какой скачок от благоухающих английских лордов к крепким, суровым бюргерам Харлема, Гааги и Амстердама! Это уникальный мир за дамбами, мир воды, а не суши, жизнь кораблей и торговых предприятий, а не дворов и рыцарства. Вряд ли найдется что-то более поразительное в экономической истории, чем возвышение голландцев до мирового могущества, или более утешительное в истории культуры, чем то, как это богатство так скоро превратилось в искусство.

В 1600 году население Соединенных провинций составляло около трех миллионов человек. Только половина из них обрабатывала землю; к 1623 году половина жила в городах, и большая часть земли принадлежала городским помещикам, которые верили, что коммерческую прибыль можно дезодорировать, зарывая ее в землю. Даже в сельском хозяйстве голландская энергия и мастерство первенствовали в Европе; новые дамбы и плотины постоянно отвоевывали «польдеры» у моря; каналы удобряли фермы и торговлю; интенсивное садоводство дополняло экстенсивное животноводство; а голландские инженеры в конце XVI века довели ветряную мельницу до совершенства так же, как голландские художники доводили ее до искусства. Половина промышленности по-прежнему оставалась ремесленной, но в добыче и обработке металлов, ткачестве тканей, рафинировании сахара, варке пива она переходила на более крупные, менее счастливые и более доходные масштабы. Каждый год 1500 «доггеров» — двухмачтовых рыболовных судов — выходили из голландских портов на ловлю сельди. Судостроение было крупной отраслью промышленности. Во время перемирия с Испанией (1609–21 гг.) Нидерланды отправили 16 000 судов, в среднем пятьдесят семь тонн, с экипажами в 160 000 человек — больше, чем Англия, Испания и Франция вместе взятые.82

В поисках путей для торговли и сырья голландские капитаны исследовали неизведанные моря. В 1584 году голландские купцы обосновались в Архангеле и двинулись против арктических льдов в тщетной попытке найти «Северо-восточный проход» в Китай и тем самым выиграть приз в 25 000 флоринов, предложенный правительством Голландии. Голландские названия на современных картах архипелага Шпицберген напоминают о плавании, во время которого Виллем Баренц погиб зимой на льду Новой Земли (1697). В 1593 году отважные голландцы вошли в реки Гвинейского золотого берега Африки, подружились с туземцами и открыли оживленную торговлю.

До 1581 года голландские купцы скупали восточные товары в доках Лиссабона, чтобы затем перепродать их в Северной Европе. Но в том же году Филипп II, завоевав Португалию, запретил торговлю с голландцами, которые после этого решили совершать собственные путешествия в Индию и на Дальний Восток. Еврейские беженцы из Испании и Португалии или их потомки были хорошо осведомлены о португальских торговых пунктах на Востоке, и голландцы извлекли из этого выгоду.83 В 1590 году голландские торговые суда, даже во время войны с Испанией, прошли через Гибралтарский пролив; вскоре они уже торговали с Италией, затем с арабами, стойко игнорируя религиозные разногласия. Они добрались до Константинополя, заключили договор с султаном, продали товары как туркам, так и их врагам — персам, и двинулись дальше в Индию. В 1595 году Корнельс де Хоутман возглавил голландскую экспедицию вокруг мыса Доброй Надежды и через Мадагаскар в Ост-Индию; к 1602 году шестьдесят пять голландских кораблей совершили обратный рейс в Индию. В 1601 году была организована Голландская Ост-Индская компания с капиталом в 6 600 000 флоринов — в сорок четыре раза больше, чем у английской Ост-Индской компании, созданной тремя месяцами ранее.84 В 1610 году голландские купцы открыли торговлю с Японией, в 1613 году — с Сиамом; в 1615 году они установили контроль над Молуккскими островами, в 1623 году — над Формозой. За одно поколение они завоевали целую империю островов и управляли ею из своей столицы на Яве, Джакарты, которую они назвали Батавией. В этом поколении компания приносила своим акционерам в среднем 22 процента годовых. Перец импортировался с островов «пряностей» и продавался в Европе в десять раз дороже, чем платили местным производителям.85

Приняв планету за свою провинцию, голландцы отправили корабли на поиски Северо-Западного прохода в Китай. В 1609 году они наняли английского капитана Генри Хадсона для исследования реки Гудзон. Двенадцать лет спустя они организовали Голландскую Вест-Индскую компанию. В 1623 году они основали колонию Новые Нидерланды, в состав которой вошли современные штаты Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания и Делавэр. В 1626 году они купили «Новый Амстердам» (Манхэттен) у индейцев за безделушки стоимостью двадцать четыре доллара. Они быстро расчищали и осваивали эти земли, когда их североамериканские владения попали в качестве военного приза в руки англичан (1664). Аналогичные голландские приобретения в Южной Америке были сданы испанцам и португальцам; остался только Суринам, ставший Голландской Гвианой.

Несмотря на эти потери, Голландская империя обильно делилась с голландской торговлей в Европе, обеспечивая купцам Голландии финансовую базу для их политической власти, роскошных домов и покровительства искусству. В первой половине семнадцатого века Соединенные провинции занимали лидирующее положение в Европе в сфере торговли, а их богатство на душу населения превышало богатство любой другой страны мира. Рэли был обескуражен превосходством голландцев над англичанами по уровню жизни и деловой предприимчивости.86 Венецианский посол (1618 г.) считал, что каждый голландец живет в комфортных условиях, но он, вероятно, был мало знаком с низшими классами, бедность которых так хорошо знал Рембрандт. «Миллионеров» в Голландии было много; некоторые из них сколотили состояния, продавая некачественные материалы для голландской армии и флота, защищавших Голландию;87 И такие люди усердно старались не допустить заключения мира.88

Большая часть голландского богатства находилась в провинции Голландия, чья торговля, благодаря соседнему морю, во много раз превышала торговлю других северных провинций. Несколько городов Голландии имели процветающую буржуазию — Роттердам, Гаага, Харлем, Утрехт, — но ни один из них не мог соперничать с Амстердамом. Об этом говорит рост его населения: 75 000 человек в 1590 году, 300 000 в 1620 году. Купцы, ремесленники и банкиры стекались сюда из разрушенного войной Антверпена. После 1576 года евреи Антверпена перенесли в Амстердам свою финансовую деятельность, свою торговлю, свою ювелирную промышленность — амстердамские огранщики алмазов до сих пор лидируют в мире. Купеческие правители города допускали значительную религиозную свободу, ведь только так можно было поощрять торговлю с народами разных вероисповеданий. Амстердамский банк, основанный в 1609 году, в эту эпоху был самым сильным финансовым учреждением в Европе. Голландскую валюту искали и доверяли ей повсюду.

VI. ЖИЗНЬ И ПИСЬМА ГОЛЛАНДЦЕВ

Соперники обвиняли голландцев в излишнем коммерциализме, лихорадке зарабатывания денег и грубости манер, иногда связанной с поглощенностью экономической жизнью. Голландские историки дружелюбно признают эти обвинения.89 И все же можно ли назвать коммерческой культуру, которая так любила чистоту, тюльпаны, музыку и искусство, которая открыла школу в каждой деревне и искоренила неграмотность, которая создала интеллектуальную атмосферу, наполненную спорами и идеями, и предоставила такую свободу мысли, слова и печати, что вскоре Голландия стала международным убежищем мятежных умов? «Нет страны, — сказал Декарт, — в которой свобода была бы более полной, безопасность — большей, преступления — более редкими, простота древних нравов — более совершенной, чем здесь».90 А в 1660 году другой француз писал:

Сегодня в мире нет провинции, которая пользовалась бы такой свободой, как Голландия….. Как только сеньор привозит в эту страну крепостных или рабов, они становятся свободными. Каждый может покинуть страну, когда ему заблагорассудится, и может взять с собой все деньги, какие пожелает. Дороги безопасны днем и ночью, даже для человека, путешествующего в одиночку. Хозяин не имеет права удерживать у себя домашнюю прислугу против его воли. Никому не причиняют беспокойства из-за его религии. Каждый волен говорить все, что ему заблагорассудится, даже о магистратах.91

Основой этой свободы был порядок, а ясность ума отражалась в опрятности дома. Мужчины отличались мужеством, трудолюбием и упрямством; женщины — домашней усидчивостью и хозяйственностью; спокойный нрав и отважное хорошее настроение были присущи представителям обоих полов. Многие голландские бизнесмены, сколотив разумное состояние, уходили на пенсию и посвящали себя политике, литературе, гольфу,IV музыке и домашнему уюту. Голландцы «с ужасом относятся к прелюбодеянию», — писал Лодовико Гвиччардини. «Их женщины чрезвычайно осмотрительны, и поэтому им позволено много свободы. Они в одиночку ходят в гости и даже путешествуют, не опасаясь дурных отзывов. Они домохозяйки и любят свой дом».93 Среди женщин было много высококультурных, например Мария Шурман, «Минерва Голландии», которая читала на одиннадцати языках, говорила и писала на семи, прекрасно владела живописью и скульптурой, была искусна в математике и философии. Поэзия Марии Тессельшаде была почти так же прекрасна, как и ее личность; она перевела «Освобожденный Иерусалим» Тассо и получила всеобщее одобрение; она рисовала, вырезала и гравировала; она играла на арфе и пела так хорошо, что полдюжины знаменитостей, включая Константина Гюйгенса, Йооста ван ден Вондела и Гербранда Бредеро, положили предложения к ее ногам; Она вышла замуж за морского капитана, стала преданной домохозяйкой и матерью и оставила после себя традицию, которая до сих пор дорога голландской памяти, — традицию ума, достижений и благородства.94

Любовь к музыке была распространена даже шире, чем признание искусства. Ян Питерсзон Свелинк из Амстердама, величайший из голландских органистов, обучал Генриха Шейдемана, который обучал Иоганна Адама Рейнкена, который обучал Иоганна Себастьяна Баха. Наряду со всем этим совершенством в голландской торговле царила коррупция, было много пьянства, много борделей и пристрастие к азартным играм во всех их формах,95 вплоть до спекуляций будущими ценами на тюльпаны.96

Харлем был центром культуры тюльпанов. Луковицы были завезены из Италии и Южной Германии в конце XV века. Париж тоже сделал этот цветок модным и выдающимся; в 1623 году один любитель отказался от 12 000 франков (30 000 долларов?) за десять луковиц тюльпанов.97 В 1636 году почти все население Голландии занялось спекуляцией тюльпанами; появились специальные биржи, где можно было купить или продать урожай тюльпанов или фьючерсы на них; тюльпаны пережили свой собственный финансовый «крах» (1637). В том же году аукцион по продаже 120 драгоценных луковиц в пользу сиротского приюта принес 90 000 флоринов; credat qui vult.

В эту благодатную атмосферу беженцы из Фландрии, Франции, Португалии и Испании, а также иностранные купцы со всего мира ввозили стимулирующее разнообразие экзотических способов. Лейденский, Франекерский, Хардервейкский, Утрехтский и Гронингенский университеты собирали всемирно известных ученых и, в свою очередь, создавали других. Юстус Липсиус, Йозеф Скалигер, Даниэль Хайнзиус и Герард Воссиус исповедовали Лейден в первые полвека (1575–1625) его карьеры; к 1640 году Лейден стал самым известным местом обучения в Европе. Среди населения Соединенных провинций грамотность была, пожалуй, выше, чем где бы то ни было в мире. Голландская пресса была первой свободной прессой. Еженедельник «Лейденские новости» и «Амстердамский вестник» читали во всей Западной Европе, потому что они были известны своей свободой слова, в то время как в других странах пресса в это время контролировалась правительством. Когда король Франции попросил пресечь деятельность голландского издателя, он был поражен, узнав, что это невозможно.98

В Голландии было много литераторов, но их беда в том, что они писали либо на латыни, которая умирала, либо на голландском, что сужало их аудиторию; голландцы не могли сделать свой язык, как и свой морской, общим носителем. Дирк Коорнхерт и Хендрик Шпигель поддерживали пылкий жаргон как литературное средство и боролись за то, чтобы освободить его от неконгениальных вкраплений. Коорнхерт — художник, писатель, государственный деятель и философ — был первой и самой яркой фигурой в культурном расцвете, увенчавшем политический бунт. В качестве городского секретаря в Харлеме он составил манифест 1566 года для Вильгельма Оранского, был заключен в тюрьму в Гааге, бежал на в Клев, зарабатывал на жизнь искусным гравером, переводил «Одиссею», Боккаччо, Цицерона и Новый Завет. Вернувшись в Голландию, он боролся за религиозную терпимость и стал символом интеллектуальной истории следующего семнадцатого века, потеряв веру, которую он видел такой искалеченной в кровавых спорах. Он стал агностиком, признав, что человек никогда не узнает истины.99 Его главная книга «Искусство жить хорошо» («Zedenkunst») предлагала христианство без теологии, систему морали, независимую от религиозных верований. По какому-то недосмотру ему позволили умереть естественной смертью (1590).

Для Голландии было характерно, что бизнесмены часто смешивали литературу со своими материальными делами. Ромер Вишер, богатый амстердамский купец, оказывал помощь и гостеприимство молодым писателям, превратил свой дом в салон, соперничающий с французскими, и сам писал стихи, которые принесли ему титул голландского марциала. Питер Хоофт сделал свой замок Мюйден на Зюйд-Зее пристанищем голландского Возрождения; в свой Мюйдеркринг, или Мюйденский кружок, он принимал поэтов, ученых, дипломатов, генералов и врачей, а сам в последние двадцать лет жизни написал «Нидерландскую историю», рассказав историю восстания Нидерландов в прозе столь сильной и прекрасной, что Голландия прославила его как своего Тацита.

Трое из ста поэтов довели просторечие до литературного расцвета. Якоб Кэтс, в течение двадцати двух лет великий пенсионер Голландии, излагал пословичную мудрость в народных стихах, приправленных пикантными анекдотами; на протяжении столетий произведения «отца Кэтса» были в каждом грамотном голландском доме. Йоост ван ден Вондел, преодолев несчастья и врагов, занял высшее место в литературе Голландии. Его отец, шляпник, был изгнан из Антверпена за анабаптистские взгляды, и Йоост родился в Кельне. В 1597 году семья поселилась в Амстердаме, где отец, бросаясь из одной крайности в другую, открыл чулочную лавку. Йоост унаследовал бизнес, но оставил его работу жене и сыну, а сам восполнял недостаток формального образования, изучая латынь, греческий, итальянский, французский и немецкий языки. Его двадцать восемь пьес были созданы по греческим и французским образцам, тщательно соблюдая единства. Его сатиры высмеивали предопределение и споры между протестантскими сектами. Он чувствовал эстетическую привлекательность римско-католического ритуала и Марии Тессельшаде, которая была одновременно католичкой и красавицей. После смерти ее мужа (1634) и жены Вонделя (1635) два поэта вступили в тесную дружбу. В 1640 году он был принят в католическую веру. Он продолжал обличать религиозную вражду, экономическое сутяжничество и политическую коррупцию и завоевал теплое место в голландских сердцах, воспевая мужество и славу Нидерландов. В 1657 году чулочный бизнес, которым плохо управлял его сын, обанкротился. Сын бежал в Ост-Индию, поэт продал все свое скромное имущество, чтобы удовлетворить требования кредиторов, и в течение десяти лет зарабатывал на хлеб ломбардным клерком. Наконец правительство назначило ему пенсию, и последние тринадцать из своих девяноста двух лет он провел в покое.

Самой привлекательной фигурой в литературе Нидерландов этой эпохи был Константин Гюйгенс, голландец со всей многогранностью итальянского Возрождения. Его отец, Христиан Гюйгенс, был секретарем Государственного совета в Гааге; его сын, Христиан Гюйгенс, должен был стать величайшим из континентальных ученых в эпоху Ньютона; между ними Константайн поддерживал замечательную прогрессию способностей семьи. Он родился в Гааге в 1596 году. Там, а также в Лейдене, Оксфорде и Кембридже он получил обширное образование. Он писал латинскую и голландскую поэзию, занимался легкой атлетикой, стал хорошим музыкантом и художником. В двадцать два года он стал членом дипломатической миссии в Англии, играл на лютне перед Яковом I и влюбился в Джона Донна, чьи стихи он позже перевел на голландский. В двадцать три года его отправили с дипломатической миссией в Венецию; по возвращении он едва не погиб, скатившись с самого верхнего шпиля Страсбургского собора. В 1625 году он стал секретарем нескольких стадхолдеров, а в 1630 году был назначен членом Тайного совета. В это время он выпустил несколько томов стихов, отличающихся изяществом стиля и тонкостью чувств. Его смерть в возрасте девяноста лет (1687) ознаменовала завершение самого блестящего века Нидерландов.

VII. ГОЛЛАНДСКОЕ ИСКУССТВО

Голландские протестанты считали, что средневековая церковная архитектура и убранство были формами внушения, увековечивающими легенды и отбивающими охоту думать; они решили поклоняться Богу молитвами и проповедями, а не искусством; единственным искусством, которое они сохранили в своем ритуале, были песни. Поэтому их церковная архитектура стремилась к почти суровой простоте. Даже католики не возвели в Соединенных провинциях ни одной запоминающейся церкви. В XVI веке заморские купцы привезли, возможно, из Сирии или Египта, идею луковичных куполов; эта мода распространилась из Голландии и России в Германию и стала характерной чертой центральноевропейского барокко.

В голландской архитектуре преобладали бизнесмены, а не духовенство. И в первую очередь они строили себе прочные дома — почти все одинаковые, не внушающие страха, как флорентийский дворец, и не вызывающие зависти; роскошь и искусство находились внутри, а в цветниках за ними тщательно ухаживали. Их гражданские здания позволяли больше украшений и гордости. Ливен де Ки объединил французские, немецкие и ренессансные элементы в удивительную гармонию в Ратхаусе, или городской ратуше, которую он построил для Лейдена. Зал гильдии мясников в Харлеме, также построенный Ливеном де Ки, горделив, как готический собор. Ратуша в Гааге демонстрирует классический стиль, полностью прижившийся в Голландии.

Микеланджело голландской архитектуры и скульптуры в эту эпоху был Хендрик де Кейзер, который в возрасте двадцати девяти лет (1594) стал городским архитектором Амстердама. Там он спроектировал Вестеркерк, Биржу и Ост-Индский дом, выполненные в стиле итало-голландского ренессанса. В Делфте он построил ратушу и памятник Вильгельму I, а в 1627 году в Роттердаме отлил из бронзы свой шедевр — благородную статую Эразма, которая несколько лет спокойно стояла нетронутой среди руин после Второй мировой войны. Некоторые из прекраснейших голландских сооружений, относящихся к этому периоду, погибли в этой неудаче государственного мышления.

Гончарное дело блистало среди малых искусств. В Роттердаме и Делфте изразцы были индустрией, которую хороший вкус превратил в искусство. Делфтский фаянс занял место почти в каждом доме Нидерландов. Около 1610 года, вскоре после открытия голландской торговли с Востоком, делфтские гончары начали подражать китайским изделиям и производить тонкую голубую майолику под названием Hollandsch porseleyn.100 Вскоре половина западноевропейского мира выставляла на своих стенах или полках изделия делфтской керамики.

Одним из основных видов искусства в Нидерландах была живопись. Нигде в истории — не считая Италии эпохи Возрождения — искусство не завоевывало такой широкой популярности. За период между 1580 и 1700 годами в художественных каталогах перечислено пятнадцать тысяч голландских картин.101 Итальянское влияние доминировало во фламандском искусстве, но в северных провинциях успешное сопротивление испанской власти пробудило националистический дух и гордость, и для культурного взрыва не хватало только богатства, полученного от заморской торговли. Почти полный отказ от церковного и аристократического покровительства повернул искусство в новое русло быта и реализма. Новыми покровителями стали купцы, бургомистры, адвокаты, корпорации, гильдии, коммуны, больницы и даже богадельни; отсюда портреты, групповые картины и жанр. Почти в каждом голландском городе была своя школа художников, подпитываемая местным меценатством: Харлем, Лейден, Утрехт, Амстердам, Дордрехт, Делфт, Гаага. Простые горожане, которые в других странах, возможно, были бы неграмотными иждивенцами церкви, украшали свои дома картинами, иногда купленными за немалые деньги; так, один булочник доказал свой хороший вкус, заплатив 600 флоринов (7500 долларов?) за одну фигуру Вермеера.102 Секуляризация была почти завершена: святые ушли как субъекты, купцы пришли; дом и поле одержали победу над церковью. Реализм процветал; буржуазный натурщик ценил небольшую идеализацию себя и своей жены, но дамбы и дюны, ветряные мельницы и коттеджи, парусные корабли и захламленные доки приятно освежали на стенах память о реальных и обычных вещах. В дома, где столетием раньше могли быть изображены святые мученики, исторические герои или языческие боги, входили веселые топперы, трактирщики и даже бордельщики. Обнаженная натура была не в моде; в этом сыром климате, при таких крепких формах, нагота не вызывала восторга. Итальянский культ красоты, утонченности и достоинства казался неуместным в этой новой среде, которая не требовала от искусства ничего, кроме воспроизведения повседневной жизни и знакомых сцен.

В этой картине нации, помешанной на картинах, была и печальная сторона: художники, которые их писали, жили по большей части в бедности и не пользовались уважением. Во Фландрии эрцгерцог, лорды и епископы хорошо платили своим избранным художникам. Но в Голландии художники, конкурируя между собой, производили картины для общего рынка, а к покупателям они обращались в основном через дилеров, которые вырастали между производителем и покупателем и умели покупать дешево и продавать дорого. Голландские художники редко получали высокие цены: на гребне своей славы Рембрандт заработал всего 1600 гульденов за «Ночной дозор», ван Гойен — 600 за «Вид Гааги» и гораздо меньше за остальные картины; Ян Стеен написал три портрета за двадцать семь гульденов, Исаак ван Остаде продал тринадцать своих картин за такую же сумму. Многим голландским художникам приходилось заниматься посторонней работой, чтобы заработать на хлеб: ван Гойен продавал тюльпаны, Хоббема был сборщиком налогов, Стин держал трактир.103 Самих художников было так много, что они заполонили рынок. Список знаменитых из них заполнил бы страницы, а перечень их сокровенных произведений занял бы целую книгу. Поблагодарим ли мы их в сноске? V

VIII. ФРАНС ХАЛЬС: 1580–1666 ГГ

Его предки два века жили в Харлеме, отец был там магистратом, но по неизвестным причинам Франс родился в Антверпене и только в девятнадцать лет вернулся жить в Харлем. Мы больше не слышим о нем до 1611 года, когда в реестре одной из церквей Харлема появляется запись о крещении Германа, сына Франса Халса и его жены Аннеке. Следующая запись сделана в полицейском суде (1616 г.) и рассказывает о том, как Франс Хальс, арестованный за чрезмерное избиение жены, получил строгий выговор и был уволен, обязавшись быть более мягким и избегать пьяных компаний. Через семь месяцев Аннеке умерла; через пять месяцев после этого (1617) Франс женился на Лисбет Рейньерс; через девять дней она подарила ему первого из десяти детей.104 Он оставил нам восхитительный портрет себя и этой второй жены.105 Она прожила с ним все оставшиеся сорок семь лет, терпя все его беспринципность и пьяные загулы. В нем не было ничего привлекательного, кроме того, что он был прекрасным художником и веселым человеком.

Ему было уже тридцать шесть, когда он добился большого успеха — «Банкет офицеров стрелковой гильдии святого Йориса» (The Banquet of Officers of St. Joris' Shooting Guild).106- первая из пяти картин Доелена, по которым Халс получил свое звание. Доелены были штаб-квартирами добровольцев, которые упражнялись в стрельбе, проводили соревнования и общественные собрания, а также служили в качестве коммунального ополчения. Время от времени офицеры таких гильдий платили художнику, чтобы тот написал их групповые портреты, причем каждый человек настаивал на том, чтобы его место на картине было пропорционально его рангу в роте и его вкладу в расходы. Вот эти офицеры, одетые в свои лучшие наряды, собравшиеся на пиршество, один из которых несет красочный штандарт роты. Халс заработал свой гонорар, ведь каждая из этих голов — индивидуальный и сильный портрет, каждый свой, каждый — биография и шедевр.

О другом подобном задании мы узнаем лишь одиннадцать лет спустя, но за это время он создал картины, которые вошли в число призов голландского искусства: Продавец сельди107-опять же история в лицах; «Веселое трио» и «Юнкер Рамп и его девушка», обе в Нью-Йорке; знаменитый «Смеющийся кавалер108-воплощение самоуверенности, со всем своим состоянием на спине, в рюшах, оборках и цветистом плаще, и с улыбкой, почти такой же тонкой, как у Джоконды. И в этот же период (1624?) Франс написал свой «Автопортрет109-сильное и красивое лицо, с тоскливыми глазами, отрицающими гордость прекрасных одежд и сложенных рук. Этот человек был как избитый челнок между жаждой совершенства и жаждой выпивки.

В 1627 году появилась вторая группа Доелена, еще одни офицеры гильдии Святого Йориса.110 Не такая ясная и яркая, как первая; Халс сознательно перешел на время от легкого блеска сильных цветов к более сложным манипуляциям с минорными клавишами — полутонами, серыми тенями, более мягкими контурами. Другая картина Доелена того же года, «Стрелковая гильдия святого Адриана»,111 также выполнена в приглушенных тонах. Стрелки, должно быть, остались довольны, так как заказали Хальсу еще одну картину (1633);112 Теперь художник вспомнил о красках и проявил свой гений делать каждое лицо интересным и неповторимым. В 1639 году он написал еще одного офицера гильдии святого Йориса,113 но здесь личность теряется в толпе. В целом, эти «Доэлен» относятся к выдающимся групповым картинам всех времен. Они иллюстрируют становление среднего класса, занявшего гордое место в голландской истории и искусстве.

Во второй период творчества (1626–50) Халс пишет портреты, которые так и просятся на память: Веселый топер,114 под шляпой, достаточно большой, чтобы покрыть множество рюмок; «Бегущий по песку»,115 растрепанный, потрепанный и очаровательный; «Цыганка» (или «Богема»), улыбающаяся и выпуклая в Лувре; «Шут» в Амстердаме; причудливый Бальтазар Койманс в Вашингтоне; и, как кульминация этой зрелости, высшая картина Халса — «Регенты госпиталя Святой Елизаветы»,116 так похожая и так непохожая на «Синдикат гильдии драпировщиков» Рембрандта, написанную двадцать один год спустя.

Неисчислимые кутежи Франса, хотя они, кажется, и не повредили его искусству, но подпортили его репутацию даже в стране и времени, которые воспринимали случайное опьянение как оду радости. Он продолжал писать картины, которые прославили бы любого художника: Hille Bobbe,117 «ведьма из Харлема»; очаровательный Декарт118-огромные брови, огромный нос, глаза, говорящие «Дубито»; и (написанная в возрасте восьмидесяти лет) «Молодой человек в сутулой шляпе».119 Но тем временем бедствия множились. В 1639 году сын Халса Питер был отправлен в психушку за муниципальный счет. В 1641 году его своенравная старшая дочь, по просьбе матери, была помещена в работный дом. К 1650 году Франс остался без средств к существованию. В 1654 году местный пекарь подал на него в суд за долг в двести гульденов и наложил арест на имущество художника. В 1662 году сломленный старик подал прошение и получил пособие для бедных. Два года спустя совет Харлема назначил ему ежегодную пенсию и сразу же подарил три кучи торфа для растопки очага.

Вероятно, в качестве дополнительной милостыни он получил в этом 1664 году заказ на написание двух картин: Регенты богадельни и Женщины-регенты богадельни. В мужской группе видна неустойчивая рука восьмидесятичетырехлетнего художника; многие черты лица нарисованы нечетко. Но в сопутствующей работе, «Регентша», удивительным образом вернулось былое мастерство; вот пять душ, вытянутых в покорные лица, пять старых женщин, изможденных ненужными делами, чопорных и суровых в своем пуританском кодексе, забывших радости и забавы своей молодости; но сквозь эти мрачные черты как-то просвечивает робкая доброта, усталое сочувствие. Эти последние картины, последнее пламя огня художника, теперь, вместе с большими полотнами Доэлена, висят в Музее Франса Халса, построенном в Харлеме на месте той самой богадельни.

Он умер нищим (1664), но был с почестями похоронен в алтаре Сент-Бавона, в городе, чья слава зиждется на долгой осаде и творчестве ее величайшего сына. В течение двух столетий после этого он был почти забыт. Его картины продавались за гроши, или с аукциона, или не продавались вовсе. Если историки искусства и вспоминали о нем, то лишь для того, чтобы отметить узость его круга — ни религиозных картин, ни мифологии, ни истории, ни пейзажей, ни обнаженной натуры; или кажущуюся небрежность его метода — никаких предварительных эскизов, только быстрые мазки и наброски цвета, которые полагались на предположение и память зрителя для восполнения деталей. Сегодня, возможно, преувеличенное признание уравновешивает долгое забвение, и один щедрый критик считает Халса «самым блестящим исполнителем портретов, которого видел мир».120 Там, где время, самый надежный судья, так колеблется в своих суждениях, давайте довольствоваться восхищением.

IX. РЕМБРАНДТ ХАРМЕНС ВАН РИЙН: 1606–69 ГГ

Он родился в Лейдене в семье преуспевающего мельника Геррита Харменса, который добавил к своей фамилии «ван Рейн», вероятно, потому, что его дом выходил окнами на Рейн. Художник, должно быть, любил своего отца, поскольку изобразил его одиннадцать или более раз: в господской шляпе и цепи,121 и в образе менялы,122 и как благородный славянин123-сильное, хорошо выделанное лицо, кичащееся характером, — и в 1629 году, как человек, утомленный возрастом.124 Свою мать он тоже изображал дюжину раз, больше всего запомнившись в «Старухе» из Венской галереи, озабоченной и измученной. В Рейксмузеуме в Амстердаме мы видим ее задумчивой над Библией. Если, как считают некоторые, она была меннониткой, мы можем лучше понять пристрастие Рембрандта к Ветхому Завету и его близость к евреям.

В четырнадцать лет он поступил в Лейденский университет. Но мыслил он не словами и идеями, а другими формами; через год он ушел и уговорил отца позволить ему изучать искусство. Он преуспел настолько, что в 1623 году его отправили в Амстердам в качестве ученика к Питеру Ластману, который в то время считался Апеллесом эпохи. Ластман вернулся из Рима в Голландию с классическим акцентом на правильном рисунке; вероятно, у него Рембрандт научился быть превосходным рисовальщиком. Но после года пребывания в Амстердаме неугомонный юноша поспешил вернуться в Лейден, стремясь писать картины по собственной манере. Он рисовал или писал почти все, что видел, включая уморительные нелепости и бесстыдные непристойности.125 Он совершенствовал свое искусство, увлекаясь экспериментами с автопортретом; зеркало стало его моделью; он оставил нам больше автопортретов (по крайней мере, шестьдесят два), чем многие великие художники оставили картин. Среди этих ранних автопортретов — очаровательная голова в Гааге: Рембрандт в двадцать три года, конечно, красивый (ведь все зеркала показывают нас красивыми), волосы небрежно разбросаны с молодым превосходством над условностями, глаза внимательные и гордые с уверенностью в доказанном умении.

На самом деле он уже успел зарекомендовать себя. В 1629 году один знаток заплатил ему сто флоринов за картину — неплохой гонорар для молодого конкурента в стране, где художников было столько же, сколько пекарей, и не так уж много. Его первыми темами, после себя и своих родителей, были библейские. Иеремия, оплакивающий разрушение Иерусалима126 обладает той мистической аурой, которая отличает религиозные картины Рембрандта, а «Симеон в храме127 полностью передает дух Nunc dimittis servum tuum, Domine. Из Амстердама поступало так много заказов, что Рембрандт вернулся в него в 1631 году и прожил там до конца своих дней.

Через год после приезда он написал один из мировых шедевров — «Урок анатомии профессора Николаса Тульпа».128 В голландской живописи уже было несколько анатомий. Не было нарушено ни прецедентов, ни скромности, когда выдающийся хирург, четырежды бургомистр Амстердама, поручил Рембрандту изобразить, как он проводит демонстрацию анатомии в зале Гильдии хирургов; он планировал подарить картину гильдии в память о своем профессорстве. Вероятно, именно доктор Тульп выбрал семерых «студентов», которые должны были разделить с ним картину — очевидно, не учеников, а зрелых и состоявшихся в медицине или в другой области мужчин; и Рембрандт в полной мере использовал возможность показать лица, озаренные характером и интеллектом. Труп кажется излишне раздутым, а двое из зрителей позируют для потомков; сам доктор Тульп воспринимает происходящее совершенно спокойно, как человек привыкший и уверенный в себе; но двое мужчин, заглядывающих через голову трупа, вызывают любопытство и внимание, а игра света на плоти и оборках говорит о специализации Рембрандта.

Заказы посыпались рекой — за два года их было сорок. С деньгами в кармане и голодом в крови художник созрел для женитьбы (1634). У Саскии Уйленборх было прекрасное лицо, танцующие глаза, волосы из шелка и золота, удобная фигура и состояние; что может быть прекраснее Саскии в Касселе? Она была осиротевшей дочерью богатого адвоката и магистрата. Возможно, ее кузен, торговец картинами, уговорил ее сняться у Рембрандта для портрета. Для предложения было достаточно двух сеансов. Саския принесла приданое в сорок тысяч гульденов, что сделало будущего банкрота одним из богатейших художников в истории. Несмотря на свои деньги, она стала хорошей женой. Она терпеливо переносила поглощенность гением своего супруга; она сидела за многими картинами, хотя они показывали ее располневшие формы; она позволяла ему наряжать ее в странные костюмы для розовощекой Флоры в Лондоне и более простой, тоскливой Флоры в Нью-Йорке. Мы видим его счастье на дрезденской картине, где он держит ее на коленях, облучает холст своей улыбкой и поднимает высокий бокал за свой физический и финансовый экстаз.

В эти благодарные годы (1634–42) он создавал один шедевр за другим. Он продолжал изображать себя: на «Автопортрете» (1634) в Лувре, красивого и веселого, с драгоценностями в шляпе и золотой цепью на груди; и в том же году на «Офицере».129-величественный в шляпе, покоряющей мир; и в 1635 году — в великолепной шляпе, чей плюмаж щекочет небо. В поисках характера, а не красоты, он написал (1634) «Старуху, которая смотрит на нас сверху вниз» со стен Национальной галереи в Лондоне, с лицом, изборожденным годами, а годом позже — «Старуху в кресле» в Нью-Йорке. Среди человеческих развалин Амстердама он нашел восьмидесятилетнего человека, которого одел в тюрбан и халат и изобразил в «Востоке».130 У него была склонность к коллекционированию костюмов, украшений, шпаг, модных шляп и обуви; смотрите их (кроме шпаги) в книге «Мартин Дей».131-с кружевами на перчатках, оборками на брюках и щитами на туфлях. Теперь он также с новой искренностью писал потрепанные временем религиозные сюжеты, беря за образец стариков и молодых женщин, которых он встречал на улицах. Каждая картина настолько замечательна по технике, настолько поразительна по работе со светом и настолько трогательна по силе чувства, что любая из них может быть признана лучшей у художника; пусть «Жертвоприношение Авраама132 и «Ангел Рафаэля, покидающий Тобиаса133 служат примером. Из этих благословенных лет вышли такие знаменитые портреты, как «Дама с веером134 и «Мужчина в перчатках135- оба бросают вызов словам.

Последним достижением этого периода и, возможно, самой большой картиной, которую когда-либо писал Рембрандт, стало огромное полотно (четырнадцать на двенадцать футов), которое история знает как «Ночной дозор», но которое правильнее назвать «Рота аркебузиров капитана Кока» (1642).136 Ни одна деталь не осталась незавершенной на этом огромном пространстве, ни один оттенок темноты или падение света не просчитаны, ни один контраст цвета не исследован. В центре стоит гордый капитан в коричнево-бело-красной форме; слева от него — лейтенант в золотисто-желтых сапогах, мундире и шляпе; сверкают шпаги, сверкают пики, развеваются вымпелы; справа — корпус с барабанами; рота выходит из своего штаба, очевидно, для какого-то праздничного парада. Рембрандт заключил контракт с каждым из шестнадцати человек, которые должны были быть нарисованы, заплатив каждому по сто флоринов. Многие считали, что равная плата не была вознаграждена равным местом на картине; некоторые жаловались, что он слишком глубоко задвинул их в тень или не сделал их узнаваемыми среди своих друзей. В его мастерскую поступало мало заказов на групповые работы, и его процветание пошло на убыль.

В 1639 году он купил просторный дом на улице Йоден-Бредстрат, где жили зажиточные евреи. Он обошелся ему в тринадцать тысяч флоринов, огромную сумму, которую ему так и не удалось выплатить. Вероятно, она предназначалась для размещения не только его семьи, но и учеников, студии и растущей коллекции древностей, диковинок и предметов искусства. Выплатив половину покупной цены в первый год проживания, он оставил оставшуюся сумму в качестве долга, по которому неуплаченные проценты выросли до такой степени, что в конце концов привели его к банкротству.

Тем временем здоровье его возлюбленной Саскии ухудшалось. Она родила ему троих детей, но каждый из них умер в детстве, и их мучительное рождение и трагический конец ослабили ее жизненные позиции. В 1641 году она родила сына Титуса, который выжил, но в 1642 году она скончалась. По завещанию все ее имущество досталось Рембрандту, с оговоркой, что после его повторного брака остаток наследства перейдет к сыну. Через год после ее смерти Рембрандт написал ее по памяти.

Эта потеря омрачила его настроение, и с тех пор он казался одержимым мыслями о смерти. Несмотря на глубокую привязанность к семье, он всегда предпочитал уединение компании; теперь он стремился к мрачному одиночеству. Когда он рисовал, то отгонял от себя преждевременных зрителей, говоря им: «Запах краски не полезен для здоровья».137 Он не был культурным человеком, как Рубенс. Он мало читал, почти ничего, кроме Библии. Он жил в бессловесном царстве цвета, тени и света, столь же разнообразном, как и мир букв, но чуждом ему и уникальном. Он с трудом принимал светские манеры, когда приходили гости, и вел светские беседы, чтобы развлечь их и успокоить. Их стало меньше, когда они обнаружили, что Рембрандт, как и большинство его предшественников, не довольствовался тем, что делал набросок за пару сидений, а затем писал по нему, но предпочитал писать прямо на холсте, что требовало многих сидений; кроме того, у него была импрессионистическая манера рисовать то, что он думал или чувствовал, а не только то, что видел, и результат не всегда был лестным.

Ему не помогло то, что его дом находился в еврейском квартале. Он уже давно подружился со многими евреями; в 1636 году он выгравировал портрет Манассы бен Исраэля; теперь (1647) он написал на дереве смуглое лицо еврейского врача Эфраима Бонуса. Будучи почти окружен евреями и явно симпатизируя им, он все чаще находил себе единомышленников среди португальских и испанских евреев Амстердама. Возможно, он был знаком с Барухом Спинозой, который жил в этом городе с 1632 по 1660 год. Некоторые считают, что сам Рембрандт был евреем; это маловероятно, поскольку он был крещен и воспитан в протестантской вере, а черты его лица были совершенно голландскими. Но у него не было никаких видимых предрассудков в отношении религии или расы. В его изображениях евреев есть особая глубина сочувственного понимания. Он был очарован их стариками, их бородами, капающими мудростью, их глазами, помнящими скорбь. Половина еврейской Голгофы — в лице «Старого еврея» (1654) в Ленинградском Эрмитаже и в «Портрете раввина» (ок. 1657) в Лондоне. Последний — это раввин, который после банкротства Рембрандта дал ему духовное утешение и материальную помощь.

В 1649 году мы видим его картину «Хендрикье Стоффельс в постели»,138 и видим, что он взял себе любовницу. Она была служанкой Саскии; она жила у овдовевшего художника, преданно заботилась о нем и вскоре утешила его теплом своего тела. Он не женился на ней, так как не хотел передавать наследство Саскии Титусу, еще восьмилетнему мальчику. Как он изобразил Хендрикье в 1652 году,139 Она была довольно красивой, с глазами, полными тоски. Возможно, именно она позировала для двух этюдов в обнаженном виде в 1654 году, Вирсавия в бане140 и «Женщина вброд»,141 Оба они — великолепие цвета и амплитуды. В июле того же года она была вызвана к пресвитерам приходской церкви, получила строгий выговор за прелюбодеяние и была отстранена от причастия. В октябре она родила ему ребенка; Рембрандт признал его своим и добился, чтобы его благополучно окрестили. Он научился любить свою любовницу так же глубоко, как любил свою жену; как иначе он мог передать такую нежность на ее лице, когда писал ее в 1658 году в красной мантии, подходящей к ее волосам?142 Она была хорошей мачехой для Титуса, который рос очаровательным мальчиком. Посмотрите на него в Метрополитен-музее в возрасте четырнадцати лет, прекрасного, как девочка, с удивленными глазами юности, озадаченной жизнью и лишь наполовину защищенной отцовской любовью; или, опять же, в коллекции Уоллеса, на год старше. Мы можем слабо представить, каким утешением он был для Рембрандта, который в этом году столкнулся с экономическими реалиями, рухнувшими на его голову.

Он трудился, чтобы свести концы с концами. К этому периоду (1649–56) прелюбодеяния и долгов относятся некоторые великие религиозные картины: Иаков, благословляющий своих внуков,143 Христос у фонтана,144 Христос и самарянка,145 и Сошествие с креста.146 Однако в протестантской Голландии церковные сюжеты не пользовались спросом. Он пробовал свои силы в мифологии, но преуспел только тогда, когда смог одеть фигуры; Даная147 непривлекательна, но Афина148 и Марс149 непревзойденные в своем роде. Он продолжал писать портреты с интересными характерами. Николас Брюнинг150 выхвачен прямо из яркого момента жизни и мысли; а Ян Сикс151 это голландский бургомистр в его самом сильном и лучшем виде. Примерно в это же время Рембрандт написал несколько безымянных фигур, которые глубоко изучил: Человек в золотом шлеме,152 Польский всадник,153 Центурион Корнелий;154 Кроме них, большинство портретов кажутся поверхностными.

Рембрандту было пятьдесят, когда пришла беда. Он редко подсчитывал свои дебет и кредит; он безрассудно покупал дома и предметы искусства, даже акции голландской Ост-Индской компании;155 Теперь, когда меценатство значительно отставало от содержания, он оказался безнадежно погрязшим в долгах. В 1656 году Амстердамская сиротская палата, чтобы защитить Титуса, передала дом и земли сыну, хотя отцу некоторое время разрешалось жить там. В июле Рембрандт был объявлен банкротом. Его мебель, картины, рисунки и коллекции были проданы в спешном порядке (1657–58 гг.), но вырученные деньги не покрыли его обязательств. 4 декабря 1657 года его выселили. Он переезжал из одного дома в другой, пока, наконец, не поселился на Розенграхте, в еврейском гетто. Из развалин для Титуса было спасено около семи тысяч флоринов. Чтобы защитить Рембрандта, они с Хендрикье создали партнерство, с помощью которого могли продать его оставшиеся работы, не отдавая их кредиторам. Похоже, они с любовью заботились о стареющем художнике.

В этих условиях он продолжал создавать шедевры: «Человек на лошади», недавно проданный Национальной галерее в Лондоне за 400 000 долларов; замечательная «Голова старика».156-как Карл Маркс в восьмидесятилетнем разочаровании; поразительно яркая и естественная «Женщина, стригущая ногти».157- возможно, часть религиозного ритуала, требовавшего очищения всего тела накануне субботы. Кроме того, он написал несколько поразительных автопортретов: Рембрандт с этюдником (1657) в Дрездене; суровое лицо и обволакивающее телосложение более известного портрета (1658) в коллекции Фрика в Нью-Йорке; полнофигурный портрет (1659) в Вене; озабоченное лицо (1659) в Вашингтоне.

В последнее десятилетие жизни (1660–69) его поддерживали сын и любовница, но его покои были тесны, мастерская плохо освещена, а рука, должно быть, потеряла часть своей решительности в результате возраста и пьянства. Святой Матфей Евангелист158 но ангел, шепчущий ему на ухо, — не кто иной, как Тит, которому уже двадцать, но он все еще прекрасен, как невеста. А затем, в том же 1661 году, последовал последний триумф мастера — «Синдикат гильдии драпировщиков» (The Syndics of the Drapers' Guild).159 Стальмейстеры, проверяющие и контролирующие ткани, поручили старому художнику увековечить их память в групповой картине, которая должна была висеть в зале их корпорации. Мы могли бы простить некоторую нерешительность в композиции, грубость в деталях, небрежность в передаче света; но критика не в состоянии найти в этом недостатки. Приглушенные передний и задний планы заставляют обратить внимание на пять главных фигур, каждая из которых — «отдельный человек», но все они запечатлены в живом мгновении их общей мысли. Во многих картинах этих прерванных лет знатоки находят признаки упадка энергии и техники — простоту красок, пренебрежение к деталям, торопливый взмах и грубость кисти. И все же даже тогда мы имеем такие впечатляющие картины, как «Возвращение блудного160- незабываемое изображение любящего прощения, и «Еврейская невеста».161 Это чудесный плод с умирающего дерева.

Но мы ничего не сказали о его пейзажах, рисунках и офортах. Лишь некоторые из пейзажей выделяются, но рисунки находятся на вершине своего рода. Знамениты написанные пером и тушью «Вид Амстердама» в Вене и «Сидящая старуха» в Берлине. Офорты Рембрандта ценятся так высоко, как никакие другие в истории этого кропотливого искусства. Один из них, «Христос, исцеляющий больного», стал известен как «Сторублевка», поскольку был куплен за беспрецедентную цену (1250 долларов); однако в 1867 году за его копию заплатили 25 000 франков (20 000 долларов?).

Триста офортов, 2000 рисунков, 650 картин — таково дошедшее до нас творчество Рембрандта, почти столь же широко известное, как пьесы Шекспира, почти столь же разнообразное, оригинальное и глубокое. Почти все они написаны его собственной рукой, поскольку, хотя у него были помощники, никто из них не поделился его секретом раскрытия невидимого.162 Некоторые из его работ были небрежными, некоторые — отталкивающими, как, например, «Распятый бык» в Лувре. Временами он был поглощен техникой, временами он пренебрегал ею ради видения. Он был нейтрален, как природа, между красотой и уродством, потому что для него истина была высшей красотой, и картина, правдиво изображающая уродство, была прекрасна. Он отказывался идеализировать фигуры на своих библейских картинах; он подозревал, что ветхозаветные евреи очень похожи на амстердамских евреев; он изображал их так, и в результате они поднимались из мифа или истории в жизнь. С возрастом он все больше и больше любил простых людей вокруг себя, а не людей, обезволенных погоней за наживой. Если такие художники, как Рубенс, искали свои сюжеты среди красивых, счастливых или сильных мира сего, то Рембрандт одаривал своим сочувственным искусством изгоев, больных, несчастных, даже уродливых; и хотя он не выставлял напоказ религию, он, казалось, неосознанно воплощал отношение Христа и Уитмена к тем, кто потерпел неудачу или отказался конкурировать в войне каждого против всех.

Последний раз мы смотрим на него на автопортретах в старости. Здесь нет тщеславия, напротив, это автобиография поражения. Как он изобразил себя в 1660 году,163 он все еще смотрел на жизнь со смесью мужества и смирения; пухлое небритое лицо было недоуменным, но не печальным; он все еще двигался вперед. Но на другом портрете164 того же года озабоченный взгляд омрачает лицо вокруг рубинового носа. В 1661 году он увидел себя165 озадаченным, но философски пожал плечами. А в последний год жизни он представлял себя166 как нашедшего покой в принятии ограничений и язвительного юмора жизни. Хендрикье умер в 1662 году, но Титус все еще благословлял его зрением молодости, и в 1668 году старик радовался женитьбе сына. Когда в том же году сын последовал за любовницей, художник потерял контроль над жизнью. 8 октября 1669 года в реестре смертей Вестеркерка появилась запись: «Рембрандт ван Рейн, живописец… Оставил двоих детей».

Современники почти не заметили его ухода. Никто из них не мечтал поставить его в один ряд с Рубенсом или даже с Вандиком. Иоахим фон Сандрарт, его современник, писал о нем: «Чего ему больше всего не хватало, так это знаний об Италии и других местах, которые дают возможность изучать античность и теорию искусства». [Если бы он более благоразумно управлял своими делами и проявлял больше любезности в обществе, он мог бы стать более богатым человеком….. Его искусство страдало от его пристрастия к обществу вульгарных людей».167 Рёскин согласился с немецким историком искусства: «Вульгарность, тупость или нечестивость всегда будут выражаться в искусстве в коричневых и серых тонах, как у Рембрандта… Цель лучших художников — писать самые благородные вещи, которые они могут увидеть при солнечном свете. Целью Рембрандта было написать самые отвратительные вещи, которые он мог увидеть при свете фонаря».168 Но Эжен Делакруа, отражая демократические события во Франции, считал: «Возможно, когда-нибудь мы обнаружим, что Рембрандт — более великий художник, чем Рафаэль. Я записываю, не принимая ничью сторону, это богохульство, от которого у академиков волосы встанут дыбом».169 Сегодня среди художественных критиков наблюдается тенденция ставить Рембрандта выше Рафаэля и Веласкеса, равняя его только с Эль Греко.170 «Истина, как мы видим, является функцией и вассалом времени.

От Рубенса до Рембрандта — какая гамма и пропасть! Между радостным светом и мрачной тенью, между бездной и двором, между счастливой чувственностью антверпенского дворянина, обитавшего во дворцах и с королями, и амстердамским банкротом, познавшим глубины и знакомым с горем. Увидеть этих двух людей как контрапунктические элементы могучей гармонии — значит по-другому ощутить величие маленького народа, сражавшегося с гигантской империей, почувствовать сложность цивилизации, которая могла породить, с одной стороны, католическую культуру, с удовольствием украшавшую свое непререкаемое вероучение мифами и свои любимые святыни искусством, а с другой — протестантскую культуру, питавшую величайшего художника и величайшего философа эпохи.

I. Для удобства будем использовать слова «Фландрия» и «фламандский» применительно ко всем Испанским Нидерландам, а «Голландия» и «голландский» — ко всем северным, или Соединенным, провинциям.

II. Например: «Дорогой и любимый муж… Письмо от тебя… доставило мне радость, ибо я вижу из него, что ты доволен моим прощением…Я никогда не думала, что ты поверишь, что у меня могут быть какие-то затруднения по этому поводу, ибо, по правде говоря, я их не делала. Как у меня могло хватить духу сердиться на вас в такой опасности, когда я готов отдать жизнь, чтобы спасти вас?…Как могла такая ненависть так быстро смениться нашей давней привязанностью, что я не могу простить даже незначительный проступок против себя, когда я должен молить Бога простить множество тяжких проступков, которые я совершаю против Него каждый день?»7

III. Эта картина принесла 770 000 долларов на аукционе в Лондоне в 1959 году.

IV. Эта игра, вероятно, голландского происхождения, перешедшая в Шотландию в пятнадцатом веке. Слово происходит от голландского kolf, от которого происходит немецкое Kolb, английское club.92

V. Aelbert Cuyp: Piping Shepherds (New York). Карел Фабрициус: Портрет молодого человека (Роттердам).

Ян ван Гойен, величайший в этой группе: виртуозные пейзажи в дюжине музеев, включая галерею Коркоран в Вашингтоне.

Дирк Халс, младший брат Франса: Веселая компания (Лондон).

Герард ван Хонтхорст: Концерт (Ленинград).

Томас де Кейзер (сын Хендрика): прекрасные портреты в Дрездене, Неаполе, Лувре, Нью-Йорке; его «Урок анатомии доктора Врия» (1619) надолго опередил «Урок анатомии профессора Тульпа» (1632) Рембрандта.

Карел ван Мандер написал «Schilderboek» (1604), или «Книгу о художниках Нидерландов», почти не уступающую своему образцу, Вазари.

Мишель ван Миревельт: портреты во многих музеях.

Адриаен ван Остаде: The Old Fiddler и The Smokers (оба в Нью-Йорке).

Исаак ван Остаде: Рыночное место (Коллекция Уоллеса).

Франс Пурбус Старший: Портрет джентльмена (Коллекция Уоллеса).

Франс Пурбус Младший: Портрет юноши (Галерея Питти).

Питер Пурбус: Аллегорический праздник (Коллекция Уоллеса).

Геркулес Сегерс: Вид на Ренен (Берлин).

ГЛАВА XIX. Возвышение Севера 1559–1648

I. ДЕНМАРК КАК ВЕЛИКАЯ ДЕРЖАВА

Давайте посмотрим на карту, ведь карты, как и лица, — это подписи к истории.

Когда Фредерик II взошел на трон в 1559 году, Дания была одним из самых сильных и далеко идущих государств Европы; она еще не поняла, как умно быть маленькой. В извечном противостоянии со Швецией за контроль над торговлей между Северным морем и Балтикой Дания поначалу одерживала верх, распространив свою власть через Скагеррак на Норвегию и всю Норвегию, а также через Каттегат на территорию нынешней Южной Швеции. Ей принадлежали стратегически важные города Копенгаген и Хельсингор на западной стороне, а также Мальме и Хельсингборг на восточной стороне Орезунда, или Зонда — бурлящих вод, в одном месте шириной всего три с половиной мили, которые сейчас отделяют Данию от Швеции. Еще дальше на восток в течение большей части этого периода она владела островами Борнхольм, Готланд и Осель, контролируя таким образом Балтийское море. На юге в ее состав входили герцогства Шлезвиг и Гольштейн, а далеко на северо-западе она управляла Исландией и Гренландией. Пошлины, взимаемые Данией с торговли, проходящей через проливы между морями, были главным источником доходов и войн королевства.

Политическая власть принадлежала восьмистам дворянам, которые владели половиной земли, держали крестьян в крепостной зависимости, избирали короля и управляли страной через Ригсдаг, или Национальный совет, и Ригсраад, или Государственный совет. Они извлекли выгоду из Реформации, поглотив большую часть собственности, ранее принадлежавшей католической церкви. В обмен на освобождение от налогов они должны были, но часто отказывались, вооружать и вести своих крестьян на войну по призыву короля. Протестантское духовенство, лишенное богатства, занимало незначительное положение в обществе и не имело большого политического влияния; однако оно контролировало образование и держало цензуру над литературой, которая в результате создавала в основном теологию и гимны. Население, насчитывающее миллион человек, любило плотно поесть и выпить. Один цирюльник-хирург советовал своим клиентам: «Очень полезно раз в месяц напиваться до опьянения, по той прекрасной причине, что это освобождает силы, способствует крепкому сну, облегчает прохождение воды, увеличивает потоотделение и стимулирует общее самочувствие».1

Два датчанина этого периода занимают особое место в истории: Тихо Браге, величайший астроном своего поколения, и Кристиан IV, который не только был королем Дании в течение шестидесяти лет (1588–1648), но и был бы лидером людей даже без преимущества королевского происхождения. Мы проходим мимо его отца, Фредерика II, отмечая лишь, что для него фламандский архитектор Антонис ван Оббергер спроектировал (1574–85) крепость Кронборг в Хельсингёре — гамлетовском Эльсиноре.

Когда Фредерик умер (1588), Христиан был одиннадцатилетним мальчиком; регентство из четырех дворян управляло страной в течение восьми лет, а затем Христиан взял бразды правления в свои руки. Следующие полвека он прожил в изобилии с таким изобилием и разносторонней энергией, что вся Европа восхищалась. Он превзошел наставления вышеупомянутого цирюльника-хирурга, поскольку регулярно требовал, чтобы ему помогали вернуться домой после вечерней пирушки. Его сквернословие установило стандарт, который мало кто из его подданных превзошел. Количество его бастардов создавало проблемы в бухгалтерии. Его люди смеялись над этими недостатками и любили его, ведь он танцевал на их свадьбах, участвовал в их труде и неоднократно рисковал своей жизнью на их службе. Ко всему этому он добавлял знание латыни и наук, образованный вкус к искусствам и простую религиозную веру, которая не вызывала софистических вопросов о достоверности и не мешала веселиться. В свободное время он помогал превратить Копенгаген (Кёбманнехавн, купеческая гавань) в одну из самых привлекательных европейских столиц. Благодаря его строительной программе окружность города увеличилась вдвое.2 В его правление сформировался замок Розенборг; вскоре после этого Биржа расширила свой обширный фасад и высоко подняла свой витой шпиль. Он реформировал правительство Норвегии, развил ее промышленность и отстроил столицу, которая в течение трех столетий носила его имя — Кристиания. (В 1925 году она была переименована в Осло.) В Дании он усовершенствовал управление, развил мануфактуры, организовал торговые компании, основал колледжи и города, а также улучшил положение крестьян в поместьях короны.

Его погубило честолюбие, ведь он мечтал объединить всю Скандинавию под своей властью. Дворяне возражали, что Швеция непобедима, и отказали ему в поддержке. В основном с помощью иностранных наемников он вел против Швеции Кальмарскую войну (1611–13). Когда началась Тридцатилетняя война, он оказался в неудобном союзе со Швецией, защищая протестантское дело. Покончив с этой опасностью, он возобновил борьбу со Швецией (1643), хотя ему было уже шестьдесят семь лет. Он вел свои недостаточные силы с романтическим пылом. В морском сражении при Кольберге (1644) он сражался весь день, несмотря на двадцать ран и ослепший глаз, и одержал временную победу. В конце концов Швеция оказалась сильнее, и по Брёмсебрскому миру (1645) Швеция была освобождена от уплаты пошлин за торговлю в Зонде и уступила Готланд, Осель и три провинции на Скандинавском полуострове. Когда Кристиан IV умер, после пятидесяти лет созидательного труда и разрушительных войн, его королевство было меньше, чем при его воцарении, а господство Дании сошло на нет.

II. ШВЕЦИЯ: 1560–1654 ГГ

1. Соперничающие веры: 1560–1611

Между Густавом Вазой, основателем современной Швеции, и Густавом Адольфом, спасителем протестантизма, шведская история омрачена борьбой религиозных конфессий за политическую власть. Первый Васа освободил Швецию от Дании и объединил свою страну под властью сильной наследственной монархии, в то время как дворянские олигархии сохраняли феодальную и слабую Данию и Польшу. Шведское крестьянство было свободным и вместе с дворянами, духовенством и горожанами было представлено в риксдаге, или сейме; то же слово bonde, которое в Дании стало означать крепостного, в Швеции стало гордым титулом свободного человека, обрабатывающего свою землю. Но ресурсы земли были сильно ограничены климатом, недостатком населения и датским контролем над тремя полуостровными провинциями и Зондом. Дворяне страдали от нового подчинения королю, а католическая церковь, лишившись шведских богатств, терпеливо вынашивала планы по возвращению народа, имущества и трона.

Сын Вазы Эрик XIV (1560–68) оказался неприспособленным к решению этих проблем. Он обладал мужеством и способностями, но его буйный нрав мешал ему вести дипломатию, доводил его до убийств и безумия. Он привел в ярость дворян, убив пятерых их лидеров, причем одного — собственной рукой. Он вел против Дании «Северную семилетнюю войну» (1563–70) и готовил будущие войны, завоевав Ливонию. Он отдалил своего брата Иоанна, воспрепятствовав браку, который сделал бы Иоанна наследником польской короны; а когда Иоанн все же женился на принцессе Катарине Ягеллон, Эрик заточил его в крепости Грипсхольм. Катарина разделила все тяготы заточения Иоанна и склонила его к католической вере. В 1568 году братья Эрика вынудили его отречься от престола, и после шести лет заточения он был предан смерти по приказу риксдага и нового короля.

Иоанн III (1568–92) заключил мир с Данией и своими дворянами и возобновил конфликт конфессий. Его жена больше ночью, чем днем, умоляла его принять католичество. С его разрешения иезуиты проникли в Швецию под видом маскировки, и самые способные из них. Антонио Поссевино, взялся за обращение короля. Совесть Иоанна горела при воспоминании о том, что он дал согласие на смерть брата; за такое братоубийство адский огонь казался неизбежным наказанием; этого, убеждал Поссевино, можно было избежать только исповедью и отпущением грехов в Церкви, которая, как все верили, была основана Христом. Иоанн уступил; он принял таинство по римскому обряду и пообещал сделать католицизм религией государства при условии, что папа разрешит шведскому духовенству жениться, месса будет совершаться на жаргоне, а евхаристия будет совершаться не только в хлебе, но и в вине. Поссевино отправился в Рим; Папа отклонил условия; Поссевино вернулся с пустыми руками. Иоанн приказал иезуитам принимать таинство в обоих видах и читать мессу на шведском языке. Они отказались и ушли. В 1584 году католичка Катарина умерла; через год Иоанн женился на протестантке, которая больше ночью, чем днем, возвращала его к лютеранской вере.

В августе 1587 года его сын-католик был избран на польский престол под именем Сигизмунда III. По Кальмарскому статуту отец и сын договорились, что после смерти Иоанна Сигизмунд будет править и Польшей, и Швецией; при этом Сигизмунд обязался уважать политическую независимость и протестантскую веру Швеции. После смерти Иоанна (1592 г.) риксдаг под руководством его брата герцога Карла собрался в Упсале (25 февраля 1593 г.) в составе трехсот священнослужителей и трехсот мирян — дворян, бюргерств, шахтеров и крестьян — и принял лютеранское Аугсбургское исповедание 1530 года в качестве официального вероучения шведской церкви и государства. Исторический синод (Упсала-моте) объявил, что в стране не должно быть иной религии, кроме лютеранства, что никто, кроме ортодоксальных лютеран, не может быть назначен на церковные или политические должности, и что Сигизмунд будет коронован в Швеции только после того, как примет эти принципы. Тем временем герцог Карл был признан регентом в отсутствие короля.

Сигизмунд, получивший образование у иезуитов, мечтал привести Швецию и Россию в католическое лоно. Когда он высадился в Стокгольме (сентябрь 1593 года), шведские лидеры почти единодушно потребовали от него торжественных гарантий подчинения Упсальским декларациям. В течение пяти месяцев он пытался найти компромисс; лидеры были упрямы, а герцог Карл собирал армию. Наконец Сигизмунд дал требуемое обещание, и лютеранский епископ короновал его в Упсале (февраль 1594 года). Вскоре после этого он выступил с заявлением, в котором протестовал против того, что его обещание было дано под принуждением. Он назначил шесть господ лейтенантов для защиты оставшихся в Швеции католиков, а в августе вернулся в Польшу.

Герцог Карл и архиепископ Упсалы Ангерманнус готовились к исполнению постановлений синода. Съезд в Зюдеркопинге (1595 г.) призвал покончить с католическим богослужением и изгнать «всех сектантов, выступающих против евангелической религии». Архиепископ приказал бить розгами того, кто пренебрегает посещением лютеранских служб, и при посещении церквей он лично присутствовал при таких наказаниях.3 Все уцелевшие монастыри были закрыты, а все католические святыни вывезены.

Советники Сигизмунда умоляли его вторгнуться в Швецию с большой армией. Он решил, что пяти тысяч человек будет достаточно; с ними он высадился в Швеции в 1598 году. При Стегеборге герцог Карл дал ему сражение и потерпел поражение; во второй битве, при Стенгебро, Карл победил; Сигизмунд снова согласился с Упсальскими декларациями и вернулся в Польшу. В июле 1599 года шведский сейм низложил его, и герцог Карл, все еще оставаясь регентом, стал фактическим правителем государства. Сейм 1604 года принял закон о престолонаследии, согласно которому корона переходила к тем членам семьи Васа мужского или женского пола, которые принимали установленную лютеранскую религию, и постановил, что раскольникам не разрешается проживать или владеть собственностью в Швеции. «Каждый принц, который отступит от Аугсбургского исповедания, должен будет фактически потерять корону».4 Так была открыта дорога к воцарению сына Карла Густава Адольфа и к отречению от престола его внучки Кристины. В 1607 году Карл IX был коронован как король.

Он реформировал неупорядоченное правительство, активно развивал образование, торговлю и промышленность, основал города Карлстад, Филипстад, Мариестад и Гетеборг; последнее поселение обеспечило Швеции свободный выход в Северное море, обойдя датский контроль над проливами. Кристиан IV объявил войну (апрель 1611 года) и вторгся в Швецию. Карл в возрасте шестидесяти одного года вызвал Кристиана на единоборство; Кристиан отказался. В разгар конфликта (октябрь 1611 года) Карл умер, но перед смертью положил руку на голову сына, сказав: «Ille faciet» (Он сделает это).5 Он и сделал.

2. Густавус Адольф: 1611–30

Самой романтичной фигуре в истории Швеции исполнилось шестнадцать лет. Его мать была немкой, дочерью герцога Адольфа Гольштейн-Готторпского. Отец и мать дали ему строгое образование в области шведского и немецкого языков и протестантской доктрины. К двенадцати годам он выучил латынь, итальянский и голландский языки; позже — английский, испанский, даже немного польского и русского; к этому добавилась такая сильная доза классики, которая сочеталась с обучением спорту, общественным делам и военному искусству. В девять лет он начал посещать заседания риксдага; в тринадцать принимал послов; в пятнадцать управлял провинцией; в шестнадцать сражался в бою. Он был высок, красив, обходителен, щедр, милосерден, умен, храбр; чего еще может требовать история от человека? Его популярность в Швеции была настолько всеобъемлющей, что даже сыновья дворян, которых Карл IX казнил за измену, охотно шли к нему на службу.

Он не проявлял склонности Васа к вспыльчивости и жестокости, но она проявилась в его любви к войне. Он унаследовал от отца Кальмарскую войну с Данией; он вел ее рьяно, но чувствовал, что она ведет его в неверном направлении, и в 1613 году отдал Дании миллион талеров (10 000 000 долларов?) в обмен на мир и свободный проход шведских судов через проливы и Зунд. На этом этапе своей карьеры он был больше заинтересован в том, чтобы не допустить Россию на Балтику. «Если в какой-то момент, — писал он матери, — Россия… узнает о своей силе, она сможет не только напасть на Финляндию (тогда часть Швеции) с двух сторон, но и вывести на Балтику такой флот, который будет угрожать нашему Отечеству».6 Он послал своего самого находчивого генерала Якоба де ла Гарди на завоевание Ингрии, а в 1615 году сам осадил Псков. Сопротивление русских было нелегким, но, пригрозив союзом с Польшей, Густавус убедил царя Михаила Романова подписать мир (1617), признающий шведский контроль над Ливонией, Эстляндией и северо-западной Ингрией, включая территорию нынешнего Ленинграда. На время Россия была блокирована от Балтики. Густавус хвастался, что без разрешения Швеции Россия не сможет спустить на воду ни одного корабля.

Теперь он обратил свое внимание на Польшу, Сигизмунд III которой все еще претендовал на шведский трон. Католицизм к тому времени победил в Польше и жаждал еще одного шанса захватить Швецию; кроме того, Польша с большими портами в Данциге, Мемеле, Либау и Риге была тогда более сильным конкурентом, чем Россия, за контроль над Балтикой. В 1621 году Густавус во главе 158 кораблей и 19 000 человек осадил Ригу, через которую проходила треть польского экспорта. Ее население было преимущественно протестантским и могло не обидеться на лютеранского владыку. Когда Рига капитулировала, Густавус обошелся с ней мягко, чтобы приобщить ее к своему делу. Во время трехлетнего перемирия с Польшей он укреплял дух и дисциплину своей армии и, подобно своему современнику Кромвелю, превратил благочестие в инструмент боевого духа. Он изучал военное искусство Мориса Нассауского и научился выигрывать кампании благодаря быстрому передвижению и дальновидной стратегии. Он привлек техников из Голландии, чтобы те обучили его людей тактике осады и использованию артиллерии. В 1625 году он снова пересек Балтику, захватил Дерпт, подтвердил шведский контроль над Ливонией и полностью закрыл Литве доступ к Балтийскому морю. Годом позже его войска покорили Восточную и Западную Пруссию, которые были вотчинами польской короны; только Данциг устоял. Завоеванные области стали провинциями Швеции, иезуиты были изгнаны, лютеранство стало официальным. Вся протестантская Европа теперь смотрела на Густава как на возможного спасителя в великой войне, которая в то время опустошала Германию.

В мирное время он с меньшим гением, чем на войне, решал проблемы внутреннего управления. Во время своего отсутствия в походах он оставлял управление страной дворянам, а чтобы обеспечить их верность, позволял им монополизировать должности и покупать у короны огромные поместья за небольшие деньги. Однако он нашел время для стабилизации финансов, реорганизации судов, почтовой службы, больниц и помощи бедным. Он учредил бесплатные школы, основал Дерптский университет и богато одарил Уппсальский университет. Он развивал горное дело и металлургию, и не последнюю роль в его успехах сыграло то, что у Швеции появились материалы и навыки для производства вооружения. Он способствовал развитию внешней торговли, предоставляя монополии, и дал хартию Шведской компании Южных морей. Его министр Оксенстьерна, известный своим спокойствием в кризисных ситуациях, был потрясен энергией своего господина. «Король, — говорил он, — контролирует и управляет рудниками, торговлей, мануфактурами и таможнями так же, как рулевой управляет своим кораблем».7 Он умолял Густава остыть. «Если бы мы все были такими же холодными, как ты, — ответил король, — мы бы замерзли». «Если бы мы все были такими же горячими, как ваше величество, — ответил министр, — мы бы сгорели».8

Теперь шведский рыцарь жаждал ввязаться в Тридцатилетнюю войну. «Все войны в Европе идут вместе», — говорил он.9 Он с глубокой тревогой отмечал победы Валленштейна, продвижение габсбургских армий в северную Германию, крах датского сопротивления, союз католической Польши и католической Австрии; вскоре Габсбургская держава будет стремиться к контролю над Балтикой, и торговля, религия и жизнь Швеции могут оказаться во власти империи и папства. 20 мая 1629 года Густавус направил в шведский сейм предупреждение о планах Валленштейна сделать Балтику морем Габсбургов. Он рекомендовал нападение как лучшую защиту и просил нацию поддержать и профинансировать его вступление в Армагеддон, который должен был определить судьбу теологии. Швеция и так уже была сильно обременена его кампаниями, но Сейм и народ откликнулись на его призыв. С помощью Ришелье он уговорил Польшу на шестилетнее перемирие (сентябрь 1629 года). Девять месяцев он потратил на сбор кораблей, провизии, войск и союзников. 30 мая 1630 года он обратился к сейму с красноречивым и трогательным прощальным словом, словно предчувствуя, что больше не увидит Швецию. 26–28 июня его войска высадились на острове у Поморского побережья, и Густавус отправился навстречу славе и смерти.

3. Королева Кристина: 1632–54

Поскольку его дочь, наследница престола, была четырехлетним ребенком, он назначил регентом одного из самых выдающихся государственных деятелей той переполненной гениями эпохи — графа Акселя Оксенстьерна. Кристина позже описывала его: «В юности он много изучал и продолжал это делать, занимаясь делами. Его способности и знания о делах и интересах мира были очень велики; он знал сильные и слабые стороны каждого государства в Европе….. Он был честолюбив, но верен и неподкупен, хотя немного медлителен и флегматичен».10 У него была репутация молчуна, но ничего не сказать, особенно когда говоришь, — это половина искусства дипломатии. В течение двух лет он хорошо управлял Швецией, пока Густавус сражался на чужих полях. Затем, став регентом Кристины, он руководил армиями Швеции в Германии, а также делами внутри страны, и за эти двенадцать лет ни одна страна в Европе не имела лучшего правительства. В 1634 году он составил «Форму правления», в которой указал состав, полномочия и обязанности каждого ведомства в администрации; это самый ранний из известных примеров письменной конституции.

В 1644 году Кристина, которой уже исполнилось восемнадцать, взяла власть в свои руки. Она считала себя достойной править этой яркой нацией, разросшейся до полутора миллионов душ; и действительно, она обладала всеми способностями юного юноши. «Я пришла в этот мир, — рассказывала она, — во всеоружии, с волосами; мой голос был сильным и резким. Это заставило женщин принять меня за мальчика, и они выражали свою радость восклицаниями, которые поначалу обманули короля».11 Густавус воспринял открытие ее пола как джентльмен и полюбил ее так сильно, что, казалось, был вполне доволен тем, что она стала наследницей его власти; но ее мать, Мария Элеонора Бранденбургская, так и не простила ей того, что она была девочкой. Возможно, это материнское неприятие способствовало тому, что Кристина стала мужчиной настолько, насколько позволяло ее телосложение. Она добросовестно следила за своей внешностью, презирала украшения, мужественно клялась, любила носить мужское платье, занималась мужскими видами спорта, скакала верхом на лошади с огромной скоростью, охотилась с диким азартом и добывала дичь с первого выстрела; но: «Я никогда не убивала животное, не испытывая к нему жалости».12

Несмотря на все это, она обладала некоторым женским очарованием. Пьер Юэ, впоследствии епископ Авранша, сообщал (1653): «Ее лицо утонченное и красивое, волосы золотистые, глаза горят… На ее лице написана скромность, и она показывает это румянцем, который покрывает его при нескромном слове».13 «Ей невыносима мысль о браке, потому что она родилась свободной и умрет свободной», — сообщал иезуитский духовник испанского посла.14 Похоже, она считала, что соитие для женщины — это форма подчинения; и, несомненно, подобно Елизавете Английской, она знала, что ее муж захочет стать королем. Она чутко осознавала свои недостатки и смело признавала их. «Я была недоверчива, подозрительна, амбициозна до крайности. Я была вспыльчива, горда и нетерпелива, презрительна и сатирична. Я не давала поблажек. Я была слишком недоверчивой и мало преданной».15 Но она была щедра на экстравагантность и верна своим задачам. «На сон она тратит всего три-четыре часа», — рассказывал иезуит. «Когда она просыпается, то проводит пять часов в чтении….. Она никогда не пьет ничего, кроме воды; никогда не было слышно, чтобы она говорила о своей еде, хорошо или плохо приготовленной….. Она регулярно посещает свой совет….. Во время лихорадки, длившейся двадцать восемь дней, она ни разу не пренебрегла своими государственными делами… Послы обращаются только к ней, не передавая ни секретарю, ни министру».16

Она хотела соперничать не только с юношами в спорте и придворными в политике, но и с учеными в учебе, причем не только в языках и литературе, но и в науке и философии. К четырнадцати годам она знала немецкий, французский, итальянский и испанский языки, к восемнадцати — латынь, позже изучила греческий, иврит и арабский. Она читала и любила французских и итальянских поэтов и завидовала яркой живости французской цивилизации. Она охотно переписывалась с учеными, учеными и философами из разных стран. Она собрала великолепную библиотеку, в том числе редкие древние манускрипты, за которыми приезжали студенты из многих стран. После ее смерти знатоки были поражены тонким вкусом, который она проявила при покупке картин, статуй, эмалей, гравюр и антиквариата. Она собирала ученых, как собирают искусство; она жаждала иметь при себе пандитов и мыслителей; она привлекла к своему двору Клавдия Салмасия, Исаака Воссиуса, Гуго Гроция, Николая Гейнсиуса и щедро наградила их всех. Те ученые, которые не могли приехать, присылали ей свои книги и восхваления — Каррон, Гез де Бальзак, мадемуазель де Скюдери; а могильный Мильтон, понося ее Салмазия, объявил ее «пригодной для управления не только Европой, но и миром».17 Паскаль прислал ей свою вычислительную машину с удивительно красивым письмом, в котором похвалил ее за то, что она является королевой как в области ума, так и в области управления.18

Ее предпоследней страстью была философия. Она переписывалась с Гассенди, который, как и сотни других, поздравлял ее с осуществлением платоновской мечты о королях-философах. Рене Декарт, выдающийся философ эпохи, пришел, увидел и изумился, услышав, как она выводит его любимые идеи из Платона.19 Когда он попытался убедить ее, что все животные — механизмы, она заметила, что никогда не видела, чтобы ее часы рождали детей-часов.20 Но об этом подробнее позже.

Она не пренебрегала талантами местных жителей. В Швеции тогда был настоящий эрудит Георг Стьернхьельм, лингвист, юрист, ученый, математик, историк, философ, отец шведской поэзии и центр шведской интеллектуальной жизни в эту эпоху. Густав Адольф так восхищался им, что возвел его в пэры; Кристина сделала его придворным поэтом, пока он не присоединился к ее врагам.21

Привлеченная педагогическими теориями Иоанна Коменского, она привезла его в Стокгольм для реформирования школьной системы Швеции. Как и Елизавета в Оксфорде и Кембридже, она посетила Упсалу, чтобы своим присутствием поощрить преподавателей и учеников университета; она слушала, как Стьернхельм и другие рассуждали о еврейском тексте Ветхого Завета. Она построила колледж в Дерпте и подарила ему библиотеку; она основала еще шесть колледжей; она превратила в университет колледж, который ее отец основал в Або (Турку) в Финляндии. Она отправила студентов учиться за границу, некоторых — в Аравию, чтобы изучать восточную науку. Она импортировала голландских печатников, чтобы основать издательство в Стокгольме. Она призывала шведских ученых писать на жаргоне, чтобы знания распространялись среди ее народа. Без сомнения, она была одной из самых просвещенных правительниц в истории.

Обладала ли она собственным умом или была безраздельным вместилищем интеллектуальных течений, вихрем проносившихся вокруг нее? По единодушному свидетельству, в правительстве она сама думала, сама принимала решения, сама управляла и сама царствовала.22 В одной из последующих глав мы увидим, как она наложила вето на военную политику Оксенстьерны, трудилась ради мира и помогла закончить Тридцатилетнюю войну. Ее отрывочные мемуары очень важны и увлекательны. В изречениях, которые она оставила в рукописях, нет ничего заезженного. Например:

Человек является таковым в той мере, в какой он способен любить.

Глупцов следует опасаться больше, чем рыцарей.

Обмануть людей — значит оскорбить их.

Чрезвычайные заслуги — это преступление, которое никогда не прощается.

Есть звезда, которая объединяет души первого порядка, хотя их разделяют века и расстояния.

Для брака требуется больше мужества, чем для войны.

Человек возвышается над всеми, когда перестает что-либо ценить или бояться.

Тот, кто теряет самообладание в общении с миром, научился всему, что знает, без всякой пользы.

Философия не меняет людей и не исправляет их.23

В конце концов, перебрав дюжину философий и, возможно, перестав быть христианкой, она стала католичкой. Ее обвиняли в том, что она впитала атеизм от своего врача Бурделота.24 Шведский историк, которого поддержал Вольтер,25 считал ее обращение сознательным фарсом: по этой теории она пришла к выводу, что, поскольку истину познать невозможно, можно принять ту религию, которая больше всего импонирует сердцу и эстетическому чувству,26 и дает наибольший комфорт людям. Но обращение в католицизм часто является искренней реакцией после крайнего скептицизма; в глубинах сомнений может утонуть мистицизм. В Кристине были мистические элементы; ее мемуары обращены к Богу. Вера — это защитная одежда; ее полное снятие оставляет интеллектуальную наготу, которая жаждет, чтобы ее одели и согрели. А что может быть теплее, чем красочный, чувственный католицизм Франции и Италии? «Как, — спрашивала она, — можно быть христианином, не будучи католиком?»27

Она долго размышляла над этим вопросом и над многочисленными сложностями, связанными с обращением. Если она откажется от лютеранства, то по законам своего королевства и любимого отца должна будет оставить не только свой трон, но и страну. Каким антиклимаксом такая смена веры стала бы для героической защиты протестантской Европы ее отцом! Но она устала от своих официальных обязанностей, от речей проповедников и советников, от педантичных мелочей ученых, антикваров и историков. И, возможно, Швеция устала от нее. Ее отчуждение земель короны, дорогие подарки фаворитам обедняли и истощали ее доходы. Большинство дворян были настроены против ее политики. В 1651 году вспыхнуло восстание; его руководителей поспешно казнили,28 но активное недовольство сохранилось. Наконец, она заболела. Она подорвала свое здоровье, вероятно, слишком много работая и учась. Часто у нее случались опасные лихорадки с симптомами воспаления легких. Несколько раз она падала в обморок, иногда оставаясь без сознания в течение часа. В 1648 году, во время тяжелой болезни, по ее словам, она «дала обет бросить все и стать католичкой, если Бог сохранит мне жизнь».29 Она была средиземноморской душой, дрожащей на ветреном севере. Она мечтала об итальянских небесах и французских салонах. Как приятно было бы присоединиться к культурным женщинам, которые начинали выполнять свою уникальную функцию по уходу за интеллектом Франции! Если бы она могла взять с собой значительное состояние…

В 1652 году она тайно отправила в Рим атташе португальского посольства, чтобы попросить иезуитов приехать и обсудить с ней католическую теологию. Они приехали переодетыми. Они были обескуражены некоторыми вопросами, которые она задавала: действительно ли существует Провидение, может ли душа пережить тело, существует ли реальное различие между добром и злом, кроме как через пользу. Но когда они уже готовы были бросить ее как потерянную, она утешила их: «Что бы вы подумали, если бы я была ближе к тому, чтобы стать католичкой, чем вы предполагаете?» «Услышав это, — сказал один из иезуитов, — мы почувствовали себя людьми, воскресшими из мертвых».30

Переход в католичество до отречения от престола был невозможен по закону. Но прежде чем отречься от престола, она хотела защитить наследственный характер шведской монархии, убедив Сейм ратифицировать ее выбор кузена, Карла Густава, в качестве своего преемника. Долгие переговоры отложили ее отречение от престола до 6 июня 1654 года. Финальная церемония была почти такой же трогательной, как отречение Карла V за девяносто девять лет до этого. Она сняла с головы корону, отбросила все царские знаки отличия, сняла королевскую мантию, предстала перед Советом в платье из простого белого шелка и попрощалась со своей страной и своим народом в речи, которая довела до слез молчаливых старых дворян и флегматичных бюргерш. Совет обеспечил ее будущими доходами и позволил сохранить права королевы над своей свитой.

Она покинула Стокгольм в сумерках через пять дней после отречения от престола, остановилась в Нюкёбинге, чтобы в последний раз навестить мать, ехала без сна два дня, заболела плевритом, выздоровела и поехала в Хальмстад. Там она написала Гассенди, назначив ему пенсию и послав золотую цепочку. В последний момент она получила предложение руки и сердца от новоиспеченного Карла X; она вежливо отказалась. Затем, переодевшись мужчиной и под именем графа Дохны, она отплыла на корабле в Данию, не зная, что еще тридцать пять лет ей предстоит играть роль в истории.

III. ПОЛЬША ИДЕТ НА КАНОССУ: 1569–1648

Польша в эту эпоху тоже заключила мир с Римской церковью, и весьма поучительно наблюдать, как католицизм так быстро вернул себе в этом королевстве почти все позиции, утраченные им в ходе Реформации. Но сначала давайте с обычной поспешностью отметим политический фон культурной эволюции.

1. Государство

Этот период начинается с выдающегося государственного достижения. К юго-востоку от Польши располагалось Великое княжество Литовское, управляемое собственными князьями и простиравшееся от Балтики через Киев и Украину до Одессы и Черного моря. Рост русского могущества грозил Литве потерей автономии. Хотя ее греко-православное христианство во многом совпадало с российским, она неохотно решила, что слияние с римско-католической Польшей лучше сохранит ее самоуправление, чем объятия русского медведя. Сигизмунд II ознаменовал свое правление подписанием исторической Люблинской унии (1 июля 1569 года). Литва признала короля Польши своим великим князем, послала делегатов на сейм в Варшаву и признала этот сейм, или парламент, своим правительством во всех внешних отношениях; но она сохранила свою собственную религию, свои собственные законы, свой собственный контроль над внутренними делами. Население расширенной таким образом Польши составляло одиннадцать миллионов человек от Данцига до Одессы, от моря до моря. Она, несомненно, была одной из великих держав.

Смерть Сигизмунда II (1572), не оставившего наследника мужского пола, положила конец династии Ягеллонов, начавшейся в 1386 году и подарившей Польше ряд творческих королей и цивилизацию религиозной терпимости и гуманистического просвещения. Шляхтичи всегда возмущались наследственной монархией как нарушением их феодальных прав и свобод; теперь они решили сохранить власть в своих руках, сделав монархию выборной; они учредили шляхетскую республику и сделали будущих королей Польши слугами сейма. Поскольку в сейм входили не только крупные дворяне, или магнаты, но и шляхта (szlachta), или мелкое дворянство, этот план, казалось, воплощал идеал Аристотеля о правительстве, сочетающем монархические, аристократические и демократические элементы во взаимных сдержках и противовесах. Однако в контексте того времени новая конституция означала феодальную реакцию, раздробление власти и руководства, в то время как балтийские конкуренты Польши, Швеция и Россия, превращались в военное единство под влиянием наследственных монархий, имевших право мыслить поколениями. Каждые королевские выборы теперь превращались в аукцион по продаже дворянских голосов тому, кто предложит наибольшую цену среди соперничающих кандидатов, финансируемых, как правило, иностранными державами. Так французские агенты, раздавая подарки обеими руками, купили польскую корону для дегенеративного Генриха Валуа (1573) — только для того, чтобы через год он был отозван обратно и стал править Францией как Генрих III.

Избирательный сейм искупил свою вину, когда после хаотического междуцарствия выбрал королем Стефана Батори (1575). Как князь Трансильвании он уже успел прославиться в политике и войне. Его агенты в Варшаве обещали, что в случае избрания он выплатит государственный долг, положит в казну 200 000 флоринов, вернет все территории, которые Польша потеряла из-за России, и пожертвует своей жизнью на поле боя, если потребуется, за честь и славу Польши. Кто мог устоять перед таким предложением? В то время как несколько богатых шляхтичей поддержали кандидатуру Максимилиана II Австрийского, семь тысяч членов избирательного сейма выступили за Батория. Он прибыл с 2500 войсками, покорил множество сердец, женившись на Анне Ягеллон, повел армию против Данцига (который отказался признать его) и заставил гордый порт заплатить штраф в размере 200 000 гульденов в национальную казну.

Однако дворяне не были уверены, что им нравится новый король с его проницательными глазами, реалистичным умом, устрашающими усами и властной бородой. Он презирал пышность и церемонии, одевался просто, носил заплаты, а любимым блюдом сделал говядину с капустой. Когда он обратился за средствами для кампании против России, ему нехотя предоставили недостаточные запасы. Опираясь на субсидии из Трансильвании, он выступил с небольшой армией и осадил Псков, тогда третий по величине из русских городов. Иван IV, хотя и был Грозным для своего народа, чувствовал себя слишком старым, чтобы противостоять столь энергичному противнику. Он запросил мира, уступил Ливонию Польше и позволил отрезать Россию от Балтики (1582). После смерти Ивана (1584) Баторий предложил Сиксту V завоевать всю Россию, объединить ее с Польшей, изгнать турок из Европы и привести всю Восточную Европу к папскому повиновению. Папа не стал возражать, но во время кропотливых приготовлений к этому крестовому походу Батория умерла (1586). Когда он перестал ее беспокоить, Польша признала его одним из своих величайших королей.

После года переговоров Сейм передал трон Сигизмунду III, который, будучи наследником шведской короны, мог объединить две страны, чтобы контролировать Балтику и сдерживать экспансию России. Половина его правления, как мы видели, была потрачена на тщетные попытки установить в Швеции свою власть и католическую веру. Внезапная смерть Бориса Годунова (1605), ввергнувшая Россию в беззащитный хаос, дала Сигизмунду еще одну возможность. Не советуясь с сеймом, он объявил о своей кандидатуре на московитский престол и двинулся с армией в Россию. Пока он два года осаждал Смоленск, его полководец Станислас Жолкевский разбил русских под Клушино, дошел до Москвы и убедил русских дворян принять сына Сигизмунда Ладисласа в качестве короля (1610). Но Сигизмунд отверг это соглашение; царем должен быть он, а не его сын. Взяв наконец Смоленск (1611), он двинулся к Москве. Он так и не дошел до нее, потому что зима застала его врасплох. Его неоплачиваемые солдаты взбунтовались, и в декабре 1612 года, за два века до Наполеона, его армия в беспорядке и страданиях отступила из России в Польшу. Все, что осталось после дорогостоящих походов, — это владение Смоленском и Северском и сильное вливание польского влияния в русскую жизнь.

Остаток правления Сигизмунда был чередой разорительных войн. Союз с Габсбургами вовлек его, к удовольствию императора, в дорогостоящую борьбу с турками, в которой Польшу спасло только мастерство ее генералов и храбрость ее войск. Густав Адольф воспользовался тем, что Польша была занята на юге, и вторгся в Ливонию; а Альтмаркский мир (1629) оставил Швецию хозяином Ливонии и Балтийского моря. Сигизмунд умер сломленным человеком (1632).

Сейм передал корону его сыну, так как Ладислав (Владислав) IV, тридцати семи лет от роду, проявил себя как полководец и завоевал много друзей своим откровенным и веселым характером. Он оскорбил Папу Римского, проявив терпимость к протестантизму в Польше и греческой православной церкви в Литве; в Торне (Торуни) он разрешил мирные публичные дебаты католических, лютеранских и кальвинистских священнослужителей (1645). Он поощрял искусство и музыку, покупал картины Рубенса и гобелены Гобелина, основал первый постоянный польский театр и ставил итальянские оперы. Он переписывался с заключенным в тюрьму Галилеем и пригласил к своему двору протестантского ученого Гроция. Он умер (1648) как раз в тот момент, когда великое казацкое восстание угрожало жизни польского государства.

2. Цивилизация

Польская экономика все еще оставалась средневековой. Внутренняя торговля находилась на стадии торгашей, внешняя торговля в основном ограничивалась Данцигом и Ригой, купеческий класс был ничтожен по богатству и редко попадал в сейм. Дворяне контролировали сейм, короля и экономику. Крупные поместья обрабатывались крестьянами, на которых распространялись феодальные правила, в некоторых случаях более суровые, чем в поместьях средневековой Франции. Знатный владелец сам устанавливал эти правила и следил за их соблюдением с помощью своих солдат. Он запрещал своим арендаторам покидать его владения без его согласия; он переводил их с места на место; он увеличивал или уменьшал их земли по своему желанию; он требовал от них несколько дней неоплачиваемого труда в год; он обязывал их покупать и продавать только у него или ему; он заставлял их покупать у него определенное ежегодное количество плохо сваренного эля; он мог призвать их детей служить ему в мире или на войне. Юридически они были свободны; они могли владеть и завещать имущество; но иезуит отец Скарга назвал их рабами.31

Жизнь в основном была сельской. Шляхта собиралась в Варшаве для коллективного голосования, но жила в своих поместьях, охотилась, ссорилась, любила, пировала, оказывала друг другу открытое гостеприимство и готовилась к войне. Браки заключались родителями; девушку редко спрашивали, и она редко сопротивлялась; предполагалось, что любовь, порожденная браком и воспитанием, будет более прочной, чем брак, порожденный любовью. Женщины были скромны и трудолюбивы. Сексуальная мораль была твердо соблюдена; мы не слышим о внебрачных любовных связях до восемнадцатого века.32 Мужчины, а не женщины, формировали манеры, за исключением того, что Цецилия Рената, вышедшая замуж за Ладислава IV в 1637 году, освежила итальянские влияния, привнесенные художниками и священнослужителями в более ранние времена; а Луиза Мари де Гонзага, на которой он женился в 1648 году, принесла с собой волну французских манер и речи, которая продержалась до двадцатого века. Польские танцы отличались серьезным изяществом, что уже в 1647 году заставило француза с восхищением говорить о полонезе.

Польское искусство не смогло удержать темп, заданный Вейтом Штоссом в Кракове в 1477 году. Великолепные гобелены Сигизмунда II были сотканы во Фландрии. Архитекторы и скульпторы из Италии воздвигли памятники Сигизмунду, Баторию и Анне Ягеллоне в Краковском соборе, барочные костелы иезуитов в Кракове и Несьвеже, а также знаменитую колонну Сигизмунда III в Варшаве. Живопись томилась в условиях протестантской атаки на религиозные изображения, но Мартин Кобер сделал показательный портрет Батори.

Образование, как и графическое искусство, пострадало от религиозных потрясений. Краковский университет пришел в упадок, но Баторий основал Виленский университет (1578), а в Кракове, Вильно, Познани, Риге и других местах иезуиты создали колледжи такого высокого уровня, что многие протестанты отдавали им предпочтение для умственного и нравственного воспитания своих сыновей. Еще лучше была унитарианская школа в Ракове, которая привлекала тысячу учеников всех вероисповеданий. Ян Замойский, гуманистический канцлер из Батори, организовал в Замостье новый университет, посвященный главным образом классической программе обучения.

Литература была в изобилии. Религиозные споры часто были грубыми по эпитетам, но отшлифованными по форме; так, Станислас Оржеховский, защищавший католицизм, обложил его жестокой нетерпимостью, но «на прекрасном польском языке, одном из лучших в нашей истории».33 Не меньшим стилем отличался «Польский придворный» (1566) Лукаша Горницкого, адаптация «Кортеджано» Кастильоне. Иезуит Петр Скарго был выдающимся в прозе и стихах, в образовании и политике. Он прошел путь от президента Виленского университета до Боссюэ Польши и в течение двадцати четырех лет был ведущим проповедником при королевском дворе; он без страха обличал коррупцию, которая его окружала. Он предсказывал, что если нация не сможет выработать более стабильное и централизованное правительство, она станет жертвой иностранных держав; но он призывал к ответственной монархии, ограниченной и сдерживаемой законом. Поэзия Яна Кохановского оставалась непревзойденной в своей области и на своем языке вплоть до XIX века и остается популярной по сей день. Вершины своего вдохновения он достиг в «Трени» (тринодии или плаче) по своей дочери Урсуле, умершей в полном очаровании детства.

Вся польская культура в эту эпоху была взбудоражена конфликтом вероисповеданий. В первой половине XVI века протестантизму, казалось, было суждено захватить Польшу, а также Германию и Швецию. Многие шляхтичи были привлечены к нему как к восстанию против королевской власти и церковной коррупции, а также как к средству присвоения церковной собственности.34 Сигизмунд II предоставил широкую религиозную свободу. Через год после его смерти комитет сейма разработал (28 января 1573 года) «Варшавскую конфедерацию», гарантировавшую религиозную свободу всем без исключения инакомыслящим. Когда этот документ был поставлен на голосование, против него выступили епископальные члены сейма, но он был единогласно одобрен девяносто восемью светскими членами, включая сорок одного католика.35 Этот документ стал вехой в истории веротерпимости, поскольку ни одно предыдущее официальное провозглашение не заходило так далеко. Под такой широкой защитой процветали самые разные секты: лютеране, кальвинисты, цвинглианцы, анабаптисты, богемские братья, антитринитарии. В 1579 году Фаустус Социнус приехал в Польшу и начал организовывать церковь по унитарианскому образцу; но краковские жители вытащили его из дома, уничтожили его библиотеку и убили бы его, если бы на помощь ему не пришел католический ректор университета (1598).36 Кальвинисты объединились с лютеранами, требуя изгнания «социниан» из Польши. Сейм в 1638 году распорядился закрыть унитарианские школы, а в 1658 году изгнал секту из страны. Они бежали в Трансильванию, Венгрию, Германию, Голландию, Англию и, наконец, в Америку, чтобы найти свой самый искренний голос в Эмерсоне.

Народная нетерпимость, иезуитская педагогика, католическая дисциплина и королевская политика объединились с протестантским сектантством, чтобы уничтожить протестантизм в Польше. Новые секты боролись друг с другом так же яростно, как и с древним вероучением. Крестьяне держались за старую веру, потому что она была старой; на ее стороне было удобство обычая. Когда короли — Баторий и Сигизмунд III — склонились к ней, многие новообращенные протестанты или их дети нашли удовольствие в том, чтобы заключить мир с церковью. Тот факт, что большинство немцев в Польше были протестантами, помог католицизму в борьбе с националистическими настроениями. И Церковь активно сотрудничала с этими посторонними помощниками, чтобы отвоевать Польшу для папства. Она послала самых тонких дипломатов и самых предприимчивых иезуитов, чтобы завоевать королей, женщин и детей, даже самих протестантских шляхтичей. Такие церковные государственные деятели, как кардинал Станислас Хозиус и епископ Джованни Коммендоне, предупреждали королей, что на изменчивых и противоречивых протестантских вероучениях не может быть основано стабильное социальное, моральное или политическое устройство. Иезуиты доказали свою способность защищать старые неправдоподобности от новых. Тем временем католическое духовенство, подчиняясь постановлениям Тридентского собора, подверглось строгой и впечатляющей реформе.37

У католиков тоже были проблемы. Объединение Литвы с Польшей привело к раздражающему контакту греческой православной церкви с римской. Их вероучения различались незначительно, но православные службы использовали славянский ритуал, а у православных священников были жены. В 1596 году Ян Замойский по Бжеской унии (Брест-Литовск) объединил среднюю группу духовенства и мирян в униатскую церковь, которая придерживалась церковного брака и славянского обряда, но признавала римское вероучение и папское верховенство. Римско-католические лидеры надеялись, что этот компромисс позволит постепенно склонить греческую и русскую общины к папскому послушанию, но новая церковь встретила горячее сопротивление, а ее архиепископ в Полоцке был убит православным населением.

На протяжении всего XVI века польские короли продолжали придерживаться религиозной терпимости, более развитой, чем в любой другой христианской стране, но католическое население часто возвращалось к старой политике жестокой враждебности. Они напали на протестантскую церковь в Кракове, эксгумировали и разбросали трупы из протестантских могил (1606–7 гг.). Они разрушили протестантскую церковь в Вильно и избили — некоторые говорят, что убили — ее служителей (1611). В Познани они сожгли лютеранскую церковь и разрушили монастырь богемских братьев.38 Католическое духовенство не принимало участия в этих популярных теологических демонстрациях, но извлекало из них выгоду. Все обстоятельства складывались в пользу старой церкви, и к 1648 году ее победа была полной.

IV. СВЯТАЯ РУСЬ: 1584–1645 ГГ

1. Люди

«Достаточно взглянуть на карту мира, — говорил Надиездин в 1831 году, — чтобы исполниться благоговения перед судьбой России». Уже в 1638 году она вышла через Сибирь к Тихому океану, по Волге — к Каспию, но еще не дошла до Черного моря — отсюда множество войн. В 1571 году население составляло всего десять миллионов человек.39 Почва могла бы легко прокормить эти миллионы, но безрассудная обработка истощила ферму за фермой, и крестьяне перешли на более свежие поля.

Эта миграционная тенденция, по-видимому, была одной из причин появления крепостного права. Большинство арендаторов получали авансы от своих боярских помещиков на расчистку, оборудование и засевание своих ферм; они платили до 20 процентов по таким займам;40 Многие из них, не имея возможности вернуть долг, попадали в кабалу к своим помещикам, так как по закону 1497 года просрочивший долг становился рабом своего кредитора до тех пор, пока долг не был выкуплен. Чтобы избежать такой кабалы, некоторые крестьяне бежали в казачьи лагеря на юге; некоторые получили свободу, согласившись на освоение новых и труднодоступных территорий, и так была заселена Сибирь; некоторые перебрались в города, чтобы присоединиться к ремесленникам, работать в шахтах, металлургической или боеприпасной промышленности, служить купцам или торговать товарами на улицах. Помещики жаловались, что уход арендаторов с ферм, как правило, за долги, нарушает сельскохозяйственное производство и делает невозможным выплату растущих налогов, требуемых государством. В 1581 году Иван Грозный, чтобы обеспечить непрерывность земледелия, запретил арендаторам своего административного класса (опричникам) покидать свои хозяйства без согласия владельца. Хотя это сословие уже утрачивало свое самобытное существование, крепостное право, установленное таким образом, продолжалось в его поместьях, и вскоре его стали требовать от своих арендаторов дворяне и духовенство, владевшие большей частью российской земли. К 1648 году большинство русских крестьян фактически, если не по закону, были крепостными, привязанными к земле.41

Россия все еще была близка к варварству. Нравы были грубыми, чистота — редкой роскошью, грамотность — сословной привилегией, образование — примитивным, литература — в основном монашеские хроники, священнические гомилии или богослужебные тексты. Из пятисот книг, изданных в России в период с 1613 по 1682 год, почти все были религиозными.42 Музыка играла важную роль в религии и в быту, а искусство было служанкой православной веры. Архитектура возводила сложные храмы, богатые часовнями, апсидами и луковичными куполами, как, например, церковь Донской Богоматери в Москве. Живопись украшала церкви и монастыри фресками, которые сейчас в основном замазаны, или рельефными иконостасами (иконными панелями), богатыми скорее живописной выдумкой, чем художественным мастерством,43 как в церкви Чуда святого Михаила в Кракове. К 1600 году иконопись перестала быть искусством и превратилась в индустрию, производящую стереотипные произведения в больших масштабах для домашнего благочестия. Выдающимся художественным произведением эпохи стала стометровая колокольня Ивана Великого, возведенная немецким архитектором на Кремлевской площади (ок. 1600 г.) в рамках программы общественных работ Бориса Годунова по борьбе с безработицей.

В живописных церквях, ярких от дорогих украшений, мрачных от расчетного мрака, гипнотических от торжественных церемоний и звучных песнопений и молитв, православное духовенство воспитывало в людях благочестие, послушание и смиренную надежду. Редко какая религия так тесно сотрудничала с правительством. Царь подавал Церкви пример верной религиозности и благодеяний, а Церковь в ответ на это наделяла его великой святостью, делала его трон неприкосновенным алтарем и внушала покорность и служение ему как долг перед Богом. Борис Годунов учредил независимое от Константинополя Московское патриаршество (1598); и в течение почти столетия московский митрополит соперничал с достоинством, а иногда и оспаривал власть царя. Когда (1594) в Москву прибыло посольство от папы Климента VIII с предложением объединить православную и латинскую церкви под властью папства, Борис с презрением отверг этот план. «Москва, — сказал он, — ныне есть истинный православный Рим»; и он стал возносить молитвы за себя как за «единственного христианского правителя на земле».44

2. Борис Годунов: 1584–1605 гг.

Пока он был правителем только фактически. Царем стал Федор I Иванович (1584–1598), слабоумный сын Ивана IV Грозного и последний из рода Рюриков. Федор видел, как его старший брат погиб под демоническим ударом отца; он позволил сломить свою собственную волю; он укрылся от опасностей дворца в преданности религии; и хотя люди называли его святым, они признавали, что ему не хватало железа, чтобы управлять людьми. Иван IV назначил совет для наставления молодежи; один из его членов, шурин Федора, Борис Годунов, занял главенствующее положение и стал правителем царствования.

У Ивана IV от последней из семи жен остался еще один сын, Дмитрий Иванович, которому сейчас (1584) было три года. Чтобы оградить ребенка от чужих интриг, Совет отправил его с матерью жить в Углич, примерно в 120 милях к северу от Москвы. Там, в 1591 году, юный царевич скончался от неустановленных пока причин. Комиссия во главе с князем Василием Шуйским (членом Совета) отправилась в Углич для расследования; она сообщила, что мальчик перерезал себе горло в эпилептическом припадке; но мать Дмитрия утверждала, что он был убит по приказу Годунова.45 Вина Бориса так и не была установлена, и некоторые историки ставят ее под сомнение.46 Мать заставили принять постриг, а ее родственников изгнали из Москвы. Дмитрий был внесен в календарь православных святых и на время забыт.

Подобно английскому Ричарду III, Борис более успешно правил в качестве регента, чем впоследствии на троне. Несмотря на отсутствие формального образования и, возможно, неграмотность, он обладал проницательными способностями и, похоже, искренне трудился над решением проблем русской жизни. Он реформировал внутреннюю администрацию, пресекал продажность судей, благоволил к низшим и средним классам, занимался общественными работами, чтобы дать работу городской бедноте, смягчил участь и подати крепостных и, как пишет современная летопись, был «любим всеми людьми».47 Он пользовался уважением и доверием иностранных держав.48 Когда умер царь Федор I (1598 г.), Земский собор, или народное собрание, единодушно предложил Годунову принять корону. Он принял его с уклончивыми заявлениями о недостоинстве, но есть подозрения, что собрание было подготовлено его агентами. Несколько дворян, возмущенных его защитой простонародья,49 оспаривали его право на престол и составили заговор с целью его низложения. Борис заключил некоторых в тюрьму, некоторых сослал, а Федора Романова (отца первого царя Романова) заставил стать монахом. Несколько человек из побежденной группы умерли так удобно для Бориса, что его обвинили в их убийстве. Живя теперь в подозрениях и страхе, он повсюду расставлял шпионов, высылал подозреваемых, конфисковывал их имущество, предавал смерти мужчин и женщин. Его ранняя популярность угасла, а неурожай 1600–04 гг. оставил его без поддержки голодающего населения против продолжающихся интриг дворянства.

Одна интрига стала знаменитой в истории, литературе и музыке. В 1603 году в Польше появился молодой человек, утверждавший, что он — якобы умерший Дмитрий, законный наследник престола Федора Ивановича. Борис, имея на то веские основания,50 опознал в нем Гришку Отрепьева, непостриженного монаха, состоявшего на службе у семьи Романовых. Поляки, опасавшиеся расширения России, были рады обнаружить в своей среде претендента на корону Московии; они еще больше обрадовались, когда «Дмитрий» женился на польской девушке и присоединился к римской церкви. Король Сигизмунд III, только что подписавший (1602) перемирие с Россией на двадцать лет, потворствовал тому, что Дмитрий набирал польских волонтеров. Иезуиты горячо поддержали дело претендента. В октябре 1604 года Дмитрий переправился через Днепр с четырьмя тысячами человек, среди которых были русские изгнанники, немецкие наемники и польские рыцари. Русские дворяне, исповедуя нейтралитет, оказывали ему тайную поддержку; беглые крестьяне присоединялись к наступающим; голодный народ, жаждавший быть обманутым, принял нового Дмитрия на слово и нес его знамя как символ монархической легитимности и своих отчаянных надежд. Пока кричащая, молящаяся толпа двигалась на Москву с запада, казаки, всегда готовые к бою, бросились на нее с юга. Движение переросло в революцию.

Расценив это как польское вторжение, Борис направил свою армию на запад. Оно разгромило отряд Дмитрия, но пропустило остальных. В своих кремлевских покоях Годунов не получал никаких известий, кроме как о разбухающей и наступающей толпе, о распространяющемся недовольстве, о тостах, поднимаемых боярами даже в Москве за здоровье Дмитрия, которого они возвещали народу как святого царевича, избранного Богом в цари. Внезапно, после сомнений и мук, известных скорее Пушкину и Мусоргскому, чем истории, Борис умер (13 апреля 1605 года). Он поручил своего сына Федора заботам патриарха Басманова и бояр; но священник и вельможи перешли на сторону претендента. Сын и вдова Годунова были убиты, а «Лжедмитрий» в исступлении народного экстаза был провозглашен и коронован царем всея Руси.

3. «Смутное время»: 1605–13

Новый царь был неплохим правителем. Невыразительный ростом, непритязательный лицом, он, тем не менее, умел обращаться с мечом и скакать на коне, как прирожденный боярин. У него был проницательный и обставленный ум, красноречивая речь, учтивые манеры и непринужденная простота, которая шокировала протокол дворцовой жизни. Он удивлял своих подчиненных усердием в управлении, а свою армию — личным обучением. Но его превосходство над окружением было слишком осознанным и явным. Он открыто выражал свое презрение к боярской грубости и неграмотности, предлагал отправить дворянских сыновей получать образование на Запад, планировал привезти иностранных учителей для создания гимназий в Москве. Он смеялся над русскими обычаями и пренебрегал православным ритуалом: не отдавал честь образам святых, обедал, не окропив стол святой водой, ел телятину, которая считалась ритуально нечистой. Он скрывал — возможно, никогда не принимал всерьез — свое обращение в католичество, но привез в Москву свою жену-польку-католичку в сопровождении францисканских монахов и папского легата; в его свите были поляки и иезуиты. Он слишком свободно тратил доходы казны, удваивая жалованье армейским офицерам и раздавая своим друзьям имения, конфискованные у семьи Годуновых. Беспокойный и воинственный, он задумал поход против хана Крыма и практически объявил войну, послав мусульманскому правителю шубу из свиной кожи. Когда он почти лишил Москву солдат, приказав им отправиться на юг, бояре опасались, что он открывает столицу для польского вторжения.

Через несколько недель после воцарения Дмитрия боярская фракция под руководством Шуйского составила заговор с целью его низложения. Шуйский признался, что признал претендента только для того, чтобы избавиться от Годунова; теперь же инструмент должен быть отброшен и на престол возведен настоящий боярин.51 Дмитрий раскрыл заговор и приказал арестовать главарей. Вместо того чтобы казнить их, как того требовала традиция, он устроил им суд на Земском соборе, который впервые был избран из всех сословий и классов. Когда суд приговорил Шуйского и других к смерти, он заменил приговор ссылкой, а через пять месяцев разрешил ссыльным вернуться. Многие, кто считал его сыном Ивана Грозного, сочли, что такое неординарное помилование ставит под сомнение его царское происхождение. Помилованные заговорщики возобновили свой заговор, к нему присоединилась семья Романовых, на которую Дмитрий обрушил дождь покровительства. 17 мая 1606 года Шуйский и его сторонники ворвались в Кремль с вооруженными людьми. Дмитрий хорошо защищался, убив нескольких нападавших собственной рукой, но был побежден и убит. Его тело выставили на месте казни, на лицо набросили ритуальную маску, в рот вложили флейту; позже труп сожгли, а пепел из пушки выбросили на ветер, чтобы предотвратить дальнейшие воскрешения.

Победившие бояре провозгласили Шуйского царем Василием IV. Он обязался никого не предавать смерти, не конфисковывать имущество без согласия Думы — боярского собрания; и торжественно поклялся в Успенском соборе, «что никому зла не делать без Собора» — то есть Земского собора, собрания всех сословий. Эти гарантии, хотя и часто нарушаемые, стали историческим шагом в развитии российского правительства.

Они не смогли успокоить те значительные слои населения, которые оплакивали низложение Дмитрия. На севере вспыхнуло восстание, во главе которого был поставлен второй Лжедмитрий, а Сигизмунд III Польский оказал ему неофициальную поддержку. Шуйский обратился за помощью к врагу Сигизмунда, Карлу IX Шведскому; Карл направил в Россию шведские войска; Сигизмунд объявил России войну; его полководец Жолкевский взял Москву. Шуйский был низложен (1610), увезен в Варшаву и принужден стать монахом. Фракция бояр согласилась признать четырнадцатилетнего сына Сигизмунда Ладислава царем при условии сохранения независимости православной церкви и помощи польской армии шляхте в подавлении социального бунта, угрожавшего аристократическому правлению в России.

Восстание было прежде всего религиозным и патриотическим отречением от польского царя. Гермоген, православный патриарх Московский, запретил народу присягать на верность римско-католическому государю. Поляки арестовали его; вскоре он умер в своей камере, но его провозглашение сделало правление Ладислава невозможным. Религиозные лидеры призывали народ изгнать поляков как еретиков-католиков. Правительство, казалось, распалось, и Россия погрузилась в смуту. Шведская армия захватила Новгород и предложила шведского принца на русский престол. Крестьяне на севере и юге, казаки на юге отреклись от Ладислава и установили свое собственное правление в провинциях. Банды разбойников грабили деревни и города и пытали всех, кто сопротивлялся. Сельское хозяйство было подорвано, производство продуктов питания сократилось, перевозки стали опасными, усилился голод, а в некоторых районах население прибегало к поеданию человеческой плоти.52 Повстанческая толпа ворвалась в Москву, и в смятении большая часть города была сожжена дотла (19 марта 1611 года). Польский гарнизон отступил в Кремль и тщетно ждал, что Сигизмунд придет ему на помощь.

В Нижнем Новгороде мясник Косьма Минин организовал еще одну повстанческую армию, вдохновленную православной набожностью. Он призвал каждую семью отдать треть своего имущества для финансирования наступления на столицу, что и было сделано. Но народ пошел бы только за титулованным вождем. Минин предложил князю Дмитрию Пожарскому стать их генералом. Тот согласился, и новая армия двинулась на Москву, постясь и молясь. Прибыв на место, они осадили польский гарнизон в Кремле. Он держался до тех пор, пока не был сведен к поеданию крыс и людей и варке греческих рукописей для бульона; тогда (22 октября 1612 года) он сдался и бежал. Этот год надолго вошел в русскую память как год освобождения, и когда два века спустя французы были изгнаны из Москвы, победившие русские установили в своей вновь испепеленной столице памятник Минину и Пожарскому, мяснику и князю, которые подали им столь героический пример в 1612 году.

Пожарский и князь Дмитрий Трубецкой пригласили светских и церковных представителей из всех регионов империи на совет по выборам нового правителя. Различные боярские семьи тянули за разные провода; в конце концов Романовы одержали верх; совет выбрал Михаила Романова, которому тогда было всего пятнадцать лет, и московское население, быстро собранное и быстро обученное, провозгласило его царем (21 февраля 1613 года). Народ, сохранив государство, смиренно вернул его дворянству.

Новое правительство подавило социальные беспорядки и бунты, подтвердило и расширило крепостное право, умиротворило Швецию, уступив ей Ингрию, и заключило четырнадцатилетнее перемирие с Польшей. Перемирие освободило из долгого плена отца Михаила, Федора Романова, которого Борис заставил стать монахом Филаретом. Михаил сделал его патриархом Московским и принял в качестве советника с таким влиянием, что в народе Филарета прозвали «вторым царем». Под совместным правлением отца и сына, несмотря на новые восстания и войны, в России после целого поколения потрясений наступил зыбкий и недовольный мир. Смутное время, начавшееся со смертью Бориса, закончилось воцарением Михаила, что положило начало династии Романовых, которая правила Россией до 1917 года.

ГЛАВА XX. Исламский вызов 1566–1648

I. ТУРКИ

На фоне внутренних конфликтов христианства, политических или теологических, некоторые вдумчивые люди были обеспокоены очевидным нейтралитетом, с которым Провидение смотрело на более серьезное противостояние между христианством и магометанством. Эта вера была изгнана из Испании, но Даруль-Ислам («мир ислама») все еще был огромен. Он включал в себя Индонезию и северную Индию; более того, это была эпоха блестящей магометанской династии Моголов в Дели (1526–1707). Она охватывала Афганистан, большую часть Центральной Азии и весь Иран, где в этот период персидское искусство проявит свою закатную славу. К западу от Персии исламским царством была Османская или Турецкая империя, с которой по масштабам тогда соперничала только империя Испании. Она держала в своих руках все побережья Черного моря, контролировала устья Дуная, Днепра и Днестра, помогала своим союзникам, татарским ханам, контролировать Крым и устье Дона. Он захватил Армению, Малую Азию, Сирию, Аравию — весь Ближний Восток. Там он удерживал самые знаменитые города древнего и средневекового мира: Вавилон, Ниневия, Багдад, Дамаск, Антиохия, Тарс, Смирна (Измир), Никея (Изник), Мекка и Иерусалим, где по разрешению мусульман христиане поклонялись у гроба Христа. В восточном Средиземноморье под его властью находились большие острова Кипр, Родос и Крит. Северная Африка от Красного моря до Атлантики была в подавляющем большинстве мусульманской: Египтом управляли паши, назначаемые султанами; Триполи, Тунис, Алжир и Марокко находились под властью местных магометанских династий, чье подчинение султанам варьировалось в обратной зависимости от их удаленности от Константинополя. Это была эпоха династии Саадов (1550–1668) в Марокко, когда ее столица Марракеш гудела от торговли и блистала искусством. В Европе власть Османской империи простиралась от Босфора через Элладу (обычно включая Афины и Спарту), Балканы и Венгрию до Вены в пределах ста миль; через Далмацию до ворот Венеции; через Боснию и Албанию до папской Италии всего в одном прыжке через Адриатику. Там, как и в осажденной Вене, великий спор шел не между протестантами и католиками, а между христианством и исламом. Внутри этого мусульманского кордона христианство жило своей разделенной жизнью.

Как бы далеко на запад ни проник ислам, он оставался восточным. Константинополь был окном в Европу, но корни Османской империи простирались слишком далеко в Азию, чтобы позволить гордой Турции подражать Западу. В некоторых частях ислама жара пустыни или тропиков выжигала жизненный дух; безлюдные расстояния препятствовали торговле; люди не могли так жадно, как западноевропейцы, заниматься своими делами; они культивировали неподвижность и охотнее довольствовались тем, что есть. Неизменные ремесла ислама были изысканны, но требовали времени и вкуса и не поддавались масштабному производству. Караваны были терпеливы, но они не могли конкурировать с торговыми флотами Португалии, Испании, Англии и Нидерландов, которые использовали все водные пути в Индию; однако некоторые порты Средиземноморья, например Смирна, процветали за счет переброски товаров между кораблями и караванами. Магометанская религия вдохновляла людей на храбрость в войне, но на изнуряющий фатализм в мире; она убаюкивала их танцами дервишей и мистическими снами; и хотя в молодости она допускала великую науку, теперь она превратила философию в схоластику бесплодного педантизма. Улемы — ученые-богословы, писавшие законы на основе Корана, — воспитывали детей в верной ортодоксии и следили за тем, чтобы ни одна эпоха разума не подняла голову в исламе. В конфликте между религией и философией религия одержала решительную победу.

Кроме того, эта религия легко завоевывала земли, отвоеванные у христианства. В Константинополе, Антиохии, Иерусалиме и Александрии Восточная христианская церковь все еще имела патриархов, но христианское население быстро сокращалось. В Малой Азии армяне и в Египте копты оставались христианами, но в целом в Азии, Африке и на Балканах массы людей переходили в магометанство. Вероятно, причины были практическими: если они оставались христианами, их не допускали к государственным должностям, они платили значительный налог вместо военной службы, а из каждых десяти детей они должны были отдать одного сына на воспитание мусульманину-янычару для армии или бюрократии.

В остальном же христиане в исламе пользовались такой религиозной терпимостью, о которой, по словам магометан в христианских государствах, не мог мечтать ни один христианский правитель. В Смирне, например, у мусульман было пятнадцать мечетей, у христиан — семь церквей, у иудеев — семь синагог.1 В Турции и на Балканах греческая православная церковь была защищена турецкими властями от любых посягательств на ее богослужение.2 Пепис считал, что большая часть Венгрии уступила туркам, потому что под властью Османской империи она имела больше религиозной свободы, чем при католических императорах.3 Это, безусловно, относилось и к гетеродоксальным христианам. «Кальвинисты Венгрии и Трансильвании, а также унитарии последней страны, — сообщал сэр Томас Арнольд, — предпочли подчиниться туркам, чем попасть в руки фанатичного дома Габсбургов», а «протестанты Силезии с тоской смотрели на Турцию и с радостью приобрели бы религиозную свободу ценой подчинения мусульманскому правлению».4 Еще более поразительным является суждение ведущего христианского авторитета по истории современной Греции:

Многие греки, обладавшие высокими талантами и моральными качествами, настолько ощущали превосходство магометан, что, даже избежав призыва в султанский дом в качестве податных детей, добровольно принимали веру Магомета. Следует признать, что моральное превосходство османского общества сыграло не меньшую роль в обращении… чем личные амбиции отдельных людей».5

Это «моральное превосходство» османов XVII века трудно оценить. Тавернье, путешествовавший и торговавший в мусульманских землях в 1631–33, 1638–43 гг. и позже, сообщал: «Турция полна воров, которые держатся вместе в войсках и подкарауливают купцов на дороге».66 Турки были известны своей спокойной доброжелательностью, но та же религия, которая усмиряла их необщительные порывы в мире, выпустила их на волю в войне с «неверными». Порабощение пленных христиан было санкционировано, и турки совершали набеги с захватом рабов на христианские земли вблизи границ Османской империи;7 Однако по количеству и жестокости турецкая торговля рабами значительно отставала от набегов христианских работорговцев на негритянскую Африку. Сексуальные утехи в исламе были более обильными и изнуряющими, чем в христианстве, хотя обычно они не выходили за рамки полигамии. Турецкое общество было почти исключительно мужским, а поскольку вне дома не разрешались связи мужчин с женщинами, мусульмане находили общение в гомосексуальных отношениях, платонических или физических. Лесбиянство процветало в зенане.8

Среди значительного меньшинства существовала активная, хотя и ограниченная интеллектуальная жизнь. Грамотность в Европейской Турции в XVII веке была, вероятно, выше, чем в христианском мире. Об изобилии литературы можно судить по библиографии, составленной Хаджи Хальфахом (1648 г.) и включающей более 25 000 книг на арабском, турецком и персидском языках. Сотни томов были посвящены теологии, юриспруденции, науке, медицине, риторике, биографии и истории.9 Среди историков видное место занимал Ахмед ибн Мухаммад, чья «История магометанских династий Испании» часто служила подспорьем для нашего рассказа; мы знаем его в основном как аль-Маккари, названного так по его родной деревне в Алжире. Большая часть его книги состоит из отрывков, переписанных или сокращенных из более ранних повествований, однако это выдающееся произведение для своего времени, в котором рассказывается не только о политике и войне, но и о нравах, законах, женщинах, музыке, литературе и медицине, а также оживляются яркие детали и очеловечиваются анекдоты.

Почти каждый грамотный турок писал стихи, и (как и в Японии) правители рьяно соревновались в этой игре. Мехмет Сулейман Оглу, более мелодично известный как Физули, сочинил лучшие любовные стихи эпохи; в плохом переводе на английский они звучат глупо, но мы улавливаем их смысл: молодые женщины Багдада были теплыми, мягкими и гладкими на ощупь, робкими и нежными, пока их не связали. Махмуд Абдул Баки (ум. 1600), величайший из османских лирических поэтов, став любимым певцом Сулеймана Великолепного, продолжал петь в течение тридцати четырех лет после смерти своего покровителя. Нефи из Эрзурума (ум. 1635) писал сатиры, одна из которых, должно быть, дошла до Аллаха, потому что, когда Мурад IV читал ее, к ногам царя упала молния; султан разорвал том и изгнал поэта из Константинополя. Вскоре его вернули, но другая сатира уколола визиря Бейрама-пашу, который приказал обезглавить его.10

Османское искусство по-прежнему создавало шедевры. Мечеть Ахмеда I возвысилась в 1610 году и стала доминировать над столицей благодаря шести взмывающим ввысь минаретам, череде вздымающихся куполов, массивным рифленым колоннам в интерьере, мозаичным аркам, властной письменности и блестящим орнаментам. Пять лет спустя Ахмед посвятил своей любимой жене прекрасную мечеть Ени-Валиде-Джамиси. В этот период в Дамаске были построены две величественные мечети, а в Адрианополе непревзойденный архитектор Синан, создавший мечеть Сулеймана, построил для Селима II храм, который по некоторым оценкам превосходит все константинопольские.

Ни одна цивилизация не превзошла ислам в изготовлении художественных изразцов. Посмотрите, например, на те, что находятся в мечети Ахмеда I, или, что еще прекраснее, на те, что украшают вход в мавзолей Селима II возле Святой Софии: букеты белых и голубых цветов на поле зеленых, синих и красных спреев и листвы; живые цветы не могли бы быть красивее и могли бы позавидовать такому постоянству. В эту эпоху Изник, где тринадцать веков назад Константин председательствовал на историческом соборе, закрепившем христианское вероучение, славился своими изразцами с блестками; убедительные образцы хранятся в Музее Метрополитен.

Миниатюрная живопись в Турции повторяла персидскую, которую мы рассмотрим далее. Каллиграфия была в таком большом почете (рассказывали, что строчка, написанная Мир Имадом, была продана за золотой кусок еще при его жизни)11 что ни одна книга не была напечатана в Турции до 1728 года. В текстиле турки тоже были учениками персов, но в совершенстве не уступали другим. Турецкие ковры не были столь же тонкими по фактуре, замысловатыми по рисунку или богатыми по цвету, как персидские, но они занимают важное место в истории этого искусства. Уже в пятнадцатом веке турецкие ковры завоевали известность на Западе, мы видим их на картинах Мантеньи, а позже — Пинтуриккьо, Париса Бордоне и Гольбейна. Многие особняки Тюдоров были устланы турецкими коврами; даже у выносливого Кромвеля их было двадцать два;12 И мы видим их на гобеленах Гобелена, иллюстрирующих жизнь Людовика XIV. Запад узнавал, что Восток владеет не только оружием, но и искусством.

II. LEPANTO

Однако правители Запада должны были следить за оружием, поскольку османские султаны объявили о своем намерении сделать всю Европу мусульманской. Благодаря людским ресурсам и богатству своего обширного владения они имели самую большую и хорошо оснащенную армию в Европе. Одних только янычар насчитывалось более пятидесяти тысяч. Возможно, спасение Запада и христианства заключалось в самой обширности Османской империи; расстояния были слишком велики, чтобы свести воедино разрозненные ресурсы. А султаны, хотя и составляли более долговечную династию (1288–1922), чем любая христианская правящая семья, деградировали из-за возможностей гарема и делегировали свое управление преходящим визирям, чья неуверенность в себе побуждала их смягчить свое падение, набив гнезда.

Так, Селим II, сменивший Сулеймана Великолепного в 1566 году, был беспутным бездельником, чей единственный гениальный поступок заключался в том, что он доверил управление и политику своему умелому визирю Мухаммеду Соколли. Турецкие нападения на Священную Римскую империю были прерваны; император Максимилиан II купил мир ежегодной данью в тридцать тысяч дукатов, и Соколли переключился на более близкую игру. Аравия сохранила свою независимость в религиозном плане, но теперь (1570 год) она была завоевана Портой. Эгейское море по-прежнему было усеяно венецианскими владениями, мешавшими турецкому флоту и торговле; Лала Мустафа отправил против Кипра шестьдесят тысяч человек. Венеция обратилась за помощью к христианским державам, но откликнулись только Папа и Испания. Пий V не забыл, что в 1566 году турецкий флот угрожал Анконе, папскому порту и крепости на Адриатике. Филипп II знал, что испанские мавры, страдающие от его ударов, обратились к султану за помощью (1569), и их посольство было благосклонно принято. Дипломатическая ситуация прояснялась. Император не хотел вступать в войну против Турции, поскольку только что подписал мирный договор и не мог с честью и безопасностью его нарушить. Франция противилась любому плану, который мог бы поднять власть или престиж Испании, и культивировала дружбу турок в качестве помощи против императора. Англия опасалась, что общее предприятие с Филиппом оставит ее на милость католической Испании в случае победы. Венеция опасалась, как бы победа не привела испанскую власть в Адриатику и не положила конец венецианской монополии на этом море. Целый год Пий трудился, чтобы преодолеть эти колебания; ему пришлось согласиться на использование церковных доходов Венецией и Испанией; наконец (20 мая 1571 года) три державы объединились в Священную лигу и приготовились к войне.

Во время этих переговоров турецкая атака на Кипр продолжалась с большими потерями с обеих сторон. Никосия была взята после сорокапятидневной осады; двадцать тысяч ее жителей были преданы мечу. Фамагуста сопротивлялась почти год; когда она пала (6 августа 1571 года), ее героический защитник Маркантонио Брагадино был заживо сожжен, а его кожа, набитая соломой, была отправлена в Константинополь в качестве трофея.

Побуждаемая к действию, Священная лига собрала свои силы. Савойя, Флоренция, Парма, Лукка, Феррара, Урбино и старый враг Венеции, Генуя, предоставили корабли и людей. В Неаполе Дон Жуан Австрийский торжественно принял адмиральский флаг от кардинала де Гранвеля. 16 сентября, после того как матросы и солдаты причастились Евхаристии у иезуитов и капуцинов, прикрепленных к экспедиции, армада отплыла из Мессины мимо носка и пятки Италии через пролив Отранто к острову Корфу. Здесь до них дошли вести о резне и зверствах, которые сопровождали падение Кипра. Жажда мести воодушевила экипажи, и крики «Виттория! Виттория! Viva Cristo!» поднялись с кораблей, когда дон Хуан отдал приказ идти в бой.

7 октября 1571 года армада двинулась через Патрасский залив в Коринфский залив. Там, у порта Лепанто, их ждал турецкий флот: 222 галеры, 60 малых судов, 750 пушек, 34 000 солдат, 13 000 матросов, 41 000 гребцов. У христиан было 207 галер, 6 больших венецианских галеасов с тяжелыми пушками, 30 малых судов, 1800 пушек, 30 000 солдат, 12 900 моряков, 43 000 гребцов.13 Христианский флот нес штандарт с изображением распятого Христа, турецкий — султанский штандарт с именем Аллаха, вышитым золотом. Правое крыло христиан сдалось перед турками, но левое, под командованием венецианцев, превратило упорное сопротивление в дисциплинированную атаку, а артиллерия галеасов уничтожила тысячи турок. Дон Хуан приказал своему флагманскому кораблю направиться прямо к кораблю османского адмирала Муэсинаде Али. Когда они встретились, 300 испанских ветеранов дона высадились на турецкую галеру; монах-капуцин повел их на штурм, размахивая распятием; битва была решена, когда судно было захвачено, а отрубленная голова Али была водружена на его собственный флагшток.14 Моральный дух турок рухнул. Сорок их кораблей спаслись, но 117 были захвачены, а 50 других затонули или сгорели. Более 8000 турок погибли в битве, 10 000 были взяты в плен, и большинство из них были распределены в качестве рабов между победителями. Около 12 000 христианских рабов, работавших на турецких галерах, были освобождены. Христиане потеряли 12 галер и 7500 человек убитыми, включая членов старейших и самых знатных семей Италии. Это было, несомненно, величайшее морское сражение современности. Сервантес, который был среди 7500 раненых христиан, назвал его «самым памятным событием, которое видели прошлые и нынешние века, и которое, возможно, никогда не повторится в будущем».I15

Это должна была быть самая решительная битва в современной истории, но истощение гребцов, поврежденное состояние победоносного флота и поднявшаяся сильная буря помешали преследованию турок. Между христианами начались распри из-за распределения славы и трофеев. Поскольку Испания предоставила половину кораблей и расходов, Венеция — треть, а папство — шестую часть, добыча была разделена соответствующим образом. Турецкие пленники были распределены в той же пропорции; Филипп II получил 3600 рабов в цепях, а из доли папы дон Хуан получил 174 раба в качестве гонорара.16 Некоторые христианские лидеры хотели оставить у себя в качестве рабов христиан, освобожденных с турецких галер, но Пий V запретил это делать.17

Вся католическая Европа ликовала, когда пришло известие о триумфе. Венеция украсилась гирляндами и произведениями искусства; люди целовали друг друга при встрече на улице; Тициан, Тинторетто и Веронезе написали огромные картины битвы, а венецианского предводителя Себастьяно Веньеро чествовали несколько дней и ночей и наконец выбрали дожем. Рим, где с момента отплытия армады из Мессины духовенство и миряне каждый день проводили часы в тревожных молитвах, разразился «Те Деум» радости и облегчения; а Пий V, организатор победы, почти канонизировал Дон Жуана, применив к нему слова из Евангелия: «Был человек, посланный от Бога, имя которому Иоанн» (Иоанн i, 6). Были отслужены мессы, устроены фейерверки, произведены артиллерийские залпы. Папа умолял победителей собрать еще один флот; он просил правителей Европы воспользоваться возможностью и объединиться в крестовый поход, чтобы изгнать турок из Европы и Святой земли. Он обратился к шаху Персии и шейху Мутахату из Аравии Феликсу с призывом присоединиться к христианам в нападении на османов.18 Но Франция, завидуя Испании, вскоре после Лепанто предложила султану прямой союз против Филиппа II.II19 Известие об этом предложении вместе с другими факторами отговорило Филиппа от дальнейших действий против главной турецкой державы. Он был вовлечен в споры с Англией и в беспорядок, который Алва устраивал в Нидерландах; его возмущало упорное стремление венецианцев монополизировать торговлю в Адриатике, и он опасался, что еще одна победа над турками восстановит разрушенную империю Венеции и укрепит ее в качестве соперника Испании. Пий V, измотанный победами и поражениями, умер 1 мая 1572 года, и вместе с ним умерла Священная лига.

III. УПАДОК СУЛТАНОВ

Тем временем турки с энергией, обескуражившей Запад, построили еще один флот, не уступающий тому, который был почти уничтожен. В течение восьми месяцев после Лепанто турецкая флотилия из 150 кораблей бродила по морям в поисках христианской армады, которая была слишком дезорганизована, чтобы выйти из своих убежищ. Побуждаемая всеми к продолжению войны, но никем не поддерживаемая, Венеция заключила мир с Портой (7 марта 1573 года), не только уступив Кипр, но и выплатив султану компенсацию, которая покрывала расходы на завоевание острова. Турки проиграли битву и выиграли войну. Насколько они были далеки от поражения, показывает самоуверенное предложение Соколли Венеции (1573) о том, что если она присоединится к Турции в войне против Испании, то они помогут ей завоевать Неаполитанское королевство в качестве богатой компенсации за потерю Кипра. Венеция отвергла это предложение, сочтя его за приглашение к турецкому господству над Италией и христианством. В октябре Дон Хуан восстановил свою славу, захватив для Испании Тунис; но через год турки, теперь уже с флотом в 250 судов, отвоевали город и расправились с испанцами, которые недавно поселились там; для пущей важности они совершили набег на побережье Сицилии. Селим II умер в 1574 году, но Соколли продолжил управление и войну.

Проблема философов заключается в том, что историки видят упадок османского могущества в правление Мурада III (1574–95), который любил философов. Но он любил и женщин, и у него родилось 103 ребенка от не очень большого количества жен. Его любимая жена, венецианская рабыня Баффо, поработила его своими чарами, вмешивалась в государственные дела и брала взятки, чтобы использовать свое влияние. Авторитет Соколли был подорван, а когда он вызвал фанатичное сопротивление населения, предложив построить обсерваторию в Стамбуле, на него было совершено покушение (1579), вероятно, по приказу Мурада. Наступил хаос. Валюта была обесценена, янычары взбунтовались против того, чтобы им платили плохой монетой, взяточничество разъедало бюрократию, один паша хвастался, что подкупил султана. Мурад предался разврату и умер от распутства.

«Баффо» имела почти такое же влияние на своего сына Мухаммеда III (1595–1603), как и на его отца. Он начал свое правление в ортодоксальной манере, убив девятнадцать своих братьев, чтобы побудить их к миру в стране; но плодовитость Мурада осложнила эту проблему; многие из его сыновей остались в живых, что было опасно. Коррупция и беспорядки распространились. В войне с Австрией и Персией победы сменялись поражениями. Ахмед I (1603–17), столкнувшись с возвышением шаха Аббаса I как могущественного лидера в Персии, решил сосредоточить турецкие силы на восточном фронте. Чтобы освободить их на Западе, он приказал своим агентам подписать с Австрией Зситва-Тёрёкский мир (1606) — первый договор, который гордые турки соблаговолили подписать за пределами Константинополя. Австрия выплатила султану 200 000 дукатов, но была освобождена от дальнейшей дани. Трансильвания теперь добровольно признавала сюзеренитет Османской империи. Персия тоже заключила мир (1611), отдав Турции в качестве компенсации за войну миллион фунтов шелка. В целом это правление было отмечено успехом и здравомыслием, если не считать непрекращающихся восстаний янычар. Ахмед был человеком набожным и добрым. Он пытался, но безуспешно, положить конец императорскому братоубийству.

Осман II (1617–22) предложил дисциплинировать и реформировать янычар; они не согласились и убили его. Они заставили его брата-имбецила Мустафу I занять трон, но Мустафа был достаточно вменяем, чтобы отречься от престола (1623) в пользу своего двенадцатилетнего племянника Мурада IV (1623–40). Янычары выбирали великих визирей и убивали их всякий раз, когда казалось, что настало время перемен. Они вторглись в королевский дворец и заставили султану Куссем открыть хранилища казны, чтобы умиротворить их. В 1631 году они пришли снова, преследовали молодого султана в его личных апартаментах и потребовали головы семнадцати чиновников. Один из них, Хафиз, принес себя в жертву толпе; они разрубили его на куски. Мурад, пока еще бессильный, обратился к ним с, казалось бы, пустой угрозой: «Да поможет мне Бог, вы, люди крови, которые не боятся Аллаха и не стыдятся перед его Пророком, страшная месть настигнет вас».20 Он не стал медлить, сформировал корпус верных войск и организовал убийство одного за другим тех, кто возглавлял мятежи. Дальнейшие попытки мятежа подавлялись с дикой жестокостью, и иногда султан, подобно Петру Великому, лично участвовал в исполнении смертных приговоров. Он убил всех своих братьев, кроме одного, которого считал безобидным недоумком. Упиваясь царской властью, он издал указ о смертной казни за употребление табака, кофе, опиума или вина. Всего, как нам сообщают, в его правление было казнено 100 000 человек, не считая погибших на войне.21 На какое-то время общественный порядок и административная целостность были восстановлены. Чувствуя себя теперь в достаточной безопасности, Мурад выступил против персов, принял вызов персидского воина на единоборство, сразил его, захватил Багдад (1638) и заключил победоносный мир. Когда он вернулся в Константинополь, население встретило его бурными аплодисментами. Через год он умер от подагры, вызванной пьянством. Ему было двадцать восемь лет.

После него упадок Турции возобновился. Ибрагим I (1640–48 гг.) избежал смерти от своего брата благодаря тому, что был слабоумным или притворялся таковым. При его беспечном правлении возобновились анархия и коррупция. Он объявил войну Венеции и отправил экспедицию на Крит. Венецианцы блокировали Дарданеллы. Жители Константинополя начали голодать. Армия взбунтовалась и задушила султана. Христианский Запад, вспомнив историю о преторианской гвардии Рима, пришел к выводу, что турецкой власти больше не стоит бояться. Через тридцать пять лет турки снова были у ворот Вены.

IV. ШАХ АББАС ВЕЛИКИЙ: 1587–1629 ГГ

Благом для христианского Запада стало то, что с 1577 по 1638 год, пока сначала Франция, а затем Германия были искалечены религиозными войнами, турки, которые могли бы продвинуть свою западную границу до Вены, направили свои силы против Персии. И здесь религия послужила предлогом для маскировки жажды власти. Турки, следуя сунне, или традиционным формам магометанства, осуждали как еретиков персов, принявших гетеродоксальный шиизм, и осуждали как узурпаторов всех халифов со времен Али, зятя Пророка. Реальный casus belli, конечно, был скорее животным, чем теологическим — желание правящих меньшинств получить дополнительные земли, ресурсы и налогооблагаемое население. В результате серии упорных войн турки-османы продвинулись до Евфрата, Кавказа и Каспийского моря, поглотив новую персидскую столицу Тебриз и старую арабскую столицу Багдад. Педро Тейшейра описал Багдад в 1615 году как значительный город, состоящий из арабов, персов, турок и евреев, живущих в двадцати тысячах кирпичных домов, среди толпы вьючных быков, верблюдов, лошадей, ослов и мулов; мужчины чисто одеты, «многие из женщин красивы, и почти у всех прекрасные глаза, смотрящие поверх или сквозь чадру».22 Один чиновник полностью посвятил себя защите чужаков.

К востоку от Багдада и Евфрата лежали разрозненные государства Ирана, простиравшиеся до Кавказа и Каспия на северо-западе, до Туркестана на северо-востоке, Афганистана на востоке, Индийского океана на юге, Персидского залива на юго-востоке. Эти разрозненные члены ждали объединяющей души.

Аббас Великий был пятым шахом, или королем, из династии Сефевидов, которую Исмаил I основал в Тебризе в 1502 году. Во время долгого правления (1524–76) второго шаха, Тамаспа I, новое государство подверглось многочисленным вторжениям турок. После его смерти они захватили и аннексировали персидские провинции Ирак, Луристан и Хузистан. Тем временем узбеки пришли из Трансоксианы, захватили Герат, Мешхед, Нишапур и овладели восточными провинциями Персии. Когда тридцатилетний Аббас вступил на престол без столицы (1587), он заключил мир с турками и отправился на восток, чтобы встретить меньшего врага. После нескольких лет войны он отвоевал Герат и изгнал узбеков из Персии. Теперь он с нетерпением ждал встречи с турками, но его армия была истощена потерями, раздроблена племенной ревностью и не имела новейших средств для причинения смерти.

Примерно в это же время (1598 г.) два отважных англичанина, сэр Энтони Шерли и его младший брат Роберт, прибыли в Персию с торговой миссией из Англии. Они привезли с собой ценные подарки, военный опыт и опытного создателя пушек. С их помощью шах Аббас реорганизовал свою армию, оснастил ее не только мечами, но и мушкетами, а вскоре обзавелся пятью сотнями артиллерийских орудий. Он повел эту новую силу против турок, вытеснил их из Тебриза (1603), вернул Эривань, Ширван и Карс. Турки послали против него лавину в 100 000 человек; Аббас с 60 000 разбил их (1605); Азербайджан, Курдистан, Мосул и Багдад были возвращены, и Аббас правил от Евфрата до Инда.

Еще до этих тяжелых походов он начал (1598) строить новую столицу, более удаленную от захватчиков, чем Тебриз, и менее оскверненную чужими воспоминаниями и суннитскими ногами. Исфахану было уже две тысячи лет (хотя и не под этим именем), и в нем проживало 80 000 человек. Примерно в миле от этого древнего города шах приказал своим инженерам выстроить прямоугольное пространство под названием Майдан-и-Шах, или Королевская площадь, длиной 1674 фута, шириной 540 и окаймленное деревьями. С двух сторон шли набережные, защищенные от дождя и солнца. На южной стороне возвышалась Масджид-и-Шах, королевская мечеть; на востоке — мечеть Лутф-Аллаха и королевский дворец; остальная часть периферии была занята магазинами, трактирами и школами. К западу от майдана проходил проспект шириной двести футов — Чахар Баг («Четыре сада»), окруженный деревьями и садами и украшенный бассейнами и фонтанами. По обеим сторонам этой аллеи располагались дворцы государственных министров. Через город протекала река Заянд, перекинутая через три каменных моста; один из них, Аллах Верди Хан, представлял собой живописное сооружение длиной 1164 фута, с широкой мощеной проезжей частью и аркадами для пешеходов с каждой стороны. Новый город орошался и охлаждался ручьями, водохранилищами, фонтанами и каскадами. Вся конструкция была настолько превосходной, насколько это вообще возможно для той эпохи.23

Когда Шарден посетил Исфахан в 1673 году, он был поражен, обнаружив в нем великую метрополию с администрацией, торговлей, ремеслами и искусствами, с 1500 деревнями вокруг и городским населением в 300 000 душ. В городе и его пригородах было 162 мечети, 48 колледжей, 273 общественные бани и 1800 караван-сараев, или трактиров. Тавернье, увидев Исфахан в 1664 году, описал его как равный Парижу по площади, но лишь на десятую часть более густонаселенный, поскольку у каждой семьи был свой дом и сад, а деревьев было так много, что он казался «скорее лесом, чем городом».24 Это приятная картина, но Тавернье добавляет: «Перед каждой дверью есть корыта для сбора грязи и нечистот каждой семьи, которые крестьяне ежедневно выносят, чтобы навозить свои угодья….. Вы также встретите маленькие отверстия у стен домов на открытой улице, где персы не стыдятся сидеть на корточках и мочиться на виду у всего мира».25

Будучи осведомленным о том, что Западная Европа была благодарна ему за то, что он не давал туркам покоя на Востоке, шах Аббас отправил сэра Энтони Шерли и других с миссиями по установлению отношений с христианскими правительствами и открытию экспорта персидского шелка, свободного от турецких посредников. Когда европейские посланники приезжали в Исфахан, он размещал их на широкую ногу и предоставлял им полную религиозную свободу. Захватив в турецких походах пять тысяч армян, он не обратил их в рабство, а позволил им развить свой собственный центр в Джульфе, недалеко от Исфахана; он извлекал выгоду из их коммерческой активности и ловкости. Там они построили собственную церковь и украсили ее смесью христианской иконографии и мусульманского декора. Иногда Аббас обыгрывал идею объединения всех религий в одну и «установления мира на небе и на земле».26 В более реалистичных настроениях он использовал шиитский пыл персов как средство поддержания национального духа. Он поощрял свой народ совершать паломничество в Мешхед как Мекку персидского ислама, а сам прошел восемьсот миль от Исфахана до Мешхеда, чтобы принести свои поклонения и дары.

Поэтому архитектура, которой он украсил Исфахан, была в основном религиозной; подобно средневековой церкви на Западе, он превращал гроши бедняков в храмы, чье величие, красота и покой были предметом всеобщей гордости и достояния. Самым впечатляющим сооружением в новой столице стал Масджид-и-Шах, который Аббас построил в 1611–29 годах. Майдан — это его величественная площадь и подход к ней; кажется, что вся площадь ведет к этому объемлющему порталу. Сначала взор привлекают фланкирующие минареты и их лакеи с нависающими башенками, с которых муэдзин возвещает о единстве Бога; затем великолепный фаянс, покрывающий раму портала, и фриз с надписью, предлагающий эту святыню в дар Аббаса Аллаху; в Персии даже алфавит — это искусство. Внутри арки на стенах громоздятся сталактиты, усыпанные белыми цветами. Затем внутренний двор, открытый солнцу; далее через арки в святилище под большим куполом. Стоит выйти наружу, чтобы еще раз изучить купол, его величественные куфические надписи, его вздымающуюся и в то же время изящную форму, облицованную эмалированными плитками синего и зеленого цвета, струящимися арабесками по лазурному основанию. Несмотря на враждебность времени, это «и сейчас одно из самых красивых зданий в мире».27

Менее величественной, более изящной является мечеть, которую шах Аббас возвел (1603–18) в честь своего святого тестя, Масджид-и-Шейх-Лутф-Аллах: элегантный портал, святилище и михраб изысканного фаянса, но, прежде всего, интерьер невероятной красоты — арабески, геометрические фигуры, цветы и свитки в идеальном, едином дизайне. Это абстрактное искусство, но с логикой, структурой и последовательностью, которые предлагают уму не обескураживающий хаос, а разумный порядок и душевный покой.

На восточной стороне майдана шах построил открытый трон под большой аркой, Ала Капи, или Возвышенный портал; там он давал аудиенции или наблюдал за скачками или матчами по поло на майдане. III За этими воротами располагались королевские сады, в которых находилось несколько дворцов, использовавшихся шахом для особых целей. Один из них сохранился, сильно потрепанный временем: Чихил Сутун (Сорок колонн), зал для аудиенций и тронный зал, поддерживаемый двадцатью платановыми колоннами, облицованными зеркальным стеклом, и длинной галереей, украшенной масляными картинами, изображающими события из жизни шаха. Двери дворца были из лакированного дерева, украшенные садовыми сценами и цветочными свитками; две из этих дверей находятся в музее Метрополитен. До сих пор сохранился блестящий лепной декор потолка зала для аудиенций, украшенный позолотой и красками; здесь абстрактное искусство снова доведено до совершенства в логике и дизайне.

Из своих многочисленных дворцов и из своего лагеря шах Аббас руководил жизнью своего расширяющегося царства. Как и большинство великих правителей, он интересовался каждым этапом жизни своего народа. Он строил дороги и мосты, а километры дорог выкладывал камнем. Он поощрял мануфактуры, внешнюю торговлю и добычу полезных ископаемых из земли. Он построил плотины, распространил ирригацию, провел в города чистую воду. Он восстановил пострадавшие города — Мешхед, Касвин, Тебриз, Хамадан. «Он часто маскировался, — рассказывает Тавернье, — и ходил по Исфахану как обычный житель, под видом покупателя и продавца, выясняя, не пользуются ли купцы фальшивыми весами или мерами….. Найдя двух виновных, он приказал похоронить их заживо».28 Таков был восточный способ установления закона: в условиях несовершенства слежки и полиции суровость наказания была призвана сдерживать естественное беззаконие людей. Вероятно, долгая военная карьера усилила в шахе Аббасе это использование жестокости в качестве сдерживающего фактора или мести; он убил одного из своих сыновей и ослепил другого.29 Однако этот же человек сочинял стихи, финансировал многие благотворительные организации и поддерживал многие виды искусства.

Его смерть (1629 г.) положила конец зениту искусства и правления Сефевидов, но порядок, созданный его слаженной энергией, сохранялся еще почти столетие. Несмотря на череду слабых шахов, династия Сефевидов продержалась до своего катастрофического краха в результате афганского завоевания Персии (1722–30). И даже в этот период политического упадка искусство Сефевидов продолжало оставаться в ряду самых изысканных произведений человеческого вкуса и мастерства.

V. САФАВИДСКАЯ ПЕРСИЯ: 1576–1722 ГГ

Давайте рассмотрим период Сефевидов со смерти Тамаспа I (1576) до его окончания в 1722 году, поскольку это культурное развитие, которое нельзя урезать в соответствии с европейской хронологией. Несколько путешественников-ориенталистов оставили нам интереснейшие рассказы о Персии этого периода: Педро Тейшейра, который был там в 1600 году; иезуит отец Киушинский, который жил в Исфахане с 1702 по 1722 год и написал «Историю революции в Персии», охватывающую всю династию Сефевидов; Жан Тавернье, который подробно описал свои путешествия (1631–68) по Турции, Персии, Индии и Ост-Индии; и Жан Шарден, который в десяти томах описал свое пребывание в Персии с 1664 по 1677 год. Хотя он столкнулся с симуном у залива, Шарден влюбился в Иран; он предпочел Исфахан Парижу в летнее время и нашел такую «изысканную красоту в воздухе Персии», что, как он писал, «я не могу ни забыть ее сам, ни удержаться от упоминания о ней всем»; он считал, что ясное персидское небо повлияло на персидское искусство до блеска и цвета и счастливо повлияло на персов телом и духом. IV30 Он считал, что персы выиграли от смешения с жителями Грузии и Кавказа, которых он считал самыми красивыми и храбрыми в мире, но не такими красивыми, как персидский конь.31

Этот некогда плодородный Эдем, родина драгоценных халифов и мелодичных поэтов, был разрушен монгольскими набегами, перебоями в управлении, запустением и заиливанием жизненно важных каналов, изменением торговых маршрутов; а открытие водного пути из Западной Европы в Индию и Китай привело к тому, что Персия оказалась на волоске от гибели. Тем не менее, некоторые виды торговли продвигались вниз по рекам к Персидскому заливу. В 1515 году португальцы захватили Ормуз, ведущий порт Персидского залива, и удерживали его в течение столетия; но в 1622 году армия шаха Аббаса при поддержке кораблей английской Ост-Индской компании изгнала португальцев из Ормуза; шах построил неподалеку еще один торговый порт в Бандар-Аббасе (Порт Аббаса), и развившаяся там торговля помогла финансировать искусство и роскошь его царствования. Караваны по-прежнему шли с Запада на Восток через Персию и оставляли в городах на своем пути некоторые богатства. Тейшейра описывал Алеппо как город с 26 000 домов, многие из которых были построены из хорошо обработанного камня, а некоторые подходили для принцев, с населением из мусульман, христиан и евреев; в нем были чистые и красивые общественные бани, а несколько улиц были вымощены мраморными плитами.32

Большая часть промышленности все еще находилась на стадии ремесла — средневекового, кропотливого, художественного, медленного; но в Алеппо была шелковая фабрика, а табак выращивали по всей стране. Согласно Шардену, у персов была система фильтров для курения: они пропускали дым через воду, и таким образом он «очищался от всех маслянистых и грубых свойств табака».33 Курение стало для персов необходимостью; «они предпочитали обходиться без обедов, чем без трубок».34 Шах Аббас был исключением; он презирал эту привычку и пытался излечить от нее своих придворных с помощью хитрости. Он высушил конский навоз и заменил им табак в сосудах, из которых они набивали свои трубки; он объяснил, что это дорогой продукт, подаренный ему визирем Хамадана. Они курили его и превозносили до небес: «Он пахнет, как тысяча цветов», — поклялся один из гостей. «Будь проклято это лекарство, — воскликнул шах Аббас, — которое нельзя отличить от навоза лошадей».35

Любой человек, одаренный способностями и учтивостью, мог занять место при дворе шаха; сословной аристократии не существовало.36 Во всех классах и полах одежда была в основном одинаковой: халат до колен, узкие рукава, широкий пояс (иногда из цветистого шелка) вокруг талии, шелковая или хлопковая рубашка под халатом, бриджи, собранные у лодыжек, и тюрбан на голове. Женщины были «очень богато одеты», писал Тавернье, и «мало чем отличались от мужчин….. Они носят бриджи, как и мужчины».37 Женщины жили в уединении дзенаны, редко выходя из дома, и то пешком. Существовало три пола. Большая часть любовной поэзии была адресована мужчинами мальчикам, и Томас Герберт, англичанин при дворе Аббаса, видел «ганимедских мальчиков в золотых жилетах, богатых тюрбанах и сандалиях, их завитые волосы свисали на плечи, с закатившимися глазами и пурпурными щеками».38

Шарден отметил сокращение численности населения в свое время и приписал это

Во-первых, несчастная склонность персов совершать этот отвратительный грех против природы с обоими полами.

Во-вторых, неумеренная роскошь [сексуальная свобода] этой страны. Женщины там начинают заводить детей рано и продолжают плодиться недолго, а как только им переваливает за тридцать, на них смотрят как на стариков и пенсионеров. Мужчины также начинают посещать женщин слишком рано и в таком избытке, что, хотя они наслаждаются несколькими, у них никогда не бывает больше детей от этого. Есть также множество женщин, которые делают себе аборты и принимают средства против беременности, потому что [когда] они уже три или четыре месяца не имеют ребенка, их мужья уходят к другим женщинам, считая… неприличным ложиться с женщиной, которая так далеко зашла».39

Несмотря на многоженство, было много проституток. Пьянство было широко распространено, хотя магометанский закон запрещал вино. Кофейни были нарасхват; растение получило свое европейское название от его арабского названия — qahwah.40 Чистота была более характерна для людей, чем для речи; бани были многочисленны и иногда художественно украшены, но в них было много сквернословия и непристойностей.41 Тавернье называл их «великими развратниками и льстецами», и они были склонны к обману, сообщает Шарден, но добавляет, что «это самый добрый народ в мире», терпимый и гостеприимный, с «самыми привлекательными манерами, самым покладистым нравом, самыми гладкими… языками… в общем, самый цивилизованный народ Востока».42 Они любили музыку, и обычно их поэты пели сочиненные ими стихи.

Мы можем судить о совершенстве персидских поэтов по их популярности при дворе Моголов в Дели, но ни один из них в этот период не нашел Фицджеральда, который бы переложил их для западного слуха. Мы узнаем, что Урфи из Шираза был на вершине персидской поэзии в шестнадцатом веке; он считал себя, по крайней мере, выше Са'ди; но кто из нас, провинциалов, когда-либо слышал о нем? Его стихи нравились больше, чем он сам, как мы узнаем от «друзей», которые пришли, чтобы насладиться его смертельной болезнью:

Мое тело впало в это состояние, и мои красноречивые друзья

стоят, как кафедра, вокруг моей кровати и подушки.

Один проводит рукой по бороде и выгибает шею,

говоря: «О жизнь отца твоего! Для кого удача постоянна?

Не следует стремиться к знатным званиям и богатству;

где империя Джамшида и имя Александра?»

Другой, с мягким голосом и печальной речью, начинает, рисуя свои

рукав, закрывающий его влажные глаза:

«О жизнь моя! У всех есть эта дорога, по которой они должны уйти;

Мы все путники в дороге, и время несет всадников вперед».

Другой, украшая свою речь более гладкими словами, говорит: «…

«Соберись… да не смущается сердце твое, ибо Я

с одной целью — собрать твои стихи и прозу.

После копирования и исправления я составлю введение

как ларец с жемчугом в подтверждение твоих требований»…

Пусть Бог… снова даст мне здоровье, и ты увидишь, что

Я изолью гнев на головы этих жалких лицемеров!43

Соперником Урфи в рифмоплетстве был Саиб из Исфахана. Он последовал моде на переселение в Дели, как французские и фламандские художники того времени отправились в Рим. Но через два года он вернулся в Исфахан и стал поэтом-лауреатом при шахе Аббасе II (1642–66). Он был в некотором роде философом, плодовитым на фрагменты размеренной мудрости:

Все эти разговоры о неверности и религии в конце концов приводят к одному месту;

Сон — это один и тот же сон, только толкования разные…

Лекарство от неприятной конституции мира — игнорировать ее;

Здесь бодрствует тот, кто погружен в тяжелый сон…

Волна не знает истинной природы моря;

Как временное может постичь вечное?…

Единственное, что меня беспокоит в связи с Днем воскресения, это следующее,

Тому придется вновь взглянуть на лица человечества.44

Если музыка персидской поэзии ускользает от нас, то наслаждение искусством Сефевидов нам не чуждо, ведь здесь звучит речь, которую могут понять все. Мастерство, тонкость и вкус, формировавшиеся в Иране на протяжении двух тысяч лет, в архитектуре, гончарном деле, иллюминации, каллиграфии, резьбе по дереву, работе по металлу, текстиле, гобеленах и коврах, которые сегодня являются одними из призов музеев мира. Лучшая архитектура эпохи, как мы уже отмечали, была создана при Аббасе I в Исфахане. Там второй из его рода построил Талар Ашраф (1642); и там же, в сумерках Сефевидов, шах Хусейн возвел Медресе Мадар-и-Шах — Колледж Матери Шаха — который лорд Керзон назвал «одной из самых величественных руин в Персии».45 Но и другие города могли похвастаться новыми архитектурными достижениями: Медресе-и-Хан в Ширазе, великий мавзолей Кваджа Раби в Мешхеде, ныне разрушенная, но все еще прекрасная святыня Кадам-Гах в Нишапуре и Голубая мечеть в Эривани.

Шах Аббас I основал в Исфахане академию живописи, где студенты должны были, в рамках своей дисциплины, копировать знаменитые миниатюры, в которых красота дизайна и тонкость рисунка преобладали над сюжетами и фигурами. Теперь — очевидно, под европейским влиянием — светские художники позволили себе отступить от ортодоксального магометанского обычая, создав миниатюры, в которых главной темой была человеческая фигура. Здесь последовательность перевернула итальянскую: в живописи Ренессанса пейзаж сначала игнорировался, потом стал случайным фоном, затем (возможно, по мере того, как индивидуализм падал под влиянием Контрреформации) преобладал над фигурами; но в исламской живописи человеческая фигура сначала исключалась, затем допускалась как случайная, и только на поздних этапах (возможно, по мере роста индивидуализма с богатством) она стала преобладать в оформлении. Так, в «Сокольничем46 знатный человек в зеленой одежде держит на запястье птицу на фоне золотых цветов; а в «Поэте, сидящем в саду47 в каждой детали прослеживается характерная персидская элегантность. Другим новшеством стала настенная живопись, пример которой мы видели в Чихил Сутун. Но великие мастера по-прежнему посвящали себя главным образом украшению Корана или иллюстрированию таких литературных классиков, как «Шахнаме» Фирдоуси или «Гулистан» Са'ди, который Мавлана Хасан из Багдада украсил жидким золотом.

Вершиной живописи второго периода Сефевидов стал Риза-и-Аббаси, который в благодарность за королевское покровительство добавил к своему имени имя шаха. На протяжении целого поколения его слава была ярче, чем у Бихзада. После него искусство пришло в упадок; чувствительность художника, изысканность и тонкость его замысла перешли в женоподобную чрезмерность. Тем временем персидский стиль, испытавший на себе китайское влияние, в свою очередь отразился на миниатюрной живописи при дворе Моголов и даже на их архитектуре. Груссе считал, что Тадж-Махал был «всего лишь новой главой в искусстве Исфахана».48

Каллиграфия все еще оставалась одним из главных искусств в Персии; Мир Имад был почти так же любим шахом Аббасом за его тщательные копии старых рукописей, как Риза-и-Аббаси за его миниатюры. Книги ценились как за их форму, так и за содержание; красивый переплет радовал глаз и осязание не меньше, чем изящная ваза. Художники подписывали обложки с такой же гордостью, как и картины; так, на кожаном переплете начала XVII века с золотым тиснением стоит надпись «работа Мухаммада Салиха Табризи»;49 А обложка из папье-маше, покрытая лаком, подписана «Али Риза» и датирована 1713 годом.50 Оба предмета соблазнительно красивы.

В персидских городах бросаются в глаза расписные изразцы, расположенные рядом с куполами или на них; их возраст вызывает удивление перед керамическим искусством, которое могло придать такой блеск и долговечность. Это увековечивание цвета путем глазурования его огнем было старым умением в Персии; глазурованные плитки Ахеменидских Суз (400 г. до н. э.) уже были совершенны в своем роде. Сплавы золота, серебра, меди и других металлов сплавлялись для получения более блестящих цветов, особенно рубиново-красного и бирюзово-голубого; двойной обжиг закалял глину и глазурь от воздействия веков. Армяне, вероятно, нанимали персидских гончаров для изготовления плитки в христианской церкви в Джульфе — такой же тонкой по дизайну, как миниатюра. Еще более красивы расписные плитки из коллекции Кеворкяна, приписываемые Исфахану и второй половине семнадцатого века.51

Гончары продолжали в Исфахане, Кашане и других местах изготавливать блестящую посуду — бутылки, чаши, вазы, тарелки, флажоны, кубки, расписанные глазурью разных цветов по разным грунтам. Мозаичный фаянс стал излюбленным материалом для покрытия стен мечетей и дворцов. Шах Аббас импортировал китайский фарфор, и его гончары пытались копировать его, но им не хватало точных грунтов и навыков. Опять же по настоянию правителя в Исфахане и Ширазе были предприняты попытки соперничать с венецианским стеклом. Металлисты преуспели в резьбе и инкрустации латуни; хороший пример, датированный 1579 годом, — персидский подсвечник в музее Метрополитен. В Эрмитаже в Ленинграде хранятся золотые ножны для сабли, инкрустированные крупными изумрудами тонкой огранки.

Текстиль был одной из главных отраслей промышленности и искусства. Дизайнеры, ткачи и красильщики занимали большую часть Исфахана и исчислялись тысячами. Их изделия составляли основу экспортной торговли, обеспечив Персии мировую славу благодаря атласам, бархатам, тафтам, вышивкам и шелкам. Когда Аббас желал преподнести особый подарок, он обычно выбирал какой-нибудь шедевр персидских ткачей; «Количество одежд, которые он таким образом дарит, бесконечно», — сообщал Шарден.52 По торжественным случаям шаха и его двор одевали в шелка и парчу, красота которых, как показалось Шардену, не знает себе равных ни в одном придворном костюме Европы. «Искусство крашения, — писал он, — в Персии, похоже, было более совершенным, чем в Европе, их цвета гораздо более прочные и яркие и не так быстро выцветают».53 Кашанский бархат не имел себе равных нигде; некоторые его фрагменты хранятся среди трофеев в музеях Бостона, Нью-Йорка, Сан-Франциско и Вашингтона. Одним из призов, захваченных христианскими войсками при отступлении турок из Вены (1683 г.), был ковер из парчового шелкового бархата, изготовленный, по-видимому, в Исфахане при шахе Аббасе.54

Персидский текстиль достиг своего апогея в дизайне и ткачестве ковров, а в эпоху шаха Аббаса наступила окончательная слава этого искусства в Иране. Ковер был почти такой же необходимостью для перса, как и его одежда. Томас Герберт сообщал, в семнадцатом веке: «В их домах мало мебели и домашней утвари, за исключением ковров и некоторых медных изделий….. Едят они на земле, сидя на коврах со скрещенными ногами, как и портные. Нет такого простого человека, который сидел бы на ковре, лучше или хуже; и весь дом или комната… полностью покрыты коврами».55 Цвета доходили до глубокого алого или винно-красного; но чтобы уравновесить это изобилие, дизайн был спокойным, хотя бы потому, что он с удовлетворительной логикой выполнял какую-то основную тему. Она могла быть геометрической, и бесконечные вариации делали Эвклида прекрасным. Чаще всего дизайн был цветочным, представляя взору богатое, но упорядоченное множество любимых продуктов персидского сада — цветы в вазах или в беспорядке, или цветы, скорее воображаемые, чем видимые, с неторопливыми, изящно прорисованными арабесками. Иногда дизайн создавал сам сад: деревья, кустарники, клумбы и текущая вода выстраивались в геометрические фигуры. Или в центре композиции был большой медальон, на каждом конце которого висели подвески, или изображались резвящиеся или гоняющиеся животные.

Затем следовал бесконечный труд и терпение: натяжение нитей вертикальной основы на ткацком станке, переплетение их с горизонтальными нитями утка и вшивание маленьких узелков из цветной шерсти или шелка в основу для формирования «ворса» и рисунка; в одном квадратном дюйме может быть 1200 узелков, или 90 000 000 в ковре площадью 23 фута.56 Рабство, похоже, было вплетено в это искусство, но рабочий гордился точностью и изяществом своей работы, превращая хаос материалов в порядок, гармонию и иерархию частей в целом. Такие ковры изготавливались в дюжине центров в Персии, Афганистане и на Кавказе, чтобы украшать дворцы, мечети и дома, а также служить драгоценными подарками правителям или друзьям.

Персидские ковры и персидская иллюминация пережили схожее развитие в XVI и XVII веках: они получили китайское влияние в «облачных» и других узорах, в свою очередь повлияли на искусство Турции и Индии и достигли окончательного пика своего совершенства при Сефевидах. К 1790 году персидские ковры стали производиться в большом количестве, в спешном порядке создавались и ткались для более широкого и менее требовательного рынка, в основном европейского. Однако даже тогда существовали исключительные изделия, равных которым по фактуре, цвету и дизайну не было нигде в мире.

Такой была Персия, таким был ислам в этот последний расцвет их силы и искусства — цивилизация, глубоко непохожая на западную, порой презрительно враждебная, обличающая нас в многобожии и материализме, смеющаяся над нашей матриархальной моногамией, а иногда приходящая лавиной, чтобы разрушить наши ворота; нельзя было ожидать, что мы поймем ее или восхитимся ее искусством, когда великий спор шел между мусульманами и христианами, а еще не между Дарвином и Христом. Соперничество культур еще не закончено, но по большей части оно перестало проливать кровь, и теперь они могут свободно смешиваться в осмосе взаимного влияния. Восток перенимает нашу промышленность и вооружение и становится западным, Запад устает от богатства и войны и стремится к внутреннему миру. Возможно, мы поможем Востоку побороть бедность и суеверия, а Восток поможет нам смириться в философии и утончиться в искусстве. Восток — это Запад, а Запад — это Восток, и скоро они встретятся.

I. Всего в ста милях к северо-западу, у Актиума на берегу современного залива Арта, Октавиан с 400 военными кораблями вырвал власть над древним средиземноморским миром у Антония и Клеопатры с их 500 военными людьми (2 сентября 31 г. до н. э.).

II. В 1536 году Франция получила первые турецкие «капитуляции», которые были возобновлены в 1569 году. Это были не капитуляции, а договор, названный так по его главам или заголовкам (capitula), главным образом о том, что французские подданные в турецких землях должны управляться и судиться по французским законам («экстерриториальная юрисдикция»). Турция подписала аналогичные капитуляции с Англией в 1580 году и с Соединенными провинциями в 1613 году.

III. На площади до сих пор стоят мраморные столбы ворот. Игра в поло пришла в Европу из Персии.

IV. Ср. Цицерон (De falo, 7) о «чистом воздухе Афин», который, «как говорят, способствовал остроте аттического ума».

ГЛАВА XXI. Имперский Армагеддон 1564–1648

I. ИМПЕРАТОРЫ

В 1564 году Священная Римская империя, хотя, по словам Вольтера, она ничем таким не являлась, представляла собой внушительное пестрое скопление полунезависимых государств: Германия, Люксембург, Франш-Конте, Лотарингия, Швейцария, Австрия, Богемия, Моравия и часть Венгрии. Все они признавали своим главой императора Максимилиана II из древнего дома Габсбургов, который правил империей с 1438 года и продолжал править ею до 1808 года. После отречения Карла V от престола (1555–56) семья разделила половину Европы между двумя своими ветвями: австрийские Габсбурги правили империей, испанские — Испанией и зависимыми территориями. Редко в истории одна семья так долго удерживала власть над столькими людьми.

Правление Габсбургов в Империи было более либеральным, чем в Испании, поскольку государства, входившие в ее состав, так сильно отличались друг от друга по управлению, экономике, языку, религии и этническому составу, что даже власть и престиж Габсбургов не могли удержать эти центробежные силы от превращения Империи в свободную ассоциацию гордых самоуправляющихся единиц. Императорскому сейму, заседавшему время от времени, было легче проверить власть императора, чем принять законы, которые были бы приняты всеми государствами; а семь императорских курфюрстов, которые выбирали императора, контролировали его с помощью обещаний, которые требовались от него как цена его избрания. Этими курфюрстами были король Богемии, правители Саксонии, Бранденбурга и Пфальца, а также «духовные курфюрсты» — архиепископы Кёльна, Трира и Майнца. Император непосредственно управлял только Австрией, Штирией, Каринтией, Карниолой и Тиролем, иногда также Богемией, Моравией, Силезией и западной Венгрией. Его независимые доходы складывались из этих земель; за всем остальным он должен был обращаться в императорский сейм, которому принадлежала власть над кошельком.

Когда Фердинанд I (брат Карла V) умер в 1564 году, курфюрсты передали императорскую корону его сыну Максимилиану II, который уже получил короны Богемии и Венгрии. Он был слишком любвеобилен, чтобы быть императором. Все грелись под солнцем его доброго характера и хорошего настроения, его доброты и вежливости по отношению ко всем сословиям, его открытого ума и сердца; добавьте сюда его ум и терпимость, его поощрение науки, музыки и искусства, и получится картина невероятно коронованного джентльмена. Он поставил под угрозу свое восшествие на престол, предпочитая лютеранских проповедников католическим и настаивая на приеме таинства не только хлеба, но и вина; и только когда ему пришлось выбирать между возвращением в Римскую церковь и уходом в частную жизнь, он внешне стал придерживаться католических обрядов. Тем временем он защищал протестантов от преследований. Он осудил резню святого Варфоломея как массовое убийство,1 и позволил Вильгельму Оранскому собрать в Германии войска для борьбы с Алвой в Нидерландах. В эпоху нетерпимости и войн он подал государствам и вероисповеданиям империи замечательный пример терпимости без равнодушия и мира без трусости. На смертном одре (1576) он отказался принять последние обряды от Римской церкви, но вся империя присоединилась к благословению его памяти.

Он убедил выборщиков принять его сына Рудольфа в качестве своего преемника, хотя, должно быть, видел в нем какие-то черты характера или последствия воспитания, опасные для религиозного согласия. Рудольф II по темпераменту был подозрительным и мрачным. Как возможный наследник Филиппа II он был отправлен в Испанию для получения части образования, и тамошние иезуиты отучили его от веротерпимости. Вскоре после своего воцарения он резко ограничил свободу и территорию протестантского вероисповедания, утверждая с некоторым основанием,2 что жестокость религиозных споров и взаимная нетерпимость протестантских сект подрывают мир и стабильность империи. Однако он не был лишен тех качеств, за которые любили его отца. Он жил в скромной простоте, не принимая на себя никаких императорских замашек. Когда один из его братьев осудил его знакомство с людьми скромного положения, он ответил: «Хотя мы возвышаемся над другими своими достоинствами и рождением, мы не должны забывать, что мы связаны с остальным человечеством нашими слабостями и недостатками».3

Действительно, он предпочитал быть скорее эрудитом, чем императором. Он выучил полдюжины языков, занимался почти всеми науками и искусствами, собрал ценные коллекции картин и статуй, ботанических сортов и зоологических образцов. Он помогал поэтам и историкам, основал множество школ. Он разбирался в математике, физике, химии, астрономии и медицине, а также в алхимии и астрологии; он финансировал астрономические исследования Тихо Браге и Кеплера, которые посвятили ему свои рудольфийские таблицы звезд. Поглощенный наукой в своем дворце в Праге, который он сделал своей столицей, он не находил времени для брака и не очень-то занимался государственными делами. После 1594 года он не присутствовал ни на одном заседании Сейма; после 1598 года он отказывался подписывать официальные бумаги и делегировал свои полномочия некомпетентным фаворитам. С годами его рассудок ухудшился, но не до безумия, а до задумчивой, меланхоличной замкнутости, преследуемой страхом покушения. Ему снился сон — или Тихо Браге прочитал в звездах.4 —, что его убийцей будет монах; поэтому он стал с недоверием относиться ко всем католическим церковникам, особенно к иезуитам.5 Под внутренним и внешним давлением он передал своему младшему брату Матиасу в 1608 году управление Австрией, Венгрией и Моравией, а в 1611 году — престол Богемии и все оставшиеся у него полномочия. В 1612 году он умер.

Матиасу было уже пятьдесят пять лет, он был слишком утомлен походами, чтобы активно управлять страной. Он доверил управление и политику Мельхиору Клеслу, способному и добросовестному епископу Вены. Клесл обижал католиков уступками протестантам и обижал протестантов тем, что уступал слишком мало. Двоюродный брат Матиаса Фердинанд, эрцгерцог Штирийский, посадил Клесла в тюрьму (1618), а вскоре после смерти Матиаса (1619) добился своего избрания на императорский престол. К тому времени Армагеддон уже начался.

II. ИМПЕРИЯ

Швейцария лишь формально входила в состав империи; в результате пылких побед над императорами и эрцгерцогами кантоны могли свободно ссориться между собой. Савойя и Испания присоединились к католическим кантонам во главе с Люцерном, предпринимая дипломатические или военные усилия, чтобы вернуть протестантские кантоны Римской церкви. Иезуиты из своего колледжа в Люцерне начали в 1577 году решительную кампанию по просвещению, проповеди и интригам. Папские нунции в Швейцарии исправляли злоупотребления в среде католического духовенства, положили конец наложничеству и остановили протестантское влияние, распространявшееся из Цюриха, Женевы и Берна.

Женева медленно оправлялась от Кальвина. Теодор де Без сменил своего господина (1564 г.) на посту главы Почтенной компании (пасторов) и Консистории (пасторов и мирян), и через них он продолжал работу Реформатской церкви с тактом и вежливостью, которые мог нарушить только odium theologicum. Он ездил во Францию, чтобы присутствовать на кальвинистских синодах, и мы видели, как он представлял доводы в пользу протестантизма на коллоквиуме в Пуасси. Дома он старался, не совсем успешно, поддерживать строгую мораль, которую навязал Кальвин. Когда бизнесмены все больше и больше отклонялись от этого кодекса, Безе возглавил духовенство, осудив ростовщичество, монополию и спекуляцию; а когда городской совет предложил проповедникам ограничиться религией, Безе заявил, что ничто человеческое не должно быть чуждо религиозному контролю.6 Он был единственным из великих лидеров Реформации, дожившим до семнадцатого века, и умер в 1608 году в возрасте восьмидесяти девяти лет.

Роль Австрии в империи была центральной. Она была домом императоров, оплотом западной цивилизации против амбициозных турок, бастионом Контрреформации и центром католической власти в Тридцатилетней войне. И все же какое-то время она колебалась между католицизмом и протестантизмом, даже между христианством и неверием. Во время правления Фердинанда I (1556–64) лютеранский катехизис был принят в большинстве австрийских приходов; лютеранство преобладало в Венском университете; австрийский сейм разрешил причастие в обоих видах и браки священнослужителей. «Считалось признаком просвещенного ума презирать христианское погребение и быть похороненным без помощи священника… и без креста». В 1567 году один проповедник отмечал: «Тысячи и десятки тысяч в городах — да, даже в деревнях — больше не верят в Бога».7 Опасаясь краха религиозной поддержки австрийского правительства и власти Габсбургов, император Фердинанд вызвал Петра Канизия и других иезуитов в Венский университет. Под их руководством католицизм начал восстанавливать свои позиции, поскольку эти обученные люди сочетали терпеливую тонкость интеллекта с впечатляющей простотой жизни. К 1598 году Римская церковь вновь стала господствующей.

Подобные изменения произошли и в христианской Венгрии. Две трети Венгрии находились под властью турок с 1526 года; турецкая граница проходила менее чем в ста милях от Вены, и мир с Турцией сохранялся только благодаря ежегодной дани, которую до 1606 года императоры платили султанам. Трансильвания, лежащая к северо-востоку от турецкой Венгрии, платила аналогичную дань, но в 1606 году ее князь, Стефан Бокскай, умирая бездетным, завещал провинцию Габсбургам.

Сейм австрийской Венгрии, контролируемый дворянами, стремящимися присвоить имущество католической церкви,8 с 1526 года поддерживал Реформацию. В условиях религиозной свободы, которую они поддерживали, протестантизм завоевал популярность среди грамотных слоев населения. Вскоре он разделился на лютеранство, кальвинизм и унитарианство, причем унитарии разделились на мелкие секты по вопросу об уместности обращения с молитвами к Христу. Дворяне, которые теперь были уверены в своих доходах, не видели больше причин для протестантизма. Они приветствовали Петра Пазмани и других иезуитов, принимали образцовое обращение, изгоняли протестантских пасторов,9 и заменили их католическими священниками. В 1618 году королем Венгрии стал эрцгерцог Фердинанд Штирийский, который активно поддерживал Контрреформацию. На сейме 1625 года католики вновь получили большинство. Пазмани, сын кальвиниста, стал кардиналом и одним из самых красноречивых венгерских авторов эпохи.

Богемия и ее зависимые земли — Моравия, Силезия и Лужица — в 1560 году были преимущественно протестантскими. Все четыре государства признавали короля Богемии своим сувереном, но каждое из них имело собственное национальное собрание, законы и столицу — Прагу, Брюнн (Брно), Бреслау, Баутцен. Прага была уже одним из самых цветущих и живописных городов Европы. В Богемском сейме могли голосовать только 1400 землевладельцев, но в его состав входили представители мещан и крестьян, чей контроль над кошельком давал им неоспоримое влияние. Большинство дворян были лютеранами, большинство бюргеров — лютеранами или кальвинистами, большинство крестьян — католиками, но меньшинство составляли «утракисты», которые в 1587 году отказались от своих гуситских традиций, настаивали на принятии таинства только в обоих видах и, наконец, (1593) заключили мир с Римской церковью. Самой искренней из религиозных групп была Unitas Fratrum — Богемские или Моравские братья, которые серьезно относились к Нагорной проповеди, избегали всех видов жизни, кроме сельского хозяйства, и жили в мирной толстовской простоте.

В 1555 году Фердинанд I привез иезуитов в Богемию. Они основали колледж в Праге, воспитали кадры ревностных католиков и привлекли на свою сторону многих дворян, женившихся на католичках.10 Рудольф II издавал указы, изгонявшие сначала богемских братьев, а затем кальвинистов, но у него не хватало средств для исполнения этих указов. В 1609 году протестанты убедили его подписать знаменитый Majestätsbrief, или Королевскую хартию, гарантирующую свободу протестантского вероисповедания в Богемии. Два года спустя Рудольф уступил корону Матиасу, который перенес императорскую столицу в Вену, оставив Прагу обиженной и мятежной. В 1617 году в Богемии был созван сейм, который все больше становился католическим, хотя страна все еще оставалась преимущественно протестантской,11 признал королем Богемии эрцгерцога Фердинанда Штирийского, получившего образование у иезуитов и поклявшегося искоренить протестантизм везде, где он будет править. Богемские протестанты готовились к войне.

Германия — это путаница внутри путаницы: не нация, а название, мешанина княжеств, сходных по языку и экономике, но ревностно расходящихся в обычаях, управлении, валюте и вероисповедании. I Каждая из этих единиц не признавала никакого начальника, кроме императора, и игнорировала его пятьдесят недель в году. Некоторые иностранцы находили утешение в таком разделении Германии: «Если бы она была полностью подчинена одной монархии, — писал сэр Томас Овербери в 1609 году, — она была бы ужасна для всей остальной Европы».12 Даже для Германии это было во многом приятное соглашение. Оно ослабляло ее в политической и военной конкуренции с объединенными государствами, но давало ей местную свободу, религиозное и культурное разнообразие, которое немцы вполне могли предпочесть таким централизованным и изнурительным автократиям, как автократия Филиппа II в Испании и Людовика XIV во Франции. Здесь был не тиранический Париж, высасывающий жизненную силу страны, а целая плеяда знаменитых городов, каждый из которых обладал собственным характером и жизненной силой.

Несмотря на этот калейдоскоп великих городов и мелких судов, Германия уже не пользовалась тем экономическим превосходством, которое она имела в Северной Европе до Лютера. Открытие водного пути из Западной Европы в Индию и открытие Атлантики для торговли принесли выгоду сначала Португалии и Испании, затем Англии и Нидерландам; они нанесли ущерб Италии, которая прежде доминировала в торговле с Востоком; и немецкие реки и города, которые вели торговлю из Италии на север, разделили итальянский упадок. На Северном море большую часть торговли и пошлин получали порты Нидерландов, на Балтике — Дании и Польши. Ганзейский союз уже давно утратил свое былое превосходство. Любек был разорен в ходе длительной войны со Швецией (1563–70). Только Франкфурт-на-Майне сохранил свое процветание; его ежегодная ярмарка по-прежнему была самой посещаемой в Европе и превратила город в центр внутренней торговли и международных финансов Германии.

Деньги были популярны как никогда. Эдикты, запрещающие процентные ставки выше 5 процентов, обходили стороной повсеместно. «Безбожный порок ростовщичества, — говорил священник в 1585 году, — практикуется сейчас христианами более рьяно, чем раньше евреями». Нехристианская любовь к золоту, — жаловался проповедник в 1581 году, — охватила всех и вся. Тот, кому есть что поставить на карту, вместо того чтобы заниматься честным и напряженным трудом… думает разбогатеть… путем всевозможных спекуляций, денежных операций и ростовщических контрактов».13 Сотни рабочих людей вкладывали свои сбережения в банки Фуггеров, Вельзеров или Хохштеттеров и разорялись в результате многочисленных банкротств. В 1572 году банковская фирма «Братья Лойтц» обанкротилась, собрав огромные суммы с простых вкладчиков, которые теперь потеряли свои сбережения и даже дома.14 Фуггеров разорили банкротства Филиппа II и Алвы, которых они помогали финансировать.15 Вельзеры разорились в 1614 году, задолжав 586 000 гульденов. Возможно, страх перед инфляцией подтолкнул людей к таким инвестициям, ведь почти каждый немецкий князь обкрадывал свой народ, обесценивая валюту, а фальшивомонетчики и обрезатели монет были нарасхват. К 1600 году все немецкие валюты находились в позорном хаосе.

Население росло, а производство отставало, и несчастье граничило с революцией. Во всех странах, кроме Саксонии и Баварии, крестьяне были загнаны в крепостную зависимость. В Померании, Бранденбурге, Шлезвиге, Гольштейне и Мекленбурге крепостное право было установлено законом в 1616 году или вскоре после него.16 «В какой немецкой земле, — спрашивал один писатель в 1598 году, — немецкий крестьянин все еще пользуется своими старыми правами? Где он может пользоваться общими полями, лугами или лесами? Где есть хоть какой-то предел феодальных повинностей или податей? Где у крестьянина свой собственный суд? Боже, сжалься над ним!»17 Многие крестьяне шли работать в недра земли, но прибыль и реальная заработная плата в горнодобывающей промышленности снижались по мере того, как американское серебро ввозилось в Германию, чтобы конкурировать с металлом, добываемым с большим трудом из истощенных жил. В городах старое товарищество гильдий уступило место эксплуатации подмастерьев (поденных рабочих) мастерами. В некоторых отраслях рабочий день начинался в 4 утра и заканчивался в 7 вечера, с «перерывами на пиво»; в 1573 году гильдия мангальщиков установила девяностодвухчасовую неделю.18 Уже в 1579 году мы слышим о забастовках против текстильного оборудования в Германии.19 Для того чтобы нищета стала беспрецедентной, нужна была только война.

III. НРАВЫ И МАНЕРЫ

Если верить моралистам этого полувека, предшествовавшего войне, моральная картина была столь же мрачной, как и экономическая. Учителя жаловались, что присылаемые к ним подростки были не христианами, а варварами. «Люди так плохо воспитывают своих детей, — писал Маттиас Бреденбах в 1557 году, — что для бедных школьных учителей становится очевидным… что они вынуждены считаться… с дикими животными».20 «Всякой дисциплине, похоже, пришел конец», — писал другой в 1561 году; «ученики неподатливы и наглы до крайности».21 В большинстве университетских городов горожане не решались выходить на улицу по ночам, опасаясь студентов, которые в некоторых случаях нападали на них с открытыми ножами.22 «Главной причиной общей испорченности студентов, — заявил Натан Читерензин в 1578 году, — несомненно, является упадок домашнего обучения….. Теперь, когда мы сбросили с себя ярмо древних законов и уставов… неудивительно, что мы находим среди большей части нашей молодежи такую разнузданную разнузданность, такое хамское невежество, такую неуправляемую наглость, такое ужасное безбожие».23 Другие считали, что «не последнюю роль среди причин, по которым молодежь впадает в безнравственность и распутство, играют комедии, зрелища и пьесы».24

Что касается взрослых, то проповедники называли их ссорящимися лицемерами, обжорами, пьяницами и прелюбодеями.25 Пастор Иоганн Куно жаловался в 1579 году: «Разного рода пороки теперь настолько распространены, что их совершают без стыда, более того, люди даже хвастаются ими по-содомитски; самые грубые, самые непристойные грехи стали добродетелями….. Кто теперь считает грехом обычную блудницу?»26 Пастор Бартоломаус Рингвальт в 1585 году считал, что это были «последние и худшие времена, которые наступили для мира».27 Сквернословие было почти повсеместным среди мужчин, независимо от вероисповедания.28 У клеветы был свой праздник. «Мой управляющий, — писал граф Ольденбургский в 1594 году, — жаловался мне на то, как д-р Пецель из Бремена в одной из своих книг оскорбил и оклеветал его, утверждая, что он проводит свои дни в обжорстве, пьянстве и разврате, что он… волк, пожирающий овец, змей, козел, аборт… и что от него нужно избавиться либо повешением, либо утоплением, либо тюремным заключением, либо колесом, либо мечом». Придворный проповедник курфюрста Саксонии обнаружил, что «почти по всей Германии распространяются ложные сведения о том, что я зарабатываю большие позолоченные кубки на спичках, что… я так наливаюсь вином, что… меня приходится подпирать, класть на повозку и везти, как пьяного теленка или свиноматку».29

Еда и питье были основными отраслями промышленности. Половина дня зажиточного немца уходила на передачу съестных припасов от одного конца его анатомического тела к другому. Бюргеры гордились своими аппетитами, которые, как и одежда их женщин, служили предвестниками их процветания. Один циркач прославился на всю страну, съев за один прием пищи фунт сыра, тридцать яиц и большую буханку хлеба, после чего упал замертво. Ужины, длившиеся по семь часов, с четырнадцатью тостами, не были редкостью. Свадьбы во многих случаях были буйством гурманства и опьянения. Один веселый принц подписывал свои письма «Valete et inebriamini» (Будь здоров и напейся). Саксонский курфюрст Кристиан II напился до смерти в возрасте двадцати семи лет. Общество воздержания боролось со злом, но его первый президент умер от пьянства.30 Утверждалось, что обжорство сокращает срок жизни. Эразм Винтер сказал в 1599 году: «Из-за неумеренного питания и питья сейчас мало стариков, и мы редко видим мужчину тридцати или сорока лет, который не страдает от какой-нибудь болезни, будь то камень, подагра, кашель, чахотка или что-либо другое».31

Мы не должны принимать эти жалобы современников слишком серьезно. Вероятно, большинство людей были трудолюбивыми, многострадальными и буквально богобоязненными; но в истории, как и в журналистике, добродетель не делает новостей, что доказывает ее обычность. Жены мещан жили в скромном домашнем уединении, поглощенные сотней обязанностей, которые не оставляли времени на более тяжкие грехи, чем сплетни; а многие женщины из высших классов, как Анна, жена курфюрста Августа I Саксонского, были образцами добросовестной преданности своим семьям. В той неспокойной Германии были и приятные стороны: любовь к детям и дому, щедрое гостеприимство, зажигательные танцы и хорошая музыка, веселые игры и праздники. Первая в истории рождественская елка была установлена в 1605 году в Германии; именно немцы окружили праздник Рождества Христова живописными реликвиями своего языческого прошлого.

Танцы и народные песни порождали формы инструментальной музыки, и гимны перерастали в массивные хоралы. Органы становились памятниками архитектуры; клавесины, лютни и другие инструменты сами по себе были продуктами любовного искусства; гимны, особенно в Богемии, иногда были великолепно украшены. Протестантские гимны часто были дидактическими или полемическими, жертвуя нежностью средневековых священных песен, но протестантские хоралы уже указывали на Иоганна Себастьяна Баха. Музыкальное образование было обязательным в школах всех вероисповеданий; «кантор», то есть профессор музыки, занимал в схоластической иерархии место только после ректора или директора. Органисты тогда были так же знамениты, как сейчас пианисты; Якоб Хандль пользовался большим авторитетом в Праге, а братья Хасслеры — Ганс, Каспар и Якоб — радовали прихожан, часто своими собственными сочинениями, в Дрездене, Нюрнберге и Праге. Музыкальные способности, как правило, передавались в семьях, но не по мистической наследственности, а по домашней заразе; так что целый ряд Шульцев носил фамилию Праэториус. Михаэль Праэториус написал не только тома о музыке, но и, в своей «Syntagma musicum» (1615–20), основательную и научную энциклопедию музыкальной истории, инструментов и форм.

Великим представителем этой эпохи и области был Генрих Шютц, единодушно признанный отцом современной немецкой музыки. Он родился в саксонской семье в 1585 году, ровно за столетие до Баха и Генделя, и создал музыкальные формы и дух, которые эти люди довели до совершенства. В двадцать четыре года он отправился в Венецию, где учился у Джованни Габриэли. Вернувшись в Германию, он колебался между музыкой и юриспруденцией, но в конце концов устроился музыкальным директором при дрезденском дворе Иоанна Георга, курфюрста Саксонии. Начиная с 1618 года он создавал хоровые композиции, которые по манипуляциям и контрасту хоров, сольных голосов и инструментов полностью подготовили многочисленных Бахов. Впервые тяжелый немецкий хоровой контрапункт был объединен и облегчен более мелодичным «концертным» стилем, в котором сочетались голоса и инструменты. В честь свадьбы дочери курфюрста (1627) Шютц написал первую немецкую оперу «Дафна», основанную на одноименной опере Пери, исполненной во Флоренции за тридцать три года до этого. Вторая поездка в Италию заставила Шютца уделить больше внимания соло и инструментам в «Священной симфонии» (1629), положив на музыку латинские тексты из Псалмов и Песни Песней. В 1631 году Саксония стала театром военных действий, и Шютц скитался от двора к двору, даже в Данию, в поисках хоров и хлеба; только в 1645 году он вновь обосновался в Дрездене. В том же году он создал стиль немецкой страстной музыки, написав ораторию «Семь слов с креста»; здесь он подал пример того, что слова одного персонажа должны звучать одним и тем же голосом, а предшествовать или следовать за голосом должны те же напряжения в инструментах; Бах перенял этот метод в «Страстях по Матфею». Снова открывая новые пути, Шютц опубликовал в 1657 году Немецкие концерты-кантаты, которые ставят его вместе с Кариссими в один ряд с основоположниками драматической оратории. Его Рождественская оратория (1664) установила для Баха еще одну планку, на которую он должен был ориентироваться. Годом позже он достиг зенита в «Страстях и смерти Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа», сурово написанной для одних только голосов и лишенной арий. Вскоре после этого он потерял слух. Он удалился в уединение своего дома и умер в возрасте восьмидесяти семи лет, положив на музыку отрывок из 119-го псалма: «Уставы Твои были песнями моими в доме странствия моего».

IV. БУКВЫ И ИСКУССТВА

Выдающимися литературными произведениями империи в эту эпоху стали перевод Библии, выполненный Богемскими братьями (1588), и венгерский эпос «Зриняш» (1644), написанный Миклошем Зриньи. Германия, и особенно Франкфурт-на-Майне, теперь (ок. 1600 г.) сменила Италию в качестве самого оживленного книгоиздателя. Франкфуртская книжная ярмарка начала в 1598 году выпускать раз в полгода каталог изданий. Литературные общества поощряли поэзию и драматургию, но литература была задушена гражданской и церковной цензурой. Лютеранские, кальвинистские и католические лидеры сходились во мнении, что произведения, считающиеся вредными для правительства, официальной веры или общественной морали, должны быть запрещены; и, как ни странно, общее число книг, запрещенных протестантскими властями, превысило число книг, осужденных Римской церковью.32

Ученость падала по мере того, как споры искажали истину. Матиас Флаций Иллирикус и его помощники составили в тринадцати фолиантах историю христианской церкви; но «Магдебургские века», как стали называть их Historia ecclesiae Christi (1559–74) по месту составления и делению на века, были столь же односторонними, как и католические истории той эпохи, когда каждая книга была оружием; Так, Григорий VII для этих центурионов был «самым чудовищным из всех рожденных чудовищ», который, прежде чем взойти на «кафедру язвы», успел умертвить нескольких пап.»33 Лучшей немецкой историографией своего времени была история Реформации Иоганна Слейдануса «De statu religionis et reipublicae Carolo V Caesare» (1555), настолько беспристрастная, что даже Меланхтон не смог ему этого простить.

Самой популярной литературной формой, наряду с инвективами, была драма. И протестанты, и католики использовали сцену для пропаганды; протестантские пьесы высмеивали папу и обычно заканчивались тем, что его проводили в ад. Католические канторы Швейцарии с 1549 года ставили пьесы о Страстях, Пасхе и Страшном суде, в одной из которых участвовало 290 актеров. Страстная игра в Обераммергау была впервые представлена в 1634 году как исполнение обета во время чумы 1633 года и повторялась каждый десятый год, продолжаясь с 8:30 утра до 6 вечера, с двухчасовым перерывом в полдень. Итальянские актеры появились в Германии в 1568 году, за ними последовали голландские, французские и английские. Эти труппы вскоре заменили частные представления профессиональными и вызвали множество жалоб своей непристойностью, приносящей доход.

Еще более популярным был мужественный и разносторонний эльзасский сатирик Иоганн Фишарт. Поддавшись духу эпохи, он выпустил серию антикатолических пародий, настолько ловко разрушительных, что вскоре стал самым читаемым писателем в Германии. В его «Бьененкорбе о святых римлянах» (1579) со страстной карикатурностью нападали на историю, доктрину, обряды и духовенство церкви; все католические монастыри были рассадниками разврата и абортов; церковь постановила, что священники «могут свободно пользоваться чужими женами»; в пруду возле женского монастыря нашли шесть тысяч голов младенцев и так далее.34 Другая сатира, «Иезуитенхютлейн», высмеивает четырехугольную шляпу иезуитов и осуждает все их методы и идеи. В 1575 году Фишарт опубликовал под громким восьмистрочным названием притворный перевод, а на самом деле подражание и распространение «Гаргантюа» Рабле; здесь он высмеивал все стороны немецкой жизни — угнетение бедных, жестокое обращение с учениками, обжорство и пьянство, блуд и прелюбодеяние — в смешении стиля и эльзасского диалекта, приправленного непристойностями и остроумием. Фишарт умер в сорок три года, исчерпав свой словарный запас.

Почти такой же живой и умерший в том же 1590 году, в том же возрасте, Никодим Фришлин прожил дюжину жизней за одну. В двадцать лет он стал профессором истории и поэзии в Тюбингене; он писал латинские стихи с квазигоратским изяществом и ученые комментарии к Вергилию. В тридцать пять лет он был уволен за сатиру на дворянство. После этого он жил с безудержным безрассудством; он много пил, так как вино, по его словам, было необходимо для гения, а стихи трезвенников были бесполезно водянистыми; его обвиняли в том, что он погубил одну девушку и отравил другую; под угрозой уголовного преследования за безнравственность он бежал из города в город; он посвятил опубликованную лекцию одиннадцати различным знатным особам, географически распределенным, чтобы предоставить ему убежище в любом месте; но он умер от падения, когда еще не полностью выразил свое мнение о своих врагах. Они называли его, на манер того времени, «вонючим, грязным поэтом… лживым, плутоватым выкидышем дьявола»;35 Но он был лучшим поэтом, которого Германия могла породить в тот несчастный век.

Искусство страдало от протестантского отвращения к изображениям, упадка церкви как покровителя, разложения родных стилей под влиянием неконгениального итальянского влияния, ухудшения вкуса из-за грубых нравов и бурных споров, и, позднее, от всепоглощающего огня войны. Удивительно, что, несмотря на все эти препятствия, немецкое ремесло за шесть десятилетий до войны создало несколько роскошных дворцов и величественных ратуш, хорошего живописца и несколько ценных произведений мелкого искусства. Коллекции императора Рудольфа II и герцога Альберта V Баварского составили ядро знаменитой мюнхенской Альте Пинакотеки. Сам Альберт был немецким Медичи, превратив свой двор в пристанище для художников, украсив свою столицу архитектурой и собрав скульптуры во внушительный Антиквариум. II-первый музей античной скульптуры к северу от Альп.

В 1611–19 годах голландский архитектор построил для герцога Максимилиана I в Мюнхене Резиденцию*, которая на протяжении веков служила домом баварских герцогов, курфюрстов и королей. Густав Адольф сокрушался, что не может перевезти в Стокгольм этот любимый образец немецкого позднего Ренессанса. Иезуиты в своем собственном богатом варианте барокко возвели прекрасные церкви в Кобленце и Диллингене, а также массивную Хофкирхе (собор Святого Михаила)* в Мюнхене. В более простом и статном стиле Сантино Солари спроектировал собор в Зальцбурге за несколько лет до начала Тридцатилетней войны.

Поскольку князья присвоили большую часть церковных богатств протестантской Германии, архитектура там перестала быть церковной и стала гражданской, иногда дворцовой. Были построены огромные замки: замок Хайлигенберг в Бадене, знаменитый потолком из резного липового дерева в своем Риттерзале, или Рыцарском зале; замок Ашаффенбург* на Майне; Гейдельбергский замок, до сих пор являющийся одной из главных достопримечательностей Германии. В Любеке, Падерборне, Бремене, Ротенбурге, Аугсбурге, Нюрнберге, Граце возвышались роскошные ратуши, в которых размещалась городская администрация. Купцы-текстильщики Аугсбурга привлекли ведущего городского архитектора Элиаса Холла к строительству Zeughaus, или Суконного зала. Бремен построил Корнхаус, а Франкфурт — Зальцхаус для торговцев зерном и солью, соответственно; но кто бы мог подумать, что уксус будет храниться с таким вкусом, как в бременском Эссигаусе?

Now, and in the next 150 years, palaces rose everywhere in Germany to shelter the triumphant princes in gay and curlicued baroque. Маркграф Ансбах-Байройт потратил 237 000 флоринов (30 000 000 долларов?) на свой дворец Плассенбург в одном из беднейших княжеств империи. В лучшем вкусе был дворец избирателей, предназначенный для архиепископов Майнца. Домашняя архитектура того периода представляется очаровательно живописной в традициях и иллюстрациях, но один сердобольный врач описал немецкие дома в 1610 году как состоящие из темных, вонючих, грязных комнат, редко пропускающих свежий воздух.36 Тем не менее интерьер бюргерского жилища был настоящим домом малых искусств Германии, богатым украшениями, сделанными искусными ремесленниками: резные панели и потолки, крепкая мебель с резьбой и инкрустацией, перила из кованого железа, замки и решетки, отлитые в грандиозных формах, статуэтки из слоновой кости, кубки из серебра или золота. Немецкому бюргеру никогда не хватало украшений в доме.

Гравировка, особенно на меди, процветала в Германии даже во время войн. Лукас Килиан и его брат Вольфганг около 1600 года положили начало замечательной династии граверов, которая продолжалась в XVII веке сыновьями Вольфганга Филиппом и Бартоломаусом, а также правнуками Филиппа до 1781 года. Немецкая скульптура, однако, страдала от попыток подражать классическим формам, чуждым немецкой форме и настроению. Когда местные резчики давали себе волю, они создавали первоклассные работы, такие как центральный и боковые алтари, вырезанные из дерева Гансом Деглером для Ульрихскирхе в Аугсбурге, или семьдесят фигур, вырезанных Михаэлем Хёнелем для собора Гурка в Австрии. Особенностью эпохи стали прекрасные фонтаны, созданные по итальянским образцам: фонтан Виттельсбахера перед Резиденцией в Мюнхене и Тугендбруннен, или Фонтан добродетели, перед Лоренцкирхе в Нюрнберге.

Когда Рубенс узнал, что Адам Эльсхаймер только что умер (1610) в возрасте тридцати двух лет, он сказал: «Такая потеря должна повергнуть всю нашу профессию в глубокий траур. Заменить его будет нелегко, и, на мой взгляд, ему никогда не будет равных в [живописи] маленьких фигурок, пейзажей и многого другого».37 Адам родился во Франкфурте, в двадцать лет уехал в Италию и, после пребывания в Венеции, провел остаток жизни в Риме. Рубенс молил Бога «простить Адаму его грех лени», но мы не знаем, была ли лень причиной того, что Эльсхаймер ограничил свою работу небольшими картинами на медных пластинах. Вряд ли лень заставила его придать своим пейзажам такую мельчайшую отделку, как в «Бегстве в Египет»,38 или такие уникальные изображения света и воздуха, которые сделали его, при его скромных масштабах, Рембрандтом до Рембрандта. Похоже, что ему хорошо платили за его работу, но не настолько, чтобы удовлетворить его потребности и вкусы. Он стал банкротом, был заключен в тюрьму за долги и умер вскоре после освобождения.

Роспись по стеклу стала излюбленным искусством в эту эпоху, сначала в Цюрихе и Базеле, затем в Мюнхене, Аугсбурге и Нюрнберге; окна в монастырях и домах стали такими же красочными, как в средневековой церкви. Резьба по стеклу появилась в начале семнадцатого века в Нюрнберге и Праге. Семья Хиршвогелей в Нюрнберге славилась художественным стеклом и керамикой. Кёльн и Зигбург согревали сердце немцев каменными кувшинами и кружками с изящной резьбой, а печи часто выкладывались из цветного глазурованного фаянса. В обработке дерева, слоновой кости, железа, драгоценных камней и металлов немцы были непревзойденными. Кабинетных мастеров так высоко ценили, что когда одного из них приговорили к повешению за кражу, его помиловали, потому что он был таким хорошим «искусным плотником». Железные перила вокруг гробницы императора Максимилиана I в Инсбруке превосходны. Антон Эйзенхут в 1588 году выполнил литургические сосуды из серебра с таким тонким дизайном и богатыми украшениями, что они до сих пор стоят на вершине своего рода. Немецкие ювелиры были востребованы повсюду, и их изделия легко находили европейский рынок. Питьевые кубки, кубки и кувшины из серебра изготавливались в сотне шутливых форм; немцы могли напиваться допьяна из ветряных мельниц, фонарей, яблок, обезьян, лошадей, свиней, монахов и монахинь. Даже в своих кубках они вели теологическую войну.

V. ВРАЖДЕБНЫЕ ВЕРОУЧЕНИЯ

Аугсбургский сейм (1555) привел религиозные распри к географическому перемирию по принципу Cuius regio eius religio, «Чья область, того и религия» — то есть в каждом государстве религия правителя должна была стать религией его подданных; инакомыслящие должны были уйти. Это соглашение представляло собой крупицу прогресса, поскольку заменяло эмиграцию казнью; но оно ограничивалось лютеранством и католицизмом, и болезненное выселение многих семей усугубляло хаос и ожесточение в Германии. Когда на смену правителю одного вероисповедания приходил правитель другого, население должно было соответственно сменить веру. Религия становилась инструментом и жертвой политики и войны.

Столь разделенная в теологии, Германия перед Тридцатилетней войной не представляла собой простой религиозной карты. В основном север был протестантским, юг и Рейнская область — католическими; но, поскольку Аугсбургский принцип не мог быть тщательно или поспешно проведен в жизнь, в католических областях было много протестантов, а в протестантских — много католиков. Католики обладали преимуществами традиции и единства; протестанты пользовались большей свободой вероисповедания и разделились на лютеран, кальвинистов, анабаптистов и унитариев; даже среди лютеран шла война вероучений между последователями и противниками либерального Меланхтона. В 1577 году лютеране сформулировали свою веру в Книге согласия, после чего кальвинисты были изгнаны из лютеранских земель. В Пфальце курфюрст Фридрих III благоволил кальвинизму и сделал Гейдельбергский университет семинарией для кальвинистской молодежи. Там в 1563 году кальвинистские богословы составили Гейдельбергский катехизис, который шокировал как католиков, так и лютеран тем, что отвергал реальное присутствие Христа в вине и хлебе Евхаристии. В Пфальце католиков терпели, если они ограничивали свои богослужения домами; унитариев же подавляли насильно. В 1570 году по настоянию кальвинистских профессоров Гейдельбергского университета были преданы смерти два человека, которые ставили под сомнение или ограничивали божественность Христа. Сын Фредерика, курфюрст Левис, предпочитал и насаждал лютеранство; брат Левиса Иоанн Казимир, будучи регентом (1583–92), предпочитал и насаждал кальвинизм; курфюрст Фредерик IV (1592–1610) подтвердил эту политику. Его сын Фридрих V (1610–23) женился на Елизавете Стюарт (дочери Якова I Английского), претендовал на трон Богемии и спровоцировал Тридцатилетнюю войну.

Борьба между лютеранами и кальвинистами была столь же ожесточенной, как и между протестантами и католиками, и она нанесла ущерб протестантскому сотрудничеству во время войны, поскольку каждое чередование ролей между гонителями и преследуемыми оставляло наследие ненависти. В 1585 году граф Вольфганг Изенбург-Роннебургский удалил всех лютеранских чиновников на своей территории и поставил на их место кальвинистов; в 1598 году его брат и преемник, граф Генрих, сообщил кальвинистским проповедникам, что они должны покинуть город в течение нескольких недель, несмотря на ветреную погоду; в 1601 году граф Вольфганг Эрнест стал преемником правительства, изгнал лютеранских проповедников и восстановил кальвинизм. Аналогичные замены лютеран на кальвинистов произошли в Анхальте (1595), Ханау (1596) и Липпе (1600). В Восточной Пруссии Иоганн Функ, обвиненный в кальвинистских взглядах, был предан смерти на рынке Кенигсберга среди народного ликования (1566).39 Канцлер Николас Крелль был обезглавлен в Дрездене (1601 г.) за изменение лютеранского ритуала в кальвинистском направлении и поддержку французских гугенотов.40 В 1604 году ландграф Мауриц Гессен-Кассельский принял кальвинизм; в 1605 году он ввел его в действие там и в Верхнем Гессене; его войска отбили сопротивляющуюся толпу лютеран и снесли религиозные изображения в церквях; проповедники, не желавшие переходить от лютеранства к кальвинизму, были изгнаны.41 В курфюршестве Бранденбург лютеране и кальвинисты яростно спорили о том, был ли освященный Храм на самом деле Христом; в конце концов правительство постановило, что кальвинизм является истинной религией (1613 f.42

Среди этих колебаний истины то, что Меланхтон назвал rabies theologorum, бушевало так, как редко бывало до или после него в истории. Лютеранский пастор Нивандер (1582 г.) перечислил сорок признаков волков и показал, что именно они являются отличительными чертами кальвинистов. Он описал ужасную смерть ведущих антилютеран; Цвингли, по его словам, пав в бою, «был разрублен на ремни, и солдаты использовали его жир — он был полным человеком — для смазки своих сапог и ботинок».43 В лютеранском памфлете 1590 года говорилось: «Если кто-то хочет, чтобы ему в нескольких словах объяснили, по каким статьям веры мы сражаемся с дьявольским кальвинистским выводком гадюк, то ответ таков: по всем и каждому из них… ибо они не христиане, а только крещеные евреи и магометане».44 На Франкфуртской ярмарке, писал Станислаус Ресций (1592), «мы уже несколько лет замечаем, что книг, написанных протестантами против протестантов, в три раза больше, чем книг протестантов против католиков».45 «Эти яростные богословы, — скорбел один протестантский писатель в 1610 году, — настолько усугубили и усилили пагубные распри между христианами, отделившимися от папства, что, кажется, нет никакой надежды на то, что все эти крики, клеветы, оскорбления, проклятия, анафематствования и т. д. прекратятся до наступления Последнего дня».46

Чтобы понять это «теологическое бешенство», мы должны помнить, что все участники спора соглашались с тем, что Библия — непогрешимое слово Божье и что жизнь после смерти должна быть главной заботой жизни. И в картине должно найтись место для подлинного благочестия, которое смиряло и возвышало многих лютеран, кальвинистов и католиков за бредовым натиском конфессий. Пиетисты бежали с теологических трибун и искали в уединении успокоительного присутствия божественного. Книга Иоганна Арндта «Райский сад» («Paradisgärtlein») до сих пор читается в протестантской Германии как руководство по благочестивому созерцанию. Якоб Бёме перенес это настроение в мистическое единение индивидуальной души с Богом, который мыслился как Всеобщий Колодец и Основание всех вещей, содержащий в себе все противоречия, все «зло» и «добро». Бёме утверждал, что видел «Существо всех существ, Бога, Бездну, а также рождение Святой Троицы».47 Ум, не симпатизирующий мистицизму, найдет в книге Бёме «De signatura rerum» («О подписи всех вещей», 1621) лишь вихрь нелепостей; утешением будет узнать, что другой мистик, Джон Уэсли, назвал ее «возвышенной бессмыслицей».48 Лучше были простые и чувственные гимны иезуита-пиетиста Фридриха фон Шпее.

Как и везде в Европе, именно иезуиты возглавили крестовый поход католиков, чтобы вернуть утраченные территории. Вначале они стремились реформировать католическое духовенство. «Молите Бога, — писал иезуит Петер Фабер из Вормса в 1540 году, — чтобы в этом городе нашлись хотя бы два или три священника, которые не вступали бы в незаконные связи и не жили бы другими известными грехами».49 Но главной стратегией было захватить молодежь; поэтому иезуиты открыли колледжи в Кельне, Трире, Кобленце, Майнце, Шпайере, Диллингене, Мюнстере, Вюрцбурге, Ингольштадте, Падерборне, Фрайбурге. Петр Канизий, глава и душа этой иезуитской кампании, пешком обошел почти всю Германию, основывая коллегии, ведя иезуитскую полемику и объясняя немецким правителям преимущества старой веры. Он убеждал герцога Альберта V силой искоренить весь протестантизм в Баварии.50 Благодаря иезуитам, капуцинам, реформации духовенства, рвению епископов и дипломатии пап и нунциев половина территории, завоеванной немецким протестантизмом в первой половине XVI века, была возвращена Церкви во второй половине. То тут, то там применялись некоторые формы принуждения, но движение было в основном психологическим и политическим: массы устали от неопределенности, споров и предопределения; их правители видели в едином и традиционном католицизме более надежную опору для правительства и социального порядка, чем в протестантизме, хаотично разделенном и неустойчиво новом.

Осознав, наконец, что их внутренние разногласия самоубийственны, протестанты обратили свои кафедры и перья против римского врага. Война слов и чернил готовилась к войне оружия и крови, а взаимная язвительность достигла почти убийственного экстаза. Такие слова, как навоз, отбросы, осел, свинья, блудница, убийца, вошли в терминологию теологии. Католический писатель Иоганн Нас в 1565 году обвинил лютеран в том, что они практикуют «убийства, грабежи, ложь, обман, чревоугодие, пьянство, кровосмешение и злодейство без страха, ибо одна лишь вера, говорят они, оправдывает все»; и он считал, что каждая лютеранская женщина, скорее всего, является проституткой.51 Католики приняли проклятие протестантов за аксиому теологии; но лютеранский проповедник Андреас Ланг писал (1576) с такой же уверенностью: «Паписты, как и прочие турки, евреи и язычники, находятся вне пределов Божьей благодати, прощения грехов и спасения; им суждено вечно выть, стенать и скрежетать зубами в адском пламени, пылающем огнем и серой».52 Писатели с обеих сторон рассказывали друг о друге скандальные истории, как мы это делаем сейчас в войне политических верований. Миф о папессе Джоанне был популярен в протестантской литературе. «Люди могли видеть и знать, — писал один священнослужитель в 1589 году, — какими двуличными рыцарями и злодеями были иезуиты, [которые] упорно отрицали, что английская шлюха Агнесса была папой в Риме и родила мальчика во время публичной процессии».53 Папы, говорится в проповеди (1589 г.), всегда были и остаются, без единого исключения, содомитами, некромантами и колдунами; многие из них могли изрыгать адское пламя из своих уст. «Сатана часто зримо являлся папам… и вместе с ними проклинал и попирал ногами крест Христов, устраивал над ним нагие пляски, которые они называли богослужением».54 Прихожане охотно пили подобные интоксиканты. «Дети на улицах, — сказал один протестантский священник в 1584 году, — научились проклинать и клеймить римского антихриста и его проклятую команду».55

Иезуиты были излюбленной мишенью. В сотнях карикатур, памфлетов, книг, стихов их обвиняли в педерастии, прелюбодеянии и скотоложстве. На немецкой гравюре на дереве 1569 года (до сих пор хранится в коллекции Гете в Веймаре) папа в образе свиноматки рожает иезуитов в виде маленьких поросят. В 1593 году лютеранский богослов Поликарп Лейзер опубликовал латинскую «Историю иезуитского ордена», в которой описывал иезуитов как практикующих самые непристойные пороки с полной лицензией и прощением со стороны папы.56 Eine wahrhaftige neue Zeitung («Правдивый новый журнал», 1614 г.) сообщил своим читателям, что кардинал-иезуит Беллармин прелюбодействовал 2236 раз с 1642 женщинами, и далее описал мучительную смерть кардинала, которого не было в живых еще семь лет.57

Иезуиты поначалу отвечали сдержанно. Канизий советовал умеренные высказывания, протестантский пастор Иоганн Матезиус тоже; но общественность предпочитала ярость сдержанности. Протестантские полемисты обвиняли иезуитов в том, что они принимают доктрину иезуита Мариана, защищающую тираноубийство; один немецкий иезуит ответил, что именно такая доктрина должна применяться к князьям, принуждающим своих подданных к протестантизму; но другие иезуиты заверили протестантских правителей, что они считаются законными князьями и что ни один волос на их голове не пострадает.58 Иезуит Конрад Веттер опубликовал (1594–99) десять памфлетов, в которых он использовал самые грубые оскорбления, оправдывая себя тем, что он следовал примеру лютеранских богословов; эти памфлеты раскупались публикой так быстро, как только их успевали печатать. Кельнские иезуиты заявили, что «упрямые еретики, которые повсюду сеют раскол» на католической территории

должны быть наказаны так же, как воры, грабители и убийцы; более того, более сурово, чем эти преступники, ибо последние наносят вред только телу, а первые ввергают души в вечную погибель…Если бы сорок лет назад Лютер был казнен, или сожжен на костре, или если бы некоторые люди были изгнаны из мира, мы бы не подверглись таким отвратительным расколам или тем многочисленным сектам, которые расстраивают весь мир».59

В том же духе кальвинист Давид Паренс, профессор теологии в Гейдельберге, призвал (1618) всех протестантских князей к крестовому походу против папства; в этом предприятии они должны «не останавливаться ни перед какими суровостями и наказаниями».60 Шквал памфлетов достиг кульминации — 1800 публикаций за один 1618 год, первый год войны.

По мере того как сила и нрав католиков возрастали, несколько протестантских князей образовали Союз евангелических сословий (1608), или Протестантский союз, для взаимной защиты. Саксонский курфюрст держался в стороне, но Генрих IV Французский, казалось, был готов помочь в любом предприятии против императора Габсбургов. В 1609 году несколько католических правителей во главе с герцогом Максимилианом I Баварским образовали Католический союз, который стал известен как Католическая лига; к августу 1610 года к нему присоединились почти все католические государства империи, а Испания предложила военную помощь. Протестантский союз согласился (февраль 1610 г.) помочь Генриху IV овладеть герцогством Юлих-Клевс, но убийство французского короля (14 мая) лишило протестантов их самого сильного союзника. Страх пронесся по протестантской Германии, но Лига не была готова к действиям. В январе 1615 года ландграф Мауриц Гессен-Кассельский предупредил протестантский союз о том, что «Католическая лига, находящаяся под защитой папы, короля Испании, брюссельского двора и императора… отдала приказ о военных действиях… с целью… уничтожения евангелической религии».61Каспар Сциоппиус усилил волнение, предупредив католиков и лютеран (1616 г.), что кальвинисты «намерены свергнуть религиозный и общественный мир и всю Священную Римскую империю и искоренить Аугсбургское исповедание, а также католическую веру в империи»;62 Возможно, это была попытка еще больше разделить основные протестантские течения. Территориальные конфликты между Австрией и Баварией ослабили Католическую лигу в 1616 году, и люди снова стали мечтать о мире.

Но в Праге граф Генрих фон Турн умолял протестантских лидеров помешать ярому католику эрцгерцогу Фердинанду занять трон Богемии. Император Матиас оставил пять заместителей губернатора для управления страной на время своего отсутствия. Губернаторы отменили решение протестантов в споре о строительстве церкви в Клостерграбе и отправили возражавших в тюрьму. 23 мая 1618 года Турн привел толпу разъяренных протестантов в замок Градшин, забрался в комнаты, где сидели два губернатора, и выбросил их в окно вместе с умоляющим секретарем. Все трое упали на пятьдесят футов, но приземлились в куче грязи и спаслись скорее испачканными, чем пострадавшими. Эта знаменитая «дефенестрация» стала драматическим вызовом императору, эрцгерцогу и Католической лиге. Турн изгнал архиепископа и иезуитов и сформировал революционную Директорию. Вряд ли он осознавал, что выпустил псов войны.

VI. ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

1. Богемная фаза: 1618–23

Матиас направил Директории предложение об амнистии и переговорах; оно было отклонено.63 Эрцгерцог Фердинанд, игнорируя императора, направил две армии для вторжения в Богемию. Фридрих V, курфюрст Пфальца, уговорил Карла Эммануила, антигабсбургского герцога Савойского, послать на помощь Богемии отряд под командованием способного кондотьера Петера Эрнста фон Мансфельда; Мансфельд захватил Пльзень, оплот католиков в Богемии; войска Фердинанда отступили. Кристиан Брауншвейгский, канцлер Фридриха, предложил директорам укрепить оборону и исключить Фердинанда из борьбы за трон, если они предложат его Фридриху. 20 марта 1619 года Матиас умер, оставив Фердинанда законным королем Богемии и наследником императорской короны. 19 августа богемский сейм объявил Фердинанда низложенным королем; двадцать седьмого числа он провозгласил Фридриха Пфальцского королем Богемии; двадцать восьмого числа имперские курфюрсты сделали эрцгерцога Штирийского императором Фердинандом II.

Фридрих колебался, принимать ли ему новые почести. Он знал, что, будучи ведущим кальвинистом, не может рассчитывать на поддержку лютеран, а против него будут Империя, папство и Испания. Он обратился к своему тестю, Якову I Английскому, за армией; вместо этого хитрый король послал ему добрый совет — отказаться от богемского трона. Пылкая и энергичная жена Фредерика, Елизавета, не призывала его принять трон, но обещала с радостью разделить любую участь, которую постигнет его выбор; и это обещание она сдержала. Кристиан Брауншвейгский советовал согласиться. 31 октября 1619 года новые король и королева въехали в Прагу и были восторженно встречены парламентом и населением.

Фридрих был еще двадцатилетним юношей, с прекрасным характером и рыцарским нравом, но слишком незрелым для государственного управления. Одним из первых его действий после вступления в должность в Праге был приказ убрать все алтари и изображения из национальной святыни, церкви святого Вита, а вскоре его последователи таким же образом лишили святыни и другие богемские святыни. Католическое меньшинство осуждало эту процедуру, богемские лютеране не одобряли ее; лютеранская Германия холодно смотрела на этого восторженного кальвиниста. 30 апреля 1620 года Фердинанд провозгласил Фридриха узурпатором и приказал ему покинуть империю до 1 июня; если он этого не сделает, то будет объявлен преступником, а его имущество конфискуют. Император предложил гарантировать протестантским государствам Германии свободу от нападения, если они дадут аналогичное обещание католическим государствам; в Ульмском договоре (3 июня 1620 года) это предложение было принято. Протестантские князья утверждали, что Фридрих поставил под угрозу их свободы, бросив вызов Фердинанду. Саксонский курфюрст Иоанн Георг объединил свое лютеранское государство с католическим императором.

В августе из Австрии в Богемию переправилась 25-тысячная императорская армия под командованием генерала Максимилиана Баварского, Йохана Церклеса, графа Тилли, который учился благочестию у иезуитов, а военному искусству — у герцога Пармского. У Белой горы, к западу от Праги, эта армия встретила и разгромила богемцев (8 ноября). Фридрих, Елизавета и их приближенные бежали в Силезию. Не сумев собрать там армию, король и королева уволили своих сторонников и нашли убежище в кальвинистском Бранденбурге. На следующий день после битвы Максимилиан Баварский занял Прагу. Вскоре католицизм был восстановлен; в церквях были заменены изображения; были призваны иезуиты; все образование было поставлено под католический контроль; не допускалось никаких религий, кроме католицизма и иудаизма. Причастие вином и хлебом было отменено; день Иоанна Гуса, бывший национальным праздником, стал днем траура, а все церкви были закрыты. Тридцать главных мятежников были арестованы, двадцать семь казнены, и в течение десяти лет двенадцать отрубленных черепов ухмылялись с башни Карлова моста через Молдау.64 Всем мятежникам было запрещено эмигрировать. Их имущество было конфисковано в пользу короля Фердинанда, который продал его по выгодным ценам католикам; на основе крепостного крестьянства было создано новое католическое дворянство. Средний и торговый классы почти исчезли.

Пока Максимилиан Баварский опровергал кальвинизм в Богемии, Спинола, во время перемирия в Нидерландах, повел большие силы из Фландрии, чтобы захватить Пфальц. Несколько мелких протестантских князей собрали силы, чтобы противостоять ему, и Фредерик, оставив жену в Гааге, присоединился к их лагерю. Когда Спинола был отозван в Нидерланды в связи с возобновлением войны Нидерландов с Испанией, Тилли сменил его, разбил протестантов (1622), захватил и разграбил Гейдельберг. Большая библиотека университета была упакована в пятьдесят повозок и перевезена в Рим в качестве подарка Максимилиана Баварского Григорию XV. Максимилиан, вернувшись с триумфом из Богемии, получил Пфальц и избирательные привилегии в обмен на свои услуги императору. Теперь католические государства имели большинство в избирательном сейме.

Масштаб и полнота победы католиков обеспокоили как католических, так и протестантских властителей. Возросший престиж и власть Фердинанда II угрожали «вольностям» немецких князей; Максимилиан был встревожен тем, что ему разрешили удерживать Пфальц и Баварию только на правах зависимости от императора. Папа Урбан VIII сочувствовал французам, считавшим, что Габсбурги становятся слишком сильными для блага Франции и свободы папства, и подмигивал Ришелье, облагавшему французских католиков налогами, чтобы помочь немецким протестантам, а затем и шведскому королю в борьбе с католическим императором. В 1624 году удивительный кардинал внезапно изменил политическую сцену, нанеся ряд дипломатических ударов. 10 июня он подписал союз с протестантскими голландцами против католической Фландрии и Испании; 15 июня он привлек к нему протестантскую Англию; 9 июля — Швецию и Данию; 11 июля он убедил Савойю и Венецию присоединиться к нему в попытке перерезать испано-австрийскую линию поставок и подкреплений через Вальтеллинские перевалы в итальянско-швейцарских Альпах. В 1625 году Кристиан IV Датский привел 20 000 человек, чтобы присоединиться к 4000 Мансфельда в Нижней Саксонии. Встревоженный Максимилиан призвал императора послать помощь Тилли, чьи 18 000 солдат сократились до 10 000 из-за непогоды, голода и болезней. В ответ Фердинанд вызвал Валленштейна из Богемии.

2. Валленштейн: 1623–30

Его настоящее имя было Альбрехт фон Вальдштейн, и он регулярно подписывался так.65 Его семья была одной из старейших в богемском дворянстве. Он родился в 1583 году и получил образование сначала в богемском братстве, а затем у иезуитов; он женился на богатой вдове, которая вскоре умерла, оставив ему свое состояние. Он приумножил его, купив по ценам, ставшим номинальными из-за обесценивания богемской валюты, шестьдесят восемь поместий, конфискованных Фердинандом. Он был умным и прогрессивным помещиком; он улучшал методы ведения сельского хозяйства и производства, финансировал промышленность, организовывал школы, медицинское обслуживание и помощь бедным, а также накапливал излишки, чтобы прокормить свой народ во время голода. Он поражал современников не только своим военным гением, но и высокой, худой фигурой, бледным, суровым лицом, нервной неугомонностью, гордостью и высокомерием, горячим властным нравом. Его «неизменное целомудрие»66 заставляла его казаться сверхчеловеком. Его вера в астрологию была более активной, чем вера в Христа.

Он привязался к Фердинанду, поддерживая его на всех этапах прихода эрцгерцога к власти; а с 1619 года он ссужал императора большими суммами, которые почти обеспечили ему трон — например, 200 000 гульденов в 1621 году, 500 000 в 1623 году. Он не требовал никаких гарантий по этим займам; достаточно было того, что он владел четвертью Богемии, мог собрать армию по своему желанию и руководить ею с превосходным мастерством. Когда в 1624 году Вальтеллинские перевалы перешли под контроль франко-венецианцев, а испанские солдаты и припасы больше не могли идти из Италии в Австрию, Валленштейн предложил мобилизовать 50 000 человек и поставить их на службу императору. Фердинанд колебался, зная властолюбие Валленштейна; но Тилли в 1625 году потребовал подкреплений. Фердинанд поручил Валленштейну мобилизовать 20 000 человек. С поразительной быстротой эта новая армия ворвалась в Нижнюю Саксонию, хорошо оснащенная, дисциплинированная, боготворящая своего командира и питающаяся за счет разорения сельской местности.

Валленштейн отбил Мансфельда при Дессау, а Тилли разбил Кристиана IV при Люттере (1626). Мансфельд умер, а Кристиан обнаружил, что его уменьшающаяся армия беспомощна и мятежна. Великий союз, созданный Ришелье, распался из-за ревности Густава Адольфа к Кристиану IV, из-за объявления Англией войны Франции и экспедиции Бекингема на помощь гугенотам в Ла-Рошели; Ришелье пришлось отвести свои войска от Вальтеллинского прохода, который снова был открыт для Австрии и Испании. Валленштейн, армия которого росла с каждым днем, вошел в Бранденбург и заставил курфюрста Георга Вильгельма объявить себя императором. Затем он двинулся в Голштинское герцогство, принадлежавшее Кристиану, легко преодолевая сопротивление. К концу 1627 года весь материк Дания был в его власти.

Соленый воздух Балтики раздул планы Валленштейна. Теперь, когда почти все северное побережье Германии и большая часть Дании находились под властью императора, почему бы не построить императорский флот, возродить Ганзу и в союзе с католической Польшей установить императорский контроль над Балтийским и Северным морями? Тогда голландцы и англичане больше не смогут доставлять пиломатериалы из балтийских портов через Зонд, чтобы построить свои флоты для контроля над Северным морем и его торговлей, или закрыть Ла-Манш для Испании. Имперское владение Пфальцем давало императору контроль над Рейном; таким образом, голландцы были бы блокированы на реке и на море; их власть, их богатство, их упрямая революция потерпели бы крах. Густаву Адольфу пришлось бы запереться на Скандинавском полуострове. Уже в 1627 году Валленштейн называл себя адмиралом Океанского и Балтийского морей.

Немецкие князья были не совсем довольны его победами. Они отмечали, что в то время как армия Католической лиги под командованием Максимилиана Баварского и графа Тилли теперь насчитывала около 20 000 человек, Валленштейн командовал 140 000 войсками и признавал ответственность только перед императором. Пока у императора была эта армия за спиной, он мог быстро расправиться с княжескими «вольностями». Действительно, Валленштейн, вероятно, вынашивал идею покончить с феодальными суверенитетами и объединить всю Германию в одно мощное государство, как это делал Ришелье в Тране и Бисмарк в Германии 240 лет спустя.

Зимой 1627–28 годов императорские курфюрсты, собравшись в Мюльхаузене, обсуждали свои надежды и опасения. Католические курфюрсты склонялись к поддержке Валленштейна, полагая, что он искоренит протестантизм в стране, где он зародился. Но когда Фердинанд сверг протестантского герцога Мекленбурга и передал герцогство Валленштейну (11 марта 1628 года), даже католические князья были встревожены тем, что император взял на себя право свергать и назначать герцогов по своей воле. У курфюрстов была одна карта, которую они могли разыграть против Фердинанда. Он собирался попросить их назвать его сына королем Рима — то есть гарантировать наследование сыном императорского престола. 28 марта они уведомили императора, что, пока его войска остаются под командованием Валленштейна, они не будут гарантировать престолонаследие. А Максимилиан Баварский предупредил его, что армия и власть генерала, если ее не сократить в ближайшее время, будет диктовать императорскую политику.

Как бы в подтверждение этого предупреждения Валленштейн, видимо, по собственной инициативе, начал тайные переговоры с Кристианом IV, завершившиеся Любекским миром (22 мая 1629 года). К удивлению Европы, он вернул датскому королю Ютландию, Шлезвиг и королевскую часть Голштинии, не потребовал никаких репараций, а лишь уступил Кристиану германские владения и военную власть. Что послужило причиной такого великодушия? Отчасти страхом перед западной коалицией против имперского контроля над Балтикой и проливами, отчасти верой в то, что Густав Адольф планирует вторжение в Германию. В конце концов, предвидел Валленштейн, вопрос будет решаться между ним и Густавом, а не с Кристианом.

Возможно, Фердинанд и был обеспокоен тем, что его генерал взял на себя дипломатические полномочия, но растущие подозрения и ревность нужно было скрывать, ведь сейчас он планировал самый смелый шаг в своей карьере и нуждался в поддержке войск Валленштейна на каждом этапе опасной игры. Его советники-иезуиты уже давно умоляли его воспользоваться своей новой властью и императорским указом вернуть католической церкви как можно больше имущества и доходов, которые были отняты у нее с начала Реформации или, по крайней мере, с 1552 года. Фердинанд, убежденный католик, увидел в этом требовании определенную справедливость, но недооценил его практические трудности. С 1552 года многие владения, изначально принадлежавшие церкви, были куплены и оплачены их нынешними владельцами. Чтобы осуществить реституцию, тысячи владельцев должны были быть лишены собственности, предположительно силой, и последующий хаос мог ввергнуть всю Германию в революцию. Максимилиан Баварский когда-то поддерживал эту идею; теперь же он был потрясен ее масштабами и последствиями и настоятельно просил императора отложить ее до тех пор, пока Сейм не рассмотрит ее тщательно. Фердинанд опасался, что Сейм отклонит его. 6 марта 1629 года он обнародовал свой Эдикт о реституции. «Нам ничего не остается, — говорилось в нем, — как поддержать пострадавшую сторону и послать наших уполномоченных, чтобы они потребовали от нынешних несанкционированных владельцев реституции всех архиепископств, епископств, прелатов, монастырей и других церковных владений, конфискованных со времен Пассауского договора (1552)». Это была Контрреформация с местью. Это также было утверждение абсолютной императорской власти, которую не решался взять на себя даже Карл V.

Эдикт вызвал широкие и страстные протесты, но был приведен в исполнение. При любой попытке сопротивления вызывались солдаты Валленштейна, и сопротивление падало везде, кроме Магдебурга, который успешно выдержал осаду Валленштейна. Целые города — Аугсбург, Ротенбург, Дортмунд — и тридцать поселков перешли в руки католиков; пять епископств и сто монастырей. Сотни католических приходов были восстановлены. Поскольку новые владельцы применяли принцип Cuius regio eius religio, требуя от подданных принимать религию правителя, тысячи протестантов были вынуждены отступить или эмигрировать; только из Аугсбурга в изгнание отправились восемь тысяч человек, включая Элиаса Холла, который только что закончил строительство своей величественной ратуши. Изгнанные протестантские пасторы скитались по стране, прося хлеба; заменившие их католические священники обращались к правительству с просьбой оказать им помощь.67 Только приход Густава Адольфа предотвратил окончательный успех эдикта и контрреформации в Германии.

Использовав армию Валленштейна для исполнения эдикта и не найдя протестантских войск в поле, Фердинанд больше не упрямился, чтобы оставить его. В мае 1630 года он попросил генерала отпустить 30 000 его людей для службы в Италии. Валленштейн возражал, ссылаясь на то, что шведский король планирует вторжение в империю; его просьба была отклонена, и 30 000 человек были взяты. В июле курфюрсты снова предложили сместить Валленштейна. Император согласился, и 13 сентября уведомил офицеров армии, что их генерал заменен в верховном командовании Максимилианом Баварским. Валленштейн мирно удалился в свои поместья в Богемии, зная, что Густав высадился на немецкой земле и что империи скоро снова понадобится генерал.

3. Сага о Густаве: 1630–32 гг.

Мы не должны представлять себе великого короля как Галахада, отправившегося спасать истинную религию от идолопоклонников. Его задачей было сохранить и укрепить политическую независимость и экономическое развитие Швеции; ради этих целей он боролся с католической Польшей, православной Россией, протестантской Данией; если теперь он осмелился противопоставить свои скромные ресурсы империи, папству и Испании вместе взятым, то не потому, что они были католическими, а потому, что они угрожали сделать его страну вассалом чужих и враждебных держав. Он считал, что лучшей защитой от такой угрозы будет создание шведских бастионов на материке. Протестантская Саксония колебалась, а католическая Франция склонялась к союзу с Густавом, поскольку понимала, что речь идет не о богословских теоремах, а о борьбе за безопасность с помощью силы. Тем не менее религия, хотя и была второстепенным мотивом среди лидеров, стала страстным стимулом в народе, и ее энергию пришлось добавить к патриотизму, чтобы поднять народ на военные подвиги.

Поэтому Густавус, высадив 13-тысячное войско в Померании, предложил себя северогерманским государствам в качестве спасителя протестантизма, а Франции — в качестве меча против разбушевавшихся Габсбургов. Он ждал подкреплений из Швеции, Шотландии, Бранденбурга и Польши, пока не собрал около 40 000 человек, хорошо дисциплинированных, вооруженных мушкетами нового образца (а не старыми спичечными) и обученных быстрому передвижению с легкой артиллерией. Командующий был еще молод, всего тридцать шесть лет, но, несмотря на походы, он сильно вырос и представлял проблему как для своих лошадей, так и для врагов. Тем не менее он слишком часто оказывался перед боем, уверенно ведя свою золотую бороду к победе. Солдаты любили его не за то, что он был снисходителен, а за то, что он был справедлив. В то время как за немецкими армиями следовали стаи проституток, настолько многочисленные, что для поддержания порядка были назначены специальные офицеры, Густав не допускал в свой лагерь ни одной куртизанки, хотя женам разрешалось прислуживать своим мужьям-солдатам.68 Каждое утро и вечер каждый полк посещал молитву, а каждое воскресенье слушал проповедь; здесь была дисциплина кромвелевских «Железнобоких» за десятилетие до кромвелевских войн. Как и Кромвель, Густавус запретил насильственное обращение в другую веру; везде, где он завоевывал, он оставлял свободу вероисповедания.

Оставшуюся часть 1630 года он потратил на распространение своего влияния в Померании и поиск союзников. Если бы ему удалось объединить в одном крестовом походе всех врагов Габсбургов, он мог бы собрать армию в 100 000 человек, способную противостоять армии Валленштейна. 13 января 1631 года Франция и Швеция подписали договор, по которому король находил людей, а кардинал поставлял 400 000 талеров (4 000 000 долларов?) ежегодно в течение пятилетнего похода; ни одна из держав не должна была заключать мир без согласия другой, а Густавус обязывался не вмешиваться в отправление католической религии. Ришелье предложил Максимилиану присоединиться к этому союзу; вместо этого герцог-избиратель отправил Тилли сдержать продвижение шведов. Тилли взял Нойбранденбург (19 марта 1631 года) и перебил гарнизон из 3000 человек. Густавус взял Франкфурт-на-Одере (13 апреля) и перебил гарнизон из 2000 человек. Пока король тратил время на попытки присоединить Иоанна Георга Саксонского к своему союзу, Тилли и граф цу Паппенгейм осаждали Магдебург, который все еще сопротивлялся эдикту о реституции. 20 мая, продержавшись шесть месяцев, город был взят; победившие войска устроили четырехдневный грабеж; в величайшем побоище войны было убито 20 000 человек — не только гарнизон из 3000 человек, но и 17 000 из 36 000 жителей; весь город, кроме собора, был сожжен дотла. Современник описывает эту сцену:

Затем были только избиения и сожжения, грабежи, пытки и убийства. В особенности каждый из врагов стремился заполучить большую добычу….. От ударов и угроз расстрелять, заколоть или повесить бедняги пришли в такой ужас, что если бы у них хоть что-то осталось, они бы принесли это, даже если бы оно было… спрятано в тысяче замков. В этой неистовой ярости великий и великолепный город, стоявший в стране как прекрасная принцесса, был… предан огню, и тысячи невинных мужчин, женщин и детей, среди ужасного грохота душераздирающих криков и воплей, были замучены и преданы смерти таким жестоким и позорным образом, что не хватит ни слов, чтобы описать это, ни слез, чтобы оплакать это.69

Тилли, уже семидесятилетний старик, сделал все возможное, чтобы остановить резню; он справедливо предсказал, что протестантские государства «без сомнения, только укрепятся в своей ненависти» от этого разрушения одного из их самых красивых городов.

22 июля 1631 года курфюрст Бранденбурга предоставил в распоряжение Густава все свои ресурсы; 30 апреля Иоанн Георг заключил союз Саксонии со Швецией, а 17 сентября объединенная шведская и саксонская армии разгромили превосходящие по численности силы Тилли при Брейтенфельде, недалеко от Лейпцига. Это была первая значительная победа протестантов в войне; она оживила дух протестантского населения, а фигура шведского короля, сражающегося без доспехов в гуще битвы, покрытого пылью и потом, но бесстрашно направляющего и ведущего своих людей, стала воодушевляющим символом для народа, так недавно разделенного, беззащитного и подавленного армией Валленштейна. Мекленбург был отвоеван, а свергнутый герцог восстановлен в правах. Одно государство за другим вступало в шведский союз, и вскоре Густав контролировал линию, протянувшуюся через всю Германию от Одера до Рейна. Он разместил свою штаб-квартиру в Майнце, в самом сердце региона, обычно принадлежащего католикам. В ноябре Иоанн Георг без сопротивления двинул свою саксонскую армию на Прагу, тщательно обходя по пути владения Валленштейна.

Фердинанд, не имея ни союзника, кроме обнищавшей Испании, ни полководца, кроме престарелого Тилли, смиренно обратился к Валленштейну (декабрь 1631 года) и попросил его собрать армию для спасения Богемии и защиты Австрии. Гордый генерал согласился, но на необычных условиях: он должен был получить верховное командование над всеми императорскими войсками; он должен был иметь право вести переговоры и подписывать договоры, кроме как с Адольфом; в завоеванных им землях он должен был иметь право конфискации и помилования. В апреле 1632 года все эти условия были выполнены. Валленштейн собрал армию и средства для ее финансирования, предложил Иоанну Георгу сепаратный мир и без единого выстрела отвоевал Прагу. Саксонская армия отступила в Саксонию.

Тем временем Густавус вышел на поле боя и разбил Тилли при Рейне (15 апреля); Тилли умер через две недели от ран, а Густавус занял Мюнхен. Валленштейн вышел из Богемии и присоединил свою армию к армии Максимилиана. Густав теперь сильно уступал в численности; его союзники, подозревая его в императорских амбициях, были беспокойны и ненадежны; его войска, начиная голодать, грабили и отталкивали протестантов, а также католиков. Иоанн Георг в своих чашах выказывал стремление избавиться от шведского короля. Густавус надеялся захватить Вену, но теперь, опасаясь, что Иоанн Георг присоединится к Валленштейну, повернул на север. В Нюрнберге, понимая, что ситуация складывается против него, он отправил Оксенштирне последние инструкции по продолжению шведского правительства и войны. В Эрфурте он попрощался с женой. 16 ноября 1632 года под Лютценом, недалеко от Лейпцига, два величайших полководца эпохи наконец-то сошлись лицом к лицу: Густавус с 25 000, Валленштейн с 40 000 человек. Весь день армии сражались и истекали кровью, колебались и переформировывались. Валленштейн был вынужден отступить, но Паппенгейм обратил его в бегство, пока, получив пулю в легкое, он не захлебнулся кровью и не умер. Густавус, видя, что его центр отступает, встал во главе полка кавалерии и возглавил дикую атаку. Пуля попала в его уздечку, другая — в лошадь; он упал; пуля вошла ему в спину; имперские кюрасиры окружили его и спросили, кто он такой; он ответил: «Я король Швеции, который своей кровью скрепляет религию и свободу германской нации».70 Они снова и снова вонзали свои мечи в его тело и выкрикивали новости о его смерти. Бернгард, герцог Саксен-Веймарский, принял командование на себя; и шведы, обезумев от потери своего короля, разнесли все, что было перед ними, одержали дорогую победу и вернули себе тело Густава, изрешеченное пулями и мечами. В ту ночь побежденные ликовали, а победители скорбели, ибо Лев Севера был мертв.

4. Деградация: 1633–48

После этого величие покинуло войну. Ришелье возглавил немецких протестантов, Оксенстьерн мудрой дипломатией исполнил волю своего умершего господина, Бернгард Саксен-Веймарский повел французов, Банер и Торстенссон — шведов к новым победам; но слава ушла, и остался только ужас. Протестантские князья с половиной облегчения восприняли смерть Густава; они жалели о той тяжелой цене, которую ему пришлось заплатить за спасение от Фердинанда; в ходе этого процесса их поля были опустошены враждующими армиями, их города разрушены, а чужеземный король повел немцев против немцев на сто тысяч смертей.

Валленштейн, впервые ощутив вкус поражения, казалось, потерял самообладание. После Лютцена он удалился в Богемию и медленно собирал новую армию. Но и ему, уже пятидесятилетнему, надоела война, и он надеялся на досуге вылечить свою подагру. Он самостоятельно вел переговоры с протестантскими лидерами и даже с Ришелье;71 Фердинанд должен был знать, что богемские изгнанники с одобрения Оксенстьерны замышляют посадить Валленштейна на богемский трон.72 Когда Бернгард Саксен-Веймарский повел армию в Баварию, Максимилиан и Фердинанд умоляли Валленштейна прийти на помощь; Валленштейн ответил, что не может выделить людей для такого шага. Он разместил свою бездействующую армию в императорских владениях в Богемии; император попросил его облегчить контрибуцию, наложенную на эти императорские земли; Валленштейн отказался.

31 декабря 1633 года Фердинанд и его совет решили, что их величайший полководец должен быть низложен. По армии Валленштейна поползли слухи, что он замышляет сделать себя королем Богемии, а Людовика XIII — королем римлян. 18 февраля по всей его армии были разосланы императорские приказы, освобождающие его от командования. Через четыре дня, прихватив с собой тысячу человек, он бежал из Пльзеня. В Эгере, двадцать пятого числа, несколько солдат, надеясь на вознаграждение, ворвались в его комнату, нашли его одного и безоружного и пронзили мечами. «Вскоре, — сообщает современник, — они вытащили его за пятки, а его голова стучала по всем ступеням».73 Убийцы поспешили в Вену, где получили повышение, деньги и землю. Император, проводивший дни и ночи в страхе и молитвах, благодарил Бога за содействие.

Война затянулась еще на четырнадцать лет. Двадцатишестилетний сын и тезка Фердинанда сменил Валленштейна на посту главнокомандующего императорскими войсками. Он был симпатичным юношей, образованным, добрым, щедрым, любил философию, сочинял музыку, занимался резьбой по слоновой кости, но на поле боя не был дураком. Опираясь на помощь старших генералов, он разгромил Бернхарда при Нёрдлингене, одержав самую решительную победу в войне. Силы протестантов были близки к краху. Оксенштьерна спас ситуацию Компьенский договор (28 апреля 1635 года), который обязывал Ришелье принять более активное участие в конфликте; но протестантским князьям Германии не понравилась перспектива того, что их судьбу будет решать французский кардинал. Один за другим они вслед за Иоанном Георгом Саксонским заключили мир с императором, который приветствовал их, поскольку видел себя перед лицом армии, а также денег Франции. По Пражскому договору (30 мая 1635 года) он согласился приостановить действие эдикта о реституции на сорок лет, а взамен большинство протестантских князей обещали помочь ему и его союзникам вернуть все территории, утраченные ими со времен прихода Адольфа. Поскольку в их число входила Лотарингия, договор был направлен как против Франции, так и против Швеции; это было подтверждение единства Германии против захватчиков. Религиозный вопрос исчез из войны. К концу 1635 года армия протестантской Саксонии сражалась с протестантскими шведами на севере Германии, где Банер и Торстенссон, обладавшие военным гением, достойным Густава, боролись за удержание некоторых континентальных владений ради безопасности Швеции.

На западе Бернгард мужественно противостоял растущим силам Империи. В 1638 году Франция прислала ему средства и, что еще лучше, 2000 солдат под командованием Тюренна, который уже успел прославиться как полководец. Получив подкрепление, Бернгард предпринял кампанию, запомнившуюся в военных анналах упорством в достижении цели и блеском стратегии. Он разбил имперцев при Виттенвейере и заставил капитулировать великую крепость Брейзах. Затем, обессиленный в тридцать четыре года, он умер (1639), а его армия и завоевания, включая Эльзас, перешли к Франции.

Прежний император покинул сцену в 1637 году, и Фердинанд III, унаследовавший империю, нищенствующую от налогов, оказался практически не в состоянии финансировать армии против Ришелье, который все еще мог выжимать франки из обедневшей Франции. В 1642 году Торстенссон подвел шведское оружие на расстояние двадцати пяти миль от Вены и одержал крупную победу во втором сражении при Брейтенфельде, где имперцы потеряли 10 000 человек. Побежденный эрцгерцог Леопольд Вильгельм, брат молодого императора, отдал под трибунал своих офицеров за трусость, обезглавил высокопоставленных, повесил менее высокопоставленных и расстрелял каждого десятого в рядах оставшихся в живых.74

Каждый год, казалось, приносил новому императору новые удары. В 1643 году его союзник Испания была разбита победой герцога Энгиена при Рокруа; в 1644 году Энгиен и Тюренн завоевали Рейнскую область к северу от Майнца; в 1645 году Торстенссон снова пронесся почти до ворот Вены, французы выиграли кровавую битву при Аллерхайме, а шведская армия под командованием графа Ганса Кристофа фон Кенигсмарка овладела Саксонией, взяла Лейпциг и вынудила Иоанна Георга выйти из войны. Баварская армия была изгнана из Пфальца в 1634 году; в 1646 году Тюренн вторгся в Баварию и опустошил ее, а некогда гордый Максимилиан запросил мира и умолял императора заключить соглашение с Францией. Фердинанд III, не такой непреклонный, как его отец, и услышав крик падающей империи, отправил в Вестфалию своих самых умелых переговорщиков, чтобы найти компромисс между конфессиями и династиями.

Он был слишком молод, чтобы понять, что резня и опустошение были, вероятно, сильнее, чем когда-либо в истории человечества за одно поколение. Армий было не две, а шесть — немецкая, датская, шведская, богемская, испанская, французская; армии, укомплектованные в основном наемниками или иностранцами, не имеющими привязанности к немецкому народу, земле или истории, и возглавляемые военными авантюристами, сражающимися за любую веру за вознаграждение; армии, питающиеся за счет присвоения зерна, фруктов и скота с полей, квартирующие и зимующие в домах людей и получающие вознаграждение за право грабежа и экстаз от убийств и изнасилований. Расправа над гарнизоном, отказавшимся сдаться, после того как капитуляция стала неизбежной, была принципом, принятым всеми участниками боевых действий. Солдаты считали мирных жителей законной добычей; они стреляли им под ноги на улицах, призывали их в слуги, похищали их детей ради выкупа, стреляли в их стога сена и сжигали их церкви ради забавы. Они отрубили руки и ноги протестантскому пастору, который сопротивлялся разрушению его церкви; они привязывали священников под повозками, заставляя их ползти на четвереньках, пока они не теряли сознание от истощения.75 Право солдата на изнасилование считалось само собой разумеющимся; когда отец потребовал справедливости в отношении солдата, изнасиловавшего и убившего его дочь, командир сообщил ему, что если бы девушка не была так скупа на девственность, она была бы жива.76

Несмотря на распространение беспорядочных половых связей, население Германии во время войны стремительно сокращалось. Это сокращение было преувеличено и носило временный характер, но оно было катастрофическим. По умеренным оценкам, население Германии и Австрии сократилось с 21 000 000 до 13 500 000 человек.77 Граф фон Лютцов подсчитал, что население Богемии сократилось с 3 000 000 до 800 000 человек.78 Из 35 000 деревень, существовавших в Богемии в 1618 году, около 29 000 опустели во время конфликта.79 По всей империи сотни деревень остались без единого жителя. В некоторых регионах можно было проехать шестьдесят миль, не встретив ни одной деревни или дома.80 Из 1717 домов, стоявших в девятнадцати тюрингских деревнях в 1618 году, в 1649 году осталось только 627, и многие из них не были заселены.81

Тысячи плодородных акров оставались необработанными из-за нехватки людей, тяглового скота или семян, а также потому, что крестьяне не были уверены, что смогут собрать урожай с того места, где посеяли. Урожай использовался для пропитания армий, а то, что оставалось, сжигалось, чтобы не накормить врагов. Крестьяне во многих местностях были вынуждены питаться остатками еды, спрятанной собаками, кошками, крысами, желудями, травой; некоторых мертвецов находили с травой во рту. Мужчины и женщины соревновались с воронами и собаками за плоть убитых лошадей. В Эльзасе повешенных преступников срывали с виселицы, чтобы с жадностью съесть; в Рейнской области эксгумированные тела продавали на еду; в Цвайбрюккене одна женщина призналась, что съела своего ребенка.82 Транспортировка была слишком нарушена, чтобы местные излишки могли накормить далекую засуху; дороги были истерзаны битвами, опасны разбойниками или забиты дезертирами и беглецами.

Города пострадали меньше, чем деревни. Многие из них сократились до половины своего прежнего населения. Великие города лежали в руинах — Магдебург, Гейдельберг, Вюрцбург, Нойштадт, Байройт. Промышленность пришла в упадок из-за отсутствия производителей, покупателей и торговли; коммерция спрятала голову; некогда богатые купцы нищенствовали и грабили ради хлеба. Коммуны, объявив себя банкротами, отказывались от своих долгов. Финансисты не хотели давать взаймы, опасаясь, что займы станут подарками. Налогообложение привело к обнищанию всех, кроме генералов, сборщиков налогов, прелатов и королей. Воздух был отравлен отбросами, отбросами и тушами, гниющими на улицах. Эпидемии тифа, брюшного тифа, дизентерии и цинги прокатывались по перепуганному населению и переходили из города в город. Испанские войска, проходившие через Мюнхен, оставили после себя чуму, которая за четыре месяца унесла 10 000 жертв.83 Искусство и литература, которые облагораживали города, увядали в пылу войны.

Мораль и нравственность рухнули. Фатализм отчаяния привел к цинизму жестокости. Все идеалы религии и патриотизма исчезли через поколение насилия; простые люди теперь сражались за еду, питье или ненависть, а их хозяева мобилизовали их страсти в борьбе за облагаемые налогом земли и политическую власть. Кое-где проявлялись гуманные черты: Иезуиты собирали и кормили брошенных детей; проповедники требовали от правительств прекратить кровопролитие и разрушения. «Дай Бог, чтобы наконец наступил конец», — писал крестьянин в своем дневнике. «Господи, пошли, чтобы снова был мир. Бог на небесах, пошли нам мир».84

VII. ВЕСТФАЛЬСКИЙ МИР

Начиная с 1635 года правители и их дипломаты протягивали руку помощи в поисках мира. В том же году папа Урбан VIII предложил созвать конгресс для обсуждения условий примирения; участники переговоров встретились в Кельне, но безрезультатно. В 1641 году в Гамбурге представители Франции, Швеции и империи составили предварительное соглашение о двойной конференции, которая должна была собраться в Вестфалии в 1642 году: в Мюнстере Франция будет вести переговоры с империей при посредничестве папства и Венеции; в Оснабрюке, в тридцати милях от него, Франция и империя будут вести переговоры со Швецией при посредничестве Кристиана IV Датского. Эта антисептическая сегрегация была необходима из-за нежелания шведских эмиссаров вести переговоры под председательством папского нунция и отказа нунция сидеть в одной комнате с «еретиком».

Задержки были вызваны вопросами конвоирования и протокола. Победа Торстенссона при Брейтенфельде подтолкнула императора к обещанию, что его депутаты прибудут к 11 июля 1643 года. Затем французские делегаты откланялись, пока Франция договаривалась о союзе с Соединенными провинциями против Испании. Вестфальский конгресс официально открылся 4 декабря 1644 года в составе 135 человек, включая теологов и философов. Даже после этого шесть месяцев ушло на то, чтобы решить, в каком порядке делегаты должны входить в залы и рассаживаться. Французский посол не стал бы вести переговоры, если бы ему не был присвоен титул Альтессе-Высочество. Когда прибыл испанский посол, он сторонился французского посла, потому что ни один из них не отдавал предпочтение другому; они общались через третье лицо. Франция отказалась признать титул Филиппа IV как короля Португалии и принца Каталонии; Испания отказалась признать титул Людовика XIV как короля Наварры. Шведские представители ссорились и коротали время, пока решительная молодая королева Кристина императивно не приказала им заключить мир между собой и с врагом. Тем временем люди шли на смерть на войне.

По мере того как армии каждой стороны побеждали или терпели поражение, ее посланники затягивали или торопили переговоры; юристы были заняты изобретением трудностей или компромиссов, завязыванием или развязыванием узлов. Генералы Франции были на высоте; поэтому она настояла на том, чтобы на конференции были представлены все германские князья, хотя большинство из них уже давно заключили мир с императором; время просили остановить, пока все курфюрсты, князья и императорские города не пришлют своих дипломатов. Чтобы ослабить Францию, Испания подписала (7 января 1648 года) сепаратный мир с Соединенными провинциями, которые только что обещали Франции не подписывать сепаратного мира; но голландцы не могли устоять перед возможностью получить несколькими росчерками пера то, за что они боролись восемьдесят лет. В ответ Франция отказалась заключить мир с Испанией; их война продолжалась до Пиренейского мира (1659).

Конгресс мог бы завершиться безрезультатно, если бы разорение Баварии Тюренном, нападение шведов на Прагу (июль 1648 года) и поражение испанцев при Ленсе (2 августа) не убедили императора подписать договор; в то время как начало Фронды во Франции (июль) вынудило Мазарина пойти на уступки, которые оставили бы ему свободу для войны внутри страны. И вот, наконец, 24 октября 1648 года в Мюнстере и Оснабрюке был заключен Вестфальский договор. Кровопролитие продолжалось еще девять дней, пока новости доходили до фронтов. Смиренные и радостные «Те Deum» звучали из тысяч деревень и городов.

Давайте признаем, что переговоры столкнулись с более сложными проблемами урегулирования, чем любая мирная конференция до двадцатого века, и что они разрешили конфликтующие претензии настолько мудро, насколько позволяли преобладающие ненависти, гордости и силы. Условия этого судьбоносного для Европы договора должны быть кратко изложены, поскольку они сгустили и создали большую историю.

1. Швейцария и Объединенные провинции добились официального признания своей независимости.

2. Бавария получила Верхний (южный) Пфальц с его избирательным правом.

3. Нижний (северный) Пфальц, как восьмое курфюршество, был возвращен Карлу Людовику, сыну умершего Фридриха.

4. Бранденбург приобрел восточную Померанию, епископства Минден, Хальберштадт и Каммин, а также наследство епископства Магдебургского. Франция помогла восходящей династии Гогенцоллернов заполучить эти сливы, чтобы поднять еще одну державу против Габсбургов; Франция не могла предвидеть, что Бранденбург, став Пруссией, при Фридрихе Великом бросит вызов Франции, а при Бисмарке победит ее.

5. Швеция, в основном благодаря своим победоносным армиям, но отчасти и благодаря поддержке Франции на конгрессе, получила Бременское и Верденское епископства, города Висмар и Штеттин, а также территорию в устье Одера. Поскольку это были императорские вотчины, Швеция теперь имела место в императорском сейме; а поскольку она уже владела Лифляндией, Эстляндией, Ингрией, Карелией и Финляндией, она теперь была одной из великих держав, хозяйкой Балтики до Петра Великого.

6. Германские княжества сохранили и подтвердили свои довоенные вольности по отношению к императорам.

7. Императору пришлось довольствоваться признанием своих королевских прав в Богемии и Венгрии; так возникла Австро-Венгерская империя как реальность в оболочке Священной Римской империи. Экономический хребет стареющей империи был сломлен, отчасти из-за сокращения населения и нарушения промышленности и торговли в результате войны, а также из-за передачи великих речных выходов иностранным державам: Одера и Эльбы — Швеции, Рейна — Соединенным провинциям.

8. Наибольшие выгоды получила Франция, чьи деньги финансировали победоносных шведов и чьи генералы принудили ее к миру. Ей был фактически уступлен Эльзас с епископствами Мец, Верден и Туль и крепостью Брейзах на немецкой стороне Рейна; Людовик XIV теперь мог по своему усмотрению захватить Франш-Конте и Лотарингию. Цель ныне мертвого Ришелье была достигнута — сломить власть Габсбургов, расширить границы Франции, укрепить ее единство и оборону, сохранить в империи хаос княжеств, конфликт между князьями и императором, противостояние протестантского севера и католического юга, что защитило бы Францию от опасности объединенной Германии. Франция сменила Испанию — Бурбоны сменили Габсбургов — в качестве доминирующей силы в Европе; вскоре Людовик XIV будет приравнен к солнцу.

Скрытой жертвой войны стало христианство. Римской церкви пришлось отказаться от эдикта о реституции, вернуться к имущественному положению 1624 года и увидеть, как князья снова определяют религию своих подданных; это, однако, позволило церкви изгнать протестантизм из Богемии, земли гуситской реформации. Контрреформация была остановлена; например, не могло быть и речи о том, чтобы Польша установила католицизм в протестантской Швеции, которая была вдвое сильнее прежней. Папский нунций в Мюнстере отказался подписать договор; папа Иннокентий X объявил его «недействительным, проклятым и не имеющим никакого влияния или результата ни для прошлого, ни для настоящего, ни для будущего» (20 ноября 1648 года).85 Европа проигнорировала протест. С этого времени папство перестало быть крупной политической силой, а религия в Европе пришла в упадок.

Некоторые протестанты тоже протестовали, особенно те, кто потерял свои дома в Богемии и Австрии. Но в целом договор — плод работы мертвого и живого кардинала — стал победой протестантов. Протестантизм был спасен в Германии. Он был ослаблен на юге и вдоль Рейна, но на севере он был сильнее, чем прежде. Реформатская, или кальвинистская, церковь была официально признана в договоре. Линии религиозного разделения, установленные в 1648 году, оставались практически неизменными до тех пор, пока в двадцатом веке из-за разницы в рождаемости не началось постепенное и мирное распространение католицизма.

Но хотя Реформация была спасена, она, как и католицизм, страдала от скептицизма, поощряемого грубостью религиозной полемики, жестокостью войны и жестокостью веры. Во время холокоста тысячи «ведьм» были преданы смерти. Люди начали сомневаться в вероучениях, которые проповедовали Христа и практиковали массовое братоубийство. Они обнаружили политические и экономические мотивы, скрывающиеся под религиозными формулами, и заподозрили своих правителей в том, что у них нет настоящей веры, а есть жажда власти — хотя Фердинанд II не раз рисковал своей властью ради веры. Даже в эту мрачную современную эпоху все большее число людей обращалось к науке и философии в поисках ответов, менее воплощенных, чем те, которые так яростно пытались навязать религии. Галилей драматизировал революцию Коперника, Декарт ставил под сомнение все традиции и авторитеты, Бруно взывал к Европе после агонии на костре. Вестфальский мир положил конец господству теологии над европейским разумом, оставив дорогу прегражденной, но проходимой для пробных шагов разума.

I. В XVI веке Германия была разделена на семь административных «кругов»:

1. Франкония, включая Вюрцбург, Бамберг и Байройт.

2. Бавария, включая Мюнхен, Регенсбург (Ратисбон) и Зальцбург.

3. Швабия, включающая Баден, Штутгарт, Аугсбург и герцогство Вюртемберг.

4. Верхний Рейн, включая Франкфурт-на-Майне, Кассель, Дармштадт, Висбаден, графство Нассау, ландграфство Гессен, герцогство Лотарингия и часть Эльзаса.

5. Нижний Рейн, включая Вестфалию, Юлих и Клев, Пфальц и архиепископства Кельн, Трир и Майнц.

6. Нижняя Саксония, включая Мекленбург, Бремен, Магдебург, а также герцогства Брауншвейг-Люнебург и Гольштейн.

7. Верхняя Саксония, включая Лейпциг, Берлин, герцогство Западная Померания и курфюршества Саксония и Бранденбург.

II. Это и другие сооружения, отмеченные звездочкой в данном разделе, были разрушены или сильно повреждены во время Второй мировой войны.

КНИГА III. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ РАЗУМА 1558–1648

ГЛАВА XXII. Наука в эпоху Галилея 1558–1648

I. СУПЕРСТИТУЦИЯI

Религии рождаются и умирают, но суеверия бессмертны. Только счастливчики могут прожить жизнь без мифологии. Большинство из нас страдает душой и телом, и самое тонкое средство природы — это доза сверхъестественного. Даже Кеплер и Ньютон смешивали свою науку с мифологией: Кеплер верил в колдовство, а Ньютон писал не столько о науке, сколько об Апокалипсисе.

Народным суевериям не было числа. Уши горят, когда другие говорят о нас. Браки, заключенные в мае, окажутся несчастливыми. Раны можно вылечить, помазав оружие, которым они были нанесены. Труп возобновляет кровотечение в присутствии убийцы. Феи, эльфы, хобгоблины, призраки, ведьмы, демоны таятся повсюду. Некоторые талисманы (например, найденный на Екатерине де Медичи после ее смерти) гарантируют удачу. Амулеты могут избавить от морщин, импотенции, сглаза, чумы. Прикосновение короля может излечить золотуху. Числа, минералы, растения и животные обладают магическими свойствами и силой. Каждое событие — это знак Божьего благоволения или гнева, либо деятельности сатаны. События можно предсказать по форме головы или линиям рук. Здоровье, сила и сексуальная мощь зависят от растущей и убывающей луны. Лунный напиток может вызывать сумасшествие и лечить бородавки. Кометы предвещают катастрофы. Мир (время от времени) подходит к концу.1

Астрология, несмотря на то, что грамотные люди все чаще отвергали ее, оставалась популярной. В 1572 году ее преподавание прекратилось в Болонском университете; в 1582 году испанская инквизиция осудила ее; в 1586 году папа Сикст V предостерег католиков от нее; но в университете Саламанки она продолжала существовать, то и дело, до 1770 года. Подавляющее большинство людей и многие представители высших классов обращались за гороскопами, предсказывающими будущее по расположению звезд. Всем детям, имеющим какое-либо значение, составляли гороскопы вскоре после рождения. Во время рождения Людовика XIV у постели Анны Австрийской был спрятан астролог.2 Когда родился Густавус Адольф, его отец, Карл IX, попросил Тихо Браге составить гороскоп; астроном осторожно предсказал, что мальчик станет королем. Кеплер сомневался в астрологии, но намазал ею хлеб маслом, сказав: «Как каждому животному природа дала средства к существованию, так и астроному дала астрологию, чтобы он мог жить».3 Валленштейн заплатил за составление благоприятного гороскопа в 1609 году и регулярно брал астролога с собой в путешествия,4 возможно, чтобы подбодрить свои войска. Екатерина де Медичи и ее двор неоднократно обращались к астрологам.5 Джон Ди пользовался высокой репутацией астролога, пока не обнаружил, что положение звезд требует, чтобы один из его учеников обменялся с ним женами.6

Вера в магические искусства шла на спад, за кровавым исключением: этот период стал расцветом судебных убийств за колдовство. Преследователи и преследуемые одинаково верили в возможность получить сверхъестественную помощь с помощью заклинаний и подобных приспособлений. Если можно было заручиться заступничеством святого с помощью молитвы, то почему бы не заручиться помощью дьявола, обхаживая его? В книге, опубликованной в Гейдельберге в 1585 году, «Христианские идеи о магии» («Christlich Bedenken… von Xauherei»), в качестве аксиомы утверждалось, что «вся вселенная, внутренняя и внешняя, водная и воздушная, полна дьяволов, злых, невидимых духов «7.7 Было распространено убеждение, что люди могут быть «одержимы» вселившимися в них дьяволами. В 1593 году «в маленьком городке Фридеберг была страшная паника, так как говорили, что дьявол телесно овладел более чем шестьюдесятью людьми… и страшно их мучил….. Даже пастор… сам был схвачен… во время проповеди».8 В истории о гадаринских свиньях (Матф., viii, 28–34) Христос изображен изгоняющим бесов из одержимых; и разве не дал он своим последователям власть изгонять бесов своим именем (Марк, xvi, 17)? Священники обращались к своим прихожанам с просьбами о проведении различных экзорцизмов: изгнать вредителей с полей, утихомирить бурю на море, очистить здание от злых духов, очистить оскверненную церковь и т. д.; папа Павел V издал в 1604 году руководство для таких священнических служб. Протестантские писатели осуждали священнический экзорцизм как магию, но Англиканская церковь признала ценность экзорцизма как целительного обряда.9 Здесь, как и во многих других церемониях, психологический эффект был хорошим.

Как люди проявляли инициативу в проведении экзорцизма, так и они были первыми, кто требовал преследования «ведьм». Страх перед силой ведьм был широко распространен. В одном из памфлетов 1563 года говорилось следующее: «Вступать в отношения с дьяволом, иметь его под рукой в кольцах или кристаллах, колдовать, вступать с ним в союз, выполнять с ним сотни магических искусств — в наши дни это в моде, как среди высоких, так и среди низких, ученых и неученых, как никогда раньше». Популярностью пользовались «книги дьявола», в которых объяснялось, как вступить в контакт с полезными демонами; один человек продал 1220 таких книг на двух ярмарках в 1568 году.10 В некоторых случаях сотрудники римской инквизиции советовали приходским священникам «наставлять народ в заблуждениях о колдовстве», советовали не верить в «шабаш ведьм» и рекомендовали сместить священника за слишком доверчивое отношение к обвинениям в колдовстве.11 Папа Григорий XV (1623) требовал смертной казни для лиц, осужденных за причинение смерти с помощью колдовства; но Урбан VIII (1637) осудил католических инквизиторов «за их произвольное и несправедливое преследование колдунов…. вымогающих у обвиняемых… признания, которые были бесполезны, и бросающих их светской руке без достаточных оснований».12 Император Максимилиан II издал указ (1568 г.), согласно которому признания осужденных за колдовство должны были проверяться вызовом на публичные магические действия, а высшей мерой наказания после трех осуждений должно было стать изгнание. Но напуганное население требовало строгости в проверках и поспешности в казнях.

Гражданские и церковные власти, разделяя или желая развеять страх перед ведьмами, подвергали обвиняемых суровым испытаниям, часто применяя пытки для получения признаний. В Нёрдлингене у городского совета был специальный набор пыточных инструментов, которые он одалживал соседним общинам с заверением, что «с помощью этих средств, и особенно с помощью винта, Богу часто было угодно открыть истину, если не с первого, то, во всяком случае, с последнего раза».13 Пытки путем лишения сна были одним из самых мягких методов. Обычно пытками добивались желаемых признаний, и судьи лишь изредка беспокоились из-за ненадежности таких признаний.

Наименее жестокими были гонения в Испании. В провинции Логроньо инквизиция осудила пятьдесят три человека за колдовство и одиннадцать предала смерти (1610); в остальном обвинения обычно отклонялись как надуманные или мстительные, и казни за колдовство были редки. В 1614 году Высшая инквизиция издала инструкцию для своих чиновников рассматривать признания в колдовстве как невротические галлюцинации и проявлять снисходительность в наказаниях.14

Эпидемия колдовских страхов охватила юго-восток Франции в 1609 году. Сотни людей считали себя одержимыми дьяволом, некоторые превращались в собак и лаяли. Для суда над подозреваемыми была назначена комиссия парламента Бордо. Был разработан метод обнаружения мест, где дьяволы вселялись в тело обвиняемого: ему завязывали глаза, втыкали в плоть иглы, и любое место, где он не чувствовал укола, считалось местом проникновения. Надеясь на помилование, подозреваемые обвиняли друг друга. Восемь человек были осуждены, пятеро сбежали, трое были сожжены, а зрители позже клялись, что видели дьяволов в виде жаб, выходящих из голов жертв.15 В Лотарингии за шестнадцать лет было сожжено 800 человек за колдовство; в Страсбурге — 134 за четыре дня (октябрь 1582 года).16 В католическом Люцерне с 1562 по 1572 год было предано смерти 62 человека; в протестантском Берне — 300 в последнее десятилетие XVI века, 240 — в первое десятилетие XVII.17

В Германии католики и протестанты соревновались в отправке ведьм на костер. Невероятно, но достоверно сообщается, что архиепископ Трирский в 1596 году сжег в Пфальце 120 человек по обвинению в том, что из-за них холодная погода длилась дьявольски долго.18 Чума скота в округе Шонгау (1598) была приписана ведьмам; Баварский тайный совет в Мюнхене призвал инквизиторов «проявить больше серьезности и строгости в ваших делах»; в результате 63 ведьмы были сожжены, а родственники жертв должны были оплатить расходы на судебные процессы.19 В Хайнбурге, в Австрии, за два года 1617–18 за колдовство было казнено 80 человек. В 1627–29 годах епископ Вюрцбурга, как говорят, предал смерти 900 ведьм.20 В 1582 году протестантские редакторы переиздали с их одобрения «Молот ведьм» (Malleus maleficarum), который доминиканский инквизитор Якоб Шпренгер опубликовал в 1487 году для руководства в обнаружении и преследовании ведьм. По указу курфюрста Августа Саксонского (1572 г.) ведьмы должны были быть сожжены до смерти, даже если они никому не причинили вреда. В Эллингене в 1590 году было сожжено 1500 ведьм, в Эллвангене — 167 в 1612 году, в Вестерштеттене — 300 за два года;21 Подобные экстазы были в Оснабрюке в 1588 году, в Нёрдлингене в 1590 году, в Вюртемберге в 1616 году; последняя статистика, однако, взята из современных газет, известных своей неточностью. По оценкам немецких ученых, в общей сложности в Германии в XVII веке было совершено 100 000 казней за колдовство.22

Было несколько голосов, призывавших людей к разуму. Мы уже отмечали в другом месте протесты Иоганна Вира и Реджинальда Скота, и мы видели, как Монтень обратил свой скептический юмор на манию в эссе «О хромых и калеках»: «Насколько более естественным и вероятным мне представляется ложь двух людей, чем то, что один человек за двенадцать часов будет перенесен ветром с востока на запад… [или] что один из нас будет перенесен на метле через… дымоход».23 Людям, которые верят в такие вещи, нужны лекарства, а не смерть. «Когда все сделано, это переоценка своих догадок, чтобы из-за них сжечь человека заживо».24 Корнелиус Лоос, католический профессор из Майнца, выступил против охоты на ведьм в своей работе «О ее страшной и ложной магии» (1592), но прежде чем он смог опубликовать ее, его посадили в тюрьму и заставили отказаться от своих заблуждений.25 Другой иезуит, поэт-пиетист Фридрих фон Шпее, после того как он послужил духовником почти 200 человек, обвиненных в колдовстве, осудил преследования в смелой книге Cautio criminalis (1631): он признавал существование ведьм, но осуждал аресты по необоснованным подозрениям, несправедливость судебных процессов, безжалостные пытки, которые заставили бы «врачей и епископов Церкви» признаться во всем.26

На каждого такого противника приходилась дюжина защитников угнетения. Протестантские богословы, такие как Томас Эраст в 1572 году, и католические богословы, такие как епископ Питер Бинсфельд в 1589 году, согласились с тем, что колдовство существует и что ведьм следует сжигать. Епископ одобрял пытки, но рекомендовал задушить раскаявшихся ведьм перед сожжением.27 Католический юрист и философ Жан Боден поддержал преследование в своей книге «Демономания» (1580); годом позже протестантский поэт Иоганн Фишарт с увлечением перевел и расширил эту книгу и присоединился к Бодену, призывая к неумолимой суровости.28

Тем не менее мания пошла на убыль. После 1632 года, когда Тридцатилетняя война приобрела откровенно политический характер, религия перестала занимать столь теплое место в людских ненавистях. Печатание распространялось, книги множились, школы восстанавливались, открывались новые университеты. Год за годом терпеливые труженики подносили камень к растущей пирамиде знаний, и в сотне городов любознательные люди проверяли гипотезы экспериментами. Постепенно область сверхъестественного сокращалась, а сфера естественного и светского росла. Это скучная, безличная, фрагментарная история и величайшая драма современности.

II. ПЕРЕДАЧА ЗНАНИЙ

Первые герои здесь — печатники-издатели, питавшие чернильный поток, по которому знания перетекали из умов в умы и из поколения в поколение. Великое издательство Эстьеннов было продолжено в Женеве Анри Эстьенном II, а в Париже — Робером Эстьенном III. Похожая династия была основана в Лейдене (ок. 1580 г.) Луи Эльзевиром; пять его сыновей, внуки и правнук продолжили его дело и дали свое имя стилю шрифта. В Цюрихе Кристофер Фрошауэр заслужил место в истории книгопечатания и науки своими тщательными изданиями Библии.

Библиотеки давали новые дома старым сокровищам. Мы уже упоминали Бодлиан в Оксфорде, библиотеку Эскориала, изысканную Амброзианскую библиотеку в Милане (1606). Екатерина де Медичи добавила множество томов и рукописей в то, что сейчас является Национальной библиотекой. Новая Ватиканская библиотека Сикста V (1588) показалась Ивлину «самой благородно построенной, обставленной и красивой из всех существующих в мире».29

Появлялись газеты. Еще в 1505 году в Германии спорадически печатались однолистовые Zeitungen («Вести»), а к 1599 году таких изданий было уже 877, причем все они были нерегулярными. Старейшей регулярной газетой, известной истории, была еженедельная газета Avisa Relation oder Zeitung, основанная в Аугсбурге в 1609 году и составленная из донесений агентов, рассылаемых по Европе купцами и финансистами. Франкфуртская Oberpostamzeitung, основанная в 1616 году, продолжала выходить до 1866 года. Подобные регулярные еженедельники начали выходить в Вене в 1610 году, в Базеле — в 1611-м. Вскоре Фишарт стал высмеивать «верящую в газету» публику и ее доверчивую жадность к новостям. Неадекватная и предвзятая передача новостей и выгодное распространение глупостей лишали широкую публику возможности разумного и согласованного участия в политике и делали демократию невозможной.

Цензура публикаций была практически повсеместной в христианстве, католическом и протестантском, церковном и светском. В 1571 году церковь учредила Конгрегацию индексов, чтобы оградить верующих от книг, которые считаются вредными для католической веры. Протестантская цензура была не такой мощной и суровой, как католическая, но такой же тщательной; она процветала в Англии, Шотландии, Скандинавии, Голландии, Германии и Швейцарии.30 Разнообразие догм в разных государствах позволяло еретикам в какой-то мере побеждать цензуру, издавая свои книги за границей и ввозя копии тайно. Современная литература в какой-то мере обязана цензуре своим остроумием и тонкостью.

В разных переводах, но всегда толкуемая как слово Божье, Библия продолжала оставаться самой популярной из всех книг и самой влиятельной в учении и языке, даже в поведении, ибо самые жестокие жестокости того времени — войны и гонения — цитировали Писание в качестве самооправдания. По мере того как гуманистическое Возрождение отступало перед теологической Реформацией, идолопоклонство языческой классики сменялось поклонением Библии. Когда ученые обнаружили, что Новый Завет написан не на классическом греческом, а на народном койне, произошел переполох; но богословы объяснили, что Святой Дух использовал обычную дикцию, чтобы быть лучше понятым народом. Еще одна душевная боль пришла, когда Луи Каппель, протестантский профессор иврита и теологии в Сомюре, пришел к выводу, что гласные и ударения в канонически принятом еврейском тексте Ветхого Завета были добавлены к более древним текстам тивериадскими евреями-масоретами в V веке до н. э. или позже, и что квадратные знаки принятого текста были арамейскими заменителями еврейских букв. Иоганн Буксторф Старший, величайший гебраист того времени, умолял Каппеля скрыть эти взгляды от публики как вредные для веры в устное вдохновение Библии. Каппель все же опубликовал книгу (1624); Иоганн Буксторф Младший попытался опровергнуть его и утверждал, что точки и ударения также были богодухновенны. Спор продолжался в течение века; в конце концов ортодоксы уступили, и был сделан скромный шаг к тому, чтобы оценить Библию как величественное выражение народа.

К этим годам относятся одни из самых известных ученых в истории. Юстус Липсий, колеблющийся между Лувеном и Лейденом, между католицизмом и протестантизмом, снискал европейскую славу своими корректурными изданиями Тацита, Плавта и Сенеки и превзошел все предыдущие грамматики своим «Аристархом, или De arte grammatica» (1635). Он оплакивал скорую гибель европейской цивилизации и согревал себя «солнцем другой новой империи, возникающей на западе» — Америки.31

Джозеф Юстус Скалигер, «возможно, самый выдающийся мастер общей эрудиции, который когда-либо жил».32 унаследовал от своего знаменитого отца, Юлия Цезаря Скалигера, трон европейской учености. В Агене, на юго-западе Франции, он служил своему отцу в качестве амануэнта и впитывал знания с каждым вздохом. Он прочитал Гомера за три недели и с триумфом прошел всех крупнейших греческих поэтов, историков и ораторов. Он выучил иврит, арабский и восемь других языков, занялся математикой, астрономией и «философией» (которая тогда включала физику, химию, геологию и биологию), а три года изучал право. Его юридическое образование, возможно, помогло ему наточить критические зубы, ведь в изданиях, которые он выпустил Катулла, Тибулла, Проперция и других классических авторов, он возвел текстологическую критику от бессистемных догадок до законов процедуры и интерпретации. Он с мудрым уважением относился к датам в понимании истории; его величайший труд, De emendatione temporum («Об исправлении дат», 1583), впервые сопоставил даты, указанные греческими и латинскими историками, с датами, указанными в истории, календарях, литературе и астрономии Египта, Вавилонии, Иудеи, Персии и Мексики. В его «Thesaurus temporum» (1606) собраны и упорядочены все хронологические элементы классической литературы, и на этом основании он создал первую научную хронологию древней истории. Именно он предположил, что Иисус родился в 4 году до н. э. Когда Юстус Липсиус покинул Лейден в 1590 году, университет предложил Скалигеру свою кафедру классической науки. После трех лет колебаний он согласился, и с тех пор, вплоть до его смерти в 1609 году, Лейден был Олимпом ученых.

Скалигер, как и его отец, тщеславился тем, что их семья якобы происходит от веронских князей делла Скала, и едко критиковал своих коллег-ученых; но в один из моментов он назвал Исаака Казобона «самым ученым из живущих людей».33 Карьера Казобона изучала возможности использования невзгод. Он родился в Женеве, потому что его родители-гугеноты бежали из Франции. Они вернулись во Францию, когда ему было три года, и в течение шестнадцати лет он жил среди тревог и ужасов преследований. Его отец подолгу отсутствовал на службе в гугенотских войсках; семья часто пряталась в горах от фанатичных банд вооруженных католиков; первые уроки греческого он получил в пещере в горах Дофине. В девятнадцать лет он поступил в Женевскую академию, в двадцать два года стал ее профессором греческого языка; в течение пятнадцати лет он занимал эту должность в нищете и осаде. Он едва мог прожить на свое жалованье, но экономил на еде, чтобы покупать книги, и утешал свое схоластическое одиночество любезными письмами от великого Скалигера. Он выпустил издания Аристотеля, Плиния Младшего и Теофраста, которые покорили ученый мир не только изменениями в тексте, но и пояснениями к античным идеям и способам их использования. В 1596 году, когда Генрих IV смягчил теологические разногласия, Казобон был назначен профессором в Монпелье. Через три года его пригласили в Париж, но университет закрыл свои двери для некатоликов, и Генриху пришлось взять его под опеку в качестве куратора Королевской библиотеки с комфортным жалованием в 1200 ливров в год. Экономный Сюлли сказал ученому: «Вы слишком дорого обходитесь королю, сэр: ваше жалованье превышает жалованье двух хороших капитанов, и вы бесполезны для своей страны».34 Когда великий Генрих умер, Исаак решил, что настало время принять приглашение из Англии. Яков I принял его как ученого и назначил ему пенсию в 300 фунтов стерлингов в год. Но французская королева-регентша не позволила ему взять с собой книги, король донимал его расспросами, лондонские умники не могли простить ему, что он не говорит по-английски. После четырех лет пребывания в Англии он сдался (1614) в возрасте пятидесяти пяти лет и был похоронен в Вестминстерском аббатстве.

В ту эпоху звание ученого было выше звания поэта или историка, ибо ученый почитался как тот, чья терпеливая образованность сохранила и прояснила мудрость и красоту, скрытые в древней литературе и философии. Скалигера, въехавшего в Лейден, приветствовали как принца-завоевателя. Клод де Сомез, известный ученому миру как Салмасий, был желанным для многих народов; после смерти Казобона он, по общему мнению, был «самым ученым из ныне живущих» и вообще «чудом света».35 Что же он сделал? Родившись в Бургундии, получив образование и обратившись в кальвинизм в Гейдельберге, он прославился в возрасте двадцати лет научным изданием двух авторов XIV века о спорном примате пап, а годом позже — изданием «Эпитомы» Флора. Работа за работой, в общей сложности тридцать, отличались всеохватывающей эрудицией. Своего пика он достиг с огромным фолиантом в девятьсот страниц в две колонки, «Упражнения в… Солини Полигисторе» (1629). Солинус, грамматик III века, собрал воедино историю, географию, этнологию, экономику, фауну и флору всех основных стран Европы в энциклопедическом труде, который позднейший редактор окрестил Полигистором; к этому тексту Салмасий прикрепил заметки, охватывающие с космической эрудицией весь мир императорского Рима. Выбрав из дюжины приглашений, он принял должность профессора в Лейдене, где сразу же стал главой блестящего факультета. Все шло хорошо, пока Карл II Английский, находившийся в то время в изгнании в Голландии, не поручил ему написать осуждение Кромвеля за обезглавливание Карла I. Его «Defensio regia pro Carolo I» появилась (ноябрь 1649 года) всего через десять месяцев после казни. Кромвелю она не понравилась; он нанял величайшего поэта Англии, чтобы тот ответил на нее; мы еще услышим о ней. Салмасий написал ответ Мильтону, но умер (1653), не успев его закончить, и Мильтон взял на себя заслугу его убийства.

При таком количестве знаний в нескольких странах, вероятно, восемьдесят процентов людей в Западной Европе все еще оставались неграмотными. Иоанн Коменский потратил сорок лет на то, чтобы улучшить образовательные системы Европы. Родившись в Моравии (1592) и став епископом Моравского братства, он никогда не терял веры в религию как основу и цель образования; без страха Божьего не может быть мудрости. Хотя религиозная ненависть того времени превратила его жизнь в одиссею испытаний, он остался верен толерантной философии Unitas Fratrum:

Все мы — граждане одного мира, все мы одной крови. Ненавидеть человека за то, что он родился в другой стране, говорит на другом языке или придерживается иных взглядов на ту или иную тему, — большая глупость. Откажитесь от этого, умоляю вас, ибо все мы в равной степени люди. Давайте преследовать только одну цель — благополучие человечества; и давайте отбросим всякий эгоизм в отношении языка, национальности или религии».36

Написав полсотни педагогических текстов, он обобщил свои принципы в труде Didactica magna (1632), ставшем одной из вех в истории образования. Во-первых, образование должно быть всеобщим, независимо от пола и средств: в каждой деревне должна быть школа, в каждом городе — колледж, в каждой провинции — университет; продвижение к высшему образованию должно быть возможным для всех, кто себя пригодным; государство должно финансировать открытие, обучение и использование всех способностей своего населения. Во-вторых, образование должно быть реалистичным: идеи должны на каждом шагу соприкасаться с вещами; слова в просторечии или на иностранном языке должны усваиваться путем видения, осязания или использования предметов, которые они обозначают; грамматическое обучение должно прийти позже. В-третьих, образование должно быть физическим, а также умственным и нравственным; дети должны быть приучены к здоровью и бодрости через жизнь на свежем воздухе и спорт. В-четвертых, образование должно быть практическим: оно не должно оставаться в тюрьме мысли, а должно сопровождаться действием и практикой и готовить к жизненным делам. В-пятых, с возрастом ученика следует преподавать все больше и больше наук; в каждом городе или провинции должны быть созданы школы научных исследований. В-шестых, все образование и знания должны быть направлены на совершенствование характера и благочестия человека, а также порядка и счастья в государстве.

Определенный прогресс был достигнут. Немецкие князья стремились создать начальную школу в каждой деревне. Принцип всеобщего обязательного образования был провозглашен герцогом Саксен-Веймарским в 1619 году для всех мальчиков и девочек в возрасте от шести до двенадцати лет,37 С месячными каникулами во время сбора урожая, и к 1719 году эта система была установлена по всей Германии. Средние школы по-прежнему были закрыты для женщин, но они множились и совершенствовались. В эту эпоху было открыто 22 новых университета. II Оксфорд процветал, о чем рассказал Казобон в 1613 году; он был впечатлен вознаграждением и социальным положением преподавателей по сравнению с их аналогами на континенте. Профессорам в Германии (1600 г.) платили так мало, что многие из них продавали пиво и вино, чтобы заработать на жизнь; в Йене студенты развлекались в тавернах, содержащихся профессорами.38 После Филиппа II испанские университеты пришли в упадок, увядая под взглядом инквизиции; тем временем в Испанской Америке было основано несколько университетов — в Лиме в 1551 году, в Мехико в 1553 году, задолго до основания Гарвардского колледжа в 1636 году. Процветающие голландцы организовали в этот период шесть университетов. Когда Лейден успешно выдержал испанскую осаду (1574), генеральные штаты Соединенных провинций предложили жителям назвать награду; те попросили университет, и он был создан. В католических и кальвинистских странах образование контролировалось церковниками; в Англии и лютеранских землях им в основном управляли священнослужители, контролируемые государством. Почти во всех университетах, кроме Падуанского, преподаватели и студенты должны были принимать официальную религию, а академическая свобода была строго ограничена как государством, так и церковью. Религиозные разногласия положили конец международному характеру университетов; испанские студенты были ограничены Испанией, английские студенты больше не поступали в Парижский университет, а Оксфорд до 1871 года продолжал требовать от каждого кандидата на получение степени согласия с Тридцатью девятью статьями установленной церкви. Оригинальная мысль имела тенденцию исчезать из университетов и находить убежище в частных академиях и неинституциональных учебных заведениях.

Так в эту эпоху без цензуры возникли частные академии для обучения и исследований, особенно в области науки. В 1603 году в Риме Федериго Чези, маркиз Монтебелло, основал Академию Линчеев (Академию рысьих глаз), в которую Галилей вступил в 1611 году. Устав академии определил ее цели:

Линчеевская академия желает видеть своими членами философов, стремящихся к истинному знанию и отдающихся изучению природы, особенно математики; в то же время она не будет пренебрегать украшениями изящной литературы и филологии, которые, как изящные гранаты, украшают весь корпус науки… В планы линчеев не входит находить досуг для декламаций и дебатов….. Линчеисты обойдут молчанием все политические разногласия и всякого рода ссоры и словесные споры».39

Академия была распущена в 1630 году, но ее цели продолжила (1657) Академия проб и доказательств (Accademia del Cimento). Вскоре подобные общества были созданы в Англии, Франции и Германии, а вдохновляющий Интернационал наук заложил интеллектуальные и технические основы современного мира.

III. ИНСТРУМЕНТЫ И МЕТОДЫ НАУКИ

Сначала нужно было создать научные инструменты. Глаза не могли видеть достаточно ясно, далеко и детально; плоть не могла с необходимой точностью ощущать давление, тепло и вес вещей; разум не мог измерять пространство, время, количество, качество, плотность, не смешивая свои личные уравнения с фактами. Нужны были микроскопы, телескопы, термометры, барометры, гидрометры, лучшие часы, более тонкие весы. Один за другим они появлялись.

В книге «Magia naturalis» (1589) Джамбаттиста делла Порта писал: «С вогнутой линзой вещи кажутся меньше, но более простыми; с выпуклой линзой вы видите их крупнее, но менее отчетливыми; если, однако, вы знаете, как правильно сочетать эти два вида, вы будете видеть вблизи и вдали и крупно, и четко».40 Здесь был заложен принцип микроскопа, полевого стекла, оперного стекла, телескопа, целой кучи изобретений и всей гистологии. Простой микроскоп, состоящий из одной выпуклой линзы, был известен давно. Изобретением, изменившим биологию, стал составной микроскоп, сочетающий несколько сходящихся линз. Индустрия шлифовки и полировки линз была особенно развита в Нидерландах — Спиноза жил и умер благодаря ей. Около 1590 года Захариас Янссен, очковый мастер из Мидделбурга, соединил двояковыпуклую и двояковогнутую линзы, создав самый ранний из известных составных микроскопов. Из этого изобретения возникли современная биология и современная медицина.

Дальнейшее применение этих принципов изменило астрономию. 2 октября 1608 года другой миддельбургский очковый мастер, Ганс Липпершей, представил генеральному штату Соединенных провинций (все еще находившихся в состоянии войны с Испанией) описание прибора для наблюдения за объектами на расстоянии. Липпершей поместил двояковыпуклую линзу («предметное стекло») на дальнем конце трубы, а двояковогнутую линзу («окуляр») — на ближнем. Законодатели увидели военную ценность изобретения и наградили Липпершея девятьюстами флоринами. 17 октября другой голландец, Якобус Метиус, заявил, что самостоятельно изготовил аналогичный прибор. Услышав об этих разработках, Галилей в 1609 году изготовил в Падуе собственные телескопы с увеличением до трех диаметров; именно с помощью этих инструментов он начал увеличивать мир. В 1611 году Кеплер предположил, что еще лучшие результаты можно получить, изменив галилеевское расположение линз, используя выпуклую линзу как «окуляр», а вогнутую — как предметное стекло; а в 1613–17 годах иезуит Кристоф Шейнер изготовил улучшенный телескоп по этому плану.41

Тем временем Галилей изобрел термометр (ок. 1603 г.) на основе принципов, известных Герою Александрийскому в III веке н. э. или ранее. В сосуд с водой он помещал открытый конец стеклянной трубки, на другом конце которой находилась пустая стеклянная колба, которую он нагревал прикосновением руки; когда он убирал руку, колба остывала и вода поднималась в трубке. Друг Галилея Джованни Сагредо (1613) разделил трубку на сто градусов.

Ученик Галилея, Эванджелиста Торричелли, закрыл с одного конца длинную стеклянную трубку, наполнил ее ртутью и поставил открытым концом в блюдо с ртутью; ртуть в трубке не стекала в блюдо. Схоластическая физика объясняла это «отвращением природы к вакууму»; Торричелли объяснил это давлением окружающей атмосферы на ртуть в блюде. Он рассудил, что это внешнее давление поднимет ртуть в сосуде в пустую трубку, освобожденную от воздуха; эксперимент доказал его правоту. Он показал, что изменения высоты ртути в трубке могут быть использованы как мера изменений атмосферного давления. Так в 1643 году он построил первый барометр, который до сих пор является основным инструментом метеорологии.

Вооруженные этими новыми инструментами, науки обратились к математикам за усовершенствованными методами вычислений, измерений и обозначений. Как мы уже видели, Напьер и Бюрги ответили логарифмами, Оутред — логарифмической линейкой; но еще большим благом стала десятичная система. Предварительные предложения, как обычно, подготовили путь. Аль-Каши из Самарканда (ум. в 1436 г.) выразил отношение окружности к диаметру как 3.1415926535898732, что является десятичной дробью с пробелом вместо точки. Франческо Пеллос из Ниццы в 1492 году использовал точку. Симон Стевинус изложил новую систему в эпохальном трактате «Десятичная система» (1585), в котором он предложил «с неслыханной легкостью научить, как производить все вычисления… целыми числами без дробей». Метрическая система в континентальной Европе воплотила его идеи в измерении длин, объемов и валют; но круг и часы отдали дань вавилонской математике, сохранив шестидесятеричное деление.

Жерар Дезарг опубликовал в 1639 году классический трактат о конических сечениях. Франсуа Вьете из Парижа возродил зачахшее изучение алгебры, используя буквы для обозначения известных и неизвестных величин, и предвосхитил Декарта, применив алгебру к геометрии. Декарт основал аналитическую геометрию в порыве вдохновения, когда предложил, что числа и уравнения могут быть представлены геометрическими фигурами и наоборот (так, постепенное обесценивание валюты в течение времени может быть показано в виде статистического графика); и что из алгебраического уравнения, представляющего геометрическую фигуру, можно алгебраически вывести следствия, которые окажутся геометрически верными; поэтому алгебра может быть использована для решения сложных геометрических задач. Декарт был настолько очарован своими открытиями, что считал, что его геометрия настолько превосходит геометрию его предшественников, насколько красноречие Цицерона превосходит A B C детей.42 Его аналитическая геометрия, теория неделимых Кавальери (1629), приближенное возведение окружности в квадрат Кеплером, возведение циклоиды в квадрат Робервалем, Торричелли и Декартом — все это подготовило Лейбница и Ньютона к открытию исчисления.

Математика стала целью и незаменимым инструментом всех наук. Кеплер заметил, что когда разум покидает царство количества, он блуждает в темноте и сомнениях.43 «Философия», — сказал Галилей, имея в виду «натурфилософию», или науку,

написано в этой великой книге Вселенной, которая постоянно открыта нашему взору. Но эту книгу невозможно понять, пока мы не научимся понимать язык и читать буквы, на которых она написана. Она написана на языке математики.44

Декарт и Спиноза стремились свести саму метафизику к математической форме.

Наука начала освобождаться от плаценты своей матери — философии. Она спихнула со спины Аристотеля, повернулась лицом от метафизики к природе, разработала свои собственные отличительные методы и попыталась улучшить жизнь человека на земле. Это движение принадлежало к сердцу Века Разума, но оно не возлагало надежды на «чистый разум» — разум, независимый от опыта и эксперимента. Слишком часто такие рассуждения плели мифические сети. Разум, как и традиции и авторитеты, теперь должен был проверяться изучением и регистрацией скромных фактов; и что бы ни говорила «логика», наука стремилась принять только то, что можно было количественно измерить, математически выразить и экспериментально доказать.

IV. НАУКА И МАТЕРИЯ

Науки развивались в логической прогрессии на протяжении всей современной истории: математика и физика — в XVII веке, химия — в XVIII, биология — в XIX, психология — в XX.

Великое имя в физике этого периода — Галилей, но многие менее значительные герои заслуживают того, чтобы о них вспомнить. Стевинус помог определить законы шкива и рычага; он провел ценные исследования в области давления воды, центра тяжести, параллелограмма сил и наклонной плоскости; в Делфте, около 1690 года, он предвосхитил предполагаемый эксперимент Галилея в Пизе, показав, вопреки древнему мнению, что когда два одинаковых предмета разного веса падают вместе с высоты, они достигают земли в одно время.45 Декарт совершенно четко сформулировал закон инерции, согласно которому тело остается в состоянии покоя или прямолинейного движения, если на него не действует какая-либо внешняя сила. Он вместе с Гассенди предвосхитил молекулярную теорию тепла. В основу «Метеоров» (1637) он положил космологию, которую больше не принимали, но этот трактат во многом способствовал становлению метеорологии как науки. Торричелли (1642) расширил свои исследования атмосферного давления до механики ветров, которые, по его мнению, являются уравнительными течениями, возникающими из-за местных различий в плотности воздуха. Гассенди, этот замечательный священник всех наук, проводил эксперименты по измерению скорости звука; его результаты дали 1473 фута в секунду. Его друг-монах Марин Мерсенн повторил эксперимент и получил результат 1380 футов, что ближе к современной цифре 1087. В 1636 году Мерсенн установил целую серию обертонов, издаваемых звучащей струной.

Исследования в области оптики были сосредоточены на сложных проблемах отражения и преломления, особенно на примере радуги. Около 1591 года Марко Антонио де Доминис, архиепископ Спалато, написал трактат «De radiis visus et lucis… et iride» (опубликован в 1611 году), в котором объяснил образование первичной радуги (единственной видимой) как результат двух преломлений и одного отражения света в каплях влаги в небе или брызгах, а вторичной радуги (дуга цветов в обратном порядке, иногда слабо видимая за пределами первичной) — как результат двух преломлений и двух отражений. В 1611 году в работе Кеплера «Диоптрис» было исследовано преломление света линзами, а десять лет спустя Виллеброрд Снелл из Лейдеса сформулировал законы преломления с точностью, которая позволила более точно рассчитать действие линз на свет и построить более совершенные микроскопы и телескопы. Декарт применил эти законы к механическому расчету углов излучения в радуге. Объяснения расположения цветов пришлось ждать от Ньютона.

Эпохальное рассуждение Гилберта о земном магнетизме положило начало целому ряду теорий и экспериментов. Фамианус Страда из Общества Иисуса предложил телеграфию (1617 г.), предположив, что два человека могут общаться на расстоянии, используя симпатические действия двух магнитных игл, направленных одновременно на одну и ту же букву алфавита. Другой иезуит, Никколо Кабео (1629), дал первое известное описание электрического отталкивания. Другой иезуит, Афанасий Кирхер, в своей работе «Магнес» (1641) описал измерение магнетизма, подвешивая магнит к одной чаше весов и уравновешивая его воздействие гирями на другой. Декарт приписывал магнетизм конфликту частиц, отброшенных великим вихрем, из которого, по его мнению, развилась Вселенная.

Алхимия по-прежнему была популярна, особенно в качестве королевской замены дебетовой валюты. Император Рудольф II, курфюрсты Саксонии, Бранденбурга и Пфальца, герцог Брауншвейгский, ландграф Гессенский привлекали алхимиков для изготовления серебра или золота.46 Из этих экспериментов, из потребностей металлургии и красильного производства, а также из того, что Парацельс уделял особое внимание химической медицине, формировалась наука химия. Андреас Либавиус олицетворял собой этот переход. Его «Защита трансмутационной алхимии» (1604) продолжила старые поиски, но его «Алхимия» (1597) стала первым систематическим трактатом по научной химии. Он открыл хлорид станнина, первым изготовил сульфат аммония, одним из первых предложил переливание крови в качестве терапии. Его лаборатория в Кобурге была одним из чудес города. Ян Баптиста ван Гельмонт, богатый дворянин, посвятивший себя науке и медицинскому обслуживанию бедных, вписал свое имя в число основателей химии, выделив газы из воздуха и проанализировав их разновидности и состав; слово «газ» он образовал от греческого «хаос». Он сделал множество открытий в избранной им области — от взрывчатых газов пороха до воспалительных возможностей человеческого ветра.47 Он предложил использовать щелочи для коррекции излишней кислотности в пищеварительном тракте. Иоганн Глаубер рекомендовал кристаллический сульфат натрия как «великолепное лекарство для внутреннего и наружного применения», а «глауберова соль» до сих пор используется в качестве аперитива. И он, и Гельмонт занимались алхимией.

Все эти «естественные науки» способствовали совершенствованию промышленного производства и военного дела. Техники применяли новые знания о движении и давлении жидкостей и газов, о составе сил, о законах маятника, о ходе снарядов, о рафинировании металлов. Порох был использован при взрыве шахт (1613). В 1612 году Симон Стертевант разработал способ получения кокса — т. е. «коксования» (варки или нагревания) битуминозного угля для избавления его от летучих компонентов; этот кокс был ценен в металлургии, поскольку примеси в угле влияли на железо; он заменил древесный уголь и сохранил леса. Удешевилось производство стекла, поэтому в эту эпоху стали распространены оконные стекла. Механические изобретения множились по мере развития промышленности, ведь они были обусловлены не столько исследованиями ученых, сколько мастерством ремесленников, стремящихся сэкономить время. Так, в 1578 году мы впервые слышим о винтовом токарном станке, в 1589-м — о вязальной раме, в 1597-м — о вращающейся сцене, в 1636-м — о молотильной машине и перьевой ручке.

Инженеры совершали подвиги, которые и сегодня заслуживают восхищения. Мы видели, как Доменико Фонтана взбудоражил Рим, воздвигнув обелиск на площади Святого Петра. Стевинус, будучи инженером Мориса Нассауского, разработал систему шлюзов для управления дамбами — защитниками Голландской республики. Гигантские мехи проветривали шахты; сложные насосы поднимали воду в башни, чтобы обеспечить напор для домов и фонтанов в таких городах, как Аугсбург, Париж и Лондон. Ферменные мосты строились на основе простого геометрического принципа, согласно которому треугольник нельзя деформировать, не изменив длину одной из сторон. В 1624 году подводная лодка прошла две мили под водой в Темзе.48 Жером Кардан, Джамбаттиста делла Порта и Саломон де Каус развили теорию парового двигателя; Каус в 1615 году описал машину для подъема воды с помощью экспансивной силы пара.49

Геология еще не родилась, даже как слово; изучение Земли называлось минералогией, а уважение к библейской истории Творения ставило под сомнение все начинания в области космогонии. Бернар Палисси был осужден как еретик за возрождение древнего мнения о том, что окаменелости — это окаменевшие останки мертвых организмов. Декарт рискнул предположить, что планеты, включая Землю, когда-то были раскаленными массами, подобно Солнцу, и что по мере остывания планета образовала кору из жидких и твердых тел над центральным огнем, выделения которого порождали гейзеры, вулканы и землетрясения.50

География развивалась по мере того, как миссионеры, исследователи и торговцы стремились распространить свою веру, свои знания или свои продажи. Испанские мореплаватели (1567 г.) исследовали Южные моря и открыли Гуадалканал и другие Соломоновы острова, названные так в надежде найти там рудники Соломона. Печо Паэш, португальский миссионер, попавший в плен в Абиссинии (1588), посетил Голубой Нил и решил древнюю загадку, показав, что периодические наводнения в долине Нила связаны с сезоном дождей в Абиссинском нагорье. Виллем Янсзон, по-видимому, был первым европейцем, прикоснувшимся к Австралии (1606), а Абель Тасман открыл Тасманию, Новую Зеландию (1642) и острова Фиджи (1643). Голландские торговцы проникли в Сиам, Бирму и Индокитай, но информация об этих странах и Китае поступала в основном от миссионеров-иезуитов. Самюэль Шамплен, по приказу Генриха IV Французского, исследовал побережье Новой Шотландии и поднялся по реке Святого Лаврентия до окрестностей Монреаля. Его последователи основали Квебек и нанесли на карту озеро, носящее его имя.

Составители карт старались не отставать от исследователей. Герардус Меркатор (Герхард Кремер) учился в Лувене и основал там мастерскую по изготовлению карт, научных инструментов и небесных глобусов. В 1544 году он был арестован и привлечен к суду за ересь, но избежал серьезных последствий; однако он счел благоразумным принять приглашение в Дуйсбургский университет, где стал картографом герцога Юлих-Клевского (1559). За свою восьмидесятидвухлетнюю жизнь он неустанно трудился над составлением карт Фландрии, Лотарингии, Европы, Земли. Его знаменитая работа «Nova et acuta terrae descriptio ad usum navigantium accomodata» (1568) ввела в обиход карты в «проекции Меркатора», которые облегчали навигацию, поскольку все меридианы долготы были параллельны друг другу, все параллели широты — прямые линии, а оба набора линий — под прямым углом друг к другу. В 1585 году он начал выпускать свой великий Атлас (этим словом мы обязаны ему), содержащий пятьдесят одну региональную карту беспрецедентной точности и аккуратности, описывающую всю Землю, как она была известна в то время. Его друг Абрахам Ортель соперничал с ним, выпустив всеобъемлющий «Theatrum orbis terrarum» (Антверпен, 1570). Вместе эти люди освободили географию от тысячелетнего рабства у Птолемея и создали ее в современном виде. Благодаря им голландцы в течение столетия сохраняли почти монополию на составление карт.

V. НАУКА И ЖИЗНЬ

Биологии пришлось ждать своего расцвета еще два столетия. Ботаника развивалась неспешно благодаря медицинским исследованиям целебных трав и импорту экзотических растений в Европу. Миссионеры-иезуиты привезли перуанскую кору (хинин), ваниль и ревень. Около 1560 года картофель был завезен из Перу в Испанию, откуда он распространился по всему континенту. Просперо Альпини, профессор ботаники в Падуе, описал пятьдесят иностранных растений, недавно культивированных в Европе. Из изучения финиковой пальмы он вывел доктрину полового размножения растений, которую Теофраст высказал в III веке до н. э. «Женские финиковые деревья, — говорит Альпини, — не приносят плодов, если ветви мужских и женских растений не смешать вместе, или, как это обычно делается, если не посыпать женские цветы пылью, находящейся в оболочке мужских или в мужских цветках».51 Позже Линней классифицирует растения в зависимости от способа размножения, а пока (1583 г.) Андреа Чезальпино из Флоренции предложил первую систематическую классификацию растений — 1500 штук — на основе их различных семян и плодов. Гаспар Баухин из Базеля в своем огромном труде Pinax theatri botanici (1623) классифицировал 6000 растений, предвосхитив биномиальную номенклатуру Линнея по родам и видам. Баухин посвятил сорок лет подготовке этой «Таблицы ботанического мира» и умер через год после ее публикации. В течение трех столетий она оставалась стандартным текстом.

Частные гербарии врачей превращались в ботанические сады, которые содержались для публики университетами или правительствами. Самый ранний из них, основанный в Пизе в 1543 году, получил известность благодаря Чезальпино; в 1560 году такой сад появился в Цюрихе, затем в Болонье, Касселе, Лейдене, Лейпциге, Бреслау, Базеле, Гейдельберге, Оксфорде. Ги де Ла Броссе, врач Людовика XIII, организовал в 1635 году в Париже знаменитый Сад лекарственных растений. Зоологические сады, как зверинцы для развлечения публики, существовали в Китае (1100 г. до н. э.), Древнем Риме и Мексике ацтеков (ок. 1450 г.); современные формы были открыты в Дрездене в 1554 г. и при Людовике XIII в Версале.

Зоологии уделялось меньше внимания, чем ботанике, поскольку она предлагала — за исключением мифической медицины — меньше лекарств. В 1599 году Улисс Альдрованди начал публикацию тринадцати больших томов по «естественной истории»; он дожил до выхода в свет шести из них; Болонский сенат опубликовал остальные семь из его рукописей и за государственный счет; их вытеснила только «Естественная история» (1749–1804) Бюффона. Иезуитский эрудит Афанасий Кирхер положил начало гистологии своим трудом «Ars magna lucis et umbrae» (1646), в котором он описал мельчайших «червей», обнаруженных его микроскопом в разлагающихся веществах. Вера в самопроизвольное возникновение крошечных организмов из гнилой плоти или даже из слизи все еще была почти всеобщей, хотя Гарвей вскоре отверг ее в своей работе «De generatione animalium» (1651). Зоология была отсталой отчасти потому, что лишь немногие мыслители видели в животных прародителей человека. Но в 1632 году Галилей писал великому герцогу Тосканскому: «Хотя различия между человеком и другими животными огромны, можно с полным основанием сказать, что они не больше, чем различия между самими людьми».52 Современный разум постепенно возвращался к тому, что греки знали за две тысячи лет до этого.

Анатомия отдыхала после трудов Везалия. Против вскрытия трупов по-прежнему выступал Гуго Гроций53-но многочисленные «уроки анатомии» в голландском искусстве отражают общее одобрение этой процедуры. Великим именем здесь, как и в хирургии, является Джироламо Фабрицио д'Аквапенденте, ученик Фаллопио и учитель Гарвея. Во время его правления в Падуанском университете был построен большой анатомический театр — единственное сооружение, полностью сохранившееся с тех времен. Его открытие клапанов в венах и изучение действия лигатур привело к демонстрации Гарвеем циркуляции крови. Знания о циркуляции жидкостей в организме были расширены благодаря открытию Гаспаро Аселли молочных протоков (1632 г.) — лимфатических сосудов, переносящих молокоподобный хилез из тонкого кишечника. Действительно, Аселли, несмотря на свою фамилию («маленький осел»), описал циркуляцию крови за шесть лет до того, как Гарвей опубликовал свою теорию. Андреа Чезальпино изложил основную теорию в 1571 году, за полвека до Гарвея; он все еще придерживался старой точки зрения, что часть крови проходит через перегородку сердца, но он ближе, чем Гарвей, подошел к объяснению того, как кровь попадает из артерий в вены с помощью капилляров. На сотне фронтов благороднейшая из всех армий продвигалась в величайшей из всех войн.

VI. НАУКА И ЗДОРОВЬЕ

В этой войне за завоевание знаний центральное место занимает битва жизни со смертью — битва, которую каждый в отдельности всегда проигрывает, а все вместе регулярно выигрывают. В борьбе с болезнями и болью у врачей и больниц было много врагов: личная нечистоплотность, общественная грязь, шумные тюрьмы, шарлатаны с волшебными снадобьями, «научные» мистики, вправляющие грыжи, плавящие камни, удаляющие катаракту, вынимающие зубы, уроскописты-любители. И новые болезни бежали наперегонки с новыми лекарствами.

Проказа исчезла, а защитные средства уменьшили количество случаев сифилиса; Фаллопио изобрел (1564 г.) льняную оболочку против этой инфекции. (Вскоре она стала использоваться в качестве контрацептива и продавалась цирюльниками и шлюхами.54) Но в этот период в ряде стран Европы, особенно в Германии, появились эпидемии тифа, брюшного тифа, малярии, дифтерии, цинги, гриппа, оспы и дизентерии. Вероятно, преувеличенные цифры сообщают о 4000 смертей от чумы фурункулов в Базеле в 1563–64 годах; о двадцати пяти процентах жителей Фрайбурга-им-Брайсгау, умерших от чумы в 1564 году; о 9000 в Ростоке и 5000 во Франкфурте-на-Одере в 1565 году; о 4000 в Ганновере и 6000 в Брунсвике в 1566 году.55 Перепуганные горожане приписывали некоторые случаи чумы преднамеренному отравлению; во Франкенштейне, в Силезии, семнадцать человек были сожжены до смерти по подозрению в «разбрасывании яда».56 В 1604 году во Франкфурте-на-Майне бубонная чума была настолько сильной, что не хватало людей, чтобы хоронить умерших.57 Это явные преувеличения; но нам достоверно известно, что во время повторения бубонной чумы в Италии в 1629–31 годах Милан потерял 86 000 человек, а «не менее 500 000 умерли в Венецианской республике….. Между 1630 и 1631 годами только в Северной Италии было 1 000 000 жертв чумы».58 Плодовитость женщин едва поспевала за изобретательностью смерти. Роды становились вдвойне мучительными из-за их частой бесполезности; две пятых всех детей умирали, не дожив до второго года.59 Семьи были большими, население — маленьким.

Улучшалась общественная санитария, множились больницы. Медицинское образование приобретало более строгую форму, хотя медициной можно было заниматься и без диплома. В Болонье, Падуе, Базеле, Лейдене, Монпелье, Париже существовали знаменитые медицинские школы, куда съезжались студенты со всей Западной Европы. У нас есть своеобразный пример медицинского исследования с участием пациентов — тридцать лет экспериментов, в ходе которых Санкториус пытался свести физиологические процессы к количественному измерению. Большую часть своей работы он выполнял, сидя за столом на больших весах; он записывал изменения своего веса от приема и выхода твердых и жидких веществ, и даже взвешивал свой пот. Он обнаружил, что человеческое тело ежедневно выделяет несколько фунтов пота, и пришел к выводу, что это жизненно важная форма выделения. Он изобрел клинический термометр (1612) и пульсометр в качестве вспомогательных средств для диагностики.

Терапия переходила от жаб к пиявкам. Некоторые авторитетные врачи прописывали сушеных жаб, зашитых в мешочек и подвешенных на груди, в качестве ловушки для улавливания и поглощения ядовитого воздуха, который окружал тело в районах чумы.60 Кровопускание с помощью пиявок или кукования сочеталось с обильным питьем воды, исходя из теории, что часть принятой жидкости образует свежую незараженную кровь. Две школы лечения боролись за жертву: иатромеханическая, проистекающая из учения Декарта о том, что все телесные процессы механические; иатрохимическая, берущая начало от Парацельса, развитая Гельмонтом и трактующая всю физиологию как химическую. Популярностью пользовалась гидротерапия. Лечебные воды принимали в английском Бате, нидерландском Спа, французском Пломбьер и в дюжине мест вдоль Рейна и в Италии; мы видели, как Монтень пробовал их и рассыпал камни по дороге. В Европе появились такие новые лекарства, как валериана (ок. 1580 г.), сурьма (ок. 1603 г.), ипекак (1625 г.) и хинин (1632 г.). В лондонской фармакопее 1618 года перечислено 1960 лекарств. Монтень рассказывает о специальных снадобьях, которые несколько врачей хранили для больных пациентов:

левая нога черепахи, моча ящерицы, слоновий помет, печень крота, кровь из правого крыла белого голубя, а для тех, у кого есть камень… растертый помет крысы; и другие глупости, которые больше напоминают магию и заклинания, чем серьезную науку.61

Такие деликатесы стоили очень дорого, и люди в XVII веке жаловались на цены аптекарей больше, чем на счета врачей.62

Стоматология была оставлена цирюльникам и почти полностью состояла из экстракции. Среди «цирюльников-хирургов» теперь были такие опытные врачи, как Амбруаз Паре, Франсуа Руссе, возродивший кесарево сечение, и Гаспаро Тальякоцци, специалист по пластической реконструкции ушей, носов и губ. Моралисты осудили его за вмешательство в творение Бога; его труп был эксгумирован из освященной земли и похоронен в непогребенной почве.63 Вильгельм Фабри, «отец немецкой хирургии», первым рекомендовал ампутировать конечность выше больной части; а Джованни Колле из Падуи дал самое старое из известных описаний переливания крови (1628).

Как и в любую эпоху, пациенты возмущались гонорарами врача; комедианты смеялись над его длинным халатом, красными туфлями и прикроватной серьезностью. Если доверять сатирам комических драматургов, его социальный статус был не намного выше статуса учителя; но если вспомнить историю «Урока анатомии» Рембрандта, мы увидим класс людей, занимающих уважаемое положение в обществе и способных хорошо заплатить даже за долю в великой картине. А самый известный философ эпохи, мечтавший, как и все мы, о лучшем будущем для человечества, считал, что оно зависит от совершенствования человеческого характера, а медицинская наука — наиболее вероятный проводник этой базовой революции. «Ведь даже разум, — говорил Декарт, — так сильно зависит от темперамента и расположения телесных органов, что если возможно найти какое-нибудь средство, с помощью которого люди могли бы стать мудрее и умнее… я полагаю, что искать его следует в медицине».64

VII. ОТ КОПЕРНИКА ДО КЕПЛЕРА

Астрономию мы оставили напоследок, поскольку ее герои появляются к концу этого периода и составляют его pièces de résistance.

Та же самая церковь, которая заставила Галилея замолчать, стала инициатором главного достижения современной астрономии — реформы календаря. Пересмотр, который Сосигенес сделал для Цезаря около 46 года до н. э., завысил год на одиннадцать минут и четырнадцать секунд; в результате к 1577 году юлианский календарь отставал от хода времен года примерно на двенадцать дней, а церковные праздники выпадали из сезона, для которого они были предназначены. Было предпринято несколько попыток реформирования календаря — при Клименте VI, Сиксте IV и Льве X, — но было трудно добиться общего согласия и необходимых астрономических знаний. В 1576 году пересмотренный календарь, составленный Луиджи Джильо, был представлен Григорию XIII. Папа передал его на рассмотрение комиссии богословов, юристов и ученых, в том числе баварского иезуита Кристофера Клавиуса, известного математика и астронома; окончательный проект, очевидно, был его работой. Долгие переговоры велись с князьями и прелатами, чтобы добиться их сотрудничества; было выдвинуто множество возражений, и попытка заручиться согласием восточных церквей не увенчалась успехом. 24 февраля 1582 года Григорий XIII подписал буллу, которая установила григорианский календарь в римско-католических землях. Чтобы привести старый календарь в соответствие с астрономическими реалиями, в октябре 1582 года было пропущено десять дней, пятый должен был считаться пятнадцатым, а также были сделаны сложные поправки на начисление процентов и другие коммерческие отношения. Чтобы компенсировать ошибку в юлианском календаре, двадцать девятый день в феврале должен был приходиться только на те столетние годы, которые делятся на 400. Протестантские народы сопротивлялись этому изменению; во Франкфурте-на-Майне и Бристоле население бунтовало, полагая, что Папа хочет лишить его десяти дней; даже Монтень, жадный до времени, жаловался: «Затмение или сокращение десяти дней, которое Папа вызвал в последнее время, опустило меня так низко, что я едва могу прийти в себя».65 Но постепенно новый календарь, который не нуждался в дальнейших исправлениях в течение 3333 лет, получил признание: немецкие государства в 1700 году, Англия в 1752 году, Швеция в 1753 году, Россия в 1918 году. III

Аналогичная задержка произошла и с принятием астрономии Коперника. В Италии ее можно было бы изучать и преподавать, если бы она была представлена как гипотеза, а не как доказанный факт;66 Джордано Бруно защищал ее, а Кампанелла уже задавался вопросом, не считают ли жители других планет себя, как и земляне, центром и целью всего сущего.67 В целом протестантские богословы наравне с католическими осуждали новую систему. Бэкон и Боден в равной степени отреклись от нее.68 Еще более удивительным было то, что ее отверг величайший астроном полувека, последовавшего за смертью Коперника (1543).

Тихо Браге родился в 1546 году в тогдашней датской провинции Скания, ныне являющейся южной оконечностью Швеции. Его отец был членом Государственного совета Дании, мать — мастерицей королевских мантий. Его богатый дядя Йорген, тоскливо бездетный, похитил его, уговорил родителей дать согласие и предоставил мальчику все преимущества образования. В тринадцать лет Тихо поступил в Копенгагенский университет. По словам Гассенди, он увлекся астрономией, когда услышал, как учитель обсуждал предстоящее затмение Солнца. Он наблюдал, как затмение наступило, как было предсказано, и восхитился наукой, которая достигла такой пророческой силы. Он купил экземпляр «Альмагеста» Птолемея, пролистал его, пренебрегая другими занятиями, и так и не отказался от геоцентрического взгляда, представленного в нем во втором веке нашей эры.

В шестнадцать лет его перевели в Лейпцигский университет, где он днем изучал право, а ночью — звезды. Его предупредили, что такой режим приведет к физическому и нервному истощению. Тихо упорствовал и тратил свое пособие на астрономические инструменты. В 1565 году умер его дядя, оставив ему большое состояние. Уладив свои дела, Тихо поспешил в Виттенберг, чтобы заняться математикой и астрономией, а затем, гонимый чумой, в Росток. Там он сразился на дуэли, и ему отрезали часть носа; он заказал себе новый яркий нос из серебра и золота и носил его до конца жизни. Он занимался астрологией и предсказал грядущую смерть Сулеймана Великолепного, но обнаружил, что султан уже умер.69 После долгих путешествий по Германии он вернулся в Данию, занялся химией и вернулся к астрономии, обнаружив новую звезду в созвездии Кассиопеи (1572). Его беззаботные наблюдения за этой транзитной звездой и рассказ о ней в первой публикации «De nova Stella» принесли ему европейскую известность, но шокировали некоторых великих датчан, которые считали авторство формой эксгибиционизма, несовместимой с голубой кровью. Тихо привел их в замешательство, женившись на крестьянской девушке. Похоже, он считал, что простая домохозяйка — лучшая спутница жизни для увлеченного астронома, а для человека с золотым носом — лучшая пара.

Неудовлетворенный астрономическими возможностями Копенгагена, он отправился в Кассель, где ландграф Вильгельм IV построил (1561) первую обсерваторию с вращающейся крышей, а Йост Бюрги разработал маятниковые часы, позволившие с беспрецедентной точностью определять время наблюдения и движения звезд. Загоревшись новым рвением, Тихо вернулся в Копенгаген и заинтересовал Фредерика II проектами обсерватории. Король подарил ему остров Хвеен (Венера) в Зонде и хорошую пенсию. На эти и собственные средства Тихо построил там замок и сады, которые назвал Уранибург (Небесный город), с жилыми помещениями, библиотекой, лабораторией, несколькими обсерваториями и мастерской для изготовления собственных инструментов. У него не было телескопа; до его изобретения прошло двадцать восемь лет, но именно его наблюдения привели Кеплера к эпохальным открытиям.

За двадцать один год пребывания в Хвеене Тихо и его ученики собрали массив данных, превосходящий по объему и точности все доселе известное. В течение многих лет он ежедневно фиксировал видимое движение Солнца. Он был одним из первых астрономов, который учитывал преломление света и погрешность наблюдателей и инструментов; поэтому он повторял одно и то же наблюдение снова и снова. Он открыл и свел к закону колебания в движении Луны. Его тщательное отслеживание кометы в 1577 году привело его к общепризнанному убеждению, что кометы, вместо того чтобы возникать в земной атмосфере, являются настоящими небесными телами, движущимися по фиксированным и регулярным траекториям. Когда Тихо опубликовал свой каталог из 777 звезд и с любовью отметил их на большом небесном глобусе в своей библиотеке, он оправдал свою жизнь.

В 1588 году умер Фридрих II. Новый король был одиннадцатилетним мальчиком; правившие им регенты не были столь терпеливы к гордости, вспыльчивости и экстравагантности Браге, как Фредерик; вскоре правительственные гранты иссякли, и в 1597 году они прекратились. Тихо покинул Данию и поселился в замке Бенатек, недалеко от Праги, в качестве гостя императора Рудольфа II, который обращался к нему за астрологическими предсказаниями. Браге привез из Хвена свои приборы и записи и дал объявление о поиске помощника. Иоганн Кеплер приехал (1600 г.) и работал с трудом, но преданно для своего трудного хозяина. Как раз в тот момент, когда Браге надеялся развить накопленные им данные в обоснованную теорию небес, он был сбит за столом лопнувшим мочевым пузырем. Он мучился от боли одиннадцать дней и умер (1601), оплакивая то, что не успел завершить свою работу. Похоронный оратор сказал, что он «не жаждал ничего, кроме времени».70

VIII. КЕПЛЕР: 1571–1630

Для науки было хорошо, что Тихо переехал в Прагу, потому что там Кеплер унаследовал его наблюдения и вывел из них планетарные законы, которые подготовили теорию тяготения Ньютона. От Браге к Кеплеру и Ньютону, от Коперника к Галилею и Ньютону — вот основные и сходящиеся линии современной астрономии.

Кеплер родился в Вайле, недалеко от Штутгарта, в семье армейского офицера, который неоднократно отправлялся на войну, считая ее предпочтительнее домашнего уюта. Вернувшись, отец открыл таверну, в которой Иоганн служил официантом. Мальчик был болезненным; оспа искалечила его руки и навсегда лишила зрения. Герцог Вюртембергский увидел в нем возможность стать хорошим проповедником и оплатил его образование. В Тюбингене Михаэль Маэстлин, который в качестве профессора преподавал астрономию Птолемея, в частном порядке обратил Кеплера к теории Коперника, и юноша так увлекся звездами, что оставил все мысли о церковной карьере.

После получения диплома он стал школьным учителем в Граце, в Штирии, преподавая латынь, риторику и математику за 150 гульденов в год, с бесплатным жильем, и добавляя двадцать гульденов, ежегодно редактируя астрологический календарь. В двадцать пять лет он женился на женщине двадцати трех лет, которая похоронила одного мужа и развелась с другим; она принесла ему приданое и дочь; со временем у него появилось шестеро детей. Через год после женитьбы он, как протестант, был вынужден покинуть Грац (1597), так как новый эрцгерцог Штирии Фердинанд был убежденным католиком и приказал выслать из Штирии всех протестантских священников и учителей. Кеплер нанес еще большую обиду, опубликовав книгу «Mysterium cosmographicum» (1596), яростно отстаивающую систему Коперника; надеясь, он послал копии Браге и Галилею. После года унылой нищеты его спасло приглашение Тихо в Прагу. Но с Тихо было трудно ужиться; возникли трудности с религией и хлебом; у жены развилась эпилепсия. Затем Тихо умер, и Кеплер был назначен его преемником с годовым жалованьем в пятьсот флоринов.

Браге завещал ему свои записи, но не свои приборы. Не имея возможности купить лучшие, Кеплер был вынужден изучать наблюдения Браге, а не дополнять их. Он никогда не мог сказать вместе с Ньютоном: «Я не изобретаю гипотез»; напротив, его голова гудела от них; «У меня много фантазии».71 Его особый навык заключался в проверке гипотез, а мудрость — в отбрасывании их, когда следствия, которые он математически выводил из них, оказывались несовместимыми с наблюдаемыми явлениями72.72 Пытаясь построить орбиту Марса, он в течение четырех лет опробовал семьдесят гипотез.

Наконец (1604) он пришел к своему основному и эпохальному открытию — орбита Марса вокруг Солнца представляет собой эллипс, а не круг, как предполагали астрономы от Платона до Коперника включительно; только эллиптическая орбита согласуется с многократными наблюдениями Браге и других. Проворный ум Кеплера перешел к вопросу: «А что, если все планетарные орбиты эллиптические? Он быстро проверил эту идею с помощью зарегистрированных наблюдений; она почти полностью с ними совпала. В латинском трактате о движении Марса «Astronomia nova de motibus stellae Martis» (1609) он опубликовал первые два из «законов Кеплера»: во-первых, каждая планета движется по эллиптической орбите, в центре которой находится Солнце; во-вторых, вблизи Солнца планета движется быстрее, чем вдали от него, а радиус, проведенный от Солнца к планете, охватывает при ее движении равные участки за равное время. Кеплер приписывал различия в скорости движения планет большему испусканию солнечной энергии, ощущаемому планетой по мере приближения к Солнцу; в связи с этим он развил у Гильберта идею магнитного притяжения, близкую к теории тяготения Ньютона.

После смерти императора Рудольфа (1612) Кеплер переехал в Линц и снова жил преподаванием в школе. Его жена умерла, и он женился на бедной девушке-сироте. Обеспечивая свой новый дом вином, он был очарован трудностью измерения содержимого бочки с изогнутыми сторонами; эссе, которое он опубликовал по этой проблеме, помогло подготовить открытие исчисления бесконечно малых.

После того как Кеплер в течение десяти лет ломал голову над тем, как определить связь между скоростью планеты и размером ее орбиты, он опубликовал в своей книге «Гармония мира» (1619) третий закон: квадрат времени обращения планеты вокруг Солнца пропорционален кубическому корню из ее среднего расстояния от Солнца. (Например: Время обращения Марса, очевидно, в 1,88 раза больше, чем Земли; квадрат этого равен 3,53; кубический корень из этого равен 1,52; то есть среднее расстояние Марса от Солнца будет в 1,52 раза больше, чем Земли от Солнца). Кеплер был так обрадован тем, что свел поведение планет к такому порядку и регулярности, что уподобил каждую орбитальную скорость ноте на музыкальной шкале и заключил, что совокупность движений составляет «гармонию сфер», которая, однако, слышна только «душе» Солнца. Кеплер смешал мистику со своей наукой, еще раз проиллюстрировав щедрое высказывание Гете о том, что недостатки человека — это недостатки его времени, а его достоинства — его собственные. Мы можем простить гордеца, написавшего в предисловии к «Гармонии мира»:

То, что я обещал моим друзьям в названии этой книги…. то, что шестнадцать лет назад я призывал искать — то, ради чего я присоединился к Тихо Браге… чему я посвятил лучшую часть своей жизни, — наконец-то стало явью… Не прошло и восемнадцати месяцев с тех пор, как открытое солнце… ворвалось ко мне. Ничто не удерживает меня, я буду потакать своей священной ярости… Если вы простите меня, я возрадуюсь; если вы разгневаетесь, я смогу это вынести. Резец брошен, книга написана, ее прочтут либо сейчас, либо потомки, мне все равно; она вполне может ждать читателя столетие, как Бог ждал первооткрывателя шесть тысяч лет!73

В книге «Эпитома астрономии Коперника» (1618–21) Кеплер показал, как его законы поддерживают, уточняют и дополняют систему Коперника. «Я подтвердил ее истинность в глубине души, — говорил он, — и созерцаю ее красоту с невероятным и восхитительным восторгом».74 Трактат был внесен в Индекс запрещенных книг, поскольку в нем утверждалось, что теория Коперника доказана. Кеплер, благочестивый протестант, не был обеспокоен. Некоторое время он наслаждался процветанием и признанием. Его жалованье как императорского астронома обычно выплачивалось. Из далекой Британии Яков I пригласил его (1620) приехать и украсить английский двор, но Кеплер отказался, сказав, что будет страдать от заточения на острове.75

Он разделял распространенную веру в колдовство. Его мать обвинили в колдовстве; свидетели утверждали, что их скот или они сами заболели от прикосновения фрау Кеплер; одна свидетельница поклялась, что ее восьмилетняя дочь заболела от колдовства фрау Кеплер, и пригрозила убить «ведьму», если та немедленно не вылечит девочку. Обвиняемая отрицала свою вину, но ее арестовали и заковали в цепи в камере. Кеплер боролся за нее на всех этапах процесса. Государственный обвинитель предложил выбить из нее признание с помощью пыток. Ее отвели в камеру пыток и показали инструменты, которые будут к ней применяться; она по-прежнему утверждала свою невиновность. После тринадцати месяцев заключения ее освободили, но вскоре она умерла (1622).

Эта трагедия и последствия распространяющейся войны омрачили последние годы жизни Кеплера. В 1620 году Линц был оккупирован империалистическими войсками, и его жители были близки к голодной смерти. Во всем этом хаосе он продолжал работать над формулировкой наблюдений Браге, других людей и себя самого в таблицах Рудольфины (1627), в которых каталогизированы и нанесены на карты 1005 звезд и которые оставались стандартными в течение целого столетия. В 1626 году он переехал в Ульм. Его императорское жалованье сильно задерживалось, и ему было трудно прокормить семью. Он обратился к Валленштейну с просьбой нанять астролога; его приняли, и в течение нескольких лет он следовал за генералом, составляя для него гороскопы и публикуя астрологические альманахи. В 1630 году он отправился в Регенсбург, чтобы обратиться в Сейм с просьбой выплатить ему задолженность по жалованию. Эта работа отняла у него последние физические силы; его охватила лихорадка, и он умер через несколько дней (15 ноября 1630 года), на пятьдесят девятом году жизни. Все следы его могилы были уничтожены войной.

Его роль в истории астрономии заключалась в том, что он стал посредником между Коперником и Ньютоном. Он пошел дальше Коперника, заменив круговые орбиты эллиптическими, отказавшись от эксцентриков и эпициклов и поместив Солнце не в центр круга, а в один из фокусов эллипса. Этими изменениями он освободил систему Коперника от многих трудностей, которые почти оправдали Тихо Браге в ее отвержении; благодаря ему гелиоцентрическая точка зрения получила быстро растущее признание. Он превратил то, что было блестящей догадкой, в гипотезу, разработанную с впечатляющими математическими подробностями. Он предоставил Ньютону планетарные законы, которые привели к теории тяготения. Сохраняя свою религиозную веру, он открыл Вселенную как структуру закона, как космос порядка, в котором одни и те же законы управляют Землей и звездами. «Мое желание, — говорил он, — чтобы я мог воспринимать Бога, которого я нахожу повсюду во внешнем мире, таким же образом внутри меня».76

IX. ГАЛИЛЕО: 1564–1642 ГГ

1. Физик

Галилео Галилей родился в Пизе в день смерти Микеланджело (18 февраля 1564 года), в тот же год, что и Шекспир. Его отец был культурным флорентийцем, который совместно обучал его греческому, латыни, математике и музыке. Не зря Галилей был почти точным современником Монтеверди (1567–1643); музыка была одним из его вечных утешений, особенно в слепой старости; он прекрасно играл на органе и лютне. Он любил рисовать и писать, и иногда жалел, что не стал художником. В той прекрасной Италии его юности все еще горело пламя Ренессанса, вдохновляя людей на совершенствование. Он сожалел, что не может спроектировать храм, высечь статую, написать портрет, написать стихи, сочинить музыку, управлять кораблем;77 Он жаждал сделать все это; и мы чувствуем, созерцая его, что ему не хватало только времени. Такой человек, при различных обстоятельствах, мог бы стать любым великим человеком. То ли от природы, то ли в силу обстоятельств он в детстве стал мастерить и играть с машинами.

В семнадцать лет его отправили в Пизанский университет изучать медицину и философию. Через год он сделал свое первое научное открытие — что колебания маятника, независимо от его ширины, занимают одинаковое время. Удлиняя или укорачивая плечо маятника, он мог замедлять или ускорять его колебания до тех пор, пока они не совпадали с его пульсом; с помощью этой «пульсилогии» он мог точно измерять биение своего сердца.

Примерно в это время он открыл для себя Евклида. Он подслушал, как репетитор обучал геометрии пажей великого герцога Тосканского; логика математики показалась ему неизмеримо выше схоластической и аристотелевской философии, которую он получал в классе; тайно, с «Элементами» Евклида в руках, он последовал за уроками преподавателя к пажам. Наставник проявлял к нему интерес и обучал его в частном порядке. В 1585 году Галилей покинул Пизанский университет, не получив диплома, переехал во Флоренцию и под руководством наставника с увлечением занялся математикой и механикой. Через год он изобрел гидростатические весы для измерения относительного веса металлов в сплаве и заслужил похвалу иезуита Клавиуса за сочинение о центре тяжести в твердых телах. Тем временем средства его отца иссякли, и Галилей оказался перед необходимостью самостоятельно зарабатывать на хлеб. Он подал заявление на должность преподавателя в Пизе, Флоренции и Падуе; ему отказали как слишком молодому. В 1589 году, когда он и его друг собирались искать счастья в Константинополе и на Востоке, они узнали, что кафедра математики в Пизе стала вакантной. Галилей подал заявку на нее в тщетной надежде: ему было всего двадцать пять лет. Ему дали трехлетнее назначение с жалованьем в шестьдесят скуди в год. На эти деньги он мог голодать, но мог и проявить свои способности.

Он был достаточно проницателен, так как сразу же со своего профессорского кресла начал войну с физикой Аристотеля. Согласно греку, «движение вниз массы золота или свинца, или любого другого тела, наделенного массой, происходит быстрее пропорционально его размеру».78 Лукреций79 и Леонардо да Винчи80 выражали ту же точку зрения. Еще в античности Гиппарх (ок. 130 г. до н. э.) подвергал сомнению мнение Аристотеля «о телах, увлекаемых вниз посредством веса»; а Иоанн Филопон (533 г. н. э.), комментируя Аристотеля, считал, что разница во времени падения двух предметов, один из которых вдвое тяжелее другого, будет «либо вообще никакой, либо незаметной».81 Здесь мы сталкиваемся с известной и спорной историей. Впервые она появляется в ранней биографии Галилея, написанной его другом Винченцо Вивиани в 1654 году (через двенадцать лет после смерти Галилея) и претендующей на то, чтобы быть основанной на устном рассказе самого Галилея:

К ужасу всех философов, очень многие выводы Аристотеля были доказаны им [Галилеем] ложными экспериментами и убедительными демонстрациями… как, например, то, что скорость движущихся тел из одного и того же материала, неравного веса, движущихся через одну и ту же среду, не сохраняет пропорцию их веса, как учил Аристотель, но все движутся с одинаковой скоростью; продемонстрировав это многократными опытами с высоты пизанской Кампанилы в присутствии других учителей и философов и всего собрания студентов….. Он поддерживал достоинство этой профессиональной кафедры с такой великой славой… что многие философы, его соперники, возбужденные завистью, восстали против него».82

Сам Галилей нигде не упоминает пизанский эксперимент в своих сохранившихся работах; не упоминают его и два его современника, которые в 1612 и 1641 годах сообщили о своих экспериментах по сбрасыванию предметов разного веса с вершины Наклонной башни.83 Некоторые ученые в Германии и Америке отвергли историю Вивиани как легенду. Iv Неясна и традиция, связанная с недовольством коллег-профессоров в Пизе. Он покинул этот университет летом 1592 года, вероятно, потому, что ему предложили более высокую кафедру за более высокую плату. В сентябре он переходит в Падуанский университет, где преподает геометрию, механику и астрономию, а свой дом превращает в лабораторию, куда приглашает своих студентов и друзей. Он избегал брака, но завел любовницу, которая подарила ему троих детей.

Теперь он проводил исследования и эксперименты, которые собрал воедино только к концу жизни в «Диалогах о двух новых науках» — то есть о статике и динамике. Он утверждал неразрушимость материи. Он сформулировал принципы рычага и шкива и показал, что скорость свободно падающих тел увеличивается с равномерной скоростью. Он провел множество экспериментов с наклонными плоскостями; утверждал, что предмет, скатывающийся по одной плоскости, поднимется по другой плоскости на высоту, равную его падению, если не будет трения или другого сопротивления; вывел закон инерции (первый закон движения Ньютона), согласно которому движущееся тело будет бесконечно долго двигаться по той же линии и с той же скоростью, если ему не помешает какая-либо внешняя сила.84Он доказал, что снаряд, движущийся в горизонтальном направлении, будет падать на землю по параболической кривой, складывающейся из сил импульса и гравитации. Он свел музыкальные тона к длинам волн воздуха и показал, что высота ноты зависит от числа колебаний, совершаемых струной за определенное время. Ноты, учил он, воспринимаются как созвучные и гармоничные, если их колебания ударяют по уху с ритмической регулярностью.85 Материи принадлежат только те свойства, с которыми можно работать математически — протяженность, положение, движение, плотность; все остальные свойства — звуки, вкусы, запахи, цвета и так далее — «живут только в сознании; если бы живое существо было удалено, все эти качества были бы стерты и аннигилированы».86 Он надеялся, что со временем эти «вторичные качества» можно будет проанализировать и превратить в первичные физические качества материи и движения, поддающиеся математическому измерению.87

Это был фундаментальный и плодотворный вклад. Они были затруднены неадекватностью инструментов; так, например, Галилей недооценил фактор сопротивления воздуха при падении предметов и снарядов. Но ни один человек со времен Архимеда не сделал так много для физики.

2. Астроном

К концу своего пребывания в Падуе он все больше и больше времени уделял астрономии. В письме (1596) к Кеплеру (на семь лет младше его), поблагодарив его за Mysterium cosmographicum, он написал:

Я считаю себя счастливым иметь такого великого союзника, как вы, в моих поисках истины…Я прочту вашу работу… тем охотнее, что я уже много лет являюсь приверженцем коперниканской точки зрения и что она открывает мне причины многих природных явлений, которые совершенно непонятны в свете общепринятых гипотез. Для опровержения последних я собрал множество доказательств, но не публикую их, потому что меня отпугивает судьба нашего учителя Коперника, который, хотя и снискал бессмертную славу у немногих, был осмеян и осужден бесчисленным множеством людей (ибо очень велико число глупых). Я бы осмелился опубликовать свои догадки, если бы было больше таких людей, как вы.88

Он исповедовал веру в Коперника, выступая с лекцией в Пизе в 1604 году. В 1609 году он изготовил свой первый телескоп, а 21 августа продемонстрировал его венецианским чиновникам. Послушайте его рассказ:

Многие из знати и сенаторов, хотя и были в преклонном возрасте, не раз поднимались на вершину самой высокой церкви Венеции [собора Святого Марка], чтобы увидеть паруса и корабли… так далеко, что два часа, прежде чем их можно было увидеть без моей подзорной трубы…, ибо действие моего прибора таково, что он заставляет объект, находящийся на расстоянии пятидесяти миль, казаться таким же большим, как если бы он находился на расстоянии всего пяти миль….. Сенат, зная, как я служил ему семнадцать лет в Падуе… распорядился избрать меня пожизненным профессором».89

Он усовершенствовал свой телескоп до тысячекратного увеличения объектов. Направив его на небо, он с изумлением обнаружил новый мир звезд, в десять раз больше, чем было зарегистрировано до сих пор. Теперь было видно, что созвездия содержат огромное количество звезд, невидимых глазу; так, Плеяд стало тридцать шесть, а не семь, Ориона — восемьдесят, а не тридцать семь, и Млечный Путь предстал не туманной массой, а лесом больших и малых звезд. Луна больше не была гладкой поверхностью, а представляла собой рифление гор и долин, а туманное освещение ее непокрытой солнцем половины можно было объяснить тем, что оно частично обусловлено солнечным светом, отраженным от Земли. В январе 1610 года Галилей открыл четыре из девяти «лун» или спутников Юпитера; «эти новые тела, — писал он, — движутся вокруг другой очень большой звезды так же, как Меркурий и Венера, а возможно, и другие известные планеты, движутся вокруг Солнца».90 В июле он обнаружил кольцо Сатурна, которое принял за три звезды. Критики Коперника утверждали, что если Венера вращается вокруг Солнца, то у нее, как и у Луны, должны наблюдаться фазы — изменения освещенности и видимой формы; они же утверждали, что никаких признаков таких изменений нет. Но в декабре телескоп Галилея обнаружил такие фазы, и он решил, что их можно объяснить только вращением планеты вокруг Солнца.

Это кажется невероятным, но Галилей в письме к Кеплеру утверждал, что профессора в Падуе отказывались признавать его открытия, отказывались даже смотреть на небо через его телескопы.91 Устав от Падуи и надеясь на лучший интеллектуальный климат во Флоренции (которая переходила от искусства к науке), Галилей назвал спутники Юпитера Сидера Медицея в честь Козимо II, великого герцога Тосканы. В марте 1610 года он посвятил Козимо латинский трактат Sidereus nuncius, в котором суммировал свои астрономические открытия. В мае он написал секретарю герцога письмо, пылкое и гордое, как обращение Леонардо к миланскому герцогу в 1482 году. Он перечислил предметы, которые изучал, и книги, в которых надеялся описать свои результаты, и поинтересовался, может ли он добиться от своего господина назначения, которое требовало бы меньше времени для преподавания и больше для исследований. В июне Козимо назначил его «первым математиком Пизанского университета, а также первым математиком и философом великого герцога» с ежегодным жалованьем в тысячу флоринов и без обязательств преподавать. В сентябре Галилей переехал во Флоренцию без своей наложницы.

Он настаивал на титуле философа, а также математика, поскольку хотел влиять на философию так же, как и на науку. Он чувствовал, как это делали до него Рамус, Бруно, Телезио и другие, как это делал в то же десятилетие Бэкон, что философия (которую он понимал как изучение и интерпретацию природы во всех ее аспектах) уснула на коленях Аристотеля и что пришло время вырваться из этих сорока греческих томов и взглянуть на мир с ослабленными категориями и открытыми глазами и разумом. Возможно, он слишком доверял разуму. «Чтобы доказать моим оппонентам истинность моих выводов, я был вынужден доказывать их с помощью различных экспериментов, хотя, чтобы удовлетворить только себя, я никогда не считал нужным делать их много».92

Он обладал гордостью и драчливостью новатора, хотя порой говорил с мудрой скромностью: «Я никогда не встречал человека настолько невежественного, чтобы не мог чему-то у него научиться».93 Он был ярым спорщиком, умел уколоть противника копьем за одну фразу или испепелить его жгучим негодованием. На полях книги иезуита Антонио Рокко, защищавшего птолемеевскую астрономию, Галилей написал: «Невежда, слон, дурак, тупица… евнух».94

Но это было уже после того, как иезуиты присоединились к его осуждению. До встречи с инквизицией у него было много друзей в Обществе Иисуса. Кристофер Клавиус подтвердил наблюдения Галилея своими собственными; другой иезуит превозносил Галилея как величайшего астронома эпохи; комиссия ученых-иезуитов, назначенная кардиналом Беллармином для изучения выводов Галилея, дала положительное заключение по всем пунктам.95 Когда в 1611 году он отправился в Рим, иезуиты приняли его в своей Римской коллегии. «Я остался с отцами-иезуитами, — писал он; — они убедились в фактическом существовании новых планет и постоянно наблюдали за ними в течение двух месяцев; мы сравнили записи, и я обнаружил, что их наблюдения в точности совпадают с моими собственными».96 Его приветствовали высокопоставленные представители церкви, а папа Павел V заверил его в своем неизменном добром расположении.97

В апреле он продемонстрировал прелатам и ученым в Риме результаты наблюдений, обнаруживших на Солнце пятна, которые он интерпретировал как облака. Иоганн Фабриций, по-видимому, не знавший Галилея, уже сообщил об их открытии в книге De maculis solis (Виттенберг, 1611) и предвосхитил вывод Галилея о том, что периодичность пятен указывает на вращение Солнца. В 1615 году Кристоф Шейнер, иезуитский профессор математики в Ингольштадте, направил Маркусу Вельзеру, главному магистрату Аугсбурга, три письма, в которых утверждал, что открыл эти пятна в апреле 1611 года. Галилей, вернувшись во Флоренцию, получил от Вельзера копию сообщений Шейнера. Он обсудил их в «Трех письмах о солнечных пятнах», опубликованных в Риме Академией деи Линчеи в 1613 году. Он утверждал, что наблюдал пятна в 1610 году и показал их друзьям в Падуе. В результате столкновения претендентов на приоритет в открытии пятен дружба между Галилеем и иезуитами охладела.

Убедившись, что его открытия можно объяснить только на основе теории Коперника, Галилей стал говорить о ней как о доказанной. Астрономы-иезуиты не возражали против того, чтобы рассматривать ее как гипотезу. Шейнер отправил Галилею свои возражения против взглядов Коперника с примирительным письмом. «Если вы захотите выдвинуть контраргументы, — писал он, — мы ни в коем случае не обидимся на них, а, напротив, с удовольствием рассмотрим ваши доводы в надежде, что все это поможет в выяснении истины».98 Многие богословы считали, что астрономия Коперника настолько явно несовместима с Библией, что если она возобладает, то Библия потеряет авторитет, а само христианство пострадает. Что произойдет с основополагающей христианской верой в то, что Бог избрал эту землю своим человеческим домом — землю, лишенную первенства и достоинства, оказавшуюся среди планет, во много раз превосходящих ее саму, и среди бесчисленных звезд?

3. На суде

Галилей подошел к проблеме бескомпромиссно. «Поскольку Библия, — писал он отцу Кастелли (21 декабря 1613 года), — требует толкования, отличного от непосредственного смысла слов» (например, когда в ней говорится о гневе, ненависти, раскаянии, руках и ногах Бога), «мне кажется, что в качестве авторитета в математических спорах она имеет очень мало шансов…Я считаю, что естественные процессы, которые мы либо воспринимаем путем тщательного наблюдения, либо выводим путем убедительной демонстрации, не могут быть опровергнуты отрывками из Библии».99 Кардинал Беллармин был встревожен. Через общих друзей он направил Галилею строгое наставление. «Мне кажется, — писал он ученику астронома Фоскарини, — что вам и Галилею было бы неплохо говорить не в абсолютных терминах [о новой астрономии как о доказанной], а ex suppositione, как, я убежден, делал сам Коперник».100

21 декабря 1614 года доминиканский проповедник Томмазо Каччини начал атаку, взяв в качестве текста отличный каламбур: «Viri Galilei, quid statis aspicientes in coelum?» — «Вы, люди Галилеи, зачем вы смотрите на небо?». (Деяния, i, II) — и далее доказывал, что теория Коперника находится в неразрешимом противоречии с Библией. Другие мелкие воины направили жалобы в инквизицию, и 20 марта 1615 года Кассини подал официальное обвинение против Галилея в Конгрегацию Священной канцелярии (инквизицию). Монсеньор Дини написал Галилею, что если он вставит в свои публикации несколько фраз, объявляющих гипотезу Коперника гипотезой, то его не будут беспокоить,101 Но Галилей отказался, как он выразился, «умерить» Коперника. В письме к великой герцогине Тосканской, опубликованном в 1615 году, он написал с дерзкой ясностью: «Что касается расположения частей Вселенной, то я считаю, что Солнце расположено неподвижно в центре вращения небесных сфер»,V в то время как Земля вращается вокруг своей оси и обращается вокруг Солнца».102 Далее он перешел к более широкой ереси:

Природа… неумолима и неизменна; она никогда не преступает навязанных ей законов и ничуть не заботится о том, понятны ли людям ее заумные причины и методы действия. По этой причине представляется, что ничто физическое, что чувственный опыт ставит перед нашими глазами или что необходимые демонстрации доказывают нам, не должно быть поставлено под сомнение (тем более осуждено) на основании свидетельств библейских отрывков, которые могут иметь несколько иной смысл под своими словами.

Однако он обещал подчиниться Церкви:

Я заявляю (и моя искренность проявится) не только то, что я намерен свободно подчиниться и отказаться от любых заблуждений, в которые я могу впасть в этих рассуждениях по незнанию вопросов, относящихся к религии, но и то, что я не желаю в этих вопросах вступать в споры с кем-либо….. Моя цель только одна: если среди заблуждений, которыми могут изобиловать эти рассуждения о предмете, далеком от моей профессии, есть что-то, что может быть полезным для святой церкви в принятии решения относительно системы Коперника, то это может быть взято и использовано так, как кажется лучшим для начальства. Если же нет, то пусть моя книга будет разорвана и сожжена, поскольку я не намерен и не претендую на то, чтобы извлечь из нее какой-либо плод, не являющийся благочестивым и католическим.103

Но он добавил: «Я не считаю себя обязанным верить, что тот же Бог, который наделил нас чувством, разумом и интеллектом, хотел, чтобы мы отказались от их использования».104

3 декабря 1615 года он отправился в Рим по собственному желанию, вооружившись дружескими письмами от великого герцога к влиятельным прелатам и флорентийскому послу в Ватикане. В Риме он взялся за индивидуальное обращение церковных чиновников; он отстаивал систему Коперника при каждом удобном случае; вскоре «все» в Риме обсуждали звезды.105 26 февраля 1616 года инквизиция предписала кардиналу Беллармину «вызвать к себе упомянутого Галилея и увещевать его отказаться от упомянутых мнений, а в случае отказа… передать ему, перед нотариусом и свидетелями, повеление полностью воздержаться от преподавания или защиты упомянутых мнений и даже от их обсуждения. Если он не согласится на это, то должен быть заключен в тюрьму».106 В тот же день Галилей предстал перед кардиналом Беллармином и заявил о своем подчинении декрету.107 5 марта Святая канцелярия опубликовала свой исторический эдикт:

Мнение о том, что солнце неподвижно стоит в центре вселенной, глупо, философски ложно и совершенно еретично, поскольку противоречит Священному Писанию. Мнение о том, что Земля не является центром Вселенной и даже имеет суточное вращение, философски ложно и, по меньшей мере, ошибочно.108

Конгрегация Индекса в тот же день запретила публикацию и чтение любых книг, отстаивающих осужденные доктрины; но в случае с «De revolutionibus orbium coelestium» Коперника (1543) она запретила использовать книгу «до тех пор, пока она не будет исправлена»; а в 1620 году она разрешила католикам читать издания, из которых были удалены девять предложений, представляющих эту теорию как факт.

Галилей вернулся во Флоренцию, жил в уединении на своей вилле в Беллосгардо и не вступал в полемику до 1622 года. В 1619 году его ученик Марио Гвидуччи опубликовал эссе, в котором воплотил теорию Галилея (ныне отвергнутую) о том, что кометы являются эманациями земной атмосферы, и подверг резкой критике взгляды иезуита Орацио Грасси. Разгневанный папа под псевдонимом опубликовал нападки на Галилея и его последователей. В 1622 году Галилей отправил монсеньору Чезарини в Рим рукопись «Il saggiatore» («Прорицатель»), отвечая Грасси и отвергая в науке все авторитеты, кроме наблюдения, разума и эксперимента. С согласия автора некоторые члены Академии деи Линчеи смягчили несколько отрывков. В таком виде Урбан VIII принял посвящение и санкционировал его публикацию (октябрь 1623 года). Это самое блестящее сочинение Галилея, шедевр итальянской прозы и мастерства ведения полемики. Папа, как нам говорят, наслаждался ею; иезуиты корчились.

Воодушевленный таким образом, Галилей снова отправился в Рим (1 апреля 1624 года), надеясь обратить нового Папу к идеям Коперника. Урбан принял его радушно, дал ему шесть продолжительных бесед и множество подарков, выслушал аргументы Коперника, но отказался снять запрет инквизиции. Галилей вернулся во Флоренцию, утешенный признанием Урбана великому герцогу: «Долгое время мы питали отеческую любовь к этому великому человеку, чья слава сияет на небесах и шествует по земле».109 В 1626 году Галилея обрадовало назначение его ученика Бенедетто Кастелли математиком при папе, а другого ученика, отца Никколо Риккарди, — главным цензором прессы. Теперь он поспешил завершить свой главный труд — изложение систем Коперника и антикоперника. В мае он отвез рукопись в Рим, показал ее папе и получил церковный импримат на публикацию при условии, что предмет будет рассматриваться как гипотеза. Вернувшись во Флоренцию, Галилей переработал книгу и выпустил ее (февраль 1632 года) под длинным названием: Dialogo… dei due massimi sistemi del mundo-Dialogue of G. G…. Where, in meetings of Four Days, Are Discussed the Two Chief Systems of the World, Ptolemaic and Copernican, Indeterminately Proposing the Philosophical and Natural Arguments, as well on one side as on the other.

Книга могла бы принести Галилею меньше горя и славы, если бы не ее начало и конец. Как сказано в предисловии, «для взыскательного читателя»:

Несколько лет назад в Риме был опубликован спасительный эдикт, который, чтобы предотвратить опасные тенденции нашего века, налагал разумное молчание на пифагорейское мнение о том, что Земля движется. Нашлись и те, кто дерзко утверждал, что этот указ возник не в результате разумного исследования, а в результате не слишком хорошо информированной страсти. Приходилось слышать жалобы на то, что советники, совершенно не сведущие в астрономических наблюдениях, не должны подрезать крылья размышляющим интеллектуалам необдуманными запретами.110

Это, по сути, должно было предупредить читателя, что форма диалога — это уловка, чтобы ускользнуть от инквизиции. В диалоге два персонажа, Сальвиати и Сагредо — имена двух самых близких друзей Галилея, — защищают систему Коперника; третий персонаж, Симпличио, отвергает ее, но с прозрачной софистикой. В конце работы Галилей почти дословно вкладывает в уста Симпличио утверждение, на добавлении которого настаивал Урбан VIII: «Бог всемогущ, поэтому для него все возможно; следовательно, приливы и отливы не могут быть приведены в качестве необходимого доказательства двойного движения Земли, не ограничивая всеведения Бога». На что Сальвиати саркастически замечает: «Восхитительный и поистине ангельский аргумент».111

Иезуиты, некоторые из которых были грубо обойдены в «Диалоге» (идеи Шейнера были названы «тщетными и глупыми»), указали Папе на то, что его заявление было вложено в уста персонажа, который на протяжении всей книги был представлен как простак. Урбан назначил комиссию для изучения работы; она сообщила, что Галилей отнесся к системе Коперника не как к гипотезе, а как к факту, и что он добился имприматуры путем ловкого введения в заблуждение. Иезуиты прозорливо добавили, что доктрины Коперника и Галилея более опасны для Церкви, чем все ереси Лютера и Кальвина. В августе 1632 года инквизиция запретила дальнейшую продажу «Диалога» и приказала конфисковать все оставшиеся экземпляры. 23 сентября она вызвала Галилея на в Рим к своему комиссару. Его друзья ссылались на его шестьдесят восемь лет и многочисленные недуги, но безрезультатно. Его дочь, теперь уже ревностная монахиня, посылала ему трогательные письма, умоляя подчиниться Церкви. Великий герцог посоветовал ему подчиниться, предоставил великокняжеское кресло и договорился с флорентийским послом, чтобы тот поселил его в посольстве. Галилей добрался до Рима 13 февраля 1633 года.

Прошло два месяца, прежде чем инквизиция вызвала его в свой дворец (12 апреля). Его обвинили в том, что он нарушил обещание подчиниться декрету от 26 февраля 1616 года, и призвали признать свою вину. Он отказался, заявив, что представил гипотезу Коперника только как гипотезу. До 30 апреля его держали в качестве узника во дворце инквизиции. Там он заболел. Его не подвергали пыткам, но, возможно, заставили опасаться их. При повторном представлении комиссии он смиренно признался, что изложил доводы в пользу Коперника сильнее, чем против него, и предложил исправить это в дополнительном диалоге. Ему разрешили вернуться в дом посла. 10 мая его снова освидетельствовали; он предложил покаяться и просил учесть его возраст и нездоровье. На четвертом допросе (21 июня) он подтвердил, что после указа 1616 года «все сомнения исчезли из моего ума, и я придерживался и до сих пор придерживаюсь мнения Птолемея — что земля неподвижна, а солнце движется — как абсолютно истинного и неоспоримого».112 Инквизиция возразила, что из диалогов Галилея ясно, что он принимает Коперника; Галилей настаивал, что с 1616 года он был противником Коперника. Папа поддерживал связь с экзаменом, но не присутствовал на нем лично. Галилей надеялся, что Урбан VIII придет ему на помощь, но Папа отказался вмешиваться. 22 июня инквизиция объявила его виновным в ереси и неповиновении; предложила ему отпущение грехов при условии полного отречения; приговорила его к «заключению в тюрьме этой Святой канцелярии на срок, определяемый по нашему желанию», и предписала в качестве наказания ежедневное чтение семи покаянных псалмов в течение следующих трех лет. Его заставили встать на колени, отречься от теории Коперника и добавить:

С искренним сердцем и нелицемерной верой я отрекаюсь, проклинаю и отвращаюсь от упомянутых заблуждений и ересей, и вообще от всех других заблуждений и ересей, противоречащих… Святой Церкви, и клянусь, что никогда впредь не буду говорить или утверждать ничего такого… что может вызвать подобное подозрение в отношении меня; и что если я буду знать какого-либо еретика или кого-либо, подозреваемого в ереси, я донесу на него в эту Святую Канцелярию…Да поможет мне Бог и эти Его Святые Евангелия, к которым я прикасаюсь своими руками».113

Приговор был подписан семью кардиналами, но не получил папской ратификации.114 История о том, что, выходя из зала суда, Галилей вызывающе пробормотал: «Eppur si muove!» (И все же она движется!), является легендой, возникшей не ранее 1761 года.115 После трех дней пребывания в тюрьме инквизиции ему было разрешено, по приказу Папы, отправиться на виллу великого герцога в Тринита-деи-Монти в Риме; через неделю его перевели в комфортабельные покои во дворце его бывшего ученика, архиепископа Асканио Пикколомини, в Сиене. В декабре 1633 года ему разрешили переехать на собственную виллу в Арчетри, недалеко от Флоренции. Формально он все еще оставался узником, и ему было запрещено выходить за пределы своей территории, но он мог свободно продолжать свои занятия, обучать учеников, писать книги и принимать посетителей — в 1638 году к нему приехал Мильтон. Его дочь-монахиня переехала жить к нему и взяла на себя наказание читать псалмы.

4. Патриарх

Очевидно, он был сломленным человеком, побежденным и униженным Церковью, которая считала себя хранительницей веры, надежд и морали человечества. Его отречение после месяцев заключения и дней допросов, которые могли бы сломить разум и волю молодого воина, было простительно старику, помнившему сожжение Бруно за тридцать три года до этого. Но на самом деле он не был побежден. Его книга разошлась по Европе в дюжине переводов, и его книга не отказалась от своих слов.

Он утешил свое горе в Сиене и Арчетри, подведя итог своим физическим исследованиям в другом крупном труде — «Диалоги… о двух новых науках» («Discorsiedimostraúoni matematiche intorno a due nuove scienze»). Поскольку итальянская пресса была закрыта для него из-за его осуждения, он вел тайные переговоры с иностранными печатниками, и в конце концов фирма «Эльзевир» выпустила книгу в Лейдене в 1638 году. Она получила признание во всем ученом мире, поскольку подняла науку механики на более высокий уровень, чем когда-либо прежде. После ее публикации он продолжал готовить дополнительные диалоги, в которых изучал механику ударных инструментов и обосновывал второй закон движения Ньютона. «В последние дни своей жизни, — говорит его первый биограф, — среди тяжелых физических страданий, его ум был постоянно занят механическими и математическими проблемами».116 В 1637 году, незадолго до того, как его зрение стало ослабевать, он сообщил о своем последнем астрономическом открытии — либрации Луны — колебаниях той стороны Луны, которая всегда обращена к Земле. А в 1641 году, за несколько месяцев до смерти, он объяснил своему сыну план создания маятниковых часов.

Портрет, написанный Сустермансом в Арчетри (сейчас находится в галерее Питти), — воплощение гения: огромный лоб, драчливые губы, ищущий нос, проницательные глаза; это одно из самых благородных лиц в истории. Глаза потеряли зрение в 1638 году, возможно, от слишком напряженного взгляда. Он утешал себя мыслью, что ни один человек со времен Адама не видел так много, как он. «Эта вселенная, — говорил он, — которую я расширил в тысячи раз… теперь сжалась до узких пределов моего собственного тела. Так нравится Богу, так должно нравиться и мне».117 В 1639 году, страдая от бессонницы и сотни болей, он получил от инквизиции разрешение посетить Флоренцию под строгим надзором, чтобы повидаться с врачом и послушать мессу. Вернувшись в Арчетри, он диктовал Вивиани и Торричелли и играл на лютне, пока его слух тоже не ослаб. 8 января 1642 года, в возрасте почти семидесяти восьми лет, он умер на руках своих учеников.

Гроций назвал его «величайшим умом всех времен».118 Разумеется, у него были некоторые ограничения в интеллекте и характере. Его недостатки — гордость, вспыльчивость, тщеславие — были буквально недостатками или ценой его качеств: упорства, смелости и оригинальности. Он не признавал важности расчетов Кеплера по планетарным орбитам. Он медленно оценивал работы своих современников. Он вряд ли осознавал, сколько открытий в механике было сделано до него — некоторые из них сделал другой флорентиец, Леонардо. Взгляды, за которые он был наказан, не совпадают с теми, которых придерживаются астрономы сегодня; как и большинство мучеников, он страдал за право быть неправым. Но он не ошибался, считая, что сделал динамику полноценной наукой и расширил человеческий разум и перспективы, открыв в большей степени, чем когда-либо прежде, пугающую необъятность Вселенной. Он разделил с Кеплером честь признания Коперника, а с Ньютоном — честь показать, что небеса возвещают славу закона. И, как хороший сын эпохи Возрождения, он писал лучшую итальянскую прозу своего времени.

Его влияние распространилось на всю Европу. Само его осуждение повысило статус науки в северных землях и на некоторое время понизило его в Италии и Испании. Не то чтобы инквизиция уничтожила итальянскую науку: Торричелли, Кассини, Борелли, Реди, Мальпиги, Морганьи передали факел Вольте, Гальвани и Маркони. Но итальянские ученые, помня Галилея, избегали философских последствий науки. После сожжения Бруно и запугивания Декарта судьбой Галилея европейская философия стала монополией протестантов.

В 1835 году церковь изъяла труды Галилея из своего Индекса запрещенных книг. Сломленный и побежденный человек одержал победу над самым могущественным институтом в истории.

I. О суевериях, науке и философии в Англии в этот период см. главу VII.

II.Йена (1558), Женева (1559), Лилль (1562), Страсбург (1567), Лейден (1575), Хельмштедт (1575), Вильно (1578), Вюрцбург (1582), Эдинбург (1583), Франекер (1585), Грац (1596), Дублин (1591), Люблин (1596), Хардервейк (1600), Гиссен (1607), Гронинген (1614), Амстердам (1632), Дерпт (1632), Будапешт (1635), Утрехт (1636), Турку (1640), Бамберг (1648).

III. В идеале в календаре должно быть тринадцать месяцев, каждый из которых состоит из двадцати восьми дней, с праздником без даты (или, в високосные годы, с двумя) в конце года. Такой одностраничный календарь с поворотными устройствами для указания месяца и года мог бы служить для каждого месяца бесконечно долго; каждый день недели приходился бы на одни и те же числа в каждом месяце и в каждом году; рабочий год был бы равномерно разделен на равные месяцы и равные кварталы. Но, увы, это запутало бы святых.

IV. Записи Аристотеля часто представляют собой синкопированные заметки, которые он, вероятно, усиливал или изменял, читая лекции. Отрывок из «De Coelo» может означать, что в сопротивляющейся среде, в том числе в открытом воздухе, предметы с концентрированной массой, например монета, падают быстрее, чем предметы, большие по размеру, но малые по весу, например лист бумаги; это, конечно, верно. Но в вакууме монета и бумага — или свинцовый шарик и перо — падают с одинаковой скоростью; и даже на открытом воздухе бумага, если ее скомкать в компактную массу, падает почти с той же скоростью, что и монета. Если мы обратим внимание на изменение в утверждении Вивиани — что объекты должны быть «из одного и того же материала… падающие через одну и ту же среду», — то расхождение между афинским философом и пизанским ученым значительно уменьшится.

V. По юмору истории это предположение, которого сегодня не придерживается ни один астроном. Возможно, всю астрономию, как и всю историю, следует воспринимать как гипотезу. В отношении будущего, как и в отношении вчерашнего дня, нет никакой уверенности.

ГЛАВА XXIII. Возрождение философии 1564–1648

I. СКЕПТИКИ

На фоне конфликтов национальных государств, экономических сил, политических партий и разновидностей религиозных верований разворачивалась главная драма современной европейской истории: борьба за жизнь великой религии, осаждаемой и истощаемой наукой, сектантством, эпикурейством и философией. Умирает ли христианство? Неужели религия, давшая западной цивилизации мораль, мужество и искусство, переживает медленный упадок, вызванный распространением знаний, расширением астрономических, географических и исторических горизонтов, осознанием зла в истории и душе, падением веры в загробную жизнь и доверия к благожелательному руководству миром? Если это так, то это основное событие современности, ибо душа цивилизации — это ее религия, и она умирает вместе с верой. Для Бруно и Декарта, Гоббса и Спинозы, Паскаля и Бейля, Гольбаха и Гельвеция, Вольтера и Юма, Лейбница и Канта это был уже не вопрос католицизма и протестантизма, это был вопрос самого христианства, сомнений и отрицаний, поднимающихся вокруг самых дорогих основ древнего вероучения. Мыслители Европы — авангард европейского разума — больше не обсуждали авторитет папы, они спорили о существовании Бога.

Неверию способствовало множество факторов. Принцип частного суждения, осужденный католической церковью как приглашение к доктринальному и моральному хаосу, был провозглашен, утвержден, а затем осужден почти всеми протестантскими организациями; тем временем он подорвал цитадель веры. Размножившиеся секты боролись друг с другом, как с переизбытком потомства, разоблачали слабости друг друга и оставляли веру обнаженной перед рационалистическими ветрами. В своей войне они призвали на помощь и Писание, и разум; изучение Библии привело к сомнениям в ее смысле и непогрешимости, а обращение к разуму положило конец веку веры. Протестантская Реформация достигла большего, чем хотела. Нападки библейской критики особенно повредили протестантизму, который безрассудно опирался на боговдохновенную Библию. Улучшение социального порядка и безопасности людей смягчило ужас и жестокость; люди почувствовали себя вынужденными переосмыслить Бога в более мягких терминах, чем у Павла и Августина, Лойолы и Кальвина; ад и предопределение стали невероятными, а новая мораль посрамила старую теологию. Рост богатства и удовольствий привел к эпикурейской жизни, которая искала философию для своего оправдания. Религия стала жертвой религиозных войн. Растущее знание языческой морали и философии, азиатских культов и ритуалов приводило к тревожным сравнениям с христианством; разве мы не слышали, как Эразм молился «святому Сократу», и не видели, как Монтень сводил религиозные верования к случайностям географии и военному произволу? Развитие науки выявило действие «естественного закона» во многих случаях — например, в траектории движения комет — там, где вера видела руку Провидения. Образованные слои населения все труднее верили в чудеса, хотя безграмотные превозносили их. И эта земля, которая, согласно народной мифологии, ощущала на себе ноги Бога, была, как предполагали Коперник и Галилей, лишь пузырьком и мгновением во вселенной, неизмеримо более обширной, чем ревнивое и мстительное божество Бытия? Куда делись небеса, если теперь дважды в день верх и низ меняются местами?

Самыми мягкими скептиками были унитарии, которые в Италии, Швейцарии, Польше, Голландии и Англии высказывали сомнения в божественности Христа. Уже существовало несколько деистов, которые исповедовали веру в Бога, слабо отождествляемого с природой, отвергали божественность Христа и хотели сделать христианство этикой, а не вероучением; они были пока единичны и осторожны, за исключением тех случаев, когда, как Эдвард Герберт из Чербери, они имели достаточный статус, чтобы напугать палача; мы увидим их более активными после 1648 года. Более смелыми были «эпикурейцы» из Германии, которые смеялись над Страшным судом, который так долго не наступал, и над адом, который, вероятно, не так уж и страшен, раз там собралась вся самая веселая компания.1 Во Франции таких людей называли «крепкими умами» (esprits forts) или «либертенами» (libertins), чьи свободные нравы стали придавать современное значение слову, которое первоначально означало «вольнодумцы». В 1581 году Филипп Дюплесси-Морнэ написал книгу из девятисот страниц «De la Vérité de la religion chrétienne, contre les athées»; в 1623 году иезуит Франсуа Гарасс опубликовал кварто из более чем тысячи страниц, в котором он обличал beaux esprits, которые «верят в Бога только по форме или как в максиму государства» и принимают только природу и судьбу.2 В том же году Марин Мерсенн оценил количество «атеистов» в Париже в пятьдесят тысяч,3 но в то время это слово использовалось так свободно, что он, возможно, имел в виду деистов. В 1625 году Габриэль Науде объяснил, что божественные откровения о законах Нуме Помпилию и Моисею были баснями, придуманными для укрепления общественного порядка, а монахи Фиваиды сфабриковали свои истории о схватках с дьяволом, чтобы поднять свою репутацию и накормить доверчивую толпу.4 Франсуа де Ла Мот Ле Вейер, секретарь Ришелье и воспитатель будущего Людовика XIV, опубликовал в 1633 году свои «Диалоги Орасиуса Таберо», исповедуя общий скептицизм: «Наше знание — это ничтожество, наша уверенность — фикция, весь наш мир — … вечная комедия».5 Он был одним из тех, чья вера померкла перед множественностью непогрешимых вероучений. «Среди этой бесконечности религий нет человека, который не верил бы, что владеет истинной, и осуждал бы все остальные».6 Несмотря на свой скептицизм, он женился в семьдесят восемь лет и умер в постели в восемьдесят четыре года. Как хороший скептик, он примирился с Церковью.

Большая часть этого французского скептицизма была негативным отголоском Монтеня. Он стал позитивной и конструктивной силой в друге Монтеня Пьере Шарроне, священнике из Бордо, который провел с ним последний обряд и унаследовал его библиотеку. Трехтомное «Описание мудрости» Шаррона (Traité de la sagesse, 1601) неадекватно названо систематизацией Монтеня; это скорее самостоятельный трактат, во многом обязанный «Эссе», но несущий на себе печать серьезного и учтивого характера Шаррона. Все знания, говорит он, происходят от органов чувств и потому подвержены многочисленным ошибкам и ограничениям, свойственным чувствам; истина не для нас. Глупцы утверждают, что истина доказывается всеобщим согласием и что vox populi est vox Dei; Шаррон же считает, что голос народа — это голос невежества, мнения, изготовленного для него, и что следует особенно скептически относиться к тому, во что широко верят.7 Душа — это таинственная, беспокойная, ищущая деятельность, связанная с мозгом и, по-видимому, умирающая вместе с телом.8 Религия состоит из недоказуемых тайн и множества абсурдов, она виновна в варварских жертвоприношениях и нетерпимой жестокости. Если бы (как повторял Вольтер) все люди были философами, любителями и практиками мудрости, религия была бы не нужна, а общество жило бы по естественной этике, не зависящей от теологии; «Я хотел бы, чтобы человек был добродетельным без рая и ада».9 Но учитывая природную порочность и невежество человечества, религия является необходимым средством для достижения нравственности и порядка.10 Поэтому Шаррон принимает все основы христианства, вплоть до ангелов и чудес,11 и советует своему мудрецу соблюдать все религиозные обряды, предписанные церковью, к которой, пусть и случайно, он принадлежит.12 Истинный скептик никогда не станет еретиком.13

Несмотря на эти ортодоксальные выводы, один из современных иезуитов относил его к числу самых злых и опасных атеистов,14 А когда Шаррон внезапно умер в возрасте шестидесяти двух лет от апоплексического удара (1603), благочестивые люди назвали это Божьей карой за его неверность.15 Незадолго до смерти он подготовил второе издание, в котором смягчил наиболее опрометчивые места и заверил своих коллег-церковников, что под Природой он подразумевает Бога; тем не менее его книга была включена в Индекс. В течение полувека она значительно превзошла по популярности «Эссе» Монтеня; с 1601 по 1672 год «De la sagesse» вышло тридцать пять изданий во Франции, а в XVIII веке Шаррон был более влиятельным, чем его учитель. Но та же упорядоченность изложения, которая привлекала классиков XVII века, в XIX показалась им унылым и схоластическим дидактизмом, и Шаррон затерялся в заново открытом блеске и веселье Монтеня.

II. ДЖОРДАНО БРУНО: 1548–1600 ГГ

Коперник расширил мир. Кто же теперь увеличит Бога и переосмыслит божество в терминах, достойных этих бесчисленных и невозмутимых галактик? Бруно попытался.

Он родился в Ноле, в шестнадцати милях к востоку от Неаполя. Названный Филиппо, он сменил имя на Джордано, когда в возрасте семнадцати лет поступил в монастырь доминиканцев в Неаполе. Там он нашел хорошую библиотеку, богатую не только теологией, но и греческой и латинской классикой, Платоном и Аристотелем, даже арабскими и древнееврейскими авторами, переведенными на латынь. Его поэтическая натура с готовностью восприняла языческую мифологию, которая сохранялась в его мыслях еще долго после того, как христианская теология угасла. Он был очарован атомизмом Демокрита, продолженным Эпикуром и так величественно изложенным Лукрецием. Он читал мусульманских мыслителей Авиценну и Аверроэса, а также еврейского философа Авицеброна (Ибн Габироля). В него вошло что-то от древнееврейского мистицизма, смешавшегося с идеями Псевдо-Дионисия и Бернардино Телезио о единстве противоположностей в природе и Боге; что-то от видения Николаем Кузой бесконечной вселенной без центра и окружности, одушевленной единой душой. Он восхищался мятежным медицинским мистицизмом Парацельса, мистическим символизмом и мнемоническими приспособлениями Раймона Люлли и оккультной философией Корнелия Агриппы. Все эти влияния сформировали его и воспылали враждебностью к Аристотелю, схоластике, Фоме Аквинскому. Но он находился в доминиканском монастыре, а Аквинский был интеллектуальным героем доминиканцев.

Молодой монах неизбежно беспокоил свое начальство возражениями, вопросами и теориями. Кроме того, секс бурлил в его крови; позже он признался, что не все снега Кавказа могли погасить его огонь; существует какая-то тонкая связь между сексуальным и интеллектуальным пробуждением. В 1572 году он принял полный сан священника, но втайне его продолжали мучить сомнения. Как могут существовать три личности в одном Боге? Как может священник, с помощью какой бы то ни было формулы, превращать хлеб и вино в тело и кровь Иисуса Христа? Дважды после рукоположения он получал официальное порицание от начальства. Внезапно в 1576 году, после одиннадцати лет монашеского служения, он бежал из монастыря и некоторое время скрывался в Риме. Он сбросил монашескую мантию, вернул себе имя, данное при крещении, и искал безопасности и уединения в качестве учителя школы для мальчиков в Ноли, недалеко от Генуи.

Так начались шестнадцать лет скитаний, в которых беспокойство его тела шло в ногу с колебаниями его ума. После четырех месяцев, проведенных в Ноли, он перебрался в Савону, затем в Турин, Венецию, Падую. Чтобы заручиться монастырским гостеприимством, он снова облачился в одежду монаха-доминиканца. Затем в Брешию, в Бергамо и через Альпы в Шамбери, где его принял и накормил доминиканский монастырь. Затем в Лион. Затем в Женеву. Там, в цитадели кальвинизма, он снова сбросил с себя монашескую рясу. В течение двух месяцев он жил в неконгениальном мире, зарабатывая на хлеб исправлением рукописей и гранков. Среди них была его собственная рецензия на лекцию, прочитанную в Женевском университете одним кальвинистским теологом. Бруно указал на двадцать ошибок в этой лекции. Печатник его рецензии был арестован и оштрафован; самого Бруно вызвали на суд консистории. Он извинился и был оправдан. Разочарованный тем, что, избежав одной цензуры, он попал под другую, он покинул Женеву, вернулся в Лион и перебрался в Тулузу. Там, в условиях соперничества католиков и гугенотов и притока лишь слегка обращенных евреев из Испании и Португалии, временно проявилась некоторая терпимость. Вероятно, во время пребывания Бруно (1581) Франсуа Санчес опубликовал в Тулузе свой скептический трактат «О правильном благородном знании… что ничто не известно» (Quod nihil scitur). В течение восемнадцати месяцев Бруно читал лекции по «De anima» Аристотеля. Затем, по неизвестным причинам — возможно, желая получить более громкую славу, — он перебрался в Париж.

Он приобрел репутацию не только философа, но и эксперта в области мнемоники. Генрих III послал за ним и попросил рассказать о волшебных секретах хорошей памяти. Король остался доволен уроками Бруно и назначил его профессором в Коллеж де Франс. В течение двух лет Бруно терпел мир. Но в 1582 году он опубликовал комедию «Канделайо» («Факелоносец»), в которой с живостью и яростью сатириковал монахов, профессоров, педантов и — пусть говорит пролог!

Вы увидите в смешанной путанице обрывки кошельков, мили обманов, предприятия мошенников; также восхитительные отвращения, горькие сладости, глупые решения, ошибочную веру и искалеченные надежды, скупые благотворительности… мужественных женщин, слабоумных мужчин… и повсюду любовь к золоту. Отсюда происходят четвертичные лихорадки, духовные раки, светлые мысли, правящие глупости… прогресс знаний, плодотворные действия, целеустремленная промышленность. В общем, вы увидите повсюду: ничего надежного… мало красоты и ничего хорошего.

Он подписал пьесу «Бруно Нолан, выпускник Академии, прозванный занудой».16

И вот, в марте 1583 года, он попробовал себя в Англии. Генрих III, «охотнее рекомендовавший его другим, чем сохранивший его услуги».17 дал ему рекомендательные письма к французскому послу в Лондоне Мишелю де Кастельно, сеньору де ла Мовисьер. Так начался самый счастливый период жизни Бруно. В течение двух лет он жил и питался в особняке посла, свободный от экономических трудностей, писал некоторые из своих самых важных работ, всегда находя там убежище от бурь, обрушивавшихся на его характер, и утешаясь в своих спорах терпимым человеком из мира, который лучше знал, чем принимать метафизику всерьез. В этом доме Бруно познакомился с сэром Филипом Сидни, графом Лестером, Джоном Флорио, Эдмундом Спенсером, Габриэлем Харви и другими лучшими умами елизаветинской Англии. Эти беседы легли в основу симпозиума Бруно La cena de le Ceneri. Он встретился с самой великой королевой и восхвалял ее в выражениях, которые впоследствии были выдвинуты против него инквизицией.

В 1583 году он попросил у Оксфордского университета привилегию читать лекции в его залах и изложил свою квалификацию в выражениях, которые навсегда избавили его от любых обвинений в скромности.18 Получив разрешение, он выступил с лекциями о бессмертии души и о «пятикратной сфере», то есть о планетарной системе Коперника. Его осмеял, в частности, ректор Линкольн-колледжа, о чем он рассказывает в своей собственной манере:

Слышали бы вы, как они смогли ответить на его аргументы? Как пятнадцать раз, с помощью пятнадцати силлогизмов, бедный доктор, которого по этому торжественному случаю они выдвинули как самого Корифея Академии, остался стоять, как птенец, запутавшийся в буксире? Узнаете ли вы, с какой невежливостью и неучтивостью вела себя эта свинья, а также о терпении и гуманности того, кто показал, что родился неаполитанцем и воспитывался под более благодатным небом? Вы знаете, как закрыли его публичные лекции?19

Позже он назвал Оксфорд «вдовой здравой учености» (vedova de le buone lettere), «созвездием педантичного и самого упрямого невежества и самомнения, смешанного с деревенской бесцеремонностью, которая истощила бы терпение Иова».20

Наш философ не был Иовом. Он блестяще писал о звездах и находил землян невыносимо скучными. Он считал, что его философская разработка астрономии Коперника была благотворным прогрессом в понимании, и он был «язвительным критиком».21 всех, кто отвергал его взгляды, хотя Флорио находил его, когда успокаивал, «мягким и любезным».22 Его тщеславие было испытанием для его друзей, а также ветром в его парусах. Он присваивал себе самые пышные титулы — «доктор более развитой теологии, профессор более чистой и безвредной мудрости».23 Он обладал пылким воображением, возбуждающим красноречием неаполитанца; куда бы он ни отправился, солнце юга согревало его кровь. «Из любви к истинной мудрости, — говорил он, — и рвения к истинному созерцанию я изнуряю, мучаю и распинаю себя».24

В конце 1585 года он вернулся в Париж в свите отозванного посла. Он читал лекции в Сорбонне, вызывая, как обычно, враждебность аристотеликов. Война Лиги против Генриха III убедила Бруно попробовать свои силы в немецких университетах. В июле 1586 года он зарегистрировался в Марбургском университете; получив отказ в праве читать лекции, он осудил ректора и отправился в Виттенберг. В течение двух лет он читал лекции в университете Лютера; уезжая, он выразил свою благодарность в пышной речи, но теология реформаторов его не привлекла. Он обратился за покровительством к Рудольфу II в Праге; император счел его фантастическим, но дал ему триста талеров и разрешение преподавать в университете Хельмштедта в Брауншвейге. Несколько месяцев он был счастлив, но затем глава лютеранской церкви осудил и отлучил его от церкви.25 Мы не знаем, чем это закончилось, но Бруно отправился во Франкфурт-на-Майне, в Цюрих, во Франкфурт (1590–91), где он поселился, чтобы опубликовать свои латинские работы.

К этому времени — за год до заключения в тюрьму инквизиции — его философия была завершена, хотя она так и не достигла ясности и последовательной формы. При знакомстве с основными трудами Бруно нас поражают названия, которые здесь приводятся в сокращенном виде. I Часто они поэтичны и туманны и предупреждают нас, что мы ожидаем скорее мечтаний и экстазов, чем систематической или последовательной философии. Вряд ли где-нибудь еще, кроме Рабле, мы найдем такое количество эпитетов, риторики, аллегорий, символов, мифов, «юморесок», затей, напыщенности, мелочей, экзальтации, бурлеска и остроумия, нагроможденных друг на друга в туманной путанице догм, прозрений и гипотез. Бруно унаследовал мастерство итальянских драматургов, скандальную уморительность поэтов-макаронников, язвительную сатиру Берни и Аретино. Если философия означает спокойную перспективу, разумную сдержанность, способность видеть все стороны, терпимость к различиям, даже сочувствие к простакам, то Бруно был не философом, а воином, надевшим очки, чтобы окружающие опасности не отвлекли его от цели, которая за два века до Вольтера заключалась в том, чтобы писать о младенчестве, чтобы разбить позор обскурантизма и преследований. Есть нечто более горькое, чем Вольтер, в том диком сарказме, с которым он сатиризирует теологическую идеализацию бездумной веры:

Нет, нет, говорю я, лучшего зеркала, поставленного перед глазами человека, чем Асинити или задница, или которое бы яснее показывало долг того человека, который… ищет награды на последнем суде….. С другой стороны, ничто так не способно поглотить нас в пучине Тартара [ада], как философские и рациональные рассуждения, которые, родившись из чувств…, созревают в развитом человеческом интеллекте. Итак, старайтесь, старайтесь быть ослами, все вы, кто есть люди; а вы, кто уже ослы, учитесь… идти от хорошего к лучшему, чтобы прийти к тому концу и достоинству, которое достигается не знанием и усилием, как бы велико оно ни было, но верой, и которое теряется не невежеством и проступками, как бы огромны они ни были, но неверием. Если таким образом вы будете найдены записанными в книге жизни, то обретете благодать в Церкви Воинствующей и славу в Церкви Торжествующей, в которой Бог живет и царствует во все века. Аминь.26

Взгляд Бруно на Вселенную — это прежде всего эстетика, глубокое и восхищенное восприятие накаленной бесконечности; но это также и философская попытка приспособить человеческую мысль к космосу, в котором наша планета — бесконечно малая часть непознаваемой безбрежности. Земля не является центром мира, как и солнце; за пределами видимого нами мира (когда Бруно писал книгу, телескопов еще не было) существуют другие миры (как вскоре покажут телескопы), а за этими другими мирами — опять другие миры (как покажут более совершенные телескопы), и так до бесконечности; мы не можем представить себе ни конца, ни начала. И вместо того чтобы «неподвижные» звезды были неподвижными, как думал Коперник, они постоянно меняют свое место; даже в небесах panta rei все течет. Пространство, время и движение относительны; нет ни центра, ни окружности, ни верха, ни низа; одно и то же движение отличается при наблюдении из разных мест или звезд; а поскольку время — мера движения, то и время относительно. Вероятно, многие звезды населены живыми, разумными существами; неужели Христос умер и за них? И все же в этой бесконечной безбрежности существует неизменное сохранение материи, вечное и нерушимое постоянство закона.

Поскольку Вселенная бесконечна, а двух бесконечностей быть не может, бесконечный Бог и бесконечная Вселенная должны быть едины (здесь у Спинозы Deus sive substantia sive Natura — «Бог или субстанция или Природа»). Нет никакого Первотолчка, как предполагал Аристотель, есть движение или энергия, присущая каждой части целого. «Бог — не внешний интеллект… Ему более подобает быть внутренним принципом движения, который есть его собственная природа, его собственная душа».27 Природа — это внешняя сторона Божественного Разума; однако этот Разум находится не на «небесах над головой», а в каждой частице реальности.

Мир состоит из мельчайших монад, неделимых единиц силы, жизни, зачаточного разума (здесь Бруно перекидывает мостик между Лукрецием и Лейбницем). Каждая частица имеет свою индивидуальность, обладает собственным разумом; и все же ее свобода — это не освобождение от закона, а (как у Спинозы) поведение в соответствии с присущим ей законом и характером. В природе существует принцип прогресса и эволюции в том смысле, что каждая частица стремится к развитию (аристотелевская энтелехия).

В природе существуют противоположности, противоположные силы, противоречия; но в действии всего космоса — в «воле Божьей» — все противоположности совпадают и исчезают; так различные движения планет создают гармонию сфер. За обескураживающим, завораживающим разнообразием природы скрывается еще более удивительное единство, в котором все части предстают как органы единого организма. «Именно Единство очаровывает меня. Ее силой я свободен, хотя и раб, счастлив в печали, богат в бедности, жив даже в смерти».28 (Хотя я подчинен закону, я выражаю свою собственную природу; хотя я страдаю, я нахожу утешение в осознании того, что «зло» части становится бессмысленным в перспективе целого; хотя я умираю, смерть части — это омолаживающая жизнь целого). Поэтому познание высшего единства — цель науки и философии, а также целебное лекарство разума («интеллектуальная любовь к Богу» Спинозы).

Это грубое изложение философии Бруно оставляет без внимания всю его искру и героическое неистовство и подразумевает в его мысли непрерывность и последовательность, совершенно ей чуждые, ибо она содержит столько же противоречий, сколько и утверждений, и поток настроений, согласующихся только в космическом опьянении. Еще одна подборка его идей могла бы сделать его магическим мистиком. Он говорил об индивидуальных достоинствах нескольких планет; он считал, что люди, рожденные «под влиянием» Венеры, склонны к любви, риторике и миру, а рожденные под влиянием Марса — к раздорам и ненависти. Он верил в оккультные свойства предметов и чисел, а также в то, что болезни могут быть демоническими и в некоторых случаях могут быть излечены прикосновением короля или плевком седьмого сына.29

Последним его заблуждением была надежда на то, что если он вернется в Италию и будет допрошен инквизицией, то сможет (как и должен был) процитировать достаточно ортодоксальных отрывков из своих работ, чтобы обмануть Церковь, заставив ее считать его своим любящим сыном. Возможно, он надеялся, что в Италии не слышали об изданной им в Англии книге «Изгнание торжествующего зверя», в которой под изгоняемым зверем понимался католицизм, или христианство, или теологические догмы в целом.30 Должно быть, он тосковал по Италии, ведь как иначе объяснить ту готовность, с которой он принял приглашение Джованни Мочениго приехать в Венецию в качестве его учителя и гостя? Мочениго принадлежал к одной из самых знатных семей Венеции. Он был благочестивым католиком, но интересовался оккультными силами, и ему говорили, что Бруно хорошо осведомлен во всех отраслях магии и владеет секретами цепкой памяти. Инквизиция уже давно объявила Бруно преступником, подлежащим аресту при первой же возможности, но Венеция славилась тем, что защищала таких преступников и не подчинялась инквизиторам. Поэтому осенью 1591 года Бруно спешно покинул Франкфурт и перебрался через Альпы в Италию.

Мочениго предоставил ему комнату и брал у него уроки мнемоники. Ученик продвигался медленно, и Мочениго задавался вопросом, не скрывает ли его учитель от него какие-то эзотерические магические знания; в то же время он с трепетом относился к ересям, которые излагал этот болтливый и неосторожный философ. Мочениго спросил своего духовника, не следует ли ему донести на Бруно в инквизицию; священник посоветовал ему подождать, пока он не выведает о своем наставнике более определенно. Мочениго послушался; но когда Бруно объявил о своем намерении вернуться во Франкфурт, Мочениго сообщил об этом инквизиторам, и 23 мая 1592 года Бруно оказался в тюрьме Священной канцелярии в Венеции. Мочениго объяснил, что действовал «по принуждению своей совести и по приказу своего духовника».31 Он сообщил инквизиторам, что Бруно был противен всем религиям, хотя больше всего ему нравился католицизм; что он отрицал Троицу, Воплощение и Преображение; что он обвинял Христа и апостолов в том, что они обманывали людей с помощью мнимых чудес; Бруно говорил, что все монахи — ослы, оскверняющие землю своим лицемерием, скупостью и дурной жизнью, что религия должна быть заменена философией, что потакание «плотским удовольствиям» не греховно и что он, Бруно, удовлетворял свои страсти в меру своих возможностей;32 Бруно говорил ему, что «дамы доставляют ему удовольствие, хотя он еще не достиг Соломонова числа».33

С мая по сентябрь 1592 года инквизиция проводила допрос заключенного. Бруно утверждал, что писал как философ и воспользовался различием Помпонацци между «двумя истинами» — что как философ можно подвергать сомнению доктрины, которые он принимал как католик. Он признался в своих сомнениях относительно Троицы. Он признал, что был виновен во многих ошибках; он покаялся и просил трибунал, «зная мою немощь, прижать меня к груди Матери-Церкви, предоставляя мне средства, подходящие для моего благополучия, и используя меня с милосердием».34 Инквизиторы не дали ему утешения, но вернули его в камеру. 30 июля они снова осмотрели его, выслушали его исповедь и мольбу о пощаде и снова заключили его в камеру еще на два месяца. В сентябре глава римской инквизиции приказал венецианским инквизиторам отправить своего узника в Рим. Венецианское правительство возражало, но инквизиторы указали, что Бруно — гражданин Неаполя, а не Венеции, и сенат дал согласие на его выдачу. 27 февраля 1593 года Бруно был депортирован в Рим.

Процедура инквизиции предусматривала, чтобы заключенный долгое время находился в тюрьме до, между и после экзаменов. Прошел почти год, прежде чем Бруно предстал перед римским трибуналом в декабре 1593 года. В апреле, мае, сентябре и декабре 1594 года его снова подвергли допросам — или пыткам. В январе 1595 года инквизиторы дважды собирались для изучения записи; в марте 1595 и апреле 1596 года Бруно, говорится в протоколе суда, «предстал перед господами кардиналами и был посещен» в своей камере «и был допрошен ими и выслушан о своих нуждах».35 В декабре 1596 года его жалобы были выслушаны «относительно еды». В марте 1597 года он предстал перед экзархами, которые снова «выслушали его о нуждах»; мы не знаем, в чем они заключались, но повторяющиеся мольбы наводят на мысль о безымянных лишениях, не считая долгого ожидания, целью которого, предположительно, было сломить пылкий дух в назидательное смирение. Прошел еще один год. В декабре 1597 года — еще один допрос; затем еще один год в камере. В декабре 1598 года ему разрешили взять бумагу и перо. 14 января 1599 года его снова вызвали в суд. Ему зачитали восемь еретических положений, взятых из его книг, и попросили отречься от них. Он защищал свои взгляды, но согласился принять решение Папы по поводу процитированных отрывков. 4 февраля Климент VIII и Конгрегация Священной канцелярии постановили, что эти отрывки были явно еретическими. В протоколе суда не упоминаются коперниканские взгляды Бруно; ересь касалась Воплощения и Троицы. Ему дали еще сорок дней, чтобы признать свои ошибки.

Его снова заслушали 18 февраля, а также в апреле, сентябре и ноябре. 21 декабря он заявил, что не откажется от своих слов. 20 января 1600 года он направил папе мемориал, в котором утверждал, что осужденные предложения были ошибочно вырваны из контекста, предлагал защищать их перед любыми теологами и вновь выражал готовность принять решение папы. После этого, говорится в протоколе, «святейший владыка, папа Климент VIII, постановил и приказал довести дело до окончательных мер… вынести приговор, а упомянутого брата Джордануса предать светскому суду». 8 февраля инквизиторы вызвали Бруно, повторили обвинения и сообщили ему, что ему было дано восемь лет на покаяние; что он согласился принять решение Папы о том, являются ли его предложения еретическими; что Папа принял такое решение, а заключенный все еще упорствует в своей ереси, оставаясь «нераскаянным, упрямым и настойчивым»; поэтому ему был вынесен приговор, согласно которому он должен быть «передан светскому суду… присутствующему здесь правителю Рима, чтобы ты понес заслуженное наказание, хотя мы искренне молим его смягчить строгость законов, касающихся мучений твоей личности, чтобы ты не подвергался опасности смерти или калечения твоих членов».» Приговор был подписан девятью кардиналами, включая Беллармина. По словам Каспара Сциоппиуса, немецкого ученого, недавно перешедшего в католичество и проживавшего в то время в Риме, когда приговор был зачитан Бруно, он сказал своим судьям: «Возможно, вы, оглашающие мой приговор, испытываете больший страх, чем я, принимающий его».36

Его сразу же перевели в светскую тюрьму. 19 февраля, все еще нераскаянный, с обнаженным телом и связанным языком, он был привязан к железному колу на костре на площади Кампо-де-Фьори и сожжен заживо, в присутствии назидательной толпы. Ему было пятьдесят два года. В 1889 году на том же месте по подписке со всего мира ему была воздвигнута статуя.

III. ВАНИНИ И КАМПАНЕЛЛА

Девятнадцать лет спустя родственный дух стремительно двинулся навстречу судьбе. Джулио Чезаре Лучилио Ванини родился на юге Италии от отца-итальянца и матери-испанки — порох соединился с огнем. После скитаний по Европе, подобно Бруно, перебирая климаты и теологии, и написания книг, чьи редкие прозрения (например, что человек когда-то был четвероногим) едва ли уравновешивали оккультную чепуху, он поселился в Тулузе (1617) и, опять же подобно Бруно, наслаждался там двумя годами покоя. Но один из слушателей его лекций сообщил, что он смеялся над Воплощением и сомневался в существовании личного Бога.37 Другой слушатель, сеньор де Франкон, вошел в доверие к Ванини, выманил его, как Мочениго сделал это с Бруно, и донес на него в муниципальный парламент. 2 августа 1618 года он был арестован не церковью, а по приказу генерального прокурора короля. На основании своих лекций он был обвинен в атеизме и богохульстве — преступлениях, караемых государством. Ванини подтвердил свою веру в Бога, но Франкон утверждал, что заключенный не раз исповедовал атеизм, говоря, что единственным Богом является Природа. Судьи приняли эти доказательства и, несмотря на страстные протесты Ванини и благочестие, которое он демонстрировал в своей камере, осудили его — тридцатичетырехлетнего…

чтобы передать его в руки судебного палача, который втащит его на плетень, в рубашке, с недоуздок на шее и с плакатом на плечах с надписью АТЕИСТ И КЛЕВЕТНИК ИМЕНИ БОГА; таким образом он проведет его до главного входа в церковь Святого Стефана, и там, поставив на колени… он будет просить прощения у Бога, у короля и у правосудия за свои богохульства. После этого он приведет его на Салинскую площадь, привяжет к установленному там колу, отрежет ему язык и задушит его, а затем его тело будет сожжено… а пепел выброшен на ветер».38

По преданию, когда Ванини вышел из своей камеры, чтобы перенести агонию (9 февраля 1619 года), он воскликнул: «Andiamo, andiamo allegramente a morire da filosofo» («Пойдем, пойдем весело, чтобы умереть как философ»).39

Томмазо Кампанелла тоже родился с калабрийской лавой в крови. Он охлаждал ее некоторое время в доминиканском монастыре, изучал Телезио и Эмпедокла, отвергал Аристотеля, высмеивал папское отлучение и был заключен на несколько месяцев в тюрьму инквизиции в Неаполе (1591–92). Освобожденный, он прошел курс обучения в Падуе и был обвинен в нецеломудрии. Там он написал свою первую значительную работу, Prodromos philosophiae instaurendae (1594), в которой, как и Фрэнсис Бэкон одиннадцатью годами позже, советовал мыслителям изучать природу, а не Аристотеля, и изложил программу восстановления науки и философии. Вернувшись в Неаполь, он присоединился к заговору с целью его освобождения от Испании; заговор был сорван, и Кампанелла томился в государственных тюрьмах в течение двадцати семи лет (1599–1626). Двенадцать раз его пытали, один раз — в течение сорока часов.40 Он облегчал свои страдания философией, поэзией и видениями идеальных состояний. В сонете «Народ» он выражает свое негодование по поводу того, что народ не поддержал его восстание:

Люди — это чудовища с мутными мозгами.

Она не знает своей силы и поэтому стоит

Нагруженные деревом и камнем; бессильные руки

Ребенок может направлять его с помощью сучка и палочки.

Одного удара было бы достаточно, чтобы разорвать цепь;

Но зверь боится, а ребенок требует.

Он не понимает, как и его собственный ужас,

Сбитые с толку и одурманенные тщетными усилиями жуков.

Самое замечательное, что она сама, своими руками, связывает

И затыкает себе рот — дарит себе смерть и войну.

За пенсы, выдаваемые королями из собственного магазина.

Ему принадлежит все, что находится между землей и небом,

Но он этого не знает; и если кто-то возникнет

Если сказать правду, она убьет его, не простив.41

Самым известным продуктом этих утомительных лет стал его Civitas solis. Кампанелла представлял свой Город Солнца как стоящий на горе на Цейлоне. Его чиновники выбираются — и сменяются — народным собранием всех жителей старше двадцати лет. Избранные таким образом магистраты выбирают главу правительства, священника по имени Хох. Он и его помощники управляют всеми делами, как мирскими, так и духовными. Они также руководят союзом полов, следя за тем, «чтобы мужчины и женщины были так соединены, чтобы они приносили лучшее потомство». В самом деле, они смеются над нами, которые проявляют тщательную заботу о породе лошадей и собак, но пренебрегают разведением человеческих существ».42 Поэтому уродство неизвестно. Женщины общительны и строго дисциплинированы. От них требуют активных физических упражнений, которые «придают им чистый цвет лица… Если какая-нибудь женщина красит лицо или использует сапоги на высоком каблуке… она приговаривается к смертной казни».43 К войне готовят представителей обоих полов. Тех, кто бежит из боя, при поимке предают смерти, помещая в логово львов и медведей.44 Всех приучают к труду, но только на четыре часа в день. Дети воспитываются совместно и психологически готовятся к коммунистическому разделению благ. Религия этих людей — поклонение солнцу как «лицу и живому образу Бога». «Они утверждают, что вся земля будет жить в соответствии с их обычаями».45

Этот коммунистический манифест, перекликающийся с Платоном, был написан в тюрьме около 1602 года и опубликован во Франкфурте-на-Майне в 1622 году. Возможно, он выражал чаяния неаполитанских заговорщиков и послужил причиной длительного заключения Кампанеллы. Со временем он помирился с церковью и был освобожден. Он привел в восторг Урбана VIII, утверждая право папы управлять королями. В 1634 году Урбан отправил его в Париж, чтобы спасти от причастности к очередному неаполитанскому восстанию. Ришелье защитил его, и уставший бунтарь, вернув себе молодость, умер в доминиканской келье (1639). «Я — колокол [campanella], - говорил он, — который возвещает о новом рассвете».46

IV. ФИЛОСОФИЯ И ПОЛИТИКА

1. Хуан де Мариана: 1536–1624 гг.

Центральной чертой средневековой политики было объединяющее верховенство папства над королями; выдающимся аспектом современной политической истории является конфликт национальных государств, освободившихся от папской власти; поэтому первым вопросом, взволновавшим политическую философию в век после Реформации, было требование католических мыслителей восстановить папское верховенство и требование протестантских мыслителей полностью уничтожить папскую власть. Папские полемисты утверждали, что абсолютные короли, претендующие на божественное право и отвергающие все ограничения со стороны религии, морали и закона, разорвут Европу на части; защитники Реформации отвечали, что ни одной наднациональной власти нельзя доверять в том, что она будет стремиться к благу человечества, а не к собственной власти и выгоде; кроме того, верховная церковь подавит всякую свободу жизни и мысли.

Философы-схоласты Средневековья, вторя римским юристам, выводили всю королевскую власть из согласия народа, а не от Бога; следовательно, божественного права королей не существовало, и плохой правитель мог быть справедливо свергнут. Кальвинистские мыслители, такие как Беза, Бьюкенен и автор «Vindiciae contra tyrannos», горячо поддерживали эту точку зрения; но лютеранские и англиканские богословы поддерживали божественное право королей как необходимое противодействие государственному насилию и папским притязаниям и утверждали обязанность повиноваться даже несправедливым королям.47

Среди защитников народного суверенитета было немало иезуитов, которые видели в этой точке зрения средство ослабления королевской власти в противовес папской. Если, утверждал кардинал Беллармин, власть королей происходит от народа и, следовательно, подчиняется ему, то она, очевидно, подчинена власти пап, которая происходит от создания Церкви Христом и, следовательно, подчиняется только Богу. Луис Молина, испанский иезуит, пришел к выводу, что народ, как источник светской власти, может справедливо, но с помощью упорядоченной процедуры, сместить несправедливого короля.48 Франциско Суарес, «самый лучший богослов, которого породило Общество Иисуса».49 вновь изложил эту точку зрения с тщательными изменениями, противостоя абсолютистским притязаниям Якова I, и поддержал право пап смещать королей. Защита тираноубийства иезуитом Хуаном де Мариана вызвала международный резонанс, поскольку он якобы подтолкнул к убийству Генриха IV.

Мариан (которого мы уже называли величайшим историком своего поколения) был во всех отношениях выдающейся личностью, славившейся образованностью, красноречием и интеллектуальной смелостью. В 1599 году он посвятил Филиппу III и опубликовал с разрешения местного цензора-иезуита трактат De rege et regis institutione («О короле и его воспитании»). Предвосхитив Гоббса на полвека, он описал «состояние природы» до возникновения общества; люди тогда жили как животные в дикой природе, свободные от всех ограничений, кроме своих физических, не признавая законов и частной собственности, следуя инстинкту в поисках пищи и товарищей. Но в этой руссоистской свободе были свои неудобства: например, в изобилии водились опасные животные. Чтобы защитить себя, люди создали социальную организацию, величайший из всех изобретенных инструментов и необходимое противодействие физиологическим органам защиты и нападения, данным природой животным. По явному или неявному договору члены группы соглашались делегировать свою коллективную власть вождю или королю; но суверенитет оставался за народом, и почти во всех случаях (как в кортесах Испании) национальное собрание проверяло эту делегированную власть, сохраняло контроль над кошельком и формировало свод законов, чей авторитет был выше королевского.

Демократия, по мнению Мариана, невозможна из-за неравного распределения способностей и интеллекта между людьми. Было бы губительно допустить, чтобы политика определялась плебисцитами.50 Ограниченная, или конституционная, монархия — лучшая форма правления, совместимая с природой человека и выживанием государства. Она должна быть наследственной, поскольку выборная монархия — это периодическое приглашение к анархии.

Король должен быть ограничен законами, религиозными и моральными ограничениями, а также правом народа сместить его, если он станет тираном. Он не должен менять законы или взимать налоги без согласия народа. Он «не должен ничего определять в отношении религии».51 ибо Церковь выше государства и должна править сама; тем не менее он должен защищать национальную религию, ибо «если религией пренебрегают, государство не может стоять твердо».52 Государство должно поддерживать религию в поддержании нравственности; оно должно осудить корриду как поощряющую жестокость, а сцену как стимулирующую сексуальную распущенность.53 Оно должно финансировать заботу о больных и бедных путем широкого распространения больниц и благотворительности; а богатые должны отдавать нуждающимся то, что они сейчас тратят на свою роскошь и собак. Налоги должны быть высокими на излишества и низкими на предметы первой необходимости. Земных благ хватит на всех, если они будут правильно распределены.54 Хороший князь будет защищать от концентрации богатства. Частная собственность пришла на смену первобытному коммунизму, потому что «жадная и неистовая скупость наложила руку на божественные дары и потребовала все для себя»;55 Сейчас она является необходимым институтом, но на небесах коммунизм будет восстановлен.56

Тиран может быть свергнут, он может быть справедливо убит, даже, в некоторых обстоятельствах, отдельным человеком.

Кто может по праву считаться тираном?… Мы не оставляем это на усмотрение отдельного человека или даже на суд многих, если только в обсуждении не участвует глас народа и не участвуют ученые и серьезные люди. [Но] когда князь доводит страну до разорения, злоупотребляет государственной собственностью и имуществом частных лиц, пренебрегает общественными законами и святой религией, начинает самоутверждаться высокомерно, нагло и нечестиво… [когда] граждане лишены возможности собраться для общего обсуждения, но искренне желают покончить с существующей тиранией — и предполагают, что она известна и невыносима… если в таком случае появится человек, который откликнется на всеобщее желание и предложит предать такого правителя смерти, я не буду считать его злодеем…Вполне здравым размышлением является то, что принцев убедили в том, что если они притесняют государство… то их можно убить не только справедливо, но и с похвалой и славой».57

Мариана напомнил своим читателям об исторических тираноубийцах — Гармодии и Аристогеитоне, убивших афинского тирана Гиппарха, и Бруте, изгнавшем из Рима тирана Тарквиния; и указал, что Афины и Рим, да и вся грамотная Европа, чтят их память. Но Мариан показал свою руку и предвзятость, наполовину одобрив недавнее (1589) убийство Генриха III, совершенное Клеманом:

Генрих III, король Франции, лежит мертвый, заколотый монахом в кишки отравленным ножом, отвратительное зрелище….. Жак Клеман… изучал теологию в доминиканском колледже своего ордена. Богословы, с которыми он консультировался, сказали ему, что тирана можно убить законным путем….. Клеман умер с вечной честью для Франции, как показалось очень многим….. Многие считают, что он умер достойным бессмертия, в то время как другие, выдающиеся в мудрости и учености, считают его достойным порицания.58

Генрих III, напомним, выступал против Католической лиги и приказал своим помощникам убить Анри, герцога де Гиза, ее лидера. Филипп II Испанский поддерживал и частично финансировал Лигу; он согласился на убийство Елизаветы I и Вильгельма Оранского. И Филипп III не возражал против доктрины, оправдывающей убийство врага Испании.

В 1599 году Клаудио Аквавива, генерал Общества Иисуса, приказал «исправить» «De rege» Мариана. Когда Генрих IV был убит Равайяком (14 мая 1610 года), Аквавива осудил учение Марианы о тираноубийстве (8 июля) и запретил распространять его в иезуитских учебных заведениях. Тем временем Мариана арестовали не за восхваление тираноубийства, а за то, что он выступал против обесценивания монеты Филиппа Ill и предупреждал его в блестящем трактате «De monetae mutatione» (1605) о вреде инфляции. Мариан перенес свое заточение философски, пережил его и дожил до 1624 года, умерев в возрасте восьмидесяти семи лет.

2. Жан Боден: 1530–96 гг.

Как изменился Боден! Не богослов, поднявший ноги к небу, не мрачный любитель Лиги, а политик по сердцу Л'Опиталя, защитник веротерпимости, советчик и поклонник Генриха IV. Он родился в Анжере, вероятно, от испано-еврейской матери, приехал в Париж в 1560 году, занимался юридической практикой, не приносящей дохода, и с увлечением погрузился в философию и историю. Он с жадностью изучал древнееврейский, греческий, немецкий, итальянский, Ливия, Тацита, Ветхий Завет, Цицерона и конституции всех западноевропейских государств. Он считал, что изучение истории — это начало политической мудрости. Его первым печатным трудом стал Methodus ad facilem historiarum cognitionem (1566) — «Метод для легкого понимания истории». Студент найдет его несерьезным, риторичным, многословным — философский ум созревает не сразу. Боден в тридцать шесть лет считал, что история побуждает нас к добродетели, показывая поражение злых и триумф добрых людей.59 Тем не менее эта книга, после «Рассуждений» Макиавелли, является первым значительным трудом по философии истории.

Здесь и в более поздней De republica, за полтора века до Вико и Монтескье, систематически рассматриваются климат и раса как факторы истории. История — это функция географии: температура, осадки, почва, топография. География определяет характер, а характер определяет историю. Люди различаются по характеру и поведению в зависимости от того, где они живут — в горах, на равнинах или у моря. На севере они отличаются физической силой и мускульной энергией, на юге — нервной чувствительностью и тонкостью ума; люди умеренного пояса, как в странах Средиземноморья и во Франции, объединяют качества севера и юга — более практичные, чем на юге, более интеллектуальные, чем на севере. Правительство народа должно быть адаптировано к его географическому и расовому характеру, который почти не меняется со временем. Так, народы севера должны управляться силой, народы юга — религией.

В небольшой работе «Ответ на парадокс М. Ле Малестрикта» Боден практически основал «политическую экономию».60 Он анализировал причины стремительного роста цен в Европе, рассуждал о вреде обесцененной валюты, выступал за свободу торговли в эпоху естественного и регионального протекционизма и подчеркивал взаимосвязь между экономическими реалиями и государственной политикой.

Но его шеф-поваром — самым важным вкладом в политическую философию между Макиавелли и Гоббсом — стала «Республика» (1576). Боден использовал это слово в его римском смысле, как означающее любое государство. Он различал государство и общество: общество основано на семье, которая имеет естественную основу в отношениях полов и поколений; государство основано на искусственной силе. В своей естественной форме семья была патриархальной — отец имел абсолютную власть над своими женами, детьми и семейным имуществом; и, возможно, цивилизация опасно сократила патриархальные права. Женщина всегда должна быть подчинена мужчине, поскольку она умственно слабее; возводить ее в ранг равноправной было бы фатальным пренебрежением к природе. Муж всегда должен иметь право на развод по собственному желанию, как в Ветхом Завете. Упадок отцовского авторитета и семейной дисциплины (считал Боден) уже подтачивал естественные основы общественного порядка. Ведь именно семья, а не государство, является ячейкой и источником порядка и морали, и когда единство семьи и дисциплина приходят в упадок, никакие законы не могут заменить их.61 Частная собственность необходима для создания и сохранения семьи. Коммунизм невозможен, потому что все люди рождаются неравными.62

Боден более реалистично, чем Мариан и Руссо, рассуждает о происхождении государства; здесь нет никакой чепухи об общественном договоре или контракте. Деревенские общины могли возникнуть на основе такого соглашения, но государство возникло в результате завоевания одной группы семей другой, и вождь победителей стал королем.63 Санкцией, стоящей за законами, была не воля или «суверенитет» народа, а организованная сила правительства. Следовательно, абсолютная монархия естественна; она продолжает в государстве власть отца в патриархальной семье; никакое правительство не является суверенным, если оно подчиняется каким-либо законам, кроме законов природы и Бога.64 Как Гоббс пришел к этим выводам, спасаясь от хаоса, вызванного гражданской войной в Англии 1642–49 годов, так и Боден видел в абсолютном правительстве единственное спасение от религиозных войн и разделения Франции; обратите внимание, что его книга была опубликована всего через четыре года после резни святого Варфоломея; она могла быть написана в крови, которая текла по улицам Парижа. Бодену казалось, что если функция государства заключается в поддержании порядка, то оно может делать это только посредством абсолютного и неотъемлемого суверенитета.

Поэтому лучшей формой правления является неограниченная и наследственная монархия: она должна быть неограниченной, чтобы не закончиться хаосом, и наследственной, чтобы избежать войн за престолонаследие. Монархия, как и отцовская власть, господствовала на большей части Земли и в течение самого долгого времени; она имеет санкцию истории. Демократии лишь недолго управляли государствами. Они распадаются на части из-за непостоянства народа, некомпетентности и продажности всенародно избранных чиновников.65 «В каждом народном собрании голоса подсчитывают, не взвешивая их [на предмет качества мысли, стоящей за голосом]; и всегда число глупых, злых и невежественных в тысячу раз превосходит число достойных людей». Спасение демократии в том, что за притворным равенством правит лишь незначительное меньшинство, а баланс мозгов перевешивает счет голов.66

Боден признавал, что от абсолютизма придется спасаться, если монарх станет тираном; поэтому, возможно, нелогично, он допускал право на революцию и тираноубийство. Он допускал, что даже его полные монархии со временем придут в упадок и будут свергнуты неизбежными переменами. Предвосхищая Гегеля, он разделил историю на три периода, в первом из которых доминировали восточные государства, во втором — средиземноморские, в третьем — североевропейские. В этом сочетании подъема и упадка государств Боден считал, что видит определенный прогресс. Золотой век лежит не в мифическом прошлом, а в будущем, которое будет пожинать плоды величайшего из изобретений — печати.67 А науки, писал он (за полвека до Бэкона), «содержат в себе сокровища, которые никогда не смогут исчерпать никакие будущие эпохи».68

Боден был вольнодумцем, благосклонно относившимся к Библии (точнее, к Ветхому Завету — Новый он почти игнорирует), и с твердыми убеждениями о реальности колдовства, ангелов, демонов, астрологии и необходимости построения государства в соответствии с мистическими достоинствами чисел. Он призывал к самым суровым наказаниям ведьм. Он советовал князьям как можно дольше сохранять единство религиозной веры, но если ересь станет сильной и широко распространенной, неразумно применять силу для ее подавления; лучше положиться на время, чтобы обратить еретиков в официальную веру.

Какой должна быть эта вера, Боден не сказал. Его собственная вера была сомнительной. В своем странном коллоквиуме Heptoplomeres («Коллоквиум семи мужчин»), который он ловко оставил неопубликованным (впервые он был напечатан в 1841 году), он изобразил католика, лютеранина, кальвиниста, иудея, магометанина, эпикурейца и деиста в диспуте в Венеции. Иудаизм оказывается в выигрыше, христианские догмы о первородном грехе, Троице и Воплощении подвергаются более сильным нападкам, чем защите; и только вера в Бога остается невредимой. Критики Бодена осуждали его как еврея, кальвиниста и атеиста и сообщали, что он умер без религии, «как собака». Но вера в божественное управление миром энергично выражена в «Республике», а атеизм выведен за рамки терпимости, как нелепость мироздания.69

Боден, как и Гоббс, был испуганным человеком, пытавшимся найти путь к стабильности в потоке революций и войн. Его величайшая книга была заражена своим временем; это была философия для беспорядочного мира, жаждущего порядка и мира. Она не может сравниться с урбанистической мудростью «Эссе» менее озабоченного Монтеня тех же лет. И все же никто со времен Аристотеля — за исключением, возможно, Ибн Халдуна — не распространял политическую философию на столь широкое поле и не отстаивал свои предрассудки с такой ученостью и силой. Только в «Левиафане» Гоббса (1651) мы находим столь решительные попытки обнаружить логику в путях государств.

3. Гуго Гроций: 1583–1645 гг.

Если о Хюиге де Грооте вспоминают, когда большинство первопроходцев в его области международного праваII то, возможно, потому, что он не только писал, но и жил, а также потому, что он написал свою классическую книгу в промежутках между активной дипломатией и опасной политикой. Он родился в Делфте, получил образование в Лейдене по математике, философии и юриспруденции, заслужил похвалу Скалигера за свой латинский стиль, а в двадцать шесть лет заслужил аплодисменты своей страны за Mare liberum (1604), в котором излагалось морское право и утверждалась свобода морей для всех наций — особенно для голландцев, которые оспаривали португальскую монополию на морские перевозки на Дальнем Востоке. Назначенный историографом Соединенных провинций, он написал на почти классической латыни энергичную, но точную историю великого восстания. Мы видели, как он сражался на стороне арминианского либерализма в конфликте между Ольденбарневельдтом и Морисом Нассауским. Арестованный, он признал свои ошибки,70 и был отпущен на свободу с пожизненным заключением. Его жена умоляла, и ей разрешили разделить его плен. После почти трехлетнего заключения он бежал, спрятанный женой в сундуке с книгами, и скрылся в Париже (1621). Людовик XIII назначил ему небольшую пенсию, и в то время как в Германии разгоралась Тридцатилетняя война, Гроций, живя в нищете, написал книгу De iure belli et pacis («Право войны и мира», 1625).

Я видел, как во всем христианском мире преобладало такое разрешение на ведение войны, которого постыдились бы даже варварские народы; к оружию прибегали по незначительным причинам или вообще без причины; а когда оружие брали в руки, отбрасывалось всякое почтение к божественным и человеческим законам, как будто люди отныне могли совершать любые преступления без ограничений.71

Макиавелли утверждал, что государства не могут сохраниться, если они не будут освобождены от соблюдения морального кодекса, возложенного на их граждан; государственные деятели должны быть готовы — обычно по доверенности — лгать, грабить и убивать столько, сколько покажется им желательным для блага государства. Ведь государства пока живут в джунглях, как семьи до появления государств; они не знают никаких законов, кроме закона самосохранения». Гроций допускает, что правительства могут быть освобождены от lex — то есть «позитивного», созданного человеком закона; но он считает, что они обязаны подчиняться ius naturale. Он определяет это «естественное право» или закон как «веление здравого смысла, показывающее моральную порочность или моральную необходимость какого-либо действия, исходя из его согласия или несогласия с разумной природой, и, следовательно, [показывающее], что такое действие либо запрещено, либо заповедано Богом, автором природы».72 Естественное право, таким образом, — это та система прав и обязанностей, которая вытекает из сущностной природы человека как разумного существа, живущего в обществе. Все, что необходимо для его существования и участия в жизни общества, является его естественным правом, это то, что обусловлено его природой. Поведение государств должно соответствовать этим правам.

Более того (продолжает Гроций), на него должен распространяться ius gentium. Римская юриспруденция использовала этот термин для обозначения законов народов, не входящих в римское гражданство. Когда Западная Римская империя распалась, средневековые юристы стали применять его к отношениям государств друг с другом. У Гроция он превращается в расплывчатое скопление правил и ограничений, обычно принимаемых наиболее развитыми нациями в их взаимных контактах. На этих двух основах — ius naturale и ius gentium — он строит свою теоретическую структуру, первую современную формулировку желательного международного права.

Он ни в коем случае не запрещает войну вообще. Он знает, что группа, подобно животному, почувствовав угрозу своему самому дорогому имуществу или жизни, будет защищаться любыми доступными средствами — если возможно, аргументами или законом, а затем, если они окажутся недостаточными, любой силой, которой она может командовать.73 Следовательно, государство в подобных обстоятельствах вправе вступить в войну, чтобы защитить жизнь и имущество своих граждан. Но война несправедлива, если она ведется ради завоевания, ради грабежа или земли, или из действительного или притворного желания навязать благодетельное правительство народу, не желающему его принять74.74 Превентивные войны несправедливы. «Некоторые авторы выдвинули доктрину, которая никогда не может быть принята, что закон наций разрешает одной державе начинать военные действия против другой, чье растущее величие пробуждает ее тревогу. В качестве меры целесообразности такая мера может быть принята, но принципы справедливости никогда не могут быть выдвинуты в ее пользу».75 Люди обязаны отказываться от участия в войнах, которые они считают явно несправедливыми.76

Если предположить, что война может быть справедливой, то каждая страна, вступающая в нее, имеет определенные права. Она может использовать обман, совершать репрессии, захватывать трофеи, брать и использовать пленных. Но у государства есть не только права, но и обязанности. Прежде чем начать войну, она должна объявить ее. Оно должно соблюдать любой ответственный договор, независимо от того, с кем он заключен. При завоеваниях следует щадить женщин, детей и стариков — в сущности, всех некомбатантов. Пленных можно обращать в рабство, но убивать их не следует. Гроций приветствует один признак прогресса: Христиане и магометане перестали обращать в рабство пленников своей веры.

Это был благородный и умеренный аргумент, несмотря на его недостатки. Если естественное право — это «веление правого разума», то кто должен определять, какой разум является правым? В государстве это определяет правительство, вооруженное силой; в конечном счете заповедь поведения соблюдается, потому что законодатель может обеспечить ее исполнение; сила не делает право, но она делает закон. Международное право ждет международного законодательного органа, подкрепленного международной силой; пока же оно будет состоять главным образом из скромных ограничений и нарушаемых соглашений, принимаемых заинтересованными державами как удобные на данный момент. Определение «права наций» как обычаев наиболее развитых народов опять-таки предполагает наличие некоего авторитета, компетентного назвать наиболее развитые народы; но где он? В Европе? В Китае? В исламе? И может ли правительство позволить своим гражданам самим решать, справедлива война или нет? Может, если его механизм индоктринации адекватен.

Это была нелогичная, но необходимая книга. Велась тысяча несправедливых войн; хорошо, что кто-то должен был наметить меры по смягчению убийств с взаимно принятыми ограничениями; хорошо, что завоевательные или грабительские войны должны быть осуждены; хорошо, что должна быть сделана мольба о милосердии к некомбатантам и пленным. Тридцатилетняя война высмеяла эти различия и мольбы; но когда это безумие утихло, книга Гроция показалась тем более оправданной состоянием Германии.

Ришелье, решив вступить в Тридцатилетнюю войну, лишил Гроция пенсии, и подвергшийся опасности автор удалился в Гамбург. В 1635 году Оксенстьерна отправил его обратно в Париж в качестве посла Швеции. Но, как и большинство философов, Гроций больше общался с идеями, чем с людьми; он позволил своей неприязни к Ришелье, а затем к Мазарину определять его дипломатию; и в 1645 году он вернулся к комфорту своих книг. Королева Кристина пригласила его остаться при дворе в качестве ученого с хорошим жалованьем, но он добился ее разрешения уехать в Германию. Она организовала ему переезд в Любек; судно было выброшено на берег штормом; Гроций пострадал от шока и облучения и умер в Ростоке 29 августа 1645 года в возрасте шестидесяти двух лет.

Через 267 лет Голландия простила ему его либерализм и воздвигла ему статую (1886) в городе его рождения. В 1899 году делегаты Соединенных Штатов на Международной мирной конференции в Гааге возложили на его могилу серебряный венок в знак признания того, что его книга на какое-то время способствовала смягчению королевского спорта.

V. СВЯЩЕННИК-ЭПИКУРЕЕЦ

Сделаем последнюю паузу на пути к Декарту и поразмышляем над загадкой возрождения католическим священником материализма Эпикура? То, что греческий философ удовольствий, чье имя на протяжении веков было синонимом атеиста, теперь, в условиях распространяющегося отвращения к Аристотелю, должен быть в чести у благочестивого и безупречного вегетарианца, умершего от слишком строгого поста в Великий пост, — это уже показатель умственного развития Европы.

Пьер Гассенди был крестьянским сыном в окрестностях Динь в Провансе. Он проявил столь острый и жадный ум, что в шестнадцать лет был назначен преподавателем «риторики» (литературы), а в двадцать пять — профессором философии в университете Экса. Он принял священный сан и стал каноником и настоятелем собора в Динь. К тому времени он уже успел написать страстную книгу «Парадоксальные упражнения» против Аристотеля. Большинство из них он сжег по совету друзей, но те части, которые он опубликовал в 1624 году, поддерживали астрономию Коперника, атомизм Лукреция и моральную философию Эпикура. Это было кричащее приглашение к мученичеству, но Пьер был таким приятным юношей, таким скромным в поведении, таким регулярным в исполнении своих религиозных обязанностей, что никто, кажется, и не думал его сжигать. Всю свою жизнь он исповедовал доктрину «двух истин», согласно которой в философии можно принимать выводы, очевидно вытекающие из разума, а в религии — следовать ортодоксальной вере и ритуалу, как послушный сын церкви. Гассенди съел свой пирог и получил его.

По приглашению друга Декарта Мерсенна он выдвинул несколько весомых возражений против картезианской философии; отложим их. В 1645 году он занял кафедру математики в парижском Коллеж Рояль, но вскоре заболел легочным недугом и вернулся в более солнечный климат Динь. Там он написал свои основные работы, посвященные Эпикуру: De vita, moribus, et doctrina Epicuri (1647); De vita, moribus, et placitis Epicuri (1649); и 1600-страничный двухтомник Syntagma philosophiae Epicuri (1649).

Продолжая исповедовать католическую веру, Гассенди излагал читавшему на латыни миру философию Эпикура и Лукреция — материализм, атомизм и законность счастья. Первой причиной» всего сущего является Бог, но после этого первоначального толчка все происходит по своим собственным, присущим только ему силам и законам. Все знания исходят от органов чувств и касаются отдельных сущностей; «универсалии» или общие идеи являются полезными инструментами мышления, но не имеют объективного коррелята. Душа, несомненно, нематериальна и бессмертна, но кажется зависимой от тела, а память, по-видимому, является функцией мозга. Чувственные удовольствия не являются аморальными, если они разумно умеренны; но наименее коварными являются удовольствия разума; математика, например, может вызывать приступы радости. Сам Гассенди, конечно, был эпикурейцем, а не эпикурейцем, то есть он принимал философию Эпикура, но не был приверженцем чувственных удовольствий; напротив, он вел крайне воздержанный образ жизни. После слишком долгого поста на него напала лихорадка, и врачи сделали ему тринадцать кровопусканий (1655).

Мольер и Сирано де Бержерак были его учениками в Париже; Фонтенель, Сент-Эвремон и Нинон де Ленкло приняли его философию без теологии; Гоббс извлек пользу из бесед с ним; Локк, возможно, перенял от него некоторые элементы сенсуалистической психологии через ученика Гассенди и друга Локка, Франсуа Бернье, который опубликовал в 1678 году «Изложение философии Гассенди». Ньютон предпочел атомы Гассенди корпускулам Декарта и нашел в провансальском священнике намек на гравитацию.77 В XVIII веке скрытый материализм Гассенди и его акцент на науке и опыте в противовес логике Аристотеля или метафизике Декарта оказали на него большее влияние среди философов, чем на любого другого французского мыслителя, кроме Декарта. Что же, в таком случае, сделало Декарта на целое столетие источником всепоглощающего потока в современной философии?

VI. РЕНЕ ДЕКАРТ: 1596–1650

Прежде всего, он получил иезуитское образование, которое стало отправной точкой и камнем преткновения для французских еретиков от Декарта, Вольтера до Ренана и Анатоля Франса; «В Храме ковались молоты, которые разрушили Храм».78

Он родился в Ла-Хайе в Турени. Его мать умерла от туберкулеза через несколько дней; он унаследовал от нее эту болезнь; в младенчестве он был таким бледным и слабым и так жалобно кашлял, что врач не надеялся его спасти. Медсестра не отдала его как погибшего, она дала ему тепло и пищу своего тела. Он вернулся к жизни, и, возможно, этой причине его назвали Рене-Ренатус-Возрожденный. Его отец был преуспевающим адвокатом, членом совета парламента Ренна, который после смерти оставил сыну доход в шесть тысяч франков в год.

В возрасте восьми лет он был зачислен в иезуитский колледж Ла-Флеш, который, по словам ярого вольнодумца и известного математика, «похоже, дал ему гораздо лучшее образование в области математики, чем он мог бы получить в большинстве университетов того времени».79 Учителя признавали его физическую слабость и умственную бдительность. Они разрешали ему оставаться в постели после подъема и отмечали, что он использовал это время для прочтения одной книги за другой. Во всех своих метафизических блужданиях он не переставал восхищаться иезуитами, а они, в свою очередь, относились к его сомнениям с отеческой снисходительностью.

В семнадцать лет он отправился в Париж, чтобы посеять дикий овес; он обнаружил, что ему нечего сеять, так как он был еще равнодушен к женщинам; но, будучи преданным математиком, он стал играть в азартные игры, решив, что сможет сорвать банк в казино. Он поступил в университет Пуатье, где получил степени по гражданскому и каноническому праву. Набравшись здоровья и сил, он поразил своих друзей, записавшись в армию принца Мориса Нассауского (1618). Когда Тридцатилетняя война набрала обороты, он присоединился к войскам Максимилиана, герцога Баварского; по неопределенной традиции, он участвовал в битве у Белой горы.

Во время этих походов, и особенно в долгие месяцы, когда зима прерывала бои, Декарт продолжал свои занятия, особенно математикой. Однажды (10 ноября 1619 года) в Нойбурге (близ Ульма в Баварии), спасаясь от холода, он закрылся в «печке» (вероятно, особо натопленной комнате). Там, как он рассказывает, ему было три видения или сна, в которых он видел вспышки света и слышал гром; ему казалось, что какой-то божественный дух открывает ему новую философию. Когда он вышел из этой «печки», то, как он уверяет, сформулировал аналитическую геометрию и задумал применить математический метод к философии.80

Он вернулся во Францию в 1622 году, привел в порядок свои финансы и снова отправился в путешествие. Почти год он провел в Италии: прошел (по некоторым данным, пешком) от Венеции до Лоре до, отдал дань Деве Марии, увидел Рим во время юбилея 1625 года, проехал через Флоренцию, не посетив Галилея, и вернулся в Париж. Там и в сельской местности он продолжал заниматься наукой. Он сопровождал математика и военного инженера Жерара Дезарга при осаде Ла-Рошели (1628). Позже в том же году он переехал в Голландию; за исключением нескольких визитов во Францию по делам, почти всю оставшуюся жизнь он провел в Соединенных провинциях.

Мы не знаем, почему он покинул Францию. Возможно, «показав» свои «причины сомневаться во многих вещах».81 он опасался обвинений в ереси;, и все же у него там было много церковных друзей, таких как Мерсенн и Беруль. Возможно, он стремился избегать как друзей, так и врагов, надеясь найти в чужой стране социальную (но не интеллектуальную) изоляцию, в которой он мог бы придать форму философии, кипевшей внутри него. Ему не нравилась парижская суета и шум, но не смущало оживленное движение, смягченное каналами Амстердама; там, «в многолюдной толпе большого и очень активного народа», по его словам, он мог «жить так же уединенно и спокойно, как в самых отдаленных пустынях».82 Возможно, именно для того, чтобы скрыть себя еще больше, он двадцать четыре раза за последующие двадцать лет менял место жительства — от Франекера до Амстердама, от Девентера до Амстердама, от Утрехта до Лейдена, но обычно вблизи университета или библиотеки. Его доходы позволяли ему безбедно жить в небольшом замке с несколькими слугами. Он избегал брака, но завел любовницу (1634), которая родила ему дочь. Нам приятно слышать, что, когда эта дочь умерла в возрасте пяти лет, Декарт по-человечески плакал. Мы ошибаемся, если считаем его холодно беспечным к мирским делам. Мы увидим, что он оправдывает многие страсти, которые обычно осуждаются моралистами. Некоторые из них он испытывал сам, будучи подвержен гордыне, гневу и тщеславию.83

Нужно было обладать гордым духом, чтобы отважиться на такой масштаб. Подумайте, за что он взялся: математика, физика, астрономия, анатомия, физиология, психология, метафизика, эпистемология, этика, теология; кто бы сегодня отважился на такое кругосветное путешествие? Ради этого он жаждал уединения, проводил эксперименты, составлял уравнения, диаграммы, взвешивал свои шансы спастись или умиротворить инквизицию и стремился придать математический метод своей философии, а философский метод — своей жизни.

С чего он должен начать? В эпохальном «Discours de la méthode»,III он провозгласил первый принцип, который сам по себе мог обрушить на его голову весь мир авторитетов; тем более что эссе было написано на понятном французском языке, в оживленном, увлекательном, от первого лица стиле; здесь было много революций! Начать, по его словам, следовало с отказа от всех доктрин и догм, отбросив все авторитеты, особенно ille philosophus, философа Аристотеля; начать с чистого листа и сомневаться во всем — de omnibus dubitandum. «Главная причина наших заблуждений кроется в предрассудках нашего детства.84…принципы, в истинности которых я позволил убедить себя в юности, не поинтересовавшись их истинностью».85

Но если он сомневался во всем, как он мог действовать дальше? Влюбленный в математику, прежде всего в геометрию, которую преобразовывал его собственный гений, он стремился найти, после своего первоначального и всеобщего сомнения, какой-нибудь факт, который был бы признан так же обще и охотно, как аксиомы Евклида. «Архимед, чтобы снять земной шар с места и перенести его в другое место, потребовал, чтобы только одна точка была неподвижной и неизменной; точно так же и я буду вправе питать большие надежды, если мне выпадет счастье открыть только одну вещь, которая будет несомненной и неоспоримой».86 Он с ликованием ухватился за эту мысль: Je pense, donc je suis, Cogito ergo sum, «Я мыслю, следовательно, я есть».87-самое знаменитое предложение в философии. IV Она была задумана не как силлогизм, а как непосредственный и неопровержимый опыт, самая ясная и отчетливая идея, которую мы когда-либо могли иметь. Другие идеи должны считаться «истинными» в той мере, в какой они приближаются по отчетливости и ясности к этой первичной интуиции — этому непосредственному восприятию. Новый «метод» Декарта в философии, его novum organum, заключался в анализе сложных концепций на их составляющие, пока несводимые элементы не станут простыми, ясными, отчетливыми идеями, и в том, чтобы показать, что все такие основные идеи могут быть выведены из первичного сознания существа, которое мыслит, или могут зависеть от него. И наоборот, мы должны попытаться вывести из этого первичного восприятия все фундаментальные принципы философии.

То, что Декарт взял за точку отсчета не внешние объекты, которые якобы можно познать, а сознательное «я», снова стало революцией в философии. Ренессанс заново открыл человека; Декарт сделал его отправной точкой своей философии. «Я ясно вижу, что нет ничего, что мне было бы легче познать, чем мой собственный разум».89 Если мы начнем с материи и поднимемся через уровни органической жизни к человеку, то по логике преемственности будем искушены интерпретировать разум как материю. Но материя познается нами только через разум; только разум познается непосредственно. Здесь начинается современный идеализм, не идеализм в этическом смысле, а философия, которая начинает с непосредственного факта идей, а не с вещей, познаваемых через идеи. Декарт задает эпистемологическую тему современной европейской философии: «Нет более полезного исследования, чем то, которое стремится определить природу и объем человеческого знания».90 Теперь в течение трех столетий философия будет задаваться вопросом, существует ли «внешний мир» иначе как в виде идеи.

Ибо как трудно перейти от тела к разуму с помощью какой-либо теории, справедливой как по отношению к очевидно материальному источнику и агентству ощущений, так и по отношению к очевидно нематериальной природе идей, так и Декарт, начав с «я», затрудняется перейти от разума к вещам. Откуда разум знает, что ощущения, которые, казалось бы, свидетельствуют о существовании внешнего мира, являются чем-то большим, чем его собственные состояния? Как он может доверять чувствам, которые так часто обманывают нас, или мысленным образам, которые во сне столь же ярки, как и днем, когда они «ложны»?

Чтобы выбраться из этой «солипсической» тюрьмы «я», Декарт обращается к Богу, который, конечно же, не стал бы обманывать все наше сенсорное оборудование. Но когда Бог появился в этой системе, которая так смело начала с сомнения во всех принятых верованиях? Декарт не может доказать существование Бога на основе доказательств замысла во внешнем мире, поскольку он еще не доказал существование этого мира. Поэтому Декарт выводит Бога из познающего «я», подобно тому, как это сделал Ансельм в «онтологическом доказательстве» за шесть столетий до него. У меня, говорит он, есть представление о совершенном существе, всеведущем, всемогущем, необходимом и вечном. Но то, что существует, более совершенно, чем то, что не существует; поэтому совершенное существо должно включать существование в число своих атрибутов. И кто мог вложить в меня эту идею, как не сам Бог? «Невозможно, чтобы… я имел в себе идею Бога, если бы Бог не существовал на самом деле».91 Ведь если бы Бог был обманщиком, Он не был бы совершенным. Поэтому Он не обманывает нас ни тогда, когда у нас есть ясные и отчетливые идеи, ни тогда, когда Он позволяет нашим чувствам открывать нам внешний мир. «Я не вижу, как можно было бы защитить Его от обвинения в обмане, если бы эти идеи были порождены причинами, отличными от телесных объектов. Следовательно, мы должны допустить, что телесные вещи существуют».92 Таким образом, разрыв между разумом и материей, субъектом и объектом чудесным образом преодолевается, и Декарт, с Божьей помощью, становится реалистом. Сама наука — наша уверенная вера в логичную, упорядоченную, законопослушную, поддающуюся расчету Вселенную — становится возможной только потому, что Бог существует и не может лгать.

Следуя за Декартом, мы видим, как младенец века Разума в страхе отшатывается от опасностей мысли и стремится вернуться в теплое лоно веры. Книга «Медитации» была обнадеживающе озаглавлена «Размышления Рене Декарта о первой философии, в которых доказывается существование Бога и бессмертие души» и посвящена «мудрейшему и прославленному декану священного богословского факультета Парижа» — то есть Сорбонны. Декан принял посвящение, но в 1662 году книга была помещена в Индекс запрещенных книг «до тех пор, пока она не будет исправлена». Он начинался на той же смелой ноте, что и «Discours»: «Сегодня… поскольку я обеспечил себе спокойный отдых в тихом уединении, я, наконец, свободно и серьезно обращусь к общему перевороту всех моих прежних мнений».93 Он выбрасывает их в окно, а затем впускает в дверь. И не только вера в справедливого и всемогущего Бога, но и в человеческую волю, свободную в условиях всеобщего механизма, и в душу, бессмертную, несмотря на ее очевидную зависимость от смертной плоти. Как бы мы ни относились к логике неразрывной цепи причин и следствий в мире материи и тела, свобода нашей воли — одна из тех врожденных идей, которые настолько ясны и отчетливы, настолько ярки и непосредственны, что никто никогда не сомневается в них на практике, сколько бы он ни играл с ними в абстрактной теории.94

Идея Бога, самости, пространства, времени и движения, аксиомы математики — все это врожденное, то есть душа черпает их не из ощущений или опыта, а из своей собственной сущности и рациональности. (Однако эти врожденные идеи могут оставаться бессознательными до тех пор, пока опыт не приведет их в сознательную форму. Душа, таким образом, не продукт опыта, а его активный и оригинальный партнер в производстве мысли. Эта «рациональная душа» — способность рассуждать — явно нематериальна; ее идеи не имеют длины, ширины, положения, веса или каких-либо других качеств, присущих материи.95 Это «я», то есть душа, благодаря которой я являюсь тем, что я есть, по сути, отличается от тела, и ее даже легче познать, чем последнее».96 Поэтому этот нематериальный разум или душа может, и, несомненно, выживает после тела.

Были ли эти ортодоксальные выводы искренними или носили защитную окраску? Неужели Декарт так хотел спокойно заниматься наукой, что источал метафизику, как туман, мешающий хищным птицам? Мы не можем сказать. Человек может быть хорошим ученым — по крайней мере, в физике, химии и астрономии, если не в биологии, — и в то же время принимать основные доктрины христианства. В одном из отрывков Декарт утверждал, что разум «не мешает нам верить в то, что было открыто Богом как более достоверное, чем наше самое надежное знание».97 Его переписка с принцессой Палатинской Елизаветой красноречиво благочестива и ортодоксальна. Салмасий, посетивший его в Лейдене в 1637 году, охарактеризовал его как «самого ревностного католика».98

И все же последнее десятилетие своей жизни он посвятил науке. Он превратил свои комнаты в лабораторию и проводил эксперименты по физике и физиологии. Когда один из посетителей попросил показать ему библиотеку, Декарт указал на четверть телятины, которую он препарировал.99 Временами он, подобно Бэкону, говорил о великой практической пользе, которую получит человечество, когда наука сделает людей «хозяевами и владыками природы».100 Его субъективный подход и уверенность в дедукции часто приводили его к сомнительным выводам, но он творчески работал в нескольких науках. Он настаивал на том, что наука должна заменить расплывчатые и качественные абстракции средневековой физики количественными объяснениями в математической форме. Мы уже отмечали его развитие аналитической геометрии и появление бесконечно малых вычислений. Он решил задачи удвоения куба и трисекции угла. Он установил использование первых букв алфавита для обозначения известных и последних букв для обозначения неизвестных величин. Похоже, что он открыл закон преломления независимо от Снелла. Он плодотворно изучал большие силы, создаваемые малыми средствами, такими как шкив, клин, рычаг, тиски и колесо, и сформулировал законы инерции, удара и импульса. Возможно, он подсказал Паскалю, что атмосферное давление уменьшается с высотой,101 хотя он ошибался, утверждая, что вакуума не существует нигде, кроме головы Паскаля.102 Он предположил, что каждое тело окружено вихрями частиц, вращающихся вокруг него в сферических слоях — концепция, не похожая на современную теорию магнитных полей. В оптике он правильно рассчитал угол преломления; проанализировал изменения, которым подвергается свет в хрусталике глаза; решил проблему исправления сферической аберрации в телескопах и сконструировал линзы эллиптической или гиперболической кривизны, свободные от такой аберрации.103

Он препарировал и анатомически описал зародыш. Он препарировал (по его словам) «головы различных животных, чтобы выяснить, из чего состоят память, воображение и т. д.».104 Он провел эксперименты с рефлекторным действием и объяснил механизм, с помощью которого глаз подмигивает при приближении удара.105 Он разработал теорию эмоций, напоминающую теорию Уильяма Джеймса и Карла Ланге: внешняя причина эмоции (например, вид опасного животного) автоматически и одновременно порождает ответное действие (бегство) и соответствующую эмоцию (страх); эмоция является сопровождением, а не причиной действия. Страсти уходят корнями в физиологию и должны изучаться и объясняться как механические действия. Сами по себе они не плохи, ведь они — ветер в наших парусах; но если их не обуздать разумом, они могут поработить и разрушить личность.

Вся Вселенная, за исключением Бога и разумной души, может рассматриваться как механическая. Помня о Галилее и инквизиции, Декарт старается представить эту идею как гипотетическую: если предположить, что Бог создал материю и наделил ее движением, то можно представить, что мир в дальнейшем будет развиваться по законам механики, без вмешательства. Естественное движение материальных частиц во вселенной без вакуума приняло бы круговую форму, что привело бы к появлению разнообразных вихрей или водоворотов. Солнце, планеты и звезды, возможно, образовались в результате концентрации частиц в центрах этих вихрей. Как каждое тело окружено вихрем мелких атомов, что объясняет когезию и притяжение, так и каждая планета заключена в вихрь частиц, который удерживает ее спутники на орбите. Солнце — это центр огромного вихря, в котором планеты вращаются вокруг него по кругу. Это была гениальная теория, но она рассыпалась, когда Кеплер доказал, что орбиты планет эллиптичны.

Декарт предположил, что если бы наши знания были полными, мы могли бы свести к механическим законам не только астрономию, физику и химию, но и все жизненные процессы, за исключением самого разума. Дыхание, пищеварение, даже ощущения — все это механические процессы; посмотрите, как благотворно подействовал этот принцип в открытии Гарвеем циркуляции крови. Декарт уверенно применял механическую концепцию ко всем действиям животных, поскольку отказывался приписывать им способность рассуждать. Возможно, он чувствовал религиозную необходимость совершить эту несправедливость по отношению к животным; ведь он основывал бессмертие души на нематериальности рационального разума, и если бы животные тоже обладали таким разумом, они тоже были бы бессмертны — что могло бы доставить неудобство если не любителям собак, то, по крайней мере, теологам.

Но если человеческое тело — это материальная машина, то как нематериальный разум может воздействовать на него или управлять им с помощью такой немеханической силы, как свободная воля? В этот момент Декарт потерял уверенность в себе; в отчаянии он ответил, что Бог организует взаимодействие тела и разума таинственным образом, за пределами нашего конечного понимания. Возможно, предположил он, разум воздействует на тело через шишковидную железу, которая расположена в средней части мозга.

Самым опрометчивым поступком в жизни Декарта стала его просьба к Мерсенну разослать предварительные копии «Медитаций» различным мыслителям с предложением представить критические замечания. В ответ Гассенди с галльской вежливостью разнес доводы Декарта;106 Священника не убедил онтологический аргумент в пользу существования Бога. Гоббс возразил, что Декарт не доказал независимость разума от материи и мозга. В частном порядке (по словам Обри) Гоббс «был склонен сказать, что если бы Декарт занимался исключительно геометрией… он был бы лучшим геометром в мире, но его голова не годилась для философии».107 Гюйгенс был согласен с Гоббсом и считал, что Декарт соткал роман из метафизических сетей.

Теперь, опираясь на три столетия дискуссий, легко указать на слабые места этой смелой первой современной «системы» философии. Идея свести философию к геометрической форме обрекла Декарта на дедуктивный метод, в котором, несмотря на эксперименты, он слишком безрассудно полагался на свое чутье в рассуждениях. Делать ясность, отчетливость, живость и непосредственность идеи критерием ее истинности было самоубийственно, ведь на этом основании кто осмелится отрицать вращение солнца вокруг земли? Утверждать, что Бог существует, потому что у нас есть ясное и отчетливое представление о совершенном и бесконечном существе (а есть ли оно у нас?), а затем утверждать, что ясные и отчетливые представления заслуживают доверия, потому что Бог не стал бы нас обманывать, — это такая же круговая и сомнительная форма рассуждений, как и планетарные орбиты Декарта. Эта философия пропитана средневековыми схоластическими концепциями, которые она предлагала отвергнуть. Сомнения Монтеня были более основательными и прочными, чем у Декарта, который просто удалял традиционные глупости, чтобы освободить место для своих собственных.

Тем не менее в его науке, если не в метафизике, оставалось достаточно, чтобы он опасался преследований. Его теория универсального механизма оставляла чудеса и свободу воли в плачевном состоянии, несмотря на его ортодоксальные убеждения. Узнав об осуждении Галилея (июнь 1633 года), он отложил в сторону главный труд «Мир», в котором планировал объединить все свои научные работы и результаты, и с грустью написал Мерсенну:

Это так сильно подействовало на меня, что я почти решился сжечь все свои мс, или, по крайней мере, никому их не показывать… Если оно [движение Земли] ложно, то все принципы моей философии [мирового механизма] ошибочны, поскольку они взаимно поддерживают друг друга….. Но ни в коем случае я не буду публиковать ничего, что содержало бы слово, которое могло бы вызвать недовольство Церкви».108

После его смерти удалось найти лишь несколько фрагментов Le Monde.

Нападки исходили не от Римской церкви (при его жизни), а от кальвинистских богословов из университетов Утрехта и Лейдена. Они считали его защиту свободы воли ересью, опасной для предопределения, и видели в его механистической космогонии спуск на ступеньку ниже атеизма. Если Вселенная может существовать только благодаря начальному импульсу, полученному от Бога, то это лишь вопрос времени, когда Бог будет освобожден от этого начального толчка. В 1641 году, когда один из профессоров Утрехта принял систему Декарта, ректор университета Гисберт Воэтиус убедил городской магистрат запретить новую философию. В ответ Декарт обрушился с нападками на Воэтиуса, который с горечью ответил ему и получил от Декарта опровержение. Магистраты призвали философа предстать перед ними (1643). Он отказался явиться; против него был вынесен приговор, но тут вмешались его друзья в Гааге, и магистраты довольствовались постановлением, запрещающим любые дальнейшие публичные аргументы как в пользу, так и против идей Декарта.

Его утешала дружба принцессы Елизаветы, которая вместе со своей матерью, курфюрстиной Елизаветой, свергнутой королевой Богемии, жила в Гааге. Принцессе было девятнадцать лет, когда появились «Рассуждения» (1637); она читала их с восхищенным удивлением, что философия может быть такой понятной; а Декарт, встретившись с ней, с восторгом увидел, что метафизика может быть прекрасной. Он посвятил ей «Principia philosophiae» в выражениях восторженной лести. Она закончила жизнь аббатисой в Вестфалии (1680).

Уже не столь счастливый в Голландии, как прежде, Декарт теперь часто посещал Францию (1644, 1647, 1648). Его патриотизм всколыхнула пенсия от нового правительства Людовика XIV (1646). Он пытался получить должность в администрации, но приближение гражданской войны — Фронды — заставило его вернуться в Голландию. В феврале 1649 года он получил приглашение от шведской королевы Кристины приехать и преподавать ей философию. Он колебался, но его привлекли ее письма, в которых на прекрасном французском языке рассказывалось о пылком уме, уже завоеванном «дорогим наслаждением». Она послала адмирала уговаривать его, а затем военный корабль за ним. Он уступил, и в сентябре отплыл из Амстердама в Стокгольм.

Его приняли со всеми почестями, но он был встревожен, узнав, что королева желает получать уроки три раза в неделю, всегда в пять часов утра; Декарт уже давно привык поздно ложиться в постель. В течение двух месяцев он подчинялся королевскому расписанию, проходя сквозь зимний рассвет и снег от своих комнат до библиотеки королевы. 1 февраля 1650 года он простудился и заболел пневмонией; 11 февраля он умер, приняв последние обряды католической церкви.

Его девиз — Bene vixit qui bene latuit — «Хорошо живет тот, кто хорошо прячется»; но его слава стала международной за много лет до его смерти. Университеты отвергали его философию, духовенство усматривало ересь в его благочестии; но ученые аплодировали его математике и физике, а парижская мода с удовольствием принимала работы, написанные им на ясном и увлекательном французском языке. Мольер смеялся над эрудированными женщинами, которые в салонах разбрасывались вихрями, но «не могли вынести вакуума». Иезуиты и раньше были терпимы к своему блестящему ученику; они заставили замолчать одного из своих коллег, который нападал на него;109 Но после 1640 года они отказались от своей защиты, а в 1663 году способствовали тому, что его работы были включены в Индекс. Боссюэ и Фенелон приветствовали доказательства Декартом основных христианских верований, но видели опасность для веры в том, что она опирается на разум. Паскаль осуждал опору на разум как тростник, колеблемый ветром.

Именно это картезианское доверие к разуму взбудоражило умы Европы. Фонтенель подвел итог: «Именно Декарт… дал нам новый метод рассуждений, гораздо более восхитительный, чем сама его философия, в которой большая часть ложна или очень сомнительна в соответствии с теми самыми правилами, которым он нас научил».110 Картезианское сомнение сделало для Франции и для континента в целом то же, что Бэкон сделал для Англии: оно освободило философию от балясин времени и отправило ее в смелое плавание по открытому морю, даже если в случае с Декартом она вскоре вернулась в безопасные и знакомые порты. Не то чтобы разум сразу же одержал победу; в самый блестящий век Франции, великий век Людовика XIV, традиция и Писание с лихвой удержали свои позиции; это была эпоха Пор-Рояля, Паскаля и Боссюэ, а не наследников Декарта. Но в Голландии в тот же период наступила эпоха Спинозы и Бейля, а в Англии — Гоббса и Локка. Семя прорастало.

Работы Декарта оказали определенное влияние на французскую литературу и искусство. Его стиль был освежающим новшеством. Это была философия в просторечии, опасно открытая для всех, и редко какой философ говорил с такой очаровательной интимностью, повествуя о приключениях разума так же живо, как Фруассар о рыцарских подвигах. Этот краткий и легко усваиваемый «Discours de la méthode» был не только шедевром французской прозы; он задал тон, как своим языком, так и своими идеями, для классического века во Франции — для порядка, интеллекта и умеренности в письмах и искусствах, в манерах и речи. Его акцент на ясных и четких идеях соответствовал галльскому уму; его возвышение разума стало для Буало первым принципом классического стиля:

Поймите, в чем причина; что ваши письма всегда

Впечатляют своим блеском и ценой.

(«Любите разум, тогда пусть ваши труды всегда черпают блеск и ценность только из него»).111 На два столетия французская драма стала риторикой разума, соперничающей с буйством страстей. Возможно, французская поэзия пострадала от Декарта: его настроение и его механизмы не оставляли места для воображения и чувства. После него буйный хаос Рабле, бесформенные блуждания Монтеня, даже жестокие беспорядки Религиозных войн уступили место рациональным аргументам Корнеля, жестким единствам Расина, логическому благочестию Боссюэ, закону и порядку, форме и манерам монархии и двора при Людовике XIV. Невольно Декарт участвовал в открытии нового стиля как во французской жизни, так и в философии.

Его влияние на философию было, пожалуй, большим, чем у любого другого современного мыслителя до Канта. От него произошел Малебранш. Спиноза изучал картезианскую логику и находил ее слабые места при изложении. Он подражал «Discours» в своем автобиографическом фрагменте «О совершенствовании понимания»; в «Этике» он принял геометрический идеал философии; в своем рассуждении о «человеческом рабстве» он опирался на «Traité des passions» Декарта. Идеалистическая традиция в современной философии от Беркли до Фихте началась с картезианского акцента на мысли как единственной непосредственно познаваемой реальности, так же как эмпирическая традиция текла от Гоббса до Спенсера. Но Декарт предложил противоядие идеализму — концепцию объективного мира, полностью механического. Его попытка понять органические и неорганические процессы в механических терминах дала безрассудный, но плодотворный импульс биологии и физиологии; а его механический анализ ощущений, воображения, памяти и воли стал основным источником современной психологии. После того как в XVII веке во Франции Декарт укрепил ортодоксальность, Просвещение XVIII века нашло богатые корни в его методичном сомнении, его доверии к разуму, его интерпретации всей животной жизни в тех же терминах, что и физика и химия.112 Вся гордость изгнанного француза оправдывалась его растущим влиянием на умы Франции.

Великая дискуссия между разумом и верой обретала осознанную форму, но ее современная история только начиналась. Оглядываясь назад на девяносто лет, с 1558 по 1648 год, от Елизаветы до Ришелье, от Шекспира до Декарта, мы видим, что основные вопросы все еще оставались в рамках христианства, между конкурирующими разновидностями религиозной веры, основанной на Библии, которую все принимали как слово Божье. Лишь в отдельных голосах звучали предположения о том, что само христианство может быть подвергнуто суду и что философия вскоре отвергнет все формы сверхъестественной веры.

После этих первых шагов в конфликте католицизм остался верховным в Испании и Португалии, где инквизиция все еще распространяла свой ужас и мрак. В Италии старая религия приняла более человечную форму, украсив жизнь искусством и помазав смертность надеждой. Франция пошла на компромисс: Христианство сохранилось в народе, католическом или гугенотском, энергично и плодотворно, в то время как высшие классы резвились в сомнениях, откладывая благочестие на канун смерти. Нидерланды пошли на географический компромисс: в южных провинциях сохранился католицизм, а на севере восторжествовал кальвинизм. В Германии протестантизм был спасен французским кардиналом, но Бавария и Австрия были утверждены в своей прежней верности, а Венгрия и Богемия были возвращены папству. В Скандинавии протестантизм стал законом страны, но королева Швеции предпочитала римские церемонии. В Англии Елизавета предложила благодатный союз римского ритуала с национальной свободой, но английский протестантизм, разделившись на рой сект, проявил свою жизненную силу и рисковал жизнью.

На фоне этого столкновения армий и вероисповеданий Интернационал науки трудился, чтобы уменьшить суеверия и страхи. Он изобретал или совершенствовал микроскоп, телескоп, термометр и барометр. Он разрабатывал логарифмическую и десятичную системы, реформировал календарь и развивал аналитическую геометрию; он уже мечтал свести всю реальность к алгебраическим уравнениям. Тихо Браге проводил терпеливо повторяющиеся наблюдения, позволившие Кеплеру сформулировать законы движения планет, которые должны были осветить видение Ньютона о едином универсальном законе. Галилей открывал все новые и новые миры через свои все более крупные телескопы и драматизировал конфликт науки и теологии в залах инквизиции. В философии Джордано Бруно дал себя сжечь, пытаясь переосмыслить божество и космос в терминах, достойных Коперника; Фрэнсис Бэкон, призвав на помощь науку, наметил ее задачи на века вперед; а Декарт с его всеобщим сомнением дал еще один сигнал к наступлению века Разума. Мораль и нравы формировались под влиянием превратностей веры. Конфликт затронул и саму литературу, и идеи философов нашли отклик в поэзии Марлоу, Шекспира и Донна. Вскоре все войны и революции враждующих государств потеряют свою значимость по сравнению с тем нарастающим, распространяющимся состязанием между верой и разумом, которое должно было взбудоражить и преобразить умы Европы, а возможно, и всего мира.

Примечания

CHAPTER I

1. Froude, Reign of Elizabeth, I, II.

2. Neale, Queen Elizabeth, 26.

3. Ibid., 37.

4. Froude, I, Introd., vii.

5. Read, C, Mr. Secretary Cecil and Queen Elizabeth, 32.

6. Ibid., 119.

7. Hughes, P., The Reformation in England, III, 46.

8. Froude, Elizabeth, III, 306.

9. Froude, I, 448.

10. Barnes, H. E., Economic History of the Western World, 205.

11. Hallam, Constitutional History of England, I, 245.

12. Lingard, J., History of England, VI, 324.

13. Christopher Hatton in Shakespeare’s England, I, 80.

14. Neale, 61.

15. Ibid., 75–6.

16. Shakespeare’s England, I, 5.

17. Neale, 386.

18. Froude, I, 120.

19. Cambridge Modern History, III, 289.

20. Froude, IV, 62.

21. Thornton, Table Talk from Ben Jonson to Leigh Hunt, 9.

22. Hallam, I, 133.

23. Neale, 80.

24. Read, 363.

25. Froude, II, 84.

26. Camb. Mod. History, II, 582,

27. Froude, I, 300.

28. Ibid., 103.

29. Ibid., 491.

30. Creighton, Queen Elizabeth, 254.

31. Church, R. W., Spenser, 116.

32. Lingard, VI, 321.

33. Aubrey, Brief Lives, 305.

34. Chute, Shakespeare of London, 145.

35. Bacon, Fr., Philosophical Works, 869; Apophthegm 55.

36. Froude, V, 206.

37. Sir John Hayward in Muir, K., Elizabethan and Jacobean Prose, I.

38. Chute, Ben Jonson, 164.

39. Froude, I, 8, 14.

40. Ibid, and 145; II, 338; Allen, J. W., History of Political Thought in the Sixteenth Century, 199–200.

41. Ascham, The Scholemaster, 81.

42. Froude, III, 4.

43. Taine, English Literature, 160.

44. Smith, Preserved, The Age of the Reformation, 634.

45. Robertson, J. M., Short History of Free-thought, II, 5, 6.

46. Bradbrook, The School of Night, 7; Boas, Marlowe and His Circle, 90; and the ed. of Love’s Labour’s Lost by A. T. Quiller Couch and J. Dover Wilson, London, 1923.

47. Bradbrook, 39.

48. Ibid., 12.

49. Robertson, Freethought, II, 10.

50. Green, J. R., Short History of the English People, ch. vii, sect. 3.

51. Froude, I, 183; IV, 65; V, 228.

52. Ibid., IV, 385–6.

53. Camb. Mod. History, II, 562.

54. Chute, Ben Jonson, 79.

55. Roeder, Catherine de’ Medici, 492.

56. Froude, IV, 119; Neale, 215.

57. Payne, E. A., The Anabaptists of the 16th Century, 19; Lingard, VI, 170.

58. Pastor, History of the Popes, XVI 250.

59. McCabe, Candid History of the Jesuits, 150.

60. Froude, I, 329.

61. Ibid., II, 345; Hughes, III, 159.

62. Macaulay, Critical and Historical Essays, I, 6; Camb. Mod. History, III, 349.

63. Lingard, VI, 122.

64. Hughes, III, 289.

65. Pastor, XIX, 441–2.

66. Ibid.

67. McCabe, Candid History, 148.

68. Ibid., 150.

69. Froude, IV, 284.

70. Ibid., 294–5.

71. Lngard, VI, 165; Froude, IV, 297.

72. Pastor, XIX, 458.

73. Hughes, III, 325–6.

74. Neale, 265.

75. Hughes, III, 363; Williams, F. B., Elizabethan England, 10.

76. Froude, V, 238.

77. Hughes, III, 380; Neale, 299.

78. Hallam, I, 169; Lingard, VI, 257.

79. Hughes, III, 392–6.

80. Allen, J. W., History of Political Thought in the Sixteenth Century, 216–7; Hallam, I, 190.

81. Hallam, I, 198.

82. Hughes, III, 408.

83. Lea, H. C., Studies in Church History, 508.

84. Neale, 178.

85. Hallam, I, 205.

86. Camb. Mod. History, III, 345.

87. Walton, Izaak, Life of Richard Hooker, in Clark, B. H., Great Short Biographies of the World, 556.

88. Hooker, Richard, Works: Laws of Ecclesiastical Polity, I, x, 4, 8.

89. Ibid., VIII, vi, II.

90. Ibid., I, i, I.

91. Froude, IV, 237.

92. Ibid., 191.

93. D’Alton, E. A., History of Ireland, III, 199.

94. Froude, IV, 233, 236.

95. Ibid., 233.

96. Froude, II, 466.

97. Encyclopaedia Britannica, 14th ed., XV, 778b.

98. Froude, II, 211.

99. Nussbaum, F. L., History of the Economic Institutions of Modern Europe, 122; Froude, II, 468.

100. Barnes, Economic History, 265.

101. Acton, J. E., Lectures on Modern History, 152; Davies, E. Trevor, The Golden Age of Spain, 212; Froude, III, 309; V, 37.

102. Froude, V, 344.

103. Ibid., 400.

104. Michelet, Jules, Histoire de France, IV, 4.

105. Froude, V, 413.

106. Ibid., 430–1.

107. Spedding, J., Life and Times of Francis Bacon, I, 56.

108. Strachey, Elizabeth and Essex, 173.

109. In Eddy, Sherwood, The Challenge of Europe, 205n.

110. Strachey, Elizabeth and Essex, 6.

111. Clarendon, Robert Devereux and George Villiers, in Clark, Great Short Biographies, 603.

112. Spedding, I, 21.

113. Ibid., 179.

114. Ibid., 56.

115. Strachey, 65.

116. Spedding, I, 231.

117. Spedding, note to Rawley’s Life of Bacon, in Bacon, Philosophical Works, 3.

118. Strachey, 172; Spedding, Life of Bacon, I, 227; Creighton, Queen Elizabeth, 279.

119. Holzknecht, Backgrounds of Shakespeare’s Plays, 301; Chambers, E. K., William Shakespeare, I, 354; Strachey, 241.

120. Spedding, I, 343–8.

121. Strachey, 264–5.

122. Creighton, 295.

123. Strachey, 279.

124. In Muir, Elizabethan and Jacobean Prose, 39.

125. Ibid., 40.

126. Hamlet, III, iii, 15–23.

127. Bacon, Advancement of Learning, Preface to the King.

128. Henry VIII, V, v, 18.

CHAPTER II

1. A phrase of unknown origin, as old as 1300—Mencken, H. L., New Dictionary of Quotations, 343.

2. Bernai, Science in History, 284; Wolf, A., History of Science in the Eighteenth Century, 630.

3. Trevelyan, English Social History, 191.

4. Rogers, Economic Interpretation of History, 38; Traill, Social England, III, 365; Froude, Henry VIII, I, 19; Lipson, Growth of English Society, 157f.

5. Shakespeare’s England, I, 320.

6. Rogers, Economic Interpretation, 37; Rogers, Six Centuries of Work and Wages, 84, 88, 100.

7. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 94; Shakespeare’s England, I, 331.

8. Creighton in Traill, III, 373.

9. Gasquet, Henry VIII and the English Monasteries, II, 515n.

10. Smith, P, Age of the Reformation, 476.

11. Beard, Chas., Toward Civilization, 227.

12. Trevelyan, Social History, 160–1.

13. Wolf, History of Science in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, 614.

14. Thompson, J. W., Economic and Social History of Europe in the Later Middle Ages, 497.

15. See, H., Modern Capitalism, 55.

16. Trevelyan, Social History, 120.

17. Sarton, G., Introduction to the History of Science, IIIa, 324.

18. Addison, J. D., Arts and Crafts in the Middle Ages, 26.

19. Froude, Elizabeth, II, 88.

20. Chute, Shakespeare of London, 63.

21. Ascham, Scholemaster, 71–8 and end.

22. Einstein, Lewis, Italian Renaissance in England, 160.

23. Hughes, III, 137.

24. Goethe, Faust, Part II, lines 616–18, quoted in Haydn, H., The Counter-Renaissance, 362.

25. Camb. Mod. History, III, 362.

26. Chute, Ben Jonson, 41.

27. Trend, J. B., Civilization of Spain, 110.

28. Hughes, III, 144.

29. Shakespeare’s England, I, 416.

30. Froude, Elizabeth, V, 462.

31. Trevelyan, Social History, 140.

32. Lingard, VI, 323.

33. King Lear, IV, vi.

34. Lingard, VI, 323.

35. Hallam, I, 35.

36. Shakespeare’s England, I, 398.

37. Froude, Elizabeth, IV, 122–3; Shakespeare’s England, I, 400.

38. Hallam, I, 234; Spenser, E., Poetical Works, Introd., xxiii.

39. Browne, Sir Thos., Religio Medici, Introd., x.

40. Garrison, History of Medicine, 819.

41. Bacon, Essay «Of Gardens,» in Philosophical Works, 791.

42. Merchant of Venice, I, ii.

43. Much Ado about Nothing, III, iv.

44. Holzknecht, 44.

45. Philip Stubbs in James, B. B., Women of England, 250.

46. Wright, Thomas, Womankind in Western Europe, 334.

47. Merchant of Venice, III, ii, 89.

48. Shakespeare’s England, II, 94.

49. Wright, Thomas, History of Domestic Manners and Sentiments in England, 456.

50. James I, A Counterblast to Tobacco (1604), in Muir, 89.

51. McKinney and Anderson, Music in History, 278.

52. Oxford History of Music, II, 221.

53. Ibid., 208.

54. Haydn, H., The Portable Elizabethan Reader, 666.

55. Burney, C., General History of Music, II, 306.

56. In the National Portrait Gallery, London.

57. Blomfield, R., Short History of Renaissance Architecture in England, 37.

58. Bishop, A. T., Renaissance Architecture of England, 34; Blomfield, 86.

59. Ibid.

60. Haydn, Counter-Renaissance, 13.

CHAPTER III

1. Burton, Robert, Anatomy of Melancholy, 7.

2. Shakespeare’s England, II, 183.

3. Putnam, G. H., Censorship of the Church of Rome, II, 258.

4. Shakespeare’s England, II, 217.

5. Cambridge History of English Literature, III, 369.

6. Garnett and Gosse, English Literature, II, 68.

7. Camb. History of English Literature, III, 372.

8. Ascham, Scholemaster, 17–23.

9. Haydn, Portable Elizabethan Reader, 183.

10. Lyly, Euphues: The Anatomy of Wit, 33.

11. Greene, Robert, A Groats-worth of Wit Bought with a Million of Repentance, in Taine, English Literature, 168.

12. In Muir, 28.

13. Symonds, J. A., Shakespeare’s Predecessors, 435.

14. Saintsbury, History of Elizabethan Literature, 233.

15. Bourne, Sir Philip Sidney, 75.

16. Aubrey’s Brief Lives, 278.

17. Bourne, 115.

18. Ibid., 27–30.

19. Ibid., 277.

20. Sidney, Philip, Works: Defense of Poetry, 9.

21. Sidney, Works, III, 14.

22. Ibid., I, 7.

23. Ibid., I, 16.

24. Defense of Poetry, 41.

25. Sidney, Sonnet xxxi.

26. Bourne, 326.

27. In Haydn, Elizabethan Reader, 394.

28. Bourne, 349.

29. Spenser, Poetical Works, 559.

30. Prefatory Letter to Raleigh, in Poetical Works, 407.

31. Faerie Queene, II, xii, 78.

32. Thornton, Table Talk, I.

33. Van Doren, Anthology of World Poetry, 1026.

34. Aristotle, Poetics, 1449–50.

35. Defense of Poetry, 38.

36. Mantzius, History of Theatrical Art, III, II.

37. Shakespeare’s England, II, 241.

38. Chambers, E. K., The Elizabethan Stage, I, 255

39. Holzknecht, 110.

40. Chambers, Elizabethan Stage, I, 258.

41. Shakespeare, Twelfth Night, II, iii.

42. Pericles, IV, ii.

43. Chambers, Elizabethan Stage, IV, 273–5.

44. Henry V, I, i, 13.

45. Hamlet, III, ii, 10.

46. Holzknecht, 153.

47. Shakespeare’s England, II, 277.

48. Hamlet, II, ii, 354.

49. Mantzius, III, 228.

50. Marlowe, Works, Appendix, 428–30.

51. Bakeless, John, Tragicall History of Christopher Marlowe, 112.

52. Symonds, Shakespeare’s Predecessors, 437.

53. Bakeless, 113.

54. Marlowe, Tamburlane, Part I, Act II, vii.

55. France, A., The Gods Are Athirst, 57.

56. Ecclesinstes, i, 18.

57. Marlowe, F austus, I, i.

58. The Jew of Malta, II, iii.

59. Ibid., I, i.

60. Ibid., II, i.

61. Tamburlane, Part I, Act I, i.

62. Bakeless, 156; Esquire Magazine, December 1954.

CHAPTER IV

1. Chambers, William Shakespeare, II, 264.

2. Ibid., 257.

3. Lee, Sidney, Life of William Shakespeare, 22.

4. Chambers, Shakespeare, II, 188.

5. Ibid., 189.

6. Ibid., 259, 265.

7. Shakespeare, Sonnet xxix.

8. Sonnet CX.

9. Chute, Shakespeare, 269.

10. Sonnet CLII.

11. Lee, 68.

12. Raleigh, W., Shakespeare, 150.

13. Chambers, Shakespeare, I, 434.

14. As You Like It, II, vii.

15. King Lear, IV, vi, 120.

16. Timon of Athens, IV, i, 35.

17. Ibid., IV, iii, 54.

18. Ibid., IV, iii, 151f.

19. Troilus and Cressida, II, ii, 166.

20. Coriolanus, I, iv, 57.

21. Thornton, Table Talk, 5.

22. Encycl. Brit., Ill, 781b.

23. Two Gentlemen of Verona, I, i, 71.

24. The Tempest, I, ii, 129.

25. Midsummer Night’s Dream, II, iii, 61.

26. Hamlet, II, ii, 310.

27. Romeo and Juliet, I, ii, 139

28. Julius Caesar, I, ii, 139.

29. Tempest, II, i, 47.

30. Hauser, A., Social History of Art, I, 422.

31. Love’s Labour’s Lost, I, i, 166.

32. Richard II, I, i, I.

33. Ibid., I, i, 24.

34. 2 Henry IV, IV, iv.

35. I Henry IV, III, i.

36. Much Ado about Nothing, II, iii.

37. 2 Henry IV, III, i.

38. King John, IV, ii.

39. Troilus and Cressida, III, iii.

40. Midsummer Night’s Dream, I, iii.

41. Merchant of Venice, I, iii.

42. Twelfth Night, III, iv.

43. Mid. Night’s Dream, I, i.

44. Othello, I, i.

45. King Lear, IV, vi.

46. Hamlet, I, iv.

47. Ibid., II, ii.

48. Mid. Night’s Dream, II, i.

49. Two Gentlemen of Verona, IV, ii.

50. Cymbeline, II, iii.

51. Measure for Measure, IV, ii.

52. Mid. Night’s Dream, V, i, 7.

53. Examples in Chambers, Shakespeare, 228–30.

54. Comedy of Errors, III, i, 76.

55. Tempest, IV, i, 199.

56. As You Like It, III, ii.

57. Shaw, Bernard, Man and Superman, Preface, xxviii.

58. Hamlet, I, v.

59. Much Ado about Nothing, V, i.

60. Hamlet, III, iv, 88.

61. Ibid., II, ii.

62. Coriolanus, IV, vii.

63. Hamlet, I, iv, 25.

64. Richard III, V, iii.

65. Richard 11, III, iii.

66. I Henry IV, III, i; cf. Haydn, Counter-Renaissance, 602f.

67. Troilus and Cressida, I, iii.

68. King Lear, V, ii, 9.

69. Twelfth Night, II, iii.

70. King Lear, IV, vi, 112f.

71. Pericles, II, i.

72. Tempest, II, i, 147–64.

73. Hamlet, IV, iv, 35.

74. Raleigh, Shakespeare, 61.

75. King John, III, i.

76. Henry VIII, II, ii; Romeo and Juliet, IV, ii.

77. King Lear, IV, i, 36.

78. Ibid., V, iii, 169.

79. V, ii, 10.

80. King John, III, iv, 108.

81. Hamlet, I, iii, 126–28.

82. Macbeth, V, v, 23.

83. Merchant of Venice, V, i.

84. Measure for Measure, III, i, 118.

85. Hamlet, I, iv, 67.

86. Chambers, Shakespeare, II, 194.

87. In Lee, Shakespeare, 179.

88. Jonson, Timber, in Chute, Ben Jonson, 340.

89. Lee, 177.

90. Ibid., 178.

91. Aubrey, 275.

92. Jonson, Timber, in Lee, 277.

93. Chambers, Shakespeare, I, 84.

94. Lee, 203.

95. Aubrey, 275.

96. Ibid., 85.

97. Tempest, I, ii, 5.

98. Ibid., IV, i, 148.

99. V, i, 48.

100. V, i, 181.

101. Chambers, Shakespeare, I, 89.

102. Holzknecht, 380–1.

103. Voltaire, Letter of July 19, 1776, in Denoiresterres, G., Voltaire et la société française au xviiime siècle, VIII, 108.

104. In Croce, B., Ariosto, Shakespeare, and Corneille, 284.

105. Voltaire, article on Dramatic, Art, in Holzknecht, 387.

106. Goethe, Wilhelm Meister, Book II, chs. xiii-xvi.

CHAPTER V

1. Brantôme, Book of the Ladies, 92.

2. Ibid., 124.

3. Sainte-Beuve, English Portraits, 6.

4. Pastor, XVI, 283.

5. Lingard, VI, 12.

6. Book of Discipline, Heads I and III, in Knox, History of the Reformation in Scotland, II, 281–3.

7. Knox, History, II, 321–2.

8. In National Portrait Gallery, London, and in Uffizi Gallery, Florence.

9. Lang, Andrew, Mystery of Mary Stuart, 13, 61.

10. Knox, History, II, 10; Froude, Elizabeth, I, 255.

11. Knox, II, 8.

12. Ibid., 12.

13. Ibid., 13f.

14. Lang, History of Scotland, II, 107.

15. Ibid.

16. Muir, Edwin, John Knox, 240.

17. Knox, History, II, 29.

18. Lang, History, II, 110.

19. Fosdick, Great Voices of the Reformation, xxix.

20. Knox, History, II, 44–6.

21. Lang, History, II, 126.

22. Knox, II, 71–7; Lang, II, 127; Muir, Knox, 253.

23. Knox, II, 81.

24. Ibid., 83.

25. Ibid., 93.

26. Zweig, Mary Queen of Scots, 108.

27. Neale, Queen Elizabeth, 141.

28. Lang, History, II, 160.

29. Ibid.; Froude, Elizabeth, II, 50.

30. Lang, II, 162.

31. Camb. Mod. History, III, 272.

32. Lang, Mystery, 75.

33. Ibid., 108–11.

34. Camb. Mod. History, III, 273.

35. Lang, History, II, 171; Lingard, VI, 67.

36. Lang, II, 170–2.

37. Ibid.; Knox, History, lxxiii.

38. Zweig, 158.

39. Lang, Mystery, 236.

40. Acton, Lectures, 150–2; Lang, Mystery, 295, 353, 362.

41. Ibid., 133.

42. Lang, History, II, 188.

43. Neale, 161.

44. Lang, Mystery, 194.

45. Froude, Elizabeth, II, 307, 310.

46. Brockway and Winer, Second Treasury of the World’s Great Letters, 112.

47. Hallam, I, 167.

48. Froude, Elizabeth, II, 407.

49. Ibid., 404; Lang, II, 200.

50. Lang, II, 203.

51. Lang, Mystery, 286.

52. Lingard, VI, 97.

53. Froude, III, 110.

54. Muir, Knox, 282.

55. Knox, History, I, vii.

56. Lingard, VI, 126.

57. Ibid., 128; Hughes, III, 278.

58. Roeder, Catherine de’ Medici, 491.

59. Neale, 263.

60. Pastor, XIX, 450–2.

61. Lingard, VI, 187.

62. Ibid., 205–6; Pastor, XXI, 7–19.

63. Ibid., 25; Froude, V, 259–61.

64. Williams, Chas., James I, 76, 80–3; Froude, V, 294.

65. Zweig, 291.

CHAPTER VI

1. Fontenoy in Froude, V, 74.

2. Lang, History, 276, 294–6, 305, 395; Lingard, VI, 183.

3. Lea, Studies in Church History, 502–8.

4. Ibid., 500.

5. Lang, History, II, 243.

6. James I, Basilikon Doron, in Gooch, English Democratic Ideas in the Seventeenth Century, 41.

7. Lang, History, II, 278.

8. History Today, March 1956, 159.

9. Buckle, History of Civilization, II a, 199.

10. Williams, James I, 132.

11. Encẏcl. Brit., IV, 310.

12. Allen, J. W., History of Political Thought, 339–40; cf. Carlyle, R. W., History Of Medieval Political Theory, 332f; Figgis, J. N., From Gerson to Grotius, 167–72.

13. Allen, op. cit., 342.

14. Quoted by Oliver Dick in Introduction to Aubrey’s Brief Lives, xxx.

15. In Chute, Ben Jonson, 249.

16. Ibid., 268.

17. Ibid., 217.

18. Bowen, C. D., The Lion and the Throne, 315.

19. Aubrey, 67.

20. In Robinson, J. H., Readings in European History, 349; Allen, 254; Dunning, W. A., History of Political Theories, II, 217.

21. Allen, J. W., English Political Thought, 26.

22. Ibid., 124.

23. Lingard, VII, 17.

24. Allen, English Political Thought, 223.

25. Williams, James 1, 192–3.

26. Lingard, VII, 19–22.

27. Ibid., 29.

28. Ibid., 40–3.

29. Ibid., 46–8.

30. Ibid., 50, 96.

31. McCabe, Candid History of the Jesuits, 198.

32. Lang, History, II, 508.

33. Aubrey, 21.

34. Hallam, H., Literature of Europe, III, 324.

35. Webster, The White Devil, in Webster and Ford, Plays, p. 91.

36. Webster, Duchess of Malfy, in Webster and Ford, p. 145.

37. Ibid., IV, ii.

38. Thornton, Table Talk, 15.

39. Thomas Fuller in Chute, Ben Jonson, 37.

40. Jonson, Every Man out of His Humour, Induction.

41. Thornton, 7.

42. Jonson, Every Man out of His Humour, Induction.

43. Thornton, 8.

44. Chute, Ben Jonson, 161.

45. Jonson, The Alchemist, II, i.

46. Baskerville, Read, etc., Elizabethan and Stuart Plays, 1077.

47. Herrick, Poems, 241.

48. Chute, Ben Jonson, 310.

49. Williams, James I, 189.

50. Introduction to Burton, Anatomy of Melancholy, p. x.

51. Ibid.

52. Burton, Anatomy of Melancholy, 8.

53. Ibid., 3.

54. Ibid., 79–80.

55. Donne, Poems, 83.

56. Ibid., 26.

57. Elegy XIII; Elegy II.

58. Poems, 182.

59. Ibid., 180.

60. Thornton, 4.

61. Poems, 253.

62. In Peterson, Treasury of the World’s Great Speeches, 91.

63. Ibid., 92.

64. Walton, Life of Dr. Donne, in Peterson, 95.

65. Hallam, Constitutional History, I, 347; Encycl. Brit., XVIII, 961b; Lingard, VII, 7.

66. Text in Schuster, M. L., Treasury of the World’s Great Letters, 82–4.

67. Raleigh, Sir Walter, Selections, 61.

68. Ibid., 117.

69. Lingard, VII, 101.

70. Spedding, Life of Fr. Bacon, II, 288–9; Wallace, Sir Walter Raleigh, 261f.

71. Lingard, VII, 102.

72. Encycl. Brit., XVIII, 961b.

73. Wallace, Raleigh, 315.

74. Raleigh, Selections, Introduction, 28.

75. Lingard, VII, 117.

76. Williams, James I, 258.

77. Hallam, Constitutional History, 109.

78. Ibid., 122.

79. MacLaurin, G, Mere Mortals, 137.

CHAPTER VII

1. Browne, Sir Thomas, Pseudodoxia Epidemica, in Works, Vols. II and III.

2. Thorndike, Lynn, History of Magic and Experimental Science, VI, 548–9.

3. Lecky, Rationalism in Europe, I, 38n; Williams, James I, 106–10.

4. Lang, History, II, 434.

5. Hughes, Reformation, II, 286n.

6. Ibid., 285.

7. Thorndike, VI, 550; Chute, Ben Jonson, 229.

8. Trevelyan, English Social History, 232.

9. Smith, Preserved, History of Modern Culture, I, 97.

10. Ibid., 95.

11. Robertson, History of Freethought, II,

12. Huntington Library Bulletin, April 1934, P. 99.

13. Wolf, History of Science, I, 292.

14. Ibid., 426.

15. John, Evan, King Charles I, 153; Kellogg, The New Dietetics, 847.

16. Garrison, History of Medicine, 248.

17. Sigerist, The Great Doctors, 141.

18. Harvey, Exercitatio anatomica de motu cordis et sanguinis, in Hammerton, Great Books, 273.

19. Walsh, J. J., The Popes and Science, 396.

20. Aubrey, 131.

21. Prinzmetal, Heart Attack, 121–2.

22. Aubrey, 128.

23. Ibid., 130.

24. Ibid., 11.

25. Gardiner, S. R., in Garnett and Gosse, English Literature, II, 12.

26. Spedding, Life of Bacon, I, 542.

27. Aubrey, 9.

28. Macaulay, Critical and Historical Essays, II, 326–8.

29. Bowen, The Lion and the Throne, 428; Camb. Mod. History, III, 571.

30. Spedding, Life, II, 463.

31. Ibid., 633.

32. Ibid., I, 563.

33. Ibid., 569.

34. Bacon, Philosophical Works, 241.

35. Ibid.

36. Ibid., 244.

37. Ibid., 247.

38. Aubrey, 130.

39. Bacon, Phil. Works, 167.

40. Ibid., 76, 78; De Augmentis scientiarum, Preface.

41. Philosophical Works, 76.

42. Advancement of Learning, ch. 8.

43. Bacon, Works, ed. Spedding and Ellis, VII, 241.

44. Novum organum, i, 97.

45. Ibid., i, 82; and «Plan of the Work» in Philosophical Works, 250.

46. Novum organum, ii, 13, 17.

47. Philosophical Works, 144.

48. Ibid., 77.

49. Ibid., 50.

50. Spedding, Life, I, III.

51. Novum organum, ii, 2.

52. Ibid., ii, 8.

53. Ibid.

54. De Augmentis, iv, 3.

55. Novum organum, i, 66.

56. De Augmentis, end.

57. Essay «Of Atheism.»

58. Ibid.; Advancement of Learning, in Philosophical Works, 45; De Augmentis, iii, 2.

59. Essay «Of Atheism.»

60. Valerius Terminus, ch. i, in Philosophical Works, 186.

61. Rawley’s Life, in Phil. Works, 9.

62. De Augmentis, ix, 1.

63. Essay «Of Goodness.»

64. Ibid.

65. «Of Marriage and Single Life.»

66. Essays «Of Empire» and «Of the True Greatness of Kingdoms.»

67. De Augmentis, viii, 3, in Phil. Works, 610–11.

68. «Of Vicissitude of Things.»

69. «Of Seditions and Troubles.»

70. Phil. Works, 727.

71. History of Henry VII, in Works, VI, 238–45.

72. In Nichol, J., Fr. Bacon, II, 4.

73. Pope’s Essay on Man, line 282.

74. Thema coeli, in Phil. Works, 705; Descriptio globi intellectualis, ibid., 685.

75. In Friedell, Cultural History of the Modern Age, I, 335.

76. The Advancement of Learning, in Phil. Works, 167.

77. Wolf, Science in the Sixteenth Century, 640; Bernal, Science in History, 305.

78. Hallam, Literature of Europe, III, 72.

79. Nichol, J., II, 235.

80. Novum organum, i, 49.

81. Ibid., i. 26, 05.

CHAPTER VIII

1. Rogers, Six Centuries of Work and Wages, 103.

2. Ibid., table at p. 73.

3. John, Charles I, 167.

4. French, Allen, Charles I and the Puritan Upheaval, 100–2.

5. Robertson, J. M., Freethought, II, 24.

6. Ibid., 77.

7. Ibid., 76.

8. Ibid.

9. Aubrey, 135.

10. Belloc, H., Richelieu, 49.

11. McCabe, Candid History, 202.

12. Toynbee, A., Study of History, IX, 178.

13. Allen, English Political Thought, 237.

14. Ibid., 242.

15. Ibid.

16. Taine, English Literature, 259–62.

17. Hume, D., History of England, IV, 183.

18. Gardiner, S. R., History of England 1603–42, VII, 302.

19. French, Charles I, 281.

20. Lingard, VII, 181; Taine, English Literature, 265.

21. Camb. Mod. History, IV, 279.

22. Allen, English Thought, 194.

23. Carlyle, T., Oliver Cromwell, I, 93.

24. French, 306.

25. Schaff, History of the Christian Church: The German Reformation, I, 79.

26. Allen, English Thought, 283.

27. French, 281.

28. Markun, L., Mrs. Grundy, 114.

29. Weber, Max, The Protestant Ethic, 177.

30. Beard, Miriam, History of the Business Man, 387.

31. Allen, English Thought, 279f; Lingard, VIII, 190.

32. Ibid., 191n.

33. Thornton, Table Talk, 72, 106.

34. Browne, Religio Medici, 77.

35. Browne, Works, II, 226.

36. Religio Medici, 70, 34.

37. Singer, Studies in the History of Science, 222.

38. Religio Medici, 82.

39. Ibid., ι.

40. Ibid., 18.

41. Ibid., 25.

42. Ibid., 10.

43. Ibid., 179.

44. Ibid., 60.

45. Ibid., 92.

46. Herrick, Poems, 181.

47. Ibid., 178.

48. Ibid., 398.

49. Aubrey, 287.

50. Ibid., 289.

51. Ibid., 192.

52. Lovelace, Poems, 78.

53. Ibid., 18.

54. MacLaurin, Mere Mortals, 143–4; John, Charles I, 4; French, 16.

55. Bishop, Renaissance Architecture, 25.

56. John, Charles I, 65.

57. Ibid., 66.

58. Ibid., 133; Lingard, VII, 164.

59. Gardiner, S. R., History of England 1603–42, VII, I.

60. Ibid., 41–3.

61. Tawney, Religion and the Rise of Capitalism, 173.

62. Ibid., 174; Allen, English Thought, 360.

63. Rickard, Man and Metals, II, 799.

64. Clarendon, History of the Rebellion, I, 323.

65. Ibid., 188f.

66. Carlyle, Oliver Cromwell, I, 94.

67. Lang, History of Scotland, III, 71.

68. John, Charles I, 207.

69. Morley, Oliver Cromwell, 72.

70. Clarendon, passim; Hume, D., History of England, IV, 174, 401.

71. Carlyle, Oliver Cromwell; Firth, Oliver Cromwell; Buchan, Oliver Cromwell.

72. Morley, Cromwell, 9.

73. Carlyle, Cromwell, I, 98.

74. Ibid., 108.

75. Clarendon, I, 300; Gardiner, History of England, IX, 230.

76. Thornton, Table Talk, 108.

77. Gardiner, IX, 251–2.

78. Allen, English Thought, 346f.

79. Morley, Cromwell, 91; Hallam, Constitutional History, II, 119; Allen, 354.

80. Clarendon, I, 452.

81. Ibid., 466.

82. Firth, Cromwell, 61.

83. Clarendon, II, 49 f.

84. Allen, English Thought, 313, 403–4.

85. Robinson, J. H., Readings, 356.

86. Schaff, History of the Christian Church: The Swiss Reformation, II, 565.

87. Firth, 149; Bury, J. B., History of Freedom of Thought, 86; Robertson, J. M., Freethought, II, 76.

88. Camb. Mod. History, IV, 312.

89. Firth, 147.

90. Ibid.

91. Macaulay, History of England, I, 100.

92. Gooch, English Democratic Ideas, 119, 179.

93. Ibid., 124.

94. Ibid., 128.

95. Camb. Mod. History, IV, 345.

96. Firth, 175.

97. Morley, Cromwell, 240.

98. Lingard, VIII, 110.

99. Morley, 267.

100. John, Charles I, 294.

101. Hume, History, IV, 485.

102. Churchill, W. S., History of the English-Speaking Peoples, II, 223.

103. Robinson, Readings, 359.

CHAPTER IX

1. Evelyn, Diary, I, 225.

2. Ibid., 87.

3. Camb. Mod. History, IV, 631.

4. Molmenti, Venice, lb, 218.

5. Ranke, History of the Popes, II, 119.

6. Funk, Manual of Church History, II, 147.

7. Hazlitt, W. C, The Venetian Republic, II, 221; Encycl. Brit., XIX, 1002.

8. Symonds, J. A., The Catholic Reaction, II, 105.

9. On the inaccuracies of both historians cf. Ranke, Popes, III, 106–38.

10. Montaigne, Diary, 93; Shakespeare’s England, I, 216.

11. Byron, Childe Harold’s Pilgrimage, Canto IV, line 2.

12. Molmenti, lb, 181.

13. Winckelmann, History of Ancient Art, II, 316.

14. Taine, Italy: Rome and Naples, 232.

15. Symonds, Catholic Reaction, II, 231.

16. Ruskin, Modern Painters, II, i, 7, 13.

17. Evelyn, I, 160.

18. Ogg, Europe in the Seventeenth Century, 387.

19. Sitwell, Southern Baroque Art, 43.

20. Stirling-Maxwell, Annals of the Artists of Spain, III, 893.

21. Justi, Velazquez, 343.

22. Byron, Don Juan, xiv, 71.

23. Pastor, XVIII, 121, 125.

24. Ranke, Popes, I, 286.

25. Ibid., 273.

26. Pastor, XVII, 172.

27. Lea, H. C, Inquisition in Spain, II, 77.

28. Ranke, Popes, I, 322.

29. Montaigne, Diary, 125.

30. Bacon, Fr., Apophthegm 60, in Phil. Works, 869.

31. Sully, Memoirs, I, 218n.

32. Ranke, Popes, I, 341.

33. Pastor, XXI, 83.

34. Ranke, I, 342.

35. Lecky, History of European Morals, II, 97.

36. Sully, Memoirs, III, 29.

37. Camb. Mod. History, IV, 687.

38. Graves, F. P., History of Education, 219.

39. Monroe, Paul, Text-Book in the History of Education, 422.

40. Bacon, De Augmentis, vi, 4, in Phil. Works, 559.

41. Ranke, Popes, II, 90.

42. McCabe, Candid History, 97.

43. Symonds, Catholic Reaction, II, 121.

44. Campbell, Thos., The Jesuits, 394.

45. Filmer, Patriar cha, in Locke, Two Treatises on Government, 253.

46. Campbell, 271.

47. Symonds, Catholic Reaction, I, 218; McCabe, Candid History, 184.

48. McCabe, 191.

49. Fülop-Miller, Power and Secret of the Jesuits, 285.

50. Ibid., 290.

51. Ibid., 300–1.

52. McCabe, 299.

53. In Campbell, 445.

54. Montaigne, Diary, 141.

55. Ibid., 159.

56. Molmenti, Venice, lib, 27.

57. Montaigne, Diary, 151.

58. Symonds, Catholic Reaction, I, 268–74. The Cenci, by F. D. Guerrazzi (Milan, 1872), is a novel.

59. Evelyn, I, 172.

60. Ibid., 161.

61. Ibid., Nov. 8, 1644.

62. Burney, History of Music, II, 510; Grove’s Dictionary of Music, III, 591; Brockway and Weinstock, The Opera, 1–3.

63. McKinney and Anderson, Music in History, 321.

64. Ibid., 334.

65. Garnett, Richard, Italian Literature, 269.

66. Ranke, Popes, I, 369.

67. Encycl. Brit., Ill, 132b.

68. Johnson, S., Lives of the Poets, I, 176.

69. Guarini, The Faithful Shepherd, p. 64.

70. Ibid., 177.

71. Hallam, Literature, II, 181.

72. Symonds, Italian Literature, II, 243.

73. Tr. by Leigh Hunt, in Van Doren, Anthology, 590.

74. Symonds, Catholic Reaction, I, 367.

75. Boulting, Tasso, 172–3.

76. Ibid., 183, 174.

77. Symonds, Catholic Reaction, II, 35; Encycl. Brit., XXI, 831a.

78. Symonds, I, 369.

79. Boulting, 212.

80. Smith, History of Culture, I, 552.

81. Boulting, 259.

82. Tasso, Gerusalemme liberata, xx, 1087.

83. Galileo, Opere, ed. nazionale, IX, 69, in Smith, P., History of Culture, I, 552.

84. Disraeli, Isaac, Curiosities of Literature, II, 444.

85. Burckhardt, J., Recollections of Rubens, 8.

86. Pastor, XXII, 309.

87. Justi, Velazquez, 350.

88. Wittkower, Gian Lorenzo Bernini, 197.

89. Ibid., 2.

CHAPTER X

1. El Greco, Phaidon ed., 7.

2. Weisbach, Spanish Baroque Art, 35.

3. Robertson, Freethought, II, 38; Hume, M., Spanish People, 416.

4. Lea, Inquisition in Spain, III, 441.

5. Prescott, Philip II, II, 498.

6. Lea, Inquisition, IV, 253.

7. Cf. Cervantes, Don Quixote, Part I, ch. 28; Vol. I, 223.

8. Stirling-Maxwell, I, 45.

9. Lang, P. H., Music in Western Civilization, 267.

10. Calvert, A. F., The Escorial, 7.

11. Ibid., 65; Calvert, Royal Palaces of Spain, 4–6; El Greco, Phaidon ed., II.

12. Stirling-Maxwell, I, 209.

13. Davies, Golden Age of Spain, 120.

14. Froude, Elizabeth, I, 375.

15. Motley, Rise of the Dutch Republic, I, 125.

16. Encycl. Brit., XVII, 722c.

17. Motley, I, 125.

18. Hume, M., The Spanish People, 382; Motley, II, 12.

19. Trend, The Civilization of Spain, 128.

20. Motley, I, 125.

21. Voltaire, Works, XlVb, 278.

22. Mariana, General History of Spain, Supplement, p. 30.

23. Blok, History of the People of the Netherlands, II, 289, 119; cf. En. Br., XVII, 722.

24. Cf. Robinson, Readings, 321; Armstrong, Emperor Charles V, II, 376; Hume, M., Spain: Its Greatness and Decay, 150.

25. Prescott, Philip II, II, 431.

26. Davies, Golden Age of Spain, 150.

27. Prescott, Philip II, II, 451.

28. Altamira, History of Spain, 384.

29. Madariaga, Spain, 36; Davies, Golden Age, 194.

30. Ibid., 198; History Today, June 1954, p. 427.

31. Ibid.; Lea, Inquisition in Spain, IV, 254–272.

32. Trevor-Roper, Historical Essays, 269; Altamira, History of Spanish Civilization, 133.

33. Davies, Golden Age, 121.

34. En. Br., XXI, 132.

35. Prescott, Philip II, I, 68, 210; II, 26.

36. Ogg, 170.

37. Davies, 230.

38. Ibid., 233.

39. Hume, M., Court of Philip IV, 24; Spain, 211; Camb. Mod. History, III, 542.

40. Don Quixote, Part II, ch. 54.

41. Ximencs, Juan, Life and Virtues of … Juan de Ribera, in Buckle, History of Civilization, II, 46.

42. Lea, Inquisition, III, 397, 407–8; Ogg, 364; Hume, M., Spain, 212.

43. Lea, III, 410.

44. Camb. Mod. History, IV, 634.

45. Justi, Velázquez, 105.

46. Portrait in Hispanic Society of America, New York.

47. Rooses, Rubens, 486.

48. Stephens, H. M., Story of Portugal, 249.

49. Camõcs, Lusiads, Introd., xvii.

50. Penrose, Travel and Discovery, 72.

51. Camões, Lusiads, ix, 83.

52. Ibid., 89.

53. Bell, Aubrey, Portuguese Literature, 183.

54. Camões, Introd. xxix.

CHAPTER XI

1. Preface to Galatea.

2. Hallam, Literature, I, 53.

3. Schevill, R., Cervantes, 7.

4. Altamira, History of Spanish Civilization, 143.

5. Fitzmaurice-Kelly, History of Spanish Literature, 338.

6. Gracian, Art of Worldly Wisdom, 20.

7. Ibid., 29.

8. 32.

9. 36.

10. 49.

11. 71.

12. 144.

13. 150.

14. In Davies, Golden Age, 282.

15. Ticknor, History of Spanish Literature, III, 150; cf. Fitzmaurice-Kelly, History, 274.

16. In Smith, P., History of Modern Culture, I, 552.

17. Bell, Aubrey, Cervantes, 54; Ticknor, II, 58.

18. Ellis, H., Soul of Spain, 233.

19. Schevill, Cervantes, 134.

20. Lockhart, J. G., Introd. to Everyman’s Library ed. of Don Quixote, p. xx.

21. Don Quixote, Part I, ch. xii.

22. I, xi.

23. I, xiii.

24. II, xxxii.

25. I, iv.

26. II, xxxii.

27. II, xix; I, xx; II, iv.

28. I, xxxix.

29. I, xxxvi.

30. Cervantes, Exemplary Novels, 5.

31. Ibid., 3.

32. Don Quixote, II, xlv.

33. Schevill, Cervantes, 353.

34. Powys, J. C, Enjoyment of Literature, 174.

35. Ticknor, II, 42.

36. Don Quixote, I, xxi; Bell, Cervantes, 27.

37. Tr. by E. Churton in Fitzmaurice-Kelly, History of Spanish Literature, 281.

38. Quevedo, The Dog and the Fever, 52.

39. Tr. by John Masefield in Van Doren, Anthology, 645.

40. Fitzmaurice-Kelly, History, 254.

41. Id., Some Masters of Spanish Verse, 98.

42. Id., History, 249–50.

43. Ford, J. D., Main Currents of Spanish Literature, 129.

44. Fitzmaurice-Kelly, Some Masters, 43.

45. Lope de Vega, The Star of Seville, in Matthews, B., Chief European Dramatists, 171.

46. Lewes, G. N., Lope de Vega, in Clark, Great Short Biographies, 596; Fitzmaurice-Kelly, Some Masters, 25.

47. Shelley, Poetical Works, 645.

48. Calderón, Life Is a Dream, II, ii, tr. D. F. McCarthy, in Matthews, 219.

CHAPTER XII

1. Stirling-Maxwell, Annals of the Artists of Spain, I, 349.

2. Dieulafoy, Art in Spain and Portugal, 243.

3. Mâle, Emile, Religious Art from the Twelfth to the Eighteenth Century, 170.

4. In the Escorial.

5. In Calvert, Seville, 108.

6. Lassaigne, J., Spanish Painting from the Catalan Frescoes to El Greco, 131.

7. En. Br., XXII, 69.

8. Naples.

9. Lassaigne, 106; Guinard, El Greco, 54.

10. Goldscheider, El Greco, 10.

11. Caffin, C. H., Story of Spanish Painting,

12. Guinard, 121.

13. Meier-Graefc, The Spanish Journey, 145.

14. Pacheco, in Guinard, 22.

15. Johnson in Prologue to Addison’s Cato.

16. Soria, M. S., The Paintings of Zurbarán, 30.

17. In Justi, Vel á zquez, 83.

18. Duke of Wellington Collection, London.

19. Boston Museum of Fine Arts.

20. National Gallery, London.

21. Justi, 445.

22. Rouen.

23. New York; Frankfurt.

24. Dresden Gallery.

25. Modena.

26. Earl of Radnor Collection.

27. Stirling-Maxwell, III, 847.

28. Justi, 360.

29. Cheney, World History of Art, 619.

30. Vienna.

31. Washington.

32. Wallace Collection, London.

33. Vienna.

34. Calvert and Hartley, Velazquez, 176.

35. Ellis, H., Soul of Spain, 153.

36. Meier-Graefe, 151, 200–5.

37. Stirling-Maxwell, III, 946.

38. Guinard and Baticle, Histoire de la peinture espagnole, 170.

39. Louvre.

40. Dresden.

41. Pliny, Natural History, xxxv, 36.

42. Stirling-Maxwell, III, 1003.

43. Prado, Seville, Cádiz, Louvre, Leningrad.

44. Dulwich.

45. Rome, Galleria Nazionale.

46. Prado.

47. London.

48. Leningrad.

49. Altamira, History of Spanish Civilization, 1 37f.

CHAPTER XIII

1. Roeder, Catherine de’Medici and the Lost Revolution, 170.

2. Sée, Modern Capitalism, 49.

3. Roeder, 250.

4. Guizot, History of France, III, 319.

5. Acton, Lectures, 156.

6. Michelet, Histoire de France, III, 483.

7. Thieme, Women of Modern France, 38.

8. Roeder, 309.

9. La Tour, Origines de la Réforme, IV, 255f.

10. Hearnshaw, Social and Political Ideas of … the Renaissance and the Reformation, 29.

11. Walker, W., John Calvin, 381.

12. Guizot, France, III, 303.

13. Sichel, Catherine de’ Medici and the French Reformation, in.

14. Ibid., 24.

15. Brantôme, Book of the Ladies, 51.

16. Michelet, Histoire, III, 490.

17. Sichel, 10.

18. Brantôme, 59.

19. Sichel, The Later Years of Catherine de’Medici, 116.

20. Sainte-Beuve in Brantôme, 88.

21. Roeder, 361.

22. Ibid., 386.

23. Allen, Political Thought, 295.

24. Roeder, 254–6.

25. Ranke, Civil Wars … in France, I, 278–80.

26. Sichel, Catherine de’ Medici, 119.

27. Pastor, History of the Popes, XVI, 179.

28. Batiffol, The Century of the Renaissance, 201.

29. Ibid., 198; Pastor, XVI, 167; Camb. Mod. History, II, 300.

30. Pastor, XVI, 179.

31. Ibid.

32. Ibid., 180–1.

33. Allen, Political Thought, 305.

34. Sichel, 191, 196–7.

35. Lea, Studies in Church History, 496.

36. Pastor, XVI, 172.

37. Michelet, IV, 418; Batiffol, 203.

38. Guizot, History, III, 334.

39. Ibid., 335.

40. Batiffol, 211; Sichel, 224.

41. Froude, Elizabeth, I, 346.

42. Ranke, Civil Wars, I, 336; Batiffol, 215; Roeder, 366–9; Sichel, The Later Years, 19; Pastor, XVI, 203.

43. Guizot, III, 328.

44. Ibid., 330; Pastor, XVIII, 116.

45. Guizot, III, 331.

46. Pastor, XVIII, 154.

47. Froude, Elizabeth, II, 446.

48. Sedgwick, H. D., Henry of Navarre, 34;

49. Ibid., 90.

50. Batiffol, 241; Belloc, Richelieu, 139n.

51. Pastor, XVI, 195–6.

52. Roeder, 428.

53. Guizot, III, 380.

54. Janssen, J., History of the German People, VIII, 114.

55. Ibid.

56. Guizot, III, 384.

57. Ibid.

58. Camb. Mod. History, III, 18.

59. Ibid., 19; Pastor, XIX, 485.

60. Michelet, III, 458.

61. Batiffol, 227.

62. Sichel, The Later Years, 160.

63. Michelet, III, 462.

64. Sichel, The Later Years, 162.

65. Ibid., 164.

66. Ibid., 161.

67. Ibid.; Roeder, 453.

68. Batiffol, 229; Sichel, The Later Years, 164.

69. Ibid., 167; Batiffol, 230.

70. Ibid.

71. De Thou in Robinson, Readings, 331; Sichel, Later Years, 180.

72. Michelet, III, 468; Roeder, 473.

73. Michelet, III, 476.

74. Ibid.

75. Acton, 160; Roeder, 463.

76. Ibid., 477.

77. Ibid., 479.

78. Ibid., 489.

79. Pastor, XIX, 488.

80. Michelet, III, 478.

81. Acton, 162; Pastor, XIX, 489.

82. Michelet, III, 483.

83. Pastor, XIX, 509.

84. Roeder, 464.

85. Batiffol, 236; Sichel, The Later Years, 194.

86. Pastor, XIX, 507; Froude, Elizabeth, in, 417.

87. Pastor, XIX, 500–12.

88. Froude, Elizabeth, III, 419.

89. Roeder, 506.

90. Sichel, Later Years, 205.

91. Guizot, III, 415.

CHAPTER XIV

1. Lacroix, History of Prostitution, I, 1170–1, 1276–91.

2. Sedgwick, Henry of Navarre, 83.

3. In Brantôme, Book of the Ladies, 212.

4. Brutus, Junius, Vindiciae contra tyrannos, 97, 109, 169; Carlyle, R. W., History of Medieval Political Theory, VI, 335; Coker, Readings in Political Philosophy, 351f; Allen, Political Thought, 331.

5. Ibid., 377.

6. Voltaire, Age of Louis XIV, 397.

7. Ranke, Civil Wars, I, 163.

8. Allen, Political Thought, 347–50; Figgis, From Gerson to Grotius, 180.

9. Notes to Sully, Memoirs, I, 207.

10. Michelet, IV, 41.

11. Ibid., 42.

12. Sedgwick, Henry, 223.

13. Michelet, IV, 60.

14. Maulde La Clavière, Women of the Renaissance, 469.

15. Sully, I, 299, 311–14; Michelet, III, 463; Guizot, III, 521.

16. Ibid., 522.

17. Michelet, IV, 60.

18. Satyre Ménippée, 59–73.

19. Guizot, III, 556; Campbell, The Jesuits, 217; Ranke, Popes, II, 55; Sully, I, 447; Fülop-Miller, Jesuits, 317.

20. Sully, I, 2.

21. Kirby, Engineering in History, 141.

22. Guérard, Life and Death of an Ideal, 119.

23. Schaff, Swiss Reformation, II, 699.

24. Laski, H., in Brutus, Vindiciae contra tyrannos, 9, 35.

25. Lowie, R. H., Are We Civilized? 241.

26. Tallement des Réaux, Miniature Fortraits, 9.

27. Ibid., 5.

28. Sedgwick, 274.

29. Batiffol, 287.

30. Sully, IV, 128n.

31. Sully, III, 365; Michelet, IV, 86.

32. Sedgwick, 130–5.

33. Lacroix, Prostitution, II, 1306.

34. Ibid., 1300.

35. Sully, III, 31–2.

36. Sedgwick, 255.

37. Ackerman, Phyllis, Tapestry, 262.

38. Davis, Golden Age, 237.

39. Sully, II, 404–10.

40. Camb. Mod. History, III, 682, 684.

41. Janssen, History of the German People, X, 439n.

42. Sedgwick, 288–9.

43. Fülop-Miller, Jesuits, 127; Gooch, English Democratic Ideas, 23.

44. Sedgwick, 306.

CHAPTER XV

1. Barine, La Grande Mademoiselle, 279.

2. Ibid., 278.

3. Sanders, Bossuet, 54.

4. Michelet, IV, 197; Batiffol, 404.

5. Michelet, IV, 370.

6. Catholic Encyclopedia, XIV, 437.

7. Jackson, C. C., Old Paris, 45.

8. Belloc, Paris, 311.

9. Boulenger, Seventeenth Century, 49.

10. Michelet, IV, 200.

11. Acton, Lectures, 171.

12. Buckle, lb, 399–406.

13. Ibid., 399.

14. 405.

15. 403.

16. Boulenger, 37; Barine, 15.

17. Jackson, 56.

18. Richelieu, Oeuvres, 18.

19. Michelet, IV, 156.

20. In Guizot, IV, 131.

21. Ibid., 46.

22. 63.

23. Richelieu, 173.

24. Guizot, IV, 79.

25. Michelet, IV, 295.

26. Schoenhof, History of Money and Prices, 186.

27. Nussbaum, History of Economic Institutions, 108.

28. In Acton, 179.

29. Michelet, IV, 327.

30. Guizot, IV, 173.

31. Richelieu, 152, 201.

32. Guérard, Life and Death of an Ideal, 123.

33. Tallement des Réaux, 63.

34. Belloc, Richelieu, 90.

35. Michelet, IV, 286; Boulenger, 35.

36. Retz, Secret Memoirs, 97.

37. Hefele, K. J., Life and Times of Cardinal Ximenes, 565.

38. Chesterfield, Letters, 28 (Oct. 16, 1747).

39. Lodge, Richelieu, 229.

40. Richelieu, Memoirs, 168.

41. Ibid., 125.

42. 181, 40.

43. 182.

44. 168.

45. 32.

46. 19.

47. 30.

48. 35.

49. Motteville, Mme. de, Memoirs, I, 67.

50. Tallement des Réaux, 27.

CHAPTER XVI

1. Charron, De la Sagesse, I, 24, in Haydn, Counter-Renaissance, 569.

2. Sichel, Catherine de’ Medici, 6; Lacroix, History of Prostitution, II, 1159.

3. Sedgwick, Henry of Navarre, 55.

4. Brantôme, Lives of Gallant Ladies, 131–2.

5. Now in the museum of the Château d’Azay-le-Rideau.

6. Michelet, IV, 222.

7. Tallement, 132.

8. Sanger, Wm., History of Prostitution, 119.

9. Ibid.; Lacroix, Prostitution, II, 1350.

10. Montaigne, Diary, 6.

11. Sully, Memoirs, I, 482, 507.

12. Brantôme, Book of the Ladies, 79.

13. Wright, Womankind in Western Europe, 305.

14. Lacroix, Arts of the Middle Ages, 164.

15. Wright, Womankind, 302.

16. Montaigne, Essays, II, 12.

17. Lowie, Are We Civilized? 34.

18. Burney, Charles, General History of Music, II, 217.

19. Ibid., 466.

20. Montaigne, Essays, III, 365.

21. Ibid., I, xxv, 185.

22. I, xxv.

23. Ill, xii, 300.

24. Ill, xii, 292.

25. I, xxxviii, 252.

26. I, xxv, 165.

27. Ibid., 163.

28. Ibid., 166, 172.

29. Ill, xiii, 324.

30. II, vi, 48.

31. Dowden, Michel de Montaigne, 45.

32. I, xxvii, 201.

33. Ibid.

34. Gide, A., The Living Thoughts of Montaigne, 14.

35. I, xxvii, 207.

36. III, x, 265.

37. III, v, 119.

38. Ibid., 105.

39. 73.

40. Cf. his paean to Paris in III, ix, 216.

41. III, v, 76.

42. II, viii, 71.

43. Gide, 12.

44. III, ix, 213.

45. III, iii, 49.

46. I, xxxviii, 253–6.

47. I, xxv, 149.

48. II, xxxii, 448.

49. Sellery, G. C, The Renaissance, 47.

50. Pater, Plato and Platonism, 174.

51. In Dowden, Montaigne, 240.

52. II, iii, 35.

53. II, xvii, 385.

54. III, v, 107.

55. III, ii, 24.

56. II, xxxvi, 523.

57. Ibid., 495.

58. III, xiii, 354.

59. Diary, 259.

60. II, xii, 256; Cicero, De vertiate, 11.

61. III, xii, 291.

62. III, xiii, 379.

63. Sainte-Beuve, Port-Royal, II, 440.

64. II, xii, 306.

65. Ibid., 317.

66. In Spencer, Theodore, Shakespeare and the Nature of Man, 36.

67. II, xii, 237.

68. Ibid., 285–7.

69. 312.

70. 202.

71. 250.

72. 324.

73. 325.

74. Sichel, E., Montaigne, 54.

75. II, xvii, 371.

76. II, xii, 180.

77. I, xl, 269; Camb. Mod. History, II, 711.

78. II, v.

79. II, viii, 72.

80. I, xxx, 219.

81. II, xii, 198, 250.

82. I, xxx, 229.

83. In Dowden, Montaigne, 63.

84. III, vi, 144.

85. III, ix, 201; v, 105.

86. II, xii.

87. II, xii, 204.

88. Ibid., 251.

89. 225, 266.

90. I, xix, 90.

91. III, v, 78.

92. III, xi, 285.

93. II, xii, 130.

94. Ibid., 217.

95. 133.

96. Sainte-Beuve, Port-Royal, II, 428.

97. I, liv, 354; Tilley, A., Studies in the French Renaissance, 280.

98. II, xii, 225.

99. III, xi.

100. Ill, ix, 198.

101. Ill, viii, 173.

102. Ill, ix, 191.

103. Ill, xii, 301; ii, 26.

104. II, xi, 121.

105. Ill, x, 263.

106. Diary, 14.

107. Ibid., 17.

108. 49.

109. 107. no. 150.

110. 150

111. Cf. Diary, 166–9.

112. Ibid., 123.

113. Essays, III, iv, 59.

114. III, xiii, 368.

115. II, i, 8.

116. Jonson, Volpone, III, ii.

117. Mme. du Deffand, Lettres à Voltaire, 41; Jan. 28, 1759.

118. Malebranche, De la Recherche de la vérité, III, v; p. 264.

119. In Gide, 3.

120. Sainte-Beuve, Port-Royal, II, 379–453.

121. In Frame, Montaigne, 139.

122. Guizot, IV, 194.

123. Van Laun, History of French Literature, II, 181.

124. Disraeli, I., Curiosities of Literature, I, 451.

125. Malherbe, in Sainte-Beuve, Portraits of the Seventeenth Century, II, 47.

126. Boileau in Malherbe, Racan, Maynard, Poésies choisies, 9n.

127. Ibid., 24–7.

128. Winegarten, French Lyric Poetry in the Age of Malherbe, 8, 18.

129. Boulenger, Seventeenth Century, 122.

130. Faguet, Literary History of France, 341.

131. Régnier, De Viau, etc., Poésies choisies, 50.

132. Guizot, Corneille and His Times, 148.

133. Corneille, Le Cid, V, i.

134. Guizot, Corneille, 168.

135. Livy, T. L., History of Rome, i, 25.

136. Corneille, Horace, I, i.

137. Ibid., II, viii.

138. Sainte-Beuve, Port-Royal, I, 124.

139. Evelyn, Diary, I, 48.

140. Blomfield, History of French Architecture, II, 134.

141. Bupal, Bernard Palissy, 43.

142. In Sichel, Catherine de’ Medici, 318; Michelet, Histoire de France, IV, 51.

143. Guizot, Histoire, IV, 571.

144. Sutro, E., Nicolas Poussin, 77.

145. Desjardins, Poussin, 71.

146. Mousnier, Histoire générale des civilisations, IV, 218.

147. Ruskin, Modem Painters, II, ii, 1.8.

148. Craven, Treasury of Art Masterpieces, 172; Stranahan, History of French Painting, 45.

149. Ruskin, Modern Painters, II, i, 7.5; IX, v.

CHAPTER XVII

1. Geyl, Revolt of the Netherlands, 16.

2. Sombart, The Jews and Modern Capitalism, 65; Sée, Modern Capitalism, 31.

3. Motley, Rise of the Dutch Republic, I, 217; Janssen, History of the German People, VIII, 13.

4. Motley, I, 217.

5. Janssen, VIII, 14f.

6. Voltaire, Essai sur les moeurs, ch. cxxxvi, in Works, XIVb.

7. Motley, I, 207.

8. Ibid., 206.

9. Blok, History of the People of the Netherlands, III, II; Motley, I, 375f

10. Ibid., 283.

11. Geyl, 78.

12. Ibid., 86.

13. Janssen, VIII, 19.

14. Cambridge Modern History, III, 200.

15. Acton, Lectures, 144.

16. Motley, I, 453–4.

17. Ibid., 465–8.

18. Camb. Mod. History, III, 207–8.

19. Motley, I, 478f.

20. Janssen, VIII, 23.

21. Motley, I, 526.

22. Janssen, VIII, 25.

23. Prescott, Philip II, II, 161.

24. Blok, III, 42.

25. Pastor, History of the Popes, XVIII, 97.

26. Blok, III, 51.

27. Pastor, XVIII, 101.

28. Motley, I, 628; Janssen, VIII, 123.

29. Camb. Mod. History, III, 232.

30. Motley, II, 72–4.

31. Geyl, 128; Lacroix, Military and Religious Life in the Middle Ages, 440.

32. Motley, II, 40.

33. Ibid., 101.

34. Voltaire, Essai, ch. cxxxvi; Works, p. 294; Hume, M., The Spanish People, 372.

35. Pastor, Popes, XX, 3.

36. Motley, II, 151.

37. Ibid., 169.

38. 515.

39. Geyl, 165.

40. Ibid., 130.

41. 128.

42. Camb. Mod. History, III, 250.

43. Blok, III, 121–3.

44. Geyl, 162; Pastor, XX, 9.

45. Motley, II, 646.

46. Robinson, J. H., Readings in European History, 325; Motley, II, 637.

47. Figgis, From Gerson to Grotius, 228.

48. Camb. Mod. History, III, 258.

49. Blok, III, 179.

50. Ibid., 239.

51. Geyl, 206, 215, 231; Ranke, History of the Popes, II, 221.

52. Blok, III, 415.

53. Camb. Mod. History, III, 646.

54. Blok, III, 413.

CHAPTER XVIII

1. Robinson, Readings, 556.

2. Prescott, H. F., Mary Tudor, 331.

3. Vienna.

4. Prado.

5. Brussels, Vienna, Louvre.

6. Brussels.

7. Rooses, Rubens, I, 9.

8. Pitti Gallery, Florence.

9. Uffizi Gallery, Florence.

10. Grenoble Museum.

11. Rooses, I, 638.

12. Burckhardt, Recollections of Rubens, 21.

13. Janssen, XI, 161.

14. Dresden.

15. Knackfuss, H., Van Dyck, 4.

16. Munich.

17. Lichtenstein Collection, Vienna.

18. Vienna.

19. Geneva.

20. Munich.

21. London.

22. Pitti Gallery.

23. Dresden.

24. Louvre.

25. Vienna.

26. Madrid.

27. Vienna, Madrid.

28. London.

29. Craven, Treasury of Art Masterpieces, 105.

30. Antwerp.

31. Fülop-Miller, Power and Secret of the Jesuits, 422.

32. Munich.

33. Hartford, Conn.

34. Antwerp.

35. Antwerp cathedral and Brussels Museum.

36. Vienna.

37. Vienna.

38. Sarasota, Fla.

39. Rooses, Rubens, I, 395.

40. Ibid., 417.

41. Pitti Gallery.

42. Boston.

43. Rooses, I, 414.

44. Munich.

45. Munich.

46. Hamburg.

47. Vienna.

48. Munich.

49. Munich.

50. Louvre.

51. Brussels.

52. The Hague.

53. Frick Collection, New York.

54. Windsor Castle.

55. Burckhardt, Recollections, 15.

56. Rooses, I, 600.

57. Louvre.

58. Vienna.

59. Knackfuss, 8.

60. Munich.

61. Frick Collection

62. Brussels.

63. Detroit.

64. Munich.

65. Vienna.

66. Antwerp.

67. Knackfuss, 9.

68. Pitti Gallery.

69. Wallace Collection, London.

70. Louvre.

71. Vienna.

72. Vienna.

73. Lichtenstein Gallery, Vienna.

74. Knackfuss, 76.

75. New York.

76. Ibid.

77. Frick Collection, New York.

78. Fitzwilliam Collection.

79. Dresden.

80. Munich.

81. Uffizi Gallery.

82. Blok, III, 333; Mousnier, 160.

83. Maverick, L. A., China a Model for Europe, 5.

84. Adams, Brooks, Law of Civilization and Decay, 107.

85. Nussbaum, History of Economic Institutions, 123.

86. Gooch, Democratic Ideas, 45.

87. Geyl, 211.

88. Ogg, Europe in the Seventeenth Century, 412.

89. Geyl, 238; Blok, III, 354.

90. Fischer, K., Descartes and His School, 212.

91. Taine, H., Lectures on Art, 322.

92. En. Br., X, 498d.

93. In Taine, Lectures, 183.

94. Day, Clive, History of Commerce, 200.

95. See, Modem Capitalism, 32.

96. Wilenski, R. H., Dutch Painting, 132.

97. Baedeker, K., Belgique et Hollande, 383.

98. Chute, Ben Jonson, 301.

99. Geyl, 206.

100. Honey, W. B., European Ceramic Art,

101. Wilenski, Dutch Painting, 10.

102. Taine, Lectures, 333.

103. Hauser, Social History of Art, I, 467.

104. Davies, G. S., Frans Hals, 19.

105. Amsterdam.

106. Haarlem.

107. Lord Northbrooke Collection.

108. Wallace Collection.

109. Devonshire House.

110. Haarlem.

111. Haarlem.

112. Haarlem.

113. Haarlem.

114. Amsterdam.

115. Antwerp.

116. Haarlem.

117. Berlin.

118. Louvre.

119. Cassel.

120. Mather, F. J., Western European Painting of the Renaissance, 461.

121. Chicago.

122. Berlin.

123. New York.

124. The Hague.

125. Michel, E., Rembrandt, I, 63.

126. Amsterdam.

127. The Hague.

128. The Hague.

129. The Hague.

130. Duke of Devonshire Collection.

131. Rothschild Collection.

132. Leningrad.

133. Louvre.

134. New York.

135. Brussels.

136. Amsterdam.

137. Michel, Rembrandt, II, 214.

138. Edinburgh.

139. Louvre.

140. Louvre.

141. London.

142. Berlin.

143. Cassel.

144. Berlin.

145. New York.

146. Washington.

147. Leningrad.

148. London.

149. Glasgow.

150. Cassel,

151. Still with the Six family in Amsterdam.

152. Berlin.

153. Frick Collection.

154. Wallace Collection.

155. Beard, Miriam, History of the Business Man, 316.

156. Marcus Kappel Collection, Berlin.

157. New York.

158. Louvre.

159. Amsterdam.

160. Leningrad.

161. Amsterdam.

162. Froment in Wilenski, Dutch Painting, 93.

163. Self-portrait in the Louvre.

164. New York.

165. I. de Brüyn Collection.

166. Rathenau Collection.

167. In Michel, Rembrandt, I, 259.

168. Wilenski, Dutch Painting, 93.

169. Ibid.

170. Meier-Graefe, Spanish Journey, 313.

CHAPTER XIX

1. Gade, Tycho Brake, 150.

2. Werner, Copenhagen, 3.

3. Ranke, Popes, II, 150.

4. Fletcher, C. R., Gustavus Adolphus, 15.

5. Bain, F. W., Christina, Queen of Sweden, 8.

6. Fletcher, 43.

7. Camb. Mod. History, IV, 187.

8. Wedgwood, C. V., Thirty Years’ War, 273.

9. Fletcher, 27.

10. Bain, 28.

11. Ibid., 10.

12. 42.

13. 162.

14. 96.

15. 97.

16. 95.

17. 166.

18. Pascal, Provincial Letters, introduction, 25.

19. Ranke, Popes, II, 355.

20. Ortega y Gasset, Toward a Philosophy of History, 18.

21. Horn, F. W., Literature of the Scandinavian North, 332.

22. Cf. Ranke, Popes, II, 353.

23. Bain, 358–61.

24. Ranke, II, 359; Bain, 180.

25. Voltaire, Age of Louis XIV, 60.

26. Gustafson in Bain, xvi.

27. Bain, 360.

28. Ogg, 446.

29. Bain, 224.

30. Ibid., 229.

31. Lewinski-Corwin, Political History of Poland, 216–18; Cambridge History of Poland, I, 566.

32. Lednicki, W., Life and Culture of Poland, 125–6.

33. Ibid, 94.

34. Camb. History of Poland, I, 413; Robertson, J. M., History of Freethought, 1,426.

35. Lednicki, 102n.

36. Robertson, Freethought, II, 37.

37. Camb. History of Poland, I, 403–5, 410–11.

38. Ranke, II, 161.

39. Pokrovsky, M., History of Russia, 154.

40. Florinsky, M., Russia: a History and an Interpretation, I, 213.

41. Kluchevsky, V., History of Russia, II, ch. xiii; III, 21; Florinsky, I, 217.

42. Vernadsky, G., History of Russia, 65.

43. Réau, L, L’ Art russe, I, 285.

44. Ranke, II, 155.

45. Florinsky, I, 226.

46. E.g., Pokrovsky, 169–70.

47. Ibid., 177; Kluchevsky, III, 20; Florinsky, I, 223.

48. Rambaud, A., History of Russia, I, 320.

49. Camb. Mod. History, V, 496.

50. Florinsky, I, 227; Pokrovsky, 182.

51. Kluchevsky, III, 31.

52. Rambaud, I, 341.

CHAPTER XX

1. Tavernier, Six Voyages, ii, 7.

2. Brockelmann, C., History of the Islamic Peoples, 316.

3. Pepys, Diary, Nov. 9, 1663.

4. Arnold, T., The Preaching of Islam, in Toynbee, A., Study of History, VIII, 165.

5. Finlay, G., History of Greece, V, 29, in Toynbee, ibid., 164.

6. Tavernier, i, I.

7. Michelet, Histoire de France, IV, 444.

8. Brantôme, Lives of Gallant Ladies, 135; Landau, R., Invitation to Morocco, 64.

9. Gibb, E. J., Ottoman Literature, 3.

10. Ibid., 236.

11. Dimand, M. S, Guide to Exhibition of Islamic Miniature Painting, 4.

12. Pope, A. U., Catalogue of a Loan Exhibition of Early Oriental Carpets, 93–5.

13. Pastor, Popes, XVIII, 419.

14. Voltaire, Essai sur les moeurs, ch. cxxxi, in Works, XIBb, 270.

15. Preface to Part II of Don Quixote.

16. Motley, Rise of the Dutch Republic, II, 338.

17. Pastor, XVIII, 422.

18. Ibid, 427.

19. 436.

20. Lane-Poole, S, Story of Turkey, 218.

21. En. Br., XV, 969a.

22. Teixeira, P., Travels, 62–6.

23. Pope, A. U, Survey of Persian Art, II, 1406.

24. Tavernier, Six Voyages, iv, 5.

25. Ibid.

26. Michelet, Histoire de France, V, 130.

27. En. Br., XII, 705. The account follows the eloquent description in Arthur Upham Pope, Survey of Persian Art, II, 1185, and the notes of my visit to Isfahan in 1948.

28. Tavernier, v, 2.

29. Browne, E. G, Literary History of Persia, IV, III.

30. Chardin, John, Travels in Persia, 134–6.

31. Ibid., 183, 167.

32. Teixeira, 114, 117.

33. Chardin, 143.

34. Ibid.

35. 146.

36. 279.

37. Tavernier, v, 14.

38. Arnold, Thomas, Painting in Islam, 89.

39. Chardin, 120.

40. Teixeira, 62.

41. Chardin, 187; Tavernier, v, 14.

42. Chardin, 191, 189.

43. Browne, E. G, Literary History, IV, 247.

44. Ibid, 287.

45. En. Br., XII, 705b.

46. Sir Bernard Eckstein Collection.

47. Boston.

48. Pope, Survey, I, 7n.

49. Gulbenkian Collection. Pope, Survey, V, 978.

50. Boston.

51. Pope, Survey, V, 549.

52. Pope, A. U., Introduction to Persian Art, 162.

53. Chardin, Travels, 273.

54. New York.

55. In Pope, Catalogue, 17.

56. Pope, Introduction, 220.

CHAPTER XXI

1. Coxe, W., History of the House of Austria, II, 29.

2. Ibid, 67–72.

3. 130.

4. 94.

5. Camb. Mod. History, III, 719.

6. Tawney, R. H., Religion and the Rise of Capitalism, 122–4.

7. Janssen, History of the German People, VIII, 297–9.

8. Robertson, J. M., Freethought, I, 420.

9. Campbell, The Jesuits, 69.

10. Lützow, Count von, Bohemia, 217.

11. Acton, Lectures, 182.

12. Clark, G. N., Seventeenth Century, 136.

13. Janssen, XV, 32, 44.

14. Ibid., 29–31.

15. Thompson, J. W., Economic and Social History of the Later Middle Ages, 429; Rickard, Man and Metals, II, 565.

16. Janssen, XV, 148.

17. Ibid., 110.

18. 125.

19. Marx, Karl, Capital, I, 467.

20. Janssen, XIII, 147.

21. Ibid, 307.

22. 301.

23. 300.

24. Id, XII, 183.

25. X, 279.

26. XII, 96.

27. XI, 363.

28. Pastor in Janssen, XVI, 130.

29. Janssen, X, 277–8.

30. Wedgwood, Thirty Years’ War, 46.

31. Janssen, XV, 421.

32. Putnam, G. H, The Censorship of the Church of Rome, I, 51.

33. Janssen, X, II.

34. Ibid., 23, 45.

35. Id, XIII, 363f.

36. XIV, 12–14.

37. Wilenski, Dutch Painting, 61.

38. Vienna.

39. Camb. Mod. History, III, 153.

40. Schaff, The German Reformation, I, 64.

41. Janssen, X, 287f».

42. Ibid, 303–7.

43. 262.

44. 258.

45. 257.

46. 256.

47. Inge, W. R., Christian Mysticism, 277.

48. Ibid, 278.

49. Fülop-Miller, Jesuits, 346.

50. Janssen, X, 214.

51. Ibid, 103, 110.

52. 165.

53. 32.

54. 30.

55. 24.

56. 334–41.

57. 345.

58. 386–90.

59. 215.

60. 219.

61. 589.

62. 594.

63. Wedgwood, 81.

64. Nosek, V., Spirit of Bohemia, 99f.

65. Michelet, IV, 289n.

66. Wedgwood, 171.

67. Ibid, 255.

68. Fletcher, Gustavus Adolphus, 300.

69. Robinson, Readings, 345.

70. Fletcher, 283.

71. Guizot, History, IV, 160.

72. Wedgwood, 353.

73. Ibid, 360.

74. 450.

75. 207, 256–7, 410.

76. 475.

77. 516; Camb. Mod. History, IV, 418.

78. Lützow, 311; Camb. Mod. History, IV, 418.

79. Ibid, 417.

80. Renard and Weulersee, Life and Work in Modern Europe, 294.

81. Jordan, G. J, The Reunion of Churches, 15.

82. Wedgwood, 412; Ogg, Europe in the Seventeenth Century, 168.

83. Wedgwood, 413.

84. Ibid, 229.

85. Camb. Mod. History, IV, 688.

CHAPTER XXII

1. Thorndike, L, History of Magic and Experimental Science, VI, 160–5, 221, 239–40, 295; IV, 247; Garrison, F., History of Medicine, 37.

2. Voltaire, Age of Louis XIV, 18.

3. Smith, P., History of Modern Culture, I, 428.

4. Berry, A., Short History of Astronomy, 195.

5. Jackson, C, Old Paris, 25.

6. Smith, P., Modern Culture, I, 427.

7. Janssen, XII, 346.

8. Ibid, 329.

9. Los Angeles Times, July 2, 1958.

10. Janssen, XVI, 372–6, 495; XII, 325, 351.

11. Lea, Inquisition in Spain, IV, 243–4.

12. Vacandard, E., The Inquisition, 199.

13. Singer, Chas, Studies in the History of Science, I, 213.

14. Lea, IV, 235.

15. Michelet, IV, 183–6.

16. Janssen, XI, 388.

17. Id, XVI, 398, 478.

18. Lea, History of the Inquisition of the Middle Ages, III, 549.

19. Janssen, XVI, 416.

20. Camb. Mod. History, V, 758 (not 9,000, as in IV, 423).

21. Janssen, XVI, 512, 424.

22. Lea, Inquisition in Spain, IV, 246; cf. Janssen, XVI, 506.

23. Montaigne, Essays, III, xi, 285.

24. Ibid, 286.

25. Smith, Culture, I, 453.

26. Ibid, 454; Dampier, History of Science, 157.

27. Janssen, XVI, 390.

28. Janssen, XI, 379.

29. Evelyn, Diary, I, 139.

30. Putnam, Censorship of the Church of Rome, II, 237–69.

31. In Haydn, Counter-Renaissance, 531.

32. Hallam, Literature, II, 44.

33. Sandys, Sir John, Companion to Latin Studies, 855.

34. Putnam; G. H, Books and Their Makers, II, 96.

35. Masson, David, Life of John Milton, IV, 164.

36. Nosek, Spirit of Bohemia, 110.

37. Paulsen, F, German Education, 136.

38. Janssen, XIII, 277.

39. Galileo, Discoveries and Opinions, ed. Stillman Drake, 77.

40. Singer, Studies, 407.

41. Wolf, A, History of Science, Technology, and Philosophy in the Sixteenth and Seventeenth Centuries, 47; Singer, Studies, 412f

42. Bell, E. T., Men of Mathematics, 55.

43. Butterfield, Origins of Modern Science,

44. Galileo, Il saggiatore, in Discoveries and Opinions, 237.

45. Cooper, Lane, Aristotle, Galileo, and the Tower of Pisa, 14; Dampier, 143.

46. Janssen, XV, 281.

47. Wolf, 327.

48. Mumford, L, Technics and Civilization, 440.

49. Wolf, 544–5; Usher, A. P., History of Mechanical Inventions, 303.

50. Descartes, Principia philosophiae, Part IV, in Wolf, 351.

51. En. Br., I, 689d.

52. Galileo, Dialogue concerning the Two Chief World Systems, Dedication, p. 3.

53. Michel, Rembrandt, I, 123.

54. Mumford, L, The Condition of Man, 213.

55. Janssen, XIV, 68.

56. Ibid, 83.

57. 80.

58. Castiglioni, History of Medicine, 561.

59. Garrison, 307.

60. Janssen, XIV, 81.

61. Montaigne, Essays, tr. E. J. Trechmann, II, 222, quoted in Craig, Hardin, The Enchanted Glass, 44.

62. Garrison, 291–2.

63. Ibid, 226.

64. Descartes, Discours de la méthode, Part VI, p. 62, in Vartanian, Diderot and Descartes, 18.

65. Montaigne, Essays, III, ξ, 262.

66. Putnam, Censorship, I, 128–9; Belloc, H., How the Reformation Happened, 281; Fülop-Miller, Jesuits, 399; Smith, P., Culture, I, 43.

67. Campanella, Letter to Galileo, Jan. 12, 1611, in Smith, Culture, I, 45.

68. Buckle, I, 101; Thorndike, VI, 42.

69. Gade, Tycho Brahe, 35.

70. Ibid, 187.

71. Kesten, H., Copernicus and His World, 346.

72. Whewell, History of the Inductive Sciences, I, 290–3.

73. Hogben, Science for the Citizen, 207; Kesten, 353.

74. Dampier, 139.

75. Berry, 194.

76. In Inge, Christian Mysticism, 298.

77. Galileo, Dialogue concerning the Two Chief ‘World Systems, 105 (end of First Day).

78. Aristotle, De coelo, 4.2. 309, in Cooper, L., Aristotle, Galileo, and the Tower of Pisa, 64.

79. Lucretius, De rerum natura, II, 230–1.

80. Leonardo da Vinci, Codex Atlanticus, fol. 123ra, in Cooper, 69.

81. In Cooper, 47.

82. Viviani in Cooper, 26.

83. Ibid, 29–31.

84. Galileo, Two Chief World Systems, 147.

85. Galileo, Dialogues concerning Two New Sciences, 103.

86. Galileo, Il saggiatore, in Discoveries and Opinions, 274.

87. Ibid, 276–7.

88. Kesten, 348.

89. In Singer, Studies, 228.

90. Letter of Jan. 30, 1610, in Singer, 232.

91. Walsh, J. J, The Popes and Science, 393; Wolf, 29.

92. In Singer, 251.

93. Kesten, 396.

94. In Smith, Culture, I, 53.

95. Singer, 240.

96. Fülop-Miller, Jesuits, 397.

97. Singer, 240.

98. Fülop-Miller, 398.

99. Ibid.

100. Ibid.

101. Kesten, 371.

102. Galileo, Discoveries and Opinions, 177.

103. Ibid, 180.

104. 183.

105. Drake in Galileo, Discoveries and Opinions, 217.

106. Singer, 252.

107. Kesten, 375.

108. Wolf, 36.

109. Kesten, 379; Singer, 258.

110. Galileo, Two Chief World Systems, 5.

111. Ibid, 460.

112. Kesten, 388.

113. Singer, 269.

114. En. Br., IX, 980b.

115. Ibid.; Wolf, 37.

116. Viviani in Singer, 279.

117. Kesten, 93.

118. Ibid, 395.

CHAPTER XXIII

1. Janssen, XVI, 132–4.

2. Robertson, Freethought, 483.

3. Ibid, 484.

4. Mousnier, Histoire générale, IV, 203.

5. Ibid, 201.

6. Owen, John, Skeptics of the French Renaissance, 676.

7. Ibid, 578–9.

8. Ibid.

9. 584.

10. 580.

11. Charron, Pierre, Of Wisdom, I, 61, 74, 79–80.

12. Owen, 598.

13. Cf. Charron, in Pascal, Pensées, ed. Havet, introd. xii.

14. Bury, Freedom of Thought, 75.

15. Owen, 570.

16. Singer, D. W., Giordano Bruno, 22.

17. Ibid, 24.

18. Owen, 274.

19. Bruno, La cena de le ceneri, Dialogue IV, in Singer, D. W., 33.

20. In Owen, 274.

21. Singer, Bruno, 137.

22. Ibid, 35.

23. Symonds, Catholic Reaction, II, 53–4.

24. Owen, 125.

25. Singer, Bruno, 146.

26. In Owen, 294.

27. Cassirer, Philosophy of the Enlightenment, 41.

28. Bruno, Dedication to De la causa, preincipio et uno, in Singer, Bruno, 103.

29. Thorndike, Magic and Experimental Science, IV, 425–7.

30. Owen, 290–3.

31. Singer, Bruno, 161.

32. Symonds, Catholic Reaction, II, 62.

33. Kesten, 323.

34. Singer, Bruno, 166.

35. Ibid, 172.

36. 179.

37. Owen, 390.

38. Ibid, 399.

39. 400.

40. Symonds, 128; Kesten, 328.

41. Tr. J. A. Symonds in Van Doren, Anthology, 599.

42. Campanella, City of the Sun, in Ideal Commonwealths, 147.

43. Ibid, 157.

44. 164.

45. 168.

46. Murray, R. H., Erasmus and Luther, 443.

47. Ranke, Popes, II, 13.

48. Carlyle, R. W., Medieval Political Theory, VI, 341.

49. Campbell, The Jesuits, 379.

50. Mariana, The King and The Education of the King, i, 2.

51. Ibid., i, 10.

52. Ibid., Preface, p. 108.

53. Ibid., iii, 15.

54. In Laski, Political Thought in England, Locke to Bentham, 85.

55. Mariana, The King, i, I.

56. Ibid, iii, 2.

57. i, 6, pp. 144–9.

58. Ibid.

59. Bodin, Method for the Easy Comprehension of History, II.

60. Allen, Political Thought, 395.

61. Bodin, De republica, i, 4, in Allen, 408–9.

62. Ibid, 410.

63. Bodin, De republica, i, 6.

64. Ibid, i, 9.

65. Ibid, vi, 4, in Dunning, Political Theories from Luther to Montesquieu, 107.

66. Ibid, in Allen, Political Thought, 436.

67. In Allen, 406.

68. Bodin, Method for the Easy Comprehension of History, in Allen, 399.

69. Allen, 400–1.

70. Blok, III, 463.

71. Grotius, Prolegomena, in Dunning, 161.

72. Grotius, Rights of War and Peace, I, i, 10, p. 21.

73. Ibid, I, ii, I.

74. II, xxii.

75. I, xvii.

76. II, xxvi.

77. Lange, F. E., History of Materialism, I, 266.

78. France, A, Elm Tree on the Mall, 13.

79. Russell, B., History of Western Philosophy, 558.

80. Fischer, K., Descartes, 194f.

81. Discours, Part III, in Descartes, Selections, 27.

82. Ibid, p. 28.

83. Faguet, Dix-septième siècle, 6–7.

84. Descartes, Principia philosophiae, I, 71, in Meditations and Principles of Philosophy, 168.

85. Discours, Part II, in Selections, 12.

86. Descartes, Meditations, II, in Selections, 96.

87. Discours, Part IV, and Meditations, II, in Selections, 29, 99.

88. St. Augustine, De Trinitate, x, 10.

89. Meditations, II, in Selections, 106.

90. «Rules for the Direction of the Mind,» VIII, in Selections, 69.

91. Meditations, III, in Selections, 125.

92. Ibid, 154.

93. Ibid, 89.

94. Principia philosophiae, I, xxxix.

95. Meditations, IV, in Selections, 127.

96. Discours, IV, in Selections, 30.

97. En. Br., VII, 249d.

98. Ibid.

99. Lévy-Bruhl, History of Modern Philosophy in France, 29.

100. Discours, in Vartanian, Diderot and Descartes, 16.

101. Fischer, Descartes, 406.

102. In Smith, Culture, I, 194.

103. Smith, D. E, ed., Isaac Newton, 18.

104. Fischer, 229.

105. Garrison, History of Medicine, 258.

106. Selections, 222–47.

107. Aubrey, Brief Lives, 95.

108. Fischer, 231.

109. Fülop-Miller, Jesuits, 124.

110. Fontenelle, Digression sur les anciens et les modernes, in Fellows and Torrey, Age of the Enlightenment, 57.

111. Lévy-Bruhl, 33.

112. Vartanian, Diderot and Descartes, 205 and passim.

Content

Уильям Джеймс Дюрант, Ариэль Дюрант
Начало эры разума
История европейской цивилизации во времена Шекспира, Бэкона, Монтеня, Рембрандта, Галилея и Декарта: 1558–1648 гг.

Читателю

КНИГА I. АНГЛИЙСКИЙ ЭКСТАЗ 1558–1648

ГЛАВА I. Великая королева 1558–1603

I. ПОЛЬЗА НЕВЗГОД

II. ЕЛИЗАВЕТИНСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

III. ВЛЮБЛЕННАЯ ДЕВСТВЕННИЦА

IV. ЕЛИЗАВЕТА И ЕЕ ДВОР

V. ЕЛИЗАВЕТА И РЕЛИГИЯ

VI. ЕЛИЗАВЕТА И КАТОЛИКИ

VII. ЕЛИЗАВЕТА И ПУРИТАНЕ

VIII. ЕЛИЗАВЕТА И ИРЛАНДИЯ

IX. ЕЛИЗАВЕТА И ИСПАНИЯ

X. РОЛИ И ЭССЕКС: 1588–1601 ГГ

XI. ВОЛШЕБСТВО ИСЧЕЗАЕТ: 1601–3

ГЛАВА II. Веселая Англия1 1558–1625

I. НА РАБОТЕ

II. В ШКОЛАХ

III. ДОБРОДЕТЕЛЬ И ПОРОК

IV. ПРАВОСУДИЕ И ЗАКОН

V. В ДОМЕ

VI. АНГЛИЙСКАЯ МУЗЫКА: 1558–1649 ГГ

VII. АНГЛИЙСКОЕ ИСКУССТВО: 1558–1649 ГГ

VIII. ЕЛИЗАВЕТИНСКИЙ ЧЕЛОВЕК

ГЛАВА III. На склонах Парнаса 1558–1603

I. КНИГИ

II. ВОЙНА УМОВ

III. ФИЛИПП СИДНИ: 1554–85 ГГ

IV. ЭДМУНД СПЕНСЕР: 1552–99

V. СЦЕНА

VI. КРИСТОФЕР МАРЛОУ: 1564–93 ГГ

ГЛАВА IV. Уильям Шекспир 1564–1616

I. МОЛОДОСТЬ: 1564–85 ГГ

II. РАЗВИТИЕ: 1592–95

III. МАСТЕРСТВО: 1595–1608 ГГ

IV. АРТИСТРИЯ

V. ФИЛОСОФИЯ

VI. ПРИМИРЕНИЕ

VII. POST-MORTEM

ГЛАВА V. Мария Королева Шотландская 1542–87

I. КОРОЛЕВА ФЕЙ

II. ШОТЛАНДИЯ, 1560–61 ГГ

III. МАРИЯ И НОКС: 1561–65 ГГ

IV. ВЛЮБЛЕННАЯ КОРОЛЕВА: 1565–68 ГГ

V. ИСКУПЛЕНИЕ: 1568–87 ГГ

ГЛАВА VI. Яков VI и я 1567–1625

I. ЯКОВ VI ШОТЛАНДСКИЙ: 1567–1603 ГГ

II. ЯКОВ I АНГЛИЙСКИЙ: 1603–14 ГГ

III. ПОРОХОВОЙ ЗАГОВОР: 1605 ГОД

IV. ЯКОБИНСКИЙ ЭТАП

V. БЕН ДЖОНСОН: 1573?-1637

VI. ДЖОН ДОНН: 1573–1631

VII. ДЖЕЙМС СЕЕТ ВИХРЬ: 1615–1625 ГГ

ГЛАВА VII. Призыв к благоразумию 1558–1649

I. СУПЕРСТИТУЦИЯ

II. НАУКА

III. ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ФРАНЦИСКА БЭКОНА: 1561–1621 ГГ

IV. ВЕЛИКОЕ ОБНОВЛЕНИЕ

V. ФИЛОСОФИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕЯТЕЛЯ

VI. ПЕСНОПЕВЕЦ РАЗУМА

ГЛАВА VIII. Великое восстание 1625–49

I. МЕНЯЮЩАЯСЯ ЭКОНОМИКА

II. РЕЛИГИОЗНЫЙ КОТЁЛ: 1624–49 ГГ

III. ПУРИТАНЕ И ТЕАТР

IV. КАРОЛИНСКАЯ ПРОЗА

V. ПОЭЗИЯ КАРОЛИНЫ

VI. КАРЛ I ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТА: 1625–29

VII. КАРЛ АБСОЛЮТНЫЙ: 1629–40 ГГ

VIII. ДОЛГИЙ ПАРЛАМЕНТ

IX. ПЕРВАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА: 1642–46

X. РАДИКАЛЫ: 1646–48 ГГ

XI. ФИНИС: 1648–49 ГГ

КНИГА II. БОРЬБА КОНФЕССИЙ ЗА ВЛАСТЬ 1556–1648

ГЛАВА IX. Alma Mater Italia 1564–1648

I. ВОЛШЕБНЫЙ САПОГ

II. РИМ И РИМСКИЕ ПАПЫ

III. ИИСУСЫ

IV. ИТАЛЬЯНСКИЕ ДНИ И НОЧИ

V. РОЖДЕНИЕ ОПЕРЫ

VI. ПИСЬМА

VII. ТАССО

VIII. ПРИХОД БАРОККО: 1550–1648 ГГ

IX. ИСКУССТВО В РИМЕ

X. БЕРНИНИ

ГЛАВА X. Величие и упадок Испании 1556–1665

I. ИСПАНСКАЯ ЖИЗНЬ

II. ФИЛИПП II: 1555–98

III. ФИЛИПП III: 1598–1621

IV. ФИЛИПП IV: 1621–65

V. ПОРТУГАЛИЯ: 1557–1668 ГГ

ГЛАВА XI. Золотой век испанской литературы 1556–1665

I. ЭПОХА ОРО

II. СЕРВАНТЕС: 1547–1616

III. ПОЭТЫ

IV. ЛОПЕ ДЕ ВЕГА: 1562–1635 ГГ

V. КАЛЬДЕРОН: 1600–81

ГЛАВА XII. Золотой век испанского искусстваI 1556–1682

l. ARS UNA, SPECIES MILLE

II ЭЛЬ ГРЕКО: 1548?-1614

III. ЗУРБАРАН: 1598–1664 ГГ

IV. ВЕЛАСКЕС: 1599–1660 ГГ

V. МУРИЛЬО: 1617–82

ГЛАВА XIII. Дуэль за Францию 1559–74

I. СОПЕРНИЧАЮЩИЕ СИЛЫ

II. КАТРИН ДЕ МЕДИЧИ

III. КРОВАВЫЙ АРБИТРАЖ: 1562–70 ГГ

IV. МАССАКР

ГЛАВА XIV. Генрих IV 1553–1610

I. ЛЮБОВЬ И БРАК

II. ГЕНРИХ III: 1574–89 ГГ

III. ДОРОГА В ПАРИЖ: 1589–94 ГГ

IV. ТВОРЧЕСКИЙ КОРОЛЬ: 1594–1610 ГГ

V. САТЫРЬ

VI. АССАССИНАЦИЯ

ГЛАВА XV. Ришелье 1585–1642

I. МЕЖДУ ДВУМЯ КОРОЛЯМИ: 1610–24 ГГ

II. ЛЮДОВИК XIII

III. КАРДИНАЛ И ГУГЕНОТЫ

IV. КАРДИНАЛ И ДВОРЯНЕ

V. ВЕРХОВНЫЙ КАРДИНАЛ

VI. ЭПИТАП

ГЛАВА XVI. Франция под войнами 1559–1643

I. МОРАЛЬ

II. РУКОВОДСТВО

III. МИШЕЛЬ ДЕ МОНТЕНЬ: 1533–92 ГГ

IV. БЕССМЕРТНЫЕ НА ОДИН ДЕНЬ

V. ПЬЕР КОРНЕЛЬ: 1606–84

VI. АРХИТЕКТУРА

VII. МНОГИЕ ВИДЫ ИСКУССТВА

VIII. ПУССЕН И ХУДОЖНИКИ

ГЛАВА XVII. Восстание в Нидерландах 1555–1648

I. MISE-EN-SCENE

II. МАРГАРИТА ПАРМСКАЯ: 1559–67 ГГ

III. АЛЬВА В НИДЕРЛАНДАХ: 1567–73 ГГ

IV. РЕКЕСЕНС И ДОН ХУАН: 1573–78 ГГ

V. ПАРМА И АПЕЛЬСИН: 1578–84 ГГ

VI. ТРИУМФ: 1584–1648 ГГ

ГЛАВА XVIII. От Рубенса до Рембрандта 1555–1660

I. СЕМЕНА

II. ФЛЕМИШ АРТ

III. РУБЕНС: 1577–1640

IV. ВАНДИК: 1599–1641 ГГ

V. ЭКОНОМИКА ГОЛЛАНДИИ

VI. ЖИЗНЬ И ПИСЬМА ГОЛЛАНДЦЕВ

VII. ГОЛЛАНДСКОЕ ИСКУССТВО

VIII. ФРАНС ХАЛЬС: 1580–1666 ГГ

IX. РЕМБРАНДТ ХАРМЕНС ВАН РИЙН: 1606–69 ГГ

ГЛАВА XIX. Возвышение Севера 1559–1648

I. ДЕНМАРК КАК ВЕЛИКАЯ ДЕРЖАВА

II. ШВЕЦИЯ: 1560–1654 ГГ

III. ПОЛЬША ИДЕТ НА КАНОССУ: 1569–1648

IV. СВЯТАЯ РУСЬ: 1584–1645 ГГ

ГЛАВА XX. Исламский вызов 1566–1648

I. ТУРКИ

II. LEPANTO

III. УПАДОК СУЛТАНОВ

IV. ШАХ АББАС ВЕЛИКИЙ: 1587–1629 ГГ

V. САФАВИДСКАЯ ПЕРСИЯ: 1576–1722 ГГ

ГЛАВА XXI. Имперский Армагеддон 1564–1648

I. ИМПЕРАТОРЫ

II. ИМПЕРИЯ

III. НРАВЫ И МАНЕРЫ

IV. БУКВЫ И ИСКУССТВА

V. ВРАЖДЕБНЫЕ ВЕРОУЧЕНИЯ

VI. ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА

VII. ВЕСТФАЛЬСКИЙ МИР

КНИГА III. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ВЫВОДЫ РАЗУМА 1558–1648

ГЛАВА XXII. Наука в эпоху Галилея 1558–1648

I. СУПЕРСТИТУЦИЯI

II. ПЕРЕДАЧА ЗНАНИЙ

III. ИНСТРУМЕНТЫ И МЕТОДЫ НАУКИ

IV. НАУКА И МАТЕРИЯ

V. НАУКА И ЖИЗНЬ

VI. НАУКА И ЗДОРОВЬЕ

VII. ОТ КОПЕРНИКА ДО КЕПЛЕРА

VIII. КЕПЛЕР: 1571–1630

IX. ГАЛИЛЕО: 1564–1642 ГГ

ГЛАВА XXIII. Возрождение философии 1564–1648

I. СКЕПТИКИ

II. ДЖОРДАНО БРУНО: 1548–1600 ГГ

III. ВАНИНИ И КАМПАНЕЛЛА

IV. ФИЛОСОФИЯ И ПОЛИТИКА

V. СВЯЩЕННИК-ЭПИКУРЕЕЦ

VI. РЕНЕ ДЕКАРТ: 1596–1650

Примечания