Валерий Ковалев

И на дерзкий побег

Моему отцу, Николаю Леонтьевичу Ковалеву, его другу, Дмитрию Дмитриевичу Вонлярскому, и всем фронтовикам, прошедшим лагеря ГУЛАГА, посвящается

Серия «Библиотека „Мужского клуба“»

Книги Валерия Ковалева:

«Морской ангел»

Книга о легендарном разведчике, морском пехотинце Дмитрии Дмитриевиче Вонлярском

«Чистильщик»

Книга о бойцах СМЕРШ

«Диверсанты»

Книга о легендарном диверсанте Михаиле Андреевиче Усатове, впоследствии близком соратнике Ю. В. Андропова

«Комдив»

Книга об Александре Антоновиче Ковалеве, прошедшем путь от ротного командира Красной Армии в Гражданскую войну до комдива, начальника погранвойск НКВД СССР

«Красный шайтан»

Книга о прототипе начальника таможни Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни», Михаиле Дмитриевиче Поспелове, выдающемся русском офицере, легенде Красного Туркестана и Погранвойск СССР

«Агент Абвера»

Книга рассказывает о судьбе легендарного советского разведчика Александра Петровича Демьянова, который был внедрён в школу военной разведки гитлеровской Германии.

«Комиссар госбезопасности»

Книга о П. Судоплатове, легендарном диверсанте и герое советских спецслужб

«Рукопись из Тибета»

История о том, как герой, заново родившись, возвращается в 1952-й год

Глава 1

В поверженной Германии

1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием — Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 часа по центральноевропейскому времени 8-го мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время и полностью разоружиться, передав всё их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителям Союзного Верховного Командования, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных экспедиционных сил.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным объединенными нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных экспедиционных сил, предпримут такие карательные меры, или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными.

Подписано 8 мая 1945 года в городе Берлине.

От имени Германского Верховного Командования: Кейтель, Фриденбург, Штумпф

В присутствии:

По уполномочию Верховного Главнокомандования Красной Армии Маршала Советского Союза Г. Жукова

По уполномочию Верховного Командующего экспедиционными силами союзников Главного Маршала Авиации Теддера

При подписании также присутствовали в качестве свидетелей: Командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс

Главнокомандующий Французской армией генерал Делатр де Тассиньи

(Акт о военной капитуляции)

Стояло лето 1945-го. На разбитых улицах и площадях Бреслау копошились немцы под охраной поляков, разбирая баррикады и завалы. На перекрестках махали флажками девушки-регулировщицы, пропуская военную технику, по обочинам неспешно двигалась пехота.

— Эй, красивая! Как нам попасть на Мензель-штрассе? — остановился перед одной из регулировщиц пыльный «джип» с тремя офицерами в кабине. Машина была новая, полученная по ленд-лизу и с номерным знаком на борту.

Спрашивал молодой майор, сидевший за рулем. Спутники, оба капитаны, улыбались. Девушка действительна была хороша. Такие нравятся мужчинам.

— Повернете налево, два километра прямо, затем перекресток, справа будет она, — девушка указала флажком и отвернулась, пропуская колонну танков.

Когда, обдав синими выхлопами, колонна прогрохотала по брусчатке, майор прокричал «Спасибо!» и, врубив скорость, крутанул руль. По сторонам замелькали остовы домов с пустыми глазницами окон, изредка встречались прохожие в цивильном, катящие тележки со скарбом.

Звали майора Николай Лосев. Это был рослый широкоплечий офицер с русыми волосами и жесткими серыми глазами под козырьком полевой фуражки. На отглаженной гимнастерке со свежим подворотничком сияли орден Отечественной войны, два ордена Красной Звезды и несколько медалей.

Войну Лосев начал курсантом Подольского пехотного училища. В октябре 41-го после боёв под Москвой он был одним из немногих оставшихся в живых курсантов. Получив ранение в плечо, месяц провалялся в госпитале, а зимой стал лейтенантом и был назначен командовать взводом. В марте следующего года, уже будучи ротным, под Ржевом попал «под раздачу».

Рота дважды атаковала господствующую высоту в лоб, потеряв три четверти личного состава, приказ о третьей атаке Лосев выполнять отказался. Далее были военный трибунал и штрафбат, второе ранение, госпиталь и медаль «За отвагу». А потом реабилитация с предложением продолжить службу командиром штрафной роты.

«Бог не выдаст, свинья не съест», — прикинул Лосев и дал согласие. По натуре был вспыльчивый, в поступках быстрый и решительный. Рота, которую принял, состояла из рядовых бойцов и бывших младших командиров, а ещё из заключенных, пожелавших смыть вину кровью.

Рота оказалась не подарок. При первом знакомстве офицеры постоянного состава рассказали Лосеву, что его предшественника застрелили во время атаки в спину. Дисциплина была низкой, отмечались факты дезертирства.

Через неделю роту отправили на позиции, там случилось новое «ЧП». Боевое охранение из трех бывших зеков задержало ночью в степи женщину с двенадцатилетней дочкой. Бывшие зеки привели женщин к себе в землянку, где обеих изнасиловали. Утром об этом стало известно Лосеву, он приказал выстроить личный состав и провёл мать перед шеренгами.

— Вот эти, — показала она пальцем на насильников.

— Три шага вперед! — приказал ротный, расстегнув кобуру «ТТ».

Двое, понурясь, вышли, а третий отказался.

— Да пошел ты, — харкнул на землю.

В ответ грянул выстрел. Бывший зек рухнул на землю, посучил ногами и затих.

Подельников Лосев приказал взять под стражу и вместе с женщиной и ребенком отправил в штаб. Вскоре оттуда нагрянул особист на мотоцикле и взял с Николая объяснение. Пряча бумагу в полевую сумку, спросил:

— Зачем одного расстрелял сам?

— Чтоб другим было неповадно, — буркнул лейтенант. — По военному времени имею право.

— Ну-ну, — хмыкнул контрразведчик и укатил обратно.

Ночью поступил приказ о начале наступления, утром Лосев повел роту в атаку. В спину никто не выстрелил, поставленную задачу штрафники выполнили. Потом были ещё бои, переменный состав менялся. Сорок третий год Николай встретил старшим лейтенантом и был принят в ряды ВКП(б).

На Дону получив контузию, попал в госпиталь. После выписки назначили начальником штаба штрафного батальона 1-го Украинского фронта. Во время Львовско-Сандомирской операции[1] командир батальона погиб при бомбежке, Лосев занял его место. Победу встретил в Бреслау.

И теперь вместе с заместителем Каламбетом и начальником штаба Орешкиным возвращался из штаба дивизии, куда отвозили списки личного состава. Штрафные подразделения упразднялись, переменный состав подлежал реабилитации с последующим направлением в другие части или демобилизации. Постоянный зачислялся в резерв до особого распоряжения.

В штабе случайно узнали, что на Мензель-штрассе поляки открыли ресторан. Орешкин предложил там отобедать.

— Командир, ты когда последний раз был в ресторане? — начштаба спросил майора, когда, выйдя из здания, шли к машине.

— Не приходилось, — пожал тот плечами. — Сразу после школы училище, потом война.

— А ты? — взглянул Орешкин на Каламбета.

— За неделю до неё. Обмывал с сослуживцами очередное звание.

Каламбет был самым старшим из троих. Войну начал капитаном, под Харьковом. За отход с позиции был разжалован в лейтенанты и после этого сам напросился в штрафбат, где дорос до заместителя командира батальона. Орешкин же до недавнего времени являлся ротным, штаб возглавил на подступах к Бреслау. За время совместной службы все притёрлись друг другу, отношения были, можно сказать, дружеские.

Вскоре выехали к перекрестку, по булыжникам цокал копытами эскадрон казаков. Сразу за командиром в первом ряду растягивал меха гармошки чубатый парень в кубанке.

Ты ждёшь, Лизавета,

От друга привета.

Ты не спишь до рассвета,

Всё грустишь обо мне.

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем боевом коне!

— душевно выводил чистый высокий голос

Одержим победу,

К тебе я приеду

На горячем боевом коне!

— дружно потягивала ещё полтораста глоток.

— Хорошо поют, черти, — притормозил Лосев, пропуская всадников, и свернул направо.

— Точно Мензелыптрассе, — указал Орешкин на надпись готической вязью на стене разбитого до нижних этажей дома.

— Эта вроде целее других, — оценил с заднего сидения Каламбет.

Многие дома на улице действительно сохранились, как и трамвайные пути, и посеченные осколками деревья (на некоторых зеленели листья). Людей на тротуарах здесь было чуть больше, а транспорта меньше. Часто попадались открывшиеся магазины и лавки. Иногда — «блошиные рынки». Там что-то меняли, продавали и покупали местные обыватели.

— Хозяйственный всё-таки народ фрицы, — покосился на них Лосев. — Вчера воевали, сегодня уже торгуют.

— Это силезские немцы. Изначально, в десятом веке, Бреслау звался Вроцлавом, и тут жили поляки. Затем их вытеснили германцы, — со знанием дела поведал Орешкин, в прошлом студент истфака.

— Тогда ясно, почему город передаем «ляхам», — хмыкнул Каламбет. — Они дадут этим силезцам жизни.

— Что-что, а загребать жар чужими руками умеют, — согласился Лосев. — Те ещё вояки.

Союзников все трое не уважали, на что имелись причины.

Во время Висло-Одерской операции армия Войска Польского особой отваги не проявляла, а порой срывала поставленные перед ней задачи. При наступлении на Сандомирском плацдарме в составе 1-го Украинского фронта её части не смогли прорвать на порученном участке немецкую оборону. За них это сделали штрафники. Тогда батальон Лосева потерял половину личного состава, и Николай после боя дал в морду польскому комполка.

На следующий день остатки штрафбата перебросили на другой участок, операция продолжалась. После её окончания батальон пополнили, и дивизия, которой тот был придан, в составе других двинулась на Бреслау. История последствий не имела.

— Вроде то, что нам нужно, — сказал Орешкин, заметив на одном из зданий вывеску «Restauracja Konspira».

Юркая машина пересекла трамвайные пути и, развернувшись, подъехала к ресторану. У тротуара стояли трофейный «опель» и наша «эмка», припарковались рядом. Лосев заглушил двигатель, вышли из кабины. Одернув гимнастерки под портупеями, направились к двери. За ней были небольшой холл. Сдав фуражки гардеробщику, поднялись по ступеням на второй этаж в зал. Под высоким потолком плавал табачный дым, слышался веселый смех и звяканье приборов. В центре на небольшой круглой сцене аккордеонист со скрипачом исполняли вальс Шуберта.

— Ничего шалман, прямо как у нас в Одессе, — растянул в улыбке губы Каламбет.

Рядом тут же возник сухонький официант в белой накрахмаленной куртке:

— Цо паны бажают?

— Выпить и поесть, — ответил Лосев.

— Пшепрашем, — указал рукой на освободившийся столик у окна, с которого второй официант убирал посуду, а когда гости расселись, поспешил выполнять заказ. Спустя короткое время на столе появились холодные закуски, домашней выпечки белый хлеб и графин янтарной зубровки. Каламбет, вынув пробку, тут же наполнил стаканы. Молча сдвинув, выпили, налегли на закуску.

Как только всё съели, официант доставил горячее — красный наваристый борщ и рубленые бифштексы с молодым картофелем, посыпанным укропом. Под них приняли по второму.

— Да, так жить можно, — когда закончили обед, оценил Орешкин.

Заказав по чашке кофе, расплатились, дали официанту на чай, закурили и с интересом оглядели зал.

Народу в нём хватало. Советские офицеры различных родов войск, в том числе военные моряки, польские союзники и даже гражданские. Одни были с женщинами, другие без, все раскрасневшиеся и оживленные.

Веселье нарушило появление польского патруля: офицера в чине поручика и двух солдат в конфедератках[2] и с красными повязками на рукавах. Махнув музыкантам рукой (те прекратили играть), старший громко объявил о проверке документов. Несмотря на окончание войны в городе по ночам стреляли, действовал комендантский час и солдат поодиночке не увольняли. Бегло просмотрев документы у двух польских жовнежей с дамами за соседним столиком, патрульные подошли к Лосеву с товарищами.

— Предъявите ваши, — сказал на русском поручик. Был он среднего роста, угрюмый и с тяжелым взглядом. Все трое извлекли из нагрудных карманов гимнастерок и протянули удостоверения начальствующего состава РККА[3]. Сверив фото на них с лицами и полистав, поручик вернул документы Лосеву с Каламбетом, а последнее удостоверение задержал.

— Непорядок.

— В смысле? — удивленно поднял брови Орешкин.

— Судя по погонам, вы капитан, а в документе значится старший лейтенант.

— Месяц назад присвоили, не успел сменить.

— А ещё похожи на одного разыскиваемого, — процедил поляк. — Попрошу проехать в комендатуру.

— Слушайте, вы, — закипая гневом, поднялся со стула Лосев. — Это мой начальник штаба и никуда он не поедет, — отобрав удостоверение, вернул Орешкину.

— Цо?! — пошел пятнами по лицу поручик. — Забираю всех троих!

И стал расстегивать кобуру.

Не успел. Лосев сгреб поручика за плечи и выкинул в открытое окно.

— Матка боска! — донесся визг, за ним шлепок.

Один патрульный лапнул на груди НИШ[4].

— Не вздумай, — выхватили пистолеты Орешкин с Каламбетом.

Кругом наступила тишина.

Все трое покинув зал, быстро спустились по ступеням вниз и, прихватив в гардеробе фуражки, оказались на улице. Под окном прохожие поднимали с тротуара поручика. Голова у того болталась, кто-то звал врача.

Запрыгнули в «джип», взревел мотор. Развернувшись, покатили обратно.

— Вот суки, испортили обед, — пряча удостоверение в карман, сказал Орешкин.

— А ловко ты его комбат, — рассмеялся Каламбет. — Надолго запомнит.

Минут через двадцать, миновав центр, выехали на южную окраину.

В десятке километров от неё, в лесу рядом с озером, в брошенном эсэсовцами военном городке дислоцировался батальон. Его списочный состав составлял шестьсот человек, после штурма осталось триста двадцать пять. Остальные, искупив вину, погибли или лежали в госпиталях.

Часовой, подняв шлагбаум, козырнул. «Джип» вкатился на территорию и, описав дугу, остановился перед затененным соснами особняком с красной черепичной крышей. Внизу находился штаб, на втором этаже жили офицеры. Перед зданием серел плац, по сторонам располагалось несколько казарм, возле них слонялся, дымил махоркой и загорал на травке переменный состав. На спортивной площадке босяком гоняли мяч две команды.

Выйдя из машины, все трое зашли в штаб, дежурный доложил: «Товарищ майор! Происшествий в батальоне нет. Личный состав отдыхает».

— Добро, — кивнул Лосев. Поднялись на второй этаж.

— Может, искупнемся? — предложил Орешкин, когда шли коридором. — Вон как запылились. И чихнул.

— Не помешает, — толкнул одну из дверей комбат. — Встречаемся внизу.

Комната, которую занимал Николай, имела два окна и всю нужную для проживания мебель. При драпе оставили бывшие хозяева. Расстегнув ворот гимнастерки, Лосев определил на вешалку планшетку, взял с умывальника кусок мыла и, завернув в вафельное полотенце, направился обратно.

Вскоре, оставив позади казармы, они шли по лесной тропинке к недалекому озеру, блестевшему под июльским солнцем. В кронах деревьев щебетали птицы, на полянах золотились россыпи одуванчиков.

На зеленой травке у берега, в тени дуба сидел человек с коротким седым ежиком, в белой рубахе и галифе. Рядом на рогульках висел котелок (под ним сухой хворост), сбоку лежал вещмешок. В воде у зарослей камыша возились с бреднем ещё двое.

При виде подходивших офицеров человек в галифе хотел встать.

— Сидите, Андрей Иваныч, — махнул рукой комбат.

— Что? Решили сварить уху? — кивнул заместитель на напарников.

— Решили, — улыбнулся седоголовый.

— Хорошее дело, — одобрил Лосев, и все трое направились к песчаной косе неподалеку. Вода там лучше прогревалась.

Говоривший с ними в недалеком прошлом был подполковником, командиром артиллерийского дивизиона[5]. По пьяной лавочке повздорил с замполитом, тот обвинил комдива в нелюбви к Сталину. Доказывая обратное, всадил майору пулю в лоб, комиссара с почестями закопали. Родным ушло извещение «пал смертью храбрых». Виновного же, лишив звания и орденов, отправили в штрафбат. Теперь, как другие, оставшиеся в живых, ждал реабилитации.

На косе офицеры разделись, аккуратно сложили обмундирование (сверху пистолеты в кобурах) и, белея телами, с гоготом помчались в воду. Она была прозрачной, в меру холодной и приятно освежала.

Пока Каламбет с Орешкиным плескались у берега, Лосев саженками сплавал к другому берегу, метрах в ста. Там выбрел на глинистый откос, забрался на склонившуюся к озерной глади иву и сиганул головой вниз. Вынырнул почти на середине, так же резво замелькал руками обратно.

— Ну и здоров ты, командир, — оценил заместитель, а начштаба рассмеялся, — я уж подумал, утонул.

— Это вряд ли, — Лосев шевельнул мускулистыми плечами с пулевой отметиной на одном. Бок украшал второй шрам, от осколочного ранения.

Накупавшись и вымывшись с мылом, все трое улеглись на тёплый песок и замолчали. Солнце клонилось к закату, над водой мелькали стрижи, где-то в лесу вела счёт годам кукушка.

— Даже не верится, что кончилась война, — мечтательно глядя в небо, произнёс Орешкин. — Демобилизуют, вернусь к себе в Казань, закончу университет и стану преподавать историю. А вы? — повернул голову к товарищам.

— Я кадровый, — зевнул Каламбет. — Буду служить дальше.

— И я, — чуть помолчал Лосев. — Дома никто не ждет.

— Это как? — сделав удивленные глаза, приподнялся на локте Орешкин. — Совсем никто?

— Совсем, — вздохнул комбат. — Отец у меня был военный летчик, погиб в тридцать девятом на Халхин-Голе[6]. Мать через год вышла замуж и уехала в Ленинград. Умерла там во время блокады. Была ещё девушка. Дружили со школы, потом встречались, хотели пожениться. Не успели — началась война. Сначала переписывались, потом исчезла. О её судьбе ничего не знаю.

Опять замолчали, а когда шар солнца коснулся зубчатых вершин леса и от воды потянуло прохладой, стали собираться. Натянули гимнастерки, бриджи и сапоги, затянули портупеи. Прихватив полотенца, пошагали обратно.

Теперь у дуба потрескивал огонь, на нём, издавая манящий аромат, побулькивал котелок. На расстеленной плащ-палатке лежал кирпич черняшки[7], несколько пупырчатых огурцов, ложки и немецкая, в войлочном чехле фляга.

— Давайте с нами, — поднял глаза бывший подполковник, напарники поддержали.

— Спасибо, ребята, — отказался Лосев. — Как-нибудь в другой раз.

— А во фляге что? Спирт? — ткнул в неё пальцем Каламебт.

— Нет, шнапс, — сказал усатый крепыш. — Он того, слабенький.

— Можно задержаться до вечерней поверки?

— спросил второй, в прошлом лётчик.

— Хорошо, — разрешил комбат, и они пошли дальше.

В части роты шли на ужин в столовую, офицеры тоже подкрепились за своим столом, после чего занялись текущими делами. Далее состоялись вечерняя поверка и отбой («рыбаки» вернулись вовремя). Плац перед казармами опустел, по нём у бегала стайка бродячих собак, выставленные на ночь посты охраняли территорию.

Когда на землю опустилась ночь и в небе зажглись звёзды, Лосев в начищенных сапогах и чисто выбритый зашел в комнату Каламбета. Тот в майке и трусах, лёжа на койке, дымил папиросой и листал трофейный журнал с картинками.

— Я отъеду до утра. Если что, где искать меня, знаешь.

— Добро, командир, — ответил заместитель.

Выйдя, майор спустился по ступеням вниз. Дежурный лейтенант за стойкой, встав, козырнул. Хлопнула входная дверь.

На улице было тихо и свежо, в траве стрекотали сверчки. Обогнув здание, Лосев проскрипел сапогами по гравийной дорожке к трём кирпичным боксам у ограды. Отпер ключом дверь крайнего, распахнул створку и вошел внутрь. Через пару минут оттуда выкатился трофейный «цундап» с коляской, Николай слез с седла и закрыл бокс. Снова уселся, включил скорость, мотоцикл с тихим рокотом двинулся к КПП. Остановившись у него, Лосев просигналил, из будки выбежал часовой и поднял шлагбаум. Набирая скорость, машина исчезла в темноте.

Отъехав от части пару километров, майор свернул с асфальта на проселочную дорогу, луч фары высветил по сторонам сосновый бор. Потом он кончился, «цундап» спустился в низину и по каменному мосту пересёк реку. За ней находилось небольшое местечко с кирхой[8] в центре, застроенное одно- и двухэтажными домами. Лосев свернул на одну из улиц. Миновав два особняка, въехал по короткой аллее во двор третьего. Заглушил мотор, погасил фару и слез с седла. Отряхнул рукой бриджи[9] и поднялся на увитое плющом крыльцо. Дважды крутнув флажок звонка, стал ждать.

В одном из окон наверху возникло пятно света, через минуту из-за двери тихо спросили:

— Кто?

— Это я, Злата. Николай.

Внутри провернулся ключ, брякнул запор, комбат переступил порог. Шею тут же оплели горячие руки, губы слились в поцелуе. Чуть позже оба голые лежали на кровати в одной из комнат второго этажа. Майор курил, а женщина, опершись на локоть, перебирала его волосы. На вид ей было лет двадцать пять, стройная и красивая блондинка.

Знакомство состоялось вскоре после капитуляции Бреслау. Штрафбат сначала разместили в этом местечке под названием Крафтборн. Там уже стояла какая-то тыловая часть, и, проезжая улицей, Лосев услышал доносившиеся из особняка крики.

— Ну-ка туда, — приказал сидевшему за рулем сержанту.

Тот свернул в аллею и тормознул у входа. Взбежали на крыльцо, Лосев рывком открыл дверь. В холле на ковре два пехотинца насиловали молодую женщину. Один держал за руки, а второй, задрав платье, ловил ноги. Та отчаянно лягалась и визжала.

— А-атставить! — рявкнул майор, выхватив «ТТ». — Перестреляю, гниды!

За спиной лязгнул автоматный затвор, оба насильника, побледнев, вскочили.

— Пошли вон! — махнул Лосев стволом на дверь.

Топоча кирзачами, пехотинцы ломанулись к выходу.

— Шевели копытами! — дал последнему здоровенного пенделя сержант.

Женщина оказалась чешкой по имени Злата, служила в этом доме гувернанткой. С её слов, за месяц до подхода советских войск хозяева уехали в Швейцарию, поручив ей сторожить усадьбу.

— Я извиняюсь за этих солдат, они сюда больше не вернутся, — сунул пистолет в кобуру Лосев. — В городе будет стоять моя часть, гарантирую спокойствие и порядок.

— Благодарю, пан офицер, — утерла гувернантка слезы.

— Кстати, — окинул глазами холл и лестницу, ведущую на второй этаж. — Не могу ли я здесь на время поселиться?

— О да, — часто закивала Злата.

— В таком случае не прощаюсь, — и вышел вместе с сержантом. Женщина проводила взглядом.

Разместив батальон в школе на площади и в пустующих домах, к вечеру Лосев вернулся. Сержант внёс в прихожую чемодан и туго набитый вещмешок, после чего уехал. Чешка показала майору комнату на втором этаже, а потом они вместе поужинали на кухне привезенными продуктами.

— Всё, что осталось, ваше, — кивнул на мешок Лосев.

— Декуи, — опустила ресницы Злата.

А ночью он проснулся в своей кровати от объятий.

— Либеш се ми[10], — шептала чешка, прижимаясь гибким телом. Дальше они любили друг друга до утра. Женщины до этого у Лосева были, в госпитале и на переформировке, чешка стала очередной.

Вскоре батальон передислоцировали в брошенный военный городок, откуда по ночам майор наведывался к подруге. Иллюзий на дальнейшее оба не питали, то была временная связь.

Загасив в прикроватной пепельнице окурок, Николай приобнял Злату, и они уснули. С неба в открытое окно глядела желтая луна.

В четыре утра мотоцикл катил обратно, на востоке алела заря. От основной трассы отходила асфальтированная дорога. Бросив в ту сторону взгляд, комбат поёжился. Километрах в семи от развилки находился концентрационный лагерь смерти, о нём нём узнали случайно.

На следующий день после размещения в Крафтборне Лосев вместе с Каламбетом, оставив батальон на Орешкина, выехали за город для знакомства с окрестностями. Заметив эту самую дорогу с указателем «Aussenkommandos», комбат приказал водителю туда свернуть.

Минут через десять дорога спустилась в обширную зеленую долину, окруженную высокой оградой из колючей проволоки с караульными вышками по углам. За колючкой виднелось административное здание и казарма. Дальше шли плац и три ряда бараков, меж которых мелькали люди в белых халатах. На другом конце огороженной территории находились ещё какие-то строения и высокая кирпичная труба.

Въехав в открытые ворота, «джип» подрулил к зданию. У дверей стояли «эмка» с водителем внутри и несколько грузовиков с тентами, на всех — красный крест. Рядом прохаживался пожилой часовой с винтовкой. Из одной полуторки несколько солдат нестроевого вида выгружали какие-то тюки и ящики. Затормозив рядом, автомобиль остановился.

— Что здесь за часть, отец? — вышли из кабины офицеры.

— Отдельный санитарный отряд, товарищ майор, — приложил к пилотке руку пожилой часовой.

— А как увидеть начальство?

— Вон оно идёт, — часовой кивнул в сторону.

От казармы по бетонной дорожке к ним направлялись двое. Седоголовый старичок с бородкой клинышком, в форме подполковника медицинской службы и лет тридцати женщина-капитан.

— Чем обязаны? — подойдя ближе, близоруко прищурился подполковник.

Лосев с Каламбетом представились, после чего мужчины обменялись с рукопожатиями.

Подполковник, назвавшийся Семеновым, был из армейского САНУПРА[11], женщина — начальником его санитарного отряда по фамилии Цветкова. Лосев сообщил, что он командир дислоцирующейся в Крафтборне части и заехал узнать, что здесь за объект.

— Немецкий лагерь смерти, — ответил подполковник. — Один из восьмидесяти на территории Восточной Пруссии. При отступлении эсэсовцы не успели уничтожить всех узников. Тех, что остались, выхаживаем на месте. Нетранспортабельны.

— И сколько их здесь? — кивнул на бараки Каламбет.

— Полторы тысячи. Ну ладно, товарищи, мне надо ехать, — взглянул на наручные часы. — Если имеются ещё вопросы, Ольга Петровна на них ответит. Прощайте.

Козырнув, направился к «эмке». Зарокотал мотор, машина выехала за ворота.

— Так как насчет вопросов? — обратилась начальница к офицерам.

— Не имеем. Всё ясно.

— Может, желаете осмотреть лагерь? Увидеть, что такое нацизм.

— На фронте уже видели. Спасибо, — нахмурились.

— Такое вряд ли, — горько сжала губы.

— Хорошо, ведите, — принял решение майор.

Для начала зашли в казарму, пропитанную запахами хлорки и лекарств. Вдоль стен тесно стояли койки. На них лежали обтянутые кожей серые скелеты, их обихаживал медперсонал.

— Здесь у нас лежачие, с тяжелой формой дистрофии, многие безнадежны, — обвела капитан помещение рукой.

— Ольга Петровна, камфара заканчивается, — подошла от одной из коек усталая медсестра.

— К вечеру из Бреслау подвезут ещё. Пока колите заменители.

— Майор, — прохрипели с койки рядом.

— Слушаю тебя, браток, — наклонился Лосев.

— Отомстите за нас, — горячечно заблестели глаза… Погасли.

Цветкова тоже наклонилась, пощупав пульс, и подозвала санитара: «В мертвецкую». Тот, молча кивнув, натянул умершему на голову простыню.

Вышли на свежий воздух.

— Здесь все русские? — нервно закурил Каламбет.

— Нет, — покачала головой капитан Цветкова. — Большинство поляки, чехи и евреи. В сорок первом было три тысячи советских военнопленных, осталось пятьдесят восемь. Ну что? Идём дальше?

— Идём.

В бараках было то же самое. Похожие на мумии люди на нарах, ставящие им капельницы сёстры, кормящие и поящие санитары.

— Эти будут жить — уверено сказала Цветкова. — А теперь покажу главное.

Направились во вторую часть лагеря, отделенную от первой колючей проволокой, тоже с открытыми настежь воротами. Зашли в обширное, похожее на склад помещение.

— Основное производство в лагере — каменоломни в двух километрах. Здесь вспомогательное, — сказала женщина. — Вот в этом отсеке, — подвела к крайнему отсеку с многочисленными тюками, — волосы заключённых. Шли для изготовления матрацев на подводные лодки. Тут (перешли к соседнему, со штабелем ящиков) мыло из жира заключённых. А вон в том, — показала пальцем, — мешки с пеплом для удобрения полей.

— Н-не может быть, — побледнели офицеры. — Что же это такое?!

— Обыкновенный фашизм. В завершение покажу их фабрику смерти. Это тоже надо видеть.

Словно сомнамбулы, прошли за Цветковой к зданию, что сначала посчитали котельной. Ошиблись. То был крематорий, где сжигали людей. Внутри имелись три футерованные[12] печи с железными лотками, белесый пепел, остатки костей и черепов.

У Лосева с Каламбетом зашевелились волосы под фуражками. Назад шли молча, до боли сжав зубы и кулаки.

— Спасибо, Ольга Петровна, теперь будем знать, — простились за руку с Цветковой.

— Главное, чтобы не повторилось, — жестко сказала она. — Никогда.

Вернувшись назад, Лосев вызвал к себе помощника по тылу.

— Тут на складе я видел сотню складных кроватей и матрасы.

— Есть такие, — ответил старший лейтенант.

— А что имеется из трофейных продуктов?

— Много всего. Фрицы, убегая, бросили.

— Загрузишь два грузовика кроватями и продовольствием, отвезёшь в концентрационный лагерь. Сдашь капитану Цветковой. Куда ехать, мой водитель покажет.

— Разрешите выполнять?

— Давай…

…Закатив «цундап» в бокс, Лосев притворил створку и пошагал в штаб.

Сонный дежурный, встав, изобразил строевую стойку, комбат в ответ махнул рукой и поднялся на второй этаж. Вошёл внутрь своей комнаты, повесил на вешалку фуражку. Расстегнув, снял портупею с кобурой и гимнастёрку, определил на вешалке рядом с фуражкой и, усевшись на стул, стащил сапоги. Через минуту с кровати раздался храп.

Проснулся в семь, бодрым и отдохнувшим. За окнами на плацу шла зарядка. Умывшись, побрился опасной бритвой, сполоснул лицо «Шипром» и вместе с другими офицерами сходил на завтрак. Далее начались политзанятия, после них вернулся к себе и занялся служебной документацией. С окончанием войны её стало много больше.

Когда дело подходило к концу, в дверь постучали.

— Да, — поднял голову от бумаг.

— Товарищ майор! — возник на пороге помощник дежурного. — На проводе начштаба дивизии.

Быстро спустились вниз, лейтенант из-за перегородки подал трубку.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — приложил к уху.

— И тебе не хворать, — донеслось издалека.

— Слушай приказ. В квадрате 4715 обнаружена остаточная группа немцев. К тебе выехал Артюхов из разведотдела с более детальной информацией. Выдвинуться в квадрат и уничтожить. Об исполнении доложить. Удачи.

— Слушаюсь, — вернул лейтенанту трубку.

— Боевая тревога!

На улице тоскливо завыла сирена. Из казарм, получив оружие, вываливал и строился на плацу личный состав.

Глава 2

Последний бой

Несмотря на капитуляцию Германии отдельные группировки нацистских войск не спешили складывать оружие. Особо тревожное положение сложилось в западной части Латвии — Курляндии. Здесь закрепились остатки немецкой группы армии «Север», зажатые двумя советскими фронтами.

В окруженной группировке имелось около тридцати дивизий неполного состава, общей численностью от ста пятидесяти до двухсот сорока тысяч солдат и офицеров немецкой армии. Группа «Курляндия» продолжала сопротивляться вплоть до середины мая 1945 года. Всего в плен сдалось до двухсот тысяч человек, включая четырнадцать тысяч латышских добровольцев. 22 мая был уничтожен крупный отряд эсэсовцев, численностью более трехсот человек. Под развернутыми знаменами 6-го армейского корпуса СС во главе со своим командиром Вальтером Крюгером он пытался вырваться из окружения. Был уничтожен. С советской стороны погибли двадцать пять красноармейцев, сам Крюгер застрелился.

Сразу после общей капитуляции, фашисты высадили морской десант на датский остров Борнхольм. Немецкий гарнизон выставил ультиматум о сдаче только американцам.

Бои продолжались два дня. В плен захватили одиннадцать тысяч нацистов.

12 мая ожесточенный бой разгорелся возле чехословацкой деревни Сливница. Отходившую на запад группировку СС блокировали и разбили. Тысячу эсэсовцев уничтожили, ещё семь тысяч попали в плен.

14-15 мая в Словении произошла «Полянская битва». Целая армия в количестве тридцати тысяч фашистов и хорватских усташей пытались уйти в Италию к союзникам. На их пути встали югославские партизаны и советские офицеры, прорывавшиеся были разгромлены. Длительные бои шли на нидерландском острове Тексел. Здесь ещё в апреле 45-го подняли восстание советские военнопленные. Им обещали помощь союзники, но позже забыли. Не было связи, и остров оказался отрезанным от материка. Там никто не знал, что война закончилась, и только когда один местный житель сбежал с острова и вызвал канадских военных, боевые действия завершились, немцы сдались.

(Военно-историческая справка)

Через полчаса с территории городка, гудя моторами, выехала колонна «Студебекеров». В кузовах покачивались бойцы, впереди пылил «джип». Рядом с водителем сидел Лосев, позади Артюхов и Каламбет.

Разведчик подполковник Артюхов был родом из Одессы и, как говорится, свой человек. Иногда он наезжал в батальон, где подобрав группу добровольцев, ходил за линию фронта. А ещё был веселым и компанейским человеком. После удачных поисков[13] Лосев не раз пил с ним водку.

По информации Артюхова, остаточная группа немцев в количестве до роты проявилась в искомом квадрате. Прошлой ночью, выйдя к дороге, атаковала несколько грузовиков с продовольствием, расстреляв водителей и охрану.

— Не иначе жрать нечего, — констатировал разведчик. — Вот и напали.

Колонна быстро продвигалась к юго-востоку, благо дорожная сеть это позволяла.

— Нам бы такие дороги, — обернулся Лосев к Артюхову с Каламбетом.

— Это да, — согласились оба. — В России подобных мало.

— Что-то не вижу твоего замполита, — наклонился вперед подполковник. — Никак ранен или погиб?

— Уехал поступать в военно-политическую академию, — снова обернулся Лосев.

— Да, растёт, — покрутил головой разведчик.

— Шустрый малый.

— Куда шустрей, — хмыкнул заместитель. — Хотите о нём историю?

— Давай.

— Значит так. Было это год назад, под Кутно. Нас тогда отвели на пополнение. Помнишь, комбат?

Лосев молча кивнул.

— Так вот, — продолжил капитан. — Разместили в какой-то деревне, замполит определился на постой к молодой дебелой польке. Ну и ребята решили пошутить.

Ночью подобрались к окнам, заглянули — он в кровати дерет хозяйку. Один саданул прикладом в стекло, а второй дико заорал: «Немцы!»

Замполит в подштанниках заскакал к двери, а оттуда в лес. Утром едва нашли.

— Га-га-га! — грянул в кабине дружный смех. Громче всех ржал представитель штаба.

— И чем всё закончилось? — утёр слезы разведчик.

— Не стали разочаровывать, — пожал плечами Каламбет. — Он до сих пор в неведении.

Колонна между тем двигалась всё дальше. По сторонам тянулись живописные ландшафты: зеленые поля перемежались лесами, голубели реки и озера, у горизонта в бледной дымке проступали горы.

Спустя полтора часа, миновав небольшой городок со средневековым замком на скале, прибыли месту назначения. Это был уходящий к югу лесной массив, возле которого у дороги темнели три сожженных полуторки. Лосев приказал остановиться. «Джип», сбавив ход, подвернул к первой, сползшей в кювет машине. Скрипнули тормоза, «джип» встал. За ним — вся колонна. Комбат и остальные вышли из кабины, Лосев достал из планшета карту, развернул на капоте.

— Значит так, — упер палец в координатную сетку. — Лес тянется вдоль дороги на несколько километров. С флангов поля, в тылу река, — чиркнул ногтем. — Окружим и прочешем, — обернулся к заместителю: — Ротных ко мне!.

Через короткое время те стояли у «джипа», Лосев поставил боевую задачу.

— Начало через десять минут, — взглянул на наручные часы. — Выполнять!

Офицеры, козырнув, побежали к грузовикам, хлопнули дверцы кабин. Затем три грузовика тронулись вперёд, задние развернулись к началу леса. Остальные остались на месте.

— К машинам! — донеслась оттуда команда.

Открылись задние борта, на траву спрыгивали бойцы, строились за кюветом в две шеренги. Затем всех рассредоточили на расстоянии нескольких метров друг от друга. По истечении контрольного времени последовала команда «Вперёд!». Держа оружие наизготовку, цепь двинулась по оставленному немцами следу и исчезла среди деревьев.

Комбат с заместителем и разведчиком остались на месте, там же минометная рота и водители.

— Ну что, подышим? — достал Артюхов из кармана коробку «Герцеговины Флор».

— От таких грех отказываться, — первым взял папиросу Каламбет. Задымили.

Солнце между тем поднялось к зениту, в небе пушились легкие облака, под ними черной точкой дрожал жаворонок.

— Тут словно и не было войны, — нарушил тишину Каламбет.

— Этих мест она не коснулась, — выдул ноздрями дым разведчик. — Прошла мимо.

Лосев уселся на бампер «джипа» и надвинул на глаза фуражку.

Спустя полчаса издалека донеслись звуки стрельбы, все насторожились. Потом из леса вынырнул боец в каске, тяжело дыша, подбежал к машине.

— Вестовой от командира третьей роты, товарищ майор. Наткнулись на охранение фрицев! Завязали бой.

— Добро, — снова взглянул на часы Лосев. — Веди.

Вслед за вестовым потрусили к деревьям. Там ещё была прохлада, пахло хвоей и сыростью. Звуки боя между тем нарастали, теперь стрельба возникла и на флангах. Достали пистолеты.

— Попались, гады, — оскалился Каламбет, щелкнув затвором. Под ногами мягко пружинил мох, выскочили на поляну. Её пересекал санитар с сумкой через плечо, он тащил под мышки раненого.

— Куда его? — бросил на ходу Лосев.

— Пулевое в живот, — просипел тот и поволок дальше.

Затем наткнулись на трупы двух немцев. Из-за деревьев замахали — сюда!

Там залегла цепь. Согнувшись, подбежал ротный, доложил:

— Впереди противник.

— Много?

— В охранении было трое. Судя по интенсивности ответного огня, не меньше взвода. Отошли. Я пока выслал разведку.

— Будем ждать, — принял решение комбат.

Укрылись за выворотнем упавшей сосны, прислушались. Стрельба на флангах стала затихать, а потом сошла на нет. Вскоре появились два разведчика в маскхалатах и сообщили, что впереди в километре пустошь и развалины старого замка немцы укрылись там.

За ними прибежал связной из первой роты. Доложил то же.

— Вроде мы их обложили, а, комбат? — подмигнул представитель штаба.

— Давай быстро назад, — приказал связному Лосев. — Максюте передай, выдвинуться вперёд и залечь. Никаких действий не предпринимать до моей команды.

С таким же распоряжением отправили связного в третью роту.

— Ну что? Двинемся и мы? — кивнули в сторону чащи Артюхов с Каламбетом.

Вместо ответа комбат подозвал лежавшего за соседним деревом усатого сержанта.

— Дуй к дороге, Сальков, и веди сюда минометчиков. Усёк?

— Понял, товарищ комбат, — боец Сальков забросил за спину автомат и поспешил обратно.

— Теперь можно и вперёд. Давай, Яшкин, командуй, — бросил комбат ротному.

Старший лейтенант, встав на ноги, махнул рукой с зажатым в ней «ТТ» на ремешке. Цепь поднялась и осторожно двинулась дальше. Вскоре лес начал редеть, вышли к поросшей кустарником опушке, залегли снова. Перед ними открылась низина с озером. Рядом находилось то, что было когда-то замком.

Лосев достал из футляра бинокль, покрутил наводку. Оптика приблизила остатки стен, наполовину разрушенную башню и каменное здание без крыши. В нем темнели два ряда амбразур.

— Метров пятьсот будет, — сказал наблюдавший в свой бинокль Каламбет.

— Ну-ка дай, — протянул руку Артюхов и чертыхнулся, — из той коробки простреливается вся местность.

— Готовиться к атаке, товарищ майор? — перебежал к комбату ротный.

— Подождём минометы, — Лосев опустил бинокль.

— Умное решение, — согласился подполковник. — Зачем зря ложить бойцов?

Как только минометы прибыли, Лосев приказал развернуть расчеты.

— Готовы, товарищ комбат, — доложил через пять минут командир батареи.

— Восемь залпов, а затем дробь, — повернул к лейтенанту голову. — Давай!

Тот, придерживая полевую сумку, порысил обратно.

— Бат-тарея огонь! — донеслось сзади.

Последовали резкие хлопки, в небо унеслись пристрелочные мины, на развалинах вспучились разрывы. Затем батарея перешла на поражение. Мины начали рваться внутри каменной коробки.

Отзвучал последний залп, над развалинами крепости повисло облако пыли, а когда оно рассеялось, в одной из нижних амбразур замелькало что-то белое.

— Что и требовалось доказать, — сказал Лосев. — Яшкин, принимай капитуляцию.

Старший лейтенант поднял роту. Топоча сапогами, цепь заспешила к развалинам. За ней, сунув пистолеты в кобуры, двинулось начальство.

Когда подошли к форту, у его покрытой лишайниками стены под охраной автоматчиков, понурясь, стоял десяток пленных в камуфляже.

— Wer ist der Alteste?[14] — остановился напротив Артюхов.

Один, в офицерской фуражке с черепом, что-то прохрипел. Последовали ещё несколько вопросов с ответами. Подполковник удовлетворенно кивнул: «Gut»[15].

— Остатки полка Ваффен СС, прорвались из Бреслау. Двигались в землю[16] Гессен, чтобы сдаться американцам, — перевел слова немца.

— Хрен им. Не получилось, — сжал губы Каламбет.

Через низкий проход вошли внутрь. Там валялись изрешеченные осколками тела, оружие со снаряжением, стонали раненые, которых перевязывали двое санитаров. Удушливо пахло взрывчаткой.

— Семьдесят пять дохлых фрицев, — возник рядом Яшкин. — А в том углу, — кивнул на дальний, — ещё один. Не иначе большая шишка.

Хрустя гравием и камнями, направились туда.

На санитарных алюминиевых носилках лежал лет пятидесяти немец в запорошенном пылью мундире. На плечах витые погоны, в петлицах дубовые листья. Правая нога до бедра в гипсе. В откинутой руке «вальтер», из простреленного виска ещё сочилась кровь.

Артюхов наклонился, похлопал мертвеца по нагрудным карманам и извлёк из одного серое удостоверение с орлом. Развернул.

— Командир полка Ваффен СС «Бессляйн», бригаденфюрер[17] Людвиг Фогель. По-нашему, генерал-майор, — отщелкнув кнопки, сунул фашистское удостоверение в планшетку.

— Не захотел идти в плен, гад, — харкнул на землю Яшкин. — Видать сильно зверствовал.

— Ладно, прикажи собрать оружие и документы, — сказал комбат. — Пленных с ранеными и этого, — взглянул на тело, — отправь к машинам.

— Есть, — приложил к пилотке руку Яшкин и оглянулся: — Цивенко, ко мне!

— Слухаю, — подбежал жилистый старшина.

— Этого вместе с пленными, — ткнул в генерала пальцем, — доставить на дорогу.

— Поняв, — Цивенко загремел сапогами по обломкам.

Через пару минут вернулся с двумя немцами.

— Узялы и понэслы, — изобразил жестом. Те послушно подняли носилки и двинулись к выходу.

— А это что? — наклонился Яшкин.

Под ними, в головах, лежал небольшой кожаный саквояж.

— Тэкс, — Яшкин, присев на корточки, отщелкнул замки, раздернул. Внутри матово замерцали слитки.

— Дай один, — протянул руку Артюхов и внимательно осмотрел. — Золотой. С имперским клеймом, вес пятьсот грамм. Сколько там ещё?

— Девять, — посчитал оставшиеся ротный.

— Не пустой шел к американцам этот бригаденфюрер, — сдвинул на затылок фуражку Каламбет.

Подполковник вернул слиток ротному.

— На. Понесешь всё лично. Будет о чём вспомнить.

Спустя ещё час автомобильная колонна, гудя моторами, следовала по шоссе обратно. День клонился к закату.

Прибыв в часть, выгрузились. Автомобили определили на стоянку. Личный состав, сдав оружие, привел себя в порядок и строем отправился в столовую. Лосев вопросительно взглянул на Орешкина (тот оставался за старшего), начштаба утвердительно кивнул.

Чуть позже они вчетвером сидели за столом в одном из помещений штаба. На нем в кастрюле дымилась рассыпчатая картошка, розовело аккуратно нарезанное сало, рядом лежал хлеб. Тут же стояли две открытых банки «второго фронта»[18], стеклянная четверть местного бимбера[19] и солдатские кружки. Каламбет наполнил их до половины. Все взяли кружки в руки.

— За нас, — поднял свою Артюхов. В неё стукнули остальные, выпили.

— Крепкий, зараза, — выдохнул воздух Орешкин. — Никогда не думал, что такой можно варить из яблок.

Стали закусывать. Поле второй закурили, завязался разговор. Вначале о Бреслау. Взяли его большой кровью и с трудом.

— По-другому не могло быть, — глубоко затянулся Артюхов. — Немцы превратили город в крепость, не хуже Кенигсберга. К тому же на момент штурма пятую армию срочно перебросили на Берлин, а в нашей насчитывалось всего двадцать три с половиной тысячи бойцов. Не хватало артиллерии и танков. Крепостной же гарнизон составлял до сорока пяти тысяч, включая войска СС, горных егерей и парашютистов. Кстати, потерь могло быть много меньше, мы предложили ультиматум. Но комендант Бреслау гауляйтер[20] Карл Ханке его отклонил. Сам же, приказав сражаться до последнего солдата, бежал из города на самолете.

— Сволочь, — жестко сказал Лосев.

— Разрешите вопрос, товарищ подполковник? — скрипнул табуретом Каламбет.

— Валяй, — Артюхов прищурился от дыма.

— После взятия Бреслау ходили слухи, что Жуков предлагал Сталину форсировать Эльбу и вломить американцам. Это правда?

— Слухи, они и есть слухи, — пожал Артюхов плечами. — Мне об этом ничего неизвестно.

— Ладно, — положил локти на стол Лосев. — Будет ли война с Японией?

— Непременно, — утвердительно кивнул подполковник. — В вышестоящих штабах уже идёт работа.

— Так что? Снова в поход? — ткнул в пепельницу сигарету Орешкин.

— Ну, положим не всем, но часть войск перебросят на Дальний Восток.

— Разве тех, что находились там всю войну мало?

— У японцев только Квантунская армия в Маньчжурии насчитывает семьсот тысяч личного состава. А всего более семи миллионов, включая флот.

— Да, махина, — переглянулись остальные. Заместитель снова плеснул в кружки. Выпили.

— А помнишь, как с тобой ходили в разведку? — крякнув, утёр губы представитель штаба.

— Как же, помню, — тряхнул чубом комбат.

Год назад, когда Лосев был капитаном, а Артюхов — майором, тот в приехал в батальон с тремя своими ребятами. Готовилось очередное наступление, нужен был осведомленный язык, но взять такого не получалось. Дивизионная разведка притащила двух — ефрейтора и фельдфебеля, но они обладали информаций только в пределах своих частей.

Командующий армией учинил разнос начальнику штаба, тот — ниже по инстанции. В конечном итоге начальник разведки вызвал к себе Артюхова (тот курировал спецоперации) и приказал взять языка лично.

— Не можешь организовать фрицевского офицера, иди сам! И без него не возвращайся. Отдам под трибунал!

— Вот такие, брат, дела, — сказал Артюхов Лосеву в его землянке.

На стене горел карбидный фонарь, в углу у полевого аппарата дремал телефонист.

— Дай мне твоего грузина. Он башковитый малый.

Грузин, он же лейтенант Куртадзе, командовал разведвзводом и бывал с ним в поисках.

— Не могу, — вздохнул Лосев. — Он третий день в санбате. Малярия.

— Чёрт! — выругался куратор. — Незадача.

— Слушай. А давай с тобой пойду я? — подался к майору.

Тот знал, что комбат «по-тихому» не раз бывал за линией фронта. И, как правило, ему сопутствовала удача. Делал это Лосев в интересах штрафников, представляя тех к досрочной реабилитации или наградам.

— А за себя кого оставишь?

— Каламбета. Если что, прикроет.

— Ладно. Тогда слушай.

Достал из планшетки карту и карандаш. Развернул карту на ящике, заменявшем стол.

— Вот тут у тебя перед окопами болото, — обвёл нужное место карандашом. — Так?

— Так.

— Пройти можно?

— Вполне. Ребята на днях лазали. Обмелело.

— За ним лес с немецкими позициями, — провел линию. — Насколько плотные?

— Вот тут, тут и тут — огневые точки, — показал пальцем Лосев. — Между ними одна линия окопов. Перед ней колючка. Судя по наблюдениям, на ночь немцы уходят в блиндажи, на точках дежурят пулемётчики.

— А как насчет мин?

— Есть. Пару дней назад перед их позициями пробегал заяц. Подорвался.

— Диспозиция ясна, — пробормотал куратор. — Теперь излагаю план. Вот тут, за лесом, в пяти километрах рокада[21], — снова провел карандашом линию. — А в этом месте изгиб, — поставил точку. — Ночью по-тихому форсируем болото и минное поле. Для него выделишь двух саперов. Затем перебираемся через окопы и в лес. Оттуда к извилине дороги. Там устраиваем засаду. Ну как? Уразумел, — взглянул на капитана.

— Уразумел, — кивнул Лосев. — Есть предложение в части возвращения.

— Излагай.

— Когда пойдем обратно, нужно отвлечь фрицев огневой поддержкой батальона. Только надо согласовать время. Можно пригласить заместителя с начштабом?

— Валяй.

Через пять минут в землянке сидели Каламбет с Орешкиным. Их ввели в курс дела и дали ценные указания.

— Будет сделано, — заверили оба.

С наступлением темноты разведгруппа, экипированная в полевую форму фельджандармов, привезенную с собой Артюховым, перевалила бруствер на левом фланге и поползла к болоту. Там их уже ждала пара саперов в маскхалатах. Ночь выдалась темной, небо затянули тучи, накрапывал дождь. Изредка над немецкой обороной в двухстах метрах впереди взлетали ракеты, освещая всё мертвенным светом. Лопаясь в вышине, гасли.

Болото действительно изрядно обмелело. Перебрались удачно, поползли дальше.

Действуя короткими щупами, саперы проделали проход в минном поле, сняли семь «лягушек»[22]. Переждав очередную серию ракет, вырезали в проволоке проход, удерживая концы. Группа исчезла за ограждением.

Через несколько минут справа донесся немецкий говор, приняли левее. У кромки вражеской траншеи ползший первым Артюхов прислушался (внизу было тихо) и махнул рукой. Тенями скользнули туда, вниз, потом наверх. Исчезли во мраке.

Лес встретил шумом дождя в кронах, углубились в чащу. Там с Лосевым, накрывшись плащ-палаткой, в свете фонарика сверились с картой. Выбрав направление, повели группу дальше.

На рассвете вышли к рокаде с примыкавшим к ней лесом, след в след двинулись вдоль опушки. Изгиб дороги оказался в километре впереди, напротив, за кюветом — густой ельник.

— Давай, Миша — передал Артюхов одному из разведчиков бинокль.

Сунув оптику за пазуху, тот ловко полез на ближайшую ель и исчез в кроне. Группа рассредоточилась неподалёку в кустах.

Минут через пятнадцать по дороге пропылила колонна грузовиков с солдатами, впереди — бронетранспортёр. Спустя ещё десять минут в другую сторону пролязгала гусеницами рота «Фердинандов»[23], оставив за собой острый запах выхлопных газов. После этого движение прекратилось.

Распогоживалось. Облака уползли к западу, выглянуло солнце. Над землей поднимались испарения. Тихий до того лес ожил: зачирикали птицы, рядом пробежал ёж, в траве зашуршали муравьи.

— С запада легковой «опель!» — донеслось сверху.

— Приготовиться, — сказал Артюхов.

Разведчики сняли с предохранителей «шмайсеры». Артюхов и Лосев вышли на дорогу. Оправив обмундирование с шейными бляхами «Feldgendarmerie», встали на обочине. Вскоре послышалось жужжание мотора, из-за поворота возник в камуфляжной окраске автомобиль.

— Работаем, — бросил капитану майор, сделав шаг на проезжую часть, и поднял руку: — Aus!

Сбавив ход, машина остановилась. С двух сторон подошли к ней.

— Проверка документов, — сказал Артюхов на немецком высунувшемуся шоферу, вслед за чем грянули два выстрела из «парабеллумов». Он застрелил водителя, Лосев — сидящего рядом унтер-офицера.

В следующую секунду задняя дверца отворилась, наружу выскочил поджарый гауптман[24] с портфелем. Майор уцепил его за плечо и получил сильнейший удар в челюсть. Повалился на спину.

Немец же, набирая скорость, понесся к ельнику, Лосев за ним. Когда уже вбегали в лес, Николай в прыжке саданул рукояткой пистолета по черепу. Фашист упал, юзом пропахав землю. Прибежал один из разведчиков. Заломив руки, потащили фрица к машине.

Заурчал мотор, автомобиль свернул в кусты и исчез меж деревьев.

В чаще леса «опель» бросили, замаскировав еловыми лапами, и порысили вместе с пленником назад. Фриц поначалу упирался, что-то мыча через тряпичный кляп, но получил по морде и стал исправно перебирать ногами.

Через час устроили короткую остановку у встреченного ручья, отдышавшись, попили воды и наполнили фляги. А заодно Лосев допросил гауптмана. Тот оказался офицером связи армейской группировки «Центр». В портфеле имелась карта оборонительных рубежей и несколько засургученных пакетов.

— Да, важная птица, — оценил Артюхов. — Теперь главное, всё доставить по назначению.

Сверившись по своей «трехверстке»[25], двинулись дальше. К вечеру вышли с тыла к немецким позициям напротив штрафного батальона. В кустах сделали привал, подкрепились сухпаем, стали ожидать ночи.

Краски дня постепенно гасли, лес погружался в темноту. Из вражеских окопов в небо изредка влетали ракеты.

Выставив охранение, подремали до двух часов. Затем, по знаку Артюхова, покалывая Гауптмана финкой, подползли к траншее с тыла в районе колючки, где ждал проход. Затаились. До слуха донеслось пиликание губной гармошки.

— Давай, — шепнул на ухо майор лежавшему рядом разведчику.

Тот приподнялся, приложив ко рту ладони, и трижды прокричал кукушкой.

Как только в лесу затихло эхо, на дальнем фланге штрафного батальона заработал станковый пулемет. К нему присоединился другой. В воздухе зашелестели мины и стали рваться в немецких окопах. Огонь усилился, перемещаясь к центру, на той стороне дружно ударили сорокопятки[26].

Немецкая оборона тут же принялась отвечать, всё смешалось в адском вое и грохоте. Под него вплотную подползли к немецкой траншее. Метнув вниз несколько «лимонок», нырнули в громыхнувшие разрывы.

Чуть позже, хрипя и изнемогая, ползли по минному проходу к болоту. Прохлюпав по нему, выбрели к своим окопам. Уже на бруствере пулеметная очередь вдогонку прошила одного разведчика, вместе с пленным втянули его за бруствер.

— Санитара сюда! — прокричал ожидавший там Орешкин и дал в небо зеленую ракету. Огонь на позициях батальона прекратился. Майор с пленным и своими разведчиками тут же уехал в тыл.

Спустя двое суток Лосева вызвали в штаб армии. Там Артюхову и ему вручили ордена «Красной Звезды», разведчикам — медали «За отвагу». Когда же обмывали награды в землянке, куратор поинтересовался:

— Ты случайно не разрядник по бегу?

— Нет, — ответил капитан. — А что?

— Фриц, которого мы взяли, призёр Берлинской олимпиады тридцать шестого года по этому виду спорта.

— Да, — почесал затылок Лосев. — Как же я его догнал?..

…Спустя ещё час, прихватив пленных с мертвым бригаденфюрером и слитки, Артюхов с охраной убыл в Бреслау.

— Бывайте, мужики, — пожал на прощанье офицерам руки. — Кстати, меня переводят в штаб армии. Глядишь, ещё увидимся.

И усевшись в кабину, хлопнул дверцей.

На следующее утро зарядил дождь. После завтрака Лосев, сидя в кабинете, подписывал бумаги. Их стало много больше, как всегда бывает в мирное время. Тут же находился Орешкин.

— Ты что, их рожаешь? — недовольно пробурчал майор. — Уже пальцы затекли.

— Причем тут я? — шмыгнул носом. — Дивизия запрашивает. Раньше было шесть форм, а теперь десять. Писарь не справляется. Помогаю сам.

— Чернильные души, — скривился Лосев, подписав очередную бумагу.

Открылась дверь, появился Каламбет в мокрой плащ-палатке.

— Дежурный передал, тебя вызывает комдив, Николай Иванович, — отряхнув, повесил на крючок.

— Не иначе поощрит, — высказал предположение Орешкин.

— Потом догонит и ещё раз поощрит. Забирай, — отодвинул документы.

— А почему нет? — уселся на стул сбоку заместитель. — Операцию провели тактически грамотно, считай, без потерь. Да ещё прищучили эсэсовского генерала и золотой запас.

— Ладно, поглядим, — встал из-за стола Лосев. Натянул хромовую куртку с фуражкой, взял с сейфа планшетку и покинул кабинет.

Спустившись вниз, миновал дежурного, вышел наружу. Дождь кончился, всё дышало свежестью. На небе из конца в конец висела радуга. У открытого бокса водитель-сержант протирал тряпкой стекло «джипа».

— Заводи, Петрович, едем в штаб дивизии.

— Понял, — водитель уселся за руль. Лосев устроился рядом. Зафырчал мотор, тронулись, покатили к КПП. Солдат поднял шлагбаум, выехали из части, водитель прибавил газу.

— Красивые всё же здесь места, — озирая окрестности, сказал комбат.

— У нас не хуже, — отозвался водитель.

Был он родом с Белгородчины, возрастом за сорок и служил у Лосева автоматчиком ещё в штрафной роте. После реабилитации остался с ним, пересев на «джип», и теперь исправно крутил баранку.

— Что домашние, пишут? — снял фуражку комбат.

— Угу, — переключил скорость. — На неделе получил от жены письмо.

— Ну и как они там?

— Тяжко. Отступая, немцы сожгли село, живут в землянках. Землю пахали на себе, с грехом пополам отсеялись.

— Как это на себе? — повернул голову комбат.

— Да как? Пять баб в упряжке, одна за плугом. Такие вот дела.

Замолчали. Ровно гудел мотор, под колеса уносилась мокрая лента асфальта.

— Товарищ майор, — прервал молчание шофер. — Когда начнут увольнять в запас? Очень уж домой охота.

— Уже начали. Список батальона в дивизии. Ты там в первой очереди.

— Спасибо, — растроганно засопел носом.

Через полчаса въехали в Бреслау.

Штаб находился в центре в одном из уцелевших зданий. На площади пленные разбирали баррикады. Въехали в охраняемый двор, там стоял десяток автомобилей с мотоциклами, припарковались рядом.

— Жди меня здесь, — выпрыгнул из кабины Лосев и, одернув гимнастерку, направился к входу.

Миновав стоящего у двери часового, вошёл внутрь, кивнул говорившему по телефону дежурному, взбежал по ступеням на второй этаж. Прошагав длинным коридором и здороваясь со знакомыми офицерами, вошёл в приемную, доложился адъютанту.

— Присядьте — ответил щеголеватый, с усиками капитан и снял трубку одного из телефонных аппаратов.

— Товарищ полковник, майор Лосев прибыл. Слушаюсь, — опустил на рычаг. — Обождите.

Лосев присел на один из стульев у стены, потянулись минуты ожидания.

Нового комдива не любил. Дивизию тот возглавил в январе 45-го, прежний, генерал-майор Круглов, ушел на повышение. С этим же отношение не сложились.

В отличие от Круглова, благоволившего штрафбату и считавшего его самым боеспособным подразделением, Шмыгаль, так звали полковника, окрестил его личный состав уголовниками. При первой возможности бросал в бой, рапорта Лосева о награждении отличившихся и реабилитации раненых подписывал со скрипом.

Как-то раз Лосев в сердцах высказал ему всё, за что комдив хотел снять его с батальона. Отстояли начальник штаба и куратор из «СМЕРША».

Минут через десять из начальственного кабинета появился упитанный финансист с папкой, просеменил к выходу.

— Теперь вы, — кивнул адъютант на обитую черным дерматином дверь.

Встав и пройдя к ней, отворил.

— Товарищ полковник! — сделал несколько шагов вперед. — Майор Лосев по вашему приказанию прибыл, — поднял к виску руку.

Сидевший в дальнем конце кабинета под портретом Верховного комдив сдвинул брови. Был он лет на семь старше, с глубоко сидящими глазами и бритой головой.

— Ты что себе позволяешь, мать твою?! — грохнул по столу кулаком.

— Не понял? — в свою очередь нахмурился майор.

— С час назад мне звонил военный прокурор! За что изувечил польского офицера?!

— Не увечил. Чуть повоспитывал. Хамски себя вёл, — глядя поверх головы начальника, ответил Лосев.

— Издеваешься!? — тот налился краской.

— Попрошу на меня не орать, — тихо сказал майор. И было в его голосе что-то, отчего комдив сбавил пыл.

— Ладно, — буркнул, — езжай к прокурору. Разберусь с тобой позже.

— Есть, — Лосев развернулся через левое плечо и вышел.

В приемной выяснил у адъютанта, где находится гарнизонная прокуратура. Миновав коридор, спустился вниз.

Глава 3

Трибунал

«Военные трибуналы рассматривают дела, отнесенные к их подсудности «статья 27» Уголовно-Процессуального Кодекса РСФСР и соответствующими статьями Уголовно-Процессуальных Кодексов других союзных республик (статья 8 Положения о военных трибуналах и военной прокуратуре и статья 7 Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 22 июня сего года «О военном положении»).

Военные трибуналы округов, фронтов, флотов, армий и флотилий, кроме того, рассматривают дела, отнесенные к их подсудности Постановлением ЦИК Союза ССР от 10 июля 1934 года. (СЗ СССР, 1934, N 36, ст. 284).

Предусмотренные в статьях 8 и 9 настоящего Положения дела подсудны:

а) военным трибуналам при дивизиях — до командира роты включительно и приравненных к нему по служебному положению лиц;

б) военным трибуналам при корпусах — до командира батальона включительно и ему соответствующих лиц;

в) военным трибуналам при армиях (флотилиях) — до помощника командира полка включительно и ему соответствующих лиц;

г) военным трибуналам при военных округах, фронтах и флотах — до командира неотдельной бригады включительно и ему соответствующих лиц…»

(Из Положения о военных трибуналах в местностях, объявленных на военном положении, и в районах военных действий)

— Всё было, как рассказали? — спросил, расхаживая по скрипучему паркету военный прокурор. Чем-то похожий на Кагановича, с брюшком и в звании полковника юстиции.

— Именно, — ответил сидевший за приставным столом Лосев. — Мои офицеры здесь не при делах.

— Ну-ну, — прокурор уселся напротив и забарабанил по столу пальцами. — Значит так. Сейчас пройдете в двенадцатый кабинет к следователю, он примет объяснение. А завтра пришлёте офицеров, что были с вами.

— Вас понял, товарищ полковник, — встал со стула. — Разрешите идти?

— Идите.

Нужный кабинет с табличкой «Старший следователь Раткевич» оказался этажом выше. Постучав в дверь, Николай вошел, доложился.

— Присаживайтесь, — холодно блеснул очками сухощавый капитан в габардиновом[27] кителе и с медалью «За боевые заслуги».

«И на груди его могучей, одна медаль висела кучей», — промелькнуло у Лосева в голове. Он сел на стул против канцелярского стола со стопкой пухлых папок, выжидающе уставился на военюриста. Последний встал со своего места, извлёк из открытого сейфа ещё одну папку — тонкую.

— Польская комендатура передала на вас материалы о нанесении увечья их поручику, — открыл, усевшись в старинного вида кресло. — Что имеете сообщить? — достал из ящика стола несколько листов бумаги и взял в пальцы авторучку.

Лосев снова рассказал то же, что и прокурору. Раткевич аккуратно записал.

— А теперь вопрос. Угрожали ли бывшие с вами офицеры оружием патрулю?

— Такого не было, — ответил Николай, выдержав прозрачный взгляд.

— Хорошо.

Дополнив объяснительную, военюрист протянул бумагу Лосеву.

— Читайте.

— Всё верно, — пробежал тот глазами бумагу.

— Теперь напишите внизу «с моих слов записано верно, мной прочитано» и подпишитесь, — протянул ручку. Лосев, исполнив всё, вернул.

— Пока можете быть свободны, — военюрист определил бумагу в папку. — Завтра к десяти жду офицеров, что были с вами.

— Разрешите вопрос?

— Да.

— Что с тем поручиком?

— Лежит в госпитале. Неудачно приземлился, перелом шейного позвонка.

— Сочувствую, — сказал Лосев и покинул кабинет.

Шофер в машине читал «Красную звезду».

— Заводи, — Лосев уселся рядом на скрипнувшее сидение.

— Куда едем, товарищ майор? — сложив газету, сунул под сидение.

— В часть, Петрович.

Тот запустил стартером двигатель, выехали со двора.

Прибыв на место, Лосев пригласил к себе заместителя и начальника штаба и сообщил о причинах вызова к комдиву.

— Уже нажаловались, засранцы, — крякнул Каламбет, а Орешкин ругнулся матом.

— Ладно, ещё не вечер, — продолжил комбат. — Вся вина на мне. Вы тут ни при делах. Завтра в десять быть в гарнизонной прокуратуре у следователя Раткевича.

— Зачем? — офицеры переглянулись.

— Расскажите, как всё было. Но забудьте, что доставали оружие. Иначе приплетут и вас.

— С какого перепугу?

— За вооруженное сопротивление патрулю. Оно вам надо?

— Нет, конечно.

— А как же ты? — вскинул брови начальник штаба.

— Как получится. Значит, всё понятно? — комбат обвёл подчинённых взглядом.

— Понятно. Не пальцем деланые.

Следующим утром оба укатили на «цундапе» в Бреслау. Вернувшись, доложили, что следователь путал их вопросами, но ничего не добился. Стояли на своём.

— Дотошный, сука, — выпив стакан воды из графина, утер губы Каламбет.

— Ладно, мужики, займитесь делом, — отпустил их комбат.

Минуло ещё три дня, а на четвертый Лосева вызвали в прокуратуру снова. Поехал. Ответственности не боялся. За войну прошёл Крым, рым и медные трубы, надеялся на свою удачу.

В этот раз она подвела.

Бесцветным голосом Раткевич сообщил, что сутки назад потерпевший скончался в госпитале, не приходя в сознание.

— В этой связи против вас возбуждено уголовное дело за причинения тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Это ясно? — пожевал губами.

— Ясно, — отвердел скулами комбат.

— Вот санкция прокурора на ваш арест, — открыв знакомую папку, показал бланк с синей гербовой печатью и, сунув обратно, нажал на столе кнопку.

За дверью послышались шаги. Она отворилась, в кабинет вошли лейтенант и два солдата с автоматами.

— Сдайте оружие, — протянул руку офицер.

Лосев вынул из кобуры «ТТ», молча отдал.

— На выход.

Оставив кабинет, прошли в смежное помещение без окон. Там у майора отобрали награды, личные вещи и портупею с кобурой, оставив папиросы со спичками, после чего отвели в подвал этажом ниже. Был он со сводчатым потолком и бетонным полом, вдоль таких же стен десяток прочных дверей с глазками и кормушками[28].

— Заходи, — встретивший внизу надзиратель отпер ключом на связке однуиз дверей.

Лосев шагнул внутрь, позади громыхнул запор, стихли удаляющиеся шаги.

Перед ним была камера три на четыре, тускло освещённая висячей лампой, с забранным решеткой окошком под потолком. Вдоль стен — нары, между ними — колченогий стол.

— О! Нашего полку прибыло, — поднялся с матраса цыганистого вида смуглый офицер и протянул руку. — Будем знакомы, старший лейтенант Трибой.

— Майор Лосев, — пожал руку комбат.

— Слышь, майор, у тебя случаем закурить нету? Мои кончились. Уши пухнут.

— Есть, — Николай достал из кармана пачку.

Уселись рядом на нары, закурили.

— За что сюда, если не секрет? — пыхнул Трибой облачком дыма.

Лосев коротко рассказал. — Сокамерник одобрительно кивнул:

— Правильно сделал.

— А ты? — поинтересовался в свою очередь.

— Я типа немного пошумел.

— И каким же образом?

— Да очень просто. Наш танковый полк стоит в Клетендорфе, на окраине Бреслау. И за это время я, как многие офицеры, обзавелся трофейным транспортом, «Опель-кадетом». Еду на днях в город к знакомой фрау, останавливает военная инспекция и доставляет в линейную комендатуру. Там составляют протокол и машину отбирают — мол, приказ начальника гарнизона. Я было качать права, а дежурный майор: «Вали отсюда, а то будет хуже». «Ладно», — думаю, я тебе устрою. — И назад в полк. Завожу свой «ИС»[29], дую на нем обратно. Подъехал к комендатуре и подавил весь транспорт, что там стоял. А ещё саданул из пулемета по окнам на прощанье. Развернулся, только меня видали.

— Ну а потом?

— Через сутки забрала контрразведка. Теперь припухаю здесь.

— Крепко пошумел, — покачал головой майор.

— Ну, дак, — растянул в улыбке губы танкист.

К вечеру громыхнула кормушка, принесли ужин. Две миски жидкого супа, чуть сладкий чай в кружках и по куску хлеба.

Утром после завтрака Лосева под конвоем сопроводили к следователю, тот допросил его в качестве подозреваемого. Далее было опознание и очные ставки с патрульными. Один его уверенно опознал, второй засомневался. В показаниях оба путались.

А через неделю Раткевич предъявил майору обвинение в причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

— Не расстраивайся, главное, не в убийстве, — успокоил Трибой товарища по несчастью. — Ты орденоносец и старший офицер. Думаю, много не дадут. А то, глядишь, и оправдают.

За время, проведённое вместе, оба сошлись характерами. Трибой, двумя годами моложе, воевал с весны 42-го и командовал танковой ротой. Имел «Красное Знамя», солдатскую «Славу» и медаль «За оборону Кавказа». Родом был из Новочеркасска, потомственный казак.

— Послушай, Семён, — спросил по этому поводу майор. — А как отличить настоящего казака от липового?

— Скажи ему так, Коля: «Дед твой был казак. Отец сын казачий, а ты хрен собачий». Настоящий даст в морду. Сбрехавший промолчит.

— Теперь буду знать, — похлопал его по плечу Лосев.

Еще через неделю Трибоя увезли на суд, в камеру поместили полковника-авиатора. Он вёл дневник, где неблаговидно отзывался о руководстве партии. Это стало известно «СМЕРШУ», записи изъяли и теперь вольнодумца обвиняли в контрреволюционной деятельности.

Полковник, фамилия его была Харламов, оказался весьма общительным и грамотным человеком — наизусть знал программу ВКП(б)[30], немецкий и испанский языки, был знаком с Блюхером.

Лосев как член партии её политику одобрял. По этому поводу между ними возникали споры. Харламов утверждал, что ленинские принципы построения социализма в стране извращаются. Комбат не соглашался.

— Ну а что вы скажете насчет репрессий тридцатых? — однажды спросил Харламов. — Когда арестовали, а затем уничтожили почти всех крупных военачальников. За исключением Ворошилова с Буденным.

— Они были заговорщиками, — ответил Лосев. — Так писали газеты.

— Наши газеты много чего пишут. Особенно партийные. Я, к примеру, воевал в Испании в эскадрильи комбрига Пумпура Петра Ивановича. Впоследствии генерал-лейтенанта и Героя Советского Союза. Лично хорошо его знал. Так что вы думаете? В 1942 году его признали врагом народа и расстреляли. Могу ли в это поверить? Нет. И весь этот беспредел творили Ягода с Ежовым. Знал ли про то Сталин? Да. А если знал, почему не прекратил? Молчите? То-то же.

Между тем дело Лосева тоже шло к завершению. Составив обвинительное заключение, Раткевич ознакомил майора со всеми материалами. В том числе с постановлением партбюро части об исключении из партии.

И каково же было удивление Лосева, когда он прочёл характеристику на себя, подписанную комдивом. Там отмечались низкая политическая сознательность и дисциплина, ненадлежащее руководство вверенным подразделением, а также связь с немкой.

— Не ожидали? — заметил его реакцию капитан.

— До этого деятеля, — постучал ногтем по бумаге, — мой батальон считался одним из лучших в соединении. Это как-то отметил даже командующий фронтом.

— Что было, то прошло, — фыркнул Раткевич.

— Как скоро трибунал? — подписав протокол ознакомления, Николай вернул авторучку хозяину.

— За ним дело не станет, — отстегнув клапан, капитан сунул ручку в нагрудный карман кителя.

Спустя неделю, ближе к вечеру в замочной скважине провернулся ключ, громыхнул засов. Дверь отворилась.

— Лосев, на выход, — буркнул хмурый надзиратель.

Когда заключенный выполнил команду «Лицом к стене», надзиратель запер камеру. Пошагали коридором. Лосев впереди, руки за спину, страж, позвякивая ключами, сзади.

— Стой. Лицом к стене, — приказал у последней двери. Распахнул: — Входи.

Лосев переступил порог. Внутри небольшого помещения, на лавке у стола сидели Каламбет с Орешкиным, на полу стоял туго набитый сидор[31]. Оба встали.

— Пять минут, — растопырил пальцы страж и плотно прикрыл дверь.

— Здорово, командир, — поочередно пожали комбату руку. — Вот, добились свидания. Следователь разрешил. Ну как у тебя дела?

Уселись втроём на лавку.

— Терпимо, — пожал плечами командир. — Кормят, поят, сплю от души. Помирать не надо.

— Да ладно, мы серьёзно.

— Ну, если серьёзно, следствие закончено. Жду трибунала.

— Мы тут тебе притаранили жратвы, курева и яловые сапоги.

— За них спасибо, а сапоги зачем? У меня эти нормальные, — качнул хромовым носком.

— В голенищах зашито четыре тысячи. Ребята собрали. Пригодятся, — наклонился к уху Каламбет, а Орешкин многозначительно кивнул.

Лосев ничего не ответил, повлажнев глазами.

— И ещё. Куда определить твои вещи? — нарочито громко спросил заместитель.

— Пусть разберут на память ребята. Как делали после боя.

— Хорошо, — согласились оба и вздохнули.

Каламбет достал из кармана пачку сигарет, все закурили, помолчали. Думая каждый о своём.

— Время вышло, — скрипнув, приоткрылась дверь. Загасив окурки, начали прощаться.

— Не поминайте лихом, мужики, — поочередно обнял Лосев офицеров и, прихватив сидор, вышел в коридор. Надзиратель сопроводил в камеру, звякнули ключи, громыхнул засов.

— Вот, Александр Иванович, дополнительный паёк, — усевшись на нары, Лосев поставил рядом вещмешок. — Так, что тут у нас имеется? — раздернул горловину.

Поочередно выложил кирпич хлеба, хомут копченой колбасы, изрядный шмат завернутого в газету сала, десяток пачек «Беломора» и ржаные сухари в пакете. Напоследок достал согнутые в голенищах новенькие яловые сапоги, сунул их под нары. Всё остальное сложил обратно с мешок, оставив хлеб с колбасой и пачку папирос.

— Угощайтесь, — определив на стол, пригласил сокамерника.

Тот поблагодарил, стали есть. Закончив, с наслаждением закурили.

— Никак передача? — окутался полковник дымом.

— Да. Заместитель и начштаба расстарались.

— А из моих никого нету. Через неделю, как меня забрали, полк перелетел в Минск.

Затем Лосев переобулся в новые сапоги, встав, притопнул. На вопросительный взгляд Харламова пояснил:

— Старые жмут, эти просторнее.

Через сутки, утром его вместе с ещё десятком арестованных, следствие по которым было закончено, погрузили в «черный ворон» и доставили в трибунал. Он находился на другом конце города в средневековом, окруженном старыми липами особняке. Там поместили в общую камеру, с грохотом закрылась дверь.

Комбата вызвали третьим, вооруженная охрана сопроводила в зал.

Дело рассматривали в закрытом заседании грузный полковник юстиции и два майора. Один лысоватый, второй с густой черной шевелюрой. Вину Лосев не признал, заявив, что потерпевший превысил полномочия.

— Так за это что? Нужно выбрасывать в окно? — тяжело уставился на него председатель.

— Виноват, погорячился, — опустил глаза Лосев.

— Привыкли там у себя в штрафбате, — пробурчал лысоватый майор, а второй громко высморкался в носовой платок.

В ходе судебного следствия трибунал допросил свидетелей — поляков из патруля, официанта и Каламбета с Орешкиным. Жовнежи[32] утверждали, что спутники майора угрожали им оружием, официант бормотал: «Не вем»[33], а капитаны заявили, что поручик сам пытался достать пистолет.

— Кабы не майор, он бы нас пострелял, — глядя на трибунальцев честными глазами, выдал Каламбет.

— Это точно, — добавил Орешкин.

Те внимательно выслушали всех, председатель огласил имевшиеся в деле документы, и состав удалился из зала. Спустя минут десять вернулся, секретарь крикнул: «Встать! Суд идет!», и полковник ровным голосом огласил приговор Лосева признали виновным в причинении потерпевшему тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, и определили наказание — восемь лет в местах лишения свободы. А ещё лишили звания майора и правительственных наград.

Николай рассчитывал на меньшее, по спине зябко прошел холод.

— Приговор ясен? — взглянул на осужденного председатель трибунала.

— Так точно, — ответил хриплым голосом.

Вслед за этим конвой вывел Лосева из зала. На прощание Орешкин крикнул: «Прощай комбат! Не поминай лихом!»

Доставив в камеру, вызвали очередного по списку, за ним лязгнул дверной засов.

— Сколько дали? — когда Николай присел на лавку, участливо спросил сосед.

— Восемь.

— Лютуют, суки, — сказал кто-то.

Остальные молчали, каждый думал о своём. В полдень всех покормили, выдав по открытой банке консервов и ломтю хлеба. Запили теплой водой из жестяной кружки, прикованной цепью к бачку.

Трибунал ударно трудился весь день. Когда последний подсудимый получил срок (оправданий не было) в решетке окна заблестела первая звезда. Спустя ещё час снова загремела дверь.

— Всем на выход с вещами! — приказал старший конвоя.

Вышли в ночную прохладу, с тощими вещмешками у кого были, погрузились в тот же фургон. Урча двигателем и переваливаясь на ухабах, он выехал со двора на улицу. Спустя полчаса, поколесив по городу, автомашина встала. Донёсся скрежет открываемых ворот, проехали ещё немного. Скрипнули тормоза. Распахнулась задняя дверь, последовала команда выгружаться. Попрыгали на землю, выстроились у борта. Мутный свет фонарей на высоких стенах высветил обширную территорию с кирпичным, в четыре этажа зданием, ещё какими-то строениями и высокой, наполовину разрушенной трубой.

Доставивший конвой по списку передал осужденных новому. Конвоиры с автоматами наизготовку погнали осужденных к входу.

Внутри оказалась настоящая тюрьма: с решетчатыми дверьми меж переходами, глухими — вдоль длинного ряда камер и стальной сеткой, разделяющей этажи. Пахло карболкой, тухлой капустой и безысходностью.

Осужденных подвели к одной из камер с намалеванным белой краской номером «15» на железной двери. Поставили лицом к стене. Внутренний охранник провернул ключ в замке и отодвинул засов: «Пошёл по одному!»

Лосев шагнул за порог первым. Сделав несколько шагов, осмотрелся. Камера с серыми стенами и потолком, освещенная двумя лампами, забранными ржавой сеткой, уходила вдаль. По сторонам в два яруса высились нары, оттуда доносились голоса.

— Майор! Вот так встреча! — раздалось с ближних нар, и в проход спрыгнул Трибой. Обнялись. — Не оправдали? — отстранился.

— Куда там, — махнул рукой Лосев. — Дали восемь лет, попёрли из партии и лишили звания с наградами.

— М-да, — почесал затылок танкист — Но ты не бери в голову. Я получил десять.

— Что-то больно много.

— Да понимаешь, в одной из раздавленных машин дрых часовой. Его тоже всмятку. Так что кроме уничтожения военного имущества добавили неумышленное убийство. Ладно, Никола, давай со мной. У нас тут своя компания.

Влезли на второй ярус.

Скрестив босые ноги, там сидел скуластый азиат с рысьими глазами и в выцветшем х/б[34], примерно ровесник Лосева, рядом лежал, закинув руки за голову, здоровенный моряк в тельняшке, этот был чуть постарше. Позади висела черная фуражка с кителем и ещё что-то.

— Знакомьтесь, ребята, мой приятель. Сидели в одной камере на следствии, — похлопал Лосева по плечу Трибой.

— Моя Василий, — протянул азиат жесткую ладонь.

— Николай, — пожал её Лосев.

— Алексей, — приподнялся моряк. — Держи краба.

Положив у стенки вещмешок, Лосев уселся на доски. Разговорились.

Как оказалось, моряк был мичманом (фамилия Громов), командовал бронекатером. При штурме Бреслау они высаживали десант и поддерживали его огнем с Одера. Когда же крепость пала, загуляли и устроили речной круиз. В результате катер налетел на бетонную опору моста и затонул вместе с мотористом.

— Ну, мне и впаяли семерик. Чтоб служба раем не казалась, — закончил свой рассказ Громов.

— Водка надо пить меньше, — назидательно изрек Василий, прихлопнув ползущую по доске вошь.

— А у тебя что за история? — спросил у него Лосев. — Ты вроде казах?

— Зачем казах? — сделал тот обиженное лицо. — Я удэге[35] с Амура. Слыхал про такой?

— Как же. Доводилось.

— Был охотник-промысловик, жил в тайге. Потом вызвали в район. Начальник сказал, иди на войну. Пошел. Служил снайпером, убил много немцев.

— Так уж и много? — незаметно толкнул Лосева ногой Трибой.

Удэгеец скосил на него глаза, расстегнул карман гимнастерки и протянул майору сложенный в несколько раз газетный лист.

Николай развернул его. На серой, вытертой по сгибам бумаге — чёткий снимок. Василию с двумя орденами на груди и винтовкой на плече жмёт руку генерал. Ниже пара строк, где сообщалось, что командующий пятой гвардейской армией генерал-полковник Жадов поздравляет лучшего снайпера, ефрейтора Василия Узалу с очередной правительственной наградой.

— Не слабо, — аккуратно сложив, вернул.

— Ты случайно не однофамилец Дереу Узалы[36] из книги?

Повесть об этом следопыте, весьма популярную до войны, Лосев читал в школе.

— Зачем однофамилец? Внук, — спрятав в карман газету, застегнул пуговицу.

— Так за что же попал сюда? — снова спросил Лосев.

— Несправедливо, — вздохнул Василий. — Тогда, — ткнул пальцем в карман, — генерал на прощание сказал: «Как только кончится война, солдат, возвращайся домой и бей соболя. Стране нужна пушнина». Я запомнил. После Победы, мал-мал погулял, а потом собрал вещмешок, взял винтовку и отправился на вокзал. Там забрался в какой-то товарняк, идущий на восток, и поехал домой. А утром, на полустанке меня сняла охрана и отвела к начальнику. «Куда едешь?» — спрашивает. «На Амур». «Предъяви документы». Даю солдатскую книжку и эту самую газету. Говорю: «Командующий разрешил». А он: «Не пойдет. Ты, ефрейтор, дезертир». «Какой дезертир? — отвечаю. — У меня три «Славы» и разрешение генерала». «Ну и дурак же ты», — говорит. Вызвал охрану, отправил назад. В части меня уже искали и посадили на губу. Дальше был трибунал, получил семь лет. Теперь вот сижу здесь, — развел руками.

— Да, дела, — сочувственно сказал Лосев.

Разговоры в камере между тем утихали, вскоре вокруг возник храп, по проходу пробежала крыса.

Лежа между сопящими носами Трибоем и моряком, Лосев глядел в темноту сверху. Не спалось. Что его судьба так круто повернётся, не ожидал и проклинал теперь свою излишнюю горячность. Прошёл всю войну, остался жив. Встретил Победу. А тут такое, как в кошмарном сне…

Утром в шесть загремел запор, дневальные унесли параши, а затем второй ходкой доставили завтрак: бачки с чаем и кашей, к ним хлебные пайки и по два куска рафинада.

— Грамм шестьсот будет, — взвесил свою пайку на руке Лосев. — Нормально.

— Семьсот, — уточнил Трибой. — Но ты губы не раскатывай, это на весь день.

— Как на весь?

— Да вот так. Проверено.

После завтрака майор угостил всю компанию папиросами (задымили) и сообщил, у него в мешке имеется ещё курево, а кроме того сало и сухари.

— Лучше приберечь в дорогу, — посоветовавшись, решил коллектив.

Дальше все занялись по интересам.

Василий, достав из своего сидора иголку с ниткой, стащил через голову гимнастерку и принялся зашивать лопнувший на рукаве шов. Громов отправился поискать других флотских, а Лосев с Трибоем, свесив в проход ноги, наблюдали за сокамерниками.

Было их под сотню, различных родов войск. Одни расхаживали по проходу, другие тоже сидели на нарах. У кого была, дымили махоркой, негромко переговариваясь. Имелись и гражданские. Судя по речи — поляки.

Из гуляющих обратил на себя внимание один — рыжий, лет за тридцать, что-то насвистывавший и с руками в карманах. Продефилировав рядом с офицерами, скользнул взглядом по их лицам, а потом вернулся.

— Слышь, командир, — подмигнул Лосеву.

— Давай сыграем на прохаря?[37]

— Не играю. Из блатных?

— Есть немного.

— Где воевал?

— В пехоте. А ты?

— Тоже. Командовал батальоном.

— Случаем не из Москвы?

— Угадал. Жил на Шаболовке.

— Получается, земляки, — блеснул золотой фиксой[38]. — Я с Малой Спасской. — Побазарим?

— Залазь. В ногах правды нету.

Трибой чуть подвинулся — рыжий, ловко подтянувшись на руках, уселся сбоку.

За себя он рассказал, что зовут Павел, кличка Шаман, раньше был вором, а потом завязал. Летом 41-го ушел на фронт.

— Воевал в разведке. Сначала батальонной, затем полковой. Младший лейтенант, замком-взвода. Имею «Звездочку» и две «Отваги». А месяц назад получил от жены письмо. Утеряла хлебные карточки, бедствует. Тут как раз объявили приказ, можно отсылать домой посылки. А что я могу послать? От хрена уши? Вот и решили с приятелем подломить склад с трофеями. Был такой рядом с частью. Оказалось, не судьба. Его шлёпнули, меня взяли. Дали пять лет. Ну и все дела.

— Получается, накрылась посылка? — взглянул на рассказчика Трибой.

— Накрылась, — вздохнул. — Как и свобода.

— А зачем у тебя кличка Шаман? Не похож, однако, — сказал сзади Василий, натягивая гимнастерку.

— Знаю, — обернулся к нему рыжий. — У меня фамилия Шаманов. От неё и кликуха. Слышь, комбат, — наклонился к Лосеву. — Прими в компанию. Мы ведь земляки, здесь других москвичей нету. А человек я бывалый. Глядишь, пригожусь.

— Вы как, ребята? — спросил у остальных Лосев.

Оба не возражали.

— Ну, тогда я за шматьем и назад, — спрыгнул в проход Шаман.

— Тёртый калач, — проводил его взглядом Трибой.

— И морда хитрая, как у енота, — добавил Василий.

Вскоре появился Громов, влез на нары.

— Как? Нашел своих?

— Не, — повертел лобастой головой, усаживаясь рядом. — Один я такой дурной попался.

— А вот я нашел земляка, — чуть улыбнулся Лосев. — Будет вместе с нами. Ты как, не против?

— Земляк дело святое, — прогудел мичман.

— Почти родич.

Через короткое время подошел новый знакомый. С ватником подмышкой и тощим вещмешком.

— О! Мореман, — вскинул брови. — Паша, — протянул руку.

— Лёха. Занимай плацкарт.

Шаман прополз на карачках в секцию, уселся по-турецки, раздернул горловину сидора.

— Вот, типа простава, — шмякнул на доски пару банок «второго фронта».

— Откуда? — спросил Лосев.

— Выиграл в карты у одного интендантского. Мордастый такой гад.

— У нас тоже есть чуть продуктов, решили заначить на дорогу. Давай и твои.

— Нет вопросов, командир, — рыжий убрал тушёнку обратно в сидор. — Здесь с шамовкой[39] терпимо. В дороге будет хуже.

— Это почему? — кряхтя, стянул сапоги Громов.

— Тут наркомовская пайка четвёртой категории, как у тыловиков. А в дороге этапная, меньше: хлеб, баланда и кипяток с куском сахара.

— Откуда знаешь?

— До войны имел три ходки[40].

В камере провели ещё двое суток, а ночью третьих всех вывели во двор и построили с вещами. Как оказалось, народу здесь было много больше. В основном военные, человек триста. Напротив конвойный взвод с автоматами наизготовку и собаками на поводках. Со стен бил свет прожекторов.

— Да, погуляли в Бреслау славяне, — пробормотал Шаман.

Затем сверили всех по списку, последовала команда «Напра-во! Прямо шагом марш!»

По бетону зашаркали сапоги и ботинки, два охранника распахнули железные ворота с торчащей над ними пулеметной вышкой. «Левое плечо вперёд!» — помахал фонариком начальник конвоя.

Серый строй с автоматчиками и рычащими овчарками по сторонам, углубился во тьму улиц. Двигались недолго, спотыкаясь и тихо матерясь. Минут двадцать. Потом впереди забрезжили огни, послышались гудки паровозов. Вышли к полуразрушенному вокзалу.

Миновав длинный перрон с несколькими пыхтящими составами, оказались на запасном пути. Там стоял товарняк. Впереди окутанный паром «ФД»[41], дальше штабной вагон, платформа с полевой кухней и десяток теплушек. Перед ними второй конвой. Не меньше роты.

— Стой! Напра-во!

Шаркнули подошвы сотен ног, конвоируемые развернулись лицами к составу. Далее снова перекличка, охрана откатила двери.

— Первая десятка пошла!

Начали грузиться. Лосев с товарищами были в пятой десятке, первым в вагон запрыгнул Шаман. Влез на верхние нары, заорав: «Сюда!»

Быстро их заняли, определив в головах вещи. С матерками и толчеей разместились другие, осмотрелись. Теплушка была обычная, рассчитанная на сорок человек или двадцать лошадей. Вверху два окошка, забранных решетками, на полу остатки соломы. Дюжина мест осталась пустой.

Снаружи накатили дверь, лязгнул запорный крюк.

— Очередная пошла! — донесся хриплый голос.

— Ты смотри, ещё не плотно набили, — сказал кто-то снизу.

— Не боись, дядя, добавят, — откликнулись с середины.

В разных концах задымили, возникли разговоры — куда повезут.

Затем впереди протяжно заревел гудок, по вагонам прошел лязг сцепок, тронулись. Впереди была неизвестность.

Глава 4

Дорога на восток

1. Конвойные войска входят в состав вооруженных сил Союза ССР (статья 4 Закона о всеобщей воинской обязанности) и как специальные войска имеют своим назначением:

а) конвоирование лиц, содержащихся под стражей за нарушение законов Советского социалистического государства;

б) осуществление наружной охраны тюрем НКВД, перечень которых установлен Народным комиссаром внутренних дел Союза ССР.

2. Конвойные войска, выполняя поставленные задачи, обязаны обеспечить:

а) при конвоировании заключенных:

1) соблюдение социалистической законности;

2) полную изоляцию заключенных от граждан, а при наличии особых указаний, и между самими заключенными;

3) своевременную доставку заключенных по назначению;

4) пресечение попыток со стороны конвоируемых заключенных к побегу;

5) отражение и уничтожение злоумышленников в случае вооруженного их нападения на конвой.

б) при наружной охране тюрем:

1) пресечение попыток к побегу со стороны заключенных, содержащихся в тюрьмах;

2) отражение и уничтожение злоумышленников в случае вооруженного их нападения на караулы, посты или часовых.

3. Каждый военнослужащий конвойных войск НКВД должен быть безгранично предан партии Ленина-Сталина, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству

4. Военнослужащий конвойных войск обязан всегда помнить и мужественно выполнять присягу, данную им Рабоче-Крестьянскому Правительству.

5. При выполнении внутренней и караульной служб конвойные войска руководствуются соответствующими уставами Рабоче-Крестьянской Красной Армии; при выполнении конвойной службы — настоящим Уставом.

(Из Устава конвойных войск НКВД)

Вторые сутки состав шёл по Европе. За мутным стеклом окошка (место Шаман выбрал не случайно) мелькали леса с перелесками, поля, какие-то местечки и хутора. Ехали не быстро, пропуская встречные поезда, с частыми остановками. На них состав загоняли на запасной путь. Там выводили на оправку, потом грузили и следовали дальше. Кормить стали хуже. Пайка уменьшилась, суп сменился баландой, махорку давали раз в два дня. Так что свою заначку компания пока берегла.

В Варшаве, где стояли в каком-то тупике до ночи, в вагон догрузили десяток власовцев в грязных немецких мундирах с нашивками «РОА»[42].

— Ну что, навоевались, суки? — спрыгнули с нар сразу несколько человек.

— Да и вы вроде не похожи на победителей, — злобно оскалился один.

— Н-на! — впечатался в лицо кулак.

Власовец упал. Возникла драка.

Трибой с Громовым тоже хотели ввязаться, Лосев удержал — не надо.

Закончилось всё быстро. Окровавленных предателей запинали сапогами под нары: «Вот ваше место, гады». Так они и ехали, словно звери. Паёк жрали там.

О генерале Власове Лосев впервые услышал от бывшего капитана, начальника шифровального отдела 2-й ударной армии Волховского фронта. Власов принял её весной 42-го, уже окруженной немецкими войсками в районе Мясного бора. До этого считался одним из лучших военачальников, проявив себя в боях за Киев и обороне Москвы.

— Чтобы было понятно, в каких условиях мы там сражались, — сказал в беседе штрафник, — приведу текст последней радиограммы, что передал в штаб фронта за подписью командарма. «Войска армии три недели получают по пятьдесят граммов сухарей. Последние дни продовольствия совершенно не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены. Наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет». Тем не менее, коридор для выхода армии к своим мы пробили, и часть армии успела спастись. Остальная так и погибла в окружении. Что случилось с командармом, тайна покрытая мраком.

— И за что же тебя к нам? — спросил тогда ротный.

— За утрату шифровальной станции. Вменили преступную халатность.

Спустя ещё год от знакомого «смершевца» Лосев узнал о предательстве Власова и создании так называемой РОА из советских военнопленных. На фронте власовцев он не встречал, но, как и все другие, ненавидел.

На пограничном переезде в Бресте задержались на сутки. Там сменили вагонные тележки. Начиналась территория СССР, железнодорожная колея в нём была шире.

Пейзаж за окном начал меняться. Леса стали гуще, поля меньше, то и дело попадались дотла сожжённые деревни. На обочинах дорог ржавела искорёженная техника.

— Белоруссия, — растроганно шептал мичман, не отлипая от окошка. — Наконец-то увиделись.

— Ты из этих мест? — спросил Лосев.

— Да, майор. С Полесья[43].

— А родня как? Жива?

— Нету родни. Все погибли, — сжал губы.

— Откуда знаешь? Может, живы? — участливо спросил Трибой.

— Нет, Сёма. Их убили каратели. Мне зимой сорок четвёртого соседка написала. Всю деревню. Загнали в сарай и живьем сожгли. Ей и ещё нескольким удалось спастись.

Замолчали. На стыках постукивали колеса, вагон вихляло, изредка тоскливо гудел паровоз.

Минск проехали без остановки, город бы разрушен, вскоре началась Брянщина. Кругом следы запустения и разрухи. Несколько раз видели работавших в полях женщин и подростков. Приложив к глазам ладони, они провожали состав взглядом.

— Ждут с войны своих, — сказал кто-то, глядя в окошко.

— Только не нас, — мрачно добавил второй.

Дни тянулись длинной чередой, похожие друг на друга. Их разнообразили недолгие остановки, оправка и получение пайка, а ещё разговоры. Вспоминали мирную жизнь, близких и родных. Планов никто не строил, будущее виделось туманным.

Как-то один осужденный, психованный молодой парень, стал изгаляться над власовцами. Вытащив одного из-под нар, принялся избивать.

— А-атставить! — свесился вниз Лосев.

Парень повиновался. Майора в теплушке уважали и признавали старшим. Ещё когда проезжали Польшу, конвойные, выдававшие паек, недодали два. Возник шум, фронтовики недовольно зашумели.

— В чём дело? — подошел к теплушке старший лейтенант в синей фуражке и гимнастёрке с золотыми погонами. — Прекратить бедлам!

— Твои бойцы зажилили два пайка, — вышел вперёд комбат. — Прикажи отдать.

С минуту оба сверлили друг друга взглядом, потом старлей отвел глаза, «Вернуть!» — бросил сержанту.

Ещё через день крепкий, с наглой рожей боец из секции напротив отобрал у пожилого соседа кисет с махоркой. А когда тот возмутился, хлестнул ладонью по щеке. В следующий момент Лосев спрыгнул с нар, сделав шаг вперёд, сгрёб обидчика и врезал кулаком в лоб. Тот покатился по проходу.

— Держи, отец, — поднял с пола кисет. — А вы чего молчите? — уставился на его соседей. Те потупили глаза.

— Кстати, за что сидит? — кивнул на обидчика.

— Мародер.

— Понятно, — вернулся на свою секцию.

Конвою вскоре надоело самому таскать термосы с баландой и мешки с хлебом, назначили раздатчиков из арестантов. В их число попал оборотистый Шаман. Теперь их вагон получал полновесные пайки и хлебово погуще. А ещё рыжий приносил новости о начавшейся демобилизации, ожидавшейся отмене продовольственных карточек и о другом. Например, что в штабном вагоне везут осужденного генерала, а в теплушке через одну — Героя Советского Союза.

— Это ж надо, — удивился низенький солдат-обозник. — Даже генерал чего-то начебушил.

Между тем по мере продвижения на восток состав увеличивался. В Курске к нему добавились ещё четыре вагона, а в Воронеже три.

— В них тоже наш брат фронтовик, — сообщил бывший вор.

— Уж не на войну ли нас везут? — предположил бывший замполит с нижних нар.

— Какую? — поинтересовался сосед.

— С Японией. Со дня на день им объявят войну. Вот и пригодимся.

— Вроде штрафников?

— А почему нет? Нас уже скоро полк. Сколько ещё будет!

В теплушке завязался спор. Большинство были «за». Всем хотелось на свободу.

«Чем чёрт не шутит», — думал, покачиваясь наверху, Лосев, а потом забылся.

И приснилась ему Москва, Первомай, и они всей семьёй на Красной площади. Рослый весёлый отец в лётной форме, улыбающаяся, в шелковом платье мать и он, в тюбетейке с красным галстуком. Был военный парад, по брусчатке шла техника и печатали шаг красноармейцы, а в высокое небо улетала песня:

Белая армия, чёрный барон

Снова готовят нам царский трон,

Но от тайги до британских морей

Красная Армия всех сильней!

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой!

— неслось из установленных на ГУМе репродукторов.

Затем площадь тряхнуло, всё исчезло. Николай открыл глаза. Состав, замедляя ход, гремел на стрелках. На фронте сны Лосеву никогда не снились. Видать, пришло время.

— Ну, так вот, — донесся снизу хрипловатый голос Трибоя. — Было это летом сорок третьего под Белгородом. Я тогда командовал взводом. Готовилось очередное наступление, и мы получили приказ провести разведку боем вместе с приданной пехотой. Целью являлся участок немецкой обороны на берегу Ворсклы, предстояло её прощупать и выявить огневые точки. Утром, часов в пять, пехота влезла на броню, в небо унеслась ракета, я дал по рации команду «Вперёд»!», и мы рванули с места. Половину дистанции, прячась в тумане, прошли на предельной скорости, а когда у реки он поредел, немцы ударили с берега так, что всем чертям стало тошно. Десант наш посыпался на землю кто куда. Танк Сашки Гамалеи справа задымил и попятился назад. Мы же со вторым танком шпарим вперёд и садим по фрицам из орудий с пулеметами.

Минут через десять командую отход. Механик-водитель врубает заднюю скорость, и начинаем отползать назад в примеченную слева, заросшую кустами низину. Там же, как на грех, оказалось болотце, механик дал газ и стал его форсировать. Но куда там. Траки погрузились в донный ил, замолотили вхолостую, и мы сели на клиренс.

«Давай, давай ходу курва!» — пинаю механика сапогом в спину. Обливаясь потом, тот заработал рычагами, дёргая машину вправо-влево, и тут нам впечатали снаряд в башню. Машину тряхнуло, в морды секануло броневой крошкой, всё стихло. Через пару минут, кашляя и матерясь, оклемались, хриплю механику: «Запускай движок». Он пытается — ни в какую.

«Спокойно, — говорю, — Санёк, давай ещё». Повторяет, результат тот же. «Ну, всё, — гудит рядом башнер[44], — сейчас наведут нам решку». И точно. Вскоре со стороны немцев показался ихний «Т-3»[45], давший по нам пару выстрелов. Броня выдержала. Затем рядом с «Т-3» возник тягач, обе машины покатили к низине.

«Так, слушать меня! — отрываюсь от перископа. — Судя по всему, фрицы считают нас дохлыми. Подпустим вплотную и откроем огонь. По моей команде».

Башнер загнал снаряд в ствол, замерли. А эта шобла между тем приближалась. Танк лязгал гусеницами впереди, тягач шёл с отставанием и чуть справа.

«Хреново, если «панцер» зайдет к нам сбоку и лупанет в борт, — забеспокоился стрелок-радист. — Там броня точно не выдержит».

«Всем молчать! — приказываю. — Ждать команды».

Сбоку заходить никто не стал (машины остановились в десятке метров напротив). Башенный люк танка откинулся, и на кромку уселся фриц в пилотке, закурил сигарету. Из тягача неспешно выбрались ещё трое, стащили с него буксирный трос и поволокли к «тридцатьчетверке».

«Сидеть тихо, — шепчу. — Пусть крепят».

Оживленно лопоча на своём, фрицы влезли в грязь, зацепили буксир за рым, а потом вернулись. Старший махнул рукою водителю тягача. Тот врубил скорость (канат натянулся), потом прибавил обороты, и мы потихоньку двинулись вперёд, освобождаясь от топи. А как только оказались на сухом, я заорал «Огонь!», и наводчик влепил бронебойный под погон башни «панцера». Её раскололо как орех, немец тут же загорелся, а механик по ходу движения (тягач всё ещё полз) снова надавил стартер, и на этот раз получилось. Танк ожил, взревев двигателем. Я приказал «Дави!», и мы прыгнули на тягач как кобель на суку. Под днищем хрупнуло, машину колыхнуло, и через минуту, объезжая злосчастную низину, мы на полном ходу рванули к своим. Когда фрицы опомнились и стали садить вслед из пушек, было уже поздно. Машина вышла из сектора обстрела. Вот такая была у нас история, — закончил Трибой.

— Ну и что? Начальство оценило? — спросил кто-то из слушателей.

— Само собой. Я получил за ту разведку боем «Звёздочку», а ребята по «Отваге». И ещё была заметка в армейской газете, только мы её искурили.

— Га-га-га, — захохотали несколько голосов.

Но самыми интересными были рассказы Василия о деде.

Война всем изрядно надоела, хотелось чего-то мирного. И Василий поведал о тайге, охоте, путешествиях знаменитого следопыта вместе с русским ученым Арсеньевым, который как раз и написал книгу. Оказывается, внук, три года учившийся в интернате, тоже её читал.

— Всё так и есть, — сказал он. — Но я знаю больше. Дед не был нанайцем, он удэге. Жена с дочкой у него действительно умерли от оспы, а вот сын остался. Это был мой отец. Воспитывался у родни в стойбище, Дереу его навещал. А кроме той плантации женьшеня, что вырастил в тайге и подарил Арсеньеву, имел ещё две, для сына. Про них узнали контрабандисты, хотели выследить. Не получилось. Дед завёл в непроходимые места и почти все погибли. Оставшиеся не простили. Подстерегли деда и застрелили. Мой отец позже отомстил.

— А плантации как, нашёл? — поинтересовался Громов.

— Не, — покачал головой Василий. — Тайга большая. Места знать надо.

— Это какие же деньжищи пропали, — сокрушенно вздохнул Шаман. — Женьшень то же золото.

— В тайге сейчас есть контрабандисты? — спросил, лёжа на боку, Лосев.

— При советской власти меньше стало. Но встречаются. Таскают из Китая спирт с опиумом. Меняют на золото с соболями и женьшень.

— Зверя много?

— Хватает. Есть кабан с медведем, лось, изюбрь[46], рысь и даже амба. Из пушного — соболь с горностаем, ласка, белка и куница. Много всякой птицы, а в реках рыбы. Живи, братка, не хочу.

— Амба это кто? — донеслось снизу.

— Уссурийский тигр. Очень большой и умный. Его не трогаем.

— Почему?

— Разгонит в месте, где промышляешь, всего зверя, утащит собачек, а то и самого охотника. А ещё старики рассказывают, что амурские люди пошли от них. Как-то амба пришел к дому одной молодой женщины и лёг у порога. Та попросила его уйти, но зверь остался на месте. Тогда перешагнула через него и отправилась по своим делам. Вернувшись, снова перешагнула. Вечером амба поднялся и ушёл. Спустя время почувствовала, что беременна, и родила двух мальчиков. А потом ушла с ними в тайгу, превратившись в тигрицу. Когда её разыскал брат, отдала ему детей и велела никогда не убивать амбу. От мальчиков и появились на свет удэге, нанайцы и орочены.

— Да-а. Необычная страна, — протянули с соседних нар. Все слушали внимательно.

— А как у вас насчет колхозов? — поинтересовался один, в прошлом агроном.

— Есть такие, — кивнул удэге.

— И чем занимаются?

— Ловят рыбу и добывают пушнину. Всё сдают государству.

За Саратовом начались степи. Плоские, как стол, рыжие и выжженные солнцем. Иногда вдали виднелись овечьи отары, реже табуны. Серебрился под ветром ковыль, у горизонта дрожало марево. В теплушках стояла духота, вода, что давали, стала чуть солоноватой.

— Отсюда для нас два пути, — глядя в окошко (стекло из него давно вынули), заявил Шаман. — В Сибирь или Казахстан.

— И где хуже? — подставил лицо ветерку Трибой.

— Второй срок я отбывал на лесоповале под Омском. Врагу не пожелаешь. И был у меня кореш из Джамбула. У них зэки работают на урановых рудниках. Там вообще хана. Дохнут как мухи.

— Да, куда ни кинь, всюду клин, — сказал, глядя в потолок, лежавший рядом Громов. Вагон мотало на стыках, лязгали и скрипели сцепки.

Когда перевалили Уральский хребет, все поняли, везут в Сибирь. Отнеслись безразлично. И только Узала оживился, даже замугыкал на своём языке песню.

— Чему, Васька, радуешься? — сказал по такому случаю Трибой. — Свои края почуял?

— Ага, Сёма — прищурил раскосые глаза. — Очинна соскучился.

Поскольку цель пути приближалась, многие стали интересоваться у Шамана жизнью в лагерях.

— Ну что сказать? — почесал затылок. — Закон там тайга. Медведь хозяин.

— Это как?

— Да очень просто. Один смеётся, девяносто девять плачут. А если серьёзно, полный мрак. Администрация лютует, вышибая план. Если нету — половинная пайка. Залупнулся — ШИЗО или БУР.

— А это что ещё за хрень?

— Штрафной изолятор и барак усиленного режима. Штрафняк — тот же карцер. Неотапливаемый всегда холодный и сырой. Пайка ещё меньше. Горячая баланда раз в три дня. Максимальный срок пятнадцать суток, но могут добавить. Оттуда можно выйти и вперёд ногами. БУР — тот же барак, но с более строгим режимом содержания.

— И что? Пожаловаться никому нельзя? — блеснул стеклами очков бывший замполит полка.

Его историю тоже знали. Отмечая с другими офицерами победу и будучи навеселе, он салютовал из зенитной установки «эрликон» в небо. Стволы повело вниз, и он перерезал надвое троих, паливших тоже в небо из пистолетов.

— Почему? Можно, — хмыкнул рассказчик. — Только начальству это до фени. Жалуйся хоть генеральному прокурору.

— Ну дела, — покачал головой одноухий солдат. — А кто в лагере главный?

— Начальник. Зовут «хозяин». Помню, когда сидел первый раз, у нас был добрый. По утрам на разводе разбивал одну-две морды. Не больше. А вот в соседнем лагере зверь. Как-то заморозил пятерых отказников от работы.

— Брешешь.

— Век воли не видать, — Шаман щёлкнул ногтём по зубу. — Приказал построиться отдельно и дал команду поливать водой из брандспойта.

— И что? Насмерть?

— Мороз был за сорок. Превратились в ледяшки.

— А потом?

— Сактировали. Мол, замёрзли по дороге.

В теплушке наступила тишина. Ритмично постукивали колеса.

— И что, все заключенные так живут? — нарушил её бывший военфельдшер.

— Кроме блатных, — последовал ответ. — Им тюрьма родная мама.

— Так мы ж о лагерях.

— Они типа курорта. Там «люди» (так себя называют) не работают, считается западло[47]. Жрут, развлекаются и играют в карты. Пашут только фраера — это остальные. У них же блатные отбирают всё, что понравится. Кого хотят, гнобят.

— А куда смотрит администрация? — вскинулся Трибой. — Это ж фашисты!

— В том-то и вопрос, — усмехнулся Шаман.

— Администрации это на руку.

— Почему? — отобрав у кого-то бычок, Трибой нервно затянулся.

— Блатные ей помогают. Фраеров понуждают пахать и держат в страхе. Кто пытается кипятиться[48], избивают, а то и ставят на перо[49]. Обе стороны это устраивает. Чекисты имеют выработку, а блатари вольготное житьё.

— Вот твари! Мы четыре года в окопах, а ворьё жирует! — возмутились многие. — Приедем, порвем.

— Это вряд ли, — хмыкнул бывший вор.

— Систему не поломаешь. Ладно. Кто хочет постираться?[50] — достал из кармана засаленную колоду.

Желающие сразу же нашлись.

— Только не у нас. Валите в другое место, — сказал из своего угла Лосев, не терпевший карт.

Шаман играл виртуозно, был в этом деле мастер. На кон ставились сахар с махоркой, реже трофейные портсигары, зажигалки и перочинные ножи.

На одном из перегонов в конце состава возникла стрельба. Паровоз ту же сбавил ход, зашипели тормоза. Стал. Вдоль вагонов понеслась охрана.

— Не иначе кто-то сбежал, — предположил Шаман. — Ховай всё лишнее, мужики. Будет шмон.

Их вещмешок с продуктами давно лежал в нычке[51], устроенной в головах за обшивкой теплушки. Не ошибся Шаман. Спустя короткое время донеслась команда. По гравию затопотали сапоги, откатились двери. Всех выгрузили и построили вдоль состава.

— На колени, твари! — заорал начальник конвоя, а шеренга краснопогонников напротив лязгнула затворами винтовок и ППШ. Часть заключенных исполнила команду, другая нет. «Огонь!» — махнул начальник пистолетом. Над головами пронесся свинцовый дождь. Опустились все, кроме Лосева. Тот, побледнев лицом, остался стоять.

Начальник приблизившись, взвел курок «ТТ».

— Считаю до трех! Раз, два…

Шаман, стоявший на коленях сзади, рванул за стопы. Николай повалился лицом вниз.

— Так-то лучше, — скривил губы старший лейтенант. Сняв с боевого взвода, сунул пистолет в кобуру. Обернулся: — Начинай!

Конвойные по двое запрыгнули в теплушки. Начался шмон. Длился он почти час. Нашли несколько финок с ножами, две бритвы и миниатюрный, похожий на игрушку браунинг. Начальник кивнул, унесли в штабной вагон.

— А теперь беглецов! — приказал сержанту.

От последней теплушки за ноги приволокли двоих. В измазанных кровью задравшихся, прошитых пулями гимнастёрках.

— Так будет с каждым, кто попытается сбежать! — начальник прошёлся перед стоящими на коленях. — Всем трое суток без горячего! Встать! На погрузку!

Конвойные, охаживая заключенных прикладами, загнали всех в теплушки. Закрылись двери, лязгнули опускаемые крюки. Спустя короткое время по вагонам прошла дрожь, набирая ход, завертелись колеса.

— Зверьё, — сняв очки, протер стёкла грязным носовым платком замполит.

— Обычный конвой, — хмыкнул Шаман. — Вот лагерные, те звери. А ты, Никола, не при буром, — покосился на майора. — Он мог тебя запросто пустить в расход. А потом списать на побег. Как тех горемык.

Лосев молчал, отвернувшись к стенке. На душе было погано.

Три дня питались всухомятку, запивая пайку водой. Дошло дело до заначки, поделились с соседями. Чуть позже узнали, что беглецов было трое. Один ушел. Ребята разобрали часть пола в теплушке и выбрасывались на ходу.

— Да, тут смелость нужна, — пожевал соломинку Громов. — Остальные сдрейфили.

— Или не успели, — возразил Трибой.

Как-то ночью (поезд шёл по тайге) состав основательно тряхнуло. Заскрипели тормозные колодки. Встали. Через полчаса по составу прошла дрожь, снова тронулись. А в обед кроме хлеба впервые за всю дорогу выдали наваристый суп. Ночью паровоз сбил матерого медведя. Конвой забрал мясо, а заключенным сварили первое из костей и потрохов.

— Жирный был мапа[52], — обгладывая кость, довольно урчал Василий.

— Почему мапа? — спросил Громов, активно черпая ложкой.

— Так у нас уважительно зовут медведя. Типа старый и мудрый человек.

— Как погляжу, у вас все звери люди, — рассмеялся Трибой.

— Это хорошо. А вот если люди звери, плохо, — философски изрёк удэге.

Поезд уносил их всё дальше, жара спадала. Сибирь кончилась.

— За ней Дальний Восток, — пробубнил Шаман. — Край света.

Пейзаж тоже разительно поменялся. Вместо средне-русской равнины теперь тянулась сплошняком тайга с каменными гольцами[53] и волнистыми увалами, в долинах холодно мерцали реки и озёра. Небо стало выше и бледнее, в зелени лесов появилась желтизна.

Однажды утром в теплушке почувствовался сладковатый запах. К такому привыкли на фронте. Причину определили быстро: власовцы под нарами задушили своего и несколько дней получали на него хлеб с баландой. На очередной стоянке сообщили конвою, тот воспринял всё спокойно. Начальник приказал вытащить, сактировать и закопать под насыпью.

В одну из ночей, когда кругом стоял храп, Лосев рассказал друзьям, что у него в голенищах сапог деньги.

— Сколько? — тихо спросил Трибой.

Николай назвал сумму. Громов даже присвистнул. На него зашикали.

— Будем охранять, — дохнул на ухо Шаман. — На них в зоне много чего можно.

Миновав Читу и Хабаровск, выехали на побережье Татарского пролива. Вдоль него тянулась затянутая туманом горная гряда, внизу — обширная бухта с морскими судами и посёлком. Здесь железная дорога заканчивалась.

Алела утренняя заря. Стали выгружаться.

Далее, уважаемый читатель, следует сделать отступление.

Места, куда попали герои, именовались государственный трест «Дальстрой» и являлись грандиозным проектом. Реализовывался он Главным Управление строительства Дальнего Севера НКВД СССР. Созданный постановлением ЦК ВКП(б) в 1931-м году, трест занимал пятую часть территории Советского Союза, включая в себя Магаданскую область, Чукотку, Якутию, Хабаровский и Приморский края. Ранее проведенными геологическими изысканиями там обнаружились значительные запасы золота, серебра и других полезных ископаемых, необходимых для дальнейшей индустриализации. «Дальстрой» должен был стать не просто крупнейшим промышленным центром Северо-Востока страны по их добыче, но с учетом особых условий деятельности и географического положения решать ещё целый ряд задач. Прежде необжитая и неосвоенная территория Северо-Востока включалась в единый народнохозяйственный комплекс государства, занимая в нём основное место как источник золотовалютных резервов для первостепенных нужд. Районы Колымы, наряду с Камчаткой, приобретали важное военно-стратегическое значение как составная часть единого оборонного пространства ДВК. Промышленный комплекс треста создавал для этого необходимую материальную основу, а «трудовая армия» заключённых рассматривалась как потенциальный резерв РККА на Дальнем Востоке. Мобилизационными планами предусматривалось в случае непосредственной угрозы со стороны сопредельных государств сформировать из заключённых стрелковую дивизию штатной численностью от восьми до двенадцати тысяч человек.

Территория «Дальстроя», имевшая тенденцию к расширению, выделялась в особый, практически автономный район. По уровню властных полномочий он находился вне подчинения органов советской власти на местах. Все решения о деятельности принимались на уровне ЦК партии и СНК[54], носили секретный характер.

«Дальстрой» формировался как огромный, жёстко централизованный индустриальный лагерь, основу рабочей силы которого составляли заключённые. Во главе структуры стоял директор, осуществлявший всю полноту власти и наделенный чрезвычайными полномочиями. В тресте имелись собственные карательные и судебные органы, он мог взимать государственные налоги. Товары же, покупаемые «Дальстроем» для своих нужд, ими не облагались. Вся выручка от реализации продукции, реализуемой по коммерческим ценам (в том числе водки и табака), оставалась в распоряжении треста. Пользовался он правом и на монопольное распоряжение природными ресурсами на своей территории, что снимало любые ограничения по лесоразработкам.

Особое место в системе управления занимали органы УНКВД по «Дальстрою». В их функции входила не только оперативная работа среди заключённых и вольнонаемного состава, но и контроль за внутрихозяйственной деятельностью предприятий. Включая расстановку кадров, вербовку специалистов и тому подобное. Одновременно, в целях привлечения дополнительной рабочей силы и специалистов, для работников треста существовали особые льготы.

Глава 5

Ванинская пересылка. «Джурма»

Бухта Ванина — глубоководная бухта на западном берегу Татарского пролива, материковое побережье северной части Японского моря. Административно залив входит в Хабаровский край России. Названа в честь военного топографа Иакима Клементьевича Ванина. Открыта в 1853 году.

Ограничена по северу мысом Бурный, на юге — мысом Весёлый. Открыта к востоку, вдается на запад в материк на восемь километров. Имеет неправильную вытянутую дугообразную форму. Ширина у входа составляет три километра. Глубина до девятнадцати метров на выходе и до пятнадцати внутри.

Берег возвышенный, холмистый, у входа обрывистый. В бухту с юго-западного торца впадает река Уй, на западе — река Тишкино. В юго-восточной части бухты ещё две — Чум и Малая Ванина. Южнее расположен залив Советская Гавань. Приливы неправильные, полусуточные, величиной до одного метра. Замерзает с января по апрель, образуя ледяную корку толщиной до полуметра. В бухте обитают сельдь, камбала, дальневосточная навага, терпуг, мойва, корюшка.

(Географическая справка)

Этап построили с вещами, состоялась перекличка, и в окружении конвоя погнали к расположенному за поселком лагерю. Он занимал несколько десятков гектаров, огороженных в три ряда колючей проволокой, с вышками по сторонам и множеством бараков. То была знаменитая Ванинская пересылка. Много больше Краснопресненской в Москве или на Холодной горе в Харькове.

Со скрипом отворились массивные, тоже оплетённые колючкой ворота. Завели на двор, состоялась прием-передача. Теперь уже новый конвой загнал заключенных в карантинный барак, длинный и широкий. Нары здесь высились в четыре этажа, на опорных столбах перекладины-лестницы. По центральному проходу на утоптанной земле — три холодных сварных печи с уходящими вверх жестяными трубами. Через узкие, прорубленные вверху окошки проникал тусклый свет.

Приказав оставить вещи, а при них дневальных, отвели в баню. Это тоже был барак поменьше, с дощатыми пристройками впереди и сзади. Разбили этап на части, дальше последовала команда: «Первая сотня на помывку!» В предбаннике, раздевшись, сдали вещи на прожарку, кроме сапог и ботинок. Каждому выдали по вехтю[55] мочала и четвертушке серого мыла.

— Значит так, — сказал своим в толчее Шаман. — Я пока останусь, пригляжу за обувкой, а вы в мойку. Кто первый искупается, быстро назад. Сменяемся. И так по очереди.

— Добро, — потолкались дальше.

В низком сыром помещении, расхватав деревянные шайки, стали наполнять их горячей водой из-под кранов, разбавляя холодной. Пространство затянуло паром. В нём мелькали тела, слышались плеск и шорканье мочалок, довольные возгласы и матерки. Тут же шустрили парикмахеры с тупыми машинками и опасными бритвами. Подстригали всех наголо и смахивали отросшую щетину.

Компания заняла один из помывочных столов, шмякнув на него шайки. Первым «оболванился» и поплескался в шайке Василий.

— Моя пошел, — вылив на голову остатки воды, он заскользил пятками по мыльным доскам пола к разбухшей двери.

Вымывшись, натянули уже «прожаренные» гимнастерки и бриджи. В баню запустили вторую партию, первую же погнали к складу. Там каждому выдали грубое белье из бязи, чёрные робы с телогрейками и на рыбьем меху шапки. Постельных принадлежностей не полагалось. Натянули всё на себя.

День был пасмурный, со стороны залива тянул ветер. Их повели на завтрак. Столовая находилась в центре пересылки в дощатом, с железной крышей здании. Внутри три раздаточных окна с обитыми цинком прилавками и вкопанные в землю длинные столы из сосновых плах. Лавок не имелось. Получив на раздатке хлеб, по миске овсянки на воде и спитой чай, с жадностью всё умяли. Вылизав ложки, сунули их кто в карман, кто за голенище. Последовала команда «На выход!». Шаркая ногами, двинулись в свой барак.

На обширной территории пересылки было многолюдно: тут и там виднелись группы заключенных, следовали под охраной колонны, стояли шум и гам.

— Сколько ж тут народу, — присвистнул Громов. — Прямо Вавилон.

— Каждой твари по паре, — добавил Шаман.

В бараке всех выстроили на среднем проходе, и какой-то чин из лагерной администрации в бурках и кубанке ознакомил с распорядком. Подъём в пять, перекличка и оправка, далее завтрак. Обед в час, ужин в семь. В одиннадцать вечерняя поверка и отбой.

— А между ними? — выкрикнули из строя.

— X… груши околачивать! — рявкнул чин.

— В смысле, ждать отправки.

Чин развернулся и вместе с охраной вышел.

Строй распался, начали устраиваться.

Группа Лосева заняла средние нары в центре, ближе к одной из печек. Влезли, положили в головах вещи. Как и в вагонах, доски тут были голые и до блеска затертые их предшественниками. «Режь актив» было вырезано на одной, «Сеня Клык тут был» — на соседней.

— Интересно, где теперь этот Сеня? — кивнул на неё надпись Трибой.

— Чалится где-нибудь, — послюнявив бумажку, свернул цигарку Шаман. — Или двинул кони[56]. В таких местах это запросто.

Чиркнув спичкой, пару раз затянулся и пустил по кругу. После бани и завтрака всех разморило, потянуло в сон.

— Ладно, вы ту пока кемарьте, — Шаман полез к краю нар. — А я пока прошвырнусь по зоне. Узнаю что и как.

Вернулся он спустя час с каким-то мужиком в реглане[57], похожим на шкаф. Кряжистым и угрюмым. Забрались на нары.

— Знакомьтесь, кореша встретил, — ткнул пальцем. — Вместе сидели на Урале. Кликуха Артист. Тоже фронтовик. Щас введёт вас в курс дела.

— Ну что сказать, мужики? — уселся тот напротив, скрестив ноги в хромовых сапогах. — В поганое время вы сюда попали.

— Это почему? — пробасил Громов.

— Тут типа начинается война.

— Какая ещё война? — открыл рот Василий.

— Та, что была, закончилась.

— Закончилась по ту сторону, — усмехнулся гость, — а здесь только начинается. Шаман, наверное, рассказывал, что в зонах по всему Союзу заправляют воры. Так?

— Так.

— А теперь всё меняется.

— И каким образом? — вскинул бровь Лосев.

— С воли в лагеря возвращается всё больше воров, взявших в руки оружие и воевавших на стороне власти. По блатным понятиям это западло. Вот остальные и решили признать их суками со всеми вытекающими. Те на арапа[58]: «Мы воевали за Родину!», а идейные: «Нам похер». Ну и схлестнулись. Режут друг друга почем зря.

— А мы тут с какого боку? — хмыкнул Трибой. — Это их дела.

— Не скажи, браток, — прищурился Артист. — Вы ж тоже фронтовики. Своим нужно помочь в натуре.

— Тоже резать воров?

— Ну да. Вместе с нами. Ладно, мне пора. Насколько знаю, майор, ты у своих в авторитете, — взглянул на Лосева. — Приходи после ужина с Шаманом к нам в барак. Побазарим.

И легко спрыгнул вниз.

— А почему Артист? — спросил удэге. — В кино никогда не видел.

— Артист в своём деле. Бывший налётчик, — стянул с плеч ватник Шаман. — Ну, так что, Никола? Сходим к моему корешу?

— Почему нет? Сходим, — отозвался Лосев.

На обед в переполненной столовой получили по миске жидкой рыбной похлебки, съели вприкуску с пайкой, у кого осталась, а на ужин снова была овсянка и морковный чай.

— Да, на таких харчах быстро ноги протянешь, — вздохнул Громов, когда шли назад.

— В производственных лагерях пайка больше, — успокоил Шаман. — Если выполняют план. Бывает и гроши перепадают.

— А если нет?

— Триста граммов черняшки с баландой и — гуляй, Вася.

— Что делают, гады, — в сердцах выругался Трибой.

Когда на пересылку стали опускаться сумерки (тут они были ранними), Шаман с Лосевым отправились «на базар». Народу на территории стало меньше, но всё равно хватало. Заключенные шмыгали по баракам, стояли кучками рядом, светились огоньки цыгарок. В одной такой кучке кого-то били, тот истошно вопил. Проходивший мимо наряд во главе с сержантом внимания на это не обратил.

— Во всех лагерях так? — спросил бывшего вора Лосев.

— Не, только в пересылках, — повертел головой Шаман. — В других режим жёстче. Чуть что, сразу в ШИЗО или БУР, а то и пристрелят.

— Как так? Без суда?

— Я ж вам говорил, Никола. В этих местах закон — тайга. Медведь хозяин.

Пересылка оказалась много больше, чем на первый взгляд. Миновав первую секцию бараков, прошли сквозь открытые с колючкой ворота в другую секцию (охрана не препятствовала).

— За ней ещё одна. Там бабы, — махнул вперёд рукой Шаман.

— В смысле, женщины?

— Ну да. Бабы. Туда так просто не пройдешь. Усиленная охрана.

— А их за что?

— Есть политические и интернированные, но в основном воровки. Таких как грязи.

— И сколько, интересно, тут всего народу?

— Артист говорит, тысяч сто с гаком. Ладно, нам туда, — указал на один из бараков.

Он стоял чуть в стороне, был меньше остальных, из двух труб на крыше вился белесый дым. Подошли и опупели. На фронтоне, по бокам широкой двери покачивались два висельника в петлях.

— Это что ж такое? — задрал вверх голову Лосев.

— Не видишь? Жмуры[59], — буркнул Шаман. — Когда приходил сюда в первый раз, не было.

Потянул на себя дверь, обитую рогожами изнутри, шагнули за порог. В ноздри ударил спертый воздух, запах портянок и немытых тел. На двух ярусах, тянущихся вдоль стен нар, сидели и лежали на тряпье обитатели барака. Одни о чем-то говорили, другие резались в карты, некоторые храпели. В проходе потрескивали дровами раскаленные печи, волнами плавал махорочный дым. На вошедших никто не обратил внимания, и те пошагали в дальний конец.

Там за дощатым столом, на лавке у стены расположились четверо. С потолка свисала керосинка, давая неяркий свет и потрескивая. Сидевшие прихлебывали чифирь из кружек, закусывая сухой корюшкой. Здесь же стояла миска с красной икрой. В ней торчала ложка. Пришедшие остановились у стола.

— Мы пришли, Артист, — сказал Шаман.

Тот сидел в центре, по пояс голый, на груди наколка — храм с куполами. На боку длинный шрам.

— Коли так, присаживайтесь, — кивнул на лавку напротив. — Оса, — ещё чифиря, — покосился в темный угол.

Там что-то брякнуло, послышалось журчанье, возник молодой парень. Молча поставил перед гостями две парящих кружки и упятился назад.

— А что это у тебя на фронтоне за цацки? — взяв свою кружку в руки, отхлебнул Шаман. Лосев сделал то же самое. Напиток этот знал, в бытность ротным не раз пил со штрафниками. Готовился чифирь просто. На пол-литра воды стограммовая пачка чая. Дважды перекипятить и дать чуть отстояться. Напиток бодрил, снимая усталость.

— Воры, — усмехнулся Артист. — Нравятся?

— Да как-то непривычно.

— Привыкай, Шаман. Теперь им всем хана. Эти не хотели взять кайло в руки, теперь проветриваются. Отлавливаем на пересылке остальных. До нового этапа с материка.

— И кто ж тебе дал такие права? — Шаман отхлебнул снова.

— Война, — Артист отодвинул кружку. — Я на фронте с сорок второго. Пошел из лагеря добровольно. Был у Рокоссовского на Донском, а потом на Центральном. Дослужился до капитана, командовал ротой автоматчиков. Имел ордена «Красного знамени» и «Суворова», победу встретил на Балтике. А потом влип. Побаловался с немкой. Ну и меня снова в лагеря. Законники[60] за своего не признали. Ты, говорят, ссучился. И решили трюмить[61]. Не вышло. Одного пришил, другого изувечил. Начальники хотели мотать новый срок, с ними договорился. Я, мол, опускаю[62] блатных, а вы мне снисхождение. Дали зеленую улицу. Подобрал из таких же, как я, «бывших» ребят и для начала кончили на той зоне всех авторитетов. Чекистам понравилось. Сами уже не справлялись. Ну и пошло поехало. Навели порядок ещё в двух зонах, а теперь перебросили сюда. У меня теперь две сотни рыл, хлопцы оторви да брось. Я комендант пересылки, остальные — в лагерных придурках[63]. Блатные поджали хвост, зону держим вот так, — сжал мосластый кулак. — Ну и хозяин доволен. Меньше головной боли.

— М-да, — хрустнул рыбкой Шаман. — Красиво, Артист, рисуешь.

— Так я чего звал? — подмигнул. — Давайте с майором и вашей кагалой к нам. Всех, конечно, не могу, но на десяток-другой с чекистами договорюсь.

— И что дальше? — закончив пить чифирь, отодвинул Лосев кружку.

— А дальше поставим раком весь «Дальстрой». Воров к ногтю, установим свой закон. Администрация «за», — наклонившись вперёд, хищно оскалился бывший капитан.

— Дело говорит Артист, — прогудел сидевший рядом здоровенный лоб с горелым лицом.

— Так что решайте, — подпрягся второй, в тельняшке. — Или будете пахать за блатных, как фраера.

Ещё двое сидели молча. Один, щурясь, дымил папиросой, сосед поигрывал финкой в пальцах с синими перстнями. Гости переглянулись.

— Тут подумать надо, — выдержал паузу Лосев.

— Ага. Быстро только кошки родятся, — утер шапкой лоб Шаман.

— Думайте до утра, — согласился комендант.

— Дня через три этап на Магадан. А оттуда, как в песне, возврата нету. За ответом придёт Жох, — кивнул на игравшего финкой.

Чуть позже, сунув руки в карманы телогреек (на дворе похолодало), оба возвращались назад. В небе мерцал ковш Большой Медведицы и серебрилась пелена.

— Быстро тут наступает осень. Одно слово, севера, — втянул голову в куцый воротник Шаман.

— А кто такие придурки? — спросил, хрустя инеем, Лосев.

— Ну, там повара, хлеборезы, кладовщики, фельдшера. Короче, всякая шваль, чтоб гнобить простого зека.

— Ясно.

— Чего ясно? — повернул лицо. — Тут, брат, надо шевелить рогами[64]. А ты о придурках.

Дальше пошли молча.

После вечерней поверки (все были налицо), охрана вышла из барака, грохнув дверью. Заскрипели лестницы и помосты, сверху посыпалась труха. Стали отбиваться[65]. Одни снимали телогрейки, чтобы укрыться, другие спали в них. Печки в бараке не топились, считалось, не сезон.

— Как прошла встреча? — спросил, стягивая сапоги, Трибой.

— На уровне, — улёгся на спину Лосев, заложив руки за голову.

— А если подробней? — привалился к стене Громов.

Василий, как обычно, молчал, суча из прихваченного в бане мочала тонкую верёвку.

— Ну, если подробней, слушайте.

И Лосев рассказал о состоявшемся разговоре.

— Такие вот, мужики, дела, — так закончил.

— Скорбные, — добавил Шаман.

— А что? Предложение интересное, — пошевелил пальцами на ногах танкист. — С какого перепугу мы должны подчиняться ворам? По мне, их лучше взять к ногтю.

— Я убивать люди больше не хочу. Это плохо, — покачал головой удэгеец.

— Так ты ж немцев стрелял, как белок?

— Э-э, то совсем другое дело, — отмахнулся рукой.

— А по мне, надо соглашаться, — наморщил лоб Шаман. — Я теперь ворам враг. А они мне. Ну а ты, Алексей, как? — взглянул на невозмутимо сидевшего Громова.

— Как все, — зевнул тот. — Можно и так, и эдак.

Мнения разделились, все уставились на майора.

— Мне война вот где, — приподнявшись, Николай чиркнул ребром ладони по горлу.

Возникло молчание, а затем Трибой сказал:

— Большинство против. В таком разе, братва, едем дальше.

Повернулся набок и захрапел. В мутное окошко над головой глядел серп месяца.

Утром, после завтрака в бараке нарисовался Жох. В кепке-восьмиклинке, теплой шерстяной ковбойке и штанах с напуском, заправленных в хромовые, гармошкой сапоги.

— Подумали? — держа руки в карманах, подошел к нарам, где сидели лосевские. Оглядел.

— Мы едем дальше, — сказал за всех Шаман.

— Так Артисту и передай.

— Вот оно значит как? — вскинул по блатному бровь. — Ну так хрен с вами, — харкнул на пол. И, повернувшись, враскачку двинулся обратно.

Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый,

А ты не вейся на ветру.

Эх, карман, карман ты мой дырявый,

А ты не нра… не нравишься вору!

— затянул песню.

— Точно жох[66],— хмыкнул Громов.

А Василий нахмурился:

— Глаз у него плохой. Мёртвый.

— Слышь, Паша, — подвинулся Трибой к Шаману. — Вот ты говорил, этот самый Артист в прошлом налётчик. А чем занимался ты?

— Слесарил.

— Да нет. Я имею в виду, когда был блатным.

— Я ж сказал, слесарил. Это те, кто лазит по квартирам. Иначе — домушники.

— Получается, имеются и другие квалификации? Будь другом, расскажи.

— Зачем? — покосился. — Тоже хочешь приобщиться?

— Да нет, просто интересуюсь.

— Расскажи, Шаман. Мне тоже любопытно, — сел с другого боку Василий.

— Ну ладно, — положил ногу на ногу. — Значит так. Первая и самая уважаемая профессия — ширмач или карманный вор. Работает обычно в людных местах: на рынках там, в трамваях, кинотеатрах. Один или в паре. Единственное орудие труда — писка. Это остро заточенный гривенник или бритва. Потом, конечно, мы, слесаря. Квартиру обнести это вам не фунт изюму. Её надо присмотреть, чтоб было чего взять, подобрать ключи или вскрыть отмычкой. В крайнем разе фомкой. Тут работают трое-четверо. Ну и куш больше. Дальше идут майданщики — это которые воруют на вокзалах и в поездах. Ничего работа, но на любителя. Приходится много ездить. Есть ещё медвежатники — те курочат сейфы, каталы — обыгрывают фраеров в карты, и ещё штук двадцать профессий. Всё по интересам. Самые поганые — гопники, они же налётчики и мокрушники. Для них человека пришибить, что муху.

— Да, — прогудел Громов. — Специальностей больше, чем на флоте.

— Умельцы, однако, — почмокал губами Узала.

Лосев помалкивал. Он такое уже знал. Рассказывали когда-то бойцы его штрафной роты. А также он понимал, что с блатными ещё предстоит схлестнуться. И пребывал в раздумьях.

Как и предупреждал Артист, спустя три дня карантин закончился. Большую часть военного этапа оставили для последующей отправки в местные лагеря. Вторую, три сотни человек (там оказалась и группа Лосева), приказав взять вещи, ранним утром погнали в порт.

Навстречу летел холодный ветер, вышибая слезу. В небе клубились тучи. Ниже плыл стрелою портальный кран, доставляя на берег грузы. У причалов, в свинцовой воде застыли несколько судов и барж.

Ворота с пулеметной вышкой рядом, скрипя, отворились, раздалась команда «Вперёд!» Зашаркали подошвами. Подвели к одному из судов. С высокой надстройкой, черными крутыми бортами и чуть дымящей трубой. На носу белой краской значилось «Джурма».

Спущенное на воду более двух десятков лет на верфях Роттердама, оно имело название «Бри-эль» и в 1935-м было куплено СССР, получив новое имя. «Джурма». В переводе с эвенкийского — «Светлый путь». Использовалось судно для перевозок грузов и заключенных по маршруту Владивосток — Магадан. Через четыре года в районе пролива Лаперуза заключенные устроили на борту судна бунт, требуя захода в иностранный порт. Бунт был жестоко подавлен. При этом несколько десятков арестантов были убиты и выброшены за борт на корм рыбам.

На пароход по крутым носовому и кормовому трапам уже шла погрузка. Конвой с двух сторон подталкивал в спины, сотни ног звенели по ступеням.

— Всё равно не поеду, в гробину мать! — истошно донеслось сверху, вниз полетел человек.

«Шух!» — взлетели вверх брызги и опали. Больше не появился.

Погрузка застопорилась, возник шум, «Продолжать движение!» — активно заработали прикладами солдаты. Возобновилась.

— Да, видать, нельзя было тому бедолаге в Магадан, — сказал кто-то из стоящего этапа.

Как только последний из подымавшихся исчез, стали грузить военных.

— Шевели копытами! — усердствовал конвой.

На палубе всех погнали к носовому трюму, скользя и матерясь, спускались по трапу вниз. Там, в металлическом пространстве, тускло горели на подволоках фонари в сетках, по бортам в несколько ярусов тянулись нары, над ними сипел в трубах пар.

— Занимай кубрик, братва! — шмякнул на доски мешок Громов.

Начали устраиваться.

— Словно в каземате, — буркнул Трибой, когда расположились на одних из нар, поближе к люку. — Пароход случаем не течёт? — мазнув рукой по борту, показал мокрую ладонь.

— Не дрейфь, Сёма, — успокоил моряк. — Это всего лишь конденсат. По виду коробка[67] прочная.

— Тогда ладно, — утёр ладонь о штаны.

Осмотрелись. Помимо их этапа тут уже была масса гражданских из тех, что погрузили раньше. Набили корабль под завязку.

Спустя короткое время вверху бахнул стальной люк, звякнули кремальеры[68], звуки снаружи исчезли. Остались только внутри: негромкие разговоры, шорох тел и сипенье пара в трубопроводах. Воздух, постепенно густея, становился спёртым.

— Так на хрен задохнемся, — стянув с плеч телогрейку, расстегнул Шаман ворот гимнастерки.

— Не. У нас место клёвое. Рядом с трапом. Да и вентиляцию должны включить в море, — сказал Громов.

Минут через тридцать корпус судна задрожал, донёсся длинный гудок. Отчалили.

— Вроде как тронулись, — утёр рукавом лоб Василий. — Никогда не плавал по морю.

— А я плавал на шаланде по Чёрному. Отдыхал у приятеля в Крыму, — мечтательно произнес Трибой.

— Сколько, интересно, ходу до Магадана? — улёгшись рядом, подпер Лосев голову локтем.

— На пересылке местные толковали, дней семь-восемь, — откликнулись сверху.

Между тем народ в трюме постепенно осваивался: начались хождения и разговоры, сиплый голос звал какого-то Степана, потянуло запахом махры.

— Пойду-ка прошвырнусь и я, — спрыгнул с нар Громов и двинулся по проходу в сторону кормы.

Вернулся минут через двадцать, влез обратно и сообщил:

— Там в конце, у переборки гальюн, а среди гражданских полно блатных. Уже режутся в карты.

— Значит, скоро начнут раздевать остальных, — хмыкнул Шаман. — Будет, что ставить на кон.

И не ошибся. Спустя час в той стороне стали раздаваться брань и крики: «Снимай клифт[69], падло!» Кто-то проигрался. А по проходу зашмыгали вёрткие парнишки, цепко оглядывая этап.

— Эй, фраер, — тормознул у секции один и похлопал по хромовому сапогу Трибоя. — Давай меняться, — ткнул пальцем в свои опорки.

— Утри сопли, — лениво ответил тот. — И гуляй дальше.

— Ах так! — цикнул слюной в пол. — Ну, погоди, сука.

Вскоре он вновь явился, сопровождаемый несколькими блатными постарше.

— Этот, — ткнул пальцем. — Не хочет меняться.

— Ты чего обижаешь мальца, козёл? — приблизился вплотную один. Сутулый и с длинными обезьяньими руками. Растопырив ладонь, попытался мазнуть Трибоя по лицу, не получилось. Семён уцепил сутулого за чуб и грохнул мордой о нары.

— Людей[70] бьют! — завопил второй, выхватывая из-за голенища финку. Завязалась свалка. Их другого конца трюма повалила толпа блатных, на них сверху прыгали фронтовики. Замелькали кулаки, сворачивались скулы и носы, в воздухе повис мат.

Гражданские, не вмешиваясь, подняли крик и гвалт, шум побоища нарастал. Разъярённый Громов, оторвав поперечный брус, хряскал воров по головам, Лосев молча наносил удары ребром ладони. Узала грыз визжавшего блатняка за ухо, рядом Шаман ломал второму горло.

Когда всё достигло апогея, вверху загрохотал люк, оттуда заорали в рупор:

— Прекратить! Или дадим вниз пар!

На пересылке ходили слухи, что несколько лет назад, когда при перевозке заключенных в Охотском море на «Джурме» вспыхнул бунт, команда пустила в трюм пар, сварив заживо часть этапа.

Крики сразу же начали стихать, драка прекратилась, средний проход очистился. На окровавленной палубе остались пять трупов.

— Убитых наверх! — снова гавкнул рупор. — Быстро!

С нар спрыгнули человек десять, ухватив побитых подмышки и за ноги, покарабкались по трапу. Вскоре, тяжело сопя, спустились вниз. Люк захлопнулся.

— Наши есть? — спросил Лосев, когда проходили мимо.

— Есть один.

— Кто?

— Замполит.

— Жаль комиссара. Хороший был мужик. Но ничего не попишешь.

По кругу пошла цигарка, отдышались.

— Так. Пошли к ворам, — сказал Лосев своим и первым слез с нар.

По дороге Трибой кликнул ещё трех крепких ребят, загремели сапогами по палубе.

Блатные занимали в середине пять секций. Пришедшие остановились напротив.

— Кто старший? — спросил Лосев.

— Ну, мы? — раздалось из одной. — Чего надо?

— Поговорить.

— Залазьте.

Лосев, Трибой и Громов забрались на второй ярус. Остальные во главе с Шаманом, игравшим надетым на кулак отобранным кастетом, остались снизу.

На сальных ватных одеялах, расстеленных поверх нар, в глубине полулежали двое. Мордастый крепкий амбал с замотанной окровавленной тряпкой головой и второй, постарше. Лицо, обтянутое сухой кожей, напоминало череп. Перед ними дымились две кружки чифиря и лежал кусок сахара-сырца размером с кулак. Из темноты выглядывали ещё несколько рож — шестёрки[71].

— Значит, слушать меня внимательно, — исподлобья взглянул Лосев на воров, когда уселись напротив. — Гражданских не обирать и с нашими не залупаться. Сидеть тихо.

— А то што? — скривил губы мордастый.

— Передавим ночью как цыплят. У фронтовиков это просто.

— Вот так, — наклонился вперёд Громов.

Взяв в лапу сырец, сжал. Тот хрустнул и рассыпался в песок.

— Здоровый, гад, — прошептал кто-то из шестёрок.

— Мы услышали, майор, — выдержал паузу череп. — Но попомни, в Магадане ты не жилец. Это сказал я, Кащей.

— Там поглядим. Я тоже не пальцем деланный. Бывай.

Спрыгнув вниз, пошли обратно. Когда забрались на нары, Лосев поинтересовался у Шамана:

— Ты его знаешь?

— Когда-то слыхал. Известный авторитет в Сибири. Так что поберегись.

— А сырец, Лёха, ты хрупнул лихо. Он же что булыжник, — хлопнул Громова по спине Трибой. — Блатных впечатлило.

— Да ладно, — прогудел тот. — Это семечки.

Силу моряка друзья знали. Ещё в эшелоне, когда ехали по Европе, удэге решил сделать шило. Он был хозяйственный мужик и не сидел без дела. Присмотрел в вагонной обшивке подходящий гвоздь и стал колупать перочинным ножиком древесину.

Громов с минуту наблюдал, а потом сказал: «Дай я». Ухватил двумя пальцами за чуть выступавшую шляпку, краснея, потянул. Завился дымок, пахнуло горелым. Гвоздь с визгом вышел из стены.

— На, — протянул Василию.

Блатные после побоища и обещания майора притихли. Дальше плыли спокойно.

Раз в сутки вверху гремел люк, на верёвке вниз спускали мешки с хлебом. Этапники делили его на пайки, запивали ржавой пресной водой из судового трубопровода.

На третий день вонь и духота в трюме стали нестерпимыми, опять возникло недовольство. Охрана начала выпускать партиями на воздух. С надстройки на палубу пялился спаренный пулемет, по бортам охрана с винтовками наизготовку.

И тут выяснилось, в кормовом трюме везли женщин. Человек триста. Их тоже выводили на прогулку за натянутой металлической сеткой. Большинство испуганные и подавленные, но имелись и другие. Эти выглядели свежее, держались отдельной группой. Некоторые курили и перебрасывались с мужиками солёными шутками.

Ты не стой на льду,

Лед провалится.

Не люби вора,

Вор завалится.

Вор завалится, будет чалиться,

Передачу носить не понравится!

— отбила чечетку одна, молодая и довольно симпатичная.

— А ничего бабёнка, — толкнул в бок Громова Трибой. — Я бы с такой перепихнулся.

— Оторви да брось, — хмыкнул Шаман. — С их шоблой лучше не связываться.

— Это почему? — спросил Василий.

— Потом расскажу. Не мешайте дышать озоном.

Воздух между тем был чистым и холодным, как само море. С отливающей ультрамарином водой до затянутого дымкой горизонта, парящими в бледном небе альбатросами и изредка появляющимися в волнах сивучами. Пароход резал стальным форштевнем морскую зыбь, размеренно стучали машины.

Через пятнадцать минут последовала команда «Вниз!», пришло время очередной партии. Спустились в вонючий трюм, влезли на опостылевшие нары.

— Ну, давай, что там за история про воровок?

— придвинулся к Шаману Трибой.

— История была занимательная, — прилёг тот на бок и ухмыльнулся. — Тогда я отбывал свой третий срок близ Норильска, на золотом прииске. Там сильно захворал и попал в больничку. Вышел спустя два месяца. А поскольку на тяжёлых работах использоваться не мог, меня с ещё двумя доходягами отправили южнее, на подсобное хозяйство. Там выращивали овощи и свиней для администрации ГУЛАГа Красноярского края. Хозяйство состояло из лагпунктов, и работали там в основном женщины. Привезли нас в один, сдали по акту и сразу в баню. Вымылись, хотели одеваться, ан нет. Заходят человек пять баб и давай пялиться.

— Вот этот вроде ничего, — кивает на меня одна, здоровенная кобыла. — Если подкормить, в самый раз. Посмеялись и ушли.

Одного из ребят определили плотником на теплицы, а меня со вторым, звали Рябой, в бойлерную. Кидать уголь в топку, выносить шлак и греть воду.

На следующее утро, только заступили, приходит та самая кобыла. В форме, с погонами лейтенанта.

— Будем знакомы, — говорит мне, — Валя.

— Паша, — отвечаю. — Очень приятно.

— Я тут начальник охраны, будешь моим любовником. Ясно?

Ну, думаю, попал. Это ж целый гренадёр. Я-то отощал, не справиться. А она, стерва, словно мысли читает.

— С обеда будешь получать усиленное питание. А завтра после отбоя придёшь в барак охраны. Там сбоку пристройка. Буду ждать.

В обед, точно, в столовой накормили до отвала. То же было на ужин.

— Ну, смотри, брат, не подведи, — говорит Рябой, приняв смену. — А то турнут нас куда-нибудь к свиньям.

— Будь спокоен, — отвечаю. — Сам не валенок.

После поверки (нас в бараке было мужиков двадцать, в основном старики и инвалиды) надеваю шапку с телогрейкой и топаю куда сказано. Барак охраны находился рядом с предзонником[72]. Обхожу, стучу в дверь пристройки. Изнутри щёлкает замок.

— Заходи, — кивает начальница в тапочках и цветастом халате. Топаю за ней.

В небольшой комнате с обоями на стенах в центре накрытый стол, в печке потрескивают дрова, окно задёрнуто занавеской. У торцевой стены с ковром — пышная, уже разобранная кровать. Рядом платяной шкаф.

Снимаю шапку с телогрейкой, вешаю у входа. Пахнущая духами хозяйка приглашает к столу. Усаживаемся

— Ну, за всё хорошее, — наливает по стакану водки.

Выпиваем, закусываем, после ещё. Чувствую, забирает. Лейтенантша на глазах хорошеет. Там, где надо, поднимается.

— Как? Готов? — обнимает за шею. Целуемся взасос. Раздеваемся и в койку.

В этом месте Шаман прекратил рассказ и начал сворачивать цигарку. Не спеша прикурив, зачмокал губами.

— Давай, Паша, не томи, — пихнул в бок танкист. — Что дальше?

— Что-что, драл её всю ночь. Откуда что и взялось, — пыхнул дымом.

— Ай, молодца, — умилился Василий, качая головой. Остальные загоготали.

— Так. А дальше? — спросил кто-то из соседей.

— Дальше больше, — глубоко затянулся. — Жизнь, как говорят, пошла в гору. Днем ударно пашу в бойлерной, ночью кувыркаюсь с Валентиной. Ряшку наел во! — показал руками. — Но, как говорят бродяги, «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал».

Топаю как-то очередной раз к начальнице, из темноты возникают несколько баб.

— Слышь, обожди, — говорит одна. — Базар есть.

Окружили и к горлу бритву.

— Пошли с нами. Дёрнешься, зарежем.

Что делать? Пошёл. С них станется. Гляжу, ведут к дальнему бараку, где жили воровайки. Человек пять. Заходим, ведут в свой отсек, угощают самогоном. Дёргаю кружку, закусываю салом, утираю рукавом губы.

— Что дальше?

А старшая подмигивает:

— Теперь будешь нас трахать. Если нет, останешься без яиц, — и кивает на топчан: — Разблокайся[73].

Да, думаю, попал. Эти стервы, если обещают, сделают. Раздеваюсь, начинаем махаться. После третьей чувствую, трандец. Силы на исходе. И тут пришло спасение. В отсек вломилась охрана во главе с начальницей. Отходили вороваек прикладами и в шизняк, а меня освободили. Тем всё и кончилось.

— И долго ты там ещё припухал? — улыбаясь, спросил Лосев.

— Три месяца. Потом медкомиссия признала здоровым и лафа кончилась. Снова вернули на рудники. Давать стране золото.

— Интересно, а как его добывают? — спросил сосед напротив, молодой парень со шрамом через всё лицо.

— Как-как… Кайлом, — хмыкнул рассказчик. — Лежишь в забое и долбишь пласт, напарник швыряет в штрек породу лопатой. Оттуда её катят тачками по настилу на гора. Загружают в бутару[74] и промывают. Добыча только летом, когда тает вечная мерзлота, в забое постоянно вода и сырость. Рабочий день до четырнадцати часов, за него надо дать норму.

— И как? Давали?

— По-разному. Если нет, пайку уменьшали наполовину. Два-три месяца и вперёд ногами.

— Да, — переглянулись слушатели. — Лучше туда не попадать.

— А это уж как получится, — чуть помолчал Шаман. — Спрашивать никто не будет.

Глава 6

Магадан. Лагерь «АЗ-18»

Магаданская область расположена на северо-востоке Российской Федерации. На западе граничит с Хабаровским краем, на севере с Якутией, на северо-востоке с Чукотским автономным округом, на востоке с Камчатской областью. Южную часть области омывает Охотское море.

Образована в 1939 году. Площадь, вместе с островами, составляет 462,5 тысячи квадратных километров. В рельефе области преобладают нагорья и плоскогорья с отдельными вершинами высотой до 2,3 километра, перемежающиеся обширными долинами вдоль рек и на побережье.

Растительность тундровая по горным склонам выше шестисот метров, лесотундровая на остальной территории области. По долинам рек преобладают смешанные леса из тополя и лиственницы. Среди кустарников преобладает кедровый стланик.

Имеет развитую гидрографическую сеть. С юга омывается бассейном Охотского моря. Обладает хорошо развитой речной сетью. Самая крупная река — Колыма, в среднем течении судоходная, имеет ширину до одного километра. Средняя продолжительность ледостава — двести дней. На территории области находятся сравнительно немного озер. Наиболее крупные — Джека Лондона, Малык, Момонтай, Пареньское, Чистое.

Климат на большей части территории резко континентальный с зимней температурой до минус 60°, летней до плюс 35. На побережье — морской с температурой зимой до минус 30°, летом — до плюс 25. Продолжительность безморозного периода пятьдесят — шестьдесят дней, зимнего до семи месяцев в году. Вся территория области, исключая побережье, находится в зоне многолетней мерзлоты.

Полезные ископаемые: золото, серебро, вольфрам, молибден, уголь, свинец, цинк, медь.

(Из Википедии)

Погода стала портиться, на следующий день разыгрался шторм.

«Джурму» начало валить с борта на борт, в них с гулом били волны. К вечеру шторм усилился. Скрипели шпангоуты и потели заклёпки, с входного люка вниз просачивалась вода. Появилась она и на палубе: сначала небольшими лужами, а после сплошняком.

— Слышь, Лёха. А мы, случаем, не тонем? — опасливо кивнул вниз Василий. Остальные вопросительно уставились на моряка.

— Не, — прислушался тот к шуму за бортом.

— Машина работает нормально, судно держит ход. Пока выгребает.

— А если сломается? — спросил кто-то.

— Тогда всё. Пиши пропало.

Наступило тягостное молчание.

Шторм длился всю ночь, этап лежал вповалку. Слышались стоны, кто-то рыдал, воняло блевотиной. К утру шторм начал стихать. Люди зашевелились.

На рассвете восьмых суток, дымя трубой, пароход входил в бухту Нагаева. Здесь уже стояла зима. На окружавших бухту пологих сопках лежал снег, вода дымилась, в ней плавала шуга[75].

Столица колымского края выглядела мрачно и неприглядно. Россыпь деревянных и кирпичных домов на побережье, извилистая речка, грузовой порт с застывшими у причалов судами и баржами. Над всем этим низкое, с ползущими облаками небо и дымы угольных котельных.

Огласив бухту длинным гудком, «Джурма» подошла к причалу, вниз подали швартовные канаты, отвалили носовой трап. Первым на разгрузку выгнали мужской этап, по металлическим ступеням загремели сапоги с ботинками. У борта уже ждал конвой в полушубках и с гавкающими собаками на поводках. Выстроив, всех пересчитали.

— Напра-во! — раздалась команда. — Вперёд!

Шаркая ногами и отворачиваясь от ветра, двинулись к портовым воротам. Миновав их, пятёрками зашагали по замерзшим колеям окраинной улицы с покосившимися хибарами и дровяниками к туманящейся далеко впереди седловине. Встречавшиеся по пути жители, в большинстве не отличавшиеся видом от вновь прибывших, внимания на этап не обращали.

— Шире шаг! — торопил конвой, подталкивая отстающих прикладами.

Спустя час перевалили седловину, за ней в низине раскинулась Магаданская пересылка. Она была поменьше Ванинской, но тоже весьма обширная. Те же вышки, приземистые бараки, кирпичное здание администрации, из труб ветром уносило дым.

— Такое впечатление, что здесь край земли, — сказал Трибой шагавшему рядом Лосеву.

Тот угрюмо молчал, косясь по сторонам взглядом.

Подошли к воротам с выцветшим плакатом «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства». Со скрипом отворились створки.

— Стой! — приказал старший конвоя в предзоннике, отделенном от остальной пересылки двумя рядами колючей проволоки.

Перестроив в каре[76], сделали перекличку., Все были на месте. Затем через вторые ворота завели на пересылку. Там определили в три угловых барака, именуемых карантином. В течение двух дней этап проходил медкомиссию. Военврачи и медперсонал в белых халатах обмеривали, выстукивали, взвешивали, заполняя формуляры. Выясняли гражданские профессии, делали пометки.

Согласно циркуляру ГУЛАГа № 177177 от 3 февраля 1931 года (с поправками) устанавливались три производственные категории: первая — «полноценная рабочая сила, пригодная к выполнению всякого рода производственных физических работ», вторая — «неполноценная рабочая сила с пониженной годностью к выполнению физических работ, не требующих квалификации», и третья — «инвалидность».

Как и следовало ожидать, всех признали «полноценной рабочей силой». Инвалидов не было. А вот профессий у целого ряда не оказалось. Многие ушли на фронт со школьной или студенческой скамьи. Таким делали отметку в документах — разнорабочий.

После окончания медкомиссии всех отвели на вещевой склад. Там каждому выдали зимнюю одежду: грубые, до колен бушлаты, ватные штаны, суконные рукавицы и портянки. На ноги — валенки. Старую обувь отбирать не стали. Переодевались под открытым небом.

— Интересно, куда дальше? — притопнул своими валенками Лосев.

— Разве что за Полярный круг, — высказал предположение Громов.

— Типун тебе на язык, — покосился на него Шаман. — Тогда всем точно хана.

— Почему хана? И там люди живут, зовутся чукчи, — не согласился Узала.

— То чукчи, а то мы. Понимать надо, — пробурчал бывший домушник. — Кстати, ты когда-нибудь их видел?

— Я нет. А отец да. Рассказывал, что пасут оленьи стада и охотятся на морского зверя. И ещё дают гостям спать со своими женами.

На третьи сутки, оставив гражданских, в том числе блатных, военных погнали дальше. Впереди скрипели розвальни, запряжённые косматыми лошадками, на них стволом обратно был размещён пулемёт. Далее по ещё неглубокому снегу хрустел валенками этап, по сторонам вышагивал конвой в тёплых полушубках. Замыкали колонну ещё семь саней с пожитками заключенных и провиантом. Вокруг стелилась тундра, порой встречались кустарник, мох и чахлые деревья. Мела позёмка, в спины дул ледяной ветер.

За первый день прошли километров тридцать. Когда стало смеркаться, остановились на ночлег. Нарубив стланика[77], разожгли костры, конвой выдал сухой паёк — по куску солёной рыбы и два сухаря каждому. Натопив в котелках снега, сжевали с кипятком, покурили у кого было и, укутавшись в бушлаты, завалились спать вокруг костров вплотную друг к другу. Охрана, сменяясь всю ночь, бдила.

На следующий день прошли меньше. Ноги гудели, всё тело ныло, а потом втянулись. Погода установилась, ветер стих. В тучах иногда проглядывало солнце, мороз спал, ландшафт менялся. Стал встречаться кедровый стланик с осинниками и ольхой, тундра уступала место лесу.

— А ведь нас гонят к югу, — сказал на очередной стоянке Лосев, грея руки над костром.

— Я давно это заметил, — отозвался Василий, набивая котелок снегом. — Тайгой начинает пахнуть.

— Да вроде как обычно, — потянул Трибой носом воздух.

— Не скажи, — покачал удэге головой. — Я, брат, точно чую. В той стороне, куда идём, мои края.

— Ну и что? — безразлично спросил Громов.

За дорогу он сильно сдал. Щеки впали, резче обозначились скулы. Пайка рослому моряку явно не хватало, товарищи пытались делиться — не брал.

— Можно убежать, — оглянулся Василий по сторонам.

— Как? — хмыкнул Шаман.

— Там будет видно, — блеснул глазами.

Внимания этому никто не предал, каждый думал о своём, мучаясь неизвестностью.

А на следующее утро конвой не досчитался двоих. Сбежали с ночной стоянки. Вечером разыгралась метель, конвойные просмотрели. Этап остался на месте, а начальник, низкорослый, похожий на монгола лейтенант, приказал организовать погоню.

Из последних розвальней извлекли лыжи, на них встали сержант и три солдата. Работая палками, заскользили по едва заметному следу. Этап же поставили на колени — «Ждать твари!»

Простояли так два часа, потом преследователи вернулись. За собой тащили подобие волокуш из кедровника, на них два окровавленных тела. Остановились перед этапом, лейтенант в белом полушубке проскрипел к ним валенками. Молча осмотрел, а потом развернулся к заключенным.

— От нас можно убежать только так! — ткнул в убитых рукавицей. — Есть ещё желающие?!

Молчание было ответом.

— То-то же, — харкнул в снег. — Этих прицепить впереди, — бросил старшине: — Продолжать движение!

Спустя короткое время этап снова понуро двигался вперёд. За головными санями тащили волокушу с беглецами, таращившимися в небо мёртвыми глазами. Через час подобного назидания трупы отвязали, и солдаты забросили их в последние сани.

— И чего они, дурни, побежали? — покосился Трибой на сани с покойниками.

— Не иначе от безысходности и тоски. Я такое уже видел, — скрипя рядом валенками, отозвался Шаман.

В прежние отсидки ему приходилось наблюдать, как доведённые до отчаяния люди шли на колючую проволоку под пули часовых или кончали жизнь самоубийством.

На десятые сутки впереди открылись уходящие вдаль пространства, сплошь покрытые лесами. У горизонта туманились гольцы, над всем — свинцовое небо.

— Тайга, — затрепетал ноздрями Узала.

Лосев с Трибоем переглянулись, Громов тяжело вздохнул, Шаман же мрачно продекламировал:

Пятьсот километров тайга,

Где нет ни жилья, ни селений,

Машины не ходят туда —

Бредут, спотыкаясь, олени.

Местность, к которой вышли, именовалась Кава-Челомджинским междуречьем. Расположенная в юго-западной части области на удалении ста восьмидесяти километров от Магадана, она занимала более шестисот тысяч гектаров и граничила с Хабаровским краем. На этом громадном пространстве росли густые лиственничные леса с ценнейшей древесиной, так необходимой народному хозяйству. В реках в изобилии водилась рыба благородных пород, а в тайге — многочисленные, в том числе пушные, звери.

С очередного увала глазам открылся лагерь, двинулись по широкой просеке туда. По внешнему виду он ничем не отличался от тех, что приходилось видеть, разве что по размерам меньше. Над крышами некоторых бараков поднимались белесые дымы, закручиваясь в спирали. От ворот в тайгу уходила широкая, хорошо натоптанная дорога. Кругом стояла вселенская тишина, нарушаемая визгом полозьев, храпом коней, да скрипом снега под ногами.

— Тысяч на девять будет, — паря ртом, оценил Шаман.

— Вроде того, — кивнул Трибой. — Солидная шарага.

Передние розвальни подъехали к воротам, створки со скрипом отворились, этап втянулся в предзонник. Там всех выстроили. С крыльца здания рядом с пулеметной вышкой спустилась группа офицеров в белых полушубках с портупеями. Впереди — сухощавый хромой полковник в папахе, опиравшийся на трость. Он внимательно осмотрел первую шеренгу, на миг задержав взгляд на Лосеве.

Пройдя к центру угрюмо стоявшей колонны, группа офицеров остановилась напротив. Полковник выступил вперёд.

— Вы прибыли в исправительно-трудовой лагерь «АЗ-18»! — произнёс он громким, чуть хрипловатым голосом. — Лагерь воровской! Если хотите здесь выжить, заставьте блатных работать! В противном случае подохните! Насколько знаю, все здесь фронтовики. Я тоже. До сорок третьего командовал полком.

Затем что-то сказал стоявшему сбоку майору (тот кивнул) и похромал к крыльцу.

— Нале-во! — заворочал шеей майор. — Шагом марш в зону!

Охранники распахнули вторые ворота, колонна стала втягиваться внутрь.

«Неужели Дынин? — думал шагавший в крайней шеренге Лосев. — Нет, такого не может быть».

Зимой сорок третьего в районе Касторной его рота штрафников в составе трёхсот бойцов получила приказ взять одну из господствующих высот и удерживать её до подхода основных сил. Таким оказался стрелковый полк Дынина, вместе с которым рота участвовала в освобождении Воронежа. Комполка оценил помощь Лосева, представив к награде, и предложил у себя должность комбата взамен выбывшего. Николай согласился.

Награду, орден Красной Звезды, вскоре получил, а вот назначение не состоялось. Зарубило вышестоящее командование.

— Знать не судьба, Николай — посетовал тогда комполка, пожав руку на прощание. — Даст Бог, свидимся.

И они расстались.

В зоне этап для начала сводили в баню, где заключенные смыли с себя пот и копоть, а затем отвели в столовую. Там впервые за время пути выдали горячую пищу. Потом, осоловевших и расслабленных, их подвели к одному из бараков в конце лагеря.

— Здесь будете жить. Устраивайтесь, — сказал представитель лагерной администрации, чернявый старший лейтенант в кубанке и хромовых сапогах. — Сегодня отдых.

После чего, развернувшись, пошагал обратно.

Барак был щитовой, с внутренней засыпкой, длиной метров пятьдесят, шириной десять. Крыша дощатая, поверх толь, в боковой стене прорезная дверь, у потолка ряд замерзших окошек. Пол внутри земляной, по бокам секции со шконками (так здесь назывались нары). Вдоль прохода — четыре холодных печки из железных бочек, у дальней торцевой стены — дощатый стол с лавками.

Стали размещаться по секциям уже устоявшимися в пути группами. Хлопнула обитая тряпьем дверь. Появился мордастый старшина с желтой кобурой на поясе.

— Кто тут Лосев?! — двинулся по проходу.

— Я, — обернулся от одной из шконок майор.

— Оставь вещи и пошли со мной.

— Хорошо.

Направились обратно.

— Что-то народу в вашем лагере маловато, — окинул глазами пустынную зону Лосев.

— Все на работе, — буркнул старшина.

— А вон те? — показал на группу дымивших папиросами заключенных у одного из бараков.

— Это блатняки, они не пашут, — старшина нахмурился. — Ладно, топай быстрее и задавай меньше вопросов.

Минут через десять подошли к бревенчатому зданию лагерной администрации. Дежурная смена пропустила на второй этаж.

— Жди здесь, — приказал старшина и скрылся за обитой войлоком дверью с табличкой «Начальник НТК». Через минуту вернулся: — Заходи.

В кабинете, под портретом Сталина в маршальском мундире, за массивным столом сидел тот же полковник в кителе с золотыми погонами и орденскими планками на груди.

— Заключенный Лосев. Статья 142 УК РСФСР, срок восемь лет, — представился Николай, сняв шапку.

— Вижу, что Лосев. Присаживайся, — начальник кивнул на стул за приставным столом.

— Вот уж не думал тут встретиться, Николай.

— Я тоже.

— За что получил срок?

Лосев рассказал.

— М-да, — пожевал губами. — Точно не знаешь, где потеряешь, где найдешь.

— А вы как здесь, Александр Васильевич?

— Лосев назвал начальника по имени-отчеству.

— Через месяц, как с тобой расстались, был тяжело ранен. Вместо левой ноги протез. На медицинской комиссии предложили перевод в систему НКВД. Дал согласие. Третий год обретаюсь тут. Был начальником лагеря под Магаданом, навёл там порядок. Недавно перевели сюда. Угощайся, — подвинул лежавшую на столе коробку «Казбека».

Лосев взял папиросу, размял. Дынин взял вторую. Чиркнул спичкой, закурили.

— Как тебе моя установка? — выдул носом дым.

— Заставить работать воров надо. Вопрос, каким образом? — Лосев пытливо взглянул на начальника.

— Силой, Николай. Забыл фронт?

— Там были фашисты.

— Эти ничем не лучше. Глубоко убежден.

— И в каких пределах применять силу?

— До конца.

— В смысле…

— Именно так. Кто не с нами, тот против нас, — ткнул папиросу в пепельницу. — Всю ответственность беру на себя. Никаких последствий для фронтовиков не будет. Кстати, не задумывался, почему на «Дальстрой» гонят воинские этапы?

— Была такая мысль.

— В таком случае делай выводы, — жёстко сказал полковник. — Так как? — уставился на собеседника.

— Будь по-вашему. Согласен, — ответил Лосев.

Потеплев глазами, Дынин поднял трубку стоявшего на столе телефона: «Зайди». И опустил на рычаг. Спустя короткое время открылась дверь, в кабинет вошёл майор с папкой в руках. Тот самый, что командовал в предзоннике.

— Мой заместитель по режиму Серебрянский, — представил начальник. — А это бывший сослуживец, — кивнул на Лосева. — Вместе брали Воронеж, командовал штрафной ротой. Давай, Юрий Иванович, присаживайся. Излагай конкретику.

— Значит так, — усевшись, заместитель открыл папку и разложил на столе план лагеря, аккуратно исполненный цветной тушью на листе ватмана.

В течение часа, дымя папиросами, оговорили все вопросы.

— Ну, как говорят, ни пуха ни пера. Надеемся на тебя, Николай, — пожал на прощание руку Дынин.

Обратно Лосев шёл под впечатлением разговора. Даже представить себе не мог, что может встретить здесь такого знакомого. Вот уж точно, пути Господни неисповедимы.

К вечеру из тайги в лагерь вернулись работяги, принеся каждый по чурке. Дневальные затопили печки, после ужина и личного времени состоялся отбой.

А когда в небе поплыла жёлтая луна, освещая призрачным светом землю, из дверей военного барака стали появляться группы. Каждая по пятнадцать-двадцать человек. Под телогрейками — рукоятки для кайл, топоры и короткие, остро заточенные пики. Впереди каждой — заключенный из местных. Тихо разошлись по сторонам.

Группу Лосева вёл бывший фронтовик из уголовников. В зонах блатные таких звали суками и при первой возможности убивали. Кличку имел Оса. Срок — пять лет, сидел третий год. На днях вышел из больнички (подрезали блатные) и теперь горел жаждой мести.

Держась в тени, направились к одному из бараков, где среди трудяг жили главные авторитеты с шестёрками. Отворив дверь, поочередно скользнули внутрь. Затемненный барак храпел, у горящих печек прикорнули дневальные, в дальнем конце тускло мерцал свет. Пошли на него.

За дощатым столом при свете керосинки трое играли в карты, здесь же лежали мятые червонцы и шмотьё. С ближайших шконок, засланных одеялами, за ними наблюдали ещё несколько человек. Один лениво перебирал струны гитары, второму упитанный мальчишка делал минет.

— Атас, автоматчики! — завопил кто-то.

Группа ломанулась вперёд, началась драка. Так же быстро и кончилась. И тех, кто играл в карты, и тех, кто хотел помочь, отняв ножи с заточками, с окровавленными рожами поставили у торцевой стены. Барак проснулся. Из секций торчали головы, но никто не вмешивался.

— Ну что, Козырь, узнал? — шагнул вперёд Оса, покачивая в руке кайлом.

— Не дорезали тебя, с-сука, — ощерился разбитым ртом вор.

— Пришла твоя очередь, — Оса усмехнулся и протянул кайло. — Бери.

По воровским законам это было западло. Взявший его в руки блатной считался посученым, терял все свои привилегии и изгонялся из общества.

— Нет, — упрямо качнул головой Козырь.

В следующий миг блеснуло острие, с хряском вонзилось в лоб. Обливаясь кровью, вор рухнул на пол.

— Теперь ты, — указал пальцем на соседа Шаман.

Оса с готовностью протянул кайло.

— Бери, Ферт, не стесняйся.

— Во! — вор, согнув в локте руку, хлопнул сверху второй.

Лосев сделал знак. Подскочили Трибой с Громовым, заломили вору руки, связали. Ещё через минуту Ферт, суча ногами, болтался в петле на обмотке, подтянутой Василием к поперечной балке. На штанах проступили мокрые пятна.

Третий законник, побледнев, взял в руки протянутое кайло и зарыдал.

— Ну, вот и молодца, — похлопал его по плечу Оса. — Теперь ты сука. Будешь пахать на хозяина и дышать как скажем.

Закончив с авторитетами, перешли к другим блатным, более низкого пошиба. Забившись в угол, те тряслись от страха.

— Все видели? — скорчил зверскую рожу Шаман.

Те затрясли головами.

— С завтрашнего утра давать план, б… Или будет как с паханами, — кивнул на трупы.

Развернувшись, сплоченно пошли обратно. На середине остановились. Лосев сказал, обращаясь к бараку:

— Если кто из блатных не будет вкалывать, скажете!

— Спасибо, мужики. Непременно! — откликнулись десятки голосов со шконок.

Аналогичное происходило и в других бараках. Блатных понуждали к отречению от их веры, кто отказывался, убивали. Охрана в разборку не вмешивалась. Утром, при разводе на работу у вахты лежали три десятка трупов.

Сразу же после этого администрация приступила к реорганизации: с должностей бригадиров убрали воровских ставленников, назначив на их места фронтовиков с этапа (список представил Лосев), а ещё заменили многих из «придурков». Это особая каста тоже ходила под ворами. Разделялась на две части. Одна, низшая, шустрила в зоне. Сюда относились повара, хлеборезы, кладовщики, медики, писаря, коменданты с нарядчиками и прочие. Другая, считавшаяся аристократией, занималась производством. В неё входили инженеры с техниками, прорабы с десятниками, нормировщики, плановики и бухгалтера.

Дынин предложил Лосеву на выбор любую из этих должностей — тот отказался.

— Если вы не против, Александр Васильевич, пойду бригадиром на лесоповал.

— Ну что же, тебе виднее. Смотри сам, — не стал возражать начальник.

Бригаду из сорока человек Николай подобрал лично. В неё вошли все друзья, тоже не пожелавшие стать придурками. Своим помощником Лосев назначил Громова. До призыва на флот тот работал в леспромхозе у себя в Полесье и неплохо знал это дело. Его, кстати, подкормили. Лосев использовал свою денежную заначку, богатырь ожил.

Взял в бригаду и Осу. Тот оказался бесшабашным и отчаянным парнем. Как водится, рассказал свою историю. На фронт пошел из лагеря добровольно, в сорок третьем. Воевал на 1-м Украинском в штрафной роте.

— Попал обратно по дурости, ребята, — усмехнулся щербатым ртом. — В марте сорок четвертого 183-я стрелковая дивизия, которой были приданы, освобождала Винницу, где фрицы создали мощный оборонительный рубеж. Бои были жестокими, поскольку там находилась ставка Гитлера «Вервольф», обороняемая их отборными войсками. Когда передовые части и в их порядках наша рота ворвались в город, обнаружились несколько спиртзаводов. То ли их не усели взорвать, то ли ещё что. Не знаю. Но в цистернах на путях и хранилищах под завязку спирта. Запах — голова кружится. Ну, славяне и не сдержались. Принялись хлебать кто чем — котелками, касками, а то и горстями. Фрицы этим воспользовались, пошли в контратаку и выбили нас из Винницы. Командование — мать-перемать, отбить немедленно. Фрицы же успели там тоже подзаправиться. Мы, поднажав, выбили. Короче, город трижды переходил из рук в руки. А когда взяли окончательно, началась разборка. Оказывается, после первой атаки наше командование доложило наверх, что город взят. Те — в Ставку. А тут такое. Перетрухало командование. Ну и приказало найти крайних. Заработал СМЕРШ. На меня кто-то стукнул, что в атаку ходил пьяный и грабил склады, попал в трибунал. Тот определил пятерик и снова в лагеря. Как не оправдавшего доверия. Такая вот, братцы, была история.

— Зато спирту попил всласть, — сказал кто-то. Остальные загоготали.

В лагере имелась продуктовая лавка, а ещё, как и во многих других, существовал так называемый «чёрный рынок», где можно было купить многое: начиная от хлебной пайки и стакана махорки, до домашней колбасы, сала, масла и консервов. Всё это попадало туда от заключенных, получавших посылки, от желавшей подработать охраны и от «вольняшек»[78], обитавших неподалёку в поселке. Там жили семьи офицеров из лагерного начальства, вольнонаемные и отбывшие срок заключенные, оставленные на поселение.

Основным производством в ИТК «АЗ-18» был лесоповал. Он заключался в валке древесины промышленного назначения, её трелёвке и вывозе с делянок. При выполнении нормы на сто двадцать процентов шёл зачет один к двум (за один день работы два дня отсидки) и повышенная хлебная пайка. Несмотря на это лесоповал назывался «зелёным расстрелом», так же как горные работы — «сухим расстрелом».

Помимо этого, в трёх километрах от лагеря, на берегу реки копали котлованы для закладки будущего завода. Рядом находились механические мастерские.

Трудовой день начинался в шесть утра с побудки — звона куска рельса на вахте. Далее следовало умывание снегом (кто желал), завтрак и развод на работу, сопровождавшийся шмоном[79]. Когда выводили за ворота, следовало непременное предупреждение: «Шаг вправо, шаг влево — попытка побега. Прыжок на месте — провокация. Конвой стреляет без предупреждения!»

До делянки, где работала бригада Лосева, было пять километров зимника[80] по уходящей вглубь тайги просеке. Шли туда пёхом. Впереди и с боков конвой с винтовками (у половины ППШ). Сзади — запряженные лошадью розвальни с продуктами. Для заключенных — ящик с пайками черняшки, торбочкой крупы, куском завернутого в холстину лярда[81] и кульком эрзацчая. Конвою — вещмешок с белым хлебом, тушенкой и консервами, натуральный чай, рафинад. По сторонам высились вековые лиственницы, изредка в кронах мелькала белка.

К месту добирались час, в метель дольше. Там, у заснеженных штабелей, стояла рубленая избушка с примыкавшим к ней навесом с жердяными стенами. В избе хранился инструмент, топоры с двуручными пилами, и жили два пожилых сторожа-вольняшки. Они же кашевары. Под продуваемым сквозняками навесом сложена печь с вмурованными в неё двумя котлами. В землю вкопан длинный дощатый стол без лавок.

Фронт дневных работ отмечался сделанными накануне затёсами на деревьях, за которые заходить воспрещалось. Конвой применял оружие на поражение. Сразу по прибытию выдавался инструмент, для охранников разжигался жаркий костер в центре, приступали к работе. Скрипели пилы, рушились деревья, топорами обрубались ветви и сучья. Далее стволы разделывались, оттаскивались на площадку и укладывались в штабеля. Всё делалось вручную, единственная механизация — ваги. По ним бревна закатывались наверх.

В первый же день Громов устроил сторожам разнос. Топоры оказались тупые, пилы не разведены, котлы грязные. Место у них было тёплое и не пыльное — на следующий день всё устранили.

За работу бригада взялась активно, хотелось получать повышенный паёк и зачёты, но к концу месяца план не выполнили. Сказался недостаток опыта. Паёк оставался невысоким, снова пришлось прибегнуть к бригадирской заначке и докупать хлеб в лавке. Деньги быстро таяли.

А потом стало получаться.

Громов вместе с сапёром Иванюшиным и Осой (фамилия его была Марьин) обучали всех по ходу дела. Лиственницы стали валиться чаще, время на разделку стволов, трелёвку и другие операции сократилось. Проявил себя и удэге.

Василий раздобыл в лагерной конюшне пук конских волос, смастерил из них десяток силков и теперь каждый раз перед съёмом устанавливал их на делянке. Ночью туда слетались куропатки (в снегу оставалось много сбитых при падении деревьев шишек), и довольно часто одна-две птицы попадались в силки, а оттуда — в бригадный котел, где варилась баланда.

Кроме того удэге нашел в лагере земляка — нанайца. Тот работал в кочегарке, сидеть ему оставалось до конца года. После работы они часто общались, беседуя на родном языке. Звали нанайца Уйбаан, отбывал срок за убийство охотинспектора. Тот во время зимнего промысла в тайге обнаружил в зимовье нанайца шкурки соболей и хотел отобрать, ссылаясь, что добыты незаконно. Завязалась драка, в которой Уйбаан застрелил инспектора. Потом сам же доставил в поселок на упряжке и сдался властям.

— О чем вы всё балакаете с земляком? — поинтересовался как-то Трибой во время короткого перекура на делянке. Все пятеро сидели на только что раскряжеванном бревне.

— Про родные места, — затянувшись, передал удэге Громову цигарку. — Уйбаан живет в верховьях Амура и, как я, охотник. До моего родового стойбища ниже по течению всего пять дней пути на олешках. Хочу, чтоб навестил отца и рассказал, где я. Пусть приедет на свиданку.

— И как он? Согласен?

— Да. Наши всегда друг другу помогают.

— Вряд ли её дадут, — покатал в пальцах шарик живицы[82] Шаман. — Мы тут всего три месяца. Полагается через шесть. Да и то начальник лагеря может зарубить.

— Отец чего-нибудь придумает, он у меня шустрый, — скосил к переносице глаза Василий.

— В смысле?

— Как и дед, не раз водил по тайге экспедиции. Умеет ладить с начальством.

— Ты всё ещё думаешь о побеге? — наклонился к нему Лосев.

— Ну да. Семь лет здесь не высидеть. Подохнешь.

Все замолчали. О побеге думал каждый. Но все уже знали, они кончались плачевно. Специальные летучие отряды НКВД беглецов, как правило, ловили, и те получали новые сроки.

Занималось поисками побегушников также и местное население — эвены. Они выслеживали бежавших, убивали и представляли администрации лагерей отрезанные головы или кисти рук. За это получали охотничьи припасы, муку, спирт, табак. Уходили в побег обычно весной, такой назывался «зеленый прокурор», зимой это было безнадежно.

Контингент в «АЗ-18» имелся разнообразный. Основная часть бытовики и политические, сидевшие по статье 58 Уголовного кодекса РСФСР. Политических называли «фашистами», угнетая больше других. Доведенные до отчаяния, некоторые кончали жизнь самоубийством, а один, по рассказам старожилов, пару месяцев назад пошел на проволоку, где был застрелен часовым.

Имелось немало осужденных полицаев и бандеровцев, прибалтийские «лесные братья», власовцы и даже поляки.

Главной достопримечательностью в зоне являлся людоед. Происходил из воров, носил кличку Хряк, его перевели из штрафного лагеря. Год назад ещё с одним заключенным, прихватив с собой барашка[83], они совершили побег зимой. Такой побег назывался «уйти во льды».

Спустя месяц у морского побережья поймали одного Хряка и обнаружили в его заплечном мешке человечину. К уже имевшемуся сроку добавили ещё десять лет. Был он полусумасшедшим, убирал территорию и чистил отхожие места.

После разборки с законниками, оставшиеся в живых воры притихли. Выходили на общие работы и трудились наравне с другими. Остальных заключенных они больше гнобить не могли, но продолжали в свободное время играть в карты.

Как-то Лосев с Громовым, наведавшись вечером в барак к старшему нормировщику Ивлеву, увидели необычную картину. Несколько блатных на нижней шконке сражались в рамс[84]. Рядом, на другой шконке, тихо подвывая, сидел голый человек в наколках с прибитой к доскам мошонкой.

— Это что ещё за артист? — подошли к сидевшему за столом и закрывавшему наряды Ивлеву.

— Из их компании, — нормировщик кивнул на блатных. — Сначала проиграл всё с себя, а потом сыграл на яйца. Точнее, на их прибивание.

— И что? Сделал это сам? — покосился Лосев на страдальца.

— А ты как думал, бугор?[85] — рассмеялся один из игравших. — Проигрался — плати. Долг дело святое.

— Да, с ними не соскучишься, — покачал головой Громов. — Юморные ребята.

— Ну и как у нас бригадная выработка? — уселись оба на лавку.

— Считай сто процентов, — повертел нормировщик в пальцах карандаш. — Ав целом по лагерю намечается перевыполнение. Давно такого не припоминаю.

Обстановка действительно улучшилась. Теперь все производственные бригады выходили на работу в полном составе, хлебная пайка стала весомее, баланда гуще. Появились и выходные, о которых давно уже забыли.

Иногда по вечерам Дынин приглашал Лосева к себе в кабинет, где за рюмкой водки с закуской они подолгу беседовали. Семья полковника жила в Чите, в поселке он имел квартиру, но допоздна задерживался на службе. Вспоминали фронт, общих знакомых, а ещё начальник настоял, чтобы Лосев подал жалобу в военную коллегию Верховного суда о пересмотре приговора.

— Я попросил Серебрянского изучить твое лагерное дело[86], он в прошлом военный следователь. Ну так вот, майор считает, в твоих действиях необходимая оборона. Возможно оправдание.

Лосев написал, и Дынин по своим каналам отправил жалобу в Москву. А ещё начальник рассказал, что подал рапорт на увольнение и ждёт вызова в Читу, где ему обещана должность военного комиссара.

— Служба в НКВД не по мне, — сказал он, дымя папиросой. — Я строевой офицер, а не цербер. Пусть ищут другого. Но ты не расстраивайся, — заметив, как на лице собеседника промелькнула тень, продолжил: — На моё место должны назначить Серебрянского. Он мужик неплохой. Бардака, как в других колониях, больше не допустит.

Глава 7

Лагерь «АЗ-18» (продолжение)

Совершенно секретно

№ 385/к

Совет Народных Комиссаров Союза ССР

товарищу Сталину И.В.

товарищу Молотову В.М.

товарищу Берия Л.П.

товарищу Маленкову Г.М

НКВД СССР докладывает об итогах работы за 1945 год по выпуску промышленной продукции и капитальному строительству по НКВД

Производство

Общий объем выпуска промышленной продукции в неизменных ценах составил 1 миллиард 652 миллиона рублей, или 102,2 % плана и товарной продукции в отпускных ценах 4 миллиарда 715 миллионов рублей, или 101,8 %, с ростом против прошлого года на 5,8%

По всем важнейшим видам продукции предприятия НКВД перевыполнили государственный план 1945 года и по большинству из них дали значительный прирост по сравнению с 1944 годом.

Золото — в пересчете на химически чистое золото добыто 70 000 килограмм, или 100 % годового плана, что составляет 61 % к общесоюзной добыче золота.

Платина — получено из шламов Норильского комбината 2145 килограмм платины и палладия — 102 % от годового плана, или 156,9 % к предыдущему году.

Радий — добыто 17,3 грамм-эквивалентов радия мезатория, 101,7 % годового плана.

Никель — получено 5664 тонны электролитного никеля — 103,0 % годового плана; или 147,3 % к 1044 году.

Медь — получено 506 тонн меди — 100,7 % годового плана, или 139,5 % по сравнению с 1944 годом.

Олово — добыто 4505 тонн олова в концентратах — 112,6 % годового плана и 121,6 % к предыдущему году.

Уголь. Добыча угля составила 4 838 000 тонн — 105 % годового плана, что превышает добычу прошлого года на 1 084 000. Из этого количества 3 348 000 тонн добыто на Печоре, что составляет 131,8 % к 1944 году.

Нефть — добыто 172 200 тонн нефти — 123,0 % годового плана и 133,5 % к 1944 году.

Сажа — производство газовой сажи составило 6071 тонну, 121,4 % годового плана, что больше чем в 1944 году на 1561 тонну.

Лес — лесные лагери заготовили и вывезли 8 802 000 кубометров древесины — 104,3 % годового плана.

План по лесопилению и шпалопилению тоже перевыполнен.

Кроме того, стройками и предприятиями, войсками и органами НКВД дополнительно заготовлено и вывезено для собственных нужд 3 213 000 кубометров деловой древесины и 7 517 000 кубометров дров.

В общей сложности Наркомвнудел заготовил 19 532 000 кубометров древесины…

(Из докладной записки наркома внутренних дел СССР С. И. Круглова И. В. Сталину и заместителям председателя СНК СССР В. М. Молотову, Л. П. Берии и Г. М. Маленкову о выпуске промышленной продукции и капитальном строительстве НКВД СССР за 1945 г. 12 января 1946 г.)

Наступил новый 1946 год. Зима перевалила за половину.

Установились сорокоградусные морозы, тайгу и сопки завалили снега. Постоянно дули северные ветры, с ними летели метели, бараки промерзали по углам. Иногда по ночам в тихую и ясную погоду на небе возникали колеблющиеся полотна света, называемые северным сиянием. Они постоянно меняли раскраску, порой рассыпались, исчезая за горизонтом и появляясь вновь.

Работы на лесных делянах, строительстве и других объектах продолжались. Дороги туда регулярно чистили бульдозеры с отвалами. По ним в любую погоду следовали бригады, хрустя по насту валенками и паря ртами.

В январе Дынину пришел долгожданный вызов. Сдав дела, он уехал к новому месту службы. На прощание оставил Лосеву свой домашний адрес в Чите и просил писать, обещая в случае необходимости помощь. Серебрянского на его место не назначили. Через неделю из Магаданского управления ГУЛАГа прибыл новый начальник. Фамилия Кутовой, звание подполковник. Лет сорока, низкорослый, упитанный. С рачьими глазами, угрюмым лицом и тонким, бабьим голосом.

Уже на второй день он устроил на утреннем разводе смотр переменного состава, продержав всех на морозе лишний час. А за этим был доведен приказ: всем носить на телогрейках номера, как в особых и каторжных лагерях, развод на работы проводить под музыку (ею предполагалось повысить производительность труда). И теперь каждое утро бригады, выходящие из ворот, провожали бодрые звуки маршей из специально установленного репродуктора. Настроения они не поднимали, заключенные тихо матерились.

Не пришлось по душе Кутовому и наличие бывших фронтовиков на должностях лагерной обслуги. Они стали заменяться на других, которых пожелал хозяин. В этом деле ему изрядно помогал начальник оперчасти, по лагерному «кум» — старший лейтенант Айдашев. Был он из татар, скуластый и узкоглазый. Он стал проталкивать на должности своих сексотов[87]. Как следствие, в зоне снова начались злоупотребления, что в первую очередь сказалось на питании. Нормы выработки начали падать.

Спустя ещё месяц пригнали очередной этап, состоявший из уголовников и блатных. Те вновь стали поднимать головы. Бывшие фронтовики попытались разобраться, не тут-то было. На этот раз администрация приняла сторону «законников» и вмешалась.

В результате шестеро названных зачинщиками, в том числе Лосев, получили по пятнадцать суток ШИЗО, а ещё дюжину определили на месяц в БУР[88].

Перед этим у Лосева состоялся разговор с Кутовым в кабинете начальника, куда Николая доставили в наручниках. Теперь рядом с портретом Сталина на стене висел Берия, помещение было отделано шпоном. На полу — паркет с ковровой дорожкой.

— Ты что себе позволяешь, тварь?! — сразу же заорал фистулой начальник. — Если был любимцем у Дынина, тебе всё можно? Шалишь! — забегал по кабинету.

Заключенный стоял молча, играя желваками на щеках.

— Молчишь?! — остановился напротив. — Ну-ну! В таком разе посидишь в карцере, подумаешь! Увести! — затряс жирными щеками.

— На выход, — толкнул в плечо охранник.

Штрафной изолятор находился в одном из углов лагеря за глухим дощатым забором и являлся одним из немногих каменных зданий. В два этажа, с небольшими окошками без стекол, но с железными решетки.

Обыскав, Лосева поместили в одиночку. С грохотом закрылась дверь, провернулся ключ в замочной скважине, брякнул засов. Николай осмотрелся.

Камера размером три на три метра, с низким, в пятнах сырости потолком. На нём горела вполнакала лампочка. По углам иней, внизу на бетоне дощатый топчан. В левом переднем углу параша.

«Хорошо, хоть бушлат не отобрали, твари», — плотней запахнувшись, опустил на шапке уши. Вскоре стал донимать холод, Николай принялся ходить. Ночь провел в полудреме, несколько раз вставал, делая физзарядку. Помогало.

Утром получил штрафную пайку на сутки — триста грамм непропеченной черняшки, к ней кружку воды. На третий день впервые дали остывшую баланду из сечки с рыбными костями. А ночью снова открылась кормушка, на пол упал небольшой газетный свёрток. Кормушка тихо закрылась.

Лосев слез с топчана, поднял. Внутри свёртка была пайка «пятисотка», сверху — тонкая пластина сала, щепоть махорки и несколько спичек с кусочком тёрки.

«Не иначе от ребят», — мелькнуло в голове, и на душе потеплело. Жадно сжевал хлеб с бациллой (так звалось на местном жаргоне сало), оторвал газеты на закрутку, соорудил козью ножку, чиркнув спичкой, с наслаждением закурил.

— М-м-м, — почувствовал, как закружилась голова. Напивался теплым дымом, пока не прижег пальцы. Оставшееся растер в них, встав, выбросил за окошко. Аккуратно завернув в газетный лист оставшуюся махорку и три спички с теркой, спрятал в потайной карман ватных брюк. Такая посылка приходила каждые три дня, немного подкрепляя силы.

Время тянулось вязко и неторопливо. Чтобы согреться, Николай часами шагал по камере и читал про себя стихи. Он их любил с детства, особенно Лермонтова и Пушкина.

«Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно;

Зовет меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

— в такт шагам возникали в голове строки.

На десятый день, вечером в замке провернулся ключ, отодвинулся засов, дверь отворилась.

— На выход! — приказал охранник.

Заложив руки за спину, вышел в тускло освещенный коридор. Цербер сопроводил в отдельное помещение без окон. Здесь топилась печка, за столом сидел оперуполномоченный Айдашев в шерстяном кителе и белых с отворотами бурках на ногах. На круглой голове черный ежик волос, нос приплюснут, глаза словно два буравчика.

— Присаживайся, — кивнул на привинченную в центре табуретку. — Выглядишь неважно, — ухмыльнулся, когда заключенный сел.

Лосев молчал, впитывая идущее тепло от печки. Ждал, что будет дальше.

— Ты хоть в прошлом майор и командовал батальоном, а дурак, — скривил губы старший лейтенант.

— Почему? — приподнял голову Лосев.

— Мог бы жить тут припеваючи, стать лагерным старостой. А вместо этого попёрся в бригадиры. Теперь эта новая разборка с блатными. Для чего? Ищешь справедливость? Здесь её нет. Опять же хозяин положил на тебя глаз. А это чревато. Ты знаешь, откуда он тут взялся?

— Нет.

— Был начальником Особого лагеря под Магаданом. В нём содержатся каторжане из политических. Многих заморил, как мух. Такая же участь ждёт и тебя, убогий. Очень ты ему не понравился. Сам сказал. Но я могу помочь.

— Это как? — криво улыбнулся Лосев.

— Дашь подписку о сотрудничестве и будешь на меня работать. В этом случае гарантирую жизнь.

— Да пошел ты, — нахмурился. — Лучше подохну.

— Ну как знаешь, — поскучнел «кум» и вызвал охрану.

Лосева сопроводили в камеру, за спиной грохнула дверь.

«Чем хотел купить, подлец», — Николай заходил по камере, успокаиваясь, а затем, подняв воротник бушлата, прилёг на топчан, подогнул ноги и задремал.

Очнулся от чувства опасности. Его приобрёл на фронте, там не раз спасало. Прислушался. В коридоре шоркали шаги, смолкли у его двери. Затем она тихо отворилась, внутрь скользнули двое.

Николай быстро спрыгнул с топчана.

— Ну что, фраер, пришёл твой конец, — ощерился гнилыми зубами первый «гость», выхватив из-за голенища сапога заточку, а второй стал заходить сбоку.

— В чем дело, ребята? — сделал испуганное лицо Лосев и, чуть разведя в стороны, приподнял руки.

— Ссышь, — глумливо ухмыльнулся первый, а в следующий миг ребром ладони Лосев перебил ему кадык.

— Ик-к, — выронив заточку, упал на спину и задергал ногами.

Развернувшись влево, Николай прыгнул на второго и, растопырив два пальца, саданул в глаза. Тишину разорвал истошный вопль. Обливаясь кровью, второй уголовник повалился на пол, где хрипел первый. Лосев стал молотить сапогами обоих по рёбрам.

— А-атставить! — до упора распахнулась дверь.

В камеру ворвалась охрана. Двое оттеснили Лосева к стене (тот не сопротивлялся), остальные, подобрав заточку, вытащили битых в коридор.

— В следующий раз присылайте кого покрепче! — крикнул Николай вслед.

Дверь с грохотом захлопнулась.

Утерев со лба пот и тяжело дыша, уселся на топчан. И помянул добрым словом Циркача. Был такой у него в 42-м в роте. В прошлом налётчик. Он-то и научил этим двум приемам. А ещё — ловко метать ножи и сапёрные лопатки. Погиб в одной из атак под Старым Осколом.

Ночь Лосев провел без сна, ожидая повторения, а под утро снова задремал. Сказалось нервное напряжение.

И опять ему снилась Москва, но уже летняя, в цветущих липах. И любимая девушка — Таня Малышева. Он был в воскресном увольнении, они ели мороженое в ЦПКО[89]. Потом катались на лодке и целовались.

На этом видение улетучилось. Долго лежал с открытыми глазами.

Где теперь Таня и что с ней, Николай не знал. Росли вместе (жили рядом), ходили в одну и ту же школу. Затем он поступил в военное училище, она — в институт иностранных языков. Последний раз встречались, когда выписался из госпиталя, в пустой квартире его родителей, перед отправкой на фронт. Была ночь любви с обещанием ждать, а утром Таня проводила суженого на вокзал.

С фронта Николай регулярно писал ей письма, получая ответы, а потом переписка оборвалась. Его треугольники возвращались с отметкой «адресат выбыл». Он допускал, что Таня с родителями могла эвакуироваться в Ашхабад (там у них были родственники), но не понимал, почему молчала. Затем пришла мысль, что девушка нашла другого и вышла за него замуж, чего он не мог простить.

После разговора с «кумом» и той злой ночи Лосев всерьёз задумался о побеге. Он понимал — кроме тех, что уже были, нажил новых смертельных врагов в лице лагерной администрации. И ждал дальнейших последствий. Но они не последовали.

На следующее утро Айдашев доложил Кутовому о чрезвычайном происшествии в штрафном изоляторе. При этом присутствовал и Серебрянский.

— Так, говоришь, одного убил, а второго покалечил? — пробрюзжал начальник.

— Именно, — кивнул старший лейтенант.

— А на хрена ты их к нему посылал? — нахмурился заместитель по режиму.

— Повоспитывать, — блудливо забегал глазами Айдашев.

— Ну, вот и повоспитывал. Как спишем?

— Возбужу уголовное дело об умышленном убийстве и причинении тяжких телесных повреждений.

— Точно, — ухмыльнулся Кутовой. — Получит, тварь, высшую меру и вопрос будет снят.

— Не согласен, — возразил Серебрянский. — Этот Лосев весьма авторитетный у фронтовиков. А их у нас, считай, батальон. Как бы не возникли беспорядки. Что тогда? — обвел взглядом собеседников.

Те напряглись. Оба помнили такие в 42-м на Воркуте, получившие название «Ретюнинский мятеж». Тогда были убиты более семидесяти охранников и повстанцев, пятьдесят участников приговорены к расстрелу. Этим всё не кончилось. Нагрянувшая комиссия из Москвы усмотрела в действиях местного лагерного начальства преступную халатность и ряд из них сами попали в лагеря.

— А что? Есть к тому предпосылки? — тревожно спросил Кутовой.

— Да. Мои «режимники» докладывают о нездоровых настроениях среди заключенных в зоне.

— Что конкретно?

— Они недовольны ухудшением питания, увеличением числа «придурков» из воровского окружения и начавшимися издевательствами со стороны блатных. Кстати, а ты почему молчишь? — покосился Серебрянский на Айдашева. — Или твои сексоты зря жрут хлеб?

— Что скажешь? — тяжело уставился на «кума» начальник. Ему всё это не нравилось.

— Я именно об этом хотел сегодня доложить, — Айдашев наморщил лоб.

— Слушаю.

— Такая информация действительно есть. Уже веду оперативную разработку[90].

— Срал я на твою разработку! — начальник налился краской. — Что конкретно предпринимаешь!?

Ответа не последовало.

— Значит так, — Кутовой выпучил рачьи глаза. — Этого Лосева пока не трогать. Разработку завтра же мне доложишь. И смотри, б… Ты меня знаешь! — постучал пальцем по крышке стола.

Серебрянский, наблюдая это картину, сидел с невозмутимым видом. Он был карьеристом и ненавидел Кутового, перебежавшего ему дорогу. Судьба Лосева была майору безразлична, а начальника он решил свалить. Наведя по своим каналам справки, заместитель узнал, что тот переведен сюда с понижением. Его уличили в служебных злоупотреблениях, пьянстве и мздоимстве. На новом месте Кутовой всё это продолжил, и майор собирал на подполковника досье. С Айдашевым столкнул умышленно, чтобы поссорить. Лосева же Серебрянский хотел заполучить в союзники. Пригодится.

Когда срок наказания истёк, Николай вернулся в лагерь. За это время там случились изменения. По указанию сверху нормы выработки увеличили, как и трудовой день. Теперь он длился одиннадцать часов. Усилился и режим. Все передвижения внутри зоны разрешались только строем во главе со старшим. На ночь двери бараков запирали.

— Такие вот у нас невеселые дела, — встретили Лосева в бригаде.

— Ну а ты как? Грев[91] получал? — взглянул на него Трибой.

— Получал, ребята, спасибо.

— Это все Шаман расстарался, — прогудел Громов.

— Да ладно, — махнул тот рукой. — Проехали.

Удэге же развернул укутанный в тряпье котелок, из-за голенища валенка достал ложку и протянул Лосеву:

— Кушай. Для тебя мал-мал подогрели.

— Слышь, Васёк, расскажи, какое ты письмо получил, — толкнул удэге в бок Трибой.

— Получил, — растянул в улыбке губы Василий. — От отца с Амура.

В январе его земляк Уйбаан освободился из лагеря и выполнил поручение.

— И что в письме? — с аппетитом хлебая баланду, спросил Лосев.

— Отец пишет, все живы-здоровы. Собаки тоже. Приедет весной на свиданку.

— Везучий ты человек, — вздохнул Шаман.

— А я вот своей отправил два письма — молчит.

— Ничего, будет и тебе, — заверил Василий.

— Точно знаю.

— Откуда?

— Подя сказал, однако. Это наш бог огня.

— Ты что? Специально про меня спрашивал?

— Про тебя и всех нас, — кивнул удэге. — Подя обещает удачу.

О том, что он верит в своих богов, друзья знали. В первые дни работы на делянке Василий вырезал из лиственничного корня божка величиной с детскую ладошку. Натёр сажей из костра и хранил в тайнике на шконке, часто молясь ему перед сном непонятными словами. Это считали чудачеством, внимания не обращали.

Делянка, на которой трудилась бригада Лосева, уходила вглубь тайги всё дальше. Скрипели пилы, рушились в обхват лиственницы. Стучали топоры, трещали поясницы от усилий.

Конвой становился злее, их паёк тоже стал скуднее. Перекуров они не давали. В один из таких дней, когда смена подходила к завершению, пожилой зэк Антипов, бывший связист, вместе с напарником раскряжёвывал очередное сваленное дерево. Обрубая верхушку, случайно зашел за затес на соседнем дереве.

В тот же миг сбоку щелкнул затвор и хлестко ударил выстрел. Антипов удивленно развернулся, выронив топор, упал навзничь. Снег окрасился кровью.

— Ты что сделал, гад! — побросали остальные работу.

— Стоять! — набежали от костра свободные конвоиры, тыча в бригадников стволами винтовок и автоматов.

— Продолжать работу! — расстегнул кобуру старший, — Ну! — взмахнул «ТТ». — Иначе положим ещё. И спишем на попытку к бегству.

Тихо матерясь и оглядываясь, заключенные разбрелись по местам. Снова зашоркали пилы, вяло застучали топоры. Бригадир стоял молча, побледнев и до боли сжав кулаки.

— Ну а ты что застыл, Лосев? — спрятал пистолет младший лейтенант. — Выдели двоих, пусть отнесут к сторожке. И не зыркай так на меня, — отвёл глаза. — Приказ начальника удвоить за вами бдительность.

— Ясно, — Лосев харкнул на снег и обернулся назад, — Громов!

— Свидерский, Парамонов! — призывно махнул рукой помощник. — Отнесите убитого куда сказали.

Те подошли, взяли тело за ноги и подмышки, угрюмо исполнили приказание.

Назад шли в густых сумерках, мела поземка. По бокам конвой, сзади сани. В них заиндевелый труп Антипова.

Спустя месяц случилось новое «ЧП». При обрубке сучьев заключенный Ивашко, самый тихий и безропотный, отрубил на руке четыре пальца.

— Прости, Николай Иванович, — прошептал, когда бинтовали тряпкой. — Больше не могу. Сил нет.

И заплакал.

По возвращению в лагерь его отправили в санчасть, а оттуда в «хитрый домик» к Айдашеву. Тот возбудил дело по членовредительству.

Вскоре Лосев с Громовым заметили, что бригаде занижают выполненные объемы работ. По их замерам (делали каждый вечер в конце смены), план перевыполняли. А в документах нормировочного отдела значилось сто процентов. В результате зачёты не шли, пайка оставалась средней.

Зашли после смены в контору, находилась недалеко от вахты.

Ивлева уже убрали, администрация заменила его новым нормировщиком по фамилии Гримайло. Был он из бандеровцев, по слухам сексотил на Айдашева, с ним предпочитали не связываться. В кабинете он находился один, отдуваясь, пил чай с рафинадом. Потрескивала в углу печка, на стене висела диаграммы и новенькие шапка с бушлатом.

— Чого трэба? — неприязненно взглянул из-под сросшихся бровей.

— Почему занижаешь нам выработку? — сели на скамейку у стола.

— Нэ розумию, — хрупнул очередным куском.

Объяснили. Забегал глазами.

— То вказивка «кума». Вин наказав, — отодвинул кружку.

— По другим бригадам тоже?

— Ни. Тилькы по вашей.

— В таком случае слушай меня внимательно, — жёстко сказал Лосев. — Уточнишь показатели как надо и больше не смей крысятничать.

— А попробуешь ещё, ночью придём в барак и удавим, — наклонился к хохлу Громов. — Ты нас знаешь.

— Знаю, — побледнел Гримайло. — Усэ зроблю, хлопци. Нэ сумливайтэсь.

— Ну, смотри, — встали со скамейки. — Мы тебя предупредили.

В конце месяца по бригаде значилось перевыполнение, пайка стала весомей, пошли зачёты.

Кутовой, желая разрядить обстановку в лагере (теперь Айдашев регулярно докладывал её начальнику), решил организовать для заключенных небывалое воспитательное мероприятие. Ещё в начале 20-х в Соловецких лагерях началась так называемая «перековка», получившая одобрение Сталина. Она заключалась в идеологической обработке осужденных в целях превращения в законопослушных граждан, активных участников социалистического строительства. Идейным вдохновителем выступил сподвижник Дзержинского — Берзин, один из организаторов и создателей ГУЛАГА, а главными пропагандистами целая группа советских писателей из ста двадцати человек во главе с Максимом Горьким. Для них организовали экскурсию по построенному заключенными Беломорканалу с посещением образцово-показательных лагерей. Там под гром оркестров гостей радостно встречали «перековавшиеся», а писатели выступали с пламенными речами, славя Отца всех народов и чекистов.

Культ ударничества достиг тогда в масштабах страны высшей точки. Лагерные художники рисовали портреты лучших «каналоармейцев», лагерные актёры и музыканты давали для них специальные представления. Ударников приглашали на многолюдные слёты с песнями и речами.

Во второй половине 30-х с этим решительно покончили, поскольку заключенные теперь стали «врагами народа» и не могли быть ударниками. Однако когда руководство лагерями перешло к Берии, язык «перековки» снова стали брать на вооружение. К сороковому году каждому лагерю было предписано иметь по крайней мере одного воспитателя, библиотеку и клуб. Там давались самодеятельные спектакли с концертами, проводились политзанятия.

Этим и решил воспользоваться Кутовой.

Он связался с Магаданским управлением лагерей, где у него имелись связи, и договорился о выезде в лагерь агитбригады из заключенных-артистов во главе с популярным певцом Вадимом Козиным. Его имя было широко известно в стране, начиная с тридцатых годов. Концерты в Москве и Ленинграде шли с аншлагами, пластинки с песнями выходили многотысячными тиражами. В годы войны певец часто выезжал на фронт в составе артистических бригад, выступая с неизменным успехом, а в мае 1944 года был арестован и осужден Особым совещанием при НКВД СССР на восемь лет исправительно-трудовых лагерей «за контрреволюционную агитацию в военное время» и якобы совершенные другие преступления.

Для артистов приготовили имевшийся в лагере клуб, рассчитанный на несколько сотен зрителей, в котором иногда проводились политзанятия (в остальное время он был закрыт и пустовал). Обновили сцену с портретом вождя и транспаранты. Ко времени приезда бригады зал был полон под завязку. На первых рядах во главе с Кутовым сидела вся лагерная администрация, многие с женами, за ними охрана и лагерные «придурки». Остальные ряды занимали выполняющие план заключенные.

Действо началось с «Песни о Сталине», исполненной местным хором. Песню встретили бурными овациями администрации и жидкими хлопками остального зала. После на сцену вышел сам Козин в сопровождении аккомпаниаторов, его встретил гром рукоплесканий. А когда они смолкли, и наступила тишина, в воздухе полился душевный, мягкого тембра голос:

Когда простым и нежным взором

Ласкаешь ты меня, мой друг,

Необычайным, цветным узором

Земля и небо вспыхивают вдруг.

Веселья час и боль разлуки

Хочу делить с тобой всегда.

Давай пожмём друг другу руки

И в дальний путь на долгие года…

— проникновенно выводил он под фортепиано и гитару со скрипкой.

С последними словами зал взорвался аплодисментами, певца несколько раз вызывали на бис. Затем поочередно исполнились «Калитка», «Осень», «Пара гнедых», встреченные с не меньшим восторгом.

Когда же концерт закончился, артисты удалились за кулисы, а начальство покинуло зал, в одном из средних рядов обнаружили труп одного из лагерных «авторитетов» с торчавшей между лопатками финкой. Не все внимали высокому искусству.

Через неделю Шаману пришла посылка из Москвы, о чём вечером сообщил дневальный по бараку. Рыжий тут же сходил на почту, вернулся радостный, осторожно поставил на шконку средних размеров фанерный ящик. Крышка была вскрыта (посылки проверяли). «Налетай братва», — сделал широкий жест.

Василий, бывший у друзей вроде завхоза, стал доставать из ящика содержимое: солидный шмат завернутого в бумагу сала, две качалки «краковской», несколько банок сгущенки и консервов, столичный батон и десяток пачек папирос. Посылки в бараке получали многие, у кого имелись родственники, их содержимое делили между устоявшимися группами.

Пока удэге нарезал сало, колбасу и хлеб, Шаман, привалившись в глубине к стенке, читал в свете коптилки обнаруженное в ящике письмо.

— Сука! — ударив по стене кулаком, громко выругался.

Все обернулись, — в чем дело?

— На, читай, — протянул Лосеву тетрадный листок.

Николай взял листок в руки, придвинулся к коптилке.

Ольга, так звали жену Шамана, писала, что вышла замуж за военного интенданта и вместе с ним уезжает в Прибалтику. А посылка — её последний привет.

— М-да, — аккуратно сложив, Николай вернул листок Шаману. — Что поделаешь, Паша. Крепись.

— Все они, бабы, такие, — матюгнулся Трибой. — Я со своей тоже развёлся. Правда, перед войной.

После того как немного перекусили (Шаман отказался), Василий отнёс посылку на сохранение дневальному.

Через несколько дней в лагере произошел трагикомичный случай. Когда утром бригады повалили в столовую на завтрак, горячей пищи там не оказалось. Возмущенные бригадиры вломились на кухню и обнаружили в одном из варочных котлов старшего повара из приблатненных по фамилии Карапетян.

— Хавайте меня, мужики! — истошно завопил армянин. — Я проиграл всю утреннюю закладку!

Делать этого естественно не стали. Вытащили и долго били.

Прибежала внутренняя охрана, едва отняла. Стонущее тело уволокли в больничку. Причитавшуюся же кашу так и не выдали. Пожевав хлеба с чаем, матерясь, люди ушли голодными.

Этим днем, несмотря на крики и брань конвоя, все бригады работали тихой сапой. Выработка упала наполовину. Кутовой рвал и метал, а Айдашев, усмотрев в действиях повара вредительство, возбудил против него уголовное дело. Спустя месяц в лагерном клубе состоялся выездной суд. Карапетяну добавили к прежнему сроку ещё пять лет. Социалистическая справедливость восторжествовала.

В апреле подули влажные ветры со стороны моря, принеся первое дыхание весны. И в одну из таких ночей со стройки, где работали в три смены, сбежало трое заключенных. Были они из блатных, имели немалые срока, один — вор в законе, погоняло[92] имел Хрипатый, родом из Якутска.

Они пробрались на стоянку у ворот, где находились грузовики, завели один, разогнали и сшибли вышку с часовым. Вырулив на уходящий к югу зимник, «студебеккер» врубил фары и унесся в поднявшуюся метель.

Днем из Магадана прибыл летучий отряд «вохры»[93] на аэросанях. Гудя винтами, отправился в погоню. В зоне же провели грандиозный шмон, впрочем, не давший особых результатов, и арестовали нескольких блатных из барака сбежавших. Ими занялись Айдашев с прибывшим из управления следователем.

Через трое суток отряд вернулся. За санями на волокушах — два трупа в инее. Тела сбросили рядом с вахтой — для устрашения бригад, следующих мимо на работу и обратно. Хрипатого среди них не было. Он словно в воду канул.

Весна между тем все больше вступала в свои права. Температура воздуха повышалась, снег стал ноздреватым и проседал. На реках и озёрах голубел лёд, сопки укутались туманом. В первых числах мая по небу к северу потянулись птичьи стаи, зазеленела молодой хвоей тайга, солнечных дней стало больше.

Спустя неделю (было воскресенье) в барак, где жила бригада Лосева, утром, после завтрака зашел дневальный из штаба.

— Кто тут у вас Узала?!

— Я! — обернулся от печки Василий, смазывавший солидолом кирзовые ботинки. На них недавно сменили начавшие промокать валенки.

— Быстро дуй на вахту, к тебе отец приехал.

— Вот так раз, — переглянулись Шаман с Трибоем, сидевшие рядом на корточках и дымившие цигарками.

Удэге быстро сунул квач[94] в банку, вытер руки тряпкой и поспешил за дневальным. Вернулся счастливчик вечером, незадолго до отбоя. С собой принес небольшой мешок из сыромятной кожи.

— Вот, гостинец от отца. Угощайтесь, — протянул на шконку приятелям.

Лосев взял, раздёрнул завязки. Внутри был изрядный кусок копченого мяса и пяток вяленых рыбин.

— Выходить на вечернюю поверку! — истошно заорал от двери дневальный. Спрыгивая с секций, заключенные повалили толпой к выходу. После неё поверки приятели вновь забрались на шконку — отведать доставленных гостинцев. Мясо оказалось сохатиной, рыба — кетой.

— Интересно, как это твоему батьке разрешили свидание? — утёр сальные губы Трибой.

— Подарил начальнику шкурку соболя и тот разрешил, — хитро прищурился удэге.

— Ну, что рассказывает? Как дела на воле? — сжевал свой кусок Громов.

— На воле хорошо, — заблестел глазами Василий. — Промышляет зверя, ходит по тайге, — потом огляделся, не слушают ли другие, и, наклонившись к друзьям, прошептал: — Теперь точно убегу.

— Ладно, — сказал всё это время молчавший Лосев. — Спасибо тебе за гостинец. Давайте спать.

Вскоре разговоры в бараке стали стихать, в разных концах раздался храп. Бодрствовали лишь дневальные у печек, изредка по стропилам пробегала крыса. Никому из участников разговора, кроме Василия, не спалось, слова удэге запали в души. Обстановка в лагере ухудшалась. Режим становился жёстче, беззаконий больше. Иллюзий на этот счет никто не питал.

Утром, как обычно, бригады отправились на делянки, снова скрипели пилы и стучали топоры. Хрипя, таскали волоком и на плечах брёвна, складывали в штабеля. А после скудного обеда, во время короткого перекура друзья отошли в сторону.

— Как думаешь бежать? — пустил Лосев по кругу самокрутку.

— С помощью отца, — тихо ответил удэге. — Он не уйдет домой. Я рассказал, где наша делянка, будет жить в тайге. Дорогу на Амур знает, бывал здесь раньше. А там меня искать, что иголку в стогу сена. Для русских нанайцы с удэге на одно лицо, паспорта мало у кого есть. Поменяю имя и буду жить дальше. Так может вы всё-таки со мной? А, ребята?

Все взглянули на Лосева.

— Я с тобой, — чуть помолчав, ответил Николай. — Остальные как? Не против?

— Не. Здесь только подыхать, — швырнул окурок в талый снег Шаман.

Громов с Трибоем молча кивнули.

— Кончай перекур! — заорал от костра начальник конвоя. — За работу!

Бригада, чавкая ботинками, разбрелась по делянке.

В остальные несколько дней оговорили ряд вопросов.

Поначалу хотели взять в побег ещё несколько человек, но после отказались. В бараке завёлся стукач. Месяц назад, ночью в бараке провели шмон, и у двоих ребят нашли самодельные ножи, за что их после посадили в карцер. Дальше — больше. Один заключенный рассказал перед отбоем анекдот про Сталина. Черед сутки его вызвал Айдашев и стал «плести лапти»[95], возбудив дело по антисоветской агитации.

Вопрос с продуктами тоже отпал.

— Тайга прокормит, — заверил удэге. — У отца с собой карабин, собачка и рыболовные снасти.

Когда же стали думать, как держать с ним связь, оказалось, что удэгейцы предусмотрели и это. О готовности к побегу Василий должен был оставить родителю записку в обусловленном на делянке месте, а тот после прочтения — свою.

— Так он у тебя что, знает грамоту? — удивились друзья.

— Ну да, — сказал Василий. — Ещё при царе научил русский поп.

Уйти решили с делянки во время работы, как только полностью сойдет снег.

Глава 8

Побег. Зеленое море

Сов. секретно

ПРИКАЗ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ЛАГЕРЯМИ ОГПУ

№ 112

Москва 23 мая 1934 г.

С наступлением весенне-летнего периода времени побеги из лагерей резко возросли.

Основными причинами побегов являются:

Плохая постановка агентурно-оперативной работы по выявлению, предупреждению и пресечению побегов.

Отсутствие контактной работы и четкого взаимодействия в деле ликвидации побегов с местными территориальными органами ОГПУ и Милиции, а также местным населением.

Низкий качественный подбор личного состава в оперативные группы и неудовлетворительная организация их работы.

Нерациональное использование военохраны, а также низкое качество несение караульно-конвойной службы.

Недостаточное знание начальствующим составом и стрелками местности, а также ненадлежащая организация первичного розыска.

Слабое внедрение и использование служебных собак.

Не изжита укоренившаяся обезличка и безответственность за побеги среди лагерной администрации.

Преступно-халатное отношение лагадминистрации к разрешению заключенным безконвойного хождения.

Отсутствие надлежащей борьбы за искоренение причин, порождающих побеги.

Побегам, являющимся самым распространенным злом в лагерях, должна быть объявлена самая беспощадная борьба.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Отмеченные недочеты в борьбе с побегами немедленно устранить.

Объявляемое отдельным приложением к настоящему приказу «Временное положение об организации борьбы с побегами заключенных из исправительно-трудовых лагерей ОГПУ», с учетом местных особенностей каждого в отдельности лагеря — принять к неуклонному исполнению.

2. Оценка состояния лагеря будет производиться не только по тому, насколько успешно выполняются производственные программы, но и насколько успешно ведется борьба с побегами. К виновным в непринятии мер по борьбе с возросшими побегами, будут приниматься решительные меры воздействия, вплоть до отстранения от занимаемой должности.

3. Работу по организации борьбы с побегами в соответствии с Временным положением, закончить в двухдекадный срок с момента получения настоящего приказа и исполнение донести. Получение подтвердить телеграфно.

Приложение: «Временное положение об организации борьбы с побегами заключенных из исправительно-трудовых лагерей ОГПУ».

Помощник начальника ГУЛАГ ОГПУ Плинер

Четвертые сутки, двигаясь по тайге, группа Лосева уходила от погони.

Впереди размеренно шагал невысокий жилистый старик в потёртой оленьей дошке, таких же штанах и легких улах[96] из сыромятной кожи. На поясе — нож, за плечами — котомка и охотничий карабин. То был отец Василия. Перед охотником бежала собака, помесь волка и лайки, за ними след в след двигались остальные.

Слышалось тяжелое дыхание, изредка трещал сучок под ногами, в таких случаях проводник недовольно оборачивался…

Побег начался удачно. Накануне на делянку выехал прораб из вольняшек, он приказал перенести подсобку в дальний конец просеки. Подсобка сейчас находилась в семистах метрах от места работы, что снижало производство и затрудняло охрану. Части конвоя приходилось сопровождать заключенных к строению на обед и обратно, из-за чего терялось время.

— Завтра выделишь человек пять, разберёшь и установишь вот на том месте, — прораб указал на полянку рядом с нетронутым массивом.

На следующее утро, выдав наряд бригаде, Лосев вместе с друзьями занялся подсобкой. Сняв крышу, её раскатали, перетаскали бревна и доски на новое место, потом принялись собирать её по новой.

Для охраны, сняв с периметра делянки, старший конвоя выделил двух стрелков: того, что зимой застрелил Антипова, по фамилии Равлик, и ещё одного, такого же рьяного и жестокого. Сначала оба проявляли бдительность, покрикивая на строителей, затем уселись на доски и разнежились на весеннем солнышке.

Сруб между тем понемногу рос и вскоре был собран наполовину.

— Так, начальники, — подошли к охранникам Лосев, Громов и Шаман, — разрешите взять пару обаполов.

— Не даете посидеть, тва… — зевнул Равлик и тут же получил от моряка удар кулаком в висок. Кость хрустнула. Хрюкнув, стрелок завалился набок.

Лосев с Шаманом, навалившись сверху, задушили второго. Бросили взгляды на делянку. Там было всё как обычно. Шаркали пилы, слышались крики «Поберегись!», с шумом и хряском рушились деревья.

А все пятеро, прихватив у убитых ППШ с винтовкой и поясные ремни с подсумками и кинжалами, уже вбегали под зеленые своды. Под ботинками пружинил мох, ветки хлестали по лицам. Звуки с делянки становились всё тише, а потом и вовсе пропали.

По знаку мчавшегося впереди Василия остановились. Приложив ко рту ладони, удэге трижды прокричал желной[97].

— Крю-крю-крю! — донеслось в ответ издалека слева.

— Туда! — махнул рукой.

Побежали снова.

Спустя ещё несколько минут эхо сзади донесло звук выстрела.

— Проснулись, суки, — прохрипел на ходу Трибой. — Щас организуют погоню.

— Не, — повертел головой Шаман. — По инструкции не положено. Теперь снимут посты, пересчитают и погонят всех в лагерь. Затем вызовут летучий отряд. Так что у нас фора будь здоров.

Тайга становилась гуще, спустились в неглубокий сырой распадок, из кустов вышел человек с собакой. Подождав, пока приблизятся, махнул рукой. Беглецы побежали за ним. Так продолжалось два часа, а когда силы иссякли, этот человек обернулся:

— Передышка, однако.

Василий познакомил друзей со своим отцом и его собакой. Человека звали Орокан, крупную серую лайку — Енгур, в переводе Волк. Старший удэге оказался общительным и приветливым. Тут же угостил всех табаком и сам закурил трубку с длинным чубуком, с интересом поглядывая на беглецов.

— Тоже были на войне, как сын? — задал вопрос на чистом русском.

— Были, отец, — кивнул Лосев.

— Начальник, смотрю, ты, — ткнул в грудь чубуком.

— Почему?

— Я так вижу. Ну ладно, — выбил о ладонь пепел, стряхнув на землю, сунул трубку за пазуху. — Ещё мало-мало пройдем и будем делать привал, — встал на ноги.

Двигались по бурелому и чащобам, пока солнце не стало клониться к западу. Вышли к большому озеру. Там стоял птичий гогот, вверху — росчерки перистых облаков, рядом темнела скалистая гряда.

— Тут и отдохнем, — Орокан остановился у подошвы горы.

Впереди виднелась широкая, сужающая кверху трещина. Вошли под своды, там обнаружились остатки кострища.

Беглецы, кроме Василия, тут же повалились наземь. Лайка умчалась на берег, а удэге, подозвав сына, вместе с ним извлек откуда-то охотничью понягу[98]. Распаковав, достали соленую кабанятину, пласт лососевой юколы[99], несколько холщовых мешочков, медный чайник и закопчённый котелок.

— Так, сходим-ка за дровами и водой, — через силу поднялся Лосев.

Прихватив топор с посудой, остальные тоже вышли из расщелины. На берегу набрали сухого плавника, надергали сухой травы, наполнили посуду водой и вернулись обратно.

Спустя ещё час в укрытии жарко горел костер. На деревянном тагане закипал чайник, беглецы подкреплялись горячей просяной кашей со свининой. Оставшиеся от завтрака хлебные пайки решили приберечь. Хлеба у Орокана с собой не было, только немного сухарей.

Затем, передавая по кругу две жестяные кружки, пили плиточный чай, закусывая тающей во рту юколой.

— Да, уже и не помню, когда так хорошо шамал, — довольно прогудел Громов, а Трибой громко икнул.

К концу ужина появился Ергун с носом в птичьем пуху и с жирным гусем в пасти. Аккуратно положил у ног хозяина.

— Вот это да, — присвистнул Лосев. Все, кроме удэгейцев, выпучили глаза.

— Добытчик, — потрепал старик жесткий загривок. — Сам поел да ещё нам принес.

— Очень уж он похож на волка, — сделал предположение Трибой и хотел погладить пса. Тот, оскалив клыки, тихо зарычал.

— А он и есть наполовину волк, — рассмеялся Василий. — За год, как меня взяли на войну, наша сука Кайя сбежала в тайгу, а спустя некоторое время вернулась с двумя щенками. Одного забрали мы, а второго брат отца — мой дядя. Ергун, как человек, всё понимает, только говорить не может.

— Да ладно. Скажешь тоже, — не поверил Шаман.

— Ергун! Дрова кончаются, — показал Василий пальцем на остатки хвороста.

Пёс насторожил топорки ушей, подойдя, понюхал хворост, и неспешной рысцой потрусил к выходу. Минут через пять вернулся, таща за собой сухую валежину. Оставив её у костра, подошел к Василию и уставился на него янтарными глазами.

— Молодец, — погладил его удэге, — можешь отдыхать.

Ергун зацокал когтями в темный угол расщелины и улёгся там, положив голову на лапы.

Начали готовиться ко сну. В ближнем ельнике насекли хвойных лап, отгребли пепел с прогоревшего костра, настелили сверху. Тесно улеглись на нагретый гранит и провалились в сон. По затянувшемуся тучами небу плыла луна, где-то в чащобах ухал филин.

Утро выдалось серым и туманным, моросил дождь. Перекусив всухомятку, уничтожили следы стоянки, тем же порядком пошли дальше. Впереди проводник, за ним цепочкой остальные. Замыкающим — Василий с трехлинейкой[100]. Автомат с запасным диском в чехле Лосев оставил себе.

По мере движения тайга менялась: к лиственному лесу добавился кедровый стланик и высокие, в охват, сибирские ели. В низинах стояли сырость и мрак, иногда попадались зыбуны[101], их обходили стороной. Встречались каменистые осыпи, журчащие ручьи и цветущие разнотравьем поляны. Жизнь в тайге била ключом. В кронах деревьев, кустарниках и на болотах с рассвета до заката колготилась живность, знаменуя торжество жизни.

Еды хватало. Уже на следующий день Ергун выгнал из густого ельника кабаргу[102], а Василий свалил её метким выстрелом. Остановившись, тушу разделали, набили мясом мешки, шкуру забрали. И пошли дальше.

А спустя ещё сутки кобель забеспокоился, унёсся назад и спустя полчаса вернулся. Подбежав к Орокану, сморщил черный нос и зарычал.

— За нами идут люди, — тут же сказал старик.

— Быстро они, — переглянулись беглецы.

И вот теперь группа уходила от погони.

Во второй половине дня вышли к извилистой реке, на берегу которой стояло зимовье. Старое с поросшей мхом крышей и распахнутой дверью. Рядом с дверью было прорублено окошко, под ним лежало лиственничное бревно.

— Думал тут остановиться на ночевку, — пожевал губами Орокан. — Знать не судьба. Погоня близко.

Следуя за ним, спустились к реке, через неё была перекинута сухостойная упавшая ель с сучьями. Держась за них, перебрались на другой берег. Оттуда вверх поднимался безлесый увал с каменистой осыпью, поросший негустым кустарником.

На середине подъёма Громов поскользнулся и упал, болезненно вскрикнув. Тут же встал, пытаясь идти дальше — не получилось. С боков подскочили Шаман с Трибоем, забросив его руки себе на плечи, потащили дальше. Как только добрались до вершины, опустили на гранитную плиту. Расшнуровав стянули ботинок, размотали портянку. Орокан, опустившись на колени, ощупал распухающую стопу.

— Перелома нету. Сильное растяжение.

— Так, — принял решение Лосев. — Щас вырубим жерди, сделаем носилки и понесём дальше.

— Брось, командир, — скривился моряк. — Во мне веса под центнер. Оставь ППШ, и идите дальше. Я задержу гадов.

— И я, — сказал Василий. — Вдвоём лучше.

Наступила тишина. Стало слышно, как внизу шумит река и трещит белогрудая сорока на тополе с засохшей верхушкой.

— В таком случае остаёмся все, кроме тебя, отец, — взглянул Лосев на Оракана. — Место здесь удобное. Дадим этим тварям бой. Всё равно не отстанут.

— Я не брошу сына. Он у меня один, — не согласился старик. — Буду с вами.

— Ну что же. В таком случае занимаем оборону, — Лосев снял с плеча автомат и оглядел местность. — Кстати, что это за река, отец? Знаешь?

— Челомджа, — ответил старший удэге. — Начинается в горах и течёт к Охотскому морю. Выше по течению на много вёрст болота, ниже — широкие разливы. Это место единственный переход. Его мало кто знает.

— Добро. — И Николай распределил всех по местам.

Позиция оказалась удобной, с хорошим обзором по сторонам и вниз. Залегли за осколками скал и валунами. Орокан взял кобеля на поводок, потянулась резина ожидания.

Когда на дальние сопки опустился розовый закат и похолодало, из тайги на том берегу стали возникать солдаты. Насчитали десять человек. Впереди проводник с немецкой овчаркой. Уткнув в землю нос, та, натягивая поводок, уверено шла по следу.

Увидев зимовье, рассыпались цепью (донеслась едва слышная команда), стали окружать. Затем осмотрели дом — никого. Старший махнул рукой: «Вперёд». Рысцой направились к переправе.

Как только овчарка ступила лапами на ель, Лосев кивнул лежавшему рядом Василию — давай.

Тот приложился к винтовке, грянул выстрел, эхо трижды повторило звук. Пёс с визгом подскочил и свалился в быструю воду, проводник, сорвав с запястья поводок, кубарем откатился в сторону. Лосев принялся вести огонь по преследователям короткими очередями. Хлестко ударил карабин Орокана. Свалили троих.

Остальные попадали в траву, поливая вершину огнём из автоматов. Та не отвечала. Снова послышалась команда — стрельба прекратилась. Ухватив убитых подмышки, утащили за зимовье.

— Что и требовалось доказать, — отложил в сторону дымящийся ППШ Лосев.

Закат между тем погас, сменившись ночью. На небо наползли тучи, мгла сгустилась, у зимовья запылал огонь. Позже дувший от реки ветерок принёс запах подгоревшей каши. Спустя ещё час от строения донёсся едва слышный скрип двери. Костёр догорал, в его свете изредка появлялась тень человека.

— Нужно подкрепиться и нам, — сказал, глядя туда, Лосев.

Орокан достал из мешка и раздал всем по куску жареной оленины с сухарем, не забыв и собаку. Та вела себя спокойно — голоса не подавала, чутко стригла ушами. Василий принес из каменной чаши неподалеку котелок воды. Попили.

— Интересно, сунутся ли энкэвэдэшники снова поутру? — утёр Трибой ладонью губы.

— Это вряд ли, — кряхтя, поудобней устроил ногу Громов.

Старик наложил на его стопу какие-то листья, туго перебинтовав обмоткой. Боль стихала.

— И я так считаю, — пожевал травинку майор. — Тут им ходу нет. Всех положим. Опять же лишились ищейки. Без неё потеряют след. Короче, утром поглядим. Если не атакуют, пусть уходят.

— Не согласен, командир, — сказал молчавший до этого Шаман. — Отпускать тварей нельзя. Уйдут, а потом вернутся и будут гнать нас до упора. Век воли не видать.

— И что ты предлагаешь?

— По-тихому спуститься вниз, кончить часового и захватить остальных сонными. У меня два десятка ходок за линию фронта. Что-что, а это умею.

Возникло долгое молчание, а потом Лосев сказал:

— Принимается. Идём вдвоём.

— А мы? — спросили Трибой с Василием.

— Остальным быть здесь. В случае чего прикроете. Если всё нормально — подадим сигнал.

— Лучше всего идти в конце ночи, — дал совет Орокан. — Тогда сон крепче.

— Знаем, отец, спасибо, — поблагодарил Шаман, перематывая портянки.

За три часа до рассвета, когда тьма сгустилась и над рекой заклубился туман, Лосев проверил автомат, а Шаман остроту кинжала. Оба неслышно поползли с увала к воде. Там на несколько минут затаились у упавшей ели, прислушались. Потом перебрались на другой берег.

До зимовья оставалась сотня метров. Передохнули, всматриваясь в размытое пятно костра. Он угасал. Изредка появлялся абрис часового, ходившего вокруг зимовья, в плащ-палатке с капюшоном. На груди блестел росой автомат.

Тихо пошептавшись, расползлись по сторонам.

Костёр малиново отсвечивал углями, страж в очередной раз вышел из мрака… Лосев швырнул в сторону прихваченный голыш — часовой обернулся. В тот же миг сзади метнулась тень. Зажав солдату правой рукой рот, левой Шаман всадил в сердце лезвие кинжала. Раздалось тихое бульканье и хрип. Шаман осторожно опустил часового на землю.

«Дверь», — прошипел, вскакивая, майор. Бросились к зимовью. Уцепив лежащее под стеной бревно, плотно приперли им дверь. Лосев метнулся к окошку. Плотно прижавшись сбоку, Шаман, вложил в рот пальцы и издал громкий свист.

Майор же всадил в окно очередь, заорав: «Сдавайтесь! Дом окружён!»

Внутри раздались крики. Ответно ударили выстрелы, с двери полетели щепки.

— Ах так! — взъярился Лосев и, скользнув к двери, дал ещё очередь.

Шаман с автоматом часового страховал рядом.

Через несколько минут, тяжело дыша, из темноты возникли Трибой с Василием и Орокан. Лосев повторил команду. Тишина.

— Хорошо. В таком случае поджигаем зимовье!

Прибежавшие стали носить к боковой стенке оставшийся за костром хворост. Трибой, раздув огонь, взял в руки головешку.

— Чёрт с вами, — глухо донеслось изнутри. — Сдаёмся.

— Выкидывайте оружие в окно! — приказал Лосев.

Наружу выбросили несколько автоматов и «ТТ».

— Все!

На землю полетело остальное оружие, после чего бревно отвалили от двери.

— Теперь на выход!

Настороженно озираясь, с поднятыми руками из дверного проема, пригибаясь, вышли пятеро. Встали под дулами у окошка. Ночь между тем кончалась, засерел рассвет. Где-то в кустах запищала птица.

Трибой с подобранным автоматом нырнул внутрь, быстро вернулся.

— Пусто. Кроме двух убитых. Ещё теплые.

— Кто старший? — сделал шаг вперёд Лосев.

— Я, — поднял голову один. Рослый, лет двадцати пяти — Старший лейтенант Храмцов.

— Где ещё трое?

— Закопали за зимовьем. Там старая яма.

Обыскав пленных, приказали им вытащить тела убитых из дома и зарыть в том же месте.

— Что будем делать с чекистами, командир?

— свернул цигарку Шаман. — Пустим в расход?

— прикурил от головешки.

— Нет, Паша. Мы ж не они. Отпустим.

— Верно, — добавил Василий. — Пускай идут. Только надо сменяться одежкой и обувкой. У них в самый раз, а наша во! — приподняв ногу, показал оторванную подошву.

Как только пленники закончили работу, их заставили снять обмундирование и сапоги.

— Расстреляете? — хмуро спросил лейтенант, швырнув наземь старую лопату. Остальные подавлено молчали.

— Нет, — ухмыльнулся Шаман. — Разменяемся баш на баш и топайте к своему начальству. Пускай надерёт вам жопу.

Спустя полчаса «охотники за головами» ходко исчезли среди деревьев. Оставшиеся молча наблюдали. Теперь все, кроме старика, были в армейском х/б и добротных яловых сапогах. Поверх гимнастёрок — рыжие стёганые бушлаты, на головах синие фуражки.

— За сколько примерно дойдут до лагеря? — спросил Лосев Орокана.

— Недели две-три, начальник. Это если не пропадут в тайге, — старший удэге отмахнулся от налетевшего гнуса.

Лето вступало в свои права, с каждым днём его становилось больше. Мошкара жалила лица и кисти рук, защититься от неё можно было только на привалах в дыме костра. Посоветовавшись, решили остановиться на несколько дней в зимовье, подлечить Громова. За ним и собакой тут же отправились Трибой с Василием, остальные занялись трофеями.

Они оказались богатыми. Семь ППШ с запасными магазинами, три самозарядные винтовки, пистолет ТТ и штык-ножи. В солдатских сидорах продукты: мясные консервы, сгущенка, гречневый концентрат, чай, сахар, табак, спички. К ним по паре чистого белья и портянки. Кроме этого имелся полевой бинокль и офицерская полевая сумка. В ней компас, подробная карта Приморья с указанием рек и населенных пунктов, бритвенные принадлежности, плитка шоколада и несколько пачек «Беломорканала». Нашлась также походная аптечка с медикаментами и фляга медицинского спирта. А ещё марлевые сетки на лица и несколько плащ-палаток

— Да, теперь жить можно, — довольно изрек Шаман, болтнув флягой. — Трофеи что надо.

Вскоре, весело скалясь, прибежал кобель, за ним Трибой с Василием привели хромавшего моряка.

— Твою мать! — удивленно выпучил тот глаза. — Ну, вы прям чекисты!

— Есть прикид и для вас, — подмигнул Шаман. — Один точно на тебя. У них был старшина, такой же дылда.

— Так. А где солдаты? — кряхтя, Громов уселся на бревно, вытянул больную ногу.

— Отпустили на прогулку в тайгу, — махнул рукой Лосев.

— Так они ж приведут новых, командир!

— Это если доберутся до места, — хмыкнул Трибой, а Василий утвердительно кивнул.

Чуть позже снова запылал огонь. На нем побулькивал трофейный котелок с мясом, приправленным концентратом, закипал чайник. Подкрепились, черпая варево алюминиевыми ложками из алюминиевых же мисок. Попили чаю с сахаром вприкуску, завалились в зимовье спать.

У догоравшего костра остался караулить, попыхивая трубкой, старик. Рядом, положив на лапы голову, чутко дремала лайка.

Проснулись на закате, вышли из зимовья, почесываясь и зевая. Орокан осмотрел ногу моряка, помазал её пахнувшей дегтем мазью из аптечки, снова туго забинтовал. Уселись у костра, на котором закипал чайник, стали держать совет.

— Где мы сейчас, отец? Можешь показать? — Лосев разложил на траве карту.

— Вот здесь, — обвел удэге ногтем кружок на ней. — Это Кава — Челомджинское междуречье. Дальше, на запад, Хабаровский край, — провел черту. — Там живет мой народ и легко затеряться.

— А ещё селения русских староверов, — добавил Василий. — Можете жить с нами или уйти к ним.

— М-да, — наморщил лоб Трибой. — Выбор, братцы, небогатый.

— Всё лучше, чем доходить в лагере, — не согласился Шаман. — Меня такой вариант вполне устраивает.

— И меня тоже, — пробасил Громов. — Срублю у староверов дом, заведу хозяйство и женюсь.

— А вот здесь, внизу, как я понял, Китай? — показал Лосев на заштрихованное пространство.

— Да, — кивнул Орокан. — Там у самой границы, в Маньчжурии, есть большой город Харбин. В нем живёт много русских.

— Откуда знаешь?

— До войны плавал туда по Амуру с дядей. Он был торговец. Возил купцам в Харбин пушнину, а назад нужные охотникам товары.

— Уж не удумал ли ты уйти в Китай, а, Микола? — приподнял бровь Шаман. Остальные переглянулись.

— Там будет видно, — Лосев аккуратно сложил карту.

Чайник закипел, всыпали туда горсть заварки и плотно позавтракали.

В зимовье отдыхали три дня, а наутро четвертого (опухоль на ноге моряка спала) собрались в путь. Лишнее оружие Лосев с товарищами хотели утопить, но удэгейцы воспротивились.

— Оно для охотника в тайге на вес золота, — укоризненно сказал Орокан.

— Да ещё такое, — добавил Василий.

— Заберём с собой, по дороге спрячем, — продолжил старик. — А потом пришлем за ним соплеменников. Пригодится.

— Будь по-вашему, — согласились остальные.

Навьючившись снаряжением, привычным уже порядком направились к переправе. Впереди весело бежал Ергун…

…Войдя под зеленые своды, остатки летучего отряда понуро шли на восток.

Первым, как всегда, Храмцов, за ними остальные: сержант Петренко, ефрейтор Губадулин, рядовые Абрамов, Ракитин и Стеблов.

«Как же так? — думал про себя Храмцов. — Проморгали дичь и вот».

Он третий год командовал одним из специальных отрядов в системе Севвостлага[103] и был на хорошем счету. Считался опытным розыскником, хладнокровным и удачливым. Подразделение имело на счету десяток пойманных беглецов, причем назад живыми доставили только половину. Остальных — в виде отрубленных голов и кистей рук.

Под стать Храмцову были и другие.

Петренко, в прошлом осужденный бандеровец с Западной Украины, обретался в лагере сексотом. За заслуги получил свободу и изъявил желание продолжить службу в конвойных войсках. Губадулин отличался паталогической жестокостью и умением применять к беглецам пытки. Остальные мнили себя следопытами по Фенимору Куперу, любили острые ощущения и безнаказанно убивать.

Вот такая компания двигалась сейчас по тайге.

Над головами вилось облако гнуса, облепляя лица и кисти рук, на них стала выступать сукровица.

— Привал! — прохрипел спустя три часа Храмцов, когда вышли на открытую поляну с журчащим ручьем. Черпая из него ладонями, напились, ополоснули лица и повалились на траву.

— Цэ всэ чэрэз вас, — угрюмо взглянул Петренко на старлея. — Я ж казав, ставыты парных часовых. Нэ захотилы.

— Заткнись, — буркнул тот. — Без тебя тошно.

Остальные молчали.

Отдохнув час, пожевали дикого щавеля, поплелись дальше. К вечеру вышли на свою предпоследнюю стоянку близ болота. Нашарили вокруг кострища выброшенные консервные банки с остатками жира и мурашами внутри, дочиста вылизали.

Потом Ракитин разворошил палкой головешки с пеплом и нашёл чуть обгорелый коробок. Открыл — внутри три спички.

— Живём, — радостно захихикав, передал Храмцову. Все оживились.

— Значит так, — сказал старлей. — Я разжигаю костёр, остальным искать жратву. Быстро.

Он занялся остатками хвороста, надергав сухой травы. Затрещал огонь. Спустя час (на тайгу опускались сумерки) с поисков жратвы вернулись бойцы. Принесли в шапках подосиновиков, из болота начерпали пахнувшей тиной воды. Грибы испекли на прутьях, воду вскипятили вместо чая. Поели. Натаскали про запас ещё хвороста. Храмцов установил очередность дежурства. Завернувшись в лагерные бушлаты и поглубже натянув шапки, все, кроме старшего, лейтенанта уснули.

Тот же, лёжа с открытыми глазами, строил планы мести. После выхода из тайги следует доложить в управление, чтобы беглецам перекрыли путь в Хабаровский край. Что идут туда, Храмцов не сомневался. Ну а дальше реабилитироваться — вновь отправиться в погоню, взяв свежих солдат и пару собак-ищеек.

В том, что генерал пойдет навстречу, не сомневался. Если сведения о побеге дойдут до Москвы, всем не сносить головы. И в первую очередь ему — Храмцову. Сорвут погоны, отдадут под трибунал и в лагерь. Но теперь уже в новом качестве.

«У, твари», — скрипел зубами в бессильной ярости.

Всю ночь в тайге ухал филин, во тьме чудились тени, над болотом поднимались ядовитые испарения.

Зябким утром встали невыспавшиеся и с опухшими лицами, подживили огонь. Наломали росших у берега стеблей рогоза, очистив, пожевали чуть сладковатой мякоти. Вскипятив в консервных банках воды, попили.

— Думаю, надо идти через болото, — не глядя на Храмцова, предложил Петренко.

Все взглянули туда. Оно было нешироким, метров сто. Вразброс засохшие деревья, кочки и ярко зеленый мох в опасных местах. Простиралось на добрый десяток километров.

— Хорошо. Пойдешь первым, — согласился командир.

Каждый выломил по орешине, очистив листья, сунули в карманы жестянки. Тыкая перед собой палкой, сержант осторожно вошел в болото, остальные за ним. Хлюпала под ногами ржавая вода, мох пружинил, но держал.

До половины, ступая след в след и обходя затянутые ряской «окна», прошли нормально. Вдруг рядом вздулся пузырь, вонюче лопнул. Шедший в середине Абрамов шарахнулся в сторону и провалился по грудь.

— А-а-а! — унёсся в небо истошный вопль. Замолотил вокруг руками.

— Не останавливаться, идти! — рявкнул замыкающий Храмцов.

Ускорили шаг. В затылки бил душераздирающий крик, потом хрип. Потом звуки смолкли.

Выбравшись из трясины, тяжело дыша, попадали на траву, отводя друг от друга глаза. Передохнув, двинулись дальше. На закате остановились в сухом распадке. Надрав бересты, принялись собирать валежник. И тут повезло. Губа-дулин наткнулся на гнездовье, из него выпорхнула копалуха[104], боец метнул вслед сук. Попал.

— Есть! — свернув шею, поднял добычу над головой.

В лунке, вымощенной сухой хвоей, лежали шесть яиц. Подбежавший Ракитин, осторожно выбрал их в подол рубахи. Чуть позже в распадке жарко пылал огонь, а спустя ещё час все жадно подкреплялись глухариным мясом. Яйца испекли в углях, оставив на утро.

Следующим днём двигались более ходко, в полдень дошли до своей очередной стоянки. Она находилась в долине меж сопок, на каменистой площадке. Рядом побулькивал ключ. Напившись воды и пожевав собранной по пути кислицы, сняли ботинки и задремали на солнце.

Проснулись от душераздирающего крика.

Схватившись руками за пятку, Ракитин катался по земле. От него, извиваясь, отползала бурого окраса небольшая змея. Ещё миг — и исчезла в расщелине.

— Гадюка, — побледнел Храмцов, остальные впали в ступор.

Она была самой ядовитой тварью из пресмыкающихся в тайге, что немедленно сказалось на укушенном. Крик скоро перешел в шёпот, Ракитин стал задыхаться и синеть. Все молча наблюдали, помочь было нечем. Через полчаса всё было кончено.

Сняв бушлат, тело оттащили в выемку, завалили камнями и щебенкой. Дальше угрюмо пошли втроём, углубились в бурелом.

В это же время за соседним хребтом по тайге, обходя буреломы, размеренно шагали три ездовых оленя. На двух покачивались тунгусы, последний вёз груз. Впереди бежала рыжего окраса лайка. Старшего звали Егор, младшего Талтуга — два брата. На обоих кухлянки, штаны из оленьей кожи и торбаса. За плечами берданки[105].

Зиму братья промышляли в тайге, охотясь на соболя, белку и колонка. Весной вернулись в родовое стойбище. Теперь же направлялись в факторию[106], продать пушнину и закупить нужные товары. От родичей узнали, что пару недель назад к ним заходил отряд солдат в синих фуражках, ловящих беглецов из лагеря. Спрашивали, не встречали ли таких? Им ответили: «Нет».

— Если встретите, поймайте или убейте, — сказал старший. — Получите от властей деньги с продуктами и спирт.

Поднявшись на очередной увал, с которого открывались бескрайние дали, оба заметили далеко на востоке струйку дыма.

— Там нет селений, — приложил ладонь к глазам Егор, остановив вожака.

— И стойбищ тоже, — подъехал к нему младший брат.

Оба переглянулись.

— Модо! Ко! Ко! Ко! — погнали вниз оленей.

Когда на тайгу опустились вечерние тени, оба были в версте от того места. Привязав в чаще аргиш[107], оставили лайку охранять животных. Сами же, сняв с плеч винтовки, передернули затворы, тихо двинулись на запах дыма.

Прячась за деревьями и кустами, неслышно подошли на сотню метров к дымному костру. На небольшой поляне, вокруг костра сидели три заросших оборванца в бушлатах и шапках и прихлебывали из консервных банок кипяток. Ружей со снаряжением у них не было.

Обменявшись взглядами, тунгусы разошлись по сторонам, подкрались ещё ближе. Пискнула мышь — ударили два выстрела. Рослый бродяга, подскочив, упал лицом в костёр. Второй завалился на спину. Третий бросился бежать. Его догнала ещё одну одна пуля — пропахав носом землю, подёргался и затих.

Через минуту из темноты в пятно света вышли тунгусы. Вытащили первого оборванца из огня, деловито обыскали трупы. Карманы оказались пустыми.

— Точно те беглецы, что говорили военные, — захихикал Егор. Талтуга утвердительно кивнул.

Достав охотничьи ножи, ловко отрезали у всех кисти рук, сложили их в кожаный мешок, затянули горловину бечёвкой. Также бесшумно исчезли среди деревьев. Костер догорал, остался последний рубиновый огонёк. И он погас….

…Заканчивался июнь. Беглецы уходили всё дальше к западу.

Лишнее оружие, кроме одной винтовки, смазав и завернув в шкуру, спрятали в дупле векового тополя близ зимовья. Орокан сообщил, что в нескольких днях пути у озера на равнине есть стойбище эвенов. У него там знакомые.

— Вы пойдете дальше, а я их навещу. Сменяю винтовку на олешков, после догоню.

— Может, и мы с тобой? — предложил Лосев.

— Не надо, — отрицательно покачал головой старший удэге. — Они не любят солдат. Да и лишние разговоры ни к чему.

Так и сделали. Все последовали дальше, Орокан с собакой исчезли в тайге.

Через сутки в полдень остановились на отдых в курумнике[108] под скалой, оттуда вырывался водный поток, искрясь радугой на солнце. Стащили с плеч мешки, разожгли костер. Набрав воды, вскипятили чай, экономно всыпав заварки.

В чаще раздался лай, из кустов выскочил Ергун. За ним на рослом учаке[109] с ветвистыми рогами (в поводу второй) появился старик.

— Бачигоапу! — подъехав, слез и поочередно пожал всем руки.

Затем сняв потки[110] с вьючного оленя, аккуратно положил рядом. Расстегнул дошку и уселся перед костром, скрестив ноги. Лосев, наполнив из чайника, подал ему парящую кружку. Старик дважды отхлебнул и после сообщил:

— Съездил нормально. Мена прошла достойно.

— А что в сумках? — кивнул Шаман на оленей, меланхолично двигавших челюстями.

— Мука, бредень и разное по мелочам. Пригодится, — снова отхлебнул, поставил кружку рядом и, набив трубку табаком, закурил.

— Какие новости, отец? — придвинулся ближе Василий.

Тот, почмокав губами, сообщил, что зимовка у эвенов выдалась тяжелой, выпало много снега и олени с трудом добывали ягель. Охота же выдалась удачной, теперь кочуют на летние пастбища к морю.

— Чужих людей в тайге не встречали, — затянувшись, сплюнул Орокан. — Всё как обычно. А пару недель из райцентра, где у них правление колхоза, заезжал председатель с кооператором из фактории. Забрали добытую пушнину и оставили товары. Ещё дал несколько газет. Одну я привез, — он вытащил из-за пазухи свёрнутую трубкой газету и протянул её Лосеву.

Это оказался номер «Правды» от 2 сентября 1945 года с выступлением Сталина.

— Ну-ка, ну-ка, — придвинулись ближе товарищи.

Николай стал читать вслух.

— «Товарищи! Соотечественники и соотечественницы!

Сегодня, 2 сентября, государственные и военные представители Японии подписали акт безоговорочной капитуляции. Разбитая наголову на морях и на суше и окруженная со всех сторон вооруженными силами Объединенных Наций, Япония признала себя побежденной и сложила оружие».

— Значит всё-таки вломили и япошкам! — радостно потряс кулаком Трибой. — Молодцы, знай наших!

— Да, теперь война точно кончилась, — засопел носом Громов.

— Ладно, не мешайте, — покосился на них Шаман. — Читай, командир, дальше.

— «Два очага мирового фашизма и мировой агрессии образовались накануне нынешней мировой войны: Германия — на западе и Япония — на востоке. Это они развязали Вторую мировую войну. Это они поставили человечество и его цивилизацию на край гибели. Очаг мировой агрессии на западе был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Германия оказалась вынужденной капитулировать. Через четыре месяца после этого был ликвидирован очаг мировой агрессии на востоке, в результате чего Япония, главная союзница Германии, также оказалась вынужденной подписать акт капитуляции. Это означает, что наступил конец Второй мировой войны. Теперь мы можем сказать, условия, необходимые для мира во всём мире, уже завоеваны.

Следует отметить, что японские захватчики нанесли ущерб не только нашим союзникам — Китаю, Соединенным Штатам Америки, Великобритании. Они нанесли серьёзнейший ущерб также и нашей стране. Поэтому у нас есть ещё свой особый счет к Японии. Свою агрессию против нашей страны Япония начала ещё в 1904 году во время русско-японской войны. Как известно, в феврале 1904 года, когда переговоры между Японией и Россией ещё продолжались, Япония, воспользовавшись слабостью царского правительства, неожиданно и вероломно, без объявления войны, напала на нашу страну и атаковала русскую эскадру в районе Порт-Артура, чтобы вывести из строя несколько русских военных кораблей и создать тем самым выгодное положение для своего флота.

И она действительно вывела из строя три первоклассных военных корабля России. Характерно, что через тридцать семь лет после этого Япония в точности повторила этот вероломный прием в отношении Соединенных Штатов Америки, когда в 1941 году напала на военно-морскую базу Соединенных Штатов Америки в Пирл-Харборе и вывела из строя ряд линейных кораблей этого государства. Как известно, в войне с Японией Россия потерпела тогда поражение. Япония же воспользовалась поражением царской России для того, чтобы отхватить от России южный Сахалин, утвердиться на Курильских островах и таким образом закрыть на замок для нашей страны на Востоке все выходы в океан — следовательно, также все выходы к портам советской Камчатки и советской Чукотки. Было ясно, что Япония ставит себе задачу отторгнуть от России весь её Дальний Восток».

— Во, что хотели сделать, гады, — сощурил рысьи глаза Василий.

— Это да, — кивнули остальные.

Лосев же продолжил читать дальше:

— «Но этим не исчерпываются захватнические действия Японии против нашей страны. В 1918 году, после установления советского строя в нашей стране, Япония, воспользовавшись враждебным тогда отношением к советской стране Англии, Франции, Соединенных Штатов Америки и опираясь на них, вновь напала на нашу страну, оккупировала Дальний Восток и четыре года терзала наш народ, грабила советский Дальний Восток.

Но и это не всё. В 1938 году Япония вновь напала на нашу страну в районе озера Хасан, около Владивостока, с целью окружить Владивосток, а в следующий год Япония повторила своё нападение уже в другом месте, в районе Монгольской Народной Республики, около Халхин-Гола, с целью прорваться на советскую территорию, перерезать нашу Сибирскую железнодорожную магистраль и отрезать Дальний Восток от России. Правда, атаки Японии в районе Хасана и Халхин-Гола были ликвидированы советскими войсками с большим позором для японцев. Равным образом была успешно ликвидирована японская военная интервенция 1918–1922 годов, и японские оккупанты были выброшены из районов нашего Дальнего Востока. Но поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном.

Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции. Это означает, что южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу, и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии.

Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на западе и японского нашествия на востоке. Наступил долгожданный мир для народов всего мира.

Поздравляю вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы, с великой победой, с успешным окончанием войны, с наступлением мира во всем мире! Слава вооруженным силам Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Китая и Великобритании, одержавшим победу над Японией! Слава нашим дальневосточным войскам и тихоокеанскому военно-морскому флоту, отстоявшим честь и достоинство нашей Родины! Слава нашему великому народу, народу-победителю! Вечная слава героям, павшим в боях за честь и победу нашей Родины! Пусть здравствует и процветает наша Родина!» — закончил чтение майор и, сложив газету, поднял глаза на товарищей.

Лица у всех были растроганные, и только Орокан невозмутимо попыхивал трубкой, да Ергун выкусывал из шерсти блох.

— По такому случаю не грех выпить, командир, — первым нарушил молчание Трибой. — Мы хотя и в бегах, но свой вклад в победу над Японией внесли.

— Это точно, — подтвердили остальные.

У костра тут же расстелили плащ-палатку, водрузили на неё флягу, разложили нехитрую снедь. К ней, расстегнув одну из поток, Орокан добавил несколько румяных лепешек и крупную соленую рыбину, порезав её на куски. Отвинтив колпачок, Лосев набулькал в кружки на четверть спирта, взял свою кружку в руку.

— За победу над Японией!

Брякнув кружками, выпили, стали закусывать.

— Классная рыба, никогда такой не пробовал, — облизнул губы Трибой.

— Муксун, однако, — вытер руки о штаны Василий. — Тут его маловато. Вот у нас на Амуре и Уссури навалом.

— А что водится ещё? — отломил кусок лепешки Громов.

— Калуга, стерлядь, горбуша, нерка, мальма, — принялся загибать пальцы Василий. — А в тайге всяческое зверье. Опять же грибы, ягоды, кедровые орехи, женьшень, мёд. Живи — не хочу. Умирать не надо.

— Помнится, ты говорил о староверах, — сказал Лосев, — хотелось бы поподробнее.

— Во-во, — добавил Шаман. — Где живут и что за люди?

— С этим лучше к отцу, — уважительно взглянул на Орокана. — У него там друзья.

Всё это время старик внимательно слушал разговор, посасывая трубку.

— Они хорошие люди, — он кивнул длинными, с проседью волосами. — Живут в неделе пути от нашего стойбища, если идти по тайге. На оморочке[111] по воде — ближе. Познакомился лет десять назад, случайно. В тот год вместе с приятелем и собакой мы охотились в тайге на пушного зверя. Жили в балагане. Охота была удачной, добыли несколько соболей, куниц и много белок. В одном месте нашли берлогу и решили завалить медведя. Кончалось мясо. Но здесь удача от нас отвернулась, не иначе плохо молились. Зверь в клочья порвал собаку и сильно помял товарища, прежде чем был убит. Тушу я оставил, а Муску (так его звали) притащил в балаган. Там стал лечить, но ничего не помогало. А на второй день услышал в тайге выстрел, выбежал наружу, дал ответный. Вскоре с ближайшего гольца к балагану съехали на лыжах двое бородатых людей — русские. Поведал, что случилось. Один, моих лет, осмотрел Муску и сказал, нужно везти к ним в деревню. Там есть знахарка, поможет. Сделали волокуши, я забрал пушнину, повезли. По дороге познакомились — старшего звали Митрофан, второго Клавдий, его сын. Оба были староверами. Кто это такие, я уже знал от русских, которых водил в экспедиции.

Деревня оказалась в четырех днях пути на берегу речки, в глухом распадке. Поселили нас в отдельной избе на окраине, привели знахарку. Та занялась лечением: вправила другу кости, стала поить отварами и чем-то мазать. Пробыли мы там до весны. Я ходил на охоту, где добыл двух сохатых и кабана, чтобы не быть обузой для жителей, а ещё хотел подарить им часть пушнины — отказались. Когда же стал таять снег, а Муска выздоровел и стал ходить, Митрофан рассказал, как по речке добраться до Амура. Мы сделали оморочку, поблагодарили за помощь и после ледохода уплыли. На прощание он наказал, никому не рассказывать, где живут. Дали слово.

В стойбище считали, что мы пропали в тайге, встретили с радостью. Пригласили шамана, устроили праздник. Род решил тех людей отблагодарить. Съездили в факторию, купили два винчестера, отобрали пяток лучших соболей, а летом мы с Муской по реке снова отправились в ту деревню. На этот раз староверы подарки взяли, с тех пор у меня там друзья, — закончил свой рассказ Орокан.

— И большая у них деревня? — спросил Лосев.

— Нет, — покачал головой, — изб двадцать.

— А хозяйство? — добавил Громов.

— Хозяйство большое. Есть пашня, стадо коров, мельница и лошадки.

— И что, власти о них не знают?

— Получается, так.

— М-да, — переглянулись слушатели.

— Интересно, откуда в фактории винчестеры? Это же американские винтовки, — налил себе в кружку чая Трибой.

— Не иначе завозят по ленд-лизу с Аляски помимо военных грузов, — предположил Лосев.

Утром навьючили оленей и отправились дальше, держа путь к юго-западу. На востоке за далеким горизонтом вставало солнце.

Глава 9

По Уссурийской тайге

Уссурийский край — традиционное название южной части Дальнего Востока России. Его большая часть расположена в бассейне реки Уссури и включает южную часть гор Сихотэ-Алиня, Приханкайскую равнину и прилегающие к ней с юга хребты.

В конце XIX века в Российской империи так называлась местность между реками Уссури, Сунгача, озером Ханка с одной стороны и берегом Татарского пролива и Японского моря — с другой, располагавшиеся на территории административных Уссурийского и Южно-Уссурийского округов Приморской области.

По данным энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, площадь этой культурно-исторической области составляла 214 896,2 квадратных километров.

В физико-географическом отношении реками Улахэ, Лифудзин и Аввакумовна Уссурийский край разделялся на Северно-Уссурийский край, площадью в 133 819,4 квадратных километров и Южно-Уссурийский край, площадью в 81 076,8 квадратных километров. Эти земли были присоединены к России на основании Пекинского договора в 1860 году.

Население края составляет порядка двух миллионов жителей, что не превышает полутора процентов от всего населения России.

Как и в других регионах Дальнего Востока, население Уссурийского края размещено крайне неравномерно: густонаселенные районы чередуются со слабо обжитыми территориями. При средней плотности населения в двенадцать человек на 1 квадратный километр немало таких мест, где она составляет в десять раз меньше. Треть территории края, преимущественно в горной местности, вообще не имеет постоянного населения.

Национальный состав жителей отличается большой пестротой. Наряду с коренными народами, относящимися к тунгусо-маньчжурской и палеоазиатской семьям (удэгейцы, нанайцы, орочи, эвены тазы), здесь проживают многочисленные этнические группы, принадлежащие к самым различным расам и языковым семьям.

(Из Википедии)

Переправившись на плоту через сонно текущую Каву и оставив позади Магаданскую область, в июле небольшой отряд вошел в Уссурийский край. Тайга здесь была другая. Лиственничные леса пополнились кедровыми, пихтовыми и дубовыми, во множестве встречались клён, граб и ясень. Появилась и экзотическая растительность — лианы, виноград, актинидия, амурский орех, бархат и лимонник. В глухих урочищах стоял полумрак, дневной свет с трудом пробивался сквозь зеленые своды, на открытых же местах природа поражала буйством красок и полнотой жизни.

По берегам рек и озёр стоял неумолчный птичий гам, на водопой выходило крупное зверьё, а в воде изобильно плескалась рыба. В солнечных местах и на склонах сопок россыпями созревали ягоды, часто шли теплые дожди, поражало обилие грибов.

Рацион стал более разнообразным. В сумках, которые везли олени, помимо прочего оказалась соль и рыбачьи снасти. Теперь к свежему мясу добавились окуни с карасями, таймень и щука; грибы — подосиновики, боровики, лисички и опята. Не забывали про витамины: дикий щавель, кислицу, черемшу, землянику с малиной и другие.

За время путешествия все окрепли, вернулись бодрость и прежние силы. Однажды во время стоянки, после купания в озере Трибой затеял с Громовым шутливую борьбу. Кончилось всё довольно быстро. Гигант сгреб приятеля в охапку, поднял над головой и со словами «ша, детка» осторожно поставил на траву.

— Да, могёшь, — пощупал тот себя за бока.

— Не могёшь, а мОгешь, — пробасил моряк.

Остальные весело рассмеялись.

На очередном привале, устроенном на речной косе, Василий с отцом, закинув бредень, поймали здоровенную рыбину, серо-зеленую и с белым брюхом. Та стала биться, пытаясь освободиться. Прибежали Шаман с Громовым. Улучив момент, моряк оглушил её кулаком по башке. Вытащили добычу на песок.

— Ты смотри, осётр! — восхитился бывший вор. — Видел такого перед войной в Елисеевском.

— По-нашему — калуга, — опустился перед добычей на корточки Василий. — Очень вкусная, однако.

— Больше метра, — подойдя, прикинул на глаз Лосев.

— Малая совсем, — невозмутимо сказал Орокан, вытирая руки о штаны. — На уху сгодится.

— А какая тогда большая? — удивленно спросил Громов.

— Бывают до шести метров, а весом с центнер.

— Ни хрена себе, — почесал затылок Шаман.

Калугу тут же почистили и разделали, Орокан принялся варить уху.

В уже кипевший на тагане котёл добавил щепоть соли и посечённых луковиц черемши. Затем туда же завалили куски рыбы. А спустя время, когда по берегу поплыл дразнящий запах, Орокан растёр ложкой в миске калужью печень, именуемую максой, и вылил в бурлящее варево. Оно тут же успокоилось и опало, начав на глазах золотеть. Орокан попробовал и удовлетворенно хмыкнул: «Готово».

Чуть позже, устроившись на разостланном брезенте, все, мыча от удовольствия, хлебали ложками из мисок уху вприкуску с испечёнными накануне лепёшками. А когда всю съели, перешли к истекавшим соком рыбьим кускам. Они таяли во рту, мелких костей не было. Получил в отдельной посудине свою долю и Ергун, он слопал всё, довольно чавкая и помахивая хвостом.

Затем стали пить чай, заваренный на смородинном листе, потея и отдуваясь. Закурили.

— Да, — улегшись на бок, пустил губами несколько колечек дыма Шаман. — Никогда такой жрачки не пробовал. Объедение.

— А какая из калуги тала! — умильно прищурился Василий.

— Что ещё за тала? — откинувшись на спину, сыто икнул Громов.

— Тонко наструганное мясо. Язык проглотишь.

— Я что-то такое слыхал от своего взводного, — сонно пробормотал Трибой. — Он был дальневосточник… — и засвистел носом.

Лосев полный душевного покоя, опершись на локоть, смотрел на реку. Над ней, чиркая о воду, с писком носились ласточки, изредка всплескивала рыба, солнце клонилось к закату.

Спустя ещё неделю, во второй половине дня отряд подходил к стойбищу удэгейцев. Оно раскинулось у кромки густого леса на берегу плавно текущей реки. Навстречу с лаем выкатились собаки, узнав Ергуна, весело запрыгали вокруг. Затем появились мужчины, женщины и дети. Вперёд вышел рослый старик с вислыми усами и заплетенными в две косы волосами.

— Бачигоапу, — протянул Орокану руку, обнялись. Тоже рослый старик проделал с Василием. Затем к Василию кинулась маленькая сухонькая старушка. Привстав на цыпочки, стала целовать сына.

Гостей окружили, двинулись в центр селения. Оно состояло из трех десятков крытых корой балаганов и фанз[112], у всех на вкопанных в землю столбах лабазы. На продуваемом ветерком берегу — деревянные вешала (там вялилась нельма и горбуша), у уреза воды — оморочки и более крупные лодки баты. В нескольких местах дымили костры с навешенными на таганы котлами.

Их провели к одной из фанз в центре, с окошками затянутыми промасленной бумагой. Высокий старик пригласил внутрь. Как оказалось, это был старейшина селения и двоюродный брат Орокана, лет на пять старше. Звали Сурэ.

Внутри дома вдоль стен тянулись глиняные каны, на них — мягкие лосиные шкуры. В центре — горящий очаг, по углам — берестяные короба, над ними — охотничье снаряжение.

Гостей усадили на почетное место, женщины сняли с потолка низкий, красного лака столик, расставили угощение: талу из ленка, жареную изюбрятину, горячие пшеничные лепешки, туес спелой черемухи. В фарфоровые китайские чашки налили дегтярного цвета чаю.

Поскольку места всем не хватило, часть соплеменников теснилась в дверях. Всем было интересно. Для начала, как было принято у удэгейцев, Сурэ, хорошо владевший русским, поинтересовался у прибывших их здоровьем и как идут дела.

— Все хорошо, брат, лучше не бывает, — прихлебнул из чашки разрисованной драконами Орокан.

— Спасибо вам за племянника, — взглянул на его спутников Сурэ. — Из нашего рода на войну ушли пятеро молодых охотников. Вернулся он один.

— Это вам спасибо, — ответил за всех Лосев. — Он был героем на войне и к тому же отличный товарищ.

Бывший снайпер, опустив глаза, порозовел щеками.

— Василий, а ну-ка дай твою газету, — поставив на стол чашку, протянул руку Трибой.

— Может, не надо? — шевельнул тот губами.

— Надо, — в один голос поддержали Громов и Шаман.

Расстегнув карман гимнастерки, Василий извлёк, что сказали, протянул Трибою. Последний, развернув, откашлялся и громко прочитал: «Командующий пятой гвардейской армией генерал-полковник Жадов поздравляет лучшего снайпера, ефрейтора Василия Узалу с очередной правительственной наградой!»

Затем передал газету старейшине. Тот, осторожно её взяв, внимательно рассмотрел снимок, одобрительно качнул головой и передал соседу. То был Муска, о котором рассказывал Орокан.

— Как живой! — уставившись в бумагу, поцокал языком.

Газета пошла по рукам, вызывая возгласы восхищения. Когда вернулась к Василию, герой снова свернул её и спрятал в карман, застегнув медную пуговку.

Затем женщины убрали посуду, а гостям предложили отдохнуть с дороги. Все, кроме них, покинули фанзу. На улице Сурэ приказал остальным готовиться к вечернему пиру по случаю возвращения племянника, а они с Ороканом и Муской прошли на берег реки. Там уселись на тесаное бревно рядом с лодками, набили табаком трубки. Закурили.

— Расскажи, брат, что с Василием за солдаты в синих фуражках, — окутался старейшина дымом. — Такие обычно охотятся в наших краях за беглецами.

— А ещё отбирают оленей у эвенов и ненцев, — добавил Муска.

— Не беспокойтесь, — похлюпав чубуком, сплюнул Орокан. — Это хорошие люди.

И поведал всё, что знал.

— Получается, тоже беглецы? — переглянулись слушатели.

— Выходит так, — кивнул волосами.

— И куда пойдут дальше? Или останутся у нас?

— А вы что, возражаете?

— Нет, — чуть помолчали. — Хорошим людям всегда рады.

— Только они не останутся, пойдут дальше, — продолжил Орокан.

— Куда?

— К своим землякам, староверам.

— С которыми мы дружим? — взглянул на него Муска.

— Да.

Снова помолчали, а потом Орокан сказал:

— У русских для нас подарок. За ним нужно отправить людей.

— И какой же? — оживились сородичи.

— Длинные и короткие винтовки. Такие у «синих фуражек», а к ним патроны.

— Миочан![113] — загорелись у обоих глаза.

— Смотрите, где забрать, — взяв валявшийся рядом прутик, стал рисовать на песке, давая пояснения.

— О! Я бывал в тех местах. Там заброшенное зимовье, — ткнул пальцем в рисунок Муска.

— Вот-вот, — согласился Орокан. — А неподалеку, на опушке, в два обхвата высокий тополь с дуплом. Там тюк с оружием и патронами. Сегодня олени, что мы привели с собой, пусть отдохнут. Завтра же возьми с собой двух молодых охотников, и отправляйтесь за грузом.

— Я тебя понял, — кивнул Муска. — Всё сделаю.

— А чем отблагодарим русских? — спросил у брата Сурэ.

— Пусть женщины сошьют им новую одежду и обувь. Чтобы не так бросались в глаза, когда пойдут дальше.

На закате солнца в стойбище начался пир. В центре ярко запылали несколько костров, где в котлах варились мясо и уха. На земле расстелили шкуры и циновки. Женщины уставили их подносами из бересты полными свежей талы, горячих лепешек и всевозможных даров леса. К этому добавили спирт, закупленный после зимней охоты в фактории. Пили его нагретым, из фарфоровых с наперсток чашечек, за здоровье Василия и гостей. Хлебали наваристую уху. Орудуя ножами, отрезали и жевали сочное мясо, щепотью поглощали талу. Здесь же радостно бегала и подкреплялась детвора. Собаки в стороне, урча, грызли кости.

— Давно не бывал на праздниках, — выпив очередную чашечку, захрустел утиным крылышком Трибой.

— Только зачем они подогревают спирт? — отломил кусок золотистой лепешки Громов, намазывая его черной икрой.

— Из экономии и чтобы крепче забирал, — со знанием дела сказал Шаман, угощаясь сотовым медом.

Сидевший напротив Лосев беседовал с Сурэ и Ороканом, расспрашивал их про окрестные места. При этом выяснил, что тайга на сотни вёрст кругом пуста. Ближайшая к стойбищу фактория с небольшим поселкам находится к западу, в пяти днях пешего пути. На предложение братьев остаться поблагодарил, сказав, что пойдут дальше, к староверам, и попросил дать проводника.

— Зачем проводника? Я сам буду, — ответил Орокан. — Сколько надо отдохнёте, и поплывем к ним на бате.

Пир между тем набирал обороты. Когда в небе зажглись звезды, начались танцы. В руках одного из сидевших глухо застучал бубен, на его призыв вышли пятеро молодых мужчин. Ритмично покачиваясь и притопывая, они исполнили несколько охотничьих ритуальных танцев. Остальные хлопали в ладоши.

Затем кто-то затянул горловую песню, перемежающуюся словами, все внимали.

— Про что поёт? — наклонился Лосев к Сурэ.

— Это древняя песня об олень-цветке, слушай перевод.

Хуа-лу!

Побеги, побеги, забеги в мою песнь и жильё!

Пой хвалу, моё племя, округлым копытцам его!

Как четыре сияющих солнца — копытца горят!

Он поднимет одно — я проснусь и найду в тайге клад!

Он поднимет второе — и клад я тебе принесу.

Вскинет третье копытце — и свадьбу сыграем в лесу!

А с четвёртым — ты сына родишь мне на счастье моё.

Хуа-лу!

Побеги, побеги, забеги в мою жизнь и жильё!

Расцветай! Мой олень, мой пятнистый цветок!

Твои пятнышки — каждое, как лепесток.

Не сорву их, по речке их вплавь не пущу.

Ни стрелы, ни копья и ни пороха вслед не пущу!

Расцветай — в яровой глубине, на зыбучих песках,

мой летучий цветок, моё счастье о ста лепестках!

— Красивая песня, — вздохнул бывший майор. — Будто мечта.

— Хочу сказать тебе спасибо за оружие, — положил на руку Лосева свою Сурэ. — Брат рассказал мне о нём. Завтра Муска с двумя охотниками отправится за ним на оленях. Для нас это очень дорогой подарок.

— Владейте, — улыбнулся Лосев. — Нам оно ни к чему. Своего хватает.

Старейшина, потянувшись к медному сосуду, налил обоим по очередному наперстку спирта, чокнулись по-русски, закусили.

К полуночи пир закончился, костры погасли, стойбище погрузилось в сон. С неба вниз глядела желтая луна, в реке, дрожа, отражались звезды.

Утром у жилищ снова поднялись кверху светлые дымки, жители готовили завтрак. Гостей, ночевавших в фанзе старейшины, после умывания в реке накормили просяной кашей и горячими лепешками. Напоили чаем.

— Эх, щас бы в баньку, — отставив чашку, мечтательно сказал Шаман.

— У нас есть, — сощурил глаза сидевший напротив хозяин.

— Откуда? — уставились на него все четверо.

— В год, когда началась война, брат приводил в стойбище русских из экспедиции. Жили у нас неделю. Записывали сказки и легенды, что-то рисовали, а ещё снимали нас фотографическим ящиком. Они и срубили.

Лёгок на помине, появился Орокан.

— Бачигоапу. Как отдыхали? — войдя в фанзу, пожал гостям руки.

— Вот, хотят помыться в бане, — сообщил старший брат.

— Можно, — залучился морщинами. — Собирайтесь.

Гости достали из сложенных в углу солдатских вещмешков трофейное бельё, кусок мыла, бритвенные принадлежности. Взяв с собой, вышли за Ороканом из жилища. Прихватив по дороге ведро и топор, вместе спустились в неглубокий распадок за стойбищем.

Там, под высокими соснами с рыжими стволами, темнел невысокий сруб с двухскатной крышей. Рядом в направлении реки скакал по камням прозрачный ручей. В бане имелась каменка с вмурованным котлом, у торцевой стенки — полок. Рядом лежало долбленое корыто, на стене висел пук мочала.

— И что, вы ей не пользуетесь? — спросили Орокана.

— Нет, — покачал тот головой, — летом купаемся в реке. Этого достаточно. Ладно, пойду займусь делами.

Отправился обратно.

Натаскав из ручья воды, друзья разделали несколько сухостоин. Нарубили дров, надрали бересты и затопили каменку. Пока та набирала жар, в березняке на склоне нарезали молодых веток, связав тройку веников. Спустя ещё час, нахлестывались ими в пару, тёрли мочалом спины и обливались водой, гогоча и ухая. Вымывшись, постирали нательное белье и обмундирование, развесили на кустах сушиться. Затем все по очереди побрились, надели свежее и уселись рядком на бревно снаружи у боковой стенки.

— Хорошо-то как, — расслаблено протянул Громов. — Вроде как дома побывал, на Полесье.

— Да, не хило, — утёр подолом рубахи лицо Трибой. — Целебное это дело, баня.

— Щас бы ещё по кружечке пивка, — мечтательно протянул Шаман. — Для полного коленкора.

Лосев, глядя в высокое с плывущими облаками небо, молча наблюдал за парящим в синеве орланом.

— О чем задумался, командир? — спросил Громов.

— Про то, как быть дальше.

— Доберёмся до староверов, там будет видно, — подбросил в ладони камешек Шаман. — Ты точно решил у них остаться? — взглянул на моряка.

— Решил, — отмахнул тот мошку. — Думаю, не откажут.

— Ну а мы, если что, двинем дальше, в Манчжурию. Верно, Николай?

— Верно, — ответил Лосев. — Если Семён не против.

— Нам, татарам, всё равно, Что пулемёт, что самогон. Одинаково с ног валит, — рассмеялся Трибой.

— А ты что, татарин? — засомневался Шаман.

— Да нет. Это я к слову.

Наверху показался Василий с девушкой, та несла в руке берестяной туес.

— С легким паром, — приветствовал друзей и представил спутницу: — Моя невеста Идари.

Девушка была симпатичная, с чуть раскосыми глазами, ямочками на щеках и заплетенными в косички волосами. Одета в шелковый с вышивками халат, на голове шапочка, ноги в расшитых бисером башмачках. Застенчиво улыбаясь, протянула гостям туес, полный спелой земляники, развернулась и замелькала пятками обратно.

— Стесняется, — Василий проводил её взглядом.

— Красивая, — оценили остальные и принялись лакомиться ягодами. Сладкими, прохладными и душистыми.

— Так может, всё-таки останетесь? — скрестив ноги, Василий уселся напротив друзей на траву. — Девушек у нас много. Возьмёте их в жены. Будем жить вместе, охотиться и ловить рыбу. А, ребята? — взглянул с надеждой.

— Спасибо, брат, — тепло ответил за всех Лосев. — Но мы пойдем дальше, к землякам.

— Понятно, — погрустнел Василий.

Затем, достав из кармана расшитый кисет, угостил всех табаком. Закурили. Когда солнце поднялось к зениту, оделись, прихватили вещи и все вместе не спеша пошли к стойбищу.

У радушных удэгейцев отдохнули три дня, а утром четвертого те провели их на берег, к уже груженому бату. На беглецах была новая, сшитая женщинами одежда, ноги обуты в улы из кожи сохатого. Там, на берегу, поблагодарив Сурэ и других за гостеприимство, обнялись на прощание с Василием и сопровождаемые Ороканом с Ергуном отплыли вверх по течению. Весла размеренно пенили воду, вскоре селение скрылось за песчаной косой, по которой бегали кулики.

Первый привал сделали на закате дня в тихой заводи, окруженной зарослями высокого тростника. В нём разноголосо квакали лягушки, что-то чавкало и хлюпало. Выпрыгнув из лодки, лайка тут же унеслась туда. Путешественники, сойдя за борт, наполовину вытащили бат из воды.

— Разбивайте стан, я сейчас, — старик прихватил малопульку[114] и ушёл вслед за собакой.

Выбрав место под раскидистым кедром, насобирали сушняка, и вскоре там запылал костер. Набрав в чайник и котёл воды, Лосев начал сооружать таган, остальные, раздевшись догола, затянули сеть и выловили десяток крупных окуней. Пока потрошили их, шкерили ножами и нанизывали на рожны, появились Орокан с лайкой.

— Будем варить, — бросил на траву двух жирных уток.

Через час, устроившись на расстеленной плащ-палатке, с аппетитом хлебали из мисок наваристую шурпу, заправленную диким луком, а потом ели утятину и истекающую соком рыбу. Потом пили вприкуску с сахаром дегтярного цвета чай. Получив свою долю, рядом хрустела утиными костями лайка.

Поужинав, вымыли посуду и закурили: Орокан — свою трубку, остальные — цигарки. За дальними, покрытыми лесами увалами в небе разлилась вечерняя заря. Легкий ветерок в кронах деревьев стих, в тростнике умолкли лягушки, где-то закричала выпь.

— Скажи, отец, а откуда пошёл ваш народ? — прилёг на локоть Громов.

— На этот счёт есть старое сказание. Передают из поколения в поколение, — глядя в огонь, почмокал трубкой Орокан. — Среди зверей есть запретные животные. Впереди стоят медведь и тигр. Это очень отдаленные сородичи. Некогда жил на земле один человек, Егда, со своею сестрою. Других людей не было. Однажды сестра говорит брату: «Ступай, поищи себе жену». Брат пошел. Шёл он долго и вдруг увидел юрту. Войдя в неё, увидел голую женщину, очень похожую на его сестру. «Ты моя сестра?» — спросил Егда. «Нет», — отвечала она. Егда пошёл назад. Придя, домой, рассказал сестре всё, что с ним случилось. Сестра ответила, что виденная им женщина чужая и в этом нет ничего удивительного, потому что все женщины похожи друг на друга.

Брат снова пошёл. Сестра сказала, что и она пойдет в другую сторону искать себе мужа. Но кружной тропой обогнала брата, прибежала в ту же юрту, разделась и села опять на прежнее место голая. Брат пришёл, женился на этой девушке и стал с ней жить. От этого брака родились у них мальчик и девочка.

Однажды, в отсутствие отца, мальчик играл на улице и ранил стрелою птицу чинзипи. Она отлетела в сторону, села на ветку дерева и сказала: «Зачем ты меня ранил?» Мальчик ответил: «Потому что я человек, а ты птица». Тогда чинзипи сказала: «Напрасно думаешь, что ты человек. Ты родился от брата и сестры и потому ты такое же животное, как и все прочие».

Мальчик вернулся домой и стал рассказывать об этом матери. Последняя испугалась и велела сыну ничего не говорить отцу, иначе он их обоих бросит в реку… Когда вернулся отец, мальчик начал было говорить о случившемся, но мать закричала на него: «Что ты болтаешь! Отец пришел усталый, а ты говоришь глупости!» Мальчик замолчал.

Ночью, когда все легли спать, отец стал расспрашивать сына, что с ним случилось. Мальчик рассказал всё. Тогда Егда понял, что сестра его обманула. Наутро он на лыжах пошёл в лес, нашёл крутой овраг, раскатал дорогу и на самой лыжне насторожил стрелу. Вернувшись, домой, он сказал сестре: «Я убил сохатого, ступай по моему следу, спустись в овраг и принеси мясо» Сестра надела лыжи, пошла, скатилась в овраг и убила сама себя стрелой. Тогда Егда взял сына и дочь и понёс их в лес. Скоро в лесу он нашёл дорогу, по которой ходил медведь. И бросил здесь девочку. Дальше он нашел дорогу, где ходила тигрица, и бросил там мальчика, а сам пошёл к реке и утопился.

Девочку подобрал медведь и стал с ней жить как с женою, и мальчика подобрала тигрица и стала с ним жить как с мужем. От первого брака произошли все удэге. От второго брака произошел нанайский род Актанка. Вот почему мы считаем медведя своим родоначальником, вот почему оба эти животные и стали тотемными. Медведь дал людям законы для жизни, тигрица научила мальчика, где находить зверя и как охотиться на него.

По другой легенде, медведь воспитал девочку и нашел ей мужа — человека. Мальчика же вскормила тигрица. Когда он подрос, стала учить охоте на зверя. Однажды он принёс убитого им кабана. Тогда тигрица сказала ему «Теперь ты можешь жить сам, я вскормила тебя. Поэтому на будущее время никогда не трогай тигров».

Как-то раз на охоте юноша, воспитанный тигром, увидел медведя и смертельно ранил его стрелой. Умирая, медведь сказал ему, что он был мужем его сестры, и сделал завещание: чтобы на будущее время никогда не давал сестре есть мясо медведя, убитого братом, чтобы женщина никогда не спала на шкуре его. Всё это до сего времени строго соблюдается. Медведю, покусившемуся на жизнь охотника, полагается мстить так же, как и человеку. Если он растерзает охотника, то люди не успокоятся до тех пор, пока не убьют виновного зверя. Только тогда душа усопшего попадает в царство теней. Догнав животное, охотники выкалывают ему глаза и отрубают когти, мясо его отдают на съедение воронам и собакам. Шкура бросается в лесу также. Люди вырезают у него сердце, поджаривают его на огне, разрезают на части и разбрасывают по сторонам. Это знак высшего пренебрежения и ненависти. Череп пробивается и вешается на дерево, поставленное для чёрта.

— И много у вас ещё сказаний? — пошевелил палкой угли в костре Лосев.

— Много, — кивнул старик. — Есть про тигра и человека, про два солнца, про соболиные души, про Большую медведицу. Всех не упомнишь.

— Расскажи про тигра и человека.

— Хорошо. Давно Кутэ, это тигр, жил в тайге. Думал тигр: «Сильнее меня нет никого на свете. Я самый сильный». Так ходил, ходил, всех зверей пугал, кругом все боялись. Один раз, поймав добычу, тигр наелся и отдыхал под деревом. Слышит, кто-то позвал его. На ветке сидела птица Куа. Говорит ему: «Ты и в самом деле думаешь, что самый сильный? Сильнее тебя есть!»

Тигр сразу вскочил на ноги, вверх поглядел. «Кто сильнее меня? Говори!»

Птица говорит: «Человек сильнее тебя, вот кто!» Так сказала и улетела.

Тот тигр, никогда не встречавший человека, захотел увидеть его. Искать пошел. Ходил, ходил — навстречу сохатый попался.

«Ты человек, что ли?» — спрашивает тигр

«Нет, — говорит сохатый, — человек совсем другой, ты его зачем ищешь?»

Тигр говорит: «Хочу посмотреть немножко…»

Тот сохатый ему говорит: «Зря ты хочешь его посмотреть. Человек сильнее тебя, он может убить…»

Тот тигр смеяться стал. Пошел дальше. Навстречу изюбрь попался. «Ты человек, что ли?» — спрашивает опять.

«Нет, я изюбрь. Зачем ты ищешь человека? Он сильнее тебя…»

Тигр не поверил, дальше пошёл. Ходил, ходил. Смотрит — кто-то на двух ногах стоит, дерево рубит. Тот тигр, притаившись, разглядывать стал. Потом ближе подкрался.

Человек заметил тигра. Спрашивает: «Что тебе нужно?»

Тигр говорит: «Хочу посмотреть человека»

«Вот как плохо ты задумал! — отвечает человек. — Ты разве не знаешь, что он сильнее тебя? Смотреть на него опасно».

Тот тигр не поверил опять. Тогда человек говорит: «Ладно. Я тебе помогу. Только надо привязать тебя к дереву, сейчас человека увидишь».

Так и сделал. Привязал того тигра к дереву, сам пошёл, взял ружье, выстрелил зверю прямо в глаз. Тот тигр реветь стал, просить начал: «Отпусти меня, теперь вижу — ты, человек, сильнее меня».

Человек отпустил его, говоря: «Теперь беги в тайгу, беги подальше и человеку не попадайся».

С тех пор все звери человека боятся.

Закончив свой рассказ, старый удэге взглянул на спутников. Все спали, посапывая носами. Встав, подбросил в догоравший костер ещё хвороста и тоже прилёг рядом. Вверху мерцал ковш Большой медведицы, с неба сорвалась звезда и, унёсшись за горизонт, погасла…

Глава 10

У староверов

Старообрядчество или древлеправославие — совокупность религиозных течений и организаций в русле русской православной традиции, отвергающих предпринятую в 1651-1660-х годах Московским патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем церковную реформу, целью которой провозглашалась унификация богослужебного чина Русской церкви с греческой церковью и прежде всего с Константинопольской. Впоследствии богослужебная реформа была одобрена и подтверждена постановлениями ряда соборов, проходивших в Москве. Противников реформы предали анафеме как еретиков. Реформа вызвала раскол в Русской церкви. В результате появились оппозиционные группы раскольников, впоследствии разделившиеся на многочисленные течения.

При Екатерине II использование слова «раскольник» в официальных бумагах и в устной речи попало под запрет. Начиная с 1788 года, вместо него введено употребление слова «старообрядцы». Приверженцы старообрядчества (за исключением единоверцев) до 17 апреля 1905 года в Российской империи официально именовались «раскольниками» и преследовались церковными и светскими властями.

То же происходило и после Октябрьской революции в СССР. Старообрядцы были вне закона.

(Историческая справка)

Вверх по реке с многочисленными ответвлениями шли ещё четыре дня. Над головами высилась дремучая тайга с туманными гольцами, лето подходило к концу. По утрам выпадала холодная роса, в полдень жарко пригревало солнце, вечерами играли зарницы.

Однажды, по предложению Орокана, вошли в неприметную, прикрытую зарослями лимонника протоку.

— Зачем? — спросил, загребая веслом Громов.

— Надо, — лаконично ответил тот.

Поднялись выше (где протока сужалась), удэге показал на глинистый берег: «Пристаём». Выбрались в береговую складку, по ней вниз по камням бежал ручей. Прошли вдоль ручья пару сотен метров, остановились у врезанной в откос полуразрушенной землянки без двери.

— Это место мы с Муской нашли случайно, когда возвращались в оморочке от староверов, — показал на неё старик. — Внутри были кости человека, снаряжение и мешочек золота. Останки похоронили вон под тем деревом, — кивнул на ближайший ильм. — Больше ничего не трогали. Вам оно может пригодиться.

— Может, — переглянулись остальные.

Зажгли куски сухой бересты, согнувшись, вошли в тесное жилище.

Потрескивающий огонь высветил сырые стены, топчан в углу с осклизлым тряпьём и ржавой винтовкой рядом. В центре — очаг и колченогий стол. На нём лежал кожаный кисет и блестела россыпь самородков. Шаман взял в пальцы один из них, внимательно осмотрел и выдохнул:

— Точно золото.

— Никогда такого не видел, — наклонился над столом Трибой.

Шаман между тем осторожно ссыпал всё в кисет, затянул шворку и взвесил на руке:

— Не меньше килограмма будет. — Передал Лосеву: — Держи, командир.

Тот, расстегнув клапан, определил находку в полевую сумку.

— А вот и инструменты, — осветил Громов угол.

На земле валялись кайло с лопатой и медный с прозеленью таз.

— Скорее всего, золото мыл в ручье, — подойдя, взял посудину в руки Шаман. Все выбрались наружу. Шаман же, походив по берегу, выбрал место и, сняв улы, закатал до колен штаны. Войдя в воду, нагнулся, зачерпнул тазом донного грунта и стал совершать им круговые движения, понемногу сливая муть.

Ничего заслуживающего внимания не оказалось, прошёл на десяток метров вверх. Начал повторять.

— Интересно, отчего помер тот человек? — кивнул на землянку Громов.

— У него была сломана бедренная кость, — ответил Орокан. — Наверное, откуда-то свалился, дополз до жилища и там помер от голода. Был сам. Без напарника.

— Есть! — донеслось со стороны ручья.

Шаман, выбравшись из воды, оставил на берегу таз и поспешил обратно.

— Вот, — разжал ладонь, на ней заблестели три самородка размером с булавочную головку.

— М-да, интересно, — взяв в пальцы, стали рассматривать их друзья.

— И это всего с пяти промывок, — восторженно заблестел глазами Шаман. — Клондайк!

— Что ещё за Клондайк? — не понял Трибой.

— Это такая река на Аляске, где полно золота. Когда пахал на прииске, один мужик рассказывал.

— Получается, и здесь много? — взглянул Лосев на Шамана.

— Ага, — утёр рукавом потный лоб. — Никогда такого не встречал.

Посоветовавшись, решили задержаться и намыть ещё. Золотой запас не помешает.

Сходив к реке, вытащили лодку на берег, спрятали её в кустах, прихватили часть вещей и вернулись обратно. Шаман снова занялся делом, Орокан с лайкой ушли на охоту. Остальные принялись обустраиваться.

Поскольку ночи становились холоднее (шёл последний месяц лета), ночевать решили в землянке. Для начала вытащили оттуда весь хлам и в тряпье на нарах обнаружили серебряный полтинник с профилем императора Николая, отчеканенный в 1896 году. Проржавленная винтовка оказалась системы Бердана того же времени.

— Да, видать, давно он тут лежал, — заявил Громов, имея в виду умершего.

Очистив жилище, натаскали на нары свежей травы, нарубили дров, разожгли в очаге огонь и направились помогать Шаману. Работали, меняясь, неделю, намыли солдатский котелок драгоценного металла. Предложили часть Орокану, тот отказался.

— Мой народ, как и другие, живущие на Амуре и Уссури, никогда не интересовало золото.

Оно нужно только русским да китайцам.

В один из вечеров, когда пили у костра рядом с землянкой чай, Шаман рассказал друзьям о Золотой бабе. Про неё слышал, когда работал под Норильском на прииске.

— Там был один мужик, — прихлебнул из кружки, — в прошлом известный ученый. Он и рассказал эту историю. Вроде как та баба — статуя богини из Рима. Голая, в рост человека и из чистого золота. После того как Рим разграбили, её захватили варвары, пришедшие с востока. Потом статую отбили новгородцы и доставили на Ладожское озеро к волхвам, объявившим её святыней. А когда на Руси установилось христианство, попы посчитали бабу идолом и хотели уничтожить. Не получилось. Волхвы вывезли её к язычникам сначала на Урал, а потом в Сибирь. Там следы этой самой бабы затерялись. С тех пор её многие ищут.

— Всё так, — почмокал неразлучной трубкой Орокан. — У нас тоже есть о ней предания. Их во время камланий[115] рассказывают шаманы.

Покинули стоянку в начале августа. Спустя четыре дня, в полдень пристали к пойменному берегу. Чуть дальше рос вековой лес, над ним возвышался каменный хребет с выходами рыжего плитняка.

— За ним селение староверов, — показал пальцем Орокан.

Вытащив на гальку бат, навьючились мешками и оружием, стали подниматься вверх по осыпи. Добрались до вершины. Оттуда открылась зеленая с золотыми нивами долина, пасущееся рядом коровье стадо и деревня в одну улицу с избами, окруженными огородами и хозяйственными постройками. По уходящей в тайгу вырубке ехала телега с мужиком в белой рубахе, за телегой взбрыкивал каурый[116] жеребёнок.

— Побудьте здесь, — обернулся Орокан к спутникам. — Спущусь вниз, предупрежу.

И вместе с Ергуном стал спускаться в долину. Остальные, сняв с плеч груз, присели на траву.

— А место выбрано ничего, — оглядывая окрестности, сказал Громов. — Земля, судя по виду, плодородная. Опять же укрыто от постороннего глаза, неподалёку река.

— Интересно, куда она течёт дальше? Старик не говорил, — кивнул в ту сторону Трибой.

— Узнаем у местных, — пожал плечами Лосев. — На карте её нет.

Между тем удэге подошел к крайним избам, навстречу с лаем вынеслись несколько собак. Окружив бегущего впереди Ергуна, обнюхались, принялись играть. Вслед за собаками появились несколько мужиков, обменялись с гостем рукопожатием.

Спустя ещё несколько минут удэге оглянулся назад, призывно махнув.

— Ну что же, пошли знакомиться, — навьючившись вещмешком, поправил на поясе кобуру с пистолетом Лосев. Друзья сделали то же самое.

— Как бы не перепугать верующих, — ухмыльнулся Трибой. — Морды у нас русские, одежда гольдская[117], а к ней армейские ППШ.

Против ожидания незваные гости староверов не смутили.

— Доброго здоровья. Что вы за люди и с чем пожаловали? — уставился на них из-под густых бровей старший. Рослый худой старик с длинными волосами и бородой, в руке посох. Два его спутника, тоже в годах, чуть поклонились. На всех были длинные посконные рубахи и широкие штаны, на ногах сыромятные сапоги.

— Мы бывшие военные, отец. Бежали из лагеря, идём в Китай, — ответил за всех Лосев. — А наш товарищ, — кивнул на Громова, — хотел бы у вас остаться.

— Вот как? — перевёл на того взгляд старик. Остальные переглянулись.

— Он хороший человек, бачка, — приложил к груди руку Орокан. — Я за него ручаюсь.

— Быстро только кошки родятся, — сказал второй старовер, кряжистый, с лицом побитым оспой.

— Точно, — добавил третий, малорослый и узкоплечий. — Тут померковать надо.

— Ладно, — принял решение старший. — Идите за нами. Поговорим.

Развернувшись, пошёл по улице, остальные за ним.

Избы в деревне староверов были рублены из кедра в обхват, крыши крыты щепой, на окнах — крепкие ставни. Надворные постройки добротные, чувствовалась хозяйская рука. Пока шли, встретили только стайку детишек, тут же разбежавшихся по домам, да двух женщин, набиравших воду у колодца. Нацепив ведра на коромысла, обе тоже исчезли.

— Да, необщительный тут народ, — бормотнул Шаману Трибой. Тот согласно кивнул — точно.

В центре поселения находилось бревенчатое строение с высокой крышей, на ней восьмиконечный крест. Молельный дом, поняли гости. Самым последним в ряду стояло закопченное строение, рядом станок для лошадей, под навесом кули с древесным углем.

— Вроде кузница? — поинтересовался Громов у старшего, шагая рядом.

— Она, — кивнул бородой тот.

— Почему не работает?

— Коваль по весне помер от горячки. А тебя зачем?

— Знаю это ремесло, от отца. Был у него подручным.

— Вот как? — блеснул старик глазами. — Похвально.

Его спутники исподтишка покосились на Алексея. Сообщение их тоже заинтересовало. Выйдя на околицу, остановились у отдельно стоявшей у осинника избы без пристроек. Рядом — колодезный сруб с воротом и ведром.

— Это у нас мирской дом для проходящих, — пояснил узкоплечий.

Старший отворил низкую глухую дверь и, пригнувшись, вошёл внутрь. Остальные за ним.

Жилище было довольно просторным, в одну комнату. Пол из сосновых плах, у глухой стены покрытые овчинами нары, напротив два окна. В углу глинобитная печь, на полках глиняная и берестяная посуда. Под полками деревянный ларь. В центре комнаты — длинный, чисто выскобленный стол, по бокам две лавки.

Уселись друг против друга, познакомились ближе. Старший назвался Киприяном, был уставщиком[118] общины. Битый оспой носил имя Ермил и являлся старостой, а узкоплечий Фокий исполнял обязанности казначея.

Назвали себя и гости, вслед за чем хозяева попросили рассказать о себе подробнее. Те рассказали, ничего не скрывая.

— Бесовская всё-таки ваша власть, — нахмурился Киприян. — Не от Бога.

— Истинно так, брат, — поддержали его Фокий с Ермилом.

Трибой хотел было возразить, но Лосев наступил под столом ему на ногу, мол, помалкивай.

Последовал ещё ряд вопросов, касавшихся «мирских» дел, а потом Киприян взглянул на Громова.

— Откуда будешь родом?

— Из Беларуси.

— Знаю такую, поведай о себе.

— Ну что сказать? — пожал плечами. — Родился в Гомельской области, деревня Алексеевка, в семье кузнеца. Там же учился в школе, а когда подрос, стал подручным у отца. Затем выучился в районе на механика, работал в леспромхозе. В тридцать девятом призвали на флот, затем война. Командовал бронекатером, дошёл до Бреслау. По дурости попал в лагерь, откуда сбежал с такими же, как и я, фронтовиками. Такая вот история, — вздохнул.

— Крещёный?

— Да.

— Церковь посещал?

— Нет, был комсомольцем.

— А почему решил пристать к нам? — наклонился вперёд Фокий.

— Хочу остаться в России. Китай не по мне.

Наступило долгое молчание, прерванное Киприяном.

— Нашу веру примешь? — поднял на рассказчика глаза.

— Приму, — не отвёл взгляда. — И буду соблюдать. Моё слово верное.

Ермил с Фокием довольно закряхтели.

— Ладно, — поднялся уставщик из-за стола.

— Располагайтесь, отдыхайте. На вечерней молитве решим про тебя, Алексий, — назвал Громова по имени.

Стуча посохом, направился к двери. Подручные, встав, двинулись следом.

— Переговоры вроде прошли нормально, — оценил Лосев, когда все трое удалились.

— Вроде того, — глядя в окошко, согласился Шаман. — Серьёзные старики.

— Так что быть тебе, Лёха, старовером, — подмигнул Громову Трибой.

Принялись устраиваться. Автоматы и подсумки повесили на вбитые в стену колышки, туда же, сняв, определили верхнюю одежду. Стали разбирать мешки.

За спинами скрипнула дверь, оглянулись. В избе появились парень и девица. Русоволосые, лет по пятнадцати.

— Доброго здравия, — чуть поклонились и прошли к столу. Парень достал из холщового мешка пару ржаных караваев, положил на столешницу. Девушка поставила липовое ведерко с молоком: «Кушайте на здоровье». Вслед за этим быстро удалились.

— Уже солнышко на ели, а мы все ещё не ели, — довольно потёр руки Трибой.

К гостинцу добавили вяленую рыбу и мясо из своих запасов. Хлеб был недавно испечённый, с кислинкой, молоко густым и пахло клевером. Пили все, кроме Орокана. Как оказалось, удэгейцы молоко не употребляют.

Подкрепившись, убрали остатки еды в ларь, завалились на нары и уснули. Проснулись на закате. Выйдя из избы, уселись на завалинку. Там свернули по цигарке, проводник закурил трубку.

Солнце висело за дальними лесами. В небе белели облака, по деревне со стороны выгона пылило стадо и растекалось по дворам. В разных местах над крышами поднимались дымки, хозяйки готовили ужин.

Примерно через час снова явились гости. На этот раз приятель Орокана Митрофан с сыном.

Митрофан оказался приземистым с длинными руками мужиком, до глаз заросшим курчавой бородой. Сын — лет двадцати пяти, рослым, с густым румянцем на щеках парнем. В руке он держал деревянный жбан с дужкой.

— Здорово — Митрофан приобнял Орокана. — Только что вернулись с Клавдием с заимки[119]. Прознали, что ты у нас, решили заглянуть.

Удэге представил спутников, пожали друг другу руки, а потом Митрофан сказал:

— Айда, мужики, в избу, мы с гостинцем.

Там приняв у сына, поставил посудину на стол:

— Давайте чашки.

Сняли чашки с полки, расселись по лавкам, Клавдий наполнил приготовленную посуду шипучей жидкостью.

— Ну, со знакомством!

Выпили.

— Брага? — довольно крякнул Трибой, утирая губы.

— Вареный на хмелю и травах мёд, — откликнулся Митрофан. — Пользительно для здоровья.

— А я слыхал, староверы не пьют, — нюхнул кружку Шаман. — Цветами пахнет.

— Бесовское зелье нет, а мёд сам Господь велел. По праздникам и с устатку. Давай, сынок, по второй, — приказал Клавдию.

Тот налил ещё, повторили. Завязался разговор. Митрофан оказался словоохотливым мужиком и рассказал, что их община часовенного толка[120]. Проживают в верховьях реки Бикин, занимаются хлебопашеством и охотой. Переселились в эти места сотню лет назад с Урала.

— Община была много больше, исправно платила подати. Царские власти особо не притесняли. Советские поначалу тоже, — вздохнул. — А потом в тридцатых началась коллективизация, всех записали в кулаки, стали разорять хозяйства и отправлять в лагеря. Мы восстали, оборонялись четыре месяца, но силы были неравные. Захватив семьи и скарб, ушли дальше в тайгу. Часть общины осталась здесь, а три десятка семей переправились через Уссури и обосновались в Маньчжурии.

— Получается, и сейчас там живут? — спросил Лосев.

— Да. Чуть в стороне от Китайско-Восточной железной дороги. Деревня Романовка. Есть там и другие. Из раскольников, тоже бежавших из России.

— Контакты поддерживаете?

— Само собой. И даже торгуем. Мы им пушнину, взамен получаем нужные товары. Те же ружья с припасами, мануфактуру и другое. Порой заходят и китайские торговцы. Доставляют, что заказываем.

— А как же граница? — удивился Трибой, на что рассказчик рассмеялся.

— Своим пограничникам дают взятки, а русских обходят стороной. Тайга, она, брат, большая.

Поговорили бы ещё, но из деревни донёсся звон колокола.

— Засиделись мы у вас, пора на молебен, — поднялись с лавок староверы.

— А жбан? — кивнул на посудину Громов.

— Вернёте, когда допьёте, — сказал Митрофан и вместе с молчаливым сыном направился к двери.

— Получается, староверы живут и в Китае, — когда отец с сыном прошли под окнами, прогудел Громов.

— Получается, — согласно кивнул Лосев. — Так что, может, всё-таки пойдешь с нами? — пытливо взглянул.

— Нет, командир. Хочу остаться на родине. Чужбина не по мне.

Поутру встали под кукареканье петухов, а когда вымылись у колодца, снова появились те же парнишка и девчонка. На этот раз принесли ещё хлеба, лукошко зелёных огурцов и завернутый в холстину изрядный шмат солонины. Когда, забрав пустое молочное ведёрко, собирались уходить, поинтересовались у них, как зовут?

— Я буду Федька, а она Алёнка, — взглянул исподлобья парнишка. — Некогда с вами.

И подростки поторопились уйти.

— Да, не особо приветливая тут молодежь, — оценил Трибой.

— Скорее всего, просто не привыкли к чужакам, — возразил Шаман.

Когда заканчивали завтрак, пришли уставщик со старостой.

— Хлеб-соль, — чуть поклонились они и сообщили, что на молебне община дала согласие принять к себе Громова.

— Но прежде обратим в нашу веру, — уставился на него Киприян.

— Приму с честью, — выдержал взгляд Громов. — И буду свято соблюдать.

Таинство состоялось на следующий день — это была суббота — у часовни, при участии всей общины. Пришлым тоже разрешили посмотреть.

Уставщик был облачен в черную рясу и скуфью[121], на груди червленого серебра крест, остальные в праздничных одеждах. Громова обрядили в белого полотна рубаху и штаны, ноги были босыми.

Для начала Киприян прочел короткую проповедь (паства внимала), затем первым вошёл в часовню. Обращаемый и остальные за ним. Мирские[122] остались на месте, поскольку в святое место не допускались. Затем изнутри раздалось песнопение. Когда кончилось, все вышли обратно.

Впереди три мужика — с иконой и хоругвями, за ним уставщик с обращаемым. Под песнопение несколько раз обошли часовню, остановились у заранее наполненной водой большой кадки. По знаку Киприяна Громов ступил на приступку, а оттуда в купель. Осенив себя двуперстием и бормоча на старославянском, уставщик трижды погрузил обращаемого в воду с головой, вслед за чем объявил новое имя обращенного — Михаил.

Избранный в качестве крестного Митрофан передал духовнику медный крест на гайтане[123], тот надел его новому брату на шею. На этом крещение закончилось.

Спустя короткое время община сидела вокруг длинного расстеленного рядна на лугу у березовой рощи, вкушая праздничную трапезу. Допустили к ней и мирских, усадив в дальнем конце. Те были не в обиде.

— Ну что, Лёха, — сказал Шаман новому староверу, когда возвращались в гостевую избу, — вот и стал ты старовером. Теперь не выпить, не закурить. Я бы ни в какую.

— Ладно, переживу, — улыбнулся Громов. — Только я теперь не Лёха, а Михаил.

И широко перекрестился двуперстием.

— Вот что вера делает с человеком, — притворно вздохнул Трибой. — Точно — опиум для народа.

Лосев ничего не сказал. Он раздумывал над услышанным накануне от Митрофана. Коль у местной общины есть контакты с земляками в Китае, она при желании могла помочь уйти к ним и там обосноваться. Майор отлично понимал, оставаться здесь не имело смысла. Война закончилась, рано или поздно власть доберётся и в эти места. А вот туда вряд ли. Громова не осуждал, решил — значит решил. Это личное дело каждого.

На следующее утро бывший Алексей, а теперь Михаил, после завтрака отправился в кузницу. Остальные пошли с ним, было интересно. У закрытых дверей уже ждал староста, поприветствовав всех, отворил.

Кузня была добротной, из закопчённых сосновых бревен. Внутри горн с дымоходом и поддувом, рядом ящик с древесным углем, в центре наковальня. Тут же кадка с зацветшей водой, у глухой стены длинный верстак из плах. На стенах всевозможные инструменты и кожаный, прожжённый в нескольких местах фартук. В темном углу кучей сваленное железо.

— Видно, хороший у вас был кузнец, — пересмотрев инструмент, взвесил Громов на руке стоявший у наковальни молот.

— Грех жаловаться, — кивнул староста. — Жалко, рано Бог прибрал.

— Молодой?

— Не. Моих лет.

— Подручный имеется?

— Как же, есть. Зовут Лазарь, щас придёт. Только со скотиной управится.

Разговор прервал стук колёс снаружи, донеслось «тпру», в дверном проёме появился Митрофан:

— Здорово живёте!

— Куда собрался, однако? — пожал ему Орокан руку.

— Еду с сыном на заимку, метать сено. Может, и вы с нами?

— А почему нет? — ответил Лосев. Другие тоже были не против.

Спустя ещё несколько минут, оставив Громова разбираться в кузнице, катили на громыхавшей телеге по уходящей в тайгу просеке.

Заимка оказалась в получасе езды от деревни в солнечной долине на берегу светлой речки. Переехали её вброд, через сотню метров свернули к рубленой избушке с мшаником[124]. За ней, на цветущем лугу стояло два десятка ульев. Дальше открывалась широкая полоса скошенной травы.

— Только у тебя такая? Имею в виду хозяйство, — поинтересовался Шаман.

— Почему? И у других есть. Для сенокосов, пасеки и охоты. Народ у нас работящий.

Выгрузившись, все, кроме Орокана, получили от хозяина деревянные грабли с вилами и принялись сгребать подсохшую траву и складывать в копны. Орокан же, взяв у Митрофана сетку, отправился ловить рыбу.

Работу закончили, когда солнце покатилось к западу, а от зимовья потянуло вкусным запахом. Сняв пропотевшие рубахи, ополоснулись в речке, подошли к костру с висевшим над огнём котлом.

— Из чего уха, отец? — наклонившись, потянул носом Шаман.

— Поймал щучку и тайменя, — помешивал ложкой золотистое варево Орокан. — Всё готово. Можно кушать.

На расстеленном в тени рядне Митрофан нарезал два ржаных каравая, добавив к ним копчёный окорок и овощи с огорода. Клавдий принес из избушки ведерный жбан браги, посуду и туес липового меда.

Благословив трапезу, Митрофан налил всем прохладного напитка, выпили. Дружно заработали ложками. Выхлебав из котла уху и съев рыбу, под сочные ломти окорока выпили по второй, хрустя пупырчатыми огурцами и зелёным луком.

Затем все, кроме староверов, закурили. Касьян, собрав посуду, отправился к речке, а Лосев снова завел с Митрофаном прерванный накануне разговор об ушедшей в Китай части их общины. При этом выяснилось, что через месяц оттуда ожидается маньчжурский торговец для обмена добытой зимой пушнины на товары.

— И что за человек? — прищурился Шаман.

— Орокан, — Митрофан кивнул на удэге, — хорошо его знает.

— Зовут Ювэй, — пососал тот трубку. — В молодости был хунхуз, теперь торговец. Хитрый, как лиса, и жадный.

— Сможет перевезти нас через границу к вашим людям? — взглянул Лосев на Митрофана.

— Если хорошо заплатить.

— Золото пойдет?

— У вас разве есть? — вскинул густые брови.

— Есть немного.

— В таком разе можно не беспокоиться. За него родного отца удавит.

— А кто такие хунхузы? — задал вопрос Трибой. — Никогда про таких не слышал.

— Разбойники, — пыхнул дымком Орокан. — Очень злые и жестокие. При царе приходили на Амур, грабили и убивали много народа в тайге. Удэге, нанайцев, эвенов.

— А теперь?

— Приходят и теперь. Но редко. Русских солдат боятся.

— Так значит, этот Ювэй точно будет у вас? — уточнил Лосев у Митрофана.

— Будет, — тряхнул волосами старовер. — Зимняя охота удалась, и он про то знает.

Назад возвращались в синих сумерках, над дальними гольцами слался туман, «Но!» — потряхивал вожжами Касьян. Мерин, ёкая селезенкой, живо переступал копытами.

Решили обождать в селении маньчжурского торговца. Уставщик со старостой и прочие не возражали.

Громов с первых дней проявил умение в своём деле. С раннего утра и до позднего вечера из кузни доносился веселый перезвон, не было отбоя от местных. Одному нужно было подковать лошадь, другому ошинковать тележное колесо или поправить на плуге лемех, всего не перечесть.

Оценив мастерство и сноровку «брата Михаила», общинный совет выделил ему участок под хозяйство и десятину пахотной земли на окраине деревни, супротив гостевого дома. А ещё пообещал лошадь с коровой.

— Теперь для тебя нужно построить дом, — решили друзья в тот же вечер. — А потом займешься поиском невесты.

Митрофан одолжил свою лошадь с телегой, вторую упряжку с инструментом и трёх плотников выделила община. Выехав в тайгу, свалили нужное число кедров, раскряжевали и доставили на участок. Застучали топоры, через неделю вывели в двенадцать венцов сруб с оконными проемами. На нём установили стропила и обрешетку. Затем напилили досок, настелили пол и забрали крышу. Сбили из глины печь и выполнили прочие работы. На этом не остановились — срубили сарай с баней, участок обнесли жердями, а ещё выкопали колодец.

В конце августа, отпраздновали новоселье, пригласив гостей. Староверы не обманули. Дали лошадь-трёхлетку, дойную корову и кое-что для домашнего обихода.

Одним таким днём Орокан распрощался с друзьями. Пришло время возвращаться в стойбище. Проводили старика до речной поймы за хребтом, где они оставили лодку. На прощание тот пожал всем руки и пожелал удачи.

Ергун, весело взлаяв, уселся на корме, удэге оттолкнулся шестом. Ват отошел от берега, и его подхватило течение.

— Благослови Бог, — осенил его двуперстием старовер, остальные растроганно молчали.

— Удивительный человек, — глядя вслед удалявшемуся бату, сказал Лосев.

— Да. Кабы не он, вряд ли бы мы здесь стояли, — согласился Шаман.

— Точно, — добавил Трибой. — Всегда буду это помнить.

Глава 11

Переход границы. В Поднебесной[125]

Маньчжурия — историческая область на северо-востоке современного Китая (регион Дунбэй и восточная часть Внутренней Монголии). До 1860 года в это понятие включались также территории, отошедшие к России по Айгунскому договору и Пекинскому трактату, то есть современные Приамурье и Приморье.

За исключением южной части, Маньчжурия представляет собой невысокую горную страну. В западной её части тянется с севера на юг хребет Большой Хинган, наиболее высокие горы в юго-восточной части страны — Чанбайшань (средняя высота 1500–1800 метров). Реки: кроме составляющего границу с Россией Амура, приток его Сунгари, сливающийся с Нонни-цзян, Ляохэ и многими притоками, Ялу.

Климат суровый. Население: китайцы (главным образом на юге), маньчжуры, монголы, тунгусы, корейцы и японцы. Главные занятия: земледелие, скотоводство, горное дело.

В административном отношении Маньчжурия разделяется на три провинции: мукденская (главный город Мукден), гиринская (главный город Гирин) и Хэй-лун-цзянская (главные города Цицикар и Айгунь). Столица Маньчжурии — Мукден. Через неё проходит Китайско-Восточная железная дорога, составляющая продолжение Сибирской до города Владивостока (1482 км) с ветвями Харбин — Дальний (941 км), Нан-куэнь — Линь — Порт-Артур (48 км) и Таши-цзяо — Иш (22 км).

С 1 марта 1932 года на территории Маньчжурии существовало государство Маньчжоу-го. При учреждении было объявлено, что в нём будут пользоваться равными правами все шесть наций, составляющие коренное население Маньчжурии, а именно: маньчжуры, монголы, китайцы, русские, японцы и корейцы. Глава государства — последний китайский император Пу И из маньчжурской династии, который изначально имел титул Верховного правителя, а в 1934 был коронован как император. Фактически же и Маньчжоу-го, и император контролировались Японией, целиком следуя её политике.

В 1939 году вооружённые силы Маньчжоу-го участвовали в войне на Халхин-Голе (в японской историографии «Инцидент у Номонхана»).

Маньчжоу-го юридически прекратило существование 19 августа 1945 года, когда самолёт с императором Пу И был захвачен на аэродроме Мукдена десантниками Советской Красной Армии, наступавшей против японской Квантунской армии. С 1945 Маньчжурия принадлежит Китаю, с 1949 — Китайской Народной Республике.

(Историческая справка)

Заканчивался сентябрь. Тайга за деревней стояла в золотых красках осени, небо выцвело и стало выше, по нему к югу тянулись журавлиные клинья. С полей и огородов убрали урожай, староверы пахали под озимые и готовили на зиму запасы.

Лосев, Трибой и Шаман теперь жили в избе Громова, покинув гостевой дом. Новоявленный старовер всё время пропадал в кузне, выполняя многочисленные заказы, а друзья занялись хозяйством: накосили травы для лошади с коровой, завезли на усадьбу и сметали в стог, привезли из тайги воз смолистых брёвен, распилили и покололи на дрова, аккуратно сложили в поленницу.

Трибой близко сошелся с Касьяном и вместе с ним ходил на дальние озера за деревней, откуда приносил жирных уток и гусей, а Шаман с учетом бывшей профессии, занялся на дому слесарным делом. Тем более что в кузне нашлись нужные инструменты.

Для начала наладил соседу через дом молочный сепаратор, а затем починил жене Митрофана швейную машину «Зингер». Слух про умельца быстро разошелся по деревне, к нему понесли на починку ружья, примусы и амбарные замки. А как-то зашел лет пятидесяти мужик с пушистыми усами и серьгой в ухе.

Шаман копался в ходиках с кукушкой, Лосев, сидя рядом, наблюдал.

— Доброго здоровья, — гость поприветствовал обоих, развернул чистую холстину и выложил на стол маузер. — Сможешь починить?

— Редкое оружие, — взвесил на руке Шаман.

— В чем загвоздка?

— Клинит. Не подаёт очередной патрон, — уселся напротив.

Пистолет был не новым, с чуть потёртым воронением, но ухоженный.

— Ладно, оставляй, погляжу, — Шаман отложил оружие в сторону.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался Лосев.

— С Гражданской, — мужик покашлял в кулак. — Я в прошлом есаул[126], служил у атамана Семенова.

— Однако, — удивились бывшие фронтовики. — А как оказался здесь?

И тот рассказал следующее. Происходил из Забайкальских казаков, в 1913-м закончил Оренбургское юнкерское училище, воевал в Первую мировую с немцами, а в Гражданскую на Дальнем Востоке — с большевиками.

— После разгрома наша армия ушла в Маньчжурию, — продолжил бывший есаул. — Часть определилась на службу к японцам, оккупировавшим Китай, остальные, в том числе я, отказались. До сорок пятого жил в Харбине, работал кем придётся. Затем вместе с товарищем решили вернуться в Россию. Зимой перешли по льду Амур, хотели добраться до Хабаровска, заблудились. Товарищ погиб в тайге, а я вышел сюда, где остался. Принял старую веру и имя Пантелей. Женился, занимаюсь хлебопашеством и охотой. Так когда зайти? — кивнул на маузер.

— Давай завтра вечером, — вытер руки тряпкой Шаман.

— Занятный человек, — сказал Лосев, когда за гостем закрылась дверь. — Нужно будет побольше выяснить у него про Китай.

— И я так думаю, — снова занялся часами Шаман.

Когда на следующий вечер Пантелей появился снова, слесарь вручил ему маузер: «Держи, всё работает». Здесь же находились Лосев, Трибой и Громов. Ему тоже было интересно.

Есаул пощелкал затвором, удовлетворенно хмыкнул:

— И в чём же была причина?

— Ослабела подающая пружина. Растянул и перезакалил.

— Ясно, — есаул завернул оружие в холстину. Достав из-за пазухи, протянул рыжую с белым шкурку горностая. — Держи, брат, за работу.

— Не надо, — отказался Шаман, а Лосев добавил: — Лучше, Пантелей, расскажи нам про Китай.

— Что конкретно интересует? — убрал гость пушнину.

— Кто у власти, какая обстановка и жизнь.

— Это можно, — спрятав шкурку, собрался с мыслями. — Правителем там Чан Кайши. Сам из военных, генералиссимус, — поднял вверх палец.

— И какие же он одержал крупные победы? — удивились остальные.

— Того не знаю, но всё время воевал с японцами при поддержке СССР и, можно сказать, одержал над ними победу. Только война там идёт и поныне.

— Это почему? — спросил Трибой.

— После поражения Японии в Китае продолжился внутренний конфликт, который начался задолго до этого, ещё в тридцатых. Там две основные политические партии, которые враждуют друг с другом. Одна из них — Гоминьдан во главе с Чан Кайши, другая — большевистская, там главный Мао Цзэдун.

— Коммунистическая, — уточнил Лосев. — Я про такую слышал.

— Ну так вот, — продолжил есаул, — теперь они воюют друг с другом. Чан Кайши помогает Америка, а Мао Цзэдуну — Советы.

— Интересно, — оживились слушатели. — Давай дальше.

— А что дальше? Вроде всё, — закончил Пантелей. — Лучше дайте подымить.

— Так староверы не курят, — вскинул брови Шаман. Друзья заулыбались.

— А я грешным делом балуюсь, — хитро ухмыльнулся гость.

Трибой вынул кисет, все, кроме Громова, свернули по цигарке, задымили.

— И кто там у них побеждает? — спросил Лосев.

— Сложно сказать, — глубоко затянулся Пантелей. — Когда уходил, вроде как Чан Кайши. Его армия заняла Маньчжурию, большевистская отступала.

— Русские там остались?

— Остались. В Харбине, Мукдене и других местах.

— Тоже воюют?

— Да кто как. Я лично навоевался, во! — бывший есаул чиркнул по шее ребром ладони. — Больше не желаю.

— О тамошних староверах что-нибудь знаешь? — выдул ноздрями дым Шаман.

— Есть такие, живут в тайге, но сталкиваться не приходилось. Хотите уйти к ним?

— А тебе зачем? — подозрительно спросил Трибой.

— Да это я так, к слову. Ну ладно, засиделся я у вас. Спасибо за работу, — кивнул Шаману.

— Если что надо, обращайтесь.

Когда за Пантелеем закрылась дверь и шаги проскрипели под окнами, Громов сказал:

— Получается, братцы, и там война. Может, останетесь?

— Нет, — загасил в плошке окурок Лосев.

— Пойдем дальше, — поддержали его Трибой с Шаманом.

Спустя ещё три дня проснулись ранним утром от криков «ко-ко-ко!».

Из тайги в сторону гостевого дома вышагивали четыре вьючных оленя. Первого в поводу вёл один человек, на последнем сидел второй. Туда же направлялись Захарий со старостой и ещё несколько мужиков.

— Не иначе, приехал торговец, — прошлёпал босыми ногами к окошку Шаман.

Аргиш между тем остановился у дома, сидевший на олене слез и стал жать руки староверам. Затем что-то гортанно прокричал второму, тот принялся снимать с животных тюки и вместе с мужиками таскать внутрь.

— Точно маньчжуры, — обернулся назад Шаман. — Оба в халатах и морды узкоглазые.

Спустя короткое время к гостевому дому потянулись ещё мужики, там началась торговля.

— Когда отоварятся, пойдем тоже, — сказал Лосев.

Умывшись у колодца, приготовили завтрак, поели, напились чаю.

В полдень из дома вышел последний старовер с покупками. Беглые фронтовики отправились туда все вместе.

— Здравствуйте, — первым шагнул за порог Лосев.

— Рад, осень рад, — лучась улыбкой, поднялся навстречу из-за импровизированного прилавка (две доски на ящиках) толстый, лет пятидесяти бритоголовый человек с бурым лицом и длинными висячими усами. Одет он был в синий шерстяной халат, такие же широкие штаны и кожаные, с завязками ичиги.

Второй, моложе, длинный и нескладный, был в какой-то кацавейке, на ногах опорки, смотрел хмуро.

— Моя Ювэй, — кивая головой, поочередно пожал всем руки первый. — Очинна люблю русских.

— Откуда знаешь наш язык? — спросил Лосев, когда расселись по лавкам.

— Мал-мал торгую с русскими. Тут в тайге и у себя в Маньчжурии.

— Получается, знаешь, где они там живут?

— Знаю, — оскалил зубы.

— А в деревне Романовке бывал? — вступил в разговор Шаман.

— Бывал с год назад. Там хороший люди.

— Значит так, — наклонился к нему Лосев.

— Нам нужно в Романовку. Проведешь?

— Сложно, — помолчал маньчжур, скосив на него глаза. — Надо перейти граниса.

— Так сюда же перешел? — подмигнул Трибой. — В чём проблема?

— Боюсь, однако, — тяжело вздохнул.

— А если так? — вынул из кармана кисет Лосев, развязал и высыпал на прилавок несколько самородков. Они заискрились в луче бьющего из окна солнца.

— О! — дёрнулся Ювэй. Глаза жадно заблестели. — Все будут мои? — ткнул в кисет пальцем.

— Все.

— Тогда согласна — облизал губы.

— Ну, вот и хорошо. Эти тебе в задаток, — Лосев подвинул маньчжуру часть золота. — Остальное получишь на месте.

Тот быстро спрятал аванс за пазуху.

Договорились отправиться на следующее утро. Псоле чего, попрощавшись, вышли.

— Хитрый и жадный, гад, — сплюнул в траву Шаман, когда отошли от дома.

— Мне он тоже не понравился, — пробасил Громов. — Глаза как у гадюки.

— Ничего не попишешь, ребята, капиталист, — беззаботно сказал Трибой.

Всю вторую половину дня в «лавке» бойко шла торговля, а друзья собирались в дорогу. Тщательно вычистили и проверили оружие, собрали вещмешки, не забыв военную форму, оставили часть золота Громову.

Тот стал было отказываться, мол, и так изрядно помогли.

— Бери, пригодится, — сказал Лосев.

— На свадьбу, — добавили Трибой с Шаманом.

Решили отблагодарить и общину, отсыпав для неё горсть в тряпицу.

Прошли по улице к избе Киприяна. Тот, сидя у окна, читал какую-то старинного вида книгу. В горнице было чисто и опрятно, в красном углу — иконы. Под ними теплилась лампадка, пахло ладаном и сухими травами.

— С чем пожаловали? — встав, снял очки.

— Завтра уходим, отец, зашли попрощаться, — сказал Лосев. — Это вам за пристанище и заботу, — положил на стол узелок.

— Что там? — близоруко взглянул.

— Золото. Намыли по дороге. Для вашей общины.

— Спасибо, коли так, — чуть поклонился. — Знаю, держите путь к нашим землякам в Китае. Передавайте от нас благословение и привет.

— Обязательно, — ответили все трое и, развернувшись, пошагали к двери.

— Храни вас Господь, — прошелестело вслед.

От Киприяна зашли к старосте и Харитону с Касьяном, где тоже простились. На вечерней заре вернулись назад.

Там всех ждал приготовленный Громовым ужин. На столе скворчала в противне жареная баранина, в плошках красовались солёные огурцы и груздья. Тут же серела нарезанная коврига хлеба и матово блестела четверть.

— Не слабо, — оценили друзья. — А откуда брага?

— Дали вместе с овечкой за работу, — пригласил хозяин всех к столу.

Когда рассевшись, выпили по первой и принялись закусывать, в сенях загремели сапоги, вошли Митрофан с сыном. У первого завернутый в холстину окорок, у Клавдия — уже знакомый жбан. Обоих тут же пригласили с гостинцами к столу, повторили. Вскоре появился ещё гость, Пантелей. В казачьей, заломленной набекрень фуражке и шароварах с лампасами.

— Вот, — выставил на стол две бутылки спирта. — Зашел проводить. Если не против.

— Садись, есаул, какой разговор, — довольно зашумели.

Застолье набирало обороты, спустя пару часов грянула песня.

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии блистали!

— густым басом выводил Громов

И беспрерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали!

— дружно подтягивали остальные.

Уходили в предрассветных сумерках…

Впереди размеренно шагали навьюченные олени, работник торговца, Жонг, вёл первого оленя в поводу. На последнем покачивался в седле Ювэй, за ними с автоматами на плечах шли Лосев, Трибой и Шаман.

С околицы деревни друзей провожал взглядом Громов. Когда скрылись в тайге, кузнец обернулся и, вздохнув, пошёл обратно.

По осенней тайге, держа путь на запад, двигались неделю. В преддверии зимы она стояла молчаливая и пустая. Гольцы курились туманами, утренники стали холодными, на пожухлых травах иногда блестел иней. Судя по поведению Ювэя и работника, шли они проторенным путём.

На ночь останавливались в глухих распадках, ночуя у костра и выставляя охрану, дважды ночевали в старых заброшенных балаганах. Торговец оказался словоохотливым и на стоянках, попивая крепкий чай, рассказывал спутникам о делах в Китае. Так выяснилось, что война там продолжается. Армия Чан Кайши с переменным успехом сражается с красными отрядами Мао.

— И кто там сейчас берёт верх? — спросил в одном из разговоров Лосев, помешивая в костре поленья.

— Сложно сказать, насяльника, — пожал Ювэй жирными плечами.

Он с первого дня понял, что среди русских тот старший и называл его только так.

— А всё-таки? — шелуша в ладонь кедровую шишку, спросил Шаман.

— У правительства большая армия и много оружия, но отрядам Мао помогает ваш Сталин.

— Это как?

— Он тоже даёт им оружие, хочет, чтобы коммунисты победили.

— И что? Оправдывают доверие? — покосился на маньчжура Трибой.

— Моя не знай, — развёл руками. — Но вроде как наступают. Захватили Цицикар, захватили Харбин, а ещё много селений и деревень.

— Да, — хмыкнул Шаман. — Как бы нам не попасть на новую войну. При таком раскладе.

На девятые сутки к вечеру вышли к широкой, с плавным течением реке, поросшей густыми зарослями.

— Уссури, — показал с седла на другой берег Ювэй и что-то на китайском приказал Жонгу.

— Тин[127], — откликнулся работник и повернул аргиш в сторону.

Прошли по берегу с километр вниз до укрытой в густых зарослях тростника протоки. Тут остановились. Жонг, передав повод Трибою, исчез в них и вскоре вернулся.

За ним шли ещё трое в широких шляпах из соломы, коротких замызганных халатах и сандалиях.

— Тоже моя работники, — слез с седла маньчжур и отдал приказ.

Прибывшие стали развьючивать оленей и таскать мешки в заросли, потом, сняв с них упряжь, отпустили в тайгу. Ювэй и остальные молча наблюдали.

Затем он обернулся к Лосеву и махнул рукой:

— Айда за мной.

Хлюпая ногами в неглубокой тине, двинулись следом. Под купающей в воде листья ивой была спрятана джонка. Погрузились туда. В лодке имелись три банки, вдоль них лежала бамбуковая мачта и свернутый парус. Здесь же мешки с пушниной.

— Теперь будем ждать, когда пройдет пограничный катер, — сказал, усаживаясь, торговец.

Все последовали его примеру.

Дневной свет между тем мерк, над протокой поплыл туман, где-то хрипло прокричала цапля. Спустя примерно два часа со стороны реки донесся стук мотора, усилился, а потом постепенно стих. Возникла звенящая тишина.

— Кхэи[128], — нарушил её Ювэй, один из работников оттолкнулся от берега шестом.

Остальные быстро установили мачту, подняли квадратный парус и уловили верховой ветер, который повлёк судёнышко вперёд. Через короткое время вошли в реку. Над водой уже висела ночь, небо заволокло тучами, из-за них проглядывала луна. Взяли курс на темневший вдали берег.

Спустя полчаса джонка вошла под стоящие там деревья, развернулась бортом.

Хозяин что-то залопотал работникам, прихватил дорожную сумку и махнул русским рукой. Поправив лямки вещмешков, те передернули затворы, вслед за Ювэйем шагнули за низкий борт и побрели к суше. Джонка же, отчалив, скрылась, как и не было.

С маньчжуром впереди шагнули под высокие своды пихт и кедров, вскоре вышли на звериную тропу. Ювей вёл небольшой отряд уверенно, изредка останавливаясь и слушая ночь. Против ожидания толстяк оказался сильным и выносливым. С коротким остановками двигались пока не забрезжил рассвет.

В тайге стало светлее, застрекотала сорока. Вышли к череде холмов, густо поросших березняком и пахучим можжевельником. Двинулись вдоль них, спустились в неглубокий распадок с бьющим из земли ключом на полянке. Рядом обнаружилось старое кострище с прибитым пеплом.

— Здесь безопасно. Мал-мал отдохнем, — снял Ювэй с плеч сумку.

Остальные, освободившись от вещмешков, насобирали хвороста, вскоре бездымно затрещал костер. Вскипятив чаю, позавтракали, запивая им пресные лепешки с вяленым мясом. Установив дежурство, проспали до полудня.

На закате, выйдя из распадка, поднялись на горную седловину, откуда открывались новые, поросшие лесами дали. В одном месте, километрах в трёх, просматривалось плато, по нему змеилась река, на берегу виднелись строения.

— Романовка, насяльника, — сказал Лосеву Ювэй, показав в ту сторону рукой.

Николай поднял к глазам висевший на груди бинокль, цейсовская оптика приблизила картину. Строения оказались избами (три десятка) в центре высился молельный дом с крестом, на окраине — ветряная мельница.

— Пойдешь с нами туда? — Лосев передал друзьям бинокль. Те тоже стали рассматривать Романовку.

— Моя не могу, — Ювэй отрицательно завертел головой в лисьей шапке. — Надо обратно, ждет джонка.

— В таком случае держи, — Николай вынул из кармана кисет и протянул маньчжуру. — Здесь всё, как договаривались.

Тот, взяв, раздернул завязки и, убедившись в наличии золота, спрятал его за пазуху.

— Ну, тогда моя пошла?

— Иди. Дальше мы сами.

Торговец развернулся и поспешил обратно, вскоре исчезнув в складках местности.

Между тем наблюдавший в бинокль Шаман отнял его от глаз и хмыкнул:

— Что-то мне не нравится эта деревня, командир.

— Деревня как деревня, — не согласился Трибой, смотревший до этого. — Избы русские, бани, опять же часовня. Точно староверческая.

— На улице нету людей, Сёма, дыма из труб тоже. А уже время ужина.

— Дай-ка, — протянул руку Лосев и снова принялся наблюдать.

Шаман оказался прав. Жителей нигде не наблюдалось, как и признаков другой жизни. Селение казалось вымершим.

— Ладно, — Лосев сунул бинокль в чехол, щёлкнув кнопками. — Подойдем ближе.

Держа наготове оружие, начали спускаться с седловины, через час подошли к плато. Освещенная вечерними лучами, на нём четко вырисовывалась деревня, окаймленная с запада неширокой рекой.

Пригибаясь и прячась в молодом ельнике, подобрались ещё ближе. Залегли на опушке, в сотне метрах от ближайших изб. Теперь и без оптики было видно, деревня в запустении. Во многих окнах выбиты стекла, жердяные ограды повалены, огороды заросли травой.

— Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, — в сердцах выругался Шаман.

Затем где-то заскрипела дверь, залопотали тонкие голоса, на улице появилась группа солдат, человек десять. В мундирах цвета хаки, на головах немецкие каски. Впереди себя толкали винтовочными штыками троих. Избитых и со связанными руками.

— Фашисты, командир, — прошептал лежавший рядом Трибой.

— Тихо, — цыкнул на него Лосев.

Группа между тем направилась в их сторону, приблизившись на бросок гранаты. Солдаты беззвучно взвели затворы. Прозвучала команда шагавшего сбоку офицера в кепи с кокардой. Остановились чуть наискосок. Затем двое, пихая прикладами, вытолкали пленников вперёд. На самом рослом из пленных был картуз с нашитой на нём красной звездой.

Солдаты вернулись и заняли место в уже построенной шеренге. Офицер что-то пролаял, солдаты вскинули к плечам винтовки…

И тут из кустов дружно ударили ППШ. Часть шеренги смело огнём, остальные шарахнулись по сторонам.

Выскочив из укрытия, отряд Лосева расстрелял и этих. Улепётывавшего к деревне офицера меткой очередью от живота срезал Шаман. Он вынул диск, вщёлкнул новый:

— Кажись, все. — Подбежали к пленным, те испугано косили глазами. Перерезали веревки на руках, махнули рукой — уходим!

— Русские? — недоуменно спросил человек в картузе с звездой.

— Да. Быстро!

— Уходить не надо, вы перебили всех, — сплюнул разбитыми губами.

— Вот как? — остановились. — Из каких будете?

— Бойцы Красной армии председателя Мао, — пленник потёр синие запястья. — Зовусь Фенг, а это мои люди, — кивнул на внимательно слушавших товарищей.

— Ши, — закивали те бритыми, в засохших пятнах крови головами.

— Так что можем идти в деревню. Она пустая.

— Ну что? Идём? — взглянули на Лосева Трибой с Шаманом.

— Пошли, — Николай повесил на плечо автомат. — Больше ничего не остается.

Собрав вместе с освобожденными китайцами оружие (те пристрелили двух раненых), направились к брошенной деревне.

— А куда из неё делись люди? — спросил Лосев шагавшего рядом Фенга.

Тот был его лет, жилистый и поджарый. В чертах лица угадывалось что-то славянское.

— Этого я не знаю, — пожал он плечами.

Миновав несколько изб, свернули в переулок, вошли в поросший травой двор. Там у пятистенка с шатровой крышей стоял бронетранспортёр с пулеметом.

— О! Фрицевский «ханомаг», — подойдя, похлопал по борту Трибой. — Я таких сжёг десяток на фронте. Ихний? — кивнул на опушку.

— Наш, — остановился рядом Фенг.

— Как же они вас взяли на такой машине? — хмыкнул Шаман.

— Остановились у этого дома и начали выгружаться. — показал рукой. — Гоминьдановцы из окон и амбара открыли огонь, перебили половину бойцов. Меня и оставшихся в живых захватили в плен.

— Что за гоминьдановцы?

— Те, которых вы убили. Из армии Чан Кайши. Скорее всего, это была разведгруппа.

— Смотрю на них немецкие каски, а у вас такой же бронетранспортер. Откуда? — поинтересовался Лосев.

— До конца тридцатых годов Гитлер поставлял гоминьдановцам оружие, боеприпасы и технику. Машину отбили у них.

— Понятно.

Вошли в избу. Она состояла из двух половин, на стенах, над нарами висело солдатское снаряжение. Стол с пустыми жестяными банками, плошка с масляным фитилём, по бокам две лавки. В углу закопченная русская печь, рядом гора поленьев.

— А вот и мой маузер, — снял с гвоздя лакированную деревянную колодку, Фенг проверил оружие и нацепил ремешок на плечи.

Поскольку на землю опускалась ночь, а воздух похолодал, решили остаться в деревне до утра. Трофейное оружие составили в угол. Китайцы вышли на двор, где умылись из бочки с дождевой водой, утершись подолами рубах. Лосев с друзьями сняли вещмешки, потом осмотрели усадьбу и в амбаре напротив дома обнаружили пять тел. Это были убитые бойцы Фенга.

Выставив у «ханомага» часового из китайцев, затопили печь, организовали ужин. Он состоял из трофейных консервов и рисовых галет. К этому добавили кусок солонины из вещмешка Шамана, вскипятили два котелка чаю, всыпав туда заварки. После ужина угостили китайцев табаком. Свернув цигарки, прикурили от горящей плошки.

— Откуда так хорошо знаешь русский, Фенг? — сплюнул Лосев табачную крошку.

— Я албазинец, — тот выпустил ноздрями струйку дыма. — Потомок русских казаков.

И рассказал, что ещё триста лет назад его предки ушли с Амура в Манчжурию от притеснений русского царя и присягнули китайскому императору. А поскольку были воинственными и храбрыми, стали служить в его гвардии. После ассимилировались с китайцами, однако албазинцы — люди православные, чтят свои обычаи и помнят язык.

— Так, получается, ты из военных? — взглянул на него Трибой.

— Нет, — повертел головой, — им был мой дед. Отец стал лавочником в Мукдене, а я в прошлом студент. Учился на историка в Пекине.

— А как попал к Мао?

— Был в марксистском кружке, где проникся коммунистическими идеями. Пять лет назад вступил в Красную армию.

— Офицер? — поинтересовался Лосев.

— У нас нет офицеров. Я младший адъютант командующего маньчжурской Объединённой демократической армией Линь Бяо. Он находится в Харбине.

— И как оказался здесь?

— Выяснял возможность размещения в селении одной из её частей.

— Ясно.

— А кто вы, если не секрет? — прищурился албазинец.

— Не секрет. Мы — советские офицеры. После окончания войны попали в лагеря, откуда бежали. Шли в эту деревню. Здесь жили русские староверы, хотели остаться у них.

— Только староверов, как оказалось, нету, — заплевал окурок Шаман. — И тут полным ходом идёт война.

— Мы сражаемся за светлое будущее Китая и строим пролетарское государство, — сжал губы Фенг. — И лучшее, что вы можете сделать, вступить в нашу армию, — обвел собеседников глазами.

Возникла долгая пауза, стало слышно, как потрескивает фитиль в плошке.

— Да, куда ни кинь, всюду клин, — первым нарушил его Трибой.

— А что? Неплохое предложение, — тряхнул чубом Шаман. — Почему не помочь братьям-китайцам?

— Где гарантии, что твое командование не выдаст нас обратно? — исподлобья взглянул на штабника Лосев.

— У нас хронически не хватает военспецов. А у вас необходимый опыт, в чём я убедился. Так что насчет этого можете быть спокойны, — заверил новый знакомый.

— Ладно, мы подумаем до утра. А теперь давайте спать. Утро вечера мудренее, — поднялся с лавки майор.

После этого адъютант ушёл во вторую половину избы, где отдыхал его боец, а друзья, подбросив в печь несколько поленьев, улеглись на нары.

— Не спишь, Никола? — спросил спустя час Трибой, лежавший рядом. За ним мирно похрапывал Шаман.

— Нет, — шевельнул губами Лосев. — Думаю.

— И я тоже. Так что будем решать?

— Полагаю нужно соглашаться. Иного выхода не вижу.

— Вот и я так считаю, — Шаман поворочался на сеннике. — А то будем бегать как зайцы. Пока не шлепнут гоминьдановы или эти «революционеры».

Тихо потрескивали дрова в печи, на стене плясали блики, где-то в щели заскрипел сверчок. Уснули.

Глава 12

Война после Победы

Чжунго Жэньминь Цзефан Цзюнь — официальное название вооружённых сил КНР, крупнейших по численности в мире (2 390 000 человек на действительной службе).

Армия основана 1 августа 1927 года в результате Наньчанского восстания как коммунистическая «Красная армия», под руководством Мао Цзэдуна во время гражданской войны в Китае (1930-е) организовывала крупные рейды (Великий поход китайских коммунистов).

Название «Народно-освободительная армия Китая» стало использоваться по отношению к вооружённым силам, сформированным летом 1946 года из войск КПК — 8-й армии, Новой 4-й армии и Северо-Восточной армии; после провозглашения КНР в 1949-м это название стало употребляться по отношению к вооружённым силам страны.

Законодательство предусматривает воинскую обязанность для мужчин с восемнадцати лет; добровольцы принимаются до сорока девяти лет. Предельный возраст для военнослужащего армейского резерва — пятьдесят лет. В военное время теоретически (без учёта ограничений по материальному обеспечению) может быть мобилизовано до 400 000 ООО человек.

НОАК подчиняется непосредственно руководству Коммунистической партии или народному правительству как таковым и двум специальным Центральным военным комиссиям — государственной и партийной. Они идентичны по своему составу, а термин ЦБК употребляется в единственном числе. Пост председателя ЦБК является ключевым в системе государственного управления.

Вооружённые силы КНР разделены на семь военных округов и три флота, организованных по территориальному принципу: в Пекине, Нанкине, Чэнду, Гуанчжоу, Шэньяне, Ланьчжоу и Цзинане.

(Историческая справка)

Утро выдалось неприветливым и хмурым, в пожухлой траве серебрился иней, над дальними гольцами курились туманы. Умывшись и позавтракав, прихватили в сенях две ржавых лопаты, из кузова «ханомага» достали брезент. Все вместе направились к амбару.

Мертвых вынесли наружу, у покрытой красными гроздьями рябины выкопали могилу. Опустив туда, накрыли брезентом и зарыли.

Потом Фенг, достав из колодки маузер, выдал короткую речь на китайском и вместе со своими бойцами дал в небо залп. С деревьев на околице взлетела стая воронов.

— Ну, так как? Решили? — спросил албазинец, когда шли обратно.

— Решили, — кивнул Лосев. — Так и быть. Вступаем в вашу армию.

— Ну вот и отлично. Будем собираться. Только есть одна проблема.

— Какая?

— Гоминьдановцы убили водителя. Из нас управлять машиной никто не может.

— Я умею, — откликнулся Трибой. — Будь спокоен.

— Шофёр?

— Нет, танкист.

— О! — высоко вскинул брови. — У нас танкисты на вес золота.

Во дворе бывший ротный забрался в кабину, тихо заурчал двигатель. Несколько минут Трибой прогревал мотор, потом выбрался наружу:

— Всё в норме. Работает как часы.

Китайцы принялись носить из дома и грузить в десантный отсек трофейное оружие со снаряжением, а русские, достав из вещмешков форму, переоделись.

— Вот мы и снова военные, — поправил на голове Трибой синюю фуражку, а Шаман одёрнул гимнастерку. Их новые товарищи тоже это оценили, одобрительно кивая и показывая большой палец.

Далее все погрузились в «ханомаг», взревел дизель, бронетранспортёр выполз со двора и, набирая скорость, покатил по улице. Рядом с Трибоем впереди сидел Фенг, в десантном отсеке расположились остальные. За установленным на крыше МГ-34[129] устроился Шаман.

Выехав за околицу, бронетранспортёр стрельнул синим выхлопом и двинулся по оставленным следам к югу. Поднимаясь на увалы и спускаясь вниз, пересекли несколько мелких рек, сбоку открылось болото с мёртвыми деревьями, за ним — поросшее лесами плоскогорье. С час двигались по нему. В полдень остановились под скалами на берегу обширного озера.

— Нужно остудить двигатель, а то запорем, — повернул к адъютанту голову Трибой.

Адъютант молча кивнул. Механик выключил зажигание, наступила тишина, хлопнула броневая дверца, выбрались наружу.

— Далеко ещё до твоего Харбина, командир?

— разминая затекшие ноги, спросил Фенга Шаман. — А то этот бездорожье душу вытрясет.

— Завтра к полудню доедем, если всё будет нормально.

— Не близко, — выбил из фуражки пыль бывший вор.

Пока машина остывала, ополоснулись в воде и перекусили. Дозаправили бак горючим (в отсеке имелись три полные канистры), спустя час двинулись дальше. Тайга постепенно редела, отступая по сторонам, появились равнинные, поросшие ковылём участки с солончаками.

Ближе к вечеру, одуревшие от рева мотора, тряски и лязга металла, въехали в небольшой городок в излучине реки. Он представлял собой скопище глиняных фанз с несколькими каменными зданиями в центре и небольшой площадью.

— Это уезд Жаохэ! — прокричал штабник сквозь шум двигателя Трибою. — Давай к дому, над которым красный флаг.

У его дверей прохаживался часовой, сбоку стоял мотоцикл с коляской. Подъехали, остановились, выключили мотор. Навстречу уже спешили двое в полувоенной одежде. Старший в фуражке с матерчатой звездой и пистолетной кобурой на ремне что-то доложил вышедшему первым Фенгу, пожали друг другу руки. Затем Фенг представил русских спутников, все вместе прошли в дом.

Как оказалось, это была уездная комендатура. Прибывших определили до утра в одной из её комнат. Комендант по имени Чан, пожилой, но ещё достаточно крепкий мужчина, организовал для них ужин, который принесли два солдата. Он состоял из просяной каши, жареной рыбы, лепёшек и чая.

Завершив трапезу, устроились на циновках низких лежанок, именуемых капами, мёртвым сном проспали до утра.

С первыми лучами солнца бронетранспортёр выехал из городка по дороге на Харбин. Она была грунтовой. Трибой увеличил скорость. Ландшафт ощутимо поменялся. Теперь он стал равнинным, тайги поубавилось, кругом простирались холмистые степи, окруженные горными хребтами.

Места становились все более обжитыми, то и дело по сторонам дороги мелькали селения. Дорога сделалась более широкой и оживлённой, иногда навстречу попадались грузовики всевозможных марок. Туда и обратно двигались крестьянские повозки, гордо прошагал караван навьюченных верблюдов.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, на открывшейся впереди возвышенности показался большой город.

— Харбин! — обернулся назад Фенг.

Здесь следует сделать небольшое отступление, рассказать историю этого города.

В 1897-м году Российская империя в целях защиты своих восточных рубежей начала в Маньчжурии строительство КВЖД[130], основав на месте неприметного поселка русский город. Спустя три года он выдержал осаду китайских правительственных войск и стал штаб-квартирой Заамурского пограничного округа Отдельного корпуса пограничной стражи Министерства финансов. Наряду с китайской, в городе была учреждена русская администрация и полиция. К 1917 году число его жителей перевалило за 100 тысяч. Из них — почти половина русских.

После Октябрьской революции многие дворяне, офицеры и белогвардейцы бежали в Харбин, где внесли большой вклад в его развитие и культуру. В результате, спустя шесть лет в городе насчитывалось около ста тысяч русских эмигрантов. Как писал современник, «Харбин был исключительным явлением в то время. Построенный русскими на китайской территории, он оставался типичным российским провинциальным городом в течение ещё двадцати пяти лет после революции. В нём имелись двадцать шесть православных церквей, из них двадцать два настоящих храма, целая сеть средне-учебных школ и шесть высших учебных заведений».

К 1932-му город был оккупирован Японской императорской армией и вошёл в состав марионеточного государства Маньчжоу-го. Спустя ещё три года СССР продал ему долю собственности КВЖД, из Харбина начался отток русских.

В ходе советско-японской войны 19 августа 1945 года Харбин был занят советскими войсками и перешёл под контроль военной администрации. Через год, после вывода советских войск с территории Маньчжурии управление городом перешло к новообразованной народно-демократической администрации, контролируемой китайскими коммунистами.

Харбин с его 700-тысячным населением и развитой промышленностью стал крупнейшим из городов, находящихся под контролем КПК[131] и ко времени описываемых событий являлся центром Маньчжурской революционной базы, сыгравшей важнейшую роль в победе коммунистов…

В город въехали по железнодорожному мосту, переброшенному через широкую реку Сунгари. На КПП перед въездом на мост бронетранспортёр остановили солдаты, несшие там службу. Рядом с КПП были вырыты окопы и стояла зенитная установка «Эрликон». Не выходя из кабины, Фенг объяснился со старшим, тот приложил к фуражке руку — проезжайте.

Бывшая столица русских эмигрантов впечатляла размерами и колоритом. Широкие улицы были застроены многоэтажными, европейского вида зданиями и особняками, площади с трамвайными путями забраны булыжником, в небо уходили купола православных храмов. Имелось множество закрытых магазинов и лавок обывателей. Во всём чувствовалась военная обстановка: то и дело встречались вооруженные, шагавшие под красными флагами отряды, навстречу прокатила артиллерийская батарея, на перекрёстках стояли пулеметные заставы.

Бронетранспортёр «ханомаг», бряцая стальными траками, углубился в городской центр и вскоре остановился перед закрытыми воротами трехэтажного, выстроенного в романском стиле здания. Из караульной будки появились двое. Старший, узнав Фенга, что-то бросил напарнику, тот поочередно распахнул створки ворот.

Газанув и окутавшись синим выхлопом, машина въехала в обширный, мощеный плитами двор с высокими липами у кирпичных стен. Под ними в ряд стояли американский «виллис», две советских «эмки» и легкий бронеавтомобиль. Чуть дальше — несколько пыльных мотоциклов. На высоком крыльце особняка с парой часовых у входа то и дело появлялись военные.

Развернувшись, Трибой припарковался рядом с другими машинами, выключил мотор.

— Я пока доложу командующему, — обернулся назад Фенг, — а вы оставайтесь здесь.

Открыв броневую дверцу, вместе со своими бойцами выбрался наружу. Отряхнулся от пыли, поправил фуражку и, придерживая у бедра маузер, пошагал к крыльцу. Бойцы остались на месте.

— Вроде как оставил нас под охраной, — глядя вслед, сказал Трибой.

— Ладно, поглядим, что будет дальше, — достал кисет с табаком Шаман. Закурили.

Минут через десять адъютант вернулся:

— Командующий выехал на позиции, придётся обождать до утра. Пойдем, размещу вас на ночевку.

Захватив автоматы с вещмешками, выгрузились, пошли за ним. Встречавшиеся военные, по виду командиры, с интересом провожали группу взглядами.

— Думают, вы из русского СМЕРШа[132], — пояснил Фенг.

— А он что? Он тоже был здесь? — спросил Лосев.

— Был. Вместе с советскими войсками. Зачищал Харбин от белоэмигрантов. Отправил к вам на родину несколько составов вместе с семьями.

— М-да, — поёжились спутники. Новость оказалось не из приятных.

Миновав главный корпус, направились ко второму, одноэтажному и с мезонином, проследовали внутрь. За пустым вестибюлем свернули в длинный коридор, куда выходила дюжина дверей. Остановились у последней. Фенг достал из кармана ключ, открыл: «Прошу. Здесь у нас вроде общежития для командного состава».

Перед друзьями была средних размеров комната с двумя окнами, выходящим в старый парк. У стен четыре койки застланные солдатскими одеялами, между ними тумбочки. В центре стол, у двери платяной шкаф. Оставив оружие с вещами, прошли к умывальнику в торце коридора, там же был туалет. Смыли дорожную пыль и привели себя в порядок.

— А теперь поужинаем, — сказал адъютант.

Отправились в другое крыло дома. Там в небольшом светлом зале находилась столовая, пустая и с десятком столов накрытых скатертями. Фенг указал на один — располагайтесь, а сам направился к раздаче. Вернувшись, уселся на свободный стул, следом за ним к столу просеменил круглолицый малый в белом колпаке и фартуке. Улыбаясь, выставил с подноса четыре фаянсовые миски с горячим супом, положил перед каждым ложку. Второй ходкой доставил рис с курицей, чай и лепешки. «Вэйкхоу хао!» — приложив руки к груди, исчез.

Когда все насытились, Фенг передал Лосеву ключ от комнаты: «Отдыхайте. Зайду завтра», — и распрощался.

Они вернулись в комнату, перекурили, а затем разделись и улеглись в койки. Спустя пару минут раздался дружный храп.

Утром проснулись от чириканья воробьев за стеклом, в окна лились потоки света. Едва успели умыться и одеться, как появился Фенг и сообщил, что командующий примет их через час. Затем сводил в какую-то подсобку, где их ожидал парикмахер — он всех постриг и побрил. Там же надраили ваксой сапоги и, подшив свежие подворотнички, отправились на завтрак.

— Ну а теперь к командующему, — взглянул на часы адъютант, когда закончили.

Проследовали за ним в главный корпус. Фенг что-то сказал часовым на входе — и те беспрекословно пропустили. Поднялись по лестнице с чугунными перилами на второй этаж, прошли сводчатым коридором к двери в конце.

— Прошу, — распахнул её. Оказались в приёмной.

Там, стоя у окна, разговаривал по телефону бритоголовый крепыш в кителе, рядом находилась низкая конторка с пишущей машинкой и стопкой папок. Крепыш вскинул на вошедших глаза — и тут же опустил. Лицо осталось бесстрастным.

— Присаживайтесь, — кивнул Фенг на ряд стульев у стены, а сам скрылся за высокой дверью. Через минуту вернулся: — Заходите.

В просторном, с паркетным полом кабинете за двухтумбовым столом, под портретом Председателя Мао на стене сидел лет сорока худощавый человек. В защитного цвета френче, смуглый и с чёрными густыми бровями.

О нём стоит рассказать подробнее.

Линь Бяо родился в провинции Хубэй в семье мелкого фабриканта. При рождении получил имя Юй Жун. Его отец имел небольшую текстильную фабрику, которая впоследствии обанкротилась. После банкротства отец стал работать кассиром на пароходе. Семья была большая, средств не хватало. В возрасте десяти лет Юй Жун ушёл из дома, работал и учился в Утайской средней школе.

Семнадцатилетним юношей вступил в Социалистический союз молодёжи Китая, а в 1925 году — в КПК. В этом же году сдал экзамены в военную Академию Вампу и в 1927 году стал командиром взвода, а затем роты отдельного полка Национально-революционной армии. К тому времени сменил имя на Линь Бяо.

Участвовал в Северном походе и Наньчанском восстании. Ко времени создания в 1928 году 4-го корпуса Красной армии Китая Линь Бяо командовал полком. Спустя ещё четыре года стал командующим 1-й армейской группы Красной армии и участвовал в отражении 5-го карательного похода Гоминьдана. После нападения Японии на Китай в июле 1937 года и образования единого национального фронта происходит реорганизация Красной армии. Линь Бяо назначается командиром 115 дивизии. Сражаясь с японцами, войска под его руководством одерживают ряд побед, а комдив получает тяжелое ранение, после которого вывозится на лечение в СССР. В 1942 году возвращается в Китай, где избирается секретарём Северо-Восточного бюро КПК, а на VII съезде Партии в 1945 году — членом её Центрального Комитета.

В описываемое время на базе революционных отрядов была сформирована маньчжурская Объединённая демократическая армия численностью до трёхсот тысяч человек. Её возглавил Линь Бяо…

Адъютант что-то доложил на китайском, военачальник кивнул, указал на стулья у боковой стены. Гости присели. Линь Бяо же, внимательно осмотрев всех, помолчал и произнёс на русском:

— Расскажите о себе.

Лосев начал первым, сообщив, что он — в прошлом майор советской армии, воевал, а после победы попал в лагеря, откуда бежал с товарищами в Китай.

— Кем были на фронте? — последовал вопрос.

— Командовал штрафным батальоном.

— Имеете награды?

— Да. Но теперь лишен.

— Откуда родом?

— Из Москвы, товарищ командующий.

— Красивый город. А теперь вы, — перевел взгляд на Трибоя.

Тот сообщил, что он старший лейтенант, командовал танковой ротой.

— На каких машинах воевали? — проявил интерес хозяин кабинета.

— Средний танк Т-34, а потом тяжелый — ИС.

— Ясно. А теперь вы, — перевёл взгляд на Шамана.

— Полковая разведка. Заместитель командира взвода, младший лейтенант.

— Желание служить в нашей армии сознательное? — шевельнул бровями военачальник.

— Да, — ответили все трое.

— В таком случае оно будет удовлетворено. Нам нужны опытные командиры. Сегодня же будет приказ. А пока я хотел бы увидеть, как вы водите танк, — указал пальцем на Трибоя.

— Нет вопросов, — встал тот со стула. — Я готов.

— Ну, смотри, Семён, не подведи, — сказал Лосев, когда шли по коридору вслед за командующим и адъютантом.

— Всё будет путём, командир. Не боись.

Чуть позже (к ним присоединились начальник штаба и охрана) на легковых автомобилях выехали с территории штаба. Миновав центр, проследовали к северной окраине, а оттуда в степь, где находилась какая-то воинская часть. Судя по всему, танковая. Напротив казарм стояли два десятка советских «тридцатьчетвёрок», английских «валентайнов» и американских «шерманов». Сбоку находился учебный полигон, на въезде наблюдательная вышка.

Командующего уже ждали, и после доклада, облачившись в комбинезон со шлемофоном, Трибой направился к одной из «тридцатьчетвёрок». Приехавшие по лестнице забрались на вышку.

Далее взревел мотор, скрежетнула передача, танк, развернувшись, залязгал траками к разъезженному полигону. Там на мгновение замер, а потом, набирая ход, понёсся по пересечённой местности. Не сбавляя скорости, нырял в ложбины и выскакивал из них, перелетал выкопанные рвы и выполнял другие маневры, применяемые в бою. Напоследок, остановившись в полукилометре от деревянных мишеней, произвёл по ним два выстрела из пушки. Вверх полетели щепки. Крутнувшись на одном месте, запылил обратно. Остановился. Смолк двигатель, люк механика-водителя откинулся, Трибой выбрался наружу.

Наблюдатели между тем спустились с вышки (Лосев и Шаман сзади), командующий остановился напротив танкиста.

— Такого мастерства не встречал, — похлопал по плечу. — Вы работали за полный экипаж. Удивительно.

Остальные одобрительно закивали головами.

— Не впервой, — блеснул зубами Трибой. — За четыре года войны бывало всякое.

В том же составе вернулись назад, а на следующий день всех троих снова вызвал командующий. На этот раз кроме него в кабинете находились комиссар и начальник штаба. Русских пригласили сесть, а затем Линь Бяо сообщил, что приказом по армии они зачислены в её состав. Трибой назначен командиром роты танковой части, где были накануне. Лосев поставлен на пехотный батальона, а Шаман стал в нём командиром разведвзвода.

— Вопросы по поводу назначений имеются? — спросил, расхаживая по кабинету, Линь Бяо.

— Нет, товарищ командующий, — встали все трое. — Но вот как быть с языком? Мы не знаем китайского.

— Закрепим за вами переводчиков. Пока не освоите. Ещё?

— Больше вопросов нет.

— Тогда желаю удачи, — пожал всем руки.

— Можете быть свободны.

Вечером в общежитии друзей навестил Фенг.

Для начала поздравил с назначением, а затем пригласил отужинать в ресторане.

Стали было отказываться, настоял.

— Вы спасли мне жизнь. И я в неоплатном долгу. Ужин за мой счет.

После этого, заперев комнату, покинули территорию штаба и отправились в город.

На него опускались сумерки, улицы были немноголюдны, порой по брусчатке шагали патрули. Изредка проезжали автомобили, рикши и пролётки. Фенг призывно махнул рукой одной из них. Пролётка подъехала, все уселись, Фенг назвал адрес. Звонко зацокали копыта. По сторонам потянулись многоэтажные дома, административные здания и соборы с золочеными крестами на маковках.

Минут через десять извозчик подкатил к трехэтажной постройке в стиле барокко, остановился у входа, над которым висела вывеска на китайском и русском — «Дракон», сквозь шторы на окнах пробивался свет. Слезли, адъютант расплатился, «Прошу», — толкнул дверь.

Внутри красного дерева холла с мраморным полом старик-гардеробщик почтительно принял у всех фуражки, прошли в зал. Он оказался достаточно просторным с лепниной на потолке и бронзовыми светильниками на расписных стенах. Публики за столами было мало. В основном китайцы, но встречались и европейские лица. На невысокой сцене в торце музыкант водил смычком по струнному инструменту, а девица в национальной одежде и с веером в руке пела тонким голосом что-то мелодичное.

При виде очередных гостей к группе просеменил толстяк в белом, и, расплывшись в улыбке, чуть поклонился. Окинув взглядом зал, Фенг бросил ему пару фраз, тот сделал знак следовать за собой.

Чуть позже все сидели в шикарном отдельном кабинете, где адъютант сделал толстяку заказ.

— Хао, — почтительно сложил тот на груди руки и исчез.

— До недавнего времени это был один из лучших русских ресторанов в Харбине, — откинулся на спинку стула Фенг. — Теперь принадлежит маньчжуру. Но кухня осталась та же.

— Попробуем, — рассмеялся Трибой, — что за кухня.

Вскоре появились два официанта и быстро накрыли стол камчатной скатертью. На нём появилась рыбная закуска, ароматный, со сметаной горячий борщ, пампушки, посыпанные чесноком и хрустальный графин водки.

Албазинец наполнил такие же, в форме сапожков, рюмки и поднял свою:

— За дружбу!

Чокнувшись, выпили, закусили и навалились на борщ. Он превзошел все ожидания.

— Уже и не помню, когда такой ел, — работая мельхиоровой ложкой, оценил Шаман.

— Объедение, — вторил ему Лосев.

На второе принесли сибирские пельмени, под них приняли ещё по рюмке. Следующей переменой была утка, нарезанная тонкими ломтями, к ней прилагались тонкие блинчики и соус.

— Это уже наше блюдо, — значительно сказал Фенг. — Утка по-пекински. Рекомендую.

— А как её есть? — облизнулся Шаман. — С блинами?

— Именно, — албазинец снова потянулся к графину.

Блюдо всем понравилось. Съев подчистую, спросили рецепт.

— Всё просто, — утер губы салфеткой новый друг. — Птицу натирают мёдом, а шкурку отслаивают путём нагнетания под неё воздуха, после чего запекают в печи на вишневых дровах. Это занимает около двух суток. Подают с блинчиками и соусом из лопуха.

— И это считается просто? — рассмеялись все трое.

— Ну да, — кивнул головой Фенг и дёрнул за шелковый шнурок, висевший сбоку. Где-то чуть слышно тренькнул колокольчик, через минуту в кабинете возник официант.

Показав на стол, адъютант что-то коротко произнёс, после чего толстяк быстро собрал и унёс посуду. А вернувшись, поставил на стол чайный прибор и налил всем по пиале.

— А теперь можем покурить, — достав из кармана пачку «Кэмела», Фенг угостил всех и чиркнул спичкой.

— Откуда такие? — прикурив, глубоко затянулся Лосев.

— Трофейные, — положил пачку на стол. — Их гоминьдановцам поставляют американцы.

О положении дел в Китае майор с друзьями знали мало, только то, что девять лет назад страну оккупировала Япония, капитулировавшая в августе 45-го перед союзными войсками. В этой связи попросили Фенга рассказать подробнее.

— Хорошо, — тот выдул ноздрями дым. — После освобождения страны от японцев в ней остались две политические силы: режим партии Гоминьдан во главе с Чан Кайши со столицей в Чунцине и Коммунистическое правительство Мао Цзедуна в Яньане. Между ними началась гражданская война. Поводом послужило решение создать общие вооруженные силы, которые должны были возникнуть на основе пятидесяти дивизий армии Чан Кайши и десяти дивизий Мао Цзэдуна. Чан Кайши понимал, что преимущество — и военное, и техническое, и численное — находится на его стороне. Кроме того рассчитывал на помощь США и нейтралитет Советского Союза. Всё это привело к тому, что он предпринял попытку захватить власть в стране и навсегда решить проблему двоевластия.

— Тут много ума не надо, — оценили слушатели.

— Ну, так вот, — продолжил Фенг. — Войска диктатора начали наступление по всему фронту. В результате северная часть страны была отрезана от Маньчжурии, где базируется наша армия. Весной СССР стал выводить отсюда свою группировку, оставив нам часть советских боеприпасов и техники. Однако Гоминьдан получил финансовую и военную поддержку от США.

— Суки эти американцы, — высказался Трибой. — Привыкли загребать жар чужими руками.

После этого хлопнули ещё по рюмке, и адъютант в завершении сообщил, что в настоящее время армия Линь Бяо готовит масштабное контрнаступление на противника.

— То есть у вас пока затишье? — взглянул на него Лосев.

— Вроде того, — албазинец загасил в пепельнице окурок.

— А есть ли среди бойцов ещё русские? — поинтересовался Шаман.

— Есть, но немного. Потомки белоэмигрантов. Не пожелавшие возвращаться в Россию.

Когда допили чай, Фенг снова вызвал официанта и расплатился несколькими купюрами.

— Это юани? — кивнул на них Лосев.

— Да. А в чём дело?

— У нас есть немного золота. Намыли в тайге. Хотели бы поменять на деньги.

— Это легко. Завтра всё организую.

На следующее утро вместе с адъютантом они снова выехали в город, где навестили скупку и получили за слитки изрядную сумму. Затем навестили по-восточному шумный рынок, купив для себя всё, что нужно: гражданскую одежду с обувью, запасное белье и туалетные принадлежности. А ещё Трибой приобрел шёлковый китайский халат с драконами.

— Проявляешь буржуазные склонности, Семён, — рассмеялись Шаман и Лосев.

Оставшиеся деньги разделили поровну и вернулись обратно.

В этот же день, получив приказы о назначении, убыли в части. Из танковой за Трибоем прикатил мотоциклист, а Лосева с Шаманом в пехотный полк сопроводил Фенг.

Полк располагался на западной окраине Харбина в казарменном городке. На плацу маршировала рота солдат с винтовками, слышались крики командиров. Зарулив через КПП на территорию, штабной «виллис» остановился у приземистого с плоской крышей дома, на котором развевался красный флаг. Прихватив вещи, «назаченцы» вслед за Фенгом проследовали внутрь.

Командир полка вместе с комиссаром их уже ждали, прибывшие вручили приказы. Состоялось краткое знакомство. Командир по фамилии Чаошань, крепыш лет сорока, оказался в прошлом шахтёром, а комиссар, чуть моложе, тощий и в очках, назвавшийся Сиюнем — школьным учителем.

Тут же решили вопрос с переводчиком. По вызову Чаошаня, в кабинет вошёл молодой человек в хорошо подогнанном обмундировании и со славянскими чертами лица. Представился — Олег Мельников.

— Вы русский? — задал вопрос Лосев.

— Наполовину.

— Расскажите о себе.

— Родился в 1926-м в Харбине. Отец — русский, воевал у барона Врангеля, после эмигрировал сюда и женился на китаянке. После школы я закончил военное училище РОВС, получив чин прапорщика. Год назад, отказавшись эмигрировать с родителями в Австралию, вступил в китайскую народно-освободительную армию.

— Что такое РОВС?

— Русский общевоинский союз.

— Понятно. Знаете, в каком качестве теперь будете служить?

— Да. Меня предупредили.

— Ну что же, язык парень знает и нас вполне устраивает — сказал Лосев, обернувшись к Фенгу.

Албазинец что-то сказал Чаошаню с Сиюнем, оба согласно закивали.

Так началась служба Лосева с Шаманом в новом качестве. Разместили их в пристройке казармы, где проживал вверенный батальон. Туда же определили переводчика.

Знакомство с личным составом началось с построения на плацу, где комполка представил нового комбата и командира разведвзвода. Батальон насчитывал четыреста солдат в обмундировании цвета хаки, обмотках и ботинках. На вооружении имелись японские винтовки «арисака», пять станковых и десяток ручных пулемётов, несколько легких минометов и гранаты. Бойцы в основном были среднего роста, худощавыми, с непроницаемыми лицами азиатов. Командиры — аналогично.

— Даже не знаю, как будем их различать, — тихо сказал Шаман Лосеву.

— Ничего, — ответил тот. — Разберёмся.

После смотра они вместе с Чаошанем в сопровождении переводчика прошли в штаб, где комполка показал карту военных действий и сообщил то же, что и Фенг. В настоящее время на фронте затишье, их армия готовится к наступлению.

— Отлично, — переглянулись Лосев с Шаманом. — Есть время заняться батальоном.

И занялись.

На следующее утро в степи провели стрельбы по мишеням. Результаты удручали. Одинаково не прицельно вели огонь, как стрелки, так и пулеметчики. Два миномета оказались неисправными, расчеты неотработанными. Не владели бойцы и основами штыкового боя. Разведчики мало чем отличались от основной массы.

— Ну что же, — сказал Лосев Шаману во время короткого перекура. — Вплотную займемся обучением этих партизан.

Составили план занятий, согласовав с начальником полкового штаба (тот несколько удивился, но возражать не стал). Начали претворять план в действие. Теперь после побудки и завтрака комбат уводил батальон в степь, отрабатывая его действия в наступлении, обороне и умении владеть оружием, а Шаман занялся разведвзводом.

Мельников оказался для них находкой. Мало того, что рачительно исполнял свои обязанности, но обладал и блестящей военной подготовкой: в совершенстве знал боевой устав пехоты, читал топографические карты и имел командные навыки.

— Интересно, почему китайцы не дали тебе взвод? — спросил после одного из занятий Лосев.

— Не особо доверяют эмигрантам, — последовал ответ. — Многие из них пошли на службу к Чан Кайши. Кстати, в полку есть ещё русские. Десяток. Просили начальство свести в отделение, чтобы быть вместе — отказали.

— И что за русские? — оживился Шаман.

— Как и я, военные. Но старше возрастом и с боевым опытом.

— Вот как! Организуй с ними встречу.

Этим же вечером такая состоялась. Из названных переводчиком, двое оказались бывшими офицерами, остальные унтерами и рядовыми. На предложение Лосева перевестись к нему в батальон тут же дали согласие.

— Но смотрите, чтобы без измены, — постучал по столу пальцем. — У меня разговор короткий. Расстреляю.

— Насколько понимаю, вы советский офицер? — встал один. Возрастом за сорок и с седым ежиком.

— Правильно понимаете. Майор. На фронте с сорок первого.

— Ну а многие из нас ещё с Гражданской. Изменниками никогда не были.

— Почему вступили в НОАК? — задал вопрос Шаман.

— Не желаем возвращаться в Россию. Там лагеря или расстрел. Лучше умереть здесь, солдатами.

— Точно так, — закивали остальные.

На следующий день Лосев доложил Чаошаню и комиссару о желании перевести к нему всех русских. Оба возражать не стали.

Когда это состоялось, они с Шаманом предметно побеседовали с каждым, выяснив, кто где воевал и какие должности в прошлом занимал. С учетом этого провели переназначения в батальоне. Комиссар из китайцев стал было возражать, но полк в очередной раз навестил Фенг, и после беседы с ним тот комиссар сделался шёлковым.

В результате седой, оказавшийся в прошлом штабс-капитаном и носивший фамилию Юрский, стал у Лосева начальником штаба, а второй, поручик, получил роту. Ещё четырёх он назначил взводными. Остальных же, во главе с бывшим пластуном[133] Кулебой, Шаман взял в свой разведвзвод.

Занятие стали проводиться ещё более интенсивно, бывшие белогвардейцы оказались опытными в военном деле людьми.

Понимая, что в этой стране им придется остаться, Лосев с Шаманом принялись изучать язык. Учителем выступил Мельников. Где-то в городе он достал пару русско-китайских разговорников и нужные учебники. Теперь в свободное время по вечерам, находясь в своей комнате, оба нараспев повторяли «ни хао», «дзюй ци шоу лай», «чжань чшу» и многие другие слова. Переводчик, слушая, при необходимости поправлял. Занимались и письмом, выводя иероглифы. Дело понемногу двигалось.

В воскресенье командному составу, за исключением дежурных, разрешалось покидать часть, друзья дважды встречались в городе с Трибоем. Посидели в «Драконе», выпили, закусили, поговорили. Семен рассказал, что служба идёт нормально, танкисты готовятся к предстоящим боям.

— Только вот машин мало. И экипажи слабоваты. Приходится обучать. А ещё завел себе подружку из санчасти. Врач. Зовут Джу, что значит хризантема.

— Ну, ты даешь, Сёма! — хлопнул его по плечу Шаман. — Когда свадьба?

— До неё надо ещё дожить, — рассмеялся.

Наступила зима. По сравнению с остальным Китаем в Маньчжурии она была более снежной и суровой, порой температура воздуха опускалась до двадцати градусов. В полк поступило тёплое обмундирование — ватные куртки и штаны с валенками, трёхпалые рукавицы, шапки. Прибавилось и вооружения: советских ППШ, ручных и станковых пулемётов Дегтярёва, миномётов и семидесяти шести миллиметровых орудий.

В середине декабря в полк с инспекторской проверкой прибыл командующий со штабом, состоялись смотр, полевые учения и боевые стрельбы.

Старания Лосева с Шаманом оправдались. По результатам их батальон признали лучшим в подразделении, оба получили личную благодарность от Линь Бяо.

Глава 13

Конец одиссеи. Вторая родина

Китайская Народная Республика (КНР) образовалась в результате длительного революционного процесса. Первоначально новое государство объединило освобожденные районы, которые назывались «советскими». В сентябре 1945 года после разгрома милитаристской Японии вновь вспыхнула гражданская война. Главной революционной базой коммунистов стал северо-восток Китая (Маньчжурия). Решающую помощь китайским коммунистам в победном завершении войны оказал Советский Союз.

В стране была установлена революционная власть, главной опорой которой стала Народно-освободительная армия Китая (НОАК), именно так именовались в период гражданской войны вооруженные силы китайских коммунистов. Главной формой революционной власти были военно-контрольные комитеты, которые назначались непосредственно военными и политическими органами. Они существовали весь период военного контроля главными органами власти на местах.

Весной-летом 1949 года на территории, контролируемой народной армией, прошло оформление Народного политического консультативного совета Китая, на сессии которого 1 октября 1949 г. было провозглашено образование КНР.

На сессии были сформированы высшие органы власти и управления.

Высшим органом власти в восстановительный период стал Центральный народный правительственный совет, который осуществлял все полномочия высшего органа власти. Его возглавил председатель Центрального комитета компартии Мао Цзэдун. Он же занял должность председателя Народно-революционного военного совета и исполнял функции главы государства.

(Историческая справка)

— Ваньсуй!!! — накатываясь на окопы гоминьдановцев, ревел Лосевский батальон. Тут и там на заснеженном поле вспухали разрывы.

Сам Николай, размахивая «ТТ», бежал впереди. Так порой делал в атаке, командуя штрафбатом. Не изменял правилу и сейчас.

Рядом, матерясь, короткими очередями из ручника бил по врагам Шаман. Вынеслись на рыжий бруствер. Майор швырнул вниз зажатую в левой руке гранату. Грохнул взрыв, взвизгнули осколки, оба спрыгнули в дым и падающие сверху комья.

Навстречу полыхнул выстрел, комбат всадил пулю в чей-то вопящий рот, Шаман от бедра расстрелял трёх убегавших по траншее солдат.

А на оборонявшихся сверху уже рушились бойцы Лосева. Хлопали выстрелы, мелькали штыки, хряскали саперные лопатки. Спустя ещё час линия обороны была прорвана, батальон устремился дальше. Начатая Линь Бяо в январе наступательная операция успешно продолжалась.

К весне 47-го его армия подошла к занятым гоминьдановцами городам Чанчуню и Гирину. Одновременно армия под командованием Лю Бочэна форсировала Хуанхэ, и совместными усилиями была ликвидирована крупная неприятельская группировка. Создались условия для решительного перелома на фронтах.

В один из таких дней, солнечный и теплый, батальон Лосева, разместившийся в занятой деревне, навестил Трибой. Был он в кубанке, американской хромовой куртке, синих комсоставских бриджах и начищенных сапогах. Приехал на открытом «джипе» с водителем.

— Рад. Очень рад, — после дружеских объятий, улыбаясь, сказал комбат.

А Шаман добавил:

— Ты, Сёма, прямо генерал.

— Вообще-то по должности майор, — шмыгнул носом. — Уже два месяца командир танкового батальона.

— Растёшь, брат, растёшь, — похлопал по плечу. — Такое дело обмыть надо.

— Так и обмоем, — подмигнул. — Цэрэн, — обернулся к скуластому водителю. — Давай, что там у нас есть.

— Он что у тебя, понимает русский? — взглянул на того Лосев.

— Ну да. По национальности монгол. Был у русского купца приказчиком.

Чуть позже сидели в саду за фанзой, в которой временно разместились Лосев с Шаманом, под раскидистой сакурой. В розовой цветущей кроне жужжали пчелы, кружась, опадали лепестки.

Из солдатского сидора на расстеленную плащ-палатку водитель поочерёдно выставил три бутылки виски, добавив к ним банки с консервированной ветчиной, галеты в полиэтиленовой упаковке, несколько плиток шоколада и пук зелёного лука. В завершение, дунув внутрь, поставил три пиалы, поле чего вернулся к машине.

— Откуда такое изобилие? — удивился Лосев.

— Неделю назад мы захватили гоминьдановский обоз, — выбив ладонью пробку, Трибой набулькал в пиалы золотистого напитка. — Там была для них американская выпивка и жратва.

— Типа ленд-лиза? — вскрыл ключом банку Шаман.

— Вроде того. Ну, за встречу! — взял одну пиалу в руку. Звякнули чашками, выпили.

— Супротив нашей водки не потянет, — крякнул Шаман. Начали закусывать.

— И где стоите? — хрупнул луком майор.

— В пяти километрах от вас на левом фланге. Подошли прошлой ночью.

— Значит, снова будем наступать, — подцепил финкой ломоть ветчины разведчик.

Налили по второй.

— Тогда за победу, — сказал Лосев. Повторили.

— Ну а у вас как дела? — вынув пачку сигарет, оделил всех Трибой. Задымили.

— Ничего. Воюем, — пустил носом дым Лосев.

— А ещё учим китайский, — ухмыльнулся Шаман и ткнул в гостя пальцем, — ниихуй шо эюй ма?

— Кроме одного слова, ничего не понял, — озадачено сказал тот.

— Он спрашивает, знаешь ли ты русский? — смеясь, пояснил комбат.

— Это ж надо, — Трибой почесал затылок. — Надо и себе как-нибудь заняться.

— Тем более есть с кем, — шутливо ткнул его в бок Шаман. — В ночное, так сказать, время.

Рассмеялись. Посидели ещё час, а затем Трибой уехал. На прощание договорились держать связь и крепко обнялись.

— Хороший всё-таки Семен мужик, — сказал Шаман, глядя вслед удалявшейся машине, за которой клубилась пыль.

— И настоящий друг, — с чувством добавил Николай.

На следующее утро из дивизии поступил приказ добыть языка. Командование полка приняло решение отправить в поиск разведчиков Шамана, как наиболее подготовленных и результативных.

За то время что прошло, Шаман сумел неплохо обучить взвод, в чём изрядно помог Кулеба, ставший заместителем. В прошлом фельдфебель, он служил у белого генерала Молчанова, командуя отделением пластунов. Мог умело проникать к противнику и снимать часовых, обладал медвежьей силой и без промаха стрелял. После разгрома с остатками армии ушел в Маньчжурию, где работал грузчиком в харбинском порту.

На счету разведчиков уже было несколько успешных вылазок, в том числе с захватом языков.

— Ну что, Иван Макарыч? Возьмём ещё одного? — спросил Шаман во время инструктажа у комбата.

— Бог даст, возьмем, — разгладил тот закрученные усы.

В поиск отправились ночью, впятером, прихватив проводника из местных. Вражеские позиции находились за безлесыми холмами в двух километрах впереди. Перейдя неширокую речушку, в свете луны цепочкой поднялись на седловину.

— Там внизу дорога, — показал рукой проводник по имени Чан. — Раньше по ней много ездили.

— Хао де[134], — откликнулся комвзвода. — Спускаемся.

Осторожно ступая, последовали за ним.

Спустя ещё час были у подошвы массива, залегли в камнях. Светало. Мрак рассеивался, от земли поднимался туман. Впереди, в двух десятках метров, просматривалась дорога. Грунтовая, с глубоко накатанными колеями. С другой стороны к ней примыкало поле гаоляна.

— Скорее всего, рокадная, подвозят к фронту боеприпасы, — тихо сказал Шаман лежавшему рядом Кулебе.

— Похоже, — откликнулся тот. — Если брать языка, то в этом месте.

— И я так думаю. Будем ждать одиночную машину.

Поставили задачу группе. Один из разведчиков, получив приказ дать сигнал при появлении одиночного транспорта, покарабкался на скалу в сотне метрах сбоку (за ней был поворот), ещё двое расползлись по сторонам.

Утро между тем вступало в свои права: в белесой дымке на востоке показался край солнца, осветив волнистую равнину, где-то в траве закричал стрепет. Спустя час со стороны востока донеслось жужжание, перешедшее в гул моторов. По дороге прошла вереница грузовиков с сидящими в кузовах солдатами. Поблескивали примкнутые к винтовкам штыки, покачивались на головах стальные каски. «Примерно батальон», — подсчитал в голове число машин Шаман.

На исходе второго часа из-за поворота, контролируемого наблюдателем, выехал тяжелогруженый обоз, охраняемый бронетранспортёром, пропылил в обратную сторону. После этого на дороге никто не появлялся.

Наконец ближе к полудню с верхушки скалы блеснул солнечный зайчик.

— Приготовить оружие, — негромко сказал Шаман. Клацнули затворы.

Через несколько минут из-за поворота вырулил армейский «джип». За рулём шофёр в защитных очках, рядом офицер в кепи, на заднем сидении два солдата. Между ними стволом в небо ручной пулемет.

— Давай, — шевельнул губами Шаман, когда приблизились.

Кулеба плавно нажал спуск, щёлкнул выстрел. Шофер ткнулся головой в руль, автомобиль пошел юзом и остановился. Выпрыгнувших из кабины солдат срезали короткие очереди, офицер с портфелем в руках, хромая, побежал в поле.

Шаман, вымахнув из-за камня, бросился за ним. Через пару минут догнал, в прыжке саданул рукояткой «ТТ» по черепу. Убегавший носом пропахал землю. Сзади наскочил Кулеба и вырвал портфель. Захваченному «языку» быстро связали шнуром руки. Уцепив подмышки, поволокли обратно.

К ним присоединились осмотревшие машину разведчики, группа зарысила вверх по склону. На середине Шаман, оглянувшись, чертыхнулся. Из-за поворота выехал грузовик, резко затормозив, остановился. Донеслась лающая команда, из кузова посыпались солдаты. Разворачиваясь в цепь, начали преследование.

— С этим хромоногим не уйдем, — бросил Шаман Кулебе. — Забирай группу и вперёд. Я вместе с Хи прикрою.

Миниатюрный Хи-Юань, в прошлом цирковой канатоходец, был одним из его лучших бойцов. Ловким и бесстрашным. Забрав у одного из разведчиков трофейный «дегтярь»[135] и сумку с магазинами, вместе с ним занял в камнях позицию. Оттуда открывалась нижняя часть холма с поднимавшимися по склону гоминьдановцами.

Вскоре группа с «языком» исчезла из вида, а враги приближались. Подпустив преследователей на сотню метров, бойцы открыли огонь. Несколько человек упали, остальные залегли.

— Что, суки? Не нравится? — всаживая туда очереди, бормотал Шаман. Сбоку трещал автомат напарника.

…Разведка вернулась в батальон утром следующих суток.

— А где командир с Хи? — спросил Лосев Кулебу.

— Остались прикрывать отход, — тот вытер грязное лицо. — Нас преследовали.

Пленный оказался капитаном, офицером связи. В портфеле обнаружилась карта вражеской обороны с укрепрайонами и минными полями, а ещё два засургученных пакета.

— Да, жирный гусь, — оценил Лосев. — Давайте его быстро к комполка.

Оттуда, коротко допросив, пленного под усиленной охраной отправили сразу в штаб армии, а Лосев стал ждать возвращения Шамана. Он не верил, что друг погиб, это не укладывалось в голове.

Прошли сутки, вторые, третьи. Не дождался.

Вечером четвертых устроил у себя поминки, пригласив Юрского с Кулебой и Мельникова. Когда, не чокаясь, выпили по первой, дверь комнаты распахнулась, в проёме возник Шаман. Заросший щетиной, в изодранном обмундировании и грязных сапогах.

— Что празднуем? — шагнув через порог, поставил в угол «дегтярь».

Наступила мёртвая тишина. Открыв рты, уставились на выходца с того света.

В следующий миг, опрокинув табурет, Лосев бросился к другу и заключил в крепкие объятия:

— Живой!

Остальные, окружив, радостно похлопывали по плечам и смеялись.

Когда страсти улеглись, воскресшего усадили за стол, Мельников налил всем спирта, дружно сдвинули кружки: «За тебя!»

Умяв банку тушенки с лепешкой, Шаман рассказал, что они с Хи-Юанем отбивались от гоминьданцев с час, уводя их за собой в горы. Потом оторвались, но бойца ранило в ногу.

— Наткнулись на пещеру, там перевязал. Сутки отсиживались, затем вышли на боевое охранение. Хи отправил в санчасть, а сам сюда, — закончил Шаман. — Как с языком? — взглянул на Кулебу. — Доставили?

— Точно так, командир, — распушил тот пальцем усы.

— Даёт показания в штабе армии. Ценный оказался кадр, — добавил Лосев.

— Ну, тогда я спать, — покачиваясь, Шаман прошёл в угол и рухнул на койку, заправленную солдатским одеялом.

— Хр-р! — донесся оттуда богатырский храп.

Спустя ещё неделю наступление продолжилось.

Прорвав оборону войск Чан Кайши, вышли на оперативный простор, где батальон Лосева проявил себя в очередной раз. Переправившись через Сунгари, он захватил плацдарм и удерживал до подхода основных сил, обеспечивая продвижение армии вглубь страны.

Во время этих боев командир полка был тяжело ранен. Приказом по армии Лосев занял его место. Он тут же провел ротацию, назначив Юрского комбатом, Шаман стал начальником полковой разведки, а Мельников принял взвод. К тому времени, освоив китайский, в переводчике Николай уже больше не нуждался, а парню требовался рост.

С Трибоем друзья поддерживали связь. Его танковый батальон шёл рядом, взламывая оборону чайканшистов. В один из таких дней (была осень и короткое затишье) Семён пригласил Лосева с Шаманом на свадьбу. Она состоялась в небольшом городке, где дислоцировалось подразделение.

В назначенное время туда прибыли на автомобиле с водителем, имея при себе подарки: для Семёна охотничий «зауэр» и новенький патефон, его избраннице — золотые часики с рулоном бархата.

Свадьба была китайская, в традиционном стиле. На невесте — красный, с вышивкой, шелковый халат, жених облачился в отутюженный мундир, синие галифе и до блеска начищенные сапоги. Гостями выступали родители Джу, её подруги, командование бригады и друзья жениха. Бракосочетание состояло из трех обрядов: поклонения, единения чаш и чайной церемонии. После них все поздравили молодожёнов и вручили подарки. Далее состоялось застолье с обильным угощением, заздравными тостами, а также с пением и игрой нескольких музыкантов на национальных инструментах. Танцев не было.

— Достойная свадьба, — оценил Лосев, когда возвращались.

— А по мне скучновата. Ни плясок, ни мордобоя, — рассмеялся Шаман.

Гражданская война на территории страны между тем продолжалась.

Освободив Маньчжурию, армия Линь Бяо двинулась в Северный Китай, где вместе с армией Не Жунчжэня нанесла ещё ряд поражений гоминьдановцам. Коммунисты овладели угольным бассейном Таншань, городом Тунчжоу и портом Тангу. Зимой 48-го штурмом взяли четырехмиллионный Калган, столицу провинции Хэбэй.

Первыми в неё ворвался со своим танковым батальоном Трибой. Во время боя его машину подожгли, комбат, выбравшись наружу, стал вытаскивать раненного механика-водителя. Рядом взорвался снаряд. Осколки изрешетили обоих.

Схоронили лихого танкиста вместе с его бойцами и другими павшими на холме у Великой китайской стены. На похороны приехали Лосев с Трибоем. Здесь же была и жена друга с годовалым сыном на руках. Мальчика они назвали Иосифом, в честь Сталина. Друзья подошли к вдове, высказали соболезнование, встали рядом.

— Да, хорошее Семёну досталось место, — грустно обозрел окрестности Шаман.

Армейский комиссар сказал речь, почётный караул дал тройной залп в небо. С ближайшей зубчатой башни в небо унеслась стая диких голубей.

На поминальном обеде в штабе друзья дали слово Джу позаботиться о ней с сыном. Та опустила длинные ресницы, тихо сказав: «Спасибо».

Обещание сдержали. Тем более что госпиталь, в котором теперь служила Джу, шёл в тылу наступающей армейской группировки. Как только наступало затишье между боями, кто-нибудь из двоих выезжал на машине в госпиталь. Привозили продукты и сладости для малыша, а ещё — часть денежного содержания. Его стали выплачивать командирам.

Война подходила к концу. К весне следующего года армия Линь Бяо перешла в наступление на Ухань и штурмом взяла город. Затем двинулась на Шанхай, в мае гарнизон города прекратил сопротивление. 1 октября 1949 года в Пекине была провозглашена Китайская Народная Республика.

Тем не менее, на юге страны сражения продолжались. Осенью войска коммунистов ворвались в Гуанчжоу, а вскоре вышли к Гонконгу, на побережье Южно-Китайского моря и к Тайваньскому проливу. Затем, преследуя отступающих гоминьдановцев, овладели провинциями Сычуань и Гуйчжоу. За два дня до занятия НОАК Чунцина гоминьдановское правительство американскими самолётами эвакуировалось на Тайвань. Десятки тысяч дезорганизованных солдат и офицеров в беспорядке отходили на юг через Куньмин к границам Бирмы и Французского Индокитая.

К зиме капитулировала группировка вражеских войск в Юньнани. После этого около двадцати пяти тысяч отступавших гоминьдановцев вошли в пределы Индокитая, где были интернированы французской колониальной администрацией. Развивая успех, коммунистические войска вошли, не встретив сопротивления, в Синьцзян, а весной следующего года взяли под контроль остров Хайнань.

В этот же год Лосев стал мужем и отцом. Навещая между боями Джу, он проникся к ней чувством и полюбил маленького Иосифа. Через год после смерти Трибоя создали семью. На этот раз свадьбы не было, отношения узаконило командование. Шаман искренне радовался за друга.

Для них война закончилась в октябре пятидесятого в Тибете. К тому времени Лосев командовал дивизией, Шаман возглавлял её разведку.

Столица заоблачного государства — Лхаса, восхищала. Грандиозный дворец Далай-ламы[136], древние храмы, монастыри и пагоды. Время здесь текло неторопливо и размеренно, словно в другом мире. Шагали по улицам караваны, яки тащили груженые арбы, разноголосо шумели базары.

— Да, — сказал по этому поводу Шаман. — Никогда не думал попасть в такую древность.

Поскольку появилось свободное время, осмотрели достопримечательности. В первую очередь дворец Потала. Очередной Далай-лама оттуда сбежал, дворец изрядно разграбили, сейчас его охраняла армия. С высокой горы, на которой было построено здание, открывался чудесный вид на раскинувшийся внизу город и отроги Гималаев с плывущими в голубой выси облаками.

Захватив Джу с сынишкой, навестили на машине знаменитое озеро Намцо полюбовались танцами черношейных журавлей и древними монастырями.

Удивило множество монахов, как в обителях, так и в Лхасе. В основном — крепких бритоголовых парней в красных одеяниях. Они распевали мантры[137], звенели колокольчиками и собирали подаяние.

— Сколько же тут бездельников, — хмурился Шаман. — Дивизию можно набрать. А то и армию.

Выяснился и ряд интересных обстоятельств. Оказывается, до прихода сюда китайской армии в Тибете процветало рабство и средневековые казни. Землями, стадами и всем прочим владели ламы. Народ был полностью бесправным. Грамотность как таковая отсутствовала.

К весне следующего года дивизию передислоцировали в пригород Пекина, где Лосевы получили уютный дом с садом и видом на полноводную Юндинхе. Шаман так и оставался холостяком, хотя женского пола не чурался. От предложенного жилья отказался, проживая в гостинице при части.

Летом, когда дивизия проводила учения, Лосева вызвали в штаб армии. Там командующий сообщил, что завтра в десять утра ему надлежит быть у Линь Бяо. Теперь тот занимал пост первого секретаря Центрально-южного бюро ЦК КПК и являлся ближайшим сподвижником Мао Цзэдуна.

— Вас понял, — Николай вздёрнул подбородок. — Разрешите идти?

— Идите.

За пять минут до назначенного времени в наглаженной форме с портупеей и сияющих сапогах комдив сидел в начальственной приемной. Напольные часы в углу пробили десять ударов, аскетического вида женщина-секретарь кивнула — входите.

Лосев открыл створку высокой двери, прошёл в тамбур, затем открыл вторую дверь и оказался в просторном кабинете. На паркетном полу — ковровая дорожка, сбоку — три расшторенных окна. В глубине массивный стол, над ним портрет «Великого кормчего». Ниже, в кресле сидел в белом полотняном кителе хозяин кабинета.

— Здравия желаю, товарищ Линь Бяо! — вытянулся комдив.

— Рад видеть, товарищ Лосев, присаживайтесь — показал на стул сбоку.

Николай прошагал вперёд, сел. Уставился на первого секретаря.

— Как служба? Как семья? — поинтересовался тот.

— Спасибо. Всё нормально.

— У вас приличный китайский. А как с русским? Не забыли? — чуть улыбнулся Линь Бяо.

— Нет.

— Вот и хорошо, — первый секретарь сложил на столе руки. — У нас к вам предложение.

— Слушаю.

— Занять пост военного атташе посольства Китая в Москве.

— Но я же не дипломат? — вскинул брови Лосев.

— Это дело наживное. Как говорит товарищ Сталин, нет таких крепостей, которых бы не взяли большевики.

— Вы же знаете, на родине я осуждён и исключён из партии. Как и мой начальник разведки Шаманов, — Николай кашлянул в кулак.

— Исправим. Ну, так как? Подумайте, торопить не буду.

— Когда дать ответ? — встал со стула.

— Завтра. В это же время, — приподнявшись с кресла, Линь Бяо пожал комдиву руку.

К двери Лосев шёл, чувствуя на затылке взгляд.

Вернувшись в штаб дивизии, Николай тут же вызвал Шамана и рассказал ему о необычном предложении.

— И чего тут думать? Соглашайся. Заодно родину повидаешь, — оживился друг.

— Ну да. А если загребут и снова в лагеря?

— Это вряд ли. Насколько знаю, у дипломатов неприкосновенность. Опять же Линь Бяо сказал, что всё решат.

— Интересно, как?

— Раз сказал, значит, знает. У него голова большая.

После этого Лосев навестил жену с сыном. Джу уволилась из армии и работала в одной из пекинских больниц. Как всякая китаянка, она оставила всё на усмотрение мужа.

На следующий день в том же кабинете, Николай дал согласие.

— Правильное решение, — благожелательно кивнул сподвижник Мао. — Я в вас не ошибся. Кстати, как идут учения?

— Всё по плану.

— Хорошо. Пока можете быть свободны.

Спустя ещё месяц, в начале июля Лосева снова вызвали к Линь Бяо.

Первый секретарь открыл лежавшую на столе папку.

— Вам подарок, — протянул Лосеву гербовую бумагу. Это была выписка из решения Верховного суда СССР о пересмотре уголовных дел в отношении Лосева и Шаманова, их полной реабилитации, восстановлении в воинских званиях и возврате наград.

К лицу Николая прилила кровь, дыхание стеснилось.

— Выпейте, — налив из графина воды, член ЦК придвинул стакан Николаю.

Тот выпил, поставил стакан на место, прохрипел: «Спасибо».

— Я же говорил, поправим. А теперь пора ехать в ЦК, к товарищу Мао, — взглянул на наручные часы.

Выйдя из кабинета (Лосев всё ещё пребывал в ступоре), спустились на два этажа вниз, вышли, минуя часовых, на улицу. К подъезду тут же подкатил чёрный лимузин, сели. Урча мощным мотором, автомобиль стал набирать скорость.

Резиденция ЦК Компартии Китая находилась в западной части Пекина, на берегу озера Жун-наньхай, занимая целый квартал.

После соответствующей проверки въехали на территорию, остановились у помпезного, с высокими колоннами здания. Вышли из машины, поднялись мраморными ступенями в обширный холл. Там документы проверили снова. Сели в бесшумный лифт, поднявший обоих на второй этаж. Минуя ряд полированных дверей, прошли длинным коридором в приёмную.

— Товарищ Мао ждет, — понялся из-за канцелярского стола человек в гражданском.

Линь Бяо с кожаной папкой в руке вошёл первым. Лосев, одернув мундир, за ним.

Кабинет Великого кормчего впечатлял размерами и интерьером. Потолок украшала хрустальная люстра, стены отделаны красным деревом, на полу дорогой персидский ковер. Вдоль одной из стен шкафы с книгами, в глубине рабочий стол. У другой стены, глядя в одно из окон со шторами, вполоборота стоял выше среднего роста мужчина и попыхивал сигаретой в янтарном мундштуке. На нём была серая тужурка с отложным воротником, такие же широкие брюки, на ногах шевровые ботинки. При виде вошедших он обернулся и, неспешно ступая, подошел.

Линь Бяо доложив о прибытии, представил Лосева.

Мао Цзедун внимательно окинул того взглядом и указал рукой на два стула рядом с рабочим столом. Все направились туда, сели. Загасив сигарету в пепельнице, вождь китайского народа с минуту помолчал, а потом сказал, глядя Лосеву в глаза:

— Вы назначаетесь военным атташе посольства Китая в СССР. Задача — наладить рабочие отношения с командованием советской армии на предмет оказания нам военной помощи в Корее. Американская военщина всячески мешает распространению коммунистической идеи в этой стране, препятствуя свержению там антинародного режима. Имеются ли вопросы?

— Никак нет, товарищ Генеральный секретарь! — встав, вытянулся Лосев.

— Тогда удачи, — тоже встав, пожал вождь Руку.

— Обождите меня в приемной, — добавил Линь Бяо.

Сдав командование дивизией, в течение месяца Лосев прошел в международном отделе ЦК необходимую подготовку. В специальном ателье для него сшили новую форму (повседневную и парадно-выходную) по образцу советской и с наградными планками. Только вместо погон — на воротнике петлицы с двумя золотыми просветами и тремя рубиновыми треугольниками, что соответствовало званию полковника.

Глава 14

На новом поприще. Сын

Пекин, Москва, 1–2 октября 1949 года

Соглашение об установлении дипломатических отношений между Союзом Социалистических республик и Китайской народной республикой

(Пекин, Москва, 1–2 октября 1949 года)

Господину Тихвинскому

Настоящим извещаю Вас о том, что сегодня Председатель Центрального Народного Правительства Китайской Народной Республики Мао Цзэдун опубликовал Декларацию.

При настоящем Письме я направляю Вам эту Декларацию и надеюсь, что Вы перешлёете её Правительству Вашей уважаемой страны.

Я полагаю, что установление нормальных дипломатических отношений между Китайской Народной Республикой и различными государствами мира является необходимым.

Министр иностранных дел Центрального Народного Правительства Китайской Народной Республики Чжоу Эньлай

Пекин, 1 октября 1949 года

Правительство Союза Советских Социалистических Республик настоящим подтверждает получение Декларации Центрального Народного Правительства Китая от 1 октября 1949 года с предложением об установлении дипломатических отношений между Китайской Народной Республикой и Советским Союзом.

Рассмотрев предложение Центрального Народного Правительства Китая, Советское Правительство, движимое неизменным стремлением к поддержанию дружественных отношений с китайским народом и уверенное в том, что Центральное Народное Правительство Китая является выразителем воли подавляющего большинства китайского народа, извещает Вас, что оно приняло решение — установить дипломатические отношения между Советским Союзом и Китайской Народной Республикой.

По поручению Правительства СССР Заместитель Министра иностранных дел А. Громыко

Москва, 2 октября 1949 года

В первых числах августа новоиспеченный атташе военно-транспортным «Дугласом» вылетел в Москву. Семья до поры осталась в Пекине. Размеренно гудели моторы, в креслах дремало ещё несколько пассажиров, за иллюминаторами плыли облака.

Перелёт с дозаправкой в Казахстане составил сутки, ранним утром самолет приземлился на военном аэродроме в Щелково. Коснувшись бетона колесами, пронесся по взлетной полосе и, сбросив скорость, подрулил к стоянке.

Там уже стоял черный ЗИМ с дипломатическими номерами. Лосева встретил 1-й секретарь посольства — стройный худощавый китаец, с усиками как у Чарли Чаплина. После взаимных приветствий водитель погрузил в багажник Лосевские чемодан с баулом. Они выехали с территории аэропорта через охраняемое КПП.

Под колесами загудел асфальт, за окошками поплыли виды Подмосковья: берёзовые рощи в первых красках осени, сосновые боры и деревеньки в полях. «Вот я и вернулся. Здравствуй, родина» — глядя на них, подумал Лосев. Глаза слегка затуманились.

— Раньше бывали в Москве? — обернулся с переднего сидения секретарь.

— Приходилось, — дал лаконичный ответ атташе.

— Ясно, — кивнул дипломат велюровой шляпой. Замолчали.

В столицу въехали со стороны Северного Измайлова. Москву было не узнать.

Исчезли противотанковые ежи и надолбы, нигде не было следов войны. Появились новые высотные дома, уже готовые или стоящие в лесах. Звенели первые трамваи, солидно катили троллейбусы с пассажирами, по тротуарам на работу спешили люди. Начинался трудовой день.

Посольство Китая располагалось в Кропоткинском переулке в помпезном особняке прошлого века. С фасада — кованая ограда, за ней — затененная вязами территория. Открылись ворота рядом с будкой охраны, въехали туда, стали перед центральным входом с цветочной клумбой.

Спустя ещё пять минут Лосев сидел в кабинете посла на втором этаже, обставленном старинной мебелью, на стенах висело несколько таких же старинных картин. Послу было далеко за сорок, звали его Ван Цзясан, одет он был в тёмный, однобортный костюм с галстуком, на носу — круглые очки. Взгляд внимательный и изучающий.

— Как долетели? — спросил после рукопожатий на хорошем русском языке посол.

— Спасибо, нормально, — на русском же ответил Лосев.

— Вы первый военный атташе Китайской народной республики в СССР, к тому же и с необходимым военным опытом. Надеюсь, мы сработаемся.

— Я тоже.

Далее в течение часа посол вводил Лосева в курс дела. Последний внимательно слушал и вникал.

— Ну, вот пока и всё, — сказал Ван Цзясан, когда закончил. — А теперь представлю вас сотрудникам посольства, — нажал на столе кнопку.

В кабинете появилась средних лет секретарша в белой кофточке и синей юбке, посол дал ей необходимую команду.

Сотрудников дипломатического ранга было немного, чуть больше десятка. Состоялось краткое знакомство. После него управделами, толстый и подвижный человек, показал Лосеву его рабочий кабинет на первом этаже, передав ключи от двери и сейфа.

— Жить будете в гостинице «Москва», — и пригласил следовать за собой.

Пройдя в левое крыло здания вышли во двор с несколькими гаражами, сели в тот же «ЗИМ», и он выехал за ворота. Лосев с удовольствием разглядывал центр столицы, нигде не было видно следов войны. Наоборот. Город стал ещё краше. С широкими, заполненными транспортом проспектами, людными площадями и бьющими в скверах фонтанами.

Гостиницу Лосев хорошо помнил. Не раз бывал в этом месте, навещая расположенные неподалеку Исторический музей, ГУМ и Красную площадь. Одноместный «люкс» с видом на Кремль и набережную находился на девятом этаже. Состоял из двух комнат с ванной. Был обставлен добротной мебелью, имелись радиоточка и телефон.

— Условия, как видите, отличные, — сказал управделами, когда швейцар, поставив в холле чемодан с баулом, вышел, прикрыв дверь. — Завтра к восьми к подъезду подадут ваш автомобиль. Узнаете по номерам, водителя зовут Шенг. А вот это подъемные.

Вынул из кармана пиджака и вручил пачку купюр с изображением Ленина.

— До завтра, — управделами, пожав руку, изобразил улыбку и удалился вслед за швейцаром.

Оставшись один, Лосев распаковал вещи, определил их в шкаф, принял ванну, побрился, переоделся в гражданский костюм и спустился в лифте в ресторан. Последний впечатлял размерами и интерьерами, посетителей было немного.

Выбрав место у окна, присел за стол с накрахмаленной скатертью, открыл карту меню с золотым обрезом, стал читать. Через минуту рядом появился шустрый официант.

— Что будем заказывать?

— Зелёный салат, борщ по-киевски, отбивную и бутылку нарзана.

— Слушаюсь, — официантдёрнул головой с пробором и, лавируя меж колонн, умчался.

Пообедав, Лосев утёр губы салфеткой и расплатился, дав расторопному официанту на чай. Выйдя из зала, снова направился к лифту, спустился на первый этаж. Толкнув рукоятку застекленной двери, вышел в городской шум и суету. Автомобилей вокруг прибавилось, как и публики. Встречались группы туристов, обвешанных фотоаппаратами.

Заметив неподалеку голубую тележку под тентом (рядом молоденькая продавщица), подошёл и выпил стакан газировки с двойным сиропом. В носу защипало, прямо как в годы курсантской юности. Возникло щемящее чувство ностальгии. Николай направился к станции метро «Площадь революции».

Спустился на эскалаторе вниз. На самой станции ничего не изменилось. Тот же, что и прежде, интерьер: хрустальные, в золоченой бронзе люстры, скульптурные изображения военных и учёных, рабочих со студентами и тружеников полей. Сев в подошедшую электричку, доехал до станции «Калужской», поднялся наверх, а оттуда по наземному переходу вышел на Шаболовку. Улицу своего детства.

Она тоже не изменилась. Затенённые высокими деревьями трёх и пятиэтажные дома, металлическая ажурная башня Шухова, кинотеатр в бывшей Троицкой церкви, катящие по рельсам красные трамваи. Подождав один, сел в него, вышел на пересечении с Хавской. Миновав кирпичную пятиэтажку, где когда-то прошло его детство, углубился в зелёные дворы и вскоре остановился перед тем домом, где жила Таня. Он был старой постройки, с мезонином, рядом на детской площадке в песке играли малыши.

Открыв дверь единственного подъезда, вошёл внутрь, поднялся по деревянной лестнице на площадку второго этажа. Туда выходили три двери, нажал кнопку звонка средней. Где-то далеко тренькнуло, послышались шаги, щёлкнул замок, дверь отворилась. На пороге стояла средних лет незнакомая женщина в халате.

— Вам кого? — гражданка оглядела Лосева.

— Извините, здесь когда-то жили Малышевы.

— Возможно, и жили, нас сюда вселили в сорок третьем. Переехали из Калинина.

— Ничего о них не знаете?

— К сожалению, ничего. Но может вам обратиться к Ивану Павловичу? Он живет во второй квартире. Старожил.

— Спасибо, — поблагодарил Лосев и спустился вниз.

На звонок открыл дверь сухонький, с бородкой старик.

— Чем могу? — близоруко прищурился.

Лосев повторил прежний вопрос.

— Как же, как же, хорошо знал эту семью. Проходите, расскажу что знаю.

Квартира была двухкомнатной и изрядно запущенной. Чувствовалось, жил один.

— Так что вас интересует? — хозяин показал гостю на старенькое кресло в зале, а сам опустился на диван.

— Всё, — напряженно сказал гость.

— С главой семьи, Петром Федоровичем, мы вместе работали на заводе «Серп и молот». Он бригадиром, я мастером цеха. Летом 41-го он записался в ополчение (меня не взяли) и зимой погиб. Жена с дочерью остались сами. Потом Танечка, это дочка, родила мальчика и следующей весной ушла на фронт мстить за отца. А осенью скончались от инфаркта Лилия Иосифовна, жена Петра Федоровича, и её мать. Такие вот, уважаемый, дела.

— А что с ребёнком? — подавшись вперёд, хрипло спросил Лосев.

— Приехали военные на «эмке» и забрали.

— Какие ещё военные?

— Того не знаю.

— Спасибо вам, — встал с кресла Николай и покинул квартиру.

Выйдя из дома, прошел к старой скамейке за углом, присел. Вынул папиросы, закурил. Теперь он понял, почему прервалась переписка. Как оказалось, у него есть сын. В том, что от него, не сомневался. Татьяне верил и любил. Но как отыскать ребёнка? Этого не знал.

Напившись дымом, швырнул окурок в урну и задумчиво вышел со двора. Несколько часов бродил по знакомым улицам, а в голове вертелась всё та же мысль.

В гостиницу вернулся вечером, поднялся к себе. Повесил пиджак в шкаф, по телефону заказал в номер бутылку коньяка. Через несколько минут в дверь постучали.

Официант поставил на стол бутылку «Армянского» и блюдце с тонко нарезанным лимоном.

— Ещё что-нибудь желаете?

Лосев отрицательно качнул головой и расплатился. Заперев дверь на ключ, Лосев уселся в кресло у стола, откупорил бутылку, налил до краев стакан. Неспешно выпил, сжевал дольку лимона и положил руки на подлокотники. По телу разлилось тепло, напряжение спало, в голове чётко возникла фраза: «Сына нужно непременно отыскать».

Убрав бутылку в сервант, принял ванну. Потом прошёл в смежную комнату, разобрал постель, улёгся и уснул. В небе за окном мерцали звезды, чуть доносился шум города.

Утром, облачившись в форму, Лосев позавтракал в буфете, имевшемся на этаже, спустился лифтом вниз и пустынным холлом вышел наружу. Окинул глазами стоянку напротив, оттуда, урча мотором, подкатил легковой, серого цвета автомобиль с посольскими номерами. Остановился рядом.

— Шен? — Николай наклонился к открытому окошку.

— Да, — ответили на китайском. — Прошу садиться.

Открыв дверь, уселся рядом, машина выехала на проспект.

— Что за марка? Никогда такой не видел — Лосев оглядел салон.

— Русская «Победа», — любовно погладил руль водитель. — Только что с завода. Совсем новая.

На вид шофёру было лет тридцать, хрупкий, с коротким чёрным ёжиком на голове. Одет в белую, с короткими рукавами рубашку, отглаженные брюки и начищенные ботинки.

— И скорость гляжу приличная, — взглянул на спидометр пассажир.

— Да, свободно развивает сотню километров в час.

— Город хорошо знаете?

— Неплохо, товарищ Лосев, — кивнул водитель. — Работаю здесь второй год.

Спустя пятнадцать минут въехали на территорию посольства.

Выйдя из машины, Лосев поздоровался с дворником, поливавшим из шланга клумбу, вошёл в здание и направился к своему кабинету. Отпер ключом дверь, повесил на вешалку фуражку и осмотрелся.

Помещение было довольно просторным, с высоким потолком, хрустальной люстрой и двумя затенёнными шторами окнами, выходящими в небольшой сад с прудом. К первому помещению примыкало второе, поменьше. Типа комнаты отдыха. В кабинете имелся рабочий стол с креслом, двумя телефонами и портретом Мао над ним.

У одной стены — мореного дуба книжный шкаф полным собранием сочинений Ленина на китайском. Напротив ряд стульев, выше глянцевая карта СССР. В углу несгораемый сейф, на нём бюст Сталина.

Во второй комнате обнаружился кожаный диван и журнальный столик, у окна тихо урчал холодильник. Его Лосев тоже прежде никогда не видел, открыл дверцу, изнутри повеяло холодом. В холодильнике отыскались коньяк, банка чёрной икры и несколько бутылок «Нарзана».

— Да, так жить можно, — хмыкнув, закрыл дверцу.

В кабинете затрещал телефон. Атташе направился туда, снял трубку.

— Доброе утро, — прозвучал в трубке мелодичный женский голос. — Вас приглашает товарищ Ван Цзясан.

— И вам доброе. Иду.

Посол встретил дружеской улыбкой, показал на стул.

— Как устроились? — поинтересовался товарищ Ван Цзясан, когда Лосев сел.

— Спасибо, отлично.

— Тогда перейдем к делу, — посол взглянул на напольные часы в углу кабинета. — К десяти утра вам надлежит быть у министра обороны СССР товарища Василевского. Представитесь и определитесь с порядком взаимодействия. О результатах мне доложите.

— Вас понял, — встал Лосев. — Разрешите выполнять?

— Да, пожалуйста, — блеснул очками. — И передайте маршалу мой привет.

О Василевском Лосев знал, что с 1942-го тот являлся начальником Генерального штаба, а затем командовал 3-м Белорусским фронтом. Робости не испытывал, поскольку навидался всякого. Как говорят, дай бог каждому.

К назначенному времени его «Победа» подъехала к комплексу высотных зданий Министерства обороны, не так давно возведенному на Фрунзенской набережной. На въезде проверили документы, высокие кованые ворота отворились, «Победа» въехала на территорию. Там автомобиль припарковался. Лосев вышел наружу и пошагал к главному подъезду. В гулком высоком вестибюле с прозрачной драпировкой на окнах и часовыми по обе стороны двери предъявил дежурному офицеру служебное удостоверение. Тот внимательно прочтя, козырнул: «Одну минуту». После чего, пройдя за стойку, где сидел второй, кому-то позвонил по телефону.

Вскоре вверху загудел находящийся сбоку лифт, створки раздвинулись, из него вышел подтянутый майор.

— Прошу вас, — указал рукой.

Лосев вошёл, тот следом. Надавил одну из кнопок. Вышли на третьем этаже, длинным коридором с малиновой дорожкой на паркете прошли к высокой полированной двери. На ней медная табличка «Приёмная». Там майор, попросив обождать, скрылся за второй, двухстворчатой и обитой тисненой кожей. Через минуту вернулся, сделав приглашающий жест.

Из полумрака тамбура Лосев шагнул в громадный залитый солнцем кабинет и прошагал к такому же столу в глубине.

— Военный атташе Китайской народной республики полковник Лосев!

Из кресла за столом поднялся рослый, плотного сложения человек в маршальском мундире, подошёл и пожал руку:

— Рад знакомству. Насколько вижу, — Василевский окинул Николая взглядом, — вы русский и имеете советские награды. На каком фронте воевали и кем?

— На 1-м Украинском, товарищ маршал. Командовал батальоном.

— Получается, наш человек в Китае? — улыбнулся одними глазами.

— Получается. Кстати, вам привет от нашего посла.

— И ему передавайте. Давненько не видались.

Затем маршал, показав посетителю на кресло у приставного стола, вернулся на своё место.

— Как вы знаете, обстановка в мире снова напряженная. Американская военщина развязала войну в Корее, ваша армия дает достойный отпор, — поднял на атташе глаза.

— Совершенно верно, товарищ маршал. При военной поддержке СССР.

— Будем оказывать её и впредь, — Василевский шевельнул бровями. — О чём можете доложить руководству. А теперь о вопросах совместной работы. Я вижу её так.

И изложил своё мнение. Оно совпадало с инструктажем, полученным Лосевым при отъезде, за исключением ряда нюансов. Оговорив их, пришли к общему решению.

— Ну, вот и отлично, — констатировал Василевский. — По всем рабочим вопросам будете контактировать с моим порученцем. — И нажал на селекторе кнопку. — Борис Васильевич, зайди.

Спустя несколько минут в кабинете появился поджарый генерал-майор. Лосев приподнялся из кресла — Артюхов…

— Вот так встреча, — выпучил тот глаза. — Прошу прощения, товарищ маршал, — щёлкнул каблуками.

— Вы знакомы?

— Да. Вместе штурмовали Бреслау в 45-м.

— Получается однополчане, — подобрел лицом министр. — Уважаю. Значит так, — взглянул на Артюхова. — Товарищ Лосев — военный атташе посольства Китайской народной республики в Москве. Будешь оказывать по нашей линии всяческое содействие. Вопросы?

— Не имею.

— Даю на сегодняшний день выходной. Отметите встречу.

— Разрешите идти? — вытянулись оба.

— Свободны.

Выйдя в приемную, где ждали несколько высших офицеров, а оттуда в коридор, крепко обнялись, чем вызвали удивление проходящего адмирала.

— Ну, ты даёшь, Лосев, — отступил на шаг Артюхов. — Военный атташе Китая! Не ожидал.

— И я не ожидал тебя здесь встретить, — улыбнулся Николай. — Да ещё генералом.

— Недавно получил. Как? Идёт? — шевельнул широкими плечами.

— Красавец.

— Ладно, пойдём ко мне, — Лосев приобнял друга, — а оттуда закатимся в одно тихое место.

Спустились маршем лестницы этажом ниже, Артюхов открыл ключом дверь кабинета.

— Сейчас вызову из гаража машину и рванём, — прошёл к столу с телефонами.

— А может, поедем на моей? Ждёт внизу.

— Нет. Она ж посольская, с приметными номерами. Лучше на моей.

Набрав номер, Артюхов отдал команду. Затем прихватил с вешалки фуражку с позументом, и они вышли в коридор. Охрана внизу козырнула, они спустились по ступеням к стоящему у подъезда автомобилю. Это тоже была «Победа» с кожаным откидным верхом.

— Одну минуту, — сказал Лосев и, пройдя на стоянку, отпустил Шена до завтра.

Затем вернулся, оба уселись на заднее сидение, и Артюхов бросил водителю-сержанту:

— Едем, Олег, на Чистые пруды.

— Понял, — откликнулся тот, включая скорость.

Документы в этот раз не проверяли. Массивные ворота отворились, выехав за них, свернули на набережную, влились в негустую ленту автомобилей.

— Ну, рассказывай, как оказался в таком качестве? — взглянул на Лосева старый приятель.

— Это долгая история, расскажу попозже.

— Ясно, — понимающе кивнул.

— Ну а ты как? — поинтересовался атташе в свою очередь.

— У меня всё просто. Помнишь, в последнюю встречу я сообщил, что переводят в штаб армии?

— Помню.

— Ну, так вот. Спустя неделю был откомандирован на Дальний Восток. Там попал к Василевскому. Он руководил разгромом Квантунской[138] армии в Маньчжурии, а я занимался по линии разведки. Пришёлся маршалу по душе, взял к себе офицером по особым поручениям. Теперь вот служу здесь. Женился на москвичке. Имею детей — двух девочек. А ты как, женат?

— Да. Тоже растёт сын. Семья пока в Китае.

— Ясно.

— Удивительно похорошела столица, — глядя в окошко, сказал Лосев. — Такой её не помню.

— Это да, — кивнул Артюхов фуражкой. — Строят и реставрируют будь здоров.

Миновав центр, выехали на Чистопрудный бульвар с озером, окружённым в осенних красках сквером, в конце лодочная станция и летний ресторан. «Победа» подвернула к нему, остановилась на небольшой стоянке. Со стороны пруда доносилась музыка, по водной глади скользили лодки с отдыхающими.

— У меня здесь директором земляк, — подмигнул Артюхов. — Всё будет по высшему разряду.

Выйдя из машины, направились к стеклянной двери. Миновав светлый полупустой зал с буфетом, прошли в служебный кабинет. Навстречу из-за стола поднялся человек. Низенького роста, в белом полотняном костюме, лысый и с выпуклыми глазами.

— Борис Васильевич! Рад, очень рад! — прокартавил лысый, шагнув навстречу. Пожали друг другу руки.

— Значит так, Марк Соломонович. Это мой боевой товарищ, — представил Лосева, тот кивнул.

— Хотим немного отметить встречу.

— Не вопрос, — расплылся в улыбке земляк.

— Сделаем всё в лучшем виде. Как в Одессе.

Несколько позже оба сидели на небольшой примыкающей к воде террасе за рестораном. В воде полоскала ветви раскидистая ивы, золотились кувшинки, неподалеку плавала пара лебедей.

— Да, хорошее место, — оценил Лосев. — Душевное.

— Заезжаю иногда сюда. Отвлечься от службы, — генерал вынул пробку из хрустального графина и разлил по рюмкам.

— Ну, за встречу! — подняв, сдвинули. Выпили. Закусили малосольной сёмгой.

Вторую подняли за товарищей Сталина и Мао. Под доставленную молодой официанткой солянку, опорожнили по третьей.

— Ну что, перекурим? — достав из кителя «Казбек», открыл генерал коробку.

— С удовольствием, — взял папиросу атташе, размял и прикурил от протянутой зажигалки.

Артюхов, откинувшись в плетеном кресле, выдул вверх струйку дыма.

— Теперь расскажу, как попал в Китай, — сказал Лосев.

Когда закончил, генерал, помолчав, произнёс:

— Фантастическая история. Рассказал бы кто другой, не поверил.

На террасе появился директор, остановился у стола:

— Всё нормально?

— Отлично, выпей с нами за встречу, — потянулся к графину Артюхов. — Марк в войну командовал артиллерийской батареей, — разлил по рюмкам. — Наш брат — фронтовик.

В это время появилась официантка (на подносе дымились шашлыки), выпили под них.

— Как там мой сержант? Накормили? — жуя сочное мясо, поинтересовался генерал.

— Обижаешь, — рассмеялся директор. — Подрубал и дрыхнет в машине. Так, ладно, отдыхайте, — поднялся из-за стола. — Не буду мешать.

— Ну а как тебе Китай? — взглянул Артюхов на Лосева. — За родиной не скучаешь?

— Мне кажется у этой страны большое будущее, — расстегнул ворот кителя атташе. — Удивительно работящий и неприхотливый народ. К тому же их пятьсот миллионов. Таких людских ресурсов ни у кого больше нет. А за родиной скучаю само собой. Но обиды не держу. Что было, то прошло.

Поговорили ещё час. Солнце клонилось к западу, на пруд опустилась стая чаек.

Когда официантка принесла чай с лимоном, Артюхов вынул бумажник. Лосев достал свой, но генерал махнул рукой — оставь.

— Ты мой гость, — протянул девушке несколько купюр. — Сдачи не надо.

— Благодарю, — улыбнувшись, застучала каблучками к двери.

— Красивая, — проводив её взглядами, рассмеялись.

Встав и прихватив фуражки, зашли в директорский кабинет. Тот щелкал костяшками счётов, занося авторучкой что-то в ведомость. Увидев их, поднялся.

— Спасибо за обед, Марк — поблагодарили.

— Всё было очень вкусно.

Он проводил их до машины, пожали на прощание руку.

— Заезжайте, — кивнул загорелой лысиной.

— Всегда буду рад.

Артюхов подвез приятеля до гостиницы, там они тоже простились, и «Победа» скрылась в потоке автомобилей.

На следующее утро, приехав на службу, Лосев доложил послу о результатах встречи у министра и генерале Артюхове, через которого будут осуществляться контакты с военным ведомством.

— Так говорите, он ваш старый знакомый? — внимательно выслушал Ван Цзясан.

— Да. Вместе воевали на 1-м Украинском.

— Это хорошо. Пригодится в деле.

В этот же день вместе с послом они выехали в Министерство иностранных дел СССР, где Лосев был представлен министру и руководителям отдела, после чего началась текущая работа.

Она касалась поставок советского вооружения в КНР (безвозмездно и по договорам), подготовки китайских офицеров в военных училищах и Академиях, выездах на учения, разработке совместных договоров и целом ряде других вопросов. Трудиться приходилось много. И все это время Николай не забывал о главном — поиске своего сына. Мысль о котором завладела всем его существом.

Для начала Лосев навестил ЗАГС Октябрьского района, в котором проживали до войны они с Таней, надеясь получить сведения о рождения ею ребенка. Неудача. В 41-м в результате попадания «зажигалки» в учреждение, располагавшееся в деревянном доме, оно полностью сгорело. Затем, получив информацию о всех детских домах в столице, стал объезжать их по выходным. Тоже безрезультатно. Установочные данные на ребенка были весьма скудными. Имелся только возраст — девять лет. Имени он не знал. Фамилия предположительно Лосев или Малышев.

Миновали осень с зимой, наступила весна.

Как-то раз, возвращаясь вместе с Артюховым из Тулы, где с одного из режимных предприятий отгружалась военная техника для Китая, заехали по дороге в березовую рощу с озерком. В багажнике имелось что-то вроде сухпая, загруженного в багажник по приказу заводского военпреда.

За время, что прошло, они ещё больше сблизились. Лосев побывал у Артюхова в гостях, тот жил в трехкомнатной квартире на Варварке. Познакомился с его женой и дочками.

— А ну-ка, Олег, займись столом, — сказал Артюхов водителю. — Перекусим.

Водитель расстелил на зеленом берегу плащ-палатку и принёс из машины картонный ящик. Поочередно выложил на пятнистую ткань буханку хлеба, палку сервелата, молодые пупырчатые огурцы и изрядный кусок сыра. В завершение поставил бутылку коньяка, а к ней две «Боржоми».

— Молодец военпред, понимает службу, — оценил генерал. — Нарезай всё и тащи стаканы.

Пока мыли в прозрачной воде руки, всё было готово.

Сержант взял пару бутербродов с колбасой и сыром, Артюхов добавил паштет и бутылку минералки. Вернувшись к машине, шофёр Олег устроился в салоне. Они же разлили по стаканам коньяк, звякнули ими и принялись закусывать.

— Да, привольные тут места, — окинул взглядом озеро штабист. — Хорошо посидеть с удочкой на зорьке.

— Неплохо, — согласился Лосев.

— Ты последнее время какой-то смурной. Что-нибудь случилось?

И Николай рассказал о сыне.

— Получается, всё это время ты о нём ничего не знал? — спросил Артюхов.

— Не знал. Как и о гибели Тани, — вздохнул Лосев.

— Да, дела, — задумался генерал. Затем вдруг оживился: — Послушай, а давай подключим к поискам одну серьезную организацию?

— Какую?

— Министерство государственной безопасности СССР.

— Шутишь?

— Никаких шуток. У меня там приятель большая шишка.

«А почему нет?» — подумал Лосев и согласился.

Спустя полчаса, подкрепив силы, отправились дальше. В Москве Артюхов завёз Лосева в китайское посольство: «Ну бывай. Я с тобой свяжусь».

Через три дня вечером, когда Николай работал в кабинете с документами, на столе зазвонил телефон.

— Лосев слушает, — поднял трубку.

— Здорово, атташе, — донесся знакомый баритон. — Завтра в пятнадцать я к тебе заскочу, поедем на Лубянку.

— Ясно, Борис Васильевич. Спасибо.

— Пока не за что.

Лосев вернул трубку на рычаг и, закурив очередную папиросу, встал. Подойдя к окну, распахнул створку окна в сад и глубоко затянулся. Там с черемух опадал белый цвет, в траве скрипели кузнечики.

Ровно в назначенное время к посольству подкатила генеральская «Победа». Лосев, сбежав с крыльца, вышел за ворота и уселся в салон.

— На Лубянку, Олег, — пожал руку приятель.

Заурчав мотором, машина тронулась с места. Спустя пятнадцать минут въехали на площадь Дзержинского с бронзовым монументом первого чекиста, а оттуда по проезду — во двор главного здания МГБ. Здесь автомобиль припарковался на стоянке, и генерал с полковником вышли наружу, направившись в бюро пропусков. Оттуда, получив пропуска, вошли во второй подъезд. Там охрана в синих фуражках проверила документы, и они направились к лифту, который бесшумно вознёс обоих на третий этаж. Из небольшого холла загибавшимся коридором проследовали вдоль ряда пронумерованных дверей, остановились у высокой двери с бронзовой табличкой «Приёмная».

Артюхов вошел первым, Лосев за ним. Представились адъютанту в звании майора, тот, сняв трубку одного из телефонов, доложил об их прибытии.

— Проходите.

Они шагнули в дверной тамбур. В просторном кабинете с окнами выходящими на площадь и портретом генералиссимуса на стене их встретил лет сорока пяти человек в гражданском костюме, чем-то похожий на популярного актера Крючкова.

— Здравствуй, Борис Васильевич и вы, товарищ Лосев, — хозяин кабинета поочередно пожал руки вошедшим. — Присаживайтесь.

Гости уселись на стулья у приставного стола, хозяин занял свой под портретом.

— Три чая, — нажал кнопку селектора. — С чем пожаловали?

— Рассказывай, Николай, — взглянул Артюхов на Лосева.

Тот подробно изложил проблему, чекист внимательно выслушал.

За спиной приоткрылась дверь, девушка в белом фартуке и кружевной наколке, подойдя, выставила с подноса три чая с лимоном в подстаканниках и вазочку с эклерами. Молча вышла, прикрыв дверь.

— Угощайтесь, — прихлебнул из подстаканника хозяин кабинета. — Как звали вашу невесту?

— Малышева Татьяна Александровна. Тысяча девятьсот двадцать первого года рождения.

— Где жила в Москве?

— Шаболовка, дом 74, квартира 3.

Отставив чай в сторону, вынул из письменного прибора листок бумаги с карандашом, записал.

— Значит, мальчику должно быть девять лет? — поднял глаза.

— Да, — кивнул Лосев.

— Уже большой пацан, — глотнул из подстаканника Артюхов. — Сделай, что можешь, Владимир Иванович.

— Постараюсь, — ответил тот, положив листок рядом. — Ну а как поживает товарищ Мао?

— обратился к Лосеву.

— Спасибо, хорошо.

— Да, в своё время мы с ним часто общались.

А, генерал? — покосился на Артюхова.

— Было дело, — шевельнул бровями. — Есть что вспомнить.

— Значит так, — снова взглянул на Лосева.

— Дам указание своим розыскникам. Займутся. О результатах сообщу.

Спустя ещё полчаса оба вышли из здания, автомобиль выехал со двора.

— Кто этот товарищ? — поинтересовался у Артюхова Лосев.

— Генерал Бударев Владимир Иванович. Был у нас в Маньчжурии начальником армейского СМЕРША. Сейчас замначальника 3-го главка МГБ.

— Военная контрразведка?

— Она.

Доехав до китайского посольства, распрощались, и Лосев, кивнув прохаживавшемуся у него милиционеру в белом кителе, пошагал во двор.

Прошла неделя, он с нетерпением ждал вестей. Их не было. Наконец в середине второй, ближе к вечеру в кабинете зазвонил телефон.

— Лосев слушает.

— Беспокоят из приемной товарища Бударева, — донёсся мужской голос. — Он приглашает вас к себе.

— Понял. Выезжаю, — положил на рычаг трубку.

Через короткое время его автомобиль въехал на уже знакомую стоянку. Получив заказанный пропуск, вошел в здание. Проверка документов, гул лифта, загибавшийся барабаном коридор.

Приёмная.

— Владимир Иванович ждет, — поднялся навстречу адъютант и приоткрыл дверь тамбура.

С бьющимся сердцем Лосев вошёл внутрь.

— Здравия желаю!

— Доброе утро, Николай Иванович. Присаживайтесь.

Опустился на стул у приставного стола, замер в ожидании.

В этот раз чекист был в генеральском мундире с золотыми погонами и орденскими планками на груди.

— Прочтите, — открыв папку, протянул плотную, сероватого цвета бумагу.

Это был листок по учету кадров с фотокарточкой Тани три на четыре, где значилось:

«Малышева Татьяна Александровна. 15 марта 1921 года рождения. Русская, москвичка, член ВЛКСМ. Образование незаконченное высшее. Сержант госбезопасности[139]. Военно-учетные специальности — переводчик и радист. Погибла при выполнении задания в тылу врага в феврале 1943-го. Награждена медалью «За отвагу» и орденом «Красной Звезды» (посмертно).

Глаза затуманились.

— Всё ясно, — Лосев вернул документ.

— А теперь главное, — положил начальник бумагу в папку. — Ваш сын Николай Николаевич Лосев нашелся. Он воспитанник Горьковского суворовского училища. Поздравляю. — Выйдя из-за стола, Бударев крепко тряхнул руку Николая.

— И ещё, — достал из сейфа небольшую картонную коробку. Протянул Лосеву. — Здесь награды товарища Малышевой. Из родных у неё остались только вы с Колей.

— Спасибо, товарищ генерал, — дернул кадыком Лосев. — Если бы не вы…

— Не стоит благодарности. У нас не забывают своих сотрудников, полковник. На этом всё. Привет сынишке, — залучился морщинами у глаз.

Вернувшись на службу, Лосев сообщил Ван Цзясану о радостном событии. Тот тоже его поздравил и заказал к следующему утру литерный на самолет, улетавший первым рейсом в Горький. А ещё предоставил три дня отпуска.

— Проведете время с сыном, — по-доброму улыбнулся посол.

Когда, всё ещё не веря счастью, новоиспеченный отец спустился к себе в кабинет, позвонил Артюхов. Николай тут же сообщил радостную весть, генерал растрогано засопел в трубку. Потом, откашлявшись, сказал:

— Как прилетите, сразу же ко мне домой. По такому случаю организуем праздник.

На утренней заре пассажирский «С-47» приземлился в аэропорту города на Волге. Атташе с портфелем в руке в числе других пассажиров сошёл с трапа и направился к зданию аэровокзала. На входе к нему подошел молодой офицер с общевойсковыми погонами. Козырнул:

— Вы товарищ Лосев?

— Именно. А в чем дело?

— Я адъютант начальника суворовского училища старший лейтенант Жарков. Приехал за вами.

— Вот как? — вскинул бровь Николай, а про себя подумал: «Не иначе, Артюхов постарался». — Хорошо. Едем.

На стоянке за аэровокзалом ждал вороненый ГАЗ -61 с шофером. Сели в кабину, выехали в город. Последний впечатлял старинными домами, церквями и жилыми кварталами, утопал в зелени.

— И давно в Горьком суворовское училище? — глядя в окошко, спросил Лосев.

— С октября 44-го, — обернулся с переднего сидения Жарков. — Создано постановлением Государственного Комитета Обороны. Обучается четыреста ребят. В основном дети погибших на фронтах.

— Ясно.

Замолчали.

— А вот и оно, — сказал спустя двадцать минут старший лейтенант.

Училище представляло собой пятиэтажное оранжевое здание квадратом, на пересечении двух улиц. Водитель, подъехав к воротам, коротко просигналил. Открылись чугунные створки, въехали на территорию.

Миновав широкий пустой плац со спортивной площадкой рядом, окруженной высокими тополями, автомобиль остановился у центрального подъезда. Жарков вышел первым, Лосев за ним. Вошли в высокий вестибюль. Там на невысокой платформе стояла красного бархата знамя с золотыми кистями, по бокам застыли два суворовца в фуражках. У ног — карабины с примкнутыми штыками. Поприветствовав знамя и расчёт, офицеры поднялись широким лестничным маршем на второй этаж, прошли в кабинет начальника. Тот был в звании генерал-майора, сухощавый и подтянутый.

Атташе представился, начальник тоже, отпустив адъютанта, предложил гостю сесть.

— Не буду злоупотреблять вашим терпением, Николай Иванович, — чуть улыбнулся и поднял трубку внутреннего телефона. — Дежурный, воспитанника Лосева ко мне!

В кабинете возникла напряженная тишина, потом в приёмной послышались шаги.

Хлопнула одна дверь, открылась вторая, на пороге возник в парадной форме мальчик. Худенький, русоволосый, с серыми глазами. Печатая шаг, сделал несколько шагов вперёд, бросил руки по швам.

— Товарищ генерал-майор! Воспитанник Лосев по вашему приказанию прибыл!

Не чувствуя под собою ног полковник встал и направился к нему. Остановился рядом.

— Здравствуй, Коля. Я твой отец.

В глазах ребенка поочередно отразились недоверие и удивление, а потом плеснула радость. Бросившись вперёд, обхватил руками.

— Папка-папка! Наконец я тебя дождался!

Эпилог

Судьбы героев повести сложились неоднозначно.

Николай Лосев продолжил службу в должности военного атташе Китая. Когда вышел в отставку, вместе с женой остался в Москве. Павел Шаманов тоже вернулся на родину, женился и жил в Ростове, где работал таксистом, а затем начальником АТП.

Следы Алексея Громова затерялись, о нём никто ничего не знал, а Василий Узала, как его отец и дед, водил экспедиции геологов по Уссурийской тайге.

Примечания

1

Львовско-Сандомирская операция — стратегическая военная наступательная операция РККА против войск нацистской Германии и Венгрии.

2

Конфедератка — головной убор в польской армии.

3

РККА — Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

4

ППШ — советский пистолет-пулемёт, разработанный в 1940 году конструктором Г. С. Шпагиным

5

Артдивизион — артиллерийское подразделение, включающее в себя несколько батарей.

6

Халхин-Гол — локальный вооружённый конфликт между советско-монгольскими войсками и вооружёнными силами милитаристской Японии, продолжавшийся с весны по осень 1939 года у реки Халхин-Гол на территории Монголии.

7

Черняшка — ржаной хлеб (жарг.)

8

Кирха — католическая церковь.

9

Бриджи — разновидность военных брюк.

10

Либеш се ми — ты мне нравишься (чешск.)

11

САНУПР — санитарное управление.

12

Футеровка — облицовка из огнеупорных материалов.

13

Поиск — в данном случае разведывательная операция.

14

Кто старший? (нем.)

15

Хорошо (нем.)

16

Земля — административно-территориальная единица в Германии.

17

Бригаденфюрер — генеральское звание в войсках СС.

18

«Второй фронт» — в данном случае американская тушенка (жарг.)

19

Бибмер — польский самогон.

20

Гауляйтер — высшее должностное лицо нацистской Германии, управляющий захваченной территорией.

21

Рокада — дорога идущая параллельно линии фронта.

22

«Лягушка» — немецкая противопехотная мина (жарг.)

23

«Фердинанд» — немецкая самоходная артиллерийская установка.

24

Гауптман — капитан в немецкой армии.

25

Трехверстка — армейская топографическая карта.

26

Сорокопятка — артиллерийской орудие РККА калибра 45 миллиметров.

27

Габардин — плотная шерстяная ткань.

28

Кормушка — откидное окошко в двери камеры.

29

ИС — «Иосиф Сталин». Тяжёлый советский танк.

30

ВКПБ(б) — Всесоюзная Коммунистическая Партия большевиков.

31

Сидор — солдатский вещмешок (жарг.)

32

Жовнеж — польский солдат.

33

Не вем — не знаю (польск.)

34

Х/б — хлопчатобумажное обмундирование.

35

Удэге (удэгейцы) — один из коренных малочисленных народов Дальнего Востока

36

Дерзу Узала — главный герой одноименной повести исследователя и ученого В. К. Арсеньева.

37

Прохаря — обувь (жарг.)

38

Фикса — зубная коронка (жарг.)

39

Шамовка — еда (жарг.)

40

Ходка — отбытие срока лишения свободы.

41

ФД — «Феликс Дзержинский» — марка паровоза.

42

РОА — русская освободительная армия генерала Власова, воевавшая на стороне Фашистской Германии.

43

Полесье — местность в Белоруссии и на Украине.

44

Башнер — башенный стрелок в танке (жарг.)

45

«Т-3» — немецкий средний танк.

46

Изюбрь — разновидность таежного оленя.

47

Западло — позорно (жарг.)

48

Кипиш — суета (жарг.)

49

Перо — финский нож (жарг.)

50

Постираться — сыграть в карты (жарг.)

51

Нычка — тайник, укромное место (жарг.)

52

Мапа — медведь (нанай.)

53

Гольцы — безлесые горы.

54

СНК — Совет Народных Комиссаров.

55

Вехоть — пучок.

56

Двинуть кони — умереть (жарг.)

57

Реглан — короткая кожаная куртка.

58

На арапа — в наглую (жарг.)

59

Жмур — мертвец (жарг.)

60

Законники — воры в законе.

61

Трюмить — издеваться (жарг.)

62

Опустить — прилюдно совершить акт мужеложества (жарг.)

63

Придурок — заключенный, занимающий в лагере хозяйственные должности (жарг.)

64

Шевелить рогами — предпринимать какие-либо действия (жарг.)

65

Отбиваться — укладываться в постель (жарг.)

66

Жох — прохвост.

67

Коробка — расхожее название судна у моряков (жарг.)

68

Кремальера — запорное устройство.

69

Клифт — пиджак, одежда (жарг.)

70

Люди — в данном случае воры (жарг.)

71

Шестёрка — представитель низшей касты у воров (жарг.)

72

Предзонник — место в лагере для развода на работы.

73

Разблокаться — снимать с себя одежду (жарг.)

74

Бутара — техническое устройство для промывки золотоносной породы.

75

Шуга — первый лед на реках, мокрый снег.

76

Каре — построение квадратом.

77

Стланик — невысокий стелющийся кустарник.

78

Вольняшка — вольнонаемный сотрудник в местах лишения свободы (жарг.)

79

Шмон — внезапная проверка, обыск (жарг.)

80

Зимник — зимняя дорога.

81

Лярд — жир, вытопленный из сала.

82

Живица — смола хвойных деревьев.

83

Барашек (кабанчик) — заключенный, предназначенный для съедения в побеге.

84

Рамс — разновидность карточной игры.

85

Бугор — бригадир в зоне (жарг.)

86

Лагерное дело — сопроводительные документы на заключенного.

87

Сексот — секретный сотрудник.

88

БУР — барак усиленного режима.

89

ЦПКО — центральный парк культуры и отдыха имени Горького в Москве.

90

Оперативная разработка — комплекс специальных мероприятий п раскрытию преступлений.

91

Грев — деньги и продукты, поступающие с воли ворам в законе (жарг.)

92

Погоняло — кличка (жарг.)

93

ВОХРа — военизированная охрана.

94

Квач — кисть, щетка.

95

Сплести лапти — вменить новую уголовную статью (жарг.)

96

Улы — мягкая кожаная обувь у малых народов Сибири и Дальнего Востока.

97

Желна — таежная птица.

98

Поняга — дорожная сумка для переноски тяжестей у охотников.

99

Юкола — сушеная рыба.

100

Трехлинейка — русская винтовка системы Мосина.

101

Зыбун — гиблое болото в тайге.

102

Кабарга — небольшое парнокопытное оленевидное животное.

103

Севвостлаг — структурная единица системы исправительно-трудовых лагерей ОГПУ-НКВД-МВД СССР, существовавшая на территории «Дальстроя» как его производственное подразделение.

104

Копалуха — самка глухаря.

105

Берданка — охотничье ружье системы Бердана.

106

Фактория — торговая точка в отдаленных местностях Дальнего Востока и в Сибири.

107

Аргиш — несколько вьючных оленей.

108

Курумник — каменная осыпь.

109

Учак — ездовой олень у малых народов Дальнего Востока и Сибири.

110

Потка — сумка для перевозки груза на оленях.

111

Оморочка — берестяная или деревянная лодка у малых народов Дальнего Востока.

112

Фанза — китайское жилище.

113

Миочан — ружье (нанайск.)

114

Малопулька — малокалиберная винтовка (жарг.)

115

Камлание — моление с танцами у шаманов.

116

Каурый — светло каштановый.

117

Гольды — малый народ Дальнего Востока.

118

Уставщик — глава старообрядческой общины.

119

Заимка — усадьба в тайге.

120

Часовенный толк — разновидность старообрядческих уклонов.

121

Скуфья — шапочка священнослужителя.

122

Мирские — люди, живущие вне старообрядческой общины.

123

Гайтан — шнур для ношения креста.

124

Мшаник — Сарай, проконопаченный мхом.

125

Поднебесная — одно из названий Китая.

126

Есаул — офицерский казачий чин.

127

Тин — слушаюсь (китайск.)

128

Кхэи — можно (кит.)

129

МГ-34 — немецкий ручной пулемет.

130

КВЖД — Китайско-восточная железная дорога.

131

КПК — Коммунистическая партия Китая.

132

СМЕРШ — военная контрразведка в годы войны.

133

Пластун — род войск у казаков.

134

Хао де — хорошо (китайск.)

135

«Дегтярь» — расхожее название ручного пулемета системы Дегтярева.

136

Далай-лама — высший духовный сан в Тибете.

137

Мантры — религиозные песнопения у тибетских монахов.

138

Квантунская армия — военная группировка императорской армии Японии в годы Второй мировой войны в Восточной Азии.

139

Сержант государственной безопасности — специальное звание в МГБ, соответствующее лейтенанту.

Content

Валерий Ковалев
И на дерзкий побег

Глава 1 В поверженной Германии

Глава 2 Последний бой

Глава 3 Трибунал

Глава 4 Дорога на восток

Глава 5 Ванинская пересылка. «Джурма»

Глава 6 Магадан. Лагерь «АЗ-18»

Глава 7 Лагерь «АЗ-18» (продолжение)

Глава 8 Побег. Зеленое море

Глава 9 По Уссурийской тайге

Глава 10 У староверов

Глава 11 Переход границы. В Поднебесной

Глава 12 Война после Победы

Глава 13 Конец одиссеи. Вторая родина

Глава 14 На новом поприще. Сын

Эпилог

Примечания