Волков. Велесова ночь

Глава 1

М — Мотивация. Именно так, с заглавной буквы и с изрядным пиететом.

Нет, само понятие появилось давно. Если не вместе с человечеством, то сразу после. Но объектом поклонения эта самая большая «М» стала заметно позже, примерно в начале двадцатого века. Культ успеха стартовал свое победное шествие в Соединенных Штатах, высадился на побережье Нормандии в июне сорок четвертого вместе с бравыми вояками из-за океана и уже совсем скоро захватил чуть ли не всю Европу. И только до России добрался чуть позже, уже в девяностых.

Зато во всеоружии: к тому моменту книг по саморазвитию успели написать столько, что этой макулатурой можно было целиком заполнить чуть ли не целую библиотеку. Прожив с десяток обычных человеческих жизней, если не больше, меняться и чего-то там достигать, пожалуй, уже поздновато, так что я не слишком-то интересовался подобным чтивом. Да содержали все эти увесистые тома, если разобраться, одну-единственную мысль, хоть и перепетую на все лады: человек может что угодно, если он в нужном количестве и правильно мотивирован.

Видимо, у меня этой самой «М» было выше крыши — раз уж удалось вернуться оттуда, откуда по официальным данным не возвращался никто. Я и в прежнем теле вряд ли смог бы провернуть подобное, а уж в этом — юном и еще не успевшим «подтянуть» все накопленные за столетия умения и способности — тем более. Две пули из «нагана» в лоб, одна в сердце и, полагаю, остальные четыре примерно туда же. Колдун, укравший личину Геловани, определенно не из тех, кто забывает об осторожности. И наверняка убедился, что живучий, крепкий и чрезмерно сообразительный юнец перестал дышать.

И я был мертв… сколько-то. Пока сознание снова не включилось. Впрочем, пока только оно: ни зрение, ни слух, ни обоняние ко мне так и не вернулись. Даже ощущение тела «загрузилось» не сразу, и я на мгновение успел подумать, что от всей моей сущности остался лишь условно-бессмертный дух, застывший посреди небытия.

Впрочем, небытие вряд ли могло оказаться настолько неудобным: я определенно не парил в пустоте, а лежал на чем-то жестком. Кажется, на полу — пальцы касались дерева. Ног я до сих пор не чувствовал, но остальное понемногу возвращалось.

Отлично, у меня снова есть спина. Плечи, шея, голова и руки… одна рука — правая. Остальные части тела то ли отказывались подчиняться, то ли и вовсе отсутствовали. Впрочем, сейчас это вряд ли что-то бы изменило: вокруг было так темно и тихо, что даже вернись ко мне полный набор человеческих чувств, я все равно не заметил бы разницы.

Ни света, ни звуков. Когда я кое-как убедился, что снова могу дышать, тут же втянул носом воздух и почувствовал целый набор запахов: сырости, гнили, крови… кажется, крови — и почему-то ладана. Подсказок определенно не хватало, и я попытался подключить единственную доступную конечность. Сначала ощупал свое ложе внизу, потом наткнулся на стенку сбоку, скользнул по ней вверх… И снова уперся в преграду. Странная конструкция оставила мне совсем немного места. Дерево окружало со всех сторон и, похоже, на нем не было ни петель, ни каких-то задвижек — только чуть влажные доски, разделенные тонкими стыками.

Гроб.

Мысль возникла даже чуть раньше, чем я смог дотянуться до угла над левым плечом, окончательно убедившись, что бытие сжалось до размеров деревянного ящика. Несколько мгновений я еще осмысливал случившееся, добавляя к картине духоту, сырость и теперь уже вполне объяснимый аромат ладана. Потом дернул внезапно «ожившей» второй рукой, тут же ударился локтем…

И только после этого пришла паника. Не страх, а, казалось, навсегда позабытый животный ужас. За сотни лет я успел повидать всякое и уже давно перешел со смертью на «ты», но сейчас мне угрожало кое-что пострашнее. Не быстрая гибель от взрыва снаряда или удачно выпущенной врагом пулеметной очереди, а самая настоящая пытка: раз за разом возвращать себе сознание, отключая системы организма одну за другой, пока…

Когда в гробовой в самом что ни на есть прямом смысле тишине, послышался негромкий смех, я не сразу сообразил, что смеюсь сам. Истерично хихикаю, прокручивая в голове одну-единственную мысль: что может нелепее такого вот «воскрешения»? Не упокоиться в могиле, как и положено порядочному гражданину, а вдруг обнаружить себя бессильным и искалеченным обрубком, заколоченным в душный деревянный ящик на глубине двух метров под землей. Судьба определенно решила в очередной раз продемонстрировать, что у нее есть чувство юмора: сверхчеловеческая способность восстанавливаться после полученного урона сыграла злую шутку. Буквально вернула меня с того света, но так и не смогла подлатать до более-менее сносного состояния.

Лишь усилием воли я смог отключить страх. Пригодилось отточенное столетиями практики умение управлять собственной эндокринной системой: избавляться от боли, излишков эмоций — всего того, что мешает сосредоточиться на главном. Тело все еще напоминало кое-как собранный в кучу набор запчастей, но разум снова заработал на полную мощность, превращаясь почти совершенную машину холодного расчета, ограниченную лишь производительной способностью.

Не знаю, как клетки работали до того, как я ожил, сколько и какой именно им понадобилось энергии, чтобы снова запустить фактически мертвый мозг — сейчас в «спящий режим» уже не вернуться. А значит, мне придется дышать, так что лучше не тратить жалкие полтора-два кубометра воздуха на панику, вопли или прочие бессмысленные занятия. Зверь тоже едва ли поможет — на полноценный оборот банально не хватит гликогена, и я «застряну» в бесполезном промежуточном состоянии, еще и лишившись способности двигаться.

Да, тело все еще способно извлекать энергию из жиров. Вдвое, втрое, в сто раз быстрее, чем это получилось бы у обычного человека — но и такой процесс потребует времени… и кислорода. Который закончится куда раньше, чем я перекачаю тонкую прослойку юношеского организма в ресурс или ткань, чтобы «починить» хотя бы нервные волокна.

Похоже, придется работать, с чем есть: голова, плечи, спина и две руки. Как будто не сломанные, но располагающие едва ли третью от полного мышечного потенциала… Не так уж плохо, если разобраться: видимо, тело и без указки «сверху» благоразумно рассудило, что лучше двигать двумя конечностями, чем чувствовать окончательно и бесповоротно парализованные четыре.

В общем, вариантов имелось немного, так что я уперся лопатками в днище гроба, а руками изо всех сил нажал на крышку. Воздуха разом стало чуть ли не вдвое меньше, где-то в груди что-то хрустнуло, жалобно скрипнули сломанные ребра, но план все-таки сработал: раздался треск, доска выгнулась, переламываясь, и на грудь посыпались комья земли. Я кое-как подцепил щель кончиками пальцев и принялся расширять, методично вынимая куски дерева примерно напротив лица.

Грязь будто нарочно лезла в глаза и нос, но я не возражал. Похоже, после моих похорон, сколько бы часов или даже дней назад они ни случились, прошел дождь, и почва изрядно пропиталась живительной влагой. Я хватал губами тяжелые комья и тут же высасывал все, что могло принести хоть крупицу пользы. Попадись мне червяк, насекомое или какая-нибудь личинка, я без раздумий употребил бы и их.

Но воздух все-таки важнее белка. Точнее, его отсутствие убьет меня куда быстрее, чем истощение. Или отключит, что, в сущности, примерно то же самое. Так что я продолжать копать, ломая ногти и распихивая мокрые комья по бокам и вниз, туда, где остались ноги. Первые полметра дались особенно тяжело — разрытая земля уже успела слежаться под собственными весом. Однако дальше дело пошло веселее, и через пару минут я ухватился за края гроба и даже смог сесть.

И пополз вверх, вкручиваясь в почву, как червяк. Ближе к поверхности земля почти не сопротивлялась усилиями и, что куда важнее, кое-как пропускала воздух. Отведенный мне в гробу объем кислорода уже должен был закончиться, однако дышать с каждым мгновением как будто становилось проще… Или организм просто «вскрыл» очередной резерв, чтобы довести работу до конца.

И расщедрился настолько, что я сам не заметил, как уже стою. С трудом, всего на одной ноге и опираясь спиной и локтями на стенки прорытого мною тоннеля — но все-таки стою, понемногу выпрямляясь.

Пока пальцев не коснулся легкий ветерок, а в жаркую и сырую тесноту могилы тонкой струйкой не потекла прохлада снаружи. Я пока еще не мог ни видеть, ни слышать ничего, кроме влажного шороха земли и собственного тяжелого дыхания, но уже чувствовал свободу, до которой осталось совсем немного. Легкие с хрипом втягивали воздух, а руки продолжали работать, расширяя дыру и понемногу вытаскивая тело наружу.

Я выползал на поверхность, как какой-нибудь зомби из фильмов ужасов. Перемазанный грязью, искалеченный, слепой, медлительный и немощный — и точно так же похожий на оживший труп. Окажись рядом с могилой впечатлительная барышня, она наверняка принялась бы голосить на всю округу… А мужчина на ее месте и вовсе мог взяться за револьвер. Вряд ли в этом мире встречались ходячие мертвецы, однако метод борьбы с Упырями был отлажен уже давно.

Пуля в голову — надежнее некуда.

Но, на мое счастье, ни нервных дамочек, ни суровых кавалеров поблизости не было. До моих ушей доносилось только щебетание какой-то птицы и совсем издалека — гул автомобильного мотора. Куда бы ни забросила меня посмертная судьба, место явно оказалось в меру глухое. А время — самое подходящее для побега из гроба: то ли ночь, то ли раннее утро — для дня слишком уж прохладно.

Появись у меня хоть один рабочий глаз, я наверняка смог бы куда точнее оценить и время, и даже место, куда отвезли мое бездыханное тело. Но увы, такими излишествами организм пока еще не располагал. Смерть от удушья ему уже не грозила, однако запас строительного материала и энергии целиком ушел на те части тела, которые умели копать. А чтобы пополнить запас, нужны вода и пища. Но для начала — время на отдых.

И лучше провести его в комфорте, а не по пояс в собственной могиле.

Я собрал последние силы и, уперевшись ладонями, вырвал нижнюю половину туловища из влажных объятий. Кое-как уперся коленом и зачем-то даже попытался встать, но тут же завалился на бок и неуклюже ткнулся щекой в землю. Побежденную и уже совсем не страшную, уютную и мягкую.

Почти как подушка.

Глава 2

На этот раз вновь обрести сознание оказалось почти… нет, все-таки не легко и непринужденно, но уж точно получше, чем в первый раз. Теперь это скорее напоминало не рывок из густого и темного ничего, а самое обычное пробуждение. Хоть и не из приятных: тело замерзло и онемело, правая нога ниже колена как будто отсутствовала вовсе. Половина лица так и лежала на земле, а во вторую нещадно шпарило неожиданно жаркое для середины сентября солнце. Разумеется, я его не видел, но чувствовал, как свет пробивается сквозь закрытое веко, окрашивая доступное мне бытие в ярко-красный.

Хорошая новость — у меня снова появилось зрение, по меньшей мере частично. Плохая — я провалялся без сознания до самого рассвета, и кто-нибудь вполне мог увидеть мое перемазанное грязью тело у разрытой могилы.

Конечно же, если колдун со своими прихвостнями не потрудился вывезти мне куда-нибудь в лес за город.

Так или иначе, валяться у собственной могилы этаким недогнившим зомби причин уже не было, и я начал приводить себя в порядок. Для начала уселся, едва не провалившись обратно в выкопанную яму. Потом оттер грязь с лица и открыл глаз. Пока еще единственный: на месте второго до сих пор красовалось что-то бургистое и неприятное даже на ощупь. Разлеплять веки пришлось вручную — в прямом смысле. Нескольких часов сна на свежем воздухе хватило, чтобы организм кое-как починил правую сторону головы, но отходы производства покрывали ресницы толстенной засохшей коркой.

Выглядело это все наверняка отвратительно.

Солнечный луч, пробившийся сквозь ветви деревьев, резанул оживший глаз, но через несколько мгновений я привык к свету и кое-как смог разглядеть то, что меня окружало. Деревья, дорогу примерно в сотне-полутора метров и здания за ней. По большей части невысокие и деревянные, но чуть дальше просматривались и другие, заметно крупнее и с торчащими к небу кирпичными трубами. Мануфактуры или небольшие заводы — такие обычно строили на окраинах.

И в таких же местах нередко обустраивали и кладбища. Могилы вокруг выглядели неважно — расположились вокруг редкой, неупорядоченной россыпью, безо всякого намека на аллеи или хотя бы тропинки. Похоже, сюда вообще ходили нечасто. Половина надгробий и крестов заросла густой зеленой травой и кустами, а вторая и вовсе ушла в землю чуть ли не по середину.

Впрочем, чего я ожидал? Захоронения с почестями у Александро-Невской лавры?

Колдун наверняка распорядился зарыть меня подальше от центра города. И даже странно, что его приспешники озаботились полноценной могилой вместо того, чтобы по-тихому прикопать в лесу. Или вовсе выбросить тело в Неву, предварительно порубив на части в лучших петербургских традициях.

Все-таки кладбище — какое-никакое. Когда у меня хватило сил подняться на ноги, я даже сообразил, где именно нахожусь. В моем мире пейзаж вокруг изрядно изменился к началу двадцать первого столетия, да и в одна тысяча девятьсот девятом наверняка тоже отличился от того, что оказалось вокруг сейчас, но я все же узнал место: берег реки Смоленки. И не тот, где расположились церковь иконы Божьей Матери и большая часть могил, а противоположный.

Остров Голодай начали кое-как застраивать еще в позапрошлом веке, однако в этой его части до сих пор было весьма пустынно. Слишком уж далеко и от единственного в округе Смоленского моста, и от улиц, вдоль которых выстроились промышленные здания, рабочие бараки и редкие жилые дома. Чуть дальше расположились сразу два кладбища — армянское и лютеранское, а здесь, на берегу, традиционно хоронили тех, кому не положено было лежать рядом с добропорядочными гражданами за оградой по ту сторону реки.

Самоубийц, преступников, мертворожденных и некрещеных детей, иноверцев из небогатых семей, утопленников, уличных артистов, проституток, которые не успели выйти на пенсию и замолить грехи молодости… Ходили слухи, что где-то здесь были и могилы дворян-декабристов, но в этом я изрядно сомневался: наверняка друзья и влиятельная родня позаботилась, чтобы непутевые отпрыски благородных семей не покоились посреди всякого отребья.

Вроде меня.

Ходить пока еще было тяжеловато, так что я подобрал с земли «помощника» — палку. Сучковатую, сухую, изогнутую и не слишком-то удобную, и все же достаточно крепкую, чтобы выдержать мой вес. Или кое-как закидать неровную дыру в земле: оставлять следы побега из могилы я не собирался, и возвращаться обратно — тем более.

Левая нога уже двигалась неплохо, но правая едва соглашалась сделать хотя бы несколько шагов. А вернувшаяся чувствительность и какая-никакая способность управлять собственным телом принесли с собой и боль. Пока еще не слишком сильную — организм привычно глушил рецепторы… и все же не целиком.

Даже столетия опыта, крепкие кости и сверхчеловеческая способность к регенерации тканей не сделали тело полностью неуязвимым, и я все еще нуждался в напоминании о повреждениях. И уж лучше немного помучиться, чем ненароком прозевать несовместимую с жизнью травму или потерю двух третей всей крови.

После какого-никакого сна я чувствовал себя многократно бодрее, однако ощущение наверняка было обманчивым: тело наспех подлатало нервные центры, под завязку накачалось самопальными анальгетиками, однако все это потребовало энергии, которую следовало восполнить. И чем скорее, тем лучше.

Большинство могил выглядели запущенными, но на четвертой или пятой мне повезло. Не знаю, кем при жизни был обладатель расколотой ровно посередине каменной плиты, родственники его иногда навещали. И оставляли усопшему то пару баранок, то недорогую конфету, то еще какую-нибудь мелочь. Большая часть подношений уже давно не годилась в пищу, но кое-чем я не побрезговал.

Тесто явно лежало несколько дней: успело зачерстветь, размякнуть от дождя, снова зачерстветь и снова размякнуть, и ко всему прочему еще и покрылось плесенью, однако и такое кушанье показалось божественным нектаром. Я будто и не пробовал ничего вкуснее… Во всяком случае, в этом мире. После ограбления еще пары могил мне пришла в голову мысль выбраться с кладбища на берег и попытался спуститься к реке. Примерно половину пути удалось одолеть без приключений, но потом непослушная нога все-таки подвела: я шлепнулся, выронил костыль и съехал по траве вниз.

И там, не вставая, перевернулся на бок, зачерпнул ладонями мутной и пропахшей нечистотами воды и выпил. Проглотил все до последней капли, вместе с песком, травинками и, кажется, даже дохлой мухой. Снова зачерпнул, снова выпил, и так раз десять, не меньше. И только после этого заставил себя перестать глотать живительную влагу и кое-как умыл лицо и руки. А потом, подумав, плюхнулся в Смоленку целиком. Дно сердито зачавкало под ногами, и я утопил сначала один белый тапок, а за ним и другой, оставшись босиком.

Зато смог кое-как отмыть от грязи волосы и одежду. Конечно, похоронный костюм — рубаха на завязках и грозящие отправиться следом за тапками штаны без пояса — едва ли годился для прогулки по улице, однако за неимением лучшего его все же следовало привести в порядок.

В общем, где-то через четверть часа я выбрался на тот берег Смоленки. Замерзший, уставший даже чуть больше, чем был до водных процедур, зато хотя бы относительно чистый. К счастью, день еще только вступал в свои права, так что наблюдать за моим купанием оказалось некому. Разве что тем, кто упокоился по обе стороны реки — но все они, как и положено покойникам, уж точно не спешили болтать.

Проковыляв с полсотни метров вдоль кладбищенской ограды, я нашел лаз с парой выломанных прутьев и пробрался внутрь. У богатых склепов или мраморных ангелов еда почти не попадалась — едва ли у их благородий часто находилось время навестить покойную родню. Зато у первого же надгробия попроще я устроил себе самое настоящее пиршество: кто-то не поленился принести не только конфеты с баранками, но и несколько яиц, завернутых в кулек.

Я разжевал и проглотил их вместе со скорлупой — кальций пригодится костям, которые только-только начали срастаться. Конечности как будто понемногу приходили во вменяемое состояние, но о количестве сломанных ребер я мог только догадываться. И это не считая пальцев, дырок в черепе и…

— Мишка… Мишка, это ты, что ли?

От неожиданности я едва не подавился. Сгорбленный старичок, сидевший на лавочке около соседней могилы, в тени деревьев казался одной из кладбищенских скульптур. Неудивительно, что мой пока еще единственный исправный глаз не заметил его, пока смешная угловатая фигурка не поднялась и не заковыляла в мою сторону, опираясь на клюку.

— Ишь, стервец… Опять за свое?

— Я не Мишка, — буркнул я.

Не знаю, кем приходился старичку этот самый Михаил, но отвечать за чужие прегрешения у меня не было никакого желания. Как и разговаривать хоть с кем-то прежде, чем получится раздобыть сносную одежду. Первый же городовой или будочник непременно пожелает узнать, куда направляется подозрительного вида гражданин в похоронной рубахе. Да и гражданских тоже следует остерегаться… даже самых безобидных на первый взгляд.

Я развернулся и собрался было ретироваться, но старичок с неожиданным проворством вдруг поймал меня за плечо.

— Погоди. Погоди, сынок… Ты уж прости, что я тебя сослепу перепутал, — проговорил он. — Тут ведь толком и не разглядеть, а ростом больно на нашего Мишку, паршивца, похож.

Зрение у старичка действительно было так себе: он щурился и забавно вытягивал шею вперед, пытаясь разобрать, что именно на мне надето, но, похоже, так и не смог.

— Ну куда ты собрался? Тут, сынок, стесняться нечего. Бери, кушай, сколько душе угодно. — Старичок постучал клюкой по ближайшей могиле. — Покойным оно уже без надобности, а живому человеку на пользу.

Я не стал спорить, взял с краешка плиты очередную черствую баранку и принялся жевать, понемногу отступая. Хотя бы в тень дерева — туда, где сердобольному и словоохотливому дедуле будет сложнее распознать мое облачение.

— Физиономия-то у тебя, гляжу, вся побитая… Да и босой еще. — Старичок ткнул клюкой в землю рядом с моей ногой. — Это кто ж тебя так, родимый?

— Ограбили, — не задумываясь, соврал я. — Ночью на мосту по затылку дали. Обобрали и к реке сбросили. Видать, думали, что мертвый.

— Что ж за люди такое сделать могли? За сапоги и кошелек душегубством заниматься! — Старичок сердито нахмурился, но продолжил уже тише: — Ты ж молодой еще совсем, такого тронуть — никакой совести не иметь. Даже звери дикие и те добрее будут.… Видать, совсем в Петербурге народ страха божьего без государя лишился.

— Как это — без государя? — переспросил я. — А что?..

— Крепко ж тебя стукнули, сынок, раз такое спрашиваешь. Неужто не помнишь? — Старичок покачал головой. — Третьего дня, в субботу, Александра Александровича, царя-батюшку нашего убили.

Глава 3

— Убили⁈ — Я едва не подпрыгнул на месте. — Кто?.. Как⁈

— Не знаю, сынок, — вздохнул старичок. — Но одно ясно, что дело там вышло темное. Александр Александрович, хоть и в годах, а человек исключительного здоровья был. А значит, сам помереть ну никак не мог!

С этим я спорить не стал, однако сама по себе новость могла означать… почти что угодно. В последнее время в столице творилось слишком много всякого, разного и недоброго, так что даже внезапная кончина государя меня не слишком-то удивила.

— А Александр Александрович… он от болезни богу душу отдал? — осторожно поинтересовался я. — Или стреляли? Или?..

— Сначала говорили, что от болезни. Но где ж это видано, чтобы вот так, за один день человек сгорел, да еще и из благородных… Вот что я тебе скажу, сынок. — Старичок огляделся по сторонам и заговорщицки прошипел: — Это его колдун убил! Тот самый, про которого в газетах писали.

— Князь Сумароков?

— Да кто ж тебе точно скажет… Может, он, а может, и другой кто. — Старичок развел руками. — В газетах сейчас чего только не напишут. Всякий скворец на свой лад поет, а спроса с них никакого — вот и выделываются, кто как может… А пойдем-ка почитаем, сынок.

— Ч-что?..

— Пойдем, говорю, газету почитаем. Там как раз про все это и должно быть. — Старичок ухватил меня под локоть и потянул. — У тебя глаза помоложе моих, разберешь. Заодно и позавтракаем.

Не то, чтобы мне так уж хотелось идти невесть куда, да еще и в похоронной рубахе, однако еда — нормальная, полноценная трапеза, а не украденные с могилы черствые баранки — определенно не повредит. Как и газета, и чем свежее, тем лучше. Капитан Владимир Волков был не такой уж значительной фигурой, так что про его гибель уже наверняка сообщили все, что следует, однако смерть государя — событие масштабное. А если в деле еще и замешан колдун или очередной политический заговор, столичным писакам хватит работы до самой зимы.

Старичок потащил меня не к выходу с кладбища, а наоборот, в самую глушь. И я уж было начал подозревать неладное, как могилы с деревьями вдруг расступились, и мы вышли к храму. В этом мире церковь Смоленской иконы Божьей Матери расположилась не на привычном месте, а метров на двести дальше от реки — там, где в начале века должны были уже построить часовню блаженной Ксении Петербургской. Но почему-то не построили. То ли юродивую похоронили в другом месте, то ли ее судьба вообще сложилась иначе.

— Пойдем, сынок. — Старичок бодро застучал клюкой вдоль каменной стены. — Тут стесняться нечего — в божьем доме для всякого место найдется.

Похоже, мой спутник то ли трудился при церкви, то ли вообще обитал прямо здесь, на кладбище. Но на батюшку или монаха походил мало: рясу не носил, да и изъяснялся слишком уж просто для священнослужителя. Однако положенное православному христианину милосердие проявлял, пожалуй, даже чересчур ретиво: затолкал в какую-то комнатушку и разве что не силой заставил проглотить две тарелки супа. Холодного, жидковатого, явно сваренного день или два назад, зато неожиданно-вкусного и питательного.

Настолько, что после добавки организм тут же отрапортовал, что голодная смерть нам больше не грозит, и можно полноценно заняться восстановлением всего того, что поломалось в битве с лже-Геловани. Лучше всего во время крепкого сна, но и сидячий отдых тоже сойдет.

Старичок, похоже, решил то же самое. И как только я доел, с требовательным выражением протянул мне свернутую в трубку газету. «Санкт-Петербургские Ведомости» — серьезное издание. Во всяком случае, уж точно не из тех, кто станет печатать городские легенды, страшилки и прочие сомнительные байки.

А если уж станет, то эти самые байки уже получили статус официальной версии. И утверждены подписями и печатями в самых высоких начальственных кабинетах.

Убийца императора найден! — гласил жирный — чуть ли не на весь разворот — заголовок.

— Ну, что там? — Старичок нетерпеливо пододвинулся чуть ближе. — Читай, сынок.

— Вчера, двенадцатого сентября, — послушно начала я, — великий князь Владимир Александрович подтвердил, что кончина его величества императора и самодержца всероссийского Александра Александровича ни в коей мере не была трагической случайностью, а стала результатом чужого умысла. Убийство государя совершил тот же самый человек, что был повинен в многократных преступлениях против… — Я перескочил сразу через несколько строчек. — Великий князь также назвал имя злодея. Им неожиданно для всех оказался капитан особого отдела столичной полиции Владимир Волков, ранее застреленный при попытке…

Вот ведь сволочь!

На мгновение я вдруг почувствовал такую злость, что едва не разорвал ни в чем не повинный газетный листок надвое. Но он лишь сообщил мне то, о чем по-хорошему стоило догадаться куда раньше. Если не в самый момент пробуждения в трех аршинах под землей, то хотя бы после купания в Смоленке.

Колдун предложил Петербургу новую ложь — и на этот раз весьма достоверную: я годился на роль козла отпущения куда лучше мягкотелого и перепуганного Сумарокова. И к тому же имел глупость демонстрировать свои необычные дарования… нет, не то, чтобы направо и налево, однако с куда меньшей осторожностью, чем стоило бы.

Звезда Владимира Волкова, буквально ворвавшегося в высший свет Петербурга, восходила с немыслимой быстротой. Вчерашний гимназист за какие-то полтора месяца подмял под себя купцов и воротил со столичных рынков, но на достигнутом, конечно же, не остановился. И пошел дальше: поступил на государственную службу, избавился от противника на дуэли, завоевал сердце несчастной княжны Вяземской, завел нужные знакомства среди самых родовитых и влиятельных аристократов. А после этого имел наглость подстроить похищение цесаревича, чтобы подобраться к императорской семье.

Получил награду и очередной чин, обманом вытребовал у покойного Юсупова княжеский титул, подсунул следствию фальшивого убийцу и в одночасье стал чуть ли не народным героем. И, воспользовавшись расположением государя, нанес тому смертельный удар, оставив народ и отечество без покровителя.

А в конце концов решил избавиться и от своих друзей, которые наверняка уже догадывались о его истинной злодейской сущности. И негодяю непременно удалось бы и это, не окажись один из них чуть сильнее и расторопнее. Схватка едва не стоила героическому действительному статскому советнику жизни, однако он, хоть и раненый, все-таки смог одолеть врага. И всадил в него все семь пуль из «нагана», избавив Петербург от колдуна, наводившего на всех страх уже несколько лет. И сегодня город, наследник престола и весь императорский двор готовились чествовать своего защитника.

Виктора Давидовича Геловани.

Коварный злодей, отважный победитель. Все на своих местах, а история подошла к завершению — и при то весьма эффектному. Страшное чудовище больше не угрожает Петербургу и его обитателям, заговор раскрыт и уничтожен окончательно. Победа, дамы и господа!

Можете спать спокойно.

— Ты чего, сынок? — Старичок легонько потрепал меня за рукав. — Дальше давай!

Я выдохнул и продолжил. Остатки статьи уже не содержали ничего интересного, и, дочитывая, я понемногу успокаивался. С каждой строчкой гнев уходил, уступая место раздумьям… Впрочем, тоже не самым приятным: колдун то ли уже давно, чуть ли не самого дня нашего знакомства готовил меня на заклание, то ли ловко импровизировал, разом избавившись от настырного преследователя и повесив на него все собственные грехи, включая убийство императора Александра.

Статью явно слепили в спешке, и все же она выглядела достаточно убедительно, чтобы ей поверили. Если не все, то уж точно многие — хоть и каждый по своей причине. Дельвиг ужаснется собственной наивности. Иван, наследник престола, скорбящий по усопшему родителю, наверняка не будет сожалеть, что негодяй понес заслуженное наказание и отправился на тот свет. Знать обрадуется избавлению от врага. Народ, как и всегда, начнет придумывать небылицы, окончательно превращая вчерашнего георгиевского капитана в сказочного злодея.

Горчаков… пожалуй, хитрую многоходовку не расколоть даже ему. Слишком уж изящно-привлекательно и вместе с тем разумно выглядят факты, изложенные в статье ушлыми столичными газетчиками, и слишком много доказательств и признаний на руках у особого отдела полиции. После убийства колдуна — то есть, меня — авторитет Геловани взлетит до заоблачных высот, и он наверняка не преминет достать из рукава еще парочку тузов. А если у кого-то и возникнут сомнения, они едва ли отважутся заявить об этом во всеуслышание: слишком опасно, не говоря уже о том, что друзья капитана Волкова теперь на карандаше у жандармов, тайного сыска и вообще всех, кто имеет хоть какое-то отношение к имперской безопасности.

Колдун моими руками фактически уничтожил все левое крыло Государственного совета, а теперь имеет почти неограниченную возможность как следует прижать и консерваторов. И наследнику престола рано или поздно придется наделить спасителя Империи князя Геловани такими полномочиями, о которых покойный Меншиков при всех своих амбициях мог только мечтать.

— Ты куда, сынок? — Старичок безуспешно попытался поймать меня за рукав. — В таком-то виде!

— Ничего, дедушка, — отозвался я, — как-нибудь дойду. Надо матушке сказать, что я живой.

— Это ты верно решил. Мать, небось, всю ночь глаз не сомкнула… Только все равно нельзя тебе так идти, сынок! — Старичок вскочил с лавки, направился к вешалке в углу и принялся там суетливо копошиться. — Сейчас хоть обувку тебе найдем и пальтишко какое… У нас как раз послушник второго дня преставился, упокой господь его душу. Мертвому уж без надобности, а живому сгодится.

Я не стал спорить: галоши и драный зипун все-таки лучше похоронной рубахи. В такой одежде можно пройти хоть через весь город, и любой городовой разве что даст мне леща или обругает, но уж точно не потащит в кутузку: для служителей закона нищие и калеки немногим заметнее крыс.

— Ступай, сынок. — Старичок неуклюже перекрестил меня и заковылял к двери. — Чую, непростой ты человек, и судьба у тебя непростая. Попрошу батюшку свечку поставить да помолиться… Только скажи, как тебя звать-то?

— Пусть лучше батюшка за князя Геловани помолится, — усмехнулся я и едва слышно добавил: — Недолго ему жить осталось.

Глава 4

Я нажал чуть посильнее, и слуховое окно все-таки открылось — с громким протяжным скрипом. Впрочем, ничего страшного: ничего необычного в этом звуке не было. Даже к вечеру на Садовой улице редко бывало так уж тихо. Кто-то ругался, кто-то спешил домой, стуча сапогами или ботинками по тротуару. Звенели по асфальту подковы, гремели трамваи, мерно рычали моторы автомобилей… Петербург жил своей жизнью.

Будто ничего особенного и вовсе не случилось.

Я осторожно выбрался на крышу и окинул взглядом знакомый двор внизу. Все как всегда, разве что грязи чуть больше обычного. То ли местный блюститель чистоты не очень-то справлялся со своей работой, то ли его почему-то сменил другой… Я сполз чуть ближе к краю кровли и, свесившись, вниз, получше рассмотрел плечистую фигуру на лавке.

Фуражка, передник и нагрудный знак присутствовали, зато метла почему-то осталась валяться где-то в углу. Дворник затоптал носком сапога окурок, уселся поудобнее и тут же потянулся за свежей порцией дурмана. Я обратил внимание сначала на портсигар, блеснувший в полумраке то ли серебром, то ли сталью, а потом и на запах. Дешевый третьесортный табак обычно вонял так, что вокруг дохли не только комары с мухами, но и воробьи, но сейчас ничего подобного не наблюдалось. Напротив, поднимавшийся кверху дымок скорее намекал на «Рекорд» или даже «Герцоговину Флор» по тридцать копеек за пачку.

Круто для обычного работяги. Да и сам парень выглядел… свежо. Гладко выбритый, холеный, щекастый и, пожалуй, еще и слишком молодой, чтобы махать метлой. Такие редко идут в дворники. А вот в шпики — запросто.

Значит, я все-таки не зря поостерегся, решив наведаться к старому товарищу не обычным маршрутом, через двор и парадную дверь, а обходным, по крыше соседнего здания. То ли сам колдун, скрытый под маской Геловани, то ли кто-то из младших сыскарей озаботился слежкой за друзьями и знакомыми покойного капитана Волкова.

Даже странно, что их не заперли под замок всех до одного.

Я прошагал по крыше чуть дальше, отыскал вход на нужный мне чердак и, выдавив дверь, спустился на третий этаж, где во всех доходных домах обычно располагались просторные и богатые «барские» апартаменты. В коридоре на мое счастье никто не дежурил, так что оставалось только постучать.

Дверь открыло очаровательное создание в белом передничке на темное платье — слишком уж короткое для той, кто выполняет только обязанности горничной, не отвлекаясь на прочие запросы молодого господина. Не то, чтобы внезапно обретенные капиталы так уж сильно ударили моему товарищу в голову, однако отказывать себе в простых радостях он не любил, не умел и уж точно не собирался. Прислуга женского пола менялась в этой квартире в среднем раз в пару недель и вероятность, что кто-то из девчонок все-таки узнает меня в лицо, стремилась к нулю.

Но эта узнала. Вытаращилась, отступила на шаг, тихо ойкнула — и, закатив глаза, принялась оседать, скользя по стене хрупким плечиком. Я едва успел подхватить ее и осторожно опустить на паркет в прихожей, придерживая ладонью затылок, чтобы бедняжка ненароком не ушиблась.

Хозяин апартаментов оказался покрепче: тоже выпучил глаза до размеров золотого империала, выругался, но сознание все-таки не потерял. И тут же принялся пятиться, тоскливо глядя то на меня, то на оставшуюся на вешалке в прихожей кобуру с «наганом».

— Ты это брось, — буркнул я. — Даже не думай.

— Отче наш, сущий на небесах! — забормотал Петропавловский, осеняя себя крестным знамением. — Да святится имя твое, да придет царствие твое…

Дни, проведенные в духовном училище, не прошли впустую. Нерадивый отпрыск священнослужителя не только без запинки тараторил текст молитвы, но и, похоже, успел заново уверовать в Господа. Впрочем, неудивительно: встреча с ожившим мертвецом — определенно не то, что происходит каждый день.

— Да хватит тебе, дурья башка. — Я шагнул в прихожую и прикрыл за собой дверь. — Это я. Живой и почти здоровый.

— Д… д-д… д-да как так то? — от волнения Петропавловский даже начал заикаться. — В-вовка… Как так вышло⁈

— Сам не знаю. — Я пожал плечами и опустился на корточки — обратно к многострадальной горничной. — Давай-ка мы твою барышню на диван определим, чтобы не простудилась. И самовар поставь — а там и поговорим.

Ничего особенно я не делал и не требовал, но Петропавловский никак не мог перестать таращиться. Его как будто приморозило ногами к полу, и даже потрогать меня за рукав он решился, только когда я слегка подвинул его плечом, пронося в гостиную бесчувственное женское тело.

— К-какой самовар, Вовка? Мы ж тебя третьего дня похоронили!

Петропавловский все еще пыхтел, бледнел и дрожал, как осиновый лист, однако теперь к нему хотя бы вернулась способность соображать… ну, частично вернулась. Я не завывал, не парил над полом, не звенел цепями, не пытался вырвать сердце или высосать кровь из шеи, как поступил бы на моем месте любой уважающий себя упырь. И выглядел, хоть и преотвратно, но все же вполне живым.

— Господь милосердный… Вовка, а это точно ты?

— Сейчас в лоб как дам — узнаешь, — проворчал я, укладывая горничную на диван. — Самора, говорю, ставь.

— Да, ты. — Петропавловский кое-как выдавил из себя усмешку. — Теперь узнаю… Но как так вышло то, что ты живой⁈

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены. — Я не стал дожидаться, пока хозяин решит проявить радушие, и сам направился в сторону кухни. — Такие дела, братец.

— Я сам гроб видел, Вовка! — Петропавловский бросился за мной следом. — Вот этими глазами!

— Закрытый? — на всякий случай уточнил я.

— Да…

— Ну вот то-то и оно.

Делиться подробностями побега из могилы, равно как и беседовать об истинных возможностях своего Таланта я, конечно же, не собирался. Взглянув на мою серьезную физиономию, Петропавловский многозначительно закивал. Похоже, уже успел придумать у себя в голове версию, достойную самого крутого авантюрного романа. Что-нибудь про подмену покойника, очередной заговор или хитрую многоходовку, придуманную многомудрыми чинами тайной полиции.

Правда, впрочем, была куда занятнее.

— Ладно, братец. Чего это мы все обо мне да обо мне? — Я водрузил самовар на примус. — Лучше скажи, чего у вас тут за эти дни было.

— Ну как — чего?.. Государь помер — аккурат в тот день, когда ты пропал. Говорят даже… — Петропавловский опасливо понизил голос, а потом и вовсе решил не договаривать. — Хотя это ты, наверное, и так все знаешь.

Значит, в тот же самый день… Неудивительно. Если уж вдруг появился тот, на кого можно списать все на свете — почему бы заодно не избавиться и от императора? Человека прямолинейного и порой даже чересчур доверчивого, однако достаточно сурового и властного, чтобы подрезать крылья даже самому талантливому и амбициозному чиновнику. Колдуну наверняка пришлось поторопиться, чтобы выставить все так, будто я сначала совершил смертоносный ритуал, и только потом отправился убивать своего начальника.

— Да уж как тут не знать, — вздохнул я. — Чую, шума было…

— Весь Петербург на ушах стоит. — Петропавловский неуклюже опустился на стул. — Панихида, потом присяги все новому государю… Но больше все равно про тебя болтают.

— Князь Сумароков изменил свои показания? — наугад бросил я.

— Да откуда ж мне знать, братец? Но ходили слухи, что из их благородий много кто следствию рассказывал… всякое. Кто-то покаялся даже, но больше доносили. — Петропавловский мрачно насупился. — Наших-то всех отдельно держали, получается, кто утечь не успел. Не по чину простым мужикам с дознавателями беседы пространные вести. Это они с графьями миндальничают да чаи гоняют, а с остальными разговор короткий: говори — или в зубы суют сразу.

Я только сейчас обратил внимание, что вид у моего товарища был, что называется, изрядно помятый. Зубы, к счастью, уцелели, да и полноценных синяков на лице уже не осталось, но ссадины еще не успели зажить.

— Это вас прямо у графинюшки взяли, на горячем? — поморщился я. — Или уже потом?

— Да я ж говорю — кого как. Фурсова нашего на месте скрутили. А я как-то сразу сообразил, что дело керосином запахло. — Петропавловский вдруг заулыбался, явно вспоминая что-то весьма забавное. — Из мужиков кое-кого увести успел и сам, сначала в контору за деньгами, потом домой чемодан собрать… Там то меня и взяли под белы рученьки.

— Прискорбно. — Я понимающе кивнул. — Но ожидаемо. Мне другое непонятно — как вас обоих вообще отпустили? После такого то…

— Как отпустили? Да пожалуй что и не сразу. Повезло — графиня отказалась от обвинений, пожалела. Да и жандармы не злобствовали, даже бить сильно не стали. Только…

Петропавловский вдруг замялся. Словно то, что ему предстояло сказать, оказалось чем-то или слишком опасным и важным, или постыдным… Впрочем, после рассказа о великодушии ее сиятельства и неожиданной доброте имперского правосудия, догадаться было несложно.

— Да уж говори, как есть, братец. — Я махнул рукой. — Вас обещали помиловать, если на меня укажете?

— Ну… Не так вот оно прям было. Я ж как рыба молчал, хоть целый день в карцере и просидел. А потом мне сыскарь и сказал по секрету, что тебя вроде как застрелили. И что нас всех отпустят, если… — Петропавловский отодвинулся на стуле и чуть втянул голову в плечи, будто ожидая от меня то ли ругани, то ли удара. — Ты уж прости, Вовка. Виноват я перед тобой, получается. Если бы знал, что ты живой, то никогда…

— Да ладно, теперь то уж чего. — Я махнул рукой. — Виноват, не виноват… Лучше скажи — ты сам то не веришь, что я и есть колдун?

— Да в жизни бы не поверил, вот те крест! — В голосе Петропавловского на мгновение прорезалась обида. — Я и Фурсову, и нашим всем сразу сказал — не может такого быть, чтобы наш Вовка этим гадом оказался!

— А я и не оказался. — Я снял самовар с примуса и поставил на стол. — Только теперь на меня сыскари всех собак повесили.

— Так это, получается, что и царя Александра… тоже он? — догадался Петропавловский. — А ты знаешь, кто это на самом деле⁈

— Знаю, — вздохнул я. — Только не скажу пока, а то ты и двух дней не проживешь. Вас и так наверняка пасут всех, что твоих баранов.

— Верно, Вовка… — тихо охнул Петропавловский, поднося руки ко рту. — Там ведь во дворе шпик дежурит, в дворника одетый!

— Видел уже, — усмехнулся я. — Не волнуйся, я к тебе так, огородами пробрался. И искать меня никто не будет.

Петропавловского явно подмывало спросить, откуда такая уверенность, но он так и не решился. Вместо этого вскочил и принялся суетливо разливать по чашкам чай, расплескивая кипяток чуть ли не на весь стол.

— Да не мельтеши ты. Теперь уж нам торопиться некуда. — Я вытер лужу рукавом. — Только девицу свою отправь подальше, чтобы не болтала лишнего… И сам не болтай.

— Могила, — пообещал Петропавловский. — А ты что вообще делать-то теперь собираешься, Вовка?

— Обедать. — Я уселся ровнее и многозначительно покосился на кастрюлю на подоконнике. — А потом — обедать еще раз.

Глава 5

Затвор лязгнул. Хищно, нетерпеливо и чуть глухо — я положил чуть больше смазки, чем обычно. Но так даже лучше: там, куда я отправляюсь, любая осечка или заклинивший в стволе патрон могут стоит жизни. До изобретения солидола оставалось еще лет двадцать, но и купленный в оружейном магазине за углом немецкий «Баллистол» тоже был неплох. Излишки понемногу сотрутся об одежду через час или два пути, так что перестараться я не боялся.

Винтовку, как и ту самую кашу, маслом не испортишь.

— И далась она тебе, княже. — Петропавловский щелкнул ногтем по прикладу. — Взял бы лучше немецкий карабин. Или американский.

Я молча помотал головой. Не объяснять же товарищу, что при всем уважении к зарубежным оружейникам, я бы не променял творение Сергея Ивановича Мосина на на один из ныне существующих образцов. Мы с «трехлинейкой» вместе прошли две мировых войны и бессчетное количество заварушек поменьше. И пусть в этом мире конструкция чуть отличалась от привычной, альтернатив я не искал.

Закончив с винтовкой, я положил ее на стол к остальному арсеналу. «Наган», нож и небольшой топор. Все самое простое и надежное, то, что прослужит две недели или даже целый месяц без особого ухода — вряд ли у меня найдется время ковыряться с оружием. Полсотни патронов, смена белья, вещмешок, плащ, легкое шерстяное одеяло, компас… если он вообще будет там работать. Фляга с водой, спички, сухари, сушеное мясо, соль и прочая мелочевка.

Только самое необходимое. И ровно столько, чтобы унести на себе, не теряя в подвижности. Очень может быть, что мне придется изрядно побегать и по городу, и даже за его пределами — в том случае, если мой старый товарищ предпочитает не сидеть на месте. Поиски могут занять немало времени, и будь у меня его побольше, я бы, пожалуй, постарался тайком снарядить полноценную экспедицию. После моих похорон жандармы наверняка устроили основательную чистку, однако в Петербурге еще остались отчаянные храбрецы, которые умеют не болтать лишнего и за деньги пойдут куда угодно.

Даже если их поведет мертвец.

Но я не собирался ждать. Сильный Владеющий, да еще и восставший из могилы — не то шило, которое можно хранить в мешке вечно. Стоит мне начать действовать, как колдун сообразит, что не довел дело до конца — и во второй раз уже не ошибется. На его стороне сейчас доверие наследника престола, запредельный авторитет и вся мощь полицейской машины и отдельного корпуса жандармов.

На моей — только Фурсов с Петропавловским. Я бы, пожалуй, рискнул связаться и с Горчаковым, однако его светлость просто исчез. Ходили слухи, что его даже арестовали и день или два держали в Петропавловской крепости, но потом все-таки отпустили. Видимо, новоиспеченный император Иван опасался разозлить столичную знать и воздержался от решительных действий. Во всяком случае, до коронации.

В общем, расклад выходил так себе. И пусть пока я официально пребывал на глубине трех аршинов под землей и мог спокойно разгуливать по Петербургу с минимальной маскировкой, рано или поздно вступить в игру все равно придется — и к тому времени неплохо бы обзавестись хотя бы парочкой козырей.

— Отлежался бы еще, Вовка, — тоскливо проговорил Петропавловский. — В гроб и то краше кладут, а ты невесть куда собрался… А сам еле ходишь!

На мгновение я даже подумал последовать совету. Я вошел в эту квартиру позавчера — грязный, хромой, со сломанными ребрами, единственным рабочим глазом и повязкой чуть ли не на половину лица. Крепкий сон и сытная трапеза по пять раз на дню сделали свое дело, однако даже мое прежнее тело едва ли смогло бы полностью вылечить такие раны за неполные трое суток.

А это справилось — вопреки и ожиданиям, и даже известным мне законам бытия. Будто схватка с колдуном каким-то образом спровоцировала рывок некоторых способностей до былого уровня, а кое-где даже выше. Пока я едва ли смог бы выдать заклятие или ритуал высшего ранга, однако физические возможности впечатляли. Ребра еще слегка ныли, зато оба глаза теперь видели не хуже прежнего, а дырки в груди и черепушке заросли… Еще немного, и тело восстановится полностью и, похоже, даже станет сильнее и крепче. Впрочем, неудивительно: этот мир определенно куда богаче энергией, а работа Таланта в предельном, форсированном режиме ускорила естественный рост. В конце концов, то что нас не убивает…

Обязательно попробует еще раз.

— Ничего, не сломаюсь, — буркнул я, подхватывая с пола армейский вещмешок. — Просто небольшая прогулка, всего и делов.

Из зеркала в прихожей на меня смотрел Володя Волков. Лицо, которое я успел изучить до мельчайших деталей. То же самое, что и несколько дней назад… и все-таки другое. Чуть заострившееся, худое. Лишенное последних остатков юношеской округлости, будто я восстал из могилы повзрослевшим сразу на несколько лет. Недобрая складка между бровей намертво впечаталась в загорелую кожу, а темная поросль на щеках и подбородке стала чуть гуще.

Шрамов, да и вообще хоть каких-то следов от пуль не осталось. Во всяком случае, тех, что можно увидеть глазами. Но черты все равно неуловимо изменились, будто Талант проделал свою работу по чертежам, которые прихватил из того мира. Вряд ли хоть кто-то из знакомых смог бы заметить преображение, однако я сам видел, что в чуть мутном отражении появилось куда больше меня-прежнего, чем было раньше. Гибель и возрождение перекроили лицо, а взгляд окончательно превратился в тот, что я наблюдал сотни лет подряд.

Из темных глаз вчерашнего гимназиста Володи Волкова на меня смотрело создание, разменявшее вторую тысячу лет жизни. Глубокий старик — мрачный, ехидный и бесконечно усталый, недавно добавивший в копилку многочисленных собственных почти-смертей еще одну, ставшую поистине жемчужиной недоброй коллекции. Тот, кто, пожалуй, и рад был бы уйти на пенсию и там умереть, но никак не мог оставить уже давно нелюбимую работу.

Которую мне только предстояло закончить.

— Упертый ты, как тот баран, — вздохнул Петропавловский. — Но спорить с тобой… Ладно уж, давай хоть провожу. Фурсов нас там, небось, уже заждался.

По лестнице мы спускались тихо, крадучись. Я даже не поленился снять сапоги и нести их в руках, чтобы не грохотать по ступенькам. Не то, чтобы в пять утра весь дом еще спал, и вряд ли среди жителей доходного дома было так уж много осведомителей тайного сыска, лишний шум мне уж точно был ни к чему. И если на почтальона, стекольщика, городового или даже попрошайку-оборванца вряд ли обратят внимание, то вооруженного человека в походном облачении уж точно запомнят. Моя нехитрая операция требовала совсем немного времени, однако провести ее следовало без единого свидетеля.

И непременно внизу — чтобы потом не рухнуть с трехметровой высоты на какую-нибудь арматуру или острые камни.

— Где вас там черти носят? Только за смертью и посылать.

Фурсов ждал нас в парадной не больше получаса, но, похоже, уже успел замерзнуть на сквозняке: поднял ворот плаща, убрал руки в карманы и сердито шмыгал покрасневшим носом. Утро выдалось на удивление сырым и прохладным — даже для сентября в Петербурге. Тяжелые тучи повисли над крышами еще со вчерашнего дня, а теперь из них помаленьку накрапывал дождик.

Впрочем, так даже лучше: меньше найдется желающих прогуляться в такую рань. Даже шпику, подменившему местного дворника, не захотелось вылезать в серую хмарь. Обычно топот, стук дверей и шкрябанье метлы начинались еще затемно, однако сегодня нерадивый соглядатай, похоже, решил остаться в теплой комнатушке и поспать подольше.

— Ну, как тут вообще? — Петропавловский на всякий случай огляделся по сторонам. — Видел кого?

— Тихо, как в гробу, — проворчал Фурсов. — Приличные люди спят еще — только вам неймется.

— Уже не рад, что я вернулся? — Я опустился на корточки и достал из кармана кусочек заговоренного мела. — Потерпи уж — немного осталось.

— Да я-то рад… Только что вы задумали такое — не пойму.

Я так и не поделился с товарищами планами. Хотя бы потому, что если кто-то из них попадется — не сможет рассказать ни куда именно направился восставший из могилы капитан Волков, ни что он вообще собрался искать.

— Во дает… — изумленно прошептал Фурсов. — Ты смотри, что творит…

В тот раз я проводил ритуал в спешке, почти наугад. Рисовал символы как попало, лишь бы получилось хоть что-нибудь. Конечно же, не запомнил и половины, и теперь, даже после пары дней размышлений и возни с черновиками, имел все основания опасаться, что повторить схему уже не получится. Или она выйдет чуть иной: вообще не сработает… или наоборот — сработает слишком хорошо, и проход между мирами окажется стабильным и так и останется болтаться в парадной, приманивая Упырей и оставляя следы, которые я собирался замести так хорошо, как умел.

Но, на мое счастье, все вышло как надо и с первого раза: стоило мне провести лезвием ножа сверху вниз, как Прорыв задергался в полумраке парадной, заискрился неровными краями и тут же принялся сужаться, явно намереваясь полностью исчезнуть через минуту-другую.

— Совсем с ума сошел, — неодобрительно буркнул Петропавловский. — Надо оно тебе вообще?

На мгновение я и сам засомневался — снова. Слишком уж опасной вдруг показалась собственная затея, и слишком уж мало у меня на самом деле было оснований думать, что по ту сторону Прорыва действительно найдется тот, кто поможет расхлебать кашу, которую колдун старательно готовил последние несколько лет, щедро сдабривая адское варево кровью, интригами и уродливой магией.

След в подземелье у бункера запросто мог быть отпечатком не сапога, а копыта какой-нибудь очередной твари из мертвого города. Хитрой, осторожной или просто слишком редкой, чтобы попасться воякам из Георгиевского полка. Я мог ошибиться, а все мои домыслы об участи отставного фельдфебеля Игоря Никита могли оказаться лишь домыслами — и ничем больше.

Но если план получше и существовал, придумать его я так и не смог.

— Надо, — вздохнул я, закидывая за плечи протянутый Фурсовым вещмешок. — Еще как, братцы, надо.

— Ну, раз так — бог в помощь. — Петропавловский неловко перекрестил меня и отступил на шаг. — Сказал бы хоть, чего искать там собираешься…

— Правду. — Я поправил ремень винтовки и, развернувшись к Прорыву, улыбнулся. — Как всегда — правду.

Глава 6

Мертвый город встретил меня без особой радости — тут же швырнул в лицо горсть то ли пыли, то ли мокрого пепла. В прошлый мой визит здесь царила тишина… Во всяком случае, пока не начинал верещать кто-нибудь из местной разнообразной и прожорливой фауны. Но сейчас, в конце сентября в эти почти-тропики, похоже пришло что-то вроде сезон дождей.

На полноценный ливень скудная здешняя природа так и не сподобилась, зато сам воздух оказался настолько влажным, что гимнастерка на груди и плечах тут же начала липнуть к телу. Ветер тащил водяное крошево и, казалось, дул со всех сторон одновременно.

Я стоял под открытым небом. Можно сказать, на улице: когда-то дом Петропавловского в этом мире наверняка выглядел точно так же, как и по ту сторону Прорыва, но разразившаяся когда-то катастрофа и стихия сравняли его чуть ли не до фундамента. Соседние здания сохранились чуть лучше: стены еще стояли, а кое-где даже остались несколько этажей. И только со стороны улицы лежала огромная куча битого кирпича. Ветер подвывал среди почерневших остовов, однако я все равно услышал, как по асфальту и битому кирпичу шкрябают неуклюжие когтистые лапы.

Вряд ли проделанная мною дверь между мирами излучала так уж много энергии, однако местные обитатели ее все-таки заметили. Или просто учуяли принесенный ветром аппетитный запах человеческой плоти. Я не успел даже сбросить ремень винтовки с плеча, как из мокрого утреннего полумрака ко мне устремились тощие когтистые фигуры.

Около дюжины, с трех сторон разом. На мгновение даже мелькнула мысль рвануть обратно к Прорыву, однако он уже сжался до размеров крохотного лаза, через который смогла бы пробраться разве что собака, но уж точно не человек в полном походном облачении.

Пришлось драться. Медленно отступая, я сбросил со спины вещмешок, а потом избавился и от винтовки. Огнестрел может изрядно проредить толпу вокруг еще до рукопашной схватки, однако пальба наделает слишком много шума. И наверняка привлечет кого-нибудь покрупнее и поопаснее Упырей. Вряд ли крупные хищники вроде Рогатого или небесного летуна размером с пассажирский авиалайнер выйдут на охоту в такую погоду, зато Леший уж точно не поленится вылезти из своей берлоги, чтобы позавтракать. А уж Жабе и вовсе положено любить дождь и сырость.

— Давайте, любезные. Попляшем. — Я прокрутил в руке топор, привыкая к весу лезвия. — Подходите по одному.

Зубастые, конечно же, не послушались и навалились сразу, кучей, больше мешая друг другу, чем объединяя усилия. Я встретил первого ударом в темя, а второму снес голову, уже отступая. Пожалуй, для такой схватки скорее подошла бы шашка или длинная кавалерийская сабля, однако они мало годятся в качестве рабочего инструмента — а я, собираясь, сделал выбор в пользу универсальности.

Впрочем, я без особого труда компенсировал недостатки оружия изрядным опытом, так что в драке с Упырями плотницкий инструмент проявил себя по меньшей мере неплохо: порхал сердитой стальной бабочкой, отделяя от тел зубастые морды и конечности. А когда я свободной левой рукой достал еще и нож, дело пошло вдвое быстрее. Разум почти отключился, понемногу погружаясь в боевой транс, и тело работало само по себе.

Удар, уклон, еще удар — и отступление. Медлительные и слабосильные твари никак не могли угнаться за мной, однако само их количество все еще представляло изрядную опасность. И мне приходилось все время двигаться, чтобы не оказаться зажатым в углу или между искачалеченных туш.

Смертельный танец длился недолго. Заправленному под завязку местной энергией телу явно не терпелось опробовать новоприобретенные способности, и оно выдавало все, на что оказалось способно. Даже не самые удачные мои выпады отбрасывали Упырей чуть ли не на десяток шагов, опрокидывая на камни и ломая хрупкие кости, а одного я и вовсе разрубил надвое, прочертив лезвием топора наискосок, от покатого тощего плеча до самого пояса.

Тяжелый солдатский сапог опустился на череп твари, превращая его содержимое в кашу, и я встретил последнего Упыря ударом крест-накрест, двумя лезвиями одновременно. Нож и топор едва слышно лязгнули, встретившись, и уродливая голова взмыла в воздух, разбрызгивая во все стороны черную жижу.

Несколько мгновений я простоял без движения, вслушиваясь в завывание ветра среди развалин. И не зря: все до одного Упыри лежали без движения, и все же наша возня привлекла кого-то еще. Неторопливого и грузного, однако достаточно крупного, чтобы у меня не возникло никакого желания повстречаться с ним лично. Когда где-то со стороны улицы послышалось тяжелое сопение и грузные шаги, я поспешил подхватить свой скарб и убраться подальше.

От ближайшей стены осталось совсем немного: дверной проем и немного ветхой кирпичной кладки вокруг, однако ничего лучше рядом не имелось, и я съежился за укрытием. Как раз вовремя: топот с улицы сменился хрустом камня и влажным шлепаньем гигантских лап. Кем бы ни была тварь, явившаяся на шум, ей было явно не так уж просто протиснуться сюда через руины. Я сидел тихо и на всякий случай даже задержал дыхание, однако когда из-за стены раздался треск раздираемой плоти и громкое чавканье, не удержался и все-таки выглянул.

И едва удержался, чтобы не выругаться.

Жаба оказалась… нет, пожалуй, даже не огромной, а поистине монструозной. Чуть ли не вдвое крупнее той, что я зарубил шашкой в свой самый первый день в мире по ту сторону Прорыва. Да и выглядела куда солиднее: шерсть на спине и боках росла заметно гуще и была не болотного цвета, а совсем темной, почти черной. Неровные бугры на голове и холке соединялись в сплошной костяной гребень, по обе стороны от которого из тела торчали острые шипы.

Видимо, эта тварь прожила на свете куда больше себе подобных, раз уж отрастила такие украшения. И все эти годы она уж точно не отказывала себе в еде: толстые когтистые лапы едва держали огромное туловище, и почти при каждом шаге Жаба касалась им земли. Волочилась толстым колыхающимся брюхом прямо по камням — наверное, поэтому белесая чешуя и вытерлась чуть ли не до блеска.

Колоссальные размеры внушали уважение и даже оторопь, но самой Жабе, пожалуй, только мешали. Я с трудом мог представить, как она могла бы скакать и охотиться с таким весом. Впрочем, сегодня ей повезло: я оставил после себя достаточно бездыханных туш, и одна из них уже успели отправиться в необъятный желудок. Пасть с обломанными и затупившимися от старости зубами работала не хуже мясорубки, с одинаковой легкостью перемалывая и плоть, и хрупкие кости.

Покончив с Упырем, Жаба тут же неторопливо двинулась к следующему, а потом и вовсе плюхнулась на брюхо и принялась чавкать лежа, загребая еду передними лапами. Зрелище оказалось настолько отвратительным и одновременно занятным, что я даже рискнул еще немного высунуться из-за остатков стены, чтобы получше рассмотреть, как очередная половина туловища исчезает в пасти, колыхая тощими когтистыми конечностями.

И, разумеется, мое любопытство тут же было наказано: стоило мне приподняться чуть выше, как кирпич под моим локтем не удержался в кладке и, устремившись вниз, с грохотом разлетелся на несколько частей.

— Да твою ж… — прошипел я себе под нос.

Жаба тут же перестала жевать, а потом и вовсе выплюнула недожеванную Упыриную ногу. И после этого медленно поднялась обратно на лапы и с вальяжностью двухэтажного автобуса развернулась в мою сторону. Здравый смысл явственно намекал, что все это время я мог потратить на побег. Или мог просто укрыться получше, съежиться за остатками стены и надеяться, что сытный завтрак покажется гигантской твари интереснее, чем поиск источника звука.

Но вместо этого я застыл на месте. И смотрел — прямо в наведенные на меня неподвижные «блюдца» размером с мою голову каждое. Обычно глаза нечисти поблескивали желтым, оранжевым или зеленым, но эти почему-то напоминали две бездонные черные дыры, которые будто вобрали и приумножили весь полумрак вокруг.

Я не видел даже зрачков. Это… нет, не пугало, а скорее завораживало. Разум безмолвно кричал об опасности, однако чутье подсказывало, что все идет именно так, как надо. И пока я стою неподвижной статуей, ничего не случится.

И я стоял. Мгновение шло за мгновением, Жаба пялилась на меня, а на Жабу. Нас разделял какой-то десяток шагов, и даже со всем своим колоссальным весом она наверняка могла бы преодолеть дистанцию достаточно быстро, чтобы снести остатки стены и атаковать… но вместо этого просто смотрела. И только когда гигантская голова повернулась обратно к недоеденному Упырю, и вместо темноты в глазнице Жабы показалась белесая пелена, я, наконец, сообразил, в чем дело.

Тварь была слепа. Отлично слышала и наверняка могла учуять запах крови хоть за километр, но видеть и охотиться уже не могла. Хищник, почти вершина пищевой пирамиды мертвого города, превратился в падальщика и доживал свой век, питаясь мертвечиной или чужой добычей. Толстая чешуя, шипы на спине и размеры надежно защищали ее от любого представителя местной фауны, и даже небесный летун едва ли выбрал бы Жабу в качестве обеда.

Я дождался, когда она снова увлечется трапезой и, уже не скрываясь, убрался сначала за угол, а потом и на соседнюю улицу. Здесь дома сохранились получше. Настолько, что я даже начал понемногу подыскивать себе убежище. Передохнуть, очистить оружие от Упыриной крови, возможно, перекусить… Или даже забраться повыше и оборудовать себе наблюдательный пункт. Соорудить постель, заделать окна обломками кирпичей или досками, если от них хоть что-то осталось. Сложить из кирпичей печку и развести огонь, в конце концов. Свет я смогу скрыть, а запах дыма вряд ли привлечет местную нечисть.

Зато наверняка заинтересует того, за кем я сюда пришел.

Глава 7

Котелок сердито зафырчал, вздрогнул и выплюнул из-под крышки струйку воды. Огонь тут же отозвался недовольным шипением и почти погас, но через несколько мгновений снова разгорелся, облизываю закопченное круглое донце. Я не стал дожидаться, пока кипяток снова хлынет наружу и, подсунув под дужку ствол винтовки, достал из печки свой…

Завтрак? Можно сказать и так. Сушки в приготовлении не нуждались, однако я едва ли представлял себе утро без кофе. Пакет весил меньше половины килограмма и занимал в вещмешке не так уж много места, так что даже расчет и экономия не стали причиной отказываться от одного из немногих удовольствий… А в этом мертвом мире, пожалуй, и единственного.

Я размолол зерна рукоятью ножа, ссыпал в кружку, залил кипятком, и моих ноздрей тут же коснулся привычный аромат, который перебивал и дым из самодельного очага, и уже ставший привычным сырой и чуть пряный запах с улицы. Даже здесь, на высоте чудом уцелевшего пятого этажа встречался и вездесущий зеленый мох, и другая растительность.

Здание — то, что от него осталось — подозрительно напоминало то, что в начале двадцатого века построили для компании «Зингер», а уже при Советах переименовали в «Дом книги». Только стояло оно почему-то не на набережной канала Грибоедова, а чуть дальше. Там, где в обоих известных мне мирах пересекались Невский проспект и Большая Конюшенная.

Я провел здесь достаточно времени, чтобы заметить, как сильно этот Петербург отличается от двух других. Будь у меня такая цель, я непременно набросал бы карту со всеми рукавами Невы и не поленился бы найти… что-то. Фотографии, документы, пленки, дневники — хоть какие-то свидетельства, способные пролить свет на случившуюся в этом мире катастрофу.

Но другие поиски были важнее. И я уже пятый день подряд покидал свое убежище на рассвете и отправлялся бродить по мертвому городу, пока темнота не загоняла меня обратно в Дом книги, который я понемногу превращал с самое настоящее жилище, где понемногу появлялось все, что нужно неприхотливому человеку. Засохший мох со стен и остатки мебели на этажах служили топливом для очага, а вода из канала неподалеку, хоть и фонящая излучением, годилась и для кофе и даже для супа из мясных консервов. Простого смертного такая диета наверняка прикончила бы за считанные месяцы или даже дни, однако мой организм справлялся и с радиацией, и с грязью, и со всеми видами болезней, которые смогли уцелеть в этом мире.

Пожалуй, подземный бункер, который мы с Иваном отыскали в прошлый раз, был удобнее и уж точно куда безопаснее моей нынешней берлоги, зато она располагалась буквально напротив Казанского собора, а я каждую свою вылазку начинал с подъема под чудом уцелевший купол. Да и с Дома книги улицы просматривался неплохо — на несколько километров во все стороны.

Я подхватил кружку с самодельного столика, подошел к амбразуре и, потягивая кофе, принялся наблюдать за соседями. Несколько дней назад двор внизу облюбовали упитанные коротконогие твари, похожие одновременно и на коз, и на тапиров. От первых уродцы получили чуть загнутые острые рога, а от вторых — хобот на морде. Не такой основательный, как у слона, однако достаточно подвижный и гибкий, чтобы орудовать им не хуже конечности.

Наверняка «тапиры» переваривали и животную пищу, но все эти дни питались зеленью, обильно произраставшей на развалинах внизу. Глава стаи — самый крупный и мощный, с обломанным справа рогом — не брезговал и побегами со стен, куда мог дотянуться, а его супруга и полдюжины толстопопых деток понемногу обдирали хоботками мох с камней. Поначалу твари приходили только в светлое время суток, но потом пообвыкли и даже остались ночевать.

Я не возражал: по сравнению с большинством местных обитателей «тапиры» выглядели сравнительно безобидными. И наверняка предупредили бы, вздумай появиться по соседству Упырь или кто-то из крупных плотоядных. Впрочем, пока хищники сюда не совались: то ли их по непонятной причине отпугивал запах дыма из моего очага, то ли туша застреленного мною неподалеку Лешего выглядела достаточно убедительно.

Этакий предупреждающий знак: чужая территория. Здесь живет новый хищник. Не самый крупный, зато проворный и очень злой. Доселе неизвестный, а потому опасный вдвойне.

Не влезай — убьет.

Похоже, я незаметно для себя самого встроился в местную экосистему, отобрав у предыдущего владельца охотничьи угодья площадью в несколько кварталов. Границы моих владения начинались примерно у Казанского собора и заканчивались на набережной Мойки, а с восточной части проходили вдоль канала Грибоедова — там, где в моем родном мире построили очередной выход из метро.

Здесь я его так и не нашел: от дома на углу остались лишь развалины, и я мог только догадываться, был ли под ними вход в подземелье, или нет. Чуть дальше, у перекрестка Невского и Садовой переходы под проспектом затопило водой, а ничего похожего на вестибюль в здании Гостиного двора не наблюдалось. По косвенным признакам я догадывался, что этот мир остановился и погиб примерно в середине двадцатого века, но точнее определить пока не мог.

Как не мог и даже предположить, когда именно, сколько лет назад случился катаклизм, превративший Северную столицу в руины, людей в кровожадных Упырей, а местную фауну — в гигантских чудовищ. Половину домов сравняло с землей, некоторые выглядели так, будто понемногу ветшали и рушились веками, но остались и те, которые не тронула катастрофа и пощадило даже само время. То ли в этом мире тоже когда-то существовали могучие колдуны, способные защитить свое жилище от стихии, то ли дело было в удачном стечении обстоятельств — кое-где в соседних зданиях уцелела даже мебель.

Но одно точно — катастрофа случилась внезапно, буквально за несколько дней. Может быть, неделю или полторы. Никто не пытался консервировать помещения, не оборудовал в подвалах или на этажах склады с продовольствием или оружием и не ставил на улицах кордоны из грузовиков и танков, чтобы остановить наступающую стихию.

Чудовища не пришли в Петербург извне, а будто появились в одночасье. Неведомая сила — настолько огромная, что я не мог даже представить ее масштабы — изменила весь город… или весь мир. И ее отголоски я чувствовал до сих пор. Все здесь, от самого крохотного обломка кирпича под ногами до воды в моей кружки фонило остатками мощи, которая катком прошлась по улицам, размалывая человеческую цивилизацию и перекраивая само бытие по новым лекалам.

С тех пор могло пройти два года. Двадцать… Или двести — считать время стало некому, и оно потеряло всякий смысл. Я не был уверен даже, что сами законы физики в этом мире работают так же, как и в двух других. Мертвый город словно сошел со страниц книг о будущем после конца света, только реальность оказалась мокрой, серой и невзрачной. Совсем не похожей на красочные картины пустоши, наполненной ревом могучих двигателей, где потомки выживших после ядерной войны расплачивались друг с другом крышками от «кока-колы».

В дождливый день Петербург и по ту сторону Прорыва не блистал обилием красок, а здесь и вовсе превратился в выцветшую и потрескавшуюся фотографию, будто этот мир спешил поскорее избавится от всяких остатков жизни. Даже в мирно пасущихся на развалинах «тапирах» было что-то… нет, не то, чтобы зловещее или мрачное — скорее просто тоскливое. Взрослые твари методично обдирали низ уцелевших стен соседнего дома, и даже безрогие малыши не резвились и не бегали по двору, играя, как это непременно делали бы их ровесники, порожденные овцой или коровой. Они то ли боялись привлечь хищников шумом, то ли в принципе не интересовались ничем, кроме еды… Будто какие-нибудь роботы, которым создатель почему-то поленился прописать мало-мальски достоверный рабочий алгоритм.

«Тапиры» двигались настолько сонно и неторопливо, что я не сразу заметил, что их поведение изменилось. Самка еще ковыряла стены хоботком, а вот почтенный отец семейства почему-то прекратил трапезу и, вытянув шею, замер и шумно засопел. То ли вслушивался в шелест ветра среди руин, то ли учуял новый запах и теперь изо всех сил втягивал воздух, пытаясь разобрать, что это. А через несколько мгновений занервничал и молодняк: мелкие твари тоже перестали глодать камни и засеменили к центру двора под защиту рогов патриарха.

Кто-то или что-то приближалось. Точно не Жаба и не великан вроде Рогатого — их бы я непременно разглядел из своего «гнезда». И вряд ли Упыри — младшая зубастая нечисть всегда выдает себя шумом еще издалека. Вариантов оставалось немного, так что я отставил кружку с кофе, на всякий случай проверил «наган» на поясе и принялся высматривать крадущегося среди руин Лешего.

Мой взгляд привычно скользил по развалинам от набережной канала до Большой Конюшенной, выискивая трехметровую лохматую фигуру… и не находил. Однако «тапиры» внизу нервничали все заметнее, и их тревога понемногу передавалась и мне. А чуйка еще и подливала масла в огонь, намекая на опасность. Пока еще не вполне сформированную, но серьезную и близкую — во всех смыслах.

Я уже успел убедиться, что Лешие обладали запредельным по местным меркам интеллектом. Умели не только выслеживать добычу, но и искать самый лучший момент для нападения… и самую подходящую жертву. Разумный и здравомыслящий хищник скорее предпочел бы атаковать мелкого «тапира» или самку.

Но этот явно нацелился на меня.

И, возможно, в самом что ни на есть прямом смысле. Я успел расставить на всех лестницах Дома книги нехитрые ловушки, и хоть одна непременно бы сработала. Но внизу все еще было тихо. Значит, неведомый враг еще не добрался до здания… И на улице его тоже нет.

Прячется? Наблюдает?

На его месте я бы поступил так же. Нет ничего проще и эффективнее, чем зайти с подветренной стороны и без лишней спешки подняться на самый верх соседнего дома. Крыша напротив чуть пониже моей берлоги на пятом этаже, однако дыра в стене со стороны канала достаточно велика, чтобы с той стороны улицы было видно чуть ли не все помещение. Во всяком случае, ту его часть, где стояла постель и самодельная печь с котелком. Расстояние около пятидесяти метров — в самый раз для прицельного выстрела.

Тело уже готово было упасть на пол и откатиться в укрытие, но я усилием воли заставил себя остаться на месте. Снова взял чашку с кофе, отхлебнул, поставил обратно и принялся усердно изображать, что ничто в этом мире не интересует меня больше, чем суетящиеся внизу «тапиры».

Глаза скосились так, что на мгновение показалось, что они сейчас провернуться куда-то внутрь черепа в попытке зацепить хоть краешек крыши напротив — но без толку. Запах кофе перебивал все остальные, так что я весь превратился в слух. Обычный человек на таком расстоянии едва ли смог бы распознать хоть что-то, но мои чувства уже обострились до предела, и ухо даже сквозь шелест ветра и возню «тапиров» все-таки уловило тихий металлический звук.

Так щелкает предохранитель.

Глава 8

От чужих взглядов еще никто и никогда не умирал. И все это — в теории, конечно же — могло длиться чуть ли не часами: я продолжал бы пить кофе, наблюдая за пасущимися во дворе тварями и делая вид, что никого и ничего не заметил. А незваный гость и дальше сидел бы на крыше напротив, разглядывая необычное для этих мест зрелище — человека. Самого обычного парня, который занимается самыми обычными делами: завтракает, перематывает портянки, чистит винтовку, точит нож…

И не так уж важно, что именно используется для наблюдения — только глаза, бинокль или, может быть, какая-нибудь навороченная коллиматорная оптика с трехкратным увеличением. Нацеленный в меня ствол само по себе мог означать исключительно осторожность и любопытство.

Но если уж рычажок предохранителя скользнул в боевой режим — вариантов осталось немного.

Я рухнул на пол за мгновение до того, как над руинами раздался грохот, и пробитая насквозь пулей металлическая кружка улетела куда-то вниз, во двор. «Тапиры» тут же хором заверещали и, судя по звукам, бросились куда-то в сторону Мойки, на всякий случая убираясь подальше от страшного шума.

С крыши напротив по мне работало что-то серьезное: точно не ружье и не пистолет, скорее винтовка… автоматическая. Первые два или три выстрела прогремели отдельно, но последующие сливались в короткие очереди. Пули крошили ветхие стены, с воем рикошетили, и одна из них рано или поздно должна была отыскать мое скрючившееся на полу среди обломков кирпича и камня тело.

Выгадав момент, я кое-как откатился за печь, подтянул ноги и даже вытащил из кобуры на поясе «наган». Однако пускать его в ход пока не спешил: шансов перестрелять вооруженного чем-то вроде автомата Калашникова противника было, мягко говоря, немного. К тому же я до сих пор только не знал, где именно он засел. Сначала его оружие гремело прямо напротив, но теперь шум чуть отдалился — куда-то в сторону проспекта.

Значит, перемещается: неторопливо шагает боком, чтобы изменить сектор обстрела и снова поймать меня на прицел. Конечно же, я догадывался, с кем придется иметь дело, а теперь лишь убеждался, что связался с профессионалом. Тем, кто не только отлично умел пользоваться любым оружием, но и имел в этом огромный опыт, едва ли уступающий моему собственному. Даже в движении невидимый пока еще враг почти не терял точности, вколачивая в мое укрытие пулю за пулей. Размеренно, неторопливо, одиночными: не слишком часто, однако достаточно убедительно, чтобы у меня не возникало соблазна высунуться и атаковать в ответ.

Кирпичное крошево летело во все стороны, сыпалось за шиворот, и ситуация изрядно осложнялась тем, что я никак не мог добраться до винтовки. Мое оружие осталось стоять у стены со стороны двора. Нас разделял какой-то десяток шагов, однако это расстояние отлично просматривалась с той стороны улицы, и я уж точно не собирался рисковать и прыгать в надежде, что противник не успеет всадить в меня пару пуль.

Да и, собственно, зачем? «Наган» почти бесполезен, но и винтовка едва ли так уж сильно изменит расклад. На дистанции в неполные пятьдесят метров «трехлинейка» с поворотно-скользящим затвором и боезапасом в пять патронов наглухо проигрывает автомату.

Который все продолжал и продолжал стрелять, как в каком-нибудь голливудском фильме, где герои и злодеи произволом режиссера получали никогда не пустеющие магазины. То ли мой противник перезаряжался с поистине фантастической скоростью, то ли прихватил с собой вместо обычного «рожка» дисковую громадину на полсотни с лишним патронов — я пока только ждал, когда его «молотилка» перестанет трещать.

И дождался. Пауза между выстрелами затянулась чуть дольше обычного, и я услышал щелчок и металлический лязг: опустевший магазин отработал свое и упал на кровлю, и его место уже готовился занять следующий.

У меня эта операция заняла бы несколько секунд. Но выходец из мира, где до появления полноценных штурмовых винтовок оставалось еще лет тридцать, возился заметно дольше, и я рванул к лестнице, а по пути даже успел хоть как-то рассмотреть своего противника.

Он не скрывался: стоял на крыше во весь рост и заряжал свою грозную игрушку, явно не собираясь затягивать охоту. Самый обычный человек, с виду ничем не примечательный разве что в странном облачении. Вязаная шапка, ботинки и маска на половину лица выглядели вполне обычно, однако грязно-серую униформу явно дорабатывали вручную, превратив в конечном итоге в странные угловатые лохмотья.

Наверное, маскировка. Только не лесного типа, а городского: среди развалин мертвого Петербурга, наполненного нечистью, такой костюм наверняка помогал хозяину буквально сливаться с полуразрушенным стенами, превращаясь то ли в странный узор из трещин, то ли в кучу бетонных обломков.

Дальше рассматривать стрелка я не стал — скатился вниз по ступенькам, спасаясь от снова загрохотавшего автомата. На этаже ниже стены сохранились чуть ли не целиком, так что расклад изменился. Теперь противник не видел меня и не уж тем более не мог прицелиться… впрочем, как и я сам. Приходилось играть вслепую: я продолжал спускаться, на всякий случай перебегая от лестницы к лестнице, стараясь держаться подальше от окон. Придумать, как пересечь улицу, разделявшую Дом книги со зданием напротив, пока не получалось, однако дистанцию определенно стоило сократить. А еще лучше — подобраться вплотную. Выбить оружие, скрутить, и дальше оно как-нибудь получится само.

Особенно если мне повезет, и один не свернет другому шею до того, как мы познакомимся… Заново.

Когда я добрался до второго этажа, автомат загрохотал снова. Противник то ли успел заметить мой силуэт, то ли бил на звук. И весьма точно: стена в полуметре от моей головы буквально взорвалась крошевом, и осколки больно врезались в щеку. Я снова рухнул на пол и продолжил путь ползком. Уже в относительной безопасности: пулям неведомого калибра хватало мощности сносить остатки оконных рам и разбивать кладку там, где она и без того прохудилась, однако пробить чуть ли не полметра камня и остатков облицовки они все-таки не могли.

Помощь пришла, откуда я ее совсем не… Впрочем, нет — ждал.

Не то, чтобы обезлюдевший невесть сколько лет назад Петербург стал таким уж тихим местом: нечисть то и дело верещала, отрывая друг другу головы, а гиганты вроде Рогатого или Жабы без труда могли обрушить стену, однако пальба здесь уж точно случалась нечасто.

Рано или поздно кто-то непременно должен был заинтересоваться необычным шумом. И первыми, как и нередко в подобных случаях, оказались Упыри. Тупые и медлительные твари ничего не боялись и резво сбредались на все, что хотя бы намекало на возможную трапезу. Даже сквозь грохот выстрелов я услышал глухое урчание и шаркающие шлепки, с которыми зубастые волочили лапы-ноги по ветхому асфальту.

Много, очень много Упырей… Дюжины полторы, а то и больше — и всех до единого, конечно же, интересовал исключительно человек на соседней крыше.

Тот, видимо, уже сообразил, что просчитался, слишком затянув охоту на ловкую и проворную мишень. Стрельба прекратилась, однако шума едва ли стало меньше. То ли несколько тварей уже успели подняться наверх, то ли они каким-то образом заметили движение — Упыри рычали и хрипели так, будто свежее мясо уже подали им на блюде.

Я поднялся на корточки, а потом и вовсе выпрямился, чтобы поскорее добраться до дыры в полу, через которую можно было спуститься на первый этаж без лестницы. Спрыгнул вниз, рванул к стене, чтобы поскорее укрыться, и только потом осторожно выглянул на улицу через арку витрины.

Упыри заполнили чуть ли не всю улицу. Похоже, стрельба собрала нечисть со всех соседних кварталов, и на мгновение я даже удивился, что в гости не пожаловал кто-нибудь и покрупнее. Уродливые вытянутые фигуры шагали мимо, спешили к зданию напротив и, с воплями отталкивая друг друга, лезли внутрь. Любое отверстие в стене собирало целую очередь, и силуэты тварей уже мелькали и на втором этаже и, кажется, даже на третьем. А незадачливый стрелок или каким-то чудом успел убраться, или…

Мои размышления прервал страшный грохот. В стене напротив вдруг появилась здоровенная дыра, и наружу, раскидывая во все стороны обломки кирпича, вылетело что-то большое и темное. Туша Упыря несколько раз перевернулась в воздухе и с влажным хрустом ударилась об асфальт, где ее тут же начали рвать на части голодные сородичи.

Обычный человек, конечно же, не смог бы швырнуть полсотни килограмм костей и плоти с такой силой. А значит, я определенно не ошибся: наведаться с винтовкой ко мне на огонек явился никто иной, как мой старый знакомый. Который сейчас как раз разгребал последствия своей поспешности и сражался с Упырями. И, как и следовало предполагать, расклад определенно складывался не в пользу последних: твари верещали, карабкались по лестницам, но ничего поделать с несущим смерть отставным фельдфебелем, конечно же, не могли.

Я поставил бы на него в схватке хоть с сотней голов нечисти — даже без огнестрела. А когда автомат снова сердито залаял, дела у зубастых пошли совсем плохо. Я почему-то очень ясно представил себе, как фигура в грязно-сером камуфляже крутится среди полуразрушенных стен, вжимая в плечо приклад. Будто танцует, выписывая пируэты и уходя от напирающих со всех сторон Упырей.

Один выстрел — одна уродливая голова, пробитая и треснувшая, как перезрелый арбуз. Тот, кто сейчас крошил нечисть в доме напротив, никогда не был силен в планировании, слежке и всяких военных хитростях. Зато драться умел, как никто другой, а природную мощь дополнял умением и опытом в несколько сотен лет.

Рано или поздно он прикончит зубастых. И Лешего, и даже Жабу, если им вздумается присоединиться к схватке вместо того, чтобы терпеливо дождаться ее завершения и перекусить падшими собратьями. Но сколько-то времени у меня еще есть — и, пожалуй, не следует тратить его на бесполезное ожидание.

Я на всякий случай еще раз проверил патроны в «нагане» и, стараясь не греметь подошвами по мостовой, осторожно спрыгнул из окна на улицу.

Глава 9

Выбравшись из укрытия, я еще осторожно двинулся вдоль Дома книги, выжидая, однако дюжина Упырей все еще болтались на улице. Часть зубастых доедали своего павшего товарища, а остальные увлеченно ломились в здание, пытаясь отпихнуть более крепких и проворных собратьев. Судя по размеренному и недоброму грохоту автомата, грозному вояке внутри было определенно не до меня, но я все равно не поленился забрать левее, в сторону Конюшенной площади, заодно обходя большую часть тварей.

Помогло не сильно: те, что жрали тушу на асфальте, и не подумали отвлекаться, но остальные синхронно повернули уродливые морды и направились в мою сторону, тут же забыв о сражении, которое кипело в здании. Вряд ли Упыри могли сравнить опасность — просто выбрали жертву поближе.

И тут же начали умирать. Выдавать себя стрельбой я не собирался, однако подобранный на улице прут от чугунной решетки работал немногим хуже топора или булавы, круша черепа и конечности. Хрупкие кости тварей лопались с треском, и я буквально усеял свой путь через улицу их телами. Пробился к ближайшему окну на углу, вогнал железку в загривок замешкавшемуся в проеме Упырю, стряхнул обмякшую тушу на асфальт и сам забрался внутрь.

В здании выстрелы то ли на втором, то ли на третьем этаже звучали куда громче, отражаясь эхом от стен. Мой старый знакомый не жалел патронов, и Упыри определенно собирались закончиться раньше. Прямо на моих глазах очередная туша рухнула вниз через дыру в потолке и, чуть подергавшись, затихла. Автомат лишь на несколько мгновений смолк и снова принялся методично лаять, прорежая поголовье нечисти.

Я направился к лестнице, стараясь не греметь сапогами. Здесь Упыри уже успели оглохнуть от шума и будто нарочно подставляли спины и костистые головы для удара. Я мог бы без особой спешки перебить их всех, но все же торопился, чтобы не опоздать к тому моменту, как свалка наверху закончится. Судя по звукам, отставной фельдфебель справлялся с работой на отлично, и когда я выбрался на нужный этаж, воевать ему было, можно сказать, уже не с кем.

Я незаметно скользнул с лестничной площадке в комнату, успев зацепить взглядом фигуры впереди. Самая коренастая как раз отшвырнула в сторону очередной опустевший магазин, ловко перехватила оружие за ствол и принялась орудовать им, как дубиной. До моих ушей доносились удары, влажный хруст, вопли и стук падающих на пол туш. Упыри валились один за другим, оставляя мне буквально несколько мгновений на маневры.

На мгновение я вдруг увидел весь этаж. Не глазами, конечно же — в голове будто развернули трехмерную план-схему, на которой кто-то заботливо отметил и человека с автоматом и уцелевших тварей. И, что куда важнее, все помещения с дверями и коридорами.

Вперед и налево. Снести челюсть Упырю, воткнуть прут в глаз его товарищу и там оставить, чтобы освободить руки. Выдернуть «наган» из кобуры, еще немного ускориться. Прямо, налево и снова налево через узкий проход…

Успел.

Когда я шагнул в комнату, приклад автомата с влажным чавканьем опустился, размазывая по полу череп трепыхающегося Упыря. И когда тот перестал верещать, в насквозь пропахшем порохом, потом и черной жижей здании вдруг стало так тихо, что щелчок, с которым провернулся барабан в «нагане», показался чуть ли не громче выстрелов.

— Доброго дня, сударь, — тихо проговорил я, наводя дуло в широкую спину. — Стой на месте.

— Ишь ты… Шустрый.

Голос прозвучал приглушенно. Даже во время схватки мой старый знакомый не избавился от маски на лице. То ли зачем-то скрывал лицо даже от Упырей, то ли уже давно сообразил, что местный воздух небезопасен… в том числе и для него.

Я все-таки не ошибся. Отставной фельдфебель Игорь Никитин действительно не погиб в ту злосчастную ночь. Действительно удрал через Прорыв, спасаясь от сыскарей и гвардейцев Георгиевского полка. Действительно прожил в мертвом городе два с лишним года.

И действительно оказался именно тем, кого я надеялся здесь встретить. Живой легендой. Древним старцем, родившимся еще в прошлом тысячелетии и существовавшим куда дольше, чем даже самые могущественные Владеющие мира по ту сторону Прорыва могли себе представить. Воителем, с которым мы веками сражались бок о бок. Убивали, мерзли в окопах и сами умирали в снегу или среди песков. И снова восставали, чтобы защищать свою страну от врагов — каждый раз новых.

Мне бы хватило и одного только голоса, но и движения я тоже узнал. Неторопливые, даже нарочито-медлительные, однако почему-то все равно буквально излучающие уверенность и силу. Разумеется, старикашка ничуть не испугался нацеленного в спину револьвера и сейчас с убийственным спокойствием просчитывал варианты. Наверняка уже сообразил, что я пришел сюда не случайно. И уж точно не для того, чтобы отправить его на тот свет — иначе выстрелил бы сразу, без разговоров.

— Я тебе не враг. Но если дернешься — ненароком могу и пальнуть, — на всякий случай предупредил я. — Так что уж будь так любезен, брось свою молотилку, подними руки и тогда мы с тобой погово…

Видимо, где-то я все-таки просчитался. Неудачно встал, вовремя не сместился в сторону, сказал не то или недостаточно убедительно… Или просто слишком уж поверил в собственное хитроумие, удачу и непобедимость. И старый товарищ тут же поспешил напомнить, что в мире — любом из трех — хоть и нечасто, но все же встречается кое-то быстрее и крепче меня. Что сила слова весьма и весьма условна. Что никогда не стоит недооценивать противника. Что целиться между лопаток древнему и беспощадному убийце в принципе сомнительная затея… особенно если и стрелять-то на самом деле не собираешься.

И что штурмовая винтовка порой опасна даже в незаряженном виде и без штыка.

Фигура в грязно-сером камуфляже крутанулась с такой скоростью, что размазалась в воздухе, и швырнула в меня автомат. Приклад больно ударил по плечу, и пуля из «нагана» закономерно ушла куда-то в потолок. Выпустить вторую я уже не успел: любезный фельдфебель вдруг оказался рядом, и уже в следующее мгновение мы сцепились намертво и рухнули в соседнюю комнату, насквозь пробив ветхую стену.

Моей спиной, между прочим.

Даже если долгое пребывание в этом мире, до краев наполненном энергией и фоновым излучением, и сказалось на здоровье, драться мой противник уж точно не разучился. А уж сил, и без того немалых, как будто набрался еще раза в полтора: его кулаки опускались, как два гидравлических молота, и обычному человеку такие удары тут же переломали бы все ребра, а внутренности превратили в кашу.

Я держался, хоть и со скрипом. Даже когда мной пробили еще пару стен, а потом швырнули сквозь пол вниз прямо на дохлую упыриную тушу. Иной раз получалось даже вырваться из медвежьих объятий и разорвать дистанцию. Вертеться, бить кулаками, ногами и любой увесистой дрянью, которая попадалась под руку.

И все же победа мне явно не светила: «наган» остался валяться где-то наверху, а схватку без оружия я медленно, но неумолимо проигрывал. Мой противник никогда не был силен в военных хитростях или коварных планах, и сотни лет опыта так и не сделали из него искусного колдуна, виртуозного фехтовальщика или хотя бы мастера единоборств. Однако все это он с лихвой компенсировал упрямством и физической мощью — запредельной даже по меркам нам подобных.

И противопоставить ей оказалось, в общем, нечего: со всеми новообретенными возможностями я-нынешний все-таки не добирал крепости, силы мышц и веса. Самые точные и выверенные мои удары оказывались для древнего вояки немногим опаснее комариных укусов. Я будто колотил по неуязвимой скале, рискуя раньше переломать себе костяшки, чем нанести хоть какой-то заметный вред. Тело Володи Волкова определенно не справлялось.

Но у меня было еще одно. И когда крепкий кулак в очередной раз влетел в мою многострадальную голову, и из глаз посыпались искры, хищник решил, что на сегодня натерпелся достаточно. Я свалился на пол человеком, а обратно поднялся существом другого биологического вида.

Уже чуть ли не неделю мы с внутренним зверем жадно кормились энергией этого мира, и превращение началось без обычных усилий. Плечи и грудь раздались не постепенно, а сразу, рывком, заставив гимнастерку тут же затрещать отлетающими пуговицами на вороте. Ногти вытянулись, заостряясь и превращаясь в когти, а пальцы наоборот, стали чуть короче и разошлись вширь. Голова стала чуть ли не вдвое тяжелее, спина выгнулась кверху могучей холкой, и я вдруг почувствовал острое желание опуститься на четвереньки. Особенно когда сапоги на мгновение сдавили растущую лапу и тут же с жалобным хрустом лопнули.

Наверняка со стороны это смотрелось эффектно и даже пугающе. Но мой противник, конечно же, видел и не такое. Он не стал ждать, пока я изменюсь полностью, и снова ринулся в бой, выхватив из-за голенища пугающих размеров нож. Впрочем, оружия я уже почти не боялся — звериная шкура, стремительно покрывающая мое растущее тело, почти не уступала по прочности доспехам.

Однако драка еще не закончилась, и поначалу мне пришлось сражаться не только с противником, но и с собственной одеждой. Ткань сдалась почти сразу, зато кожаная портупея оказалась сделана на совесть. И упрямо стягивала ребра, пока, наконец, не порвалась.

— Ишь, здоровый какой вымахал, — просопел недовольный голос где-то у меня под мышкой. — Как я тебя хоронить-то буду?..

Лезвие ножа врезалось в бок, но только скользнуло по толстой шкуре. Удары рукоятью оказались больнее — даже без замаха старый товарищ лупил так, что внутренности менялись местами. Однако ни навредить мне, ни даже опрокинуть на пол уже не мог: теперь я весил чуть ли не втрое больше, да и силы набрал столько, что без труда вколотил бы самого могучего человека в этом мире в камень хоть по самую шею.

Впрочем, убийство в мои планы пока не входило. Я терпеливо выдержал еще пару болезненных тычков под ребра, а потом сам ударил в ответ. Сбил противника с ног, навалился сверху и, оставив на лбу розовые полоски от когтей, сдернул маску — то ли респиратор, то ли самую обычную тряпку, пропитанную какой-то жижей.

— Я тебе не враг! — проревел я прямо в перекошенное от злобы лицо напротив.

Нос и верхняя челюсть уже успели вытянуться, превращаясь в звериную морду, и глотка тоже изменилась, так что вместо человеческого голоса из моей груди наверняка вырвался неразборчивый вопль, но и его оказалось достаточно. Железные пальцы, комкавшие шерсть у меня на горле, дрогнули и немного ослабили хватку.

— Не дергайся, Илья! Слышишь⁈ — Я навалился чуть сильнее и для пущей убедительности даже щелкнул зубами. — Или я тебе голову отгрызу!

Глава 10

— Давно меня так не называли. Очень давно.

От неожиданности я даже вздрогнул. После стрельбы, воплей умирающей нечисти, ругани и грохота стен, которые мы только что задорно крушили телами друг друга, звук самой обычной человеческой речи вдруг показался чем-то странным. Непривычным и почти неуместным, и поэтому немного пугающим.

Тишина продлилось несколько минут. И если сердитому и помятому фельдфебелю явно не слишком-то хотелось разговаривать, то я пришел сюда именно за этим. И для меня молчание оказалось всего лишь ни к чему не обязывающей паузой, которую стоило потратить… Да хотя бы на разглядывание — больше заняться было, в общем, и нечем.

Лицо напротив изменилось. И не только оно: ни в одежде, ни даже в фигуре под ней не осталось почти ничего от плотного солидного господина, по чьей милости — в каком-то смысле — я оказался в мире по ту сторону Прорывов. Человек, которого я за последние полвека успел привыкнуть называть шефом, состарился.

Волосы на голове поседели и отросли, и теперь падали на лоб грязно-серыми прядями. Скулы заострились, губы будто высохли, превратившись в блеклую узкую полоску, а в уголках глаз собрались усталые морщины. Борода, которую шеф тщательно брил примерно с середины двадцатого столетия, вернула прежнюю длину, но выцвела и истончилась, поредела.

Два года в мертвом мире не прошли бесследно. Выживание среди руин, недобрый местный климат и вездесущая радиация проникли так глубоко, что подточили даже почти неуязвимое здоровье сверхчеловека. Шеф превратился в тень себя прежнего, и теперь ничуть не походил ни на былинного героя и защитника русской земли, ни на центрального персонажа картины Васнецова, ни на того, кого я знал под разными именами не одну сотню лет.

Прежним остался только взгляд. Суровый, внимательный и до сих пор поблескивающий серой булатной сталью.

— Так ты уже и есть как… не знаю, — вздохнул я. — Плохо выглядишь, Илья Иванович. Краше в гроб кладут.

— Игорь, — буркнул шеф. — Не надо мне тут этих… Ивановичей. Я уже привык — переучиваться не стану.

— Ну, значит, Игорь. — Я пожал плечами. — Приятно познакомиться… снова.

— Снова?

В чуть хриплом голосе уже не осталось злобы — только настороженное любопытство. Драку мы закончили, и теперь настало время задавать вопросы. Однако шеф пока еще не мог сообразить, какие именно, поэтому просто сидел напротив и сверлил меня глазами.

— Никак не пойму, кто же ты такой, — тихо проговорил он, прищуриваясь. — Будто из наших… А будто и нет — рожа незнакомая.

— А ты на рожу не смотри, Илья… Игорь! — тут же поправился я. — Тогда сразу и поймешь.

Разумеется, шеф никогда не встречал Володю Волкова, чье тело я унаследовал. И тот, кто сейчас сидел на камнях в чем мать родила, пытаясь соорудить из остатков разорванной трансформацией одежды хотя бы штаны, был ему нисколько не знаком.

Зато второго он наверняка видел не одну сотню раз: не знаю, сколько и чего именно удалось прихватить из прежнего мира, однако моя звериная ипостась определенно мало отличалась от той, что была прежде. И пусть в Петербурге по ту сторону Прорывов Владеющие встречаются чуть ли не на каждом шагу, оборотней среди них уж точно не так много. А тех, кто способен за считанные мгновения перекинуться в трехсоткилограммовую зубастую махину — и того меньше.

Но дело не только в этом. Пусть шеф так и не сравнялся со мной в колдовской силе, пусть не стал выдающимся знатоком ритуалов — смотреть он все-таки умел, и не только глазами. И даже в мире, где энергия хлещет буквально со всех сторон, ему наверняка под силу заглянуть чуть глубже. И увидеть не голого пацана, вчерашнего гимназиста, не волчару-переростка, а…

— Вот я и удивляюсь. Вроде да, а вроде… — Шеф снова прищурился, будто пытаясь просветить меня насквозь. — Так это что ж получается, ты…

— Теперь я Владимир Волков. И тоже, представь себе, привык к этому имени, — усмехнулся я. — Можно Володя. Можно Владимир Петрович. Можно ваше сиятельство… Вовкой не надо — по чину уже не положено.

— Сиятельство? — Шеф приподнял седые брови. — Быстро же ты… Владимир Петрович. И говоришь красиво. Только одно у тебя, друг ситный, не сходится.

Глаза напротив вдруг полыхнули недобрыми огоньками, и я с тоской подумал, что второй раз так же резво и изящно перекинуться в зверя уже не получится. Но, к счастью, возвращаться к мордобою шеф, похоже, не собирался. Хоть и всем своим видом давал понять, что до доверия и взаимопонимания нам еще…

Скажем так, далековато.

— Помер ты, Владимир. В декабре девятьсот четвертого снарядом разорвало. — Шеф подался вперед, демонстрируя ладони. — Я вот этими самыми руками тебя хоронил.

— И что, даже тело видел? — зачем-то поинтересовался я.

— Да какое там тело… Что осталось. — Шеф шумно выдохнул через нос, отвел глаза — и вдруг снова впился в меня взглядом: — Не бывает такого! Может, ты чужую личину забрал или яблок молодильных нашел — в это я еще поверю. Вот только с того света, Владимир, еще никто не возвращался. Будь ты хоть сто раз крепкий, хоть сам черт, но уж если помер — то помер.

На лице шефа на мгновение мелькнул… нет, не страх — меня древний воитель уж точно не боялся. Хоть в зверином обличии, хоть в человеческом, хоть в каком угодно еще. Но сам факт моего таинственного воскрешения из ошметков человеческой плоти даже для него оказался чем-то запредельным. Из ряда вон выходящим, невозможным, немыслимым… и все-таки случившимся.

Шеф видел под личиной Володи Волкова меня настоящего. Однако при этом точно знал, что я погиб, и даже лично участвовал в похоронах.

Кажется, именно такое и принято называть когнитивным диссонансом.

— Насчет «помер» — тут ты прав. А вот насчет того света… есть нюанс. — Я на мгновение задумался, кое-как собирая мысли в кучу. — Я тебе сейчас все расскажу, ты только не перебивай, ладно?

Начал я издалека — примерно со времен князя Владимира, крестившего тогда еще Киевскую Русь. Почти тысяча лет отечественной истории уложилась минут этак в пять-десять, зато с начала нынешнего века беседа изрядно застопорилась. После русско-японской и революции тысяча девятьсот пятого года пути наших с шефом миров разошлись, и чуть ли каждое значимое событие приходилось разжевывать в подробностях. Не знаю, сколько именно времени занял весь рассказ, но когда я закончил — точнее, прекратил отбиваться от бесчисленных вопросов — света за окном изрядно поубавилось.

— Подожди… — Шеф зажмурился и мелко затряс головой. — Получается, это я тебя сюда… то есть туда отправил⁈

История получилась заковыристая, однако поводов усомниться в моей правдивости было не так уж и много. Если уж помимо обычного Петербурга по ту сторону Прорывов существует и этот, выжженный радиацией и наполненный нечистью, разумный человек просто обязан допускать существование третьего.

— Получается, так, — вздохнул я. — Не веришь?

— Верю. — Шеф сдвинул брови и поморщился, как от зубной боли. — Такое нарочно не сочинишь. А если уж кому выдумки и хватило бы, то только тебе. Второго такого хитрого разве найдешь?

— Смотрю, ты со мной и в этом мире большой дружбы не водил. — Я все-таки не удержался и съехидничал. — Хоть что-то не меняется.

— А ты сам-то с кем ее водил? — без всякой злобы отозвался шеф. — Лучше скажи, зачем пожаловал. В наши места без крайней надобности не ходят.

— Помощь мне твоя нужна. — Я поднялся на ноги и принялся крепить на поясе некое подобие штанов. — Хоть с дружбой, хоть без, а одному мне не справиться.

— Ну… расскажешь тогда про свои печали. Только перво-наперво домой доберемся. — Шеф кивнул в сторону окна. — Темнеет уже. А по ночам тут такая дрянь по улицам ходит, что лучше даже не видеть.

Я не стал спорить. Наша беседа еще не добралась даже до середины, однако продолжать ее определенно стоило в условиях покомфортнее. Я не слишком-то надеялся, что меня поведут в барские апартаменты, но за два с лишним года обитания здесь шеф наверняка оборудовал убежище посолиднее моей берлоги в доме напротив.

— Заодно одежку тебе какую-нибудь подберем, — усмехнулся шеф, спускаясь по лестнице. — И оружие. С «наганом» много не навоюешь.

— Откуда у тебя эта штуковина? — Я протянул руку и коснулся автомата. — В моем мире такие изобрели только в сороковых… Ты вообще знаешь, что здесь случилось?

— Нет. Когда я сюда пришел, все уже так и было. Только развалины и нечисть.

— Однако кое-что все-таки осталось, — отозвался я. — Оружие, патроны, припасы… Может, еще что-нибудь?

— По большей части склады с тухлыми консервами. Ни выживших, ни записей. Я даже трупов не нашел. — Шефу явно не слишком-то нравилось русло, в которое свернул разговор. — Одни Упыри кругом. Мне тут не до научных изысканий было, сам понимаешь.

— Признаться, не понимаю. — Я пожал плечами. — Мне бы, пожалуй, стало любопытно узнать, какая зараза здесь прошлась. И когда.

— Давно. Очень давно, — тихо отозвался шеф. — Почти все сгнило. Ни травы, ни деревьев нормальных, ни зверья, только уроды эти. От воды зубы выпадают… Гиблое это место, Володя. Врагу не пожелаешь.

— Да я уж заметил. — Я переступил через бездыханную упыриную тушу и вышел на улицу. — Поэтому и не понимаю, зачем ты тут остался. Вроде не дурак ведь.

— А тебе какое дело? — огрызнулся шеф. — Остался — значит, надо было.

— Надо… Кому надо-то, Игорь? — Я чуть ускорил шаг. — От кого ты тут прячешься?

Глава 11

На этот раз молчание длилось так долго, что я уже почти перестал надеяться услышать ответ. Тема явно оказалась для шефа болезненной: он дернул ремень автомата, нахмурился, отвернулся и засопел.

Я не стал давить. Просто ждал. Какими бы ни были причины побега из родного мира, едва ли в их число входил страх. Подобные нам живут столетиями и видят смерть слишком часто, чтобы ее бояться. Боль, раны, поражение — все это мы видели и чувствовали тысячи раз, в конце концов отрастив броню даже на том, что обычно называют душой. Шефу хватило бы упрямства схлестнуться с самым опасным противником. С минимальными шансами на победу или вообще без таковых.

И если уж он выбрал бегство, ему или не оставили другого выхода, или любая альтернатива была многократно хуже смерти.

— От кого прячусь? — Шеф посмотрел на меня исподлобья и снова принялся поправлять ремень не плече. — А ты будто не знаешь. Сам, небось, не от хорошей жизни сюда провалился.

— Не от хорошей, — кивнул я. — Тебя искать пошел. Думал — вдруг расскажешь, что у вас там такое случилось, что весь Петербург третий год на ушах стоит.

— Прорывы. И твари, что людей жрут. — Шеф чуть понизил голос и огляделся по сторонам. — Это к вам еще не все лезет. А тут иногда такое страхолюдие встречается, что глаза бы не видели.

— Ты про того, что сверху? — Я поднял палец, указывая на темнеющее хмурое небо. — Крылья, хвост, с дом размером.

— Горыныч-то?.. Это я его так назвал. — Шеф едва слышно усмехнулся. — Не-е-ет, он не страшный совсем. Летает себе и летает, а в городе не охотится. Не знаю, почему. Может, вообще одну зелень жрет… Или рыбу заливе ловит.

Я не стал даже спрашивать, какая именно морская или речная живность способна утолить аппетит небесного исполина. Наверняка и в воде теперь водилось что-нибудь крупное. Впрочем, шеф куда лучше успел изучить сухопутную фауну и принялся рассказывать о ней. То ли так хотел поделиться знаниями, то ли упрямо избегал беседы на другую тему.

— Горыныч — это, конечно, в высшей степени занимательно. — Я не без труда встрял в весьма многословный монолог, посвященный всяким зубастым-когтистым. — Однако ты ведь понимаешь, что я не об этом хотел спросить?

— Пришли.

Вместо ответа шеф вдруг свернул с улицы налево и, прибавив шагу, направился к ближайшей арке, а оттуда во двор и на лестницу через дверь. Ржавую, скрипучую, однако куда более свежую с виду, чем стены развалин вокруг. Судя по неровно замазанному по краям проему, ее установили здесь не так давно. Намного позже, чем жильцы дома умерли, исчезли или превратились в кровожадных упырей.

— Сам делал? — поинтересовался я.

— А кто ж еще? — Шеф негромко щелкнул чем-то, зажигая керосинку. — С прислугой тут, как видишь, не очень.

Небольшое помещение за дверью, похоже, служило складом всякого второстепенного барахла, этаким «предбанником». Я разглядел в полумраке здоровенную бочку, пару металлических стульев и несколько ящиков, подозрительно похожие на те, что мы с Иваном отыскали в подземном бункере.

— Тут осторожнее. — Шеф поднял керосинку чуть повыше и первым зашагал вниз по лестнице. — Ступеньки скользкие. Растет дрянь зеленая, хоть что ты с ней делай.

— Без света — и растет? — удивился я.

— Ей много не надо. Воду хоть из земли, хоть из камня тянет, а упустишь — все сожрет: и дерево, и железо, и припасы, и керосин… И тебя самого сожрет.

Раньше я не слишком-то задумывался о таких нюансах, но сейчас сообразил, что истинным владыкой этого мира после катастрофы стала вовсе не зубастая фауна, а флора. Безобидная на первый взгляд, однако в конечном итоге ничуть не менее хищная. Она когда-то захватила город и уже долгие годы понемногу превращала в руины все, до чего мог дотянуться. И остатки… нет, пожалуй, даже останки цивилизации сохранились только глубоко под землей, где света не было совсем, и даже запредельной жизненной силы склизского мха все-таки становилось недостаточно.

Видимо, поэтому шеф и поселился в этом подвале. Когда очередная дверь за нами закрылась, вдоль стен одновременно вспыхнули огоньки керосиновых ламп, всего около дюжины. Сработал какой-то хитрый самопальный механизм… А может, и магия. Шеф никогда не был по-настоящему силен в колдовстве, но с местным уровнем энергии такое заклятье, пожалуй, осилил бы.

Я огляделся по сторонам и первым делом направился к стойке с оружием. Явно местного производства, сделанные еще до катастрофы, в родном мире шефа таких игрушек еще не придумали. Одна подозрительно напоминала снайперскую винтовку, а две других — то, из чего меня чуть не прикончили полчаса назад.

Старина «Калашников» изменился. Приобрел перфорированный кожух ствола, как у ППШ, слегка раздулся и округлился в области затвора, подрос в длину и обзавелся прямоугольной формы магазином. Слишком уж массивным по сравнению с привычным — похоже, промежуточный патрон в этом мире так и не успели изобрести.

Но зато рукоять, приклад и цевье из дерева оказались не просто похожими, а абсолютно теми же. Одного прикосновения к прохладной лакированной поверхности хватило, чтобы тут же снова ощутить знакомый вес оружия, его баланс, расположение всех рычажков… Я ничуть не удивился бы узнав, что и здесь автомат сошел с конвеера того же самого завода в Ижевске. Что над его созданием корпели те же самые люди, в моем мире создавшие символ чуть ли не любой войны второй половины двадцатого столетия.

— Понравилась? Забирай, у меня еще есть.

Понравилась — она. Видимо, шеф про себя называл оружие винтовкой, а не как-то иначе. Хотя объективно это скорее был пулемет, пусть и компактный, в несколько раз меньше здоровяка «Максима», который в конце прошлого века перевозили на артиллерийских лафетах.

— И где ж ты добыл такое богатство? — поинтересовался я.

— Схроны уцелели, три штуки на весь город. Может, больше, я пока не нашел. — Шеф уперся прикладом автомата в пол и тяжело опустился на скамью у стены. — Винтовки, пистолеты, патроны. Бинты с лекарствами, керосина пара бочек. Вода вся протухла, зато консервы… Гадость, конечно, но нам с тобой есть можно, не помрем.

Все примерно как я и ожидал: в подземных убежищах, куда не добрались ни Упыри, ни зеленая зараза, кое-что сохранилось. Не слишком много, но все же достаточно для одного неприхотливого и сверхчеловечески выносливого старца. Шеф сумел раздобыть все необходимое и выжил там, где без следа пропали несколько отрядов отборных солдат, которые император Александр отправил изучать этот мир.

Обычный человек на его месте, пожалуй, имел бы достаточно причин гордиться собой. Но для древнего воителя побег через Прорыв и два с лишним года бесцельного ожидания стали… Нет, даже не пыткой — такие, как мы, умеют терпеть любую боль и выносить тяготы. Однако вынужденное бездействие ломало шефа сильнее дюжины палачей, а вина засела глубоко под кожей и терзала гниющей занозой. Он говорил размеренно, и все же я почти физически ощущал, каких усилий ему стоит снова ускользать от больной темы.

На его месте мучился бы любой из нас. Кто-то непременно попробовал бы заткнуть голос долга резонными размышлениями о собственной шкуре или о бессмысленности драки, которую в принципе невозможно выиграть… и все равно бы не смог.

А для шефа все это оказалось в сто, в тысячу раз тяжелее и сложнее. Не знаю, когда именно сложилось так, что он стал… нет, не то, чтобы главным или самым крутым — просто первым среди равных старикашек, которые никогда и никому не подчинялись напрямую. Я родился на два с лишним века раньше и превосходил в колдовской силе любого из себе подобных. Среди нас были те, чья физическая мощь потрясала горы — почти в буквальном смысле. Кто-то умел сражаться на любом оружии, кто-то овладел необычными способностями, а кто-то обладал даром вести за собой остальных.

Но никто из них не стал народным героем еще до того, как прожил отпущенный простому смертному век. И даже когда большую часть наших истинных имен давно забыли, шефа всегда называли первым. Ему порой приписывали и чужие подвиги, и те, которых никто и никогда не совершал вовсе. И пусть в персонаж из древнего фольклора в конце концов осталось не так много от ныне здравствующего прообраза, это… пожалуй, это обязывало — куда больше, чем обязывало прочих из нас.

Для любого бегство стало бы позором. Для шефа — было многократно хуже смерти.

— Думаешь, я здесь прячусь?

Глаза напротив сердито сверкнул в полумраке, отражая огоньки керосинок. Нарыв, который назревал чуть ли не самой нашей встречи, лопнул. Без шума и спецэффектов — шеф просто перестал сдерживать то, что бурлило внутри, и на мгновение меня затопило чужой тоской. Холодной, густой и черной, как жижа, что хлещет из мертвых Упырей и Жаб.

— А ты думаешь, я здесь для того, чтобы читать нотации? — Я поставил автомат обратно на стойку. — Или обвинять тебя в трусости или еще в чем-то?

— А я себя, Владимир, уже сам во всем обвинил. И сам приговор вынес… Казнить только пока не получается. — Шеф нервно усмехнулся. — Но ничего, рано или поздно Леший…

— Я тебе сам сейчас голову отгрызу, — буркнул я. — Без всяких Леших.

— Может, оно и лучше было, если б отгрыз. Все одно помирать, так хоть весело, а не гнить, пока эта гнида там бал правит.

Шеф указал куда-то вверх, в потолок, однако явно явно имел в виду не улицы мертвого города над убежищем, а свой родной мир. Где действительно торжествовал очередную победу и правил бал… скажем так, наш общий знакомый.

— Вот про гниду ты мне и расскажи подробнее. — Я подхватил с ящика керосинку и шагнул вперед. — Только без помирания и прочей трагедии, медленно и обстоятельно. Торопиться нам с тобой, брат, уже некуда.

Глава 12

— В Петербурге после войны появился колдун.

— Это я уже знаю. К сожалению, — вздохнул я. — То ли сразу за Прорывами, то ли чуть раньше. Очень могущественный и древний, старше тебя. А может, и меня тоже… Откуда он вообще мог вылезти?

— А откуда они обычно вылезают? — Шеф мрачно усмехнулся. — Спал. Или сидел где-нибудь в Сибири, в самой глуши. Копил силу триста лет, а потом выполз на свет, как таракан. Сам знаешь, как это с ними бывает.

Я молча кивнул. В моем родном мире наука за сотню лет не раз шагнула вперед, и в моем арсенале прочно укрепились тезисы вроде «избыточная энергия требует точки приложения» или «энтропия системы, однажды начав, продолжит возрастать до экстремального значения». Однако грузить шефа знаниями не было никакого смысла, тем более, что суть он, разумеется, понимал не хуже меня: колдун, впитавший мощь хаоса, должен непременно пустить ее в ход. Или его просто-напросто разорвет, как перебравшего крови комара.

— Колдун появился, а я его про… прозевал. — Шеф явно хотел выдать что-то покрепче, но в последний момент все-таки сдержался. — А мог еще во время войны догадаться. Когда в конце девятьсот четвертого тебя снарядом убило, а через неделю…

— Еще одного из наших, — кивнул я. — А потом еще троих, последнего в Петербурге около двух лет назад. Этот гад уже тогда подчищал, поляну себе готовил. Знал, зараза, что мы его достанем.

Теперь, когда в моей дважды простреленной из «нагана» голове лежала вся нужная информация, картина складывалась легко и непринужденно. Можно сказать, сама собой, и от шефа я ожидал разве что каких-нибудь подробностей. Воспоминаний человека, который, в отличие от меня, прожил в мире за Прорывами не одну сотню лет — с самого рождения. И лично наблюдал творящийся там бардак. И пусть последние два года ему пришлось провести здесь, среди нечисти и руин, я определенно не отказался бы от подсказки.

Хоть чего-то, способного пролить свет на истинную личность колдуна… Или хотя бы на его цели.

— Вон как ты все красиво разложил… Голова, — вздохнул шеф. — А я, дурак, не догадался даже, пока меня самого не нашли.

— В Муроме, — подсказал я. — Ты видел колдуна?

— Если бы видел — пожалуй, сейчас бы с тобой тут и не сидел… Шпиков он за мной отправил, из самого Петербурга. Они, наверное, сами меня найти не ожидали, случайно в тот кабак зашли. И приказа брать, наверное, не было. — Шеф поморщился. — Так нет, полезли зачем-то… Куда им вдвоем против меня?

— Муромский потрошитель, — вспомнил я газетный заголовок. — Наслышан, наслышан.

— Да тьфу на тебя! Я поначалу и вовсе не заподозрил даже. Ну, надо государевым людям бумаги проверить — значит, надо. А потом гляжу, пока один с паспортом моим ковыряется, второй уже финку достал. И заходит со спины, паскуда…

— А ты чего? — зачем-то поинтересовался я.

— А я его на пол, второго мордой об стол — и бежать. — Шеф пожал плечами. — Чего еще делать было?.. Только потом узнал, что обоих насмерть положил.

— После этого тебя стали искать по всей стране. — Я на мгновение задумался, вспоминая вырезки из газет и полицейские записи, которые мне раздобыли Фурсов с Петропавловским. — Полагаю, примерно тогда ты и задумался, кому могло понадобится избавиться от стариков вроде нас.

— Ты меня уж совсем-то за дурака не держи, — буркнул шеф. — Об этом я задумался раньше, еще до того, как вернулся из Японии. Но сыскарей-то за мной прислали из Петербурга, а слухи всякие тогда уже ходили, с полгода точно.

— Один плюс один — это два. — Я плюхнулся на скамейку рядом. — Наш колдун как раз тогда вовсю подминал под себя столичную знать. И заодно понемногу убирал всех, кто мог представлять для него опасность… Даже удивительно, что тебя нашли одним из последних.

— Меня не так просто найти, — отозвался шеф. — Особенно когда я сам этого не хочу. Но после Мурома я очень даже хотел.

— И приехал в Петербург, насколько мне известно.

Боевой старец, несмотря на сотни лет за плечами, не всегда соображал быстро. Порой слишком уж верил в лучшие человеческие качества и за всю свою немыслимо долгую жизнь так и не научился хитрить, обманывать и разгадывать чужие планы. Случалось ему оказываться и чересчур медлительным, но когда доходило до дела, остановить шефа было уже невозможно. Он действовал в лоб и предпочитал переть напролом, дополняя запредельную силу запредельным же упрямством.

Расколов нехитрый ребус с подосланными шпиками, шеф тут же направился в столицу. Где его, конечно, уже ждали: я не стал уточнять детали, однако почти не сомневался что георгиевцев подняли по тревоге на Прорыв чуть ли не в первую же ночь. Туда же, где сыскари искали страшного Муромского потрошителя.

По странному стечению обстоятельств.

Вряд ли тогда колдун уже носил личину Геловани — иначе все, пожалуй, сложилось бы иначе. Но в ту злосчастную ночь от рук шефа пострадал еще настоящий Виктор Давидович. И около дюжины полицейских и солдат.

— Осторожнее надо было, — поморщился я. — Знал ведь, небось, что ловушка — и все равно в самое полымя полез. Как всегда.

— А мне, Владимир, терять тогда уже нечего было. Я еще в Муроме решил, что эту гадину достану и удавлю — и сам богу душу отдам. — Шеф сжал кулаки. — А на деле оно вон как вышло…

— И тогда ты удрал в Прорыв. — Я потер отросшую щетину на подбородке. — Разумный ход, я бы и сам лучше не придумал… Но почему остался здесь? Почему не вернулся, почему не нашел остальных, почему…

— Некого там искать, Владимир.

Шеф оборвал меня тихо, почти незаметно. Без криков и злобы, без всего того, что обычно бросают в ответ на несправедливый упрек. Не огрызнулся, а просто констатировал факт и дальше продолжил так ровно, будто все это случилось не с ним, а с кем-то другим — невесть когда.

— Никого из наших не осталось. Всех сожрал, паскуда, — проговорил он вполголоса. — А я до него так и не дошел. Он ведь не просто так, а за людьми прячется. Я как сейчас лица этих солдатиков помню, которые меня брать приходили. Совсем пацаны еще, мы таких в каждую войну в атаку водили… Они же как дети мне все! Наши, свои люди, понимаешь⁈

Под конец шеф все-таки сорвался. Не перешел не крик, не начал трясти кулаками, даже голоса почти не повысил — но чем-то невидимым и неслышным хлестнул так, что у меня в груди тут же поселилось тоскливое чувство… Будто кто-то крохотный, слабый и беспомощный, но очень упрямый вдруг принялся скрести коготками изнутри по ребрам.

— Понимаю, — так же тихо ответил я. — У нас ведь тоже такое было, Игорь… Через восемь лет только.

— Революция? — догадался шеф. — Про которую ты рассказывал?

— Она самая. — Я оперся лопатками на чуть влажную холодную стену. — Одни против других, и все свои, со всеми бок о бок и в японскую войну, и с немцами тоже… Знатно тогда нас трясло, Игорь. Из одной семьи братья уходили: старший за белых, младший за красных, а средний — в лес с обрезом.

— А ты за кого? — Шеф рывком поднялся и, подхватив автомат, зашагал к стене напротив. — За этих за других?

— Да ни за кого. — Я пожал плечами. — Когда в Петербурге брали штурмом Зимний, я на фронте был, под Галичем. Там и остался, даже когда мир подписали.

— В Галиче? — зачем-то уточнил шеф.

— В Бресте. Сначала в госпиталь лег, демобилизовался по ранению… Женился даже, — усмехнулся я. — Почти год прожил тихо. По тем временам, считай, как целый век.

— Тоже, выходит, удрал от греха подальше. А еще у меня спрашиваешь — зачем, зачем… Затем. — Шеф смерил меня недовольным взглядом и снова отвернулся. — А дальше что было?

— А дальше обратно в ружье. — Я встал с лавки и направился следом за шефом, который как раз устроился за верстаком и принялся лязгать металлом, разбирая автомат. В девятнадцатом году наши с поляками по-новой закусились.

— Наши? Это которые?

В голосе шефа прорезались ехидные нотки. Впрочем, он не собирался подначивать меня — похоже, действительно хотел узнать, чью сторону я в конце концов выбрал после того, как бывшая Российская Империя раскололась на куски и с головой нырнула в омут гражданской войны. Еще со времен киевских князей мы старались не участвовать в междоусобицах.

Будто это хоть когда-то бывало возможно.

— Наши — это наши, — буркнул я. — И надо мне тут. Два года бодались. Потом Афганистан, потом Китай, потом снова немцы…

— Да уж. Чудное дело, Владимир. Это что ж, получается, у нас тоже все это будет?

— Не хотелось бы, — вздохнул я. — Только сейчас нам с тобой и без поляков с немцами работы хватит.

— Да какая уж тут работа. — Шеф легонько ударил ребром ладони по ствольной коробке, вытряхивая застрявшую деталь. — Мне в тот мир обратно ходу нет.

— Да не ищет тебя там никто! Давно уже мертвым объявили, даже в газетах писали. — Я уселся на край верстака. — Еще в седьмом году. Вылезешь обратно — не заметят даже.

— Заметят, Владимир. И искать не перестали. — Шеф отодвинул железки и грузно облокотился на столешницу. — Думаешь, ты первый по мою душу сюда пришел?

Я прикусил язык. И в очередной раз пообещал себе еще раз этак десять думать перед тем, как снова начать себя самым умным, хитрым и проницательным. Колдун — то ли уже в личине Геловани, то ли пока без нее — не тратил времени даром и быстро «похоронил» Муромского потрошителя. Однако полагаться на удачу все же не стал. И, видимо, уже не раз отправлял в этот мир охочих до заработка следопытов, чтобы если не убить, то хотя бы отыскать последнего уцелевшего защитника мир по ту сторону Прорывов.

Спрашивать о судьбе этих несчастных я, конечно же, не стал.

— Ну… Может, и ищут, — проворчал я. — Но не сидеть же здесь, пока и у меня седая борода не вырастет.

— Резкий ты стал, Владимир. Как курьерский поезд. — Шеф наклонился и принялся греметь чем-то в ящике под верстаком. — Ну вернемся мы обратно — а дальше-то что?

— А дальше найдем этого гада. — Я легонько ударил кулаком по стене. — И упокоим, как положено.

Глава 13

— Красота-то какая. Прям душа радуется.

Я шагнул вперед, вжимая в плечо приклад, и снова нажал на спуск. На этот раз получилось чуть лучше, но все равно неуклюже и жестковато. Сказалась и непривычная конструкция, и явно избыточные габариты винтовки. И вес — чуть ли не вдвое больше того, что по-хорошему годится для работы на близкой дистанции.

Будь у меня выбор, я бы предпочел укороченную модель. И с меньшим калибром, может, даже пистолетным — ничего похожего на броню у Упырей, конечно же, не имелось, а дожидаться появления крупной нечисти мы с шефом не собирались.

Нам повезло только на восьмой день. Дверь между мирами открылась совсем рядом с убежищем, ночью и в глухом дворе среди развалин. Достаточно далеко от перекрестков с городовыми и оживленных улиц, где ее непременно заметили бы бдительные прохожие.

Сборы и спуск из наспех оборудованного наблюдательного пункта на чердаке заняли минуты четыре, а не зачистку Упырей ушло вдвое меньше. Сердито громыхали винтовки, зубастые головы разлетались, как перезрелые арбузы, и уже скоро в наполненным запахом пороха дворе снова воцарилась тишина.

— Ну, пошли, старый. — Я убрал опустевший магазин в сумку на боку и потянулся за новым. — Пока еще не набежали.

— Старый… А сам-то постарше меня будешь, — проворчал шеф. — Ты уж третью сотню разменял, когда я и не родился.

— Зато сейчас погляди. — Я оскалился во все тридцать два зуба. — Молод и свеж.

— И дури заново набрался. — Шеф закинул винтовку за спину и с явным сомнением в глазах шагнул к Прорыву. — А если там уже капелланы набежали?

— Тогда не забывай, что к священнослужителю положено обращаться «ваше преподобие».

То ли короткая схватка с Упырями, то ли несколько дней, проведенных бок о бок со старыми знакомым всколыхнули внутри… что-то. В первый раз за все время, проведенное в теле Володи Волкова, я мог не притворяться. Сбросить, наконец, маску, которая уже чуть ли не намертво приросла к лицу. И снова стать самим собой — раз уж шеф все равно видел не безусого юнца-гимназиста, а меня настоящего: такого же как и он сам доисторического старикана. Усталого, упрямого и недоброго. Того, кого он имел сомнительное удовольствие наблюдать сотни лет подряд.

И если и ценил, то уж точно не за безупречные манеры и кроткий нрав.

В последний момент осторожность все-таки напомнила и себе. Словно кто-то поймал за шиворот у самого Прорыва и легонько потянул назад. Я даже чуть замедлил шаг и попытался только слегка высунуться в соседний мир, чтобы посмотреть…

И не смог. Лицо и кожу на голове неприятно кольнуло, будто электричеством, волосы встали дыбом, и через мгновения я снова стоял во дворе. Таком же прохладном и темном, только теперь окруженном целыми и невредимыми зданиями. Похоже, грань между мирами работала не хуже клапана, и если уж цепляла что-то, то сразу выбрасывала. Шеф едва слышно проворчал что-то за моей спиной, а потом я услышал еще голоса — совсем близко.

— Сюда, быстрее!

Я без раздумий метнулся в сторону от Прорыва, выбрав самый темный угол. И вовремя — под аркой блеснул свет, и по земле и стенам поползли вытянутые черные тени. Кто-то спешил сюда и, судя по голосам, уже знал, что именно случилось во дворе.

— Вот здесь, ваше преподобие, — почти прокричал чуть хриплый мужской голос. — Прямо посередине!

Я вжался лопатками в стену и осторожно заскользил в сторону ближайшей двери. Шеф благоразумно последовал моему примеру, однако не сделав и трех шагов застыл, чтобы не выдать себя шумом.

В полумраке затрепетал тусклый и неровный огонек керосиновой лампы, и из-под арки появился суетливый здоровяк в длиннополом фартука с бляхой на груди — похоже, местный дворник — за которым следовали еще несколько человек. Трое или четверо солдат с винтовками, офицер, сжимающий в руке «наган» и капеллан в форменном плаще из темно-коричневой кожи.

Я узнал бы его преподобие, даже будь здесь хоть впятеро меньше света. Дельвиг, как и всегда, пах усталостью, бензином и кофе, который поглощал ведрами, работая без сна очередные сутки… явно уже не первые и не вторые. Могучий Талант, способный в одно мгновение испепелить дюжину Упырей, сейчас едва теплился, будто опальному капеллану приходилось изо всех сил выслуживаться, чтобы не лишиться положения и сана после моего «разоблачения».

Я чуть ли не каждый день порывался послать Дельвигу весточку. Хотя бы намекнуть, что настоящий колдун и убийца скрывается под личиной главы особой комиссии. Что могила на берегу Смоленки опустела, что наша борьба еще не окончена, что новоиспеченный император в опасности, как и весь Петербург…

Порывался — но так и не рискнул. Слишком уж велико оказалось опасение, что за Дельвигом наблюдают днем и ночью, а записка попадет не в те руки. Я даже представить себе не мог, сколько раз моего товарища вызывали на ковер в Зимнем дворце, чтобы выпытать крупицы тайны, о которой он ничего не знал.

Впрочем, даже больше, чем выдать себя, я боялся встретить уже не друга, а беспощадного борца с нечистью. Ведь самым страшным оружием колдуна с самого начала была не магия, а ложь. Искусный обман, способный даже самого непримиримого и упрямого врага превратить в союзника. Исказить суть вещей до неузнаваемости, заменить черное на белое и заставить всех вокруг плясать под свою дудку.

И насколько бы фальшивой, насколько хлипкой и сомнительной бы ни была официальная версия об истинной личности колдуна, щедро растиражированная газетчиками по указке верхушки императорского сыска, Дельвиг все-таки мог в нее поверить. И, встретив меня, не стал бы задавать вопросов, сомневаться или испытывать на прочность свою преданность короне и призванию боевого Георгиевского капеллана.

— Вот, ваше преподобие, — услужливо повторил дворник. — Глядит, мерцает как.

Прорыв действительно переливался в воздухе и будто бы даже чуть поблескивал по краям. То ли отражая неровный свет керосинки, то ли испуская какое-то особенно, видимое глазу излучение. Ничего более основательного в этот мир из того не лезло: мы с шефом перестреляли Упырей, а новые набежать, похоже, еще не успели.

— Я займусь, — коротко кивнул Дельвиг. — Проверьте на улице, лестницы и соседние дворы.

Солдаты молча козырнули и отправились было выполнять приказ, когда их вдруг остановил оклик офицера.

— Отставить дворы… Кру-у-угом! Смирно! Не так быстро, ваше преподобие.

Голос звучал гнусаво — видимо, из-за простуды — однако я все равно узнал подпоручика, который летом перевелся в Георгиевский полк из Преображенского. Его благородие не прослужил на новом месте и полгода, даже меньше меня самого, но почему-то вел себя так, будто уже успел получить целого капитана, да еще и с парой орденов в придачу.

— Какое право вы имеете приказывать моим людям? — продолжил подпоручик. — Позвольте напомнить вашему преподобию, что солдаты, равно как и офицеры лейб-гвардии Георгиевского полка больше не подчиняются ни Святейшему Синоду, ни совету архиереев, ни уж тем более…

— Как вам будет угодно, — устало отозвался Дельвиг. — Просто делайте свою работу. Полагаю, здешним жителям нет большого дела до того, кто отдает приказы.

— Однако до это есть дело мне, ваше преподобие. — Поручик демонстративно убрал «наган» в кобуру, явно не собираясь заниматься ничем полезным. — И его высокоблагородию капитану. Сергей Иванович едва ли будет доволен, узнав, что я позволил командовать человеку с репутацией, подобной вашей.

— Вы желаете в чем-то обвинить меня, милостивый сударь?

В голосе Дельвига прорезались стальные нотки и, хоть он и даже не пошевелился, во дворе-колодце явно похолодело. На мгновение вокруг стало так тихо, что я услышал недовольное сопение прямо у себя над ухом. Похоже, шефу тоже не понравились манеры выскочки-офицера. Настолько, что он едва сдерживался, чтобы не приняться воспитывать дерзкое молодое поколение так, как это было принято в старину.

До того, как Жалованная грамота императрицы Екатерины отменила всяческие телесные наказания лицам благородного сословия.

— Ничуть, ваше преподобие. — Поручик явно струхнул, но не мог позволить себе потерять лицо перед солдатами, поэтому все-таки продолжил: — Я лишь исполняю свой долг.

— Ну так исполняйте, Сергей Константинович. Займитесь делом. — Дельвиг повернулся к Прорыву и начал совершать пассы руками, очевидно, потеряв к бессмысленному спору всяческий интерес. — Смею вам напомнить — нашим общим делом.

— Разумеется. — Поручик склонил голову. — В сущности так ли важно, что ваша служба подчинена власти самого Господа Бога, а моя — земному государю и…

— И лично его сиятельству князю Геловани, — усмехнулся Дельвиг. — Разве вас самого не смущает, что гвардия отныне относится к полицейскому ведомству? Или славные Георгиевские солдаты и офицеры уже считается не военными, а жандармерией?

В определенных кругах подобное, пожалуй, непременно посчитали бы за оскорбление. Не то, чтобы служба в отдельном полку, подчиненному канцелярии его величества, считалась чем-то зазорным, однако статус «георгиевцев» был неизмеримо выше еще со времен Петра Великого.

Впрочем, поручика это, похоже, не слишком-то беспокоило.

— Какая разница? — огрызнулся он, разворачиваясь к арке. — В конце концов, это может быть и временной мерой, ваше преподобие. Исключительно для поддержания порядка перед праздником.

На этот раз Дельвиг не ответил. Только чуть реще обычного дернул руками, затягивая остатки Прорыва, сплюнул на землю и зашагал следом за остальными.

— Ишь ты, языкастые какие, — едва слышно проворчал шеф, когда топот ботинок и сапог стих снаружи на улице. — И как только до драки не дошло… А что это хоть за праздник такой?

— Именины наслед… то есть, его величества императора Ивана Александровича, — поправился я. — И мы туда, кстати, тоже наведаемся.

Глава 14

— Проходим, судари. Не задерживаемся!

Шеф грозно сдвинул брови и легонько топнул здоровенным сапожищем по мостовой, подгоняя зазевавшихся гимназистов. Видимо, вживался в образ, хотя и без того смотрелся в высшей степени убедительно. Раздобыть форму городового с финансовыми возможностями Петропавловского не составило особого труда, да и фактура подобралась в самый раз.

Начищенная до блеска портупея, фуражка, белый китель, бляха, кобура и шашка на боку — все как положено. Сегодня в центре столицы собралась не одна сотня блюстителей порядка. Крепких, степенных и бдительных, по большей части из отставных солдат, егерей или военных моряков. Шеф выделялся среди них разве что движениями: слишком легкими и плавными для человека разменявшего шестой, а то и седьмой десяток — с виду. Чуть завивающиеся кверху усы и аккуратно подстриженная борода еще не успели вернуть прежней окладости и пышности, однако уже выглядели куда лучше, чем в день нашей первой встречи.

Свежий осенний воздух, чистая вода и отсутствие вокруг кровожадной нечисти и мертвого камня, фонящего всеми видами излучения, определенно шли старику на пользу. Едва ли даже самый могучий Талант мог в полной мере обратить вспять старение и вернуть шефу годы, которые он провел по ту сторону Прорывов, теряя изрядную часть отпущенной ему почти-вечности. Однако здоровье к нему понемногу возвращалось: расправлялись плечи, выпрямилась устало сгорбленная прежде спина, щеки больше не отливали на солнце мертвенно-серой бледностью, и даже в бороде среди седых нитей как будто снова появились темные.

С нашего возвращения из мертвого города не прошло и двух недель, и я не мог не заметить, как быстро разочарованный, измученный и больной старец превращается в себя прежнего. И вряд ли дело было в том, что я буквально за шиворот выволок его обратно в этот мир или нашел нужные слова. Железобетонные аргументы, увещевания, мольбы и даже попытки надавить на самое сокровенное едва ли принесли бы хоть какую-то пользу, вздумай шеф упереться намертво.

К счастью, он не сломался. Просто слегка заржавел, ненадолго забыв о том, кем и для чего стал еще в незапамятные времена. И теперь снова рвался в бой, чтобы завершить то, что два года назад не смог даже толком начать.

Не то, чтобы я не разделял настрой шефа, однако даже теперь, когда нас стало двое, задача разобраться с колдуном едва ли так уж сильно упростилась. Совместные силы двух древних вояк способны свернуть горы, но на стороне врага было кое-что посерьезнее.

Жандармы и «георгиевцы», которых в преддверии праздника переподчинили статскому ведомству — и явно не просто так. Несколько гвардейских полков, расквартированных в столице, целое полчище тайных и явных союзников, положение и, конечно же, почти безграничное доверие юного императора. С такими козырями колдун крепко держал в руках весь Государственный совет, и вряд ли даже великие князья обладали хотя бы половиной его нынешних полномочий — и официально подтвержденных указами, и уже тем более фактических.

Между нам стояли сотни и тысячи вооруженных, отлично обученных и, что куда важнее, безмерно преданных своему герою людей. После «покушения», закончившегося моей гибелью и избавлением столицы от угрозы, князя Геловани охраняли едва ли менее тщательно, чем императорские покои. И даже сейчас его сиятельная особа еще не появилась на публике, а оставалась где-то там, за воротами Зимнего.

А мы с шефом застряли посреди толпы на Дворцовой площади, пробившись немногим дальше Александровской колонны. Он в костюме городового, я — прикинувшись хромоногим попрошайкой. Грязным, с неровной жиденькой щетиной на подбородке и щеках, в затасканной до дыр куртке не по размеру и кожаном картузе, надвинутом чуть ли не до самого носа. Маскировки лучше было и не придумать: блюстители порядка то и дело гоняли грозными окриками, беднота не обращала внимания, а господа и дамы посолиднее и вовсе будто смотрели сквозь меня. А если и замечали по соседству жалкого калеку-оборванца, то лишь из-за опасение за содержимое собственных карманов.

Одна сердобольная старушка даже перекрестила меня и сунула в руку кусок черствого пирога с капустой. Я изобразил учтивый поклон, пожелал благодетельнице доброго здравия и, жуя внезапное угощение, принялся дальше пробиваться сквозь ряды тех, кто пришел поглазеть парад. Сомнительный облик и запах, исходивший от куртки, отпугивали почтенную публику, и поначалу я изрядно опережал шефа. Но чем дальше, тем больше густела толпа, и в конце концов мы почти сравнялись. Шума и людей вокруг стало столько, что можно было разговаривать чуть ли не в полный голос, не боясь, что нас подслушают.

— Да уж… Изменилось тут все, Володька. — Шеф в очередной раз огляделся по сторонам. — Вроде и красиво, а вроде… Будто гнилью какой пахнет.

Лучше бы не сказал никто. Моему старому товарищу всегда недоставало наблюдательности и способности чувствовать тонкие колебания эфира, я наверняка успел заметить втрое больше деталей и мелких странностей, однако саму суть он уловил точнее некуда: за время моего отсутствия Петербург изменился.

А может, начал меняться сразу, с того самого дня, как я проиграл схватку с Геловани и отправился на два с небольшим метра под землю. Колдуну пришлось в очередной раз перекроить планы, импровизировать, и его блестящая интрига изрядно потускнела. Затея удалась, сработала быстро и — чего уж там — весьма эффективно, но прежнего изящества в ней почти не осталось. Истинный виновник злодеяний едва не лишился маски и спустился на сцену, оставив место кукловода. Белые нитки, стягивающие лоскуты, еще держались, но кое-где сквозь дырявое покрывало лжи уже проглядывала невеселая истина.

И кое-кто уже мог если не увидеть ее, то почувствовать.

День выдался погожим, солнце ярко сияло с небес, через Дворцовую площадь наискосок под ритмичный лай барабанов и медное пение труб шел оркестр. За ним чеканили шаг гвардейцы в парадных мундирах, а чуть дальше двигалась конная процессия. Со своего места я мог разглядеть только ехавшего первым великого князя Владимира Александровича на здоровенном вороном жеребце, а всего всадников было около полусотни — не считая кавалеристов по бокам. Все это великолепие громыхало подковами по мостовой и озаряло простых смертных блеском орденов и золотых пуговиц. Толпа по привычке стягивалась к центру города чествовать молодого государя, и все будто бы шло, как положено.

Но я почти физически ощущал фальшь, пропитавшую весь центр города, от камней мостовой до золоченого кораблика на шпиле Адмиралтейства. Шествие в честь дня рождения императора почему-то казалась фарсом, спектаклем, наспех устроенным бестолковыми и криворукими ряжеными для столь же непритязательной публики. Со всех сторон слышались громкие возгласы, однако я видел вокруг немало хмурых лиц. Вместо радости и положенного по случаю любопытства на них застыло совсем другое выражение — суровое, недоверчивое и, пожалуй, даже испуганное.

Порой чутье куда сложнее обмануть, чем глаза или уши.

Чем-то это все до боли напоминало самое начало двадцатого столетия. Только не этого, а другого — того, которое я помнил… Точнее, никак не мог забыть. Отгремела русско-японская, до начала Первой мировой оставалось несколько лет, а революция и вовсе казалась тогда чем-то немыслимым. Столица жила самой обычной на первый взгляд жизнью — так же, как и сейчас. Так же случались праздники, так же гулял народ. Так же шагали в ногу по улицам гвардейские полки под грохот оркестра. Так же блестели ордена и звенели подковы.

Но где-то глубоко внутри мир уже надломился. Слишком глубокими оказались раны, нанесенный японскими штыками, слишком много за последние годы накопилось всякой дряни, разгрести которую было не под силу ни мне, ни шефу, ни остальным. Ни уж тем более простым смертным правителям со всеми их капиталами, армиями и титулами. Не справлялись ни жандармы, ни политический сыск, ни раздутая до немыслимых пределов сеть филеров и осведомителей.

Я изо всех сил напускал на себя беззаботный вид, а сам, уплетая угощение, осторожно наблюдал за людьми вокруг. И взгляд то и дело натыкался на хмурого вида мужчин с колючими глазами. Серых, неприметных и одетых, конечно же, в штатское — какие-нибудь серые брюки, плащи или бесформенные куртки. В головных уборах и без, гладко выбритые, заросшие щетиной, бородатые, высокие, низкие, худые и толстые…

Как и тогда, столицу, буквально заполнили шпики всех мастей и калибров. Но кому-то и этого показалось недостаточно, и процессия двигалась через узкий коридор, оцепленный вооруженными солдатами. Будто кто-то по ту сторону кордона очень боялся. То ли народа, то ли политических противников, то ли какой-нибудь нелепой случайности.

И я, кажется, догадывался, кто именно.

Губы сами собой растянулись в недоброй усмешке. Схватку с колдуном я проиграл, но она все-таки не оказалась ни бесполезной, ни бесследной. Ему, серому кардиналу и тайному режиссеру всех загадочных событий за последние несколько лет, пришлось взять на себя роль первого плана. Перестать дергать за ниточки, разогнать кукол и самому выйти из уютного закулисья на сцену, которая наверняка вдруг показалась слишком уж просторной и ничем не прикрытой.

Привычная схема рухнула. Статский советник Геловани был одним из лучших столичных сыскарей, можно сказать, светилом, но все же слишком мелкой сошкой, чтобы привлечь внимание сильных мира сего. Однако его нынешнее положение изменило все. И теперь на героического князя нацелились не только лучи государевой милости и объективы, но наверняка и что-то крупнокалиберное и опасное.

Ближайший друг и соратник императора, сосредоточивший в своих руках столько власти, не может не иметь врагов, и кое-кто из них непременно окажется достаточно зубастым. Эту роль колдун готовил сначала Меншикова, потом… потом, скорее всего, меня — но в конце концов лобное место пришлось занять самому. И в первый раз за целую вечность снова почувствовать себя уязвимым. Пуля ему не страшна, бомба, пожалуй, тоже, а вот разоблачение…

Паук выполз на свет — и свет ему не понравился.

— Гляди, Володька! — Шеф незаметно ткнул меня кулаком в поясницу. — Едет, никак, сокол наш ясный.

— Едет… — Я приподнялся на носки сапог, чтобы получше разглядеть темную фигуру, показавшуюся из-за могучего плеча великого князя. — Подойдем-как поближе.

Глава 15

Не то, чтобы неряшливый и отталкивающий облик заставлял людей шарахаться в стороны: чем ближе мы подбирались к шеренге солдат, отгородившую первых лиц государства от простых смертных, тем менее брезгливая публика толпилась вокруг. Однако природное изящество тела Володи Волкова позволили мне просочиться сквозь ряды портовых грузчиков, мастеровых и мелких лавочников чуть ли к самому оцеплению. Впрочем, шеф почти не отставал, активно расталкивая могучими плечами всех, кому форма городового не внушила почтения в достаточной степени.

— Вот он, как раз за Иваном Александровичем, — проворчал недовольный голос прямо у меня над ухом. — Приближенная особа… Еще и орден, поди, дадут, собаке такой.

— Дадут, непременно дадут. — Я на всякий случай заговорил еще тише. — Андрея Первозванного по третьему классному чину. А там и выше пойдет — не пристало господину министру в тайных советниках ходить.

О головокружительном успехе князя Геловани говорил весь Петербург — от сиятельных графов до нищих на паперти. Слухи приписывали ему не только немыслимые способности и таланты, но и власть чуть ли не больше, чем у его величества императора. И это был, пожалуй, одни из немногих случаев, когда народная молва ушла не так уж далеко от истины.

До шествия в честь именин государя я не имел возможности снова увидеть своего врага вживую, зато свежие новости узнавал чуть ли не каждый день: очередная награда, титул светлости, пожалование земель, дорогие подарки из рук юного императора… Лже-Геловани буквально стоял под рогом изобилия, едва успевая подставлять загребущие руки под валившие оттуда блага. Даже присвоение очередного чина — тайного советника вместо действительного статского — изрядно меркло на фоне повышения.

Теперь колдун возглавлял уже не особый отдел и даже не департамент полиции, а все министерство внутренних дел целиком. А после хитрого фокуса с выведением Георгиевского полка из ведения Святейшего Синода ему подчинялась примерно половина людей, имеющих право носить оружие в Петербурге. И я почему-то ничуть не сомневался, что расположение государя приведет в лапы лже-Геловани и вторую половину тоже.

Если уже не привела.

Столичная пресса воздержалась от официальных заявлений, однако мне хватило и намеков между строк, щедро приправленных болтовней в кулуарах. Даже если никакого мятежа со стороны правого крыла Государственного совета на самом деле и вовсе не было, его определенно стоило придумать. И вряд ли столько очевидно-разумная мысль не пришла в голову колдуну. Мои бестолковые попытки переиграть гроссмейстера на его же шахматной доске изрядно спутала лже-Геловани фигуры, однако тут же подарили возможность под шумок прижать всех инакомыслящих разом. И заодно прибрать к рукам расквартированные в столице части регулярной армии вместе с офицерским составом, арсеналами и тяжелым вооружением.

— Хорошо устроился, паскуда, — произнес шеф сквозь зубы. — Не подберешься. А то я бы его хоть здесь, своими же руками…

Я тоже уже успел подумать о чем-то подобном. После той злосчастной ночи сиятельный… точнее, теперь уже светлейший князь Геловани нечасто появлялся на публике, однако государственные дела все же выгоняли его из-за стен дворцов. На винтовку с оптикой я бы полагаться не стал — чтобы отправить на тот свет настолько древнюю и сильную тварь нужно что-то посерьезнее и помасштабнее прицельно выпущенной заговоренной пули или даже двух. Не говоря уже о том, что колдун наверняка предусмотрел и покушение, а значит, обвешался защитными чарами в три слоя.

Но у любой магии есть предел. Пара магазинов из «браунинга» вскроют даже самую надежную броню, да и бомба справится не хуже, но тогда придется подобраться практически вплотную. И даже если я или шеф сумеем сделать это незаметно, опасность колдун наверняка почувствует заранее.

— Убрать бы сейчас лишний народ. Хоть на минутку… Или встать поближе, — вздохнул я, потирая кончиками пальцев ребристую рукоять в кармане. — Пожалуй, тогда можно и рискнуть…

— Не дури, Володька! — Шеф на всякий случай поймал меня за локоть. — Эту дрянь из «нагана» не прошибешь. И сами не уйдем! Смотри, сколько солдат. Дернешься — тут и поляжем.

Я нехотя кивнул. Расклад определенно был не в нашу пользу, и даже самая блестящая импровизация непременно закончилась бы прискорбно: двумя трупами на залитой кровью площади. Даже если каким-то чудом получится остаться на ногах после винтовочного залпа, несколько десятков штыков и сабель довершат дело. И довершат куда быстрее, чем я разряжу барабан в гнилую башку колдуна.

Так что пока мне оставалось целиться в него только взглядом — благо, процессия как раз двигалась мимо.

— Назад! Назад, кому сказано! — рявкнул усатый здоровяк с пурпурными сержантскими погонами, легонько стукнув прикладом по мостовой. — Не напирай!

Как я и думал, в оцеплении стояли «георгиевцы». Самые опытные и крепкие из столичных вояк, которым к тому же чуть ли не каждый день выпадает возможность поупражняться в стрельбе по подвижным, зубастым и очень голодным мишеням. Наверняка их привлечение для почетного караула объяснили как-нибудь иначе — к примеру, особым расположением императора к бравым защитникам Петербурга. Но на самом деле…

— Отойди, говорят! — Сержант оттолкнул винтовкой какого-то верзилу, слишко уж ретиво рвавшегося к монаршьей персоне. — Не то велю плетей всыпать!

— А когда еще государя увидишь? — Я вывернул из-за рослой фигуры и нарочито-неловко полез вперед. — Пустил бы, дядька… Я одним глазком только!

— Не велено пускать, — отозвался сержант.

Сурово — но уже без прежней злобы в голосе. Я только сейчас узнал его из-за чужих спин. Даже выудил откуда-то из омута разума имя — Никита. С фамилией оказалось сложнее, зато картинок память тут же подкинула целый ворох. Конечно же, мы не раз встречались и в Парголовской мызе, и в здании на Галерной. Кажется, даже несколько смен дежурили вместе в ночном карауле и уж точно выезжали на Прорыв по тревоге. Я в авто с Дельвигом, а он — на грузовике с солдатами.

А теперь этот самый Никита смотрел чуть ли не в упор, но при этом словно сквозь меня. Не отмечая ни черты, ни голос, ни даже одежду — только возраст и силуэт. Какого-то усредненного бестолкового зеваку из толпы. Молодого парня, ровесника обоих сыновей-погодков, а поэтому заведомо чуть более симпатичного, чем разномастная публика вокруг.

Не узнал, конечно же, хоть маскировка у меня была от силы на тройку с плюсом. Да и не мог узнать — вряд ли разум сержанта Никиты вообще умел допускать мысли, что люди порой возвращаются с того света, а героический князь Геловани на самом деле окажется совсем не тем, за кого себя выдает. Хотя истина буквально лежала у него под носом… Точнее, проезжала мимо на тонконогом вороном скакуне, помахивая рукой восторженной толпе.

На руку я почему-то и обратил внимание в первую очередь. Видимо, потому что она уже почти ничем не напоминала крепкую и загорелую чуть ли не до черноты кисть, которую мне не раз случалось пожимать. Коже не просто побледнела, а будто высохла, лишаясь привычных красок. Пальцы заметно вытянулись и исхудали, словно собираясь превратиться в птичьи когти, а под ногтями залегла болезненная синева. Нас с лже-Геловани разделяли два с лишним десятка шагов, однако даже с такого расстояния я видел руку старика, а не полного сил мужчины слегка за сорок.

Остальное, похоже, выглядело еще хуже — раз уж колдун предпочел нарядиться не в парадный мундир и даже не в строгое гражданское платье, а нечто бесформенное из темной ткани. То ли плащ с капюшоном размером вдвое больше нужного, то ли что-то вроде монашеской рясы, из-под которой тускло поблескивали положенные по случаю ордена. День выдался погожим, однако его светлость не спешил явить народу свой ясный лик и чуть ли не по самые глаза закутался в теплый шарф-кашне.

Впрочем, одного взгляда на землистого цвета лоб и переносицу, жиденькие брови и выбившиеся из-под головного убора седые пряди хватило понять, что от знакомого мне и всем остальным облика князя Геловани осталось не так уж много. Взятая взаймы — вероятно, у покойника — личина трещала по швам, расползаясь, и из-под нее настырно лезла истинная сущность. Вид, который наверняка стало уже не так просто списывать на болезнь или даже полученные в бою с побежденным злодеем страшные раны.

При личной беседе колдуну ничего не стоило затуманить разум даже сильнейшим из Владеющих, заставив их видеть то, что ему нужно, однако обмануть тысячи людей на площади не могли ни самый могучий Талант, ни опыт и арсенал магических фокусов, накопленные за столетия… И особенно среди бела дня. Сумерки скрыли бы фальшивку, но сейчас чужая маска буквально плавилась на солнце, грозясь исчезнуть окончательно, и на ее поддержание уходили все силы без остатка. Колдун сидел в седле сгорбившись, едва отзывался на приветственные крики и даже приветствовал толпу вяло, будто сомнамбула.

И вдруг, повернувшись, посмотрел… Нет, все-таки не прямо на меня, но куда-то очень близко. И даже чуть приподнялся на стременах, чтобы лучше видеть. Вялую сонливость тут же как рукой сняло, и я почувствовал полыхнувшую мощь чужого Таланта и поспешил нырнуть за широкую спину стоявшего рядом работяги, съежился, но все равно не смог избавиться от ощущения невидимых прикосновений, скользящих по коже щупальцами гигантского слепого осьминога. То ли я слишком «громко» думал, сжимая в кармане рукоять «нагана», то колдун каким-то чудом смог заметить среди толпы знакомые черты. Бросил сеть наугад, промахнулся, однако теперь спешил развернуть ее чуть ли не над всей площадью.

И, будто почуяв волю хозяина, шпики вокруг тут же встрепенулись. Сразу несколько человек буквально сорвались со своих мест и, без всяких церемоний расталкивая сограждан локтями, устремились в мою сторону. Пока еще не прицельно, а скорее так, наугад — и все же слишком резво и сердито, чтобы все это могло быть обычным совпадением.

— Надо уходить. — Я на всякий случай надвинул картуз еще ниже, закрывая лицо. — Ты направо, я налево. Встретимся у Исаакия.

Шеф коротко кивнул, развернулся и тут же растворился в толпе. Так ловко и проворно, что я едва успел заметить мелькнувший уже где-то в десятке шагов белый китель городового. На сегодня мы определенно увидели даже чуть больше, чем достаточно, и никаких причин задерживаться на площади уже не было. Я отодвинул плечом какого-то толстяка, скользнул между двух старушек в цветастых платках, чуть потолкался среди пропахших бензином мужиков в кожаных куртках и неторопливо направился в сторону Александровской колонны. Судя по шуму за спиной, шпики только-только добрались до места, где мы с шефом стояли минуту назад. И даже принялись под возмущенные причитания и ругань крутить какого-то беднягу, а потом…

— А ну постой, любезный! — раздался вкрадчивый голос прямо у меня над ухом. — Не спеши. Давай-ка мы с тобой побеседуем…

Глава 16

Я попытался дернуться, но чужие пальцы уже сомкнулись на предплечье. И держали крепко — достаточно, чтобы попытка бегства наделала бы куда больше шума, чем мне хотелось.

— Пусти! — буркнул я, оборачиваясь. — Пусти, кому сказано!

— Да погоди. Дело у меня у тебе есть.

Голос звучал негромко и спокойно, без тени злобы. Мягкий и чуть хриплый баритон — пожалуй, в другой обстановке я даже назвал бы его приятным. Да и сам господин в темно-сером костюме, несмотря на свою бесцеремонность, впечатление производил скорее положительное. Лет тридцать пять-сорок, рослый — чуть выше меня. Сложения худощавого, но уж точно не хлипкого. В его фигуре чувствовалась… нет, пожалуй, не сила, а скорее осанка и стать, которые достаются или служивому сословию, или тем, кто появляется на свет с благородной кровью в жилах.

Этот, пожалуй, был из вторых. Заказать у модного портного и натянуть на себя явно не дешевый пиджак с шелковым шейным платком мог и отставной вояка, и помещик, явившийся в столицу по делам, и представитель купеческого сословия, и даже состоятельный мещанин, но носить его с такой изящной небрежностью вышло бы только у дворянина с внушительной родословной.

Да и лицо намекало на титул не ниже графского. Не слишком симпатичное, и все же не лишенное определенной привлекательности. Я при всем желании не смог бы назвать красивыми внимательные светло-голубые глаза навыкат, узкий подбородок, неожиданно крупный острый нос и скулы в обрамлении рыжих густых бакенбардов, однако то, что принято называть породой, присутствовало в чертах господина в избытке.

И даже схватив меня за локоть он каким-то непостижимым образом сохранял хорошие манеры и этакую аристократичную грацию. Наверное, дело было в трости с костяным набалдашником, которую его благородие или даже сиятельство держал в свободной руке, уперев кончиком в мостовую. Будто бы невзначай — однако она помогла бы незнакомцу сохранить равновесие, вздумай я сейчас рвануться изо всех сил.

— Отлезь. — Я дернул плечом, пытаясь освободиться. — Я с вашим братом дел не веду.

— Ну чего ж ты так сразу? — Господин улыбнулся и чуть склонил голову. — Я тебе, может, доброе дело сделать хочу.

— Иди другим делай. А меня не трожь! — Я демонстративно сунул руку в карман. — Финку в бок ткну — мало не покажется.

— А вот этого, любезный, я бы на твоем месте делать не стал.

В голосе господина прорезалась сталь, и благодушный облик начал стремительно преображаться. Голубые глаза потемнели, наливаясь густой чернотой. Лицо вдруг заблестело на солнце, будто кожу на нем сменил то ли металл, то ли что-то на него похожее. А пальцы на моей руке сжались с такой силой, что кость жалобно хрустнула, уступая мощи чужого Таланта.

Владеющий. И не из последних — если и послабее Горчакова с покойным Юсуповым, то уж точно ненамного. Трансформация, пусть и неполная, заняла всего несколько мгновений, и даже намек на боевую форму господина выглядел в высшей степени убедительно. Всех моих нынешних способностей вряд ли хватило бы одолеть его в поединке.

А нищему бродяге и вовсе полагалось дрожать перед ним, как осиновый лист.

— Простите… Виноват, ваше благородие! — пролепетал я, неуклюже пытаясь изобразить поклон. — Не признал!

— Ну вот, теперь другой разговор. Так бы сразу! — Господин снова добродушно заулыбался, возвращая себе обычный человеческий облик. — Ты, я погляжу, парень шустрый, хваткий.

— Может, и шустрый, — осторожно отозвался я. — Но по чужим карманам лазать не обучен. Матушкой клянусь, ваше благородие — за всю жизнь ни разу чужого не взял!

Актер из меня был так себе, но, пожалуй, примерно так и должен вести себя хулиган или карманник, попавшийся на горячем грозному и бдительному гражданину благородного происхождения. Лебезить, отнекиваться, давить на жалость…

Господина моя слабенькая игра, похоже, убедила.

— Чужого нам и не надо, — усмехнулся он. — А скажи-ка, любезный — как тебя звать?

— Пашкой… Павлом Максимовым. А еще Воробьем кличут, — сочинял я на ходу. — Меня на Апраксином дворе все знают. Любого спросите, ваше благородие — скажут, что человек честный и…

— Ладно, ладно. Верю! — Господин легонько тряхнул меня за плечо. — А заработать ты, Воробей, хочешь?

— Так кто ж не хочет, ваше благородие? — Я изобразил на лице довольный и жадный оскал. — Вы только скажите, чего надобно — вмиг исполним!

— Добро! Значит, ты-то мне и нужен. — Господин выпустил мою руку и полез за пазуху. — Надо записку человеку одному отнести… Крестовский остров знаешь?

— Знаю, ваше благородие, — кивнул я. — Отсюда через реку сразу, потом мимо крепости на Каменный, а там вдоль Ждановки… Пешим ходом часа с полтора будет, а на извозчике…

— Обожди, Воробей. — Господин огляделся по сторонам и, чуть понизив голос, продолжил: — Ты, главное, не спеши. Иди вечером, как стемнеет. За мостом до Кольской улицы и дальше налево, пока опять до реки не дойдешь. Там вдоль нее дачи…

— Знаю, — снова закивал я. — Случалось уже бывать там. Красивые дома… Богатые.

— Это поначалу только. А тебе в самый конец острова, считай, идти, там и дороги — одно название, не всякий автомобиль проедет. Но ты так по реке и двигай, пока не увидишь дом, где в окне красный фонарь горит.

— Красный фонарь, — послушно повторил я. — Девица там живет, что ли?

— Нет. Не… Не твоего ума дело, Воробей. — Господин строго погрозил мне пальцем. — Вот в этот дом ты и стучись. Не знаю, кто уж там откроет, но письмо мое отдашь его светлости лично в руки — так и говори, пусть хоть резать тебя будут. Понял?

— Понял, ваше благородие. Его светлости лично в руки, а больше никому.

Разумеется, я никакого понятия не имел, как выглядит этот самый «светлость», но спорить не стал. Вряд ли господин ожидал от пойманного на площади бродяги какой-то особенной сообразительности, и его «лично в руки» наверняка было чем-то вроде шифра, который поймет только тот, кому письмо, собственно, и адресовано.

— И чтобы ни одна живая душа тебя там не видела. А если полезешь читать — я тебе лично голову отверну. — Господин для пущей убедительности потряс кулаком у меня перед лицом. — Вот этими самыми руками.

— Да разве я прочитаю, ваше благородие?.. Мы ж воробьи простые, грамоте не обучены, — на всякий случай соврал я. — А письмо ваше непременно доставлю, в лучшем виде.

— Вот и славно. — Господин снова огляделся по сторонам и украдкой передал мне сложенную вчетверо бумажку и снова полез за ворот пиджака. — Вот тебе за труды, Воробей. Авансом, так сказать… А как донесешь — втрое больше дадут.

— Втрое больше? — вытаращился я. — Это что ж получается такое…

Красная десятирублевая купюра наверняка была в портмоне господина одной из самых мелких, однако нищему пареньку с Апраксина двора показалась бы чуть ли не целым состоянием. А за возможность заработать полторы зарплаты рабочего на заводе всего-то прогулявшись ночью на Крестовский он, пожалуй, продал бы и душу, и всего себя с потрохами.

И уж точно даже не подумал бы отнести загадочное послание в полицию, хоть вся эта история и источала весьма сомнительный душок. Даже купив мою лояльность за баснословные сорок рублей господин все равно изрядно рисковал… А значит, делал это вполне осознанно. И не случайно выбрал место, где быстро пробраться сквозь толпу не смог бы и самый проворный и ловкий из столичных шпиков. Гомон вокруг глушил все детали нашего разговора, и со стороны все это выглядело как скучноватый и обыденный воспитательный процесс: Владеющий поймал за руку то ли попрошайку, то ли карманника, запугал, но вместо того, чтобы тащить в полицию или сдавать городовым, решил проявить милосердие и ограничиться нотацией.

— Втрое больше. Слово дворянина.

Господин держался уверенно и спокойно, можно сказать, безупречно… почти. Вряд ли даже шеф заметил бы хоть что-то, но мои чувства успели обостриться до предела, и я все-таки ощутил отголоски эмоций, пробившиеся сквозь ледяную броню.

Мой таинственный визави нервничал — и чем дальше, тем сильнее. Наша беседа, хоть и недолгая, все же затянулась достаточно, чтобы шпики успели что-то заподозрить. А если кого-то из них приставили следить специально, он мог даже заметить, как в мой карман перекочевала сначала записка, а потом и купюра в десять имперских рублей. С каждым мгновением тучи над нашими головами сгущались, и спектакль следовало заканчивать незамедлительно.

И я, признаться, не очень-то представлял, как именно это нужно сделать, но помощь пришла, откуда не ждали.

— Ах, вот ты где, паршивец!

Белый китель городового вынырнул из-за чьих-то спин, и крепкая рука схватила меня за шиворот. Господин дернулся было, чтобы помочь, но вовремя одумался и отступил в сторону, изображая непричастный вид. А потом боком протиснулся между парой старушек и исчез, успев напоследок заговорщицки подмигнуть.

Я бы не поленился ответить ему тем же, но меня настырно тащили в другую сторону.

— Опять за старое взялся? — Шеф отвесил мне увесистый подзатыльник и ускорил шаг. — Еще раз тут увижу — до осени в каталажке сидеть будешь, дурья твоя башка!

— Переигрываешь… — прохрипел я, пытаясь пальцем хоть немного ослабить передавивший горло ворот. — Пусти уже, никто ж не смотрит.

Глава 17

Опасность действительно как будто миновала, однако шеф еще чуть ли не половину площади волок меня, попутно награждая увесистыми тумаками и подзатыльниками. То ли мстил за какую-нибудь мелкую былую обиду, то ли просто ерничал и от всей души веселился. Впрочем, спектакль работал: публика вокруг и раньше расступилась перед внушительной фигурой городового, а исполнение служебных обязанностей добавляло втрое больше почтительности и буквально расчищало на нашем пути этакий коридор. Который тут же смыкался за широкой спиной шефа, перекрывая дорогу шпикам.

Если они вообще пытались за нами идти. Не так уж просто вертеть головой, когда тебя силком тащат за шиворот, однако кое-что рассмотреть я все же успел: несколько фигур явно следовали в нашем направлении с полсотни шагов, но потом как-то ненавязчиво расползлись в стороны и, забирая полукругом, вернулись обратно к Александровской колонне и дальше, в толпу.

Видимо, попрошайки, бродяги и карманники не слишком-то интересовали нынешнего владыку столичного сыска, и его покорные слуги переключились обратно на, скажем так, профильные задачи. И отправились отрабатывать основные цели… или цель

К примеру — того таинственного господина, который тайком сунул мне письмо. Спектакль он провернул на славу, однако импровизации определенно было куда больше, чем толкового сценария. Пришлось действовать быстро и почти наугад, доверив послание чуть ли не первому встречному, а не другу или кому-нибудь из преданных слуг, которые у человека такого положения наверняка имелись.

Значит, проделать что-то подобное он мог только в толпе. Может, боялся, что сыскари повяжут его сразу после того, как трубы и барабаны чуть стихнут, и процессия двинется дальше. Или заметил слежку за домом, из которого без ведома тайной полиции не проскользнула бы и мышь.

Или имел какие-нибудь другие причины. Неизвестные мне, однако достаточно весомые, чтобы так сильно рисковать. А ее величество судьба, похоже, решила подшутить над нами обоими, если уж обложенный ищейками аристократ из всех тысяч ушлых оборванцев на площади выбрал фальшивого.

Я на всякий случай даже еще раз опустил руку в карман и кончиками пальцев нащупал помятый край письма, но так и не почувствовал ничего необычного… в самой бумаге. Никаких следов магии, разве что едва заметный отпечаток Таланта владельца, навести на который следящее заклятье вряд ли смог бы даже сам колдун. Наша встреча с таинственным господинам действительно была самой обычной случайностью, а не хитрой ловушкой или работой сыскаря высшего класса, подосланного искать выходца из могилы.

А вот ее последствия…

Воскрешение и дни, проведенные в мертвом городе, изрядно «прокачали» мои способности, и умение заглядывать в будущее не стало исключением. До подробных картинок или схем вероятностей я, конечно, пока не дотягивался, но теперь интуиция подбрасывала не просто ощущения или маркеры по принципу «горячо-холодно», а целые куски информации, которые разум мог хоть как-то переварить.

Я прикрыл глаза, снова взялся за уголок бумажки и тут же почувствовал его вес. Не физическую массу, конечно же — а то, что могло… нет, даже должно принести послание таинственного господина. Долгий путь через темноту, возможную опасность, неожиданную, но при этом почему-то закономерную и очень нужную мне встречу со старым…

Другом? Союзником? Противником?

Заглянуть дальше пока не получалось — слишком уж массивным оказывался груз возможных событий. Бумажка в кармане была всего лишь крохотным поплавком, а леска уходила вниз, в глубину. Громадная рыбина крепко сидела на крючке, но вытянуть ее ближе к поверхности и рассмотреть как следует я не мог никак. От любого движения снасти тут же цепляли целый ворох тины вероятностей, грозивший не только сломать хрупкую удочку, но и заодно и утянуть в пучину меня самого.

— Ты что, заснул там? — Шеф еще раз тряхнул меня за ворот и, наконец, отпустил. — Или паясничаешь?

— Так… задумался, — отозвался я, потирая многострадальную шею.

— Я уж испугаться успел. Молчишь, глаза закрыл и бормочешь что-то себе под нос… — Шеф огляделся по сторонам. — Нас заметили?

— Не думаю. — Я пожал плечами. — Тут шпиков как будто нет.

Пока я болтался в омуте грядущего, шеф успел выбраться за арку Главного штаба и дотащил меня чуть ли не до самого Невского проспекта. Здесь тоже хватало народа, однако почти все спешили в противоположную от нас сторону — на площадь, чтобы успеть хоть одним глазком взглянуть на процессию. Солдаты и полицейские соглядатаи остались позади, однако смутное ощущение тревоги почему-то до сих пор не отпускало.

— А колдун? — Шеф будто прочитал мои невеселые мысли. — Почуял?

— Не знаю, — честно признался я. — Наверное, заметил что-то, но чтобы вот так сразу узнать?.. Это ж какая силища нужна.

Я еще с утра повесил на нас достаточно защитных заклятий и несколько «обманок», способных отвести чужую магию, но уверенности все равно не хватало. Мы все-таки подобрались слишком близко, а колдун вполне мог иметь в арсенале незнакомые даже мне фокусы.

— Силища ему как раз не занимать, — вздохнул шеф. — Ну да ладно, чего уж теперь… Давай рассказывай, чего видел.

— Больного человека… Или не совсем человека, — на всякий случай поправился я. — И очень старого.

— Мы с тобой тоже не очень молодые, Володя. И совсем не здоровые.

— А этот — еще старше. — Я на мгновение задумался, выуживая из памяти образ высохшей мумии под капюшоном из темной ткани. — И победил меня не без труда. Что-то в нем все-таки треснуло. Личина уже разваливается.

— Да он уже весь, собака, гниет. — Шеф сплюнул на тротуар. — Наверное, поэтому сам за мной в Прорыв и не пошел. Там зараза крепкая, даже нас с тобой чуть не сгрызла, а его бы за три дня в труху сожгла.

Я молча кивнул. Мне уже случалось наблюдать что-то похожее в родном мире, да и шеф наверняка не раз встречался с колдунами, шагнувшими на кривую дорожку. Хаос многократно усиливает магические способности, но с телом обходится без всякой пощады. Человеческий организм в принципе не способен удерживать больше определенного количества энергии, а если перебрать ее в десятки раз, не выдержат даже самые выдающиеся возможности в самолечении. Тело начнет гореть — можно сказать, почти в прямом смысле, и клеточная регенерация рано или поздно уступит разложению. Органы начнут отказывать один за другим, понемногу превращая своего обладателя в ходячий полутруп с весьма и весьма ограниченным сроком годности.

— А ведь ты прав, Игорь, — усмехнулся я. — Он уже умирает.

— Может, тогда и господь с ним? — без особой уверенности отозвался шеф. — Не будем лезть, подождем пока. А там он, глядишь, и сам… того. Раз уж все равно недолго осталось.

— Мысль, конечно, хорошая. Но есть нюанс. — Я покачал головой. — Недолго — это в его и нашем с тобой понимании. Может быть, год. А может быть, десять или даже сто лет гнить будет. И ждать никак нельзя — времени уже и месяца не осталось.

— До чего?

— Чтобы я сам знал, — вздохнул я. — Но наш дорогой друг задумал какую-то огромную гадость. И провернет ее не позднее, чем ночью с тридцать первого октября на первое ноября.

— Велесова ночь. — Шеф негромко выругался и даже чуть втянул голову в плечи. — Ох ты ж… И что делать будем?

— Пока не знаю. — Я замедлил шаг и выудил из кармана письмо таинственного господина. — Для начала попробуем воспользоваться подсказкой.

Послание явно писали наспех. Не пером и чернилами, а угольным карандашом. Смазанные крупные буквы стояли друг за другом криво, а строчки плавали так, будто их выводили на ходу. Возможно, прямо там, на площади, среди толпы. Господин в спешке допустил несколько ошибок, кое-где бумага уже протерлась чуть ли не насквозь, часть слов пришлось и вовсе угадывать из контекста, и все же общий смысл оказался понятнее некуда.

Дорогой дядя!

Всех нас очень беспокоит ваше здоровье. Его величество даже изволил справляться лично. Сентябрь в этом году холодный, да и зима обещает быть ранней, и я, как врач, рекомендую вам немедленно отправиться на отдых в Баден-Баден или в горную Швейцарию — она чудо как хороша зимой.

Ваш Л.

Шифр, конечно же — причем подозрительно похожий на тот, что я использовал для звонка Горчакову в тот день, когда получил две пули в голову. Таинственный господин, вручивший мне бумажку, перестраховался еще раз — на тот случай, если его посыльный попадется сыскарям. Не называл имен, да и в целом изобразил что-то совершенно обыденное.

Да и никакого дяди у него, вероятно, и вовсе не было.

— Что там такое? — поинтересовался шеф, заглядывая через плечо.

— Нечто весьма занимательное. — Я убрал письмо обратно в карман. — Полагаю, сегодня вечером нас ждет небольшая прогулка на Крестовский остров. Нанесем визит его светлости.

Глава 18

— Мы на месте… Как будто. — Я огляделся по сторонам. — Только какой из этих домов?..

— А ну-ка дай посмотреть! — Шеф выхватил у меня затертую уже чуть ли не до дыр записку и принялся всматриваться так, будто где-то в ней могла таиться подсказка. — Темнота-то какая — не разобрать…

— Не спеши. Да и вообще — можешь оставить себе, — усмехнулся я. — Подозреваю, до письма у нас разговор так и не дойдет.

— Это почему? — Шеф убрал бумажку куда-то за пазуху. — Ты что, уже знаешь, что это за светлость нас ждет?

— Нет. Однако догадки имеются. — Я развернулся и неторопливо зашагал дальше вдоль берега. — Только для начала нужно отыскать дачу с красным фонарем.

Задачка, которую ненароком подкинул на площади таинственный господин с рыжими бакенбардами, на деле оказалась куда заковыристее, чем я думал. Мы уже давно миновали мост и забрались в дальнюю часть Крестовского острова, однако ясности если и прибавилось, то совсем немного.

Когда я в последний раз был здесь — в том мире, да еще и через сто с лишним лет — все выглядело иначе. От густых зарослей осталась лишь причесанная и окультуренная парковая зона, а над кронами деревьев возвышалась сияющая огнями громадина стадиона, за которым виднелся пешеходный мост. Парковки, дорогущие отели, рестораны, выстроившиеся вдоль асфальтированных дорог и чуть дальше — дома, о квартирах в которых простые смертные могли только мечтать.

Впрочем, обителью толстосумов Крестовский стал куда раньше, чем ушлые дельцы отгрохали всю эту красоту. Остров с самого начала прошлого столетия принадлежал династии князей Белосельских-Белозерских, и стройка началась еще тогда. Правда, по большей части там, где мы с шефом прошагали с полчаса назад. В моем мире полноценный мост вместо лодочной переправы появился только в тысяча восемьсот пятидесятом году, но здесь, похоже, управились раньше.

Или за полвека с небольшим успели буквально заставить всю восточную часть острова каменными домами и усадьбами. Из знакомой мне географии прослеживались только три проспекта, расходившиеся лучами от «парадного» въезда — Константиновский, Морской и, собственно, Крестовский, по которому мы с шефом и шли до до того места, где в полноводную Неву впадала крохотная и мелкая Чухонка. Большого Петровского моста не имелось вовсе, зато Лазаревский — конечно же, если он в этом мире так назывался — появился на полвеке раньше положенного срока.

И как раз он-то и отделял условно-культурную часть острова от безусловно дикой.

Сначала из-под ног исчез асфальт. Не закончился, обрываясь там, где его перестали класть, а как-то постепенно ушел под землю. Выглядело это так, словно природа ползла навстречу цивилизации. Неторопливо, зато уверенно — и сдаваться в этой схватке явно не собиралась. И будто бы нарочно растаскивала редеющие постройки в разные стороны, норовя спрятать их за деревьями и друг от друга, и от случайного гостя, решившего наведаться на Крестовский.

И чем дальше мы с шефом уходили за Чухонку, тем больше упорядоченная застройка напоминала хаотично разбросанные по самому обычному лесу то ли хутора, то ли вовсе хижины отшельников.

Однако нужную нам я пока еще не мог отыскать.

— Ты хоть правильно запомнил все, Володька? Тут и дороги то уже, считай, нет. — поинтересовался шеф, для пущей убедительности легонько постучав каблуком сапога по земле. — Ну какой князь в такую глушь поедет?

Тот, которому надо спрятаться в укромном месте. Но при этом остаться достаточно близко и к столице, и даже к ее центру. Чтобы, в случае чего, быстро вернуться и… И, вероятно, поучаствовать в очередной дворцовой интриге, мятеже или тому подобной гадости. Если я хоть что-то соображал в повадках высшего света Петербурга, на Крестовском острове нашел пристанище опальный аристократ. Потерявший былую власть и расположение императора, однако сохранивший немалый политический вес.

Впрочем, судя по тексту послания, дела у бедняги шли из рук вон плохо. Таинственный господин Л. толсто намекал своему «дяде», что его здоровьем заинтересовался сам государь. И что это самое здоровье требует незамедлительного отбытия на курорты Швейцарии или Баден-Бадена.

Что в переводе на язык простых смертных означает «беги, пока не…»

— Мы так скоро до конца острова дойдем, — проворчал шеф, в очередной раз спотыкаясь. — А дома этого все не видать.

— А вот и видать. — Я замедлил шаг и вытянул руку вперед. — Во-о-он там, за деревьями. Видишь?

Звериное зрение все-таки выцепило из темноты то, что непременно пропустило бы человеческое. Господин, вручивший мне послание, изрядно ошибся с местом — то ли нарочно, то ли оттого, что сам никогда не бывал здесь и знал только примерное описание убежище «дяди». Дом стоял не у реки, а чуть ли не в полуторе сотнях метров от нее, можно сказать, посреди леса.

Да и красный огонек на деле оказался скорее розовым и таким тусклым, что шеф так и не смог разглядеть его от берега. И только когда мы свернули с тропы, наконец, заметил.

— Смотри. — Я опустился на корточки. — Что-то тут недавно проехало. И явно потяжелее телеги.

Несколько дней назад над столицей пролились традиционные осенние дожди, и следы основательно размыло, однако кое-что я все-таки разглядел. Широкие отпечатки колес оставила явно не телега, да и легковой автомобиль здесь наверняка бы застрял. А вот грузовик или что-то на него похожее все-таки проползло, хоть и не без труда. Утопая в грязи, кое-где обдирая траву стальным брюхом — но проехало.

— Вот туда он и укатился. — Я проследил взглядом глубокую колею, уходящую вглубь зарослей. — Пойдем-ка поглядим.

Сначала в темноте виднелся только свет, но через пару десятков шагов я начал различать очертания дома. Большинство усадеб даже в этой части острова отличались и изрядными размерами, и богатой отделкой. И лишь немногие напоминали жилища простых смертных.

Этот явно был из вторых. Когда-то аккуратное одноэтажное здание покосилось, а соседствующие с ним постройки и вовсе превратились в развалины. Стекла в окнах потрескались, а кое-где и вовсе отсутствовали. Дверь выглядела настолько хлипкой, что ее, пожалуй, выдавил бы плечом даже ребенок. Да и в целом дача казалась заброшенной целую вечность назад.

Однако где-то внутри горела красная лампа.

— Пришли, похоже. — Я осторожно переступил через лежавший на земле забор. — Чувствуешь что-нибудь?

— Чувствую, что нечего нам с тобой тут делать, — проворчал шеф. — Видишь — нет никого.

Дом действительно казался пустым, хоть я и вглядывался в ветхие стены не только глазами. Эфир слегка подрагивал от нашего присутствия, однако на присутствие кого-либо еще — ни простого смертного, ни уж тем более Владеющего аристократа — даж не намекал. Не было даже следов вокруг крыльца.

Остался только запах. Слабый, почти выветрившийся, но пока еще заметный. Я осторожно втянул носом воздух, пытаясь сквозь аромат влажной земли, травы и подгнившего дерева учуять что-то еще.

Бензин, табак, порох. И человек — несколько.

— А домик-то обитаемый. — Я на всякий случай встал чуть в стороне от двери и постучал. — Эй, хозяин, открывай!

Дверь отозвалась жалобным скрипом и сама распахнулась мне навстречу, скрипнув в тишине ржавыми петлями.

— Не заперто. — Шеф полез куда-то под куртку — видимо, за «наганом». — Не нравится мне это, Володька.

— Мне тоже, — вздохнул я. — Но не возвращаться же?..

Внутри, конечно же, было куда темнее, чем снаружи, и даже пробивавшиеся откуда-то из-за угла отблески красной лампы почти не добавляли света. Я опустился на корточки и коснулся ладонью пола. И не обнаружил никаких подсказок: на чуть влажных досках оказалось столько пыли и грязи, что здесь могла пройти хоть рота солдат… а могла и не пройти — и тогда все это просто-напросто надуло под дверь ветром.

— Пусто. — Шеф шагнул вперед и опустил руку мне не плечо. — Пойдем отсюда, Володька.

— Не суетись, — буркнул я. — Пошли хоть на лампу это поглядим, и тогда уже…

Договорить я не успел. Буквально в нескольких шагах передо мной темнота вдруг полыхнула огнем. Таким ярким, что на мгновение даже стало больно глазам. Я почти ослеп, но все-таки успел опрокинуть шефа на пол в одну сторону, а сам откатиться в другую прежде, чем…

Впрочем, атаковать нас никто, похоже, не собирался. Нутро дома сердито полыхало жаром и мощью чужого Таланта, однако притаившийся в засаде Владеющий не спешил превращать нас в куски обгорелого мяса… Хотя, вероятно, мог. Раз уж стоял прямо напротив двери, не пытаясь скрываться. Ни от выстрелов, ни от моего взгляда — так что я даже рассмотрел, как на нем догорают остатки одежды. В нос ударил горьковатый запах паленой ткани, по плечам и груди сияющей фигуры пробежали красноватые всполохи и она снова засияла ровным пламенем.

— Нам нет нужды драться, милостивые судари. Уходите — и останетесь целы.

Человек-факел неторопливо зашагал вперед, оставляя на полу горящие отпечатки. Выглядело это весьма эффектно — настолько, что шеф, похоже, и вовсе забыл про «наган», который до сих пор сжимал в руке.

И правильно. Воевать с тем, кто скрывался на заброшенной даче в самой глуши дальней части Крестовского острова определенно не стоило.

— Доброй ночи, ваша светлость. Приношу свои извинения. — Я поднял обе руки вверх и для пущей убедительности даже растопырил пальцы. — Прошу, давайте обойдемся без иллюминации. Этот домишко и так вот-вот вспыхнет.

— Кто вы? — Огненная фигура засияла еще чуть ярче. — Я… я узнаю этот голос.

— Значит, узнаете и все остальное.

Я осторожно поднялся на ноги, стащил с головы картуз и развернулся так, чтобы на мое лицо падал свет. Силуэт напротив сиял так, что я при всем желании не смог бы понять, где именно на его голове находятся глаза, и все же не сомневался, что они сейчас изрядно округлились.

— Господь милосердный… Что ж, полагаю, слухи о вашей смерти сильно преувеличены.

— Почти все слухи обо мне преувеличены, ваша светлость. — Я развел руками. — И поэтому куда важнее, каким из них вы все-таки поверили.

Глава 19

— Ни единому.

Голос прозвучал настолько ровно, что я так и не смог понять, говорит ли он правду, или лжет, глядя мне прямо в глаза. Трансформация в боевую огненную форму изменила тембр, добавив обычным колебаниям человеческого горла гулких и могучих ноток. Звуки будто бы исходили из горна, раздутого кузнечными мехами.

Уловить эмоции тоже не получалось — Талант забивал эфир на всех частотах, будто прямо передо мной вдруг открылся крохотный Прорыв, энергия из которого буквально хлестала во все стороны.

Оставалось только поверить на слово.

— Ни единому, друг мой. Если я чему то и научился за сотню с лишним лет, так это разбираться в людях, — продолжил Горчаков. — Вы не из тех, кто способен даже на малую часть преступлений, которые вам приписывают столичные газеты.

— Тогда, полагаю, нам не нужно… вот это все. — Я вытянул руку, указывая на стены, уже изрядно подкоптившиеся от близости огня. — С удовольствием пожал бы вашей светлости руку, но…

Горчаков возвращался в человеческую форму без спешки — наверняка куда медленнее, чем умел на самом деле. То ли еще не успел до конца уверовать в мое чудесное воскрешение, то ли опасался ловушки. А может, просто не слишком-то хотел менять могучее и почти неуязвимое огненное тело обратно на обычное, хрупкое и слабосильное.

Однако для встречи старых друзей и беседы такое годилось куда лучше, так что его светлость, хоть и нехотя, перевоплощался. Сначала просто потускнел, а потом перестал светиться, лишь на несколько мгновений померцав ярко-красным, как остывающие угли костра. Не прошло и половины минуты, как в дома снова стемнело, и кожа Горчакова вернула себе обычный телесный оттенок.

И я вдруг сообразил, что передо мной в полумраке стоит абсолютно голый столетний старик. Наверняка его светлости уже не раз приходилось оказываться в подобной ситуации, так что самообладания он нисколько не утратил… Однако изрядную часть монументальности все-таки растерял: темнота деликатно прятала подробности уже лет пятьдесят как не молодого облика даже от моего зрения, скрадывая и морщины, и дряблость, однако эффект присутствия непобедимого огненного титана испарился моментально и полностью.

— Да уж… Такой вот занятное последствие применения Таланта. — Горчаков едва слышно усмехнулся и указал на деревянную дверцу справа от меня. — Друг мой, я ведь могу попросить вас…

— Разумеется.

Я кивнул и послушно полез в шкаф. Одежды в доме, похоже, было немного, однако мне все-таки удалось после недолгих поисков выудить наружу плащ. Явно не подходящий по размеру, но все же достаточно длинный, чтобы прикрыть старческие телеса.

— Что ж… Полагаю, нам всем есть, что друг другу рассказать. — Горчаков кое-как застегнул на груди пару пуговиц и, развернувшись, направился куда-то внутрь дома. — Проходите, судари. Увы, я не могу предложить вам даже чаю, однако диваны и кресла здесь все-таки есть.

— А где же прислуга?

Я на всякий случай огляделся по сторонам в поисках хоть кого-то живого. Но дом молчал и все так же выглядел заброшенным. Единственным, что намекало на человеческое присутствие, была керосиновая лампа с красноватым стеклом, стоявшая на столе в гостиной — именно она и давала тусклый свет, который я заметил снаружи.

— Чем меньше людей знает, где именно я скрываюсь… Впрочем, нужно ли объяснять? — Горчаков махнул рукой. — К тому же мы и подумать не мог, что придется задержаться здесь на столько дней.

— Мы? — поинтересовался я. — Один из ваших друзей просил передать, что оставаться небезопасно. Вас ищут — и, вероятно, не только жандармы.

— Это уже давно не новость, друг мой. — Горчаков невесело усмехнулся. — Впрочем, стоит ли об этом? Сейчас меня куда больше интересует, как вы восстали из мертвых.

— Увы, здесь рассказывать почти нечего. — Я пожал плечами. — Кроме того, что нашему… скажем так, общему знакомому не удалось отправить меня на тот свет. Подозреваю, вы уже догадываетесь, о ком я говорю?

На этот раз Горчаков молчал так долго, что я уже успел подумать, что его светлость или не так уж прозорлив, или просто-напросто не в силах даже представить, что под личиной князя Геловани скрывается тот, за кем мы охотились уже несколько месяцев.

— Догадываюсь… к сожалению. Признаюсь, мне было непросто поверить, хоть все и указывало… И указывало яснее некуда. — Горчаков поправил полы плаща и опустился в скрипучее кресло. — А я ведь знал Виктора еще мальчишкой. Мы были дружны и с его отцом, и еще с дедом.

— Покойный Николай Борисович говорил то же самое. — Я осторожно прошагал через гостиную и уселся напротив. — И тем удивительнее, что вы не заподозрили подмены.

— Уверен, вы бы тоже не заметили. — В голосе Горчакова прорезались нотки недовольства. — Виктор всегда был амбициозным и не чуждым тщеславия юношей. И вырос амбициозным мужчиной. А после гибели Муромского потрошителя его карьера стремительно пошла в гору и…

Стоявший в дверях шеф неожиданно закашлялся. То ли от неожиданности, то ли для того, чтобы дать мне возможность встрять и изящно уйти от сомнительной темы.

— Полагаю, именно тогда это и случилось, — быстро проговорил я. — Настоящий Виктор Геловани погиб осенью девятьсот седьмого года, и колдун поспешил занять его место. Не слишком заметное, однако достаточно близко ко двору, чтобы знать обо всем, что происходит в высшем свете столицы.

— И даже больше, друг мой. — Горчаков мрачно вздохнул. — Чин статского советника и должность в тайном сыске открывали для него любые двери. И уже совсем скоро под дудку колдуна плясали десятки, если не сотни марионеток, от рядовых служак до титулованных аристократов. И все эти годы мы думали, что дело в очередной раз в одной лишь политике и желании урвать кусок пожирнее.

— Вашей светлости не следует себя винить. Ведь отчасти так оно и было, — отозвался я. — Все, кто служил или служит колдуну, клевали на одну и ту же удочку. Власть, могущество — и ничего кроме. Однако его истинные цели не известны ни им, ни нам с вами.

— Значит, вы и сейчас не знаете?.. — Горчаков опустил голову, прижимая подбородок к груди. — Признаться, я надеялся услышать другое.

— Увы, — вздохнул я. — Колдун умело скрывал свои намерения за политическими дрязгами раньше и продолжает делать это сейчас. Полагаю, именно благодаря ему вы вынуждены прятаться здесь?

— Нетрудно догадаться. В ту ночь, когда вы… когда вы якобы погибли, — Горчаков осторожно подбирал слова, однако они все равно прозвучали неуклюже и как-то сдавленно, будто его светлость говорил через силу, — произошло еще кое-что.

— Я слышал об арестах, — кивнул я. — Хоть у меня теперь и больше нет ни доступа к делам политического сыска, ли даже людей, которым я мог бы доверять, вполне разумно предположить, что колдун решил разом избавиться от всех, кто ему угрожал — так или иначе.

— Именно так, друг мой! — Горчаков легонько ударил кулаком по подлокотнику кресла. — Я собрал людей, как мы и договаривались, однако так и не дождался никаких вестей. А ближе к утру нагрянули жандармы.

Шеф едва слышно фыркнул. Он и в моем родном мире предпочитал держаться подальше от придворных интриг и начальственных кабинетов, а здесь, похоже, и вовсе не переваривал все, что хоть как-то касалось политики. Я и сам с радостью последовал бы его примеру, но наш враг забрался слишком высоко — можно сказать, чуть ли не на императорский трон. И достать его с улиц города мы уже не могли. Даже обладая запредельным для простых смертных могуществом, такие битвы не выиграть в одиночку, и я не собирался отказываться от союзников.

Особенно таких, как отставной канцлер Горчаков, в свое время державший в кулаке половину Европы.

— Значит, кто-то потрудился оповестить тайную полицию… — Я на мгновение задумался. — Впрочем, не зря говорят, что шило невозможно утаить в мешке. Колдун наверняка просчитал, что я подготовлюсь и попробую собрать все силы, которые смогу. А зная это, раздобыть адрес не так уж сложно… Полагаю, многих наших друзей задержали в ту же ночь или чуть позже. — Я поморщился и покачал головой. — Скорее уж следует удивляться, что сыскари дали уйти вам.

— Побоялись трогать, — буркнул Горчаков. — Но уже на следующий день влияние князя Геловани взлетело чуть ли не до небес, и у Ивана Александровича не было иного выхода, кроме как наделить его чрезвычайными полномочиями. Аресты посыпались, как снег на Новый год. За неделю сыскари взяли всех, кто… Да чего уж там — я и сам еле успел унести ноги.

— И, судя по последним новостям, — Я похлопал себя по карману, где лежало письмо таинственного незнакомца, — ищейки подбираются все ближе. Вы уверены, что это убежище безопасно?

— Едва ли, друг мой. — Горчаков снова опустил голову. — Его величество или полностью доверяет колдуну, или вынужден делать вид. Как бы то ни было, сейчас у нашего врага в руках вся столичная полиция и даже армия. А в гвардейских полках достаточно людей, чтобы перерыть до основания весь Петербург. День или два — и они доберутся сюда и…

— Боюсь, ваша светлость чересчур оптимистичны.

Доселе молчавший шеф вдруг отлип от стены, которую подпирал спиной последние десять минут, и, шагнув к столу, погасил лампу. И я тут же заметил, что теперь свет пробивается уже снаружи — через окна.

Слишком яркий для луны.

— Двух дней у нас нет. И одного, кажется, тоже, — вздохнул шеф. — Так что эту беседу, похоже, придется заканчивать где-нибудь в другом месте. И желательно подальше отсюда.

Глава 20

Когда мельтешение снаружи на мгновение остановилось, мне вдруг очень захотелось поверить, что это просто совпадение. Что луна вышла из-за облаков и решила заглянуть в окна заброшенной дачи во всем своем ярком великолепии.

Но моим надеждам, конечно же, не суждено было сбыться: свет снова задергался, стал чуть ближе, и по стене напротив поползли причудливые длинные тени.

— Отойди-ка… — Я осторожно отодвинул шефа в темный угол, а сам скользнул к окну и, вжимаясь лопатками в стену, выглянул наружу. — Кого ж там принесло на ночь глядя?..

Солдаты шли цепью. Сначала я увидел только пятерых, но потом разглядел среди деревьев и остальные фигуры, примерно втрое больше. Отряд поднимался со стороны реки, той же самой дорогой, что мы с шефом прошли четверть часа назад, выискивая в темноте красный огонек в окне.

— Погасите лампу, — прошипел я. — Ее видно снаружи!

Шеф шагнул было к столу, но Горчаков оказался быстрее: шевельнул рукой, и пламя за розовым стеклом потухло, повинуясь своему повелителю. Впрочем, вряд ли это изменило хоть что-то: солдаты продолжали идти вперед, и тот, что шагал первым, вдруг опустился на корточки и принялся разглядывать следы. Те, что остались от здоровенных автомобильных шин… а может, и наши — даже на сухой земле наверняка остались отпечатки ботинок.

А знающему человеку хватило бы и примятой травы с обломанными ветками. И солдат, похоже, оказался именно из таких. Когда его товарищ поднес фонарь чуть ближе, я разглядел у обоих на плечах пурпурные погоны.

«Георгиевцы». Мои бывшие сослуживцы — профессиональные борцы с нечистью, воины и следопыты. Те, кого годами учат не только стрелять, но и выслеживать зубастых уродцев.

Впрочем, сегодня солдаты пожаловали вместе с жандармами — я насчитал четыре фигуры в темно-синих мундирах и еще двоих в штатском. А значит, всю эту компанию привела сюда охота на двуногую дичь. Судя по неторопливому перемещению, служивые еще не знали, где именно искать.

Зато точно знали кого и зачем.

То ли я в очередной прокололся и за нами следили — обычными средствами, конечно же, магические мы с шефом бы непременно почувствовали — то ли таинственный господин с площади все-таки угодил в лапы к шпикам, попал на ковер к лже-Геловани и в конце концов выложил все, что знал. А может, все это было самым обычным совпадением, и жандармы просто понемногу прочесывали весь город, выискивая тех, кто не успел убраться подальше.

— Должен сказать, — вздохнул я, — что не имею ни малейшего желания встречаться с этими господами.

— Я тоже. — Горчаков поднялся с дивана. — Однако бежать нам некуда. Мы на острове, и вокруг только вода.

— Будем драться? — Шеф жестом фокусника выудил из-под плаща «наган». — Их всего несколько десятков, а его светлость один стоит целой роты с пулеметом.

На мгновение у меня тоже мелькнула подобная мысль. Действительно, отряд снаружи напоминал скорее взвод разведчиков, а не ударную группу. И для захвата Владеющего уровня Горчакова винтовок и штыков явно маловато. Конечно, среди солдат снаружи мог найтись наделенный Талантом офицер, или даже два, однако…

Впрочем, дело все равно было не в этом.

— Драться? — мрачно усмехнулся я. — И поджарить честных служак, которым не повезло с начальством? Если мне не изменяет память, мы никогда…

— Да знаю, знаю, — буркнул шеф. — Я так… Разговор поддержать.

— Вы правы, судари. — Горчаков поправил плащ на груди. — Я должен сдаться. Им не обязательно знать, что в дом еще кто-то есть.

— Не нужно геройствовать, ваша светлость. Если вы попадете в руки тайной полиции, в Петербурге не останется человека, способного объединить тех, кто пока еще верен императору, а не князю Геловани. — Я огляделся по сторонам. — Здесь есть еще одна дверь?

— Только та, что ведет во двор… Точнее, теперь уже в лес. — Горчаков вытянул руку, указывая путь. — Однако нам все равно далеко не уйти. Без своего Таланта я всего лишь немощный старик, у которого не осталось даже пары сапог.

— У вас есть машина? — Я в очередной раз вспомнил следы шин, поднимавшиеся со стороны реки. — Где-нибудь за домом или?..

— В сарае, — кивнул Горчаков. — Но шофера я отпустил.

— Шофер нам и не нужен. Незачем заставлять людей участвовать в безумстве, — усмехнулся я. — Оставайтесь в доме с Игорем, ваша светлость. И — как знать? — может, и не придется никуда бежать.

— Что ты задумал, дурья башка? — мрачно поинтересовался шеф. — Может, поделишься?

— Ни в коем случае. И вы, чего доброго, попытаетесь меня остановить.

Пытаться никто, конечно же, не стал. Оба старца лишь проводили меня недоумевающими взглядами, и через мгновение я уже выбрался через заднюю часть дома на улицу. И тут же скрючился в тени — один из солдат уже успел зайти за угол и теперь светил фонарем во все стороны. То ли искал еще следы, то ли специально отправился караулить черный ход — на тот случай, если кто-то решит сбежать.

На мое счастье, эта часть двора действительно успела зарасти настолько, что превратилась в самый настоящий подлесок. Молодые деревья стояли густо и еще не начали сбрасывать листву, так что я без особого труда проскочил за спиной у солдата и, пригибаясь, рванул в сторону сарая. Неудобные ботинки то и дело хрустели ветками под ногами, однако со шума со стороны дома все-таки было куда больше: «георгиевцы» переговаривались с жандармами и между собой. Спорили о чем-то: кто-то хотел постучать в дверь, а остальные сердито шипели, требуя зайти без приглашения.

Время определенно поджимало, так что я не стал дожидаться окончания препирательств и прошмыгнул к сараю. Петли на воротах наверняка не смазывали целую вечность, однако на мое счастье кто-то оставил между провисшими до самой земли створками щель такой ширины, что туда без особого труда протиснулся бы даже плечистый здоровяк вроде шефа.

Да и света сквозь нее и дыры в крыши пробивалось предостаточно. Очертания в темноте я разглядел сразу и на мгновение даже оторопел — настолько внушительными оказались габариты машины. Втиснуть ее в сарай, рассчитанный от силы на телегу и хранение всякой упряжи, определенно стоило шоферу немалого труда.

Металлическая громадина хищно поблескиваламом бампера, фар и решетки радиатора и будто приглашала поскорее устроиться в водительское кресло, чтобы прокатиться. Я не стал отказываться и поспешил пролезть между стеной и стальным боком авто, по пути разглядывая доставшееся мне сокровище. хро

Капот оказался длиной в несколько широких шагов — наверняка скрывал под собой мотор запредельных размеров и мощности. Впрочем, другой бы тут и не справился: весила машина Горчакова не меньше грузовика… а может, даже двух. Три пары колес вместо стандартных двух несли на себе груз брони, толстого стекла, способного выдержать попадание винтовочной пули и сидений, в которых, пожалуй, разместилась бы и целая дюжина пассажиров.

Определенно я такое уже видел. Несколько месяцев назад, летом. В тот самый день, когда мы с Юсуповым впервые встретились и пережили мясорубку на кладбище у Александро-Невской лавры. Его сиятельство упоминал, что таких машин сделали всего около дюжины.

И одна из них досталась Горчакову. Чудо инженерный мысли от завода «Руссо-Балт», модель «Варяг». Огромная, мощная, безопасная — настолько, насколько это вообще возможно. И запредельно дорогая игрушка сильных мира сего, для которых роскошь порой становится необходимостью.

Я плюхнулся на сиденье и принялся поспешно изучать кабину. Руль и педали мало отличались от тех, что были в любой другой машине, а вот рычагов оказалось примерно вдвое больше. То ли отечественные Кулибины поколдовали с коробкой передач, то ли дело было в необычной системе привода — на обе задние оси с возможностью переключения.

С такой техникой мне сталкиваться еще не приходилось, но руки будто бы сами знали, что следует делать. С щелчком потянули что-то, повернули спрятанный справа от руля ключ, и машина завелась. Звука я почти не слышал — скорее почувствовал вибрацию от двигателя, ожившего под капотом. Лошадиные силы просыпались не сразу, система подрагивала, втягивая воздух в еще не успевший нагреться карбюратор, однако я уже чувствовал кончиками пальцев мощь, которую не терпелось пустить в ход.

Шумоизоляция в «Варяге» была сделана на пять с плюсом, так что воплей и суеты снаружи почти не доносилось. Впрочем, я так прекрасно знал, что там происходит: солдаты услышали, как в сарае загрохотал мотор, и тут же забыли и про следы, и про дом, и про все на свете. Свет фонарей замигал со всех сторон, пробиваясь сквозь щели в стенах. Кольцо стремительно сжималось, и времени дать двигателю хоть как-то выровнять определенно не хватало. А когда через ворота внутрь полезла долговязая фигура с винтовкой, его не осталось совсем.

— Ну что, прокатимся, любезный? — усмехнулся я.

И вдавил газ до упора.

Глава 21

«Варяг» не просто сорвался с места, а прыгнул вперед, будто ему в задний бампер на полном ходу влетело что-то увесистое. Меня дернуло так, что голову на мгновение запрокинуло за спинку водительского кресла, а руки едва не выпустили руль. Инженеры «Руссо-Балта», хоть и обогнали своих коллег из моего родного мира лет этак на двадцать, еще не придумали турбину, прецизионную сборку, высокую степень сжатия смеси в цилиндрах и прочие высокотехнологичные штуковины, так что всю работу выполнял объем мотора.

И вот он-то здесь, похоже, оказался поистине монструозным — даже больше, чем я ожидал. Запертые под гигантским капотом лошадиные силы с легкостью подхватили несколько тонн металла с бронестеклом и бросили навстречу фигуре у ворот. Солдат выпустил из рук и винтовку и попытался прыгнуть в сторону, уходя от удара, но все-таки не успел: хромированный бампер ударил его по ногам и швырнул к кабине. Я будто в замедленной съемке наблюдал возникшее прямо передо мной лицо с распахнутыми от страха глазами. Похоже, парень звал на помощь. Или ругался, на чем свет стоит — рот раскрывался, но крики тонули в грозном реве двигателя.

Который через мгновение сменился оглушительным треском. Машина снесла ворота, вырывая петли из дерева, а за ними посыпался и весь сарай. Ветхая конструкция не выдержала и буквально сложилась, погребая под собой и незадачливого служаку, и нас с «Варягом». Впрочем, ненадолго: две пары колес вгрызлась в пол и без особого труда выталкивали стальную громадину наружу, под свет луны и бессчетных солдатский фонарей.

Когда раздались первые выстрелы, бедняга на капоте, наконец, сообразил, что цепляться за машину небезопасно и, разжав пальцы, скатился куда-то в сторону. Я на всякий случай дернул рулем, чтобы не проехаться по нему, и направил «Варяга» вниз по склону — туда, где было поменьше света.

«Георгиевцы» то ли заранее знали, с чем могут столкнуться, то ли, как и всегда, сумели сориентироваться на ходу и принялись действовать. Быстро, беспощадно и квалифицированно… хоть и без особого эффекта. Пули барабанили по кузову, оставляли на толстых стеклах кабины паутинки трещин, однако всерьез навредить машине все-таки не могли. Я не беспокоился даже о колесах: местная промышленность уже давно освоила производство пневматических шин, однако на бронированных гигантов вроде «Варяга» наверняка ставили цельные безвоздушные. Тяжелые и жесткие, зато способные выдержать громадный вес и не боящиеся ни пуль, ни штыков.

Так что единственной опасностью оставалась сама земля под колесами. Шофер, заехавший сюда, мог не торопиться и осторожны выбирать дорогу, а мне пришлось ломиться напропалую, успевая отворачивать разве что от крупных деревьев и человеческих фигур, бестолково метавшихся в свете фар. И уже почти у самой дороги я едва не застрял: машина сначала заскребла брюхом об грунт, а потом и вовсе замерла, беспомощно грохоча мотором и шаркая по скользкой траве шинами.

Но тяжесть и запредельная мощь все же сделали свое дело: колеса слизали верхний слой почвы, зацепились за что-то в глубине и снова бросили «Варяга» вперед. С такой силой, что я едва успел вывернуть руль и направить капот в сторону дороги. Что-то загремело под днищем, кажется, даже оторвалось, но зато я, наконец, добрался до раскатанной телегами и грузовиками колеи.

«Георгиевцев» учили сражаться с крупными тварями, однако никто из известной мне нечисти не носил металлическую броню в несколько пальцев толщиной. Пули сыпались со всех сторон, в стекло то и дело врезались приклады винтовок, однако «Варяг» продолжал упрямо рваться на свободу. Полз, как стальной жук в окружении муравьев. Отважных, сердитых и многочисленных, однако слишком слабых, чтобы навредить его могучему доспеху.

Выстрелы позади понемногу стихали, однако до побега было еще далеко: где-то через сотню с небольшим метров уцелевшие фары выхватили из темноты кузов грузовика. Вряд ли его оставили здесь нарочно, чтобы перегородить мне дорогу, однако затянутый армейским тентом кузов занимал ее чуть ли не целиком. Пришлось объезжать: «Варяг» кое-как со скрежетом протиснулся вдоль деревянного борта, но потом все-таки соскочил с дороги и ломанулся сквозь заросли, круша бампером тонкие стволы деревьев. Я рисковал снова забуксовать и сесть на днище, однако все сильнее вжимал педаль в пол. После грузовика колея снова пошла под уклон, и многотонная громадина задорно набирала скорость и уже почти летела сквозь хрупкую зелень, не разбирая пути.

Последние метров двадцать до дороги «Варяга» буквально протащило стальным брюхом по земле, но потом я снова рванул вперед. А когда грунт под колесами сменился асфальтом, дело пошло еще веселее. Машина будто почувствовала родную стихию и помчалась вдоль реки, разрывая ночную тишину Крестовского острова ревом двигателя.

И я даже почти успел махнуть через мост и убраться в город.

Кордон явно ставили наспех. Импровизировали — вряд ли хоть кто-то всерьез ожидал, что опальный князь Горчаков прячется в городе, прямо под самым носом у жандармов. Однако связь сработала куда быстрее, чем я ожидал, и ближайшую переправу уже успели закрыть. Поперек моста стояли целых два автомобиля: сначала полицейская машина с имперским двуглавым орлом на двери и чуть дальше — небольшой грузовичок, из-за капота которого выглядывали солдаты.

Ждали меня — и палить начали даже раньше, чем «Варяг» свернул с дороги в сторону реки. Расстояние было еще изрядным, так что я видел только вспышки выстрелов в темноте и как передо мной распускаются новые цветки трещин. Они покрывали лобовое стекло уже чуть ли не целиком, и обзор с каждым мгновением становился все хуже. Впрочем, пока хватало и фонарей: я нацелил капот между ярких точек и снова бросил машину вперед.

Отчаянно надеясь, что солдатам с пурпурными погонами, жандармам и простым городовым — уж не знаю, кто именно прятался за полицейским авто — хватило ума и осторожности убраться с дороги прежде, чем мы столкнулись. «Варяг» ударил бронированной мордой, и легковушку буквально подбросило в воздух и швырнуло с моста в реку прямо сквозь ограду. Но и мне пришлось несладко: локти и плечи тут же недовольно заныли, грудь едва не впечатало в рулевое колесо, а стрелка спидометра тоскливо свалилась с отметки в пятьдесят километров в час до двадцати с небольшим.

Но грузовику хватило и этого. Сквозь покрытое трещинами стекло я увидел темную фигуру, сиганувшую с капота, и снова раздался удар и стон сминаемого железа. Бампер «Варяга» буквально разорвал машину надвое, сдвинул кабину в сторону, а кузов повалил набок и с грохотом впечатал в ограду. Уцелей после такого хоть одно зеркало, я непременно понаблюдал бы, как солдаты беспорядочно палят вслед, пытаясь нащупать в броне хоть одно уязвимое место.

Но инженеры «Руссо-Балта» постарались на совесть. Пули отскакивали от толстого металла, и даже стекла пока еще держались, хоть и состояли из одной сплошной трещины. Проковырять их насквозь смогла бы разве что игрушка калибром посерьезнее винтовки или пистолета.

Или Талант. Даже после аристократических разборок и чисток, которые лже-Геловани устроил по обе стороны баррикад Государственного совета, в столице все еще оставалось достаточно Владеющих высшего ранга. И у кого-нибудь в арсенале наверняка окажется родовая способность, перед которой не устоит даже стальная броня.

Я скорее почувствовал, чем смог просчитать, что погоня близится к своему логическому завершению. Чужое присутствие сначала возникло где-то на самой границе досягаемости моего «радара», потом приблизилось, а после этого и вовсе сократило разделявшее нас расстояние примерно вдвое. Мгновенно, рывком — так быстро, что я сначала ощутил мощь чужого Таланта прямо под боком и только потом услышал скрежет шин.

Машина — такая же, как у Дельвига, или просто похожая — опередила «Варяга» справа и метнулась наперерез. Я дернул рулем, однако увернуться все-таки не успел. Воткнулся в хитро подставленный бок остатками бампера, и на Каменноостровский мы с преследователем влетели уже вместе, сцепившись железом. Еще немного, и ему, пожалуй, даже удалось бы остановить «Варяга», но я каким-то чудом пустил шестиколесного великана в занос и, вырвав с мясом чужую дверь, снова оказался на свободе и полетел по проспекту, выжимая из мотора все, что он еще мог дать.

Но какую бы мощь ни заложили под капот инженеры, ей приходилось тащить на себе несколько тонн брони, и даже в гонке по прямой тяжеловес-«Варяг» неумолимо проигрывал спортивному автомобилю, рожденному для высоких скоростей. Зеркал уже не осталось, улица за растрескавшимся стеклом превратилась в очертания домов и вспышки ночных фонарей, но я и без всякого обзора знал, что черная машина где-то рядом. Болтается на хвосте, гонит, будто прицеливаясь, чтобы нанести один точный…

Р-р-раз!

Левое плечо обожгло жаром, и дверь со стороны водителя с грохотом улетела на асфальт. Вместе с куском кузова — его будто срезало огромных раскаленным ножом. От стойки слева остался мерцающий красный обрубок, а через мгновение посыпалось и стекло. Просто обвалилось внутрь кабины с тихим звоном, в котором явственно слышалось облегчение. Ветер тут же впился в лицо холодными когтями, но даже громче и его, и рева мотора прозвучал грозный крик:

— Остановитесь, ваша светлость! Вы погубите себя!

Глава 22

Отлично. Значит, мой план все же сработал. В темноте никто так и не смог разглядеть, что в машине всего один человек — и «георгиевцы», жандармы и вообще вся королевская рать устремились в погоню за «Варягом», чтобы добыть для императора и лже-Геловани опального князя Горчакова.

И добыть непременно живым — иначе Владеющий в черной машине бил бы на поражение, а не пытался осторожно выцелить кабину водителя. Его оружие определенно позволяло ударить куда сильнее, однако пока только гудело в воздухе — наверное, для острастки. Огненный шнур то и дело раскручивался над моей головой, срезая столбы и вывески и высекая из стен домов каменную крошку. Преследователь орудовал сияющей плетью в несколько десятков метров длиной с мастерством, в котором угадывался не только родовой Талант, но и годы, если не десятилетия практики.

— Остановитесь сейчас же!

Голос прозвучал отчетливо и громко, будто бы прямо над ухом, хоть между нами наверняка было не меньше трех-четырех корпусов автомобиля. Видимо, доставшиеся от славных предков способности не только наделили Владеющего растущим прямо из руки — или чем он там размахивал? — оружием, но и добавили мощи глотке и голосовым связкам.

Впрочем, на одни лишь уговоры столичные стражи порядка явно не рассчитывали, и следующий удар огненного хлыста пришелся точно в цель. «Варяг» содрогнулся, лишаясь еще одной двери справа, и заметался по дороге, отчаянно пытаясь вырвать руль у меня из пальцев. Похоже, пламя зацепило колесо и повредило шину. К счастью, не сильно — иначе меня тут же закрутило бы по дороге гигантским стальным волчком.

А может, просто уложило бы бампером на асфальт и тащило с искрами, пока не заглохнет мотор. Первую половину Каменноостровского мы с черной машиной пролетели буквально в мгновение ока, однако теперь скорость постепенно снижалась. Я боялся гнать на изуродованном колесе, а жандармы уже не торопясь загоняли добычу. Деваться «Варягу» было, в общем, некуда — все мосты и крупные улицы наверняка успели перекрыть. Сирены завывали со всех сторон одновременно, и кольцо постепенно сжималось. Когда я подъезжал к Троицкому мосту, на хвосте висело уже с полдюжины автомобилей, однако они не спешили подбираться вплотную. То ли получили приказ ни в коем случае не навредить титулованному беглецу, то ли благоразумно опасались попасть под удар его Таланта. Поэтому просто катились следом на уважительном расстоянии, ожидая, пока закончится… что-нибудь.

Фамильное упрямство Горчакова. Бензин в баке. Запас прочности резиновых шин. А может, и жизнь шофера, в чью кабину то и дело выстреливал огненный хлыст.

— Прикажите остановить машину, ваша светлость! — снова рявкнул грозный голос. — Не вынуждайте нас!

Когда черный авто вдруг рявкнул мотором и рванул вперед, показавшись справа, я не успел уклониться. На этот раз боевое пламя ударило в крышу кабины. Капли раскаленного металла посыпались сверху, шипя в волосах и прожигая насквозь тонкую ткань летней куртки. Я выругался сквозь зубы, едва не выпустил руль и лишь усилием воли смог выровнять «Варяга».

Но едва ли надолго. Следующий удар вполне мог оставить машину без колеса или, что еще хуже, срезать кусок брони с салона, и тогда преследователи непременно увидели бы, что никакого князя Горчакова в машине и вовсе нет.

Представление определенно стоило заканчивать, и чем скорее — тем лучше. Я снова надавил на газ и помчался вверх по Троицкому мосту. С той стороны меня, конечно же, уже ждали — я увидел в полумраке перегородившие дорогу полицейский автомобили. Если где-то рядом с ними не прятались Владеющие, старина «Варяг», пожалуй, смог бы раскидать хрупкие легковушки стальной мордой и взять и этот барьер, но у меня были на него другие планы.

Огненный хлыст мелькнул где-то справа, и на этот раз я сам подставил под него капот и крыло. И, когда руль снова дернулся в руках, не стал удерживать, а наоборот, вывернул его до упора. «Варяг» чихнул мотором, заглох, однако не остановился, а под истеричный визг шин заскользил по асфальту боком. С грохотом и хрустом сминаемого железа запрыгнул на поребрик, пробил ограждение и, наконец, застыл, покачиваясь.

На мгновение показалось, что он так и останется висеть над Невой, зацепившись израненным брюхом за обломки чугунных прутьев решетки моста. Но беспощадная и непредвзятая физика все-таки делала свое дело, и длинный и тяжелый капот перевешивал. «Варяг» все больше кренился, пока, наконец, не сорвался вниз под стон рвущегося металла, в котором я явственно слышал обиду и недовольство.

Могучая машина явно ожидала какого угодно финала гонки — только не этого.

Я почти перестал чувствовать свое тело — таким легким оно вдруг стало. А потом желудок прыгнул куда-то к горлу, и мы с «Варягом» рухнули с моста в воду. Лететь пришлось недолго — Нева будто бы сама устремилась навстречу и с жадным плеском одним махом проглотила капот. Темная вода в одно мгновение заполнила водительскую кабину чуть ли не до половины и продолжала прибывать, пожирая стальную громадину. Она чуть приподняла меня из кресла, норовя то ли в очередной раз приложить макушкой об крышу, то ли вообще вытолкнуть наружу через отсутствующее лобовое стекло, но я вцепился обеими руками в руль и держал.

Даже когда холодная и тяжелая Нева сомкнулась над головой, утягивая нас с «Варягом» все дальше в глубину. На мосту громко кричали, кто-то, кажется, даже отважился прыгнуть следом, но даже самый сильный и опытный пловец едва ли смог бы догнать стальную громадину, камнем идущую ко дну. Глубина оказалось не такой уж большой, вряд ли больше пятнадцати метров, но голову все равно будто сдавило обручем, а в ушах загудело.

Наверное, это был самый обычный страх. За все прожитые в том мире столетия я так и не набрался полноценного опыта подводного плавания и просто-напросто боялся не успеть вовремя выбраться из тонущей машины, зацепиться за что-нибудь захлебнуться, не успеть подняться на поверхность прежде, чем в легких закончится запас кислорода…

Но стоило мне разложить свои опасения по полочкам, как паника тут же ушла.

Бояться нечего. Я вдохнул достаточно, чтобы оставаться хоть на самом дне реки, если придется. С каждой секундной концентрация углекислого газа в крови будет возрастать, а отработавший свое воздух — рваться наружу. Давление будет все сильнее стискивать ребра, однако чтобы навредить мне нужно что-то посерьезнее небольшого заплыва без акваланга. И если уж какой-то хорват в моем мире в начале двадцать первого столетия умудрился задержать дыхание почти на полчаса, то несколько минут мне уж точно под силу. А неприятные ощущения в груди и глотке можно и пережить.

Бывало и хуже.

Я дождался, пока «Варяг» с легким ударом ляжет на дно, выскользнул из кабины и уже без особой спешки одну за одной открыл все уцелевшие двери. Конечно, водолазы будут искать тела повсюду, и обмануть таким наивным трюком не получится даже самых простодушных из столичных жандармов, однако сколько-то времени это даст. Может, час или два, а может, целые сутки — вполне достаточно, чтобы Горчаков с шефом убрались куда подальше и спрятались.

А значит, можно позаботиться и о себе. Я оттолкнулся ладонями от крыши «Варяга», поднялся чуть выше, чтобы сбросить хоть немного давления и позволил течению подхватить меня и неторопливо поплыл в сторону Дворцового моста, понемногу выпуская воздух через ноздри.

Не знаю, сколько меня так волокло — может, сто с небольшим метров, а может, и все триста. Расстояние под водой как-то смазывалось, исчезало, превращаясь в плеск и бултыхание, доносящееся невесть откуда. Наверное, кто-то из «георгиевцев» и жандармов прыгнул в Неву следом за «Варягом», но о них я почти не думал: простому смертному, пусть даже тренированному и крепкому, не нырнуть на глубину впятеро больше собственного роста. Да и заметить хоть что-то в темной и мутной воде… едва ли.

А вот тех, кто остался на мосту и разглядывал Неву с фонарями в руках, я благоразумно опасался. Вечер выдался погожим, волны улеглись, и на спокойной поверхности реки мою голову наверняка будет видно даже издалека. Кто-нибудь непременно догадается спустить лодку на воду и пройтись хоть до самого устья. На рыбешку поменьше в Зимнем вполне могли бы и плюнуть, но Горчакова — или его тело — прикажут искать до рассвета.

Поэтому я плыл под водой, пока в ушах не заколошматило, а грудь не начало жечь изнутри, будто огнем. И вынырнул уже где-то напротив Петропавловской крепости, одолев чуть ли не половину километра. Как оказалось, не зря: под Троицким мостом уже виднелись скорлупки лодок, а чуть дальше в темноте вырисовывался силуэт посудины побольше и побыстрее, да еще и с фонарем на носу. Столичные сыскари работали быстро и, похоже, уже успели раздобыть где-то катер.

А их коллеги на суше не отставали: и со стороны крепости, и на Дворцовой набережной берег буквально усеяли крохотные огоньки. Их цепочка неторопливо растягивалась вниз по течению, и я почему-то не сомневался, что не пройдет и четверти часа, как каждый метр Невы будет просматриваться хотя бы одной парой зорких и очень внимательных глаз. Конечно, разглядеть крошечную фигуру, болтающуюся в воде где-то на середине реки они пока еще не могли, но время определенно работало против меня. Так что стоило или поспешить выдумать очередной хитрый план, или приготовиться плыть до самого залива и дальше — туда, где уже никто не станет искать столетнего старца.

Помощь пришла буквально из ниоткуда: со стороны Дворцового моста послышался шум, и я разглядел в темноте что-то вроде небольшого буксира. Он мерно постукивал мотором и тащил за собой здоровенную баржу, груженную так, что ее борта едва возвышались над водой. Двигаться быстро эта конструкция не могла по определению, а сейчас и вовсе тащилась так, что я без труда догнал бы ее вплавь даже против течения. Экипаж наверняка уже вовсю дрых без задних ног где-нибудь в каюте, оставив у руля дежурного.

Который, разумеется, и ведать ничего не ведал ни о погоне, ни о «Варяге», свалившемся в реку с моста. На мгновение показалось, что я даже вижу где-то ближе к корме буксира коренастый силуэт в фуражке и с трубкой в зубах. Морской… точнее, речной волк никуда не спешил, уверенно вел свои посудины прямо мне навстречу и уж точно не ожидал встречи с потенциальным пассажиром. Лезть на палубу прямо к нему под нос определенно не стоило, а вот на барже наверняка не было никого.

Пожалуй, похоже на план.

Глава 23

Столбы, до этого задорно скакавшие друг за другом за окном вагона, понемногу замедлялись. Поезд сбрасывал ход, хотя до города по моим расчетам оставалось еще около получаса. Впрочем, торопиться мне было некуда, да и заняться, в сущности, нечем — разве что в очередной раз лениво прокрутить в голове воспоминания о последних двух днях.

С самого начала.

Водные процедуры, особенно в октябре, не слишком-то располагают ко сну, но, бешеная гонка на «Варяге» изрядно подточила силы. И как только «арендованная» мною баржа миновала последнюю лодку с жандармами, я зарылся в какие-то тюки и тут же отключился.

И проспал до самого утра. Да так крепко, что еще немного, и тащивший меня катер вышел бы через исток Невы в Ладожское озеро и дальше поплыл неизвестно куда — может, до самого Валаама. Общаться с экипажем я, разумеется, не имел ровным счетом никакого желания, так что просто махнул за борт и через несколько минут выбрался на берег…

Где-то. Ориентиров вокруг оказалось мягко говоря немного, зато времени предостаточно, и я принялся отжимать одежду, попутно занимаясь нехитрой математикой. Прикинул положение солнца, черепашью скорость катера со здоровенной баржей на буксире и пришел к неутешительному выводу, что на этот раз капризная госпожа Судьба забросила меня примерно на тридцать километров от Петербурга. Туда, где через пару десятков лет на другом берегу реки появится поселок Невдубстрой, который к середине века превратится в город Кировск. Еще чуть позже к северу от него проложат Мурманское шоссе, возведут мост через Неву, потом добавят к нему развязки…

Но сейчас, осенью тысяча девятьсот девятого года, ничего этого, конечно же, не было. Зато где-то неподалеку проходил то ли Олонецкий почтовый тракт, то ли Архангельский и, что куда важнее, железная дорога. Еще старого образца, узкоколейная — новую здесь построили только при советской власти. А к тем местам, где я десантировался на берег, рельсы дотянули только к началу тридцатых. А пока поезда ходили только до станции у озера километрах этак в пяти отсюда. Так что я просто побрел напрямик через лес, стараясь не уходить далеко от воды и примерно через четверть часа вышел к жилью.

Крохотная деревушка на берегу насчитывала всего полтора десятка дворов, и если сюда и доходили столичные газеты, то с опозданием недели в две, не меньше. До появления хоть какого-то радиовещания оставалось еще лет десять, так что вряд ли хоть кто-то в этой глуши мог узнать в странном чужаке из леса того самого Владимира Волкова, да еще и ненароком восставшего из могилы. Не знаю, за кого меня приняли местные. То ли за попрошайку, то ли за беглого каторжника. А может, за матроса с баржи, свалившегося в реку после пары лишних чарок. Суровые отцы семейств с окладистыми бородами не задавали лишних вопросов, а один даже согласился подвезти на телеге. Не до Петербурга, конечно — в соседнюю Шереметьевку.

Все это изрядно напоминало мое недавнее воскрешение, когда я оказался на берегу Смоленки грязным и вымокшим насквозь. С той только лишь разницей, что тогда список моих богатств ограничивался почти бутафорскими тапками, штанами и рубахой, в которую заворачивают покойника. На этот раз повезло больше. Имея оружие и деньги можно добиться немалого даже в глуши. Револьвер я, похоже, утопил еще в Петербурге, когда свалился с моста вместе с «Варягом», однако капиталы остались при мне. Тугая и увесистая пачка красных десятирублевых купюр, хоть и подмоченная, своей ценности ничуть не утратила.

В общем, уже скоро я оказался в Шлиссельбурге и к вечеру из оборванца превратился во вполне себе благообразного молодого господина с тонкими черными усиками и чуть ли не до зеркального блеска выбритым подбородком. Одетого если не по последней столичной моде, то уж точно с иголочки. Оснащенного здоровенным дорожным саквояжем, револьвером во внутреннем кармане щегольского пиджака и не по погоде темными очками в золоченой оправе.

И этот самый франт на рассвете покинул станцию в Шереметьевке и покатился в сторону Петербурге, устроившись в вагоне третьего класса среди господ с не самым выдающимся доходом. Ломиться в высшие категории я не стал: пассажиров туда село немного, и каждому наверняка доставалась изрядная порция внимания проводников.

В котором я по очевидным причинам нисколько не нуждался.

В поезде пахло сдобой, табачным дымом и чем-то алкогольным, да и публика подобралась неожиданно веселая — по большей части молодые или среднего возраста мужчины. Кто-то ехал в столицу по делам, а кто-то спешил потратить заработанные на Шлиссельбургском пороховом заводе рубли и начал уже прямо в поезде: бутылки и платки с нехитрой закуской появились на сиденьях даже раньше, чем состав тронулся от Шереметьевки. Курили так, что к середине пути я не без труда различал лица даже соседей. Болтовня вокруг изрядно утомляла, однако ее приятно разбавляли звуки гармони, доносившиеся из соседнего вагона. Там, похоже, собрались отставные вояки, хором затянувшие «Солдатушек» чуть ли не четверть часа.

Они не только вспомнили все куплеты из моего мира, но еще и добавили чуть ли не с десяток новых. Любой уважающий себя собиратель народного творчества из двадцать первого столетия, пожалуй, отдал бы полжизни за возможность хоть ненадолго оказаться на моем месте. Я подобной страстью к фольклору не пылал, однако песня звучала уж точно не хуже разговоров вокруг, и с ней однообразная дорога до Петербурга казалась если не веселее, то хотя бы чуть короче.

Но под конец почему-то затягивалась. За окнами все так же проплывали голые деревья и столбы, никаких станций до самого Охтинского вокзала не предвиделось, однако поезд все больше и больше сбрасывал ход, пока совсем не остановился.

— Да что там такое? — недовольно проворчал мой сосед по сиденью. — Почему встали? С дорогой чего случилось?

— Машина у путей стоит… Никак, жандармы. — Усатый мужик напротив протер локтем запотевшее стекло. — Опять по вагонам паспорта смотреть пойдут, не иначе.

Я мысленно выругал себя. Не предвидел почти очевидного — того, что с моим опытом предвидеть стоило. Вряд ли кто-то из полицейских чинов решил поискать исчезнувшего невесть куда князя Горчакова в поезде на Ириновской железной дороге, однако в последние пару-тройку недель обстановка сложилась такая, что любой идущий в столицу поезд могли проверить.

И, как выяснилось, не только на вокзале в Петербурге. И даже не на станции, где собирается народ, а прямо посреди перегона, в чистом поле. Будь поблизости хотя бы с полдюжины домов или густой лес, я бы, пожалуй, рискнул сигануть из окна или через дверь и удрать, но здесь…

— Тьфу ты! — Сосед легонько стукнул кулаком по сиденью. — Да чтоб им пусто было. Час точно простоим, если не два.

— Ты бы потише, любезный, — отозвался кто-то за моей спиной. — У господ жандармов нынче разговор короткий.

Похоже, обход начали с вагона с солдатами, так что время поджимало. Еще несколько минут, и фигуры в темно-синей форме доберутся сюда. И если кто-то ненароком узнает меня, если Горчаков все-таки попался и выдал колдуну тайну моего чудесного возвращения с того света, если…

— Эй, постой! Ты куда? — Сосед неуклюже попытался поймать меня за полу пиджака. — Чемодан забыл…

— Оставь себе, — буркнул я.

Еще один прокол, но исправлять его было некогда: жандармы уже гремели сапогами где-то за спиной, и возвращаться за почти пустым саквояжем я не собирался. Удирать следовало незамедлительно. Для начала в стороны головы состава, в вагон первого класса, а оттуда…

На этом мой план пока что заканчивался. Шагая по узкому проходу между сиденьями, я успел кое-как разглядеть обстановку снаружи, и складывалась она определенно не в мою пользу. Полицейских машин оказалось целых две, и справа вдоль поезда прогуливался городовой в белом кителе. Наверняка и на левой стороне дежурил его коллега. Где-то впереди машинист с кочегаром, которые вряд ли были бы рады видеть меня в кабине локомотива. Сзади подпирали жандармы — уже вовсю ругались с упрямым пассажиром, решившим отправиться в путь то ли без паспорта, то ли без билета.

Так себе математика.

Когда я махнул через сцепку, вокруг хотя бы стало тихо. Только где-то в дальнем конце вагона негромко спорили о чем-то проводники. Идти к ним я уж точно не собирался, оставаться в узком коридоре и ждать, когда проверяющие доберутся до первого класса — тем более. Оставалось только ломиться в одну из дверей: судя по публике на станциях, господа с деньгами на этом маршруте встречались нечасто, и половина купе наверняка пустовали. Места внутри не так уж много, и все же достаточно, чтобы спрятаться: вряд ли у жандармов столько рвения, чтобы лезть искать безбилетников и прочих нарушителей порядка под каждое здоровенное обтянутое бархатом «барское» кресло.

Первая дверь оказалась заперта, со второй мне тоже не повезло, а вот третья распахнулась. Без скрипа и так легко, что я от неожиданности едва не завалился вперед, стукнув подошвой ботинка об пол. Мягкий ковер приглушил шум, но я все равно на мгновение застыл, вслушиваясь в бормотание проводников.

Кажется, не услышали.

В купе было темно — свет снаружи между едва пробивался сквозь задернутые толстые шторы. Глаза привыкли не сразу, но очертания предметов намекали, что внутри никого нет. О чужом присутствии напоминал только запах духов. Что-то цветочное, летнее, подходящее скорей совсем молоденькой девушке, чем солидной матери знатного семейства. Похоже, пассажирка покинула вагон совсем недавно или…

— Что вы?.. И что вы здесь делаете⁈

Тонкая женская фигура появилась передо мной буквально из ниоткуда. Наверное, до этого дремала в огромном кресле, полностью с ним сливаясь. Или зачем-то стояла в тени в углу. Я и сейчас никак не мог различить лица — только темный силуэт на фоне окна.

— Доброго дня, сударыня. — Я снял с головы шляпу и на всякий случай поднял обе руки вверх. — Прошу меня извинить. У меня и в мыслях не было потревожить ваш…

Договорить я не успел. По купе будто прошелся порыв ветра. Шторы дернулись, посуда на столике задребезжала, а незнакомка вдруг полыхнула мощью Таланта так, что меня едва не выкинуло обратно в коридор.

— Это… это ты?!?

Глава 24

Темнота все еще скрывала черты, но голос я узнал. И все не мог поверить, пока Вяземская не отступила на шаг и не сдвинула штору в сторону, впуская в купе свет. Совсем немного, однако достаточно, чтобы мимолетное видение обрело плоть и кровь.

Лицо напротив побледнело, превращаясь в ледяную маску, а в глазах отражалось… отражался я сам. Не случайный гость, лишь немного похожий на покойного друга и любовника, а оживший мертвец, вернувшийся из-за черты, которую не дано пересечь даже самым могущественным из смертных.

Я видел одновременно и радость, и надежду, и страх. Вяземская боялась. То ли меня — неведомое чудовище, восставшее из могилы — то ли за собственный рассудок, решивший вдруг обмануть зрение и показать глазам то, чего нет и никак не может быть.

Время поджимало, но мне оставалось только терпеливо ждать. Владеющие Целители редко отличались богатым арсеналом боевых умений, однако шума испуганная женщина может наделать столько, что сюда сбегутся не только жандармы с проводниками, а еще и пассажиры — со всех вагонов разом.

Наверное, она как раз решала, что ей следует делать — или завопить, или броситься мне на шею. Но ни того, ни другого так и не успела: в проходе послышались тяжелые шаги, и через мгновение в дверь постучали. Вяземская еще больше побледнела, закусила губу…

И, схватив меня за лацканы пиджака, затолкала в угол.

— Да-да, сейчас! — уже почти нормальным голосом проговорила она, открывая дверь. — Что… что-то случилось, судари?

— Доброго дня, ваше сиятельство. Просто проверяем пассажиров. — Жандарм явно нервничал — видимо, отчаянно не хотел вызвать недовольство могущественной княжны. — Вы ведь не встречали в поезде никого… подозрительного?

— Нет. Я спала. — Вяземская нахмурилась. — И, признаться, изрядно озадачена…

— Приносим свои извинения, ваше сиятельство. Я и подумать не мог… Но так уж положено, — тоскливо пробормотал жандарм. — Сами понимаете — служба. Счастливого пути!

Я так и не успел заметить, кто именно закрыл дверь. Похоже, все-таки кто-то снаружи. Пожалуй, стражи закона даже успели пожалеть, что полезли в вагон первого класса. И поспешили ретироваться, чтобы убраться подальше от сиятельного гнева.

— Спасибо, — одними губами произнес я. — Не хотелось драться. Особенно перед обедом.

Странно, но неуклюжая шутка будто прорвала какую-то плотину. Вяземская бросилась вперед, прижала меня к стене и обняла так, что ребра затрещали. Я на несколько мгновений застыл, вдыхая аромат. Уже не запах цветочных духов, а другой. Знакомый и близкий, почти родной.

— Это ты. Ты! — продолжала шепотом повторять Вяземская, уткнувшись лицом мне в грудь. — Живой… Но как⁈

— Долгая история. — Я осторожно опустил ладони ей на плечи. — Скажем так — не стоит верить всей ерунде, которую пишут в столичных газетах.

— А я не верила! Чувствовала, что ты неправда все это. Что врут они, и что живой ты… — Вяземская отступила на шаг и прижала ладонь к груди. — Вот прямо здесь чувствовала!

— Тогда, полагаю, доказывать мне ничего уже не придется. — Я улыбнулся и указал на стол. — Пригласишь присесть? Нам еще полчаса ехать, не меньше.

— Да… Да, садись, конечно же. Устраивайся.

Вяземская тряхнула головой, будто отгоняя последние сомнения, и принялась неуклюже хозяйничать. Багаж она, как и полагалось, сдала в отдельный вагон, а прислугу отправила куда-нибудь во второй класс или даже в третий, но корзинка со снедью в дорогу все же имелась. Через минуту на столе появилась французская булка, бутылка с молоком, какие-то пряники…

— Хватит уже. Я не голодный. — Я устроился в кресле. — Лучше расскажи, как ты вообще здесь оказалась?

Вопрос был проще некуда, да и опасаться, что нас подслушают, тоже не стоило: поезд уже понемногу набирал ход, и стук колес надежно заглушал негромкую беседу, однако Вяземская почему-то принялась оглядываться на дверь, будто за ней мог притаиться жандарм, которому почему-то не захотелось возвращаться в машину и ждать следующий состав.

— Меня вызвали в столицу. Из имения в Ириновке, я там… Я там отдыхала.

Я молча кивнул. Октябрь — не лучшее время для поездки в загородную усадьбу, однако никакие объяснения тут не требовались: Вяземской пришлось уехать из города. Не то, чтобы мы афишировали наш роман, да и прислуга в особняке на Каменноостровском проспекте была не из болтливых, однако слухи наверняка ходили уже давно. В высшем свете общества не так уж сложно скрыть интрижку или даже адюльтер… но только если дело не касается мезальянса или сомнительных связях, способных бросить тень на репутацию фамилии. А наши… скажем так, встречи с сиятельной княжной именно таковыми и являлись. И до того, как государь пожаловал мне титул, и, пожалуй, после. Не говоря уже о масштабных чистках, которые колдун с юным государем устраивали в столице последние несколько недель. Кого-то отлучали от императорского двора, кто-то возвышался, а кто-то наверняка не стеснялся использовать смуту, чтобы свести старые счеты. Петербург перестал быть безопасным местом.

И оттуда определенно стоило убраться подальше.

— Ты все правильно сделала. — Я накрыл ладонью пальцы Вяземской. — И куда больше меня интересует, кому ты сейчас вдруг понадобилась в Петербурге. И для чего.

— Владеющих-целителей вызывают ко двору. Почти всех. Государю нездоровится.

— Государю? — усмехнулся я. — Я, конечно, не доктор, но с виду не похоже, чтобы его величество на что-то жаловался.

— Мне тоже кажется, что на самом деле… Ходят слухи, что канцлер Геловани тяжело болен. — Вяземская почти перешла на шепот. — Конечно же, никто не посмеет объявить об этом официально, однако если уж во дворце понадобились все мои братья разом…

— Значит, случай тяжелый, — кивнул я. — И болезнь не из обычных.

Вывод напрашивался сам собой: победа в нашей схватке далась колдуну с бо́льшим трудом, чем я предполагал. Или хаос, наделивший его запредельными даже по моим меркам возможностями, наконец, явился требовать долг с процентами. Рано или поздно такое случается со всеми, кто имеет глупость ступить на кривую дорожку. Иногда получается оттянуть неизбежное на годы… может, и на десятки лет, и все же финал всегда один: тело просто-напросто не выдерживает растущей мощи и однажды начинает разваливаться, пожирая само себя.

И если в столице понадобился целый полк наделенных Талантом целителей — тварь мучается. И уже гниет настолько быстро, что собственных сил не хватает даже скрыть разложение. На мгновение где-то внутри снова мелькнула малодушная мысль послать всю эту грызню куда подальше, уйти в бессрочный отпуск и просто подождать, пока бытие само наладит подобающий порядок вещей и превратит колдуна в зловонный и уродливый труп. И это произойдет и естественно, без моего участия или…

Нет, едва ли. Колдун умирает, но и это наверняка растянется еще очень надолго. А править городом и даже целой страной можно и не выходя из своих покоев во дворце. Взятая взаймы мощь изуродует тело до неузнаваемости, однако магии лишит нескоро. Скорее даже наоборот: до самой своей смерти существо, в котором не останется ничего человеческого, будет становиться только сильнее.

— В Петербурге сейчас неспокойно, — задумчиво проговорила Вяземская. — Наверное, поэтому государь и приближает к себе тех, с кем его отец не стал бы иметь никаких дел. Владеющих офицеров отзывают из самых дальних гарнизонов.

— Свято место пусто не бывает, — отозвался я. — А в последнее время слишком многих отправили на каторгу. Или сразу на эшафот.

— Наверное… Ума не приложу, зачем канцлеру вдруг понадобилось столько солдат. — Вяземская откинулась на спинку кресла и чуть втянула голову в плечи. — Мы как будто к войне готовимся… Но с кем?

Ответа на этот вопрос у меня не было — да и быть не могло. Даже раньше я имел весьма смутные представления о планах первых лиц государства, а уж теперь, когда превратился в персону нон грата номер один, да еще и официально покойного… И все же вряд ли колдун затеял преобразования в столице просто так. Ему понадобилось нагнать туда Владеющих чуть ли не со всей России.

Зачем? Снова собрать Круг Силы, лишившийся двоих членов? Или даже троих — считая все еще сидящего под замком Сумарокова? Заменить выбывших из строя соратников рангом поменьше? Тех, кто погиб, загремел на каторгу ради общего дела или просто оказался не по нраву своевольному и упрямому молодому императору? Пополнить поредевшие ряды жандармов и офицеров в гвардейских полках? Для этого нужны люди. Десятки, может, даже сотни Владеющих. Сильных, амбициозных, жадных до денег и титулов. И взамен на все это готовых присягнуть на верность государю.

Или его правой руке — всемогущему канцлеру.

Однако Вяземская, похоже, говорила о куда больших масштабах бедствия. По какой-то неясной мне причине колдун решил буквально наполнить столицу Владеющими всех мастей. Самого разного происхождения, способностей, богатства… и, вероятно, самых разных политических взглядов — о полноценной фильтрации кадров при таких объемах речь уже не идет. В таком количестве офицеры нужны или для войны, или для государственного переворота.

Государственный переворот уже случился.

— Что ты собираешься делать? — тихо спросила Вяземская. — Теперь, когда…

— Полагаю, мне тоже следует обзавестись новыми друзьями.

— Что?

— Разумеется, я снова брошу вызов силам зла, радость моя, — улыбнулся я. — И для начала нам понадобится отыскать в Петербурге одного человека. Ты его наверняка знаешь: средних лет, высокий, худой, с рыжими бакенбардами и носом, которым можно потопить бронепалубный крейсер. — Я жестом изобразил выдающуюся черту лица. — Ах, да, забыл — его фамилия, вероятно, начинается на «Л».

— Нос, — прыснула Вяземская. — Ты сейчас буквально описал одного знакомого графа. Но его фамилия Скавронский… Леонид Павлович.

— Леонид? — Я на мгновение задумался. — Леонид тоже сойдет.

Глава 25

— Да прекратите уже… вот это! — не выдержал я.

Лицо напротив скорее напоминало барельеф или мраморную статую, чем живую человеческую плоть. Даже пронзительно-голубые глаза будто застыли льдинками и почти не двигались, нацелившись на меня. Скавронский умел держать себя в руках — как и подобает аристократу. И выдавал его только запах — мощный, терпкий и густой аромат волнения, граничащего то ли с гневом, то ли вообще с паникой.

С самого отъезда его сиятельство заметно нервничал. А может, начал еще раньше — сразу, когда Вяземская прислала ему приглашение на поэтический вечер, на котором Скавронский оказался единственным гостем. Или чуть позже, когда сообразил, с кем на самом деле встретился на площади перед Зимним в тот злосчастный день.

А сейчас и вовсе не находил себе места. Огромный лимузин французской марки шел вальяжно и мягко — пожалуй, даже мягче «Варяга». Обтянутые кожей диваны буквально воплощали комфорт, однако Скавронский все равно сидел, как на иголках. И лишь неимоверным усилием воли заставлял себя не дергаться.

— В чем, собственно, дело, ваше сиятельство? — ехидно поинтересовался я. — Так сильно переживаете, что не отдали мне тридцать рублей, которые обещали за доставку вашего письма Горчакову?

— Хватит паясничать!

Скавронский сердито сдвинул брови, демонстрируя первую настоящую эмоцию за сегодняшний день — и тут же снова нацепил ледяную маску.

— Вы здесь исключительно благодаря милости его светлости, — продолжил он. — Я же не доверяю вам ни на грош!

— Почему? — поинтересовался я. — Неужели наш друг дурно обо мне отзывался?

— Напротив, он склонен считать вас человеком достойным и порядочным. — Скавронский насупился и сложил руки на груди, будто ему вдруг стало холодно. — А что до меня… Вы будто бы случайно оказались в толпе рядом со мной. И тут же согласились доставить письмо. Я не склонен верить, что это самое обычное совпадение. А вы?

А какая, в сущности, разница? — Я пожал плечами. — Еще полгода назад никто в Петербурге не верил в колдунов и темные ритуалы. Однако все это оказалось…

— Частью политического заговора! — буркнул Скавронский. — Ваше умение втираться людям в доверие поистине достойно восхищение. Но где гарантии, что за нами прямо сейчас не следят, чтобы арестовать его светлость?

— Мы поэтому проезжаем один и тот же перекресток уже третий раз? — невинно поинтересовался я. — Полагаю, если бы кто-то всерьез подозревал…

— Осторожность никогда не бывает лишней. — Скавронский явно не ожидал, что я стану запоминать дорогу. — Вы даже представить себе не можете, как мы рискуем.

— Ошибаетесь, — усмехнулся я. — Я-то как раз могу. Если уж на то пошло, куда разумнее опасаться не слежки, а патрулей и постов на выезде из города. Жандармы наверняка проверяют всех.

— Их я не боюсь. — Скавронский махнул рукой. — У нас еще остались друзья в столице. И эту машину не посмеет остановить даже сам Геловани.

С этим я мог бы поспорить. Но, конечно же, не стал. Скавронский тоже явно не пылал желанием продолжать беседу, так что остаток пути — еще час с небольшим — мы по большей части молчали. Лимузин действительно трижды пропустили без всякого досмотра, слежки за нами как будто не было, а других поводов перекинуться хотя бы парой слов мы с его сиятельством не нашли — да и, в общем, и не искали.

И я просто наблюдал, как за окном проплывают знакомые пейзажи. Сначала Сестрорецк, а где-то километров через двадцать и Зеленогорск, который здесь наверняка еще назывался на финский манер — Териоки. Я даже успел подумать, что лимузин поедет прямиком до Выборга, однако Горчаков все же спрятался поближе. Сразу за городом машина повернула в сторону Райволы, а потом и вовсе съехала с более-менее укатанной дороги на грунт. И через несколько минут тряски по ухабам остановилась у небольшого двухэтажного домика.

На усадьбу здание явно не тянуло. Скорее напоминало скромную дачу какого-нибудь чиновника или купца второй-третьей гильдии, к тому же еще и заброшенную лет этак пятнадцать назад. Темно-синяя краска на досках фасада уже давно осыпалась, в половине окон не хватало стекол, а вторая половина была заколочена крест-накрест. На присутствие внутри людей намекали только расставленные вокруг автомобили.

И грузная фигура на крыльце. Горчаков, похоже, услышал шум мотора и лично вышел поприветствовать гостей. И я вдруг подумал, что мер предосторожности, как ни крути, было принято не так уж и много. Скавронский, к примеру, вполне мог потребовать меня проехать хотя бы последнюю треть пути с мешком на голове. И вряд ли не сделал исключительно из уважения к сомнительному визитеру. А значит, я выйду из этих дверей или полноправным, надежным и, что куда важнее, заслуживающим доверия союзником его светлости…

Или не выйду вообще.

— Доброго дня, Владимир Петрович. — Горчаков сам открыл мне дверь, не дожидаясь шофера. — Признаться, я и не надеялся увидеть вас так скоро.

— Я тоже, — отозвался я, выбираясь из машины. — Но милейший Леонид Павлович любезно согласился поспособствовать нашей встрече.

Скавронский не ответил на мой выпад, однако его взгляд был красноречивее всяких слов. И ясно давал понять, что милейший Леонид Павлович происходящему ничуть не рад, считает решение Горчакова опаснейшей ошибкой и вообще предпочел бы видеть меня там, откуда я по неизвестной причине восстал — то есть, в гробу.

— Что ж… Раз уж мы здесь, не будем терять времени. — Горчаков указал на крыльцо. — Нас уже ждут.

Внутри домишко выглядел еще более обшарпанным и жалким, чем снаружи. Зато публика подобралась такая, что запросто вдохнула бы чуточку великолепия и блеска и в более скромную обстановку. Кое-кого из рассевшихся вокруг доисторического деревянного стола князей и графов я уже знал лично, о ком-то не раз слышал, но были и новые лица — видимо, из тех, что попали в опалу к императору и его светлости канцлеру совсем недавно.

Впрочем, меня куда больше интересовал шеф. Он устроился чуть ли не в самом углу комнаты — по старой привычке занял место так, чтобы наблюдать всех гостей разом и при этом не привлекать внимания к собственной персоне. Мы не виделись несколько дней, и за это время обычный гражданский костюм успел смениться на дорогой, но тесноватый — явно с чужого плеча — пиджак из темно-серой ткани. Усы и борода стали заметно короче и теперь скорее подошли бы не городовому или отставному вояке из младших чинов, а господину благородного сословия, офицеру или штатскому. Похоже, Горчаков если не проникся к шефу теплыми чувствами, то по меньшей мере позаботился, чтобы его спаситель выглядел благопристойно — под стать собравшейся публике.

А вот на меня почему-то поглядывал… Нет, не то, чтобы с опаской, но с чем-то очень похожим на недоверие. Будто с момента нашей встречи на Крестовском успел выяснить что-то необычное, и теперь сам не слишком-то представлял, что именно следует делать с этим знанием.

— Прошу вас, друг мой, устраивайтесь поудобнее. — Горчаков отодвинул стул и жестом пригласил меня сесть. — В тот раз мы толком не успели, но сегодня времени поговорить будет достаточно.

— О чем? — поинтересовался я.

— О вас… Главным образом. Так уж вышло, что всех собравшихся здесь почтенных господ интересует один и тот же человек — Владимир Волков. Достойнейший представитель дворянского сословия, Владеющий, офицер, талантливый сыщик. Личный друг его величества императора Ивана Александровича, верный слуга народа и отечества. Герой, объявленный погибшим, и все же непостижимым образом уцелевший в схватке с врагом. — Горчаков неторопливо прошелся за спинами товарищей и опустился на стул прямо напротив меня. — Ваша история поистине удивительна. Однако ей хочется верить.

— Хочется? — Я приподнял бровь. — Звучит так, будто вы или хотите обвинить меня в каком-то обмане, или…

— Ни в коем случае, друг мой. Я редко ошибаюсь в людях. — Горчаков мягко улыбнулся. — К тому же поспешность суждений — верный признак глупца, тогда как разумному человеку по сути своей присуще сомнение. И все же кое-что из последних событий я так и не смог объяснить даже себе, как ни старался.

Так вот в чем дело. Его светлость пока еще не сказал ничего конкретного, однако намеков оказалось достаточно. Или шеф за эти пару дней сболтнул лишнего, или в наспех состряпанной мною версии воскрешения из мертвых нашлось слишком много изъянов — старик определенно что-то заподозрил.

— Вы говорите загадками, — проворчал я. — И если уж хотите услышать от меня ответы — потрудитесь для начала хотя бы задать вопрос.

— Разумеется. Однако для начала я хотел бы пояснить, что именно меня так смутило. Некоторые из присутствующих здесь — люди, которых я никак не могу заподозрить во лжи — видели ваше бездыханное тело. — Горчаков облокотился на стол и подался вперед. — И даже более, готовы поклясться, что именно вы, а не кто-то иной были похоронены в тот день на Смоленском кладбище.

— Все могут ошибаться. — Я пожал плечами. — Вам прекрасно известно, что кое-кому в Зимнем дворце было в высшей степени удобно объявить меня мертвым. И все же вот он я — вполне здоровый и, как вы сами можете наблюдать — абсолютно живой.

— Я доверяю своим глазам. Но ничуть не меньше доверяю рассудку, хоть мой ум уже и не так ясен, как в былые годы. У меня и в мыслях не было подозревать вас, не убедившись… Иными словами, я еще позавчера отправил своих людей проверить могилу. И мы оба знаем, что она пуста. — Горчаков чуть наклонил голову и посмотрел на меня поверх очков. — И поэтому сейчас мне в высшей степени любопытно, кто же на самом деле такой Владимир Волков.

Глава 26

Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Даже если живешь несколько столетий, нельзя все время оказываться самым умным и хитрым. Да чего уж там — я уделил собственной маскировке и «легенде» бессовестно мало внимания, так что удивляться скорее стоило тому, что меня не раскрыли раньше… Наверное, просто не хотели. Талантливый самородок из гимназии, наделенный необычным даже по меркам столичной аристократии даром, устраивал и друзей, и врагов, и временных союзников.

До этого момента, конечно же. Расклад поменялся, вставки взлетели буквально до небес, и любой прокол грозил последствиями, из которых каторга, лишение дворянского достоинства или даже смерть на виселицы были не самыми страшными. Неудивительно, что Горчаков начал… копать — во всех смыслах слова. И если и не докопался до самой правды, то подобрался к ней так близко, что обмануть я его уж не могу никак.

Да, в общем, и не собирался. Мне не раз случалось переоценивать собственный опыт и умение выкручиваться из весьма неоднозначных ситуаций, и все же я был не настолько самоуверен, чтобы надеяться переиграть отставного канцлера, который в свое время выходил победителем из схваток с сильнейшими умами Европы, а то и всего мира. Его вопросы не стали неожиданностью, и еще до поездки со Скавронским я успел подготовиться.

Насколько это вообще возможно.

— У друзей не должно быть секретов, ведь так? — усмехнулся я. — Как пожелаете, ваша светлость. Я расскажу.

— А я — с удовольствием послушаю, Владимир Петрович. — Горчаков изобразил учтивую улыбку. — Полагаю, моим друзьям тоже не терпится узнать, какие тайны вы можете скрывать — да еще и в столь юном возрасте.

— Боюсь разочаровать милостивых сударей, но должен признать, что мне… скажем так, чуть больше лет, чем они могли бы подумать. И мои тайны, к сожалению, весьма небезопасны.

— Вы смеете нам угрожать⁈ — сердито проворчал кто-то с дальнего конца стола.

— Что вы. И в мыслях не было. — Я покачал головой. — Всего лишь считаю своим долгом предупредить, что подобное знание может дорого обойтись. Ведь речь пойдет уже не о рядовом политическом заговоре.

— Рядовом? — переспросил Горчаков. — Вы говорите, будто о чем-то совершенно обыденном.

— А разве это не так? Вы на своем веку наверняка участвовали в десятках и сотнях дворцовых интриг — включая те, о которых любой из здесь присутствующих может только догадываться. — Я для пущей убедительности прошелся взглядом по притихшим аристократам напротив. — Знать играла в эти игры испокон веков. Так давно, что правители уже успели привыкнуть к мысли, что порой на все это следует смотреть сквозь пальцы. Разделять, властвовать и не придавать слишком уж большого значения неосторожным словам. И даже поступкам.

— Может, и так. — Горчаков сдвинул брови — видимо, не ожидал, что я полезу в настолько тонкие материи. — Однако сейчас все куда серьезнее, чем обычно. Его величество не оставит нас без внимания, а рассчитывать на милосердие канцлера не стоит тем более.

— Именно так, ваша светлость. Я сам не сказал бы лучше, — кивнул я. — Такие, как я — это уж не политика, а нечто иное. Тот, кто сейчас скрывается под маской князя Геловани, уничтожил многих из нас. И едва ли остановится, пока не доведет дело до конца. И все, кто сейчас хотя бы услышит, что я скажу, рискует не только положением, достатком или свободой. Малейшая ошибка — и все закончится. — Я опустил ладони на стол. — Вас и ваши рода не будут судить за измену отечеству, а просто уничтожат.

— Что ж… Должен сказать, что ожидал чего-то подобного. С вами или без вас — какая, в сущности, разница? Наш противник умен, коварен и жесток. И он определенно не из тех, кто станет щадить своих врагов. Однако не сомневайтесь, друг мой. Сегодня здесь собрались достойнейшие из достойных. Лучшие из представителей благородного сословия, каждому из которых я доверяю, пожалуй, даже больше, чем самому себе… Впрочем, если среди вас вдруг появились желающие покинуть наше общество, — Горчаков снова спустил дужку очков на самый кончик носа и недобро ухмыльнулся, — не смею задерживать. Каждый сам вправе выбирать. Мы затеваем поистине безумное предприятие, и куда лучше отказаться от него сейчас, чем в тот день, когда от вашей решимости будет зависеть не только наша судьба, но судьба отечества.

Предложение, конечно же, было в чистом виде фигурой речи. Риторической уловкой, единственной целью которой Горчаков подразумевал еще больше убедить меня в надежности будущих соратников. И сидевшие по соседству с его светлостью тут же нахмурились и закивали, всем своим видом демонстрируя преданность общему делу.

Кроме одного.

Полный господин рядом с шефом вдруг оперся ладонями на стол и поднялся. Медленно и как-то неуверенно, будто его мучил приступ подагры, или удивленные и строгие взгляды соратников вдруг обрели неиллюзорный вес, буквально придавливая и заставляя сесть обратно. Но его благородие мужественно превозмог всеобщее осуждение и даже смог выпрямиться.

— Что ж, милостивые с-судари… Вынужден п-признать — все это зашло с-слишком далеко, — проговорил он, заикаясь чуть ли не на каждом слове. — И если уж нам действительно г-грозит подобная опасность — мой долг как главы рода в п-первую очередь подумать о семье. Вы должны меня понять!

— Разумеется, друг мой, — негромко отозвался Горчаков. — Я уже говорил и не поленюсь повторить — каждый вправе сам выбирать собственную участь.

— Благодарю, благодарю ваша светлость! — Толстяк неуклюже двинулся к выходу — спиной, спотыкаясь и кланяясь через каждую пару шагов. — И еще раз умоляю меня простить, судари! Разумеется, наша встреча останется в тайне!

— Полагаю, этого вы не предвидели, не так ли? — усмехнулся я, когда дверь за отступником закрылась. — Боюсь, теперь…

— Да. Вы совершенно правы. К сожалению. — Горчаков подался вперед, отыскивая взглядом Скавронского. — Леонид Павлович, могу ли я попросить вас?..

Тот кивнул и проследовал к выходу. Молча, без лишних вопросов или уточнений — никто из оставшихся за столом в них не нуждался. В отличие от того, кто только что сбежал на улицу. Беднягу ждал печальный урок — важный, полезный, но, к сожалению, последний в его жизни.

А меня ждала беседа.

— Более чем убедительно, — вздохнул я. — Но, полагаю, без этого не обойтись.

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Вы ведь сами говорили, что мы все здесь рискуем. — Горчаков снял очки и положил их на стол. — Прошу вас, Владимир Петрович, приступайте.

И я приступил. Теперь, когда его светлость перестал изображать добродушного старичка и явил свое истинное лицо, мне почему-то стало легче открыться самому. И рассказать все — с самого начала. Обстоятельно, неторопливо и в подробностях, опуская разве что совсем замысловатые детали вроде моих путешествий между мирами — особенно первое. К делу они, можно сказать, не относились, зато вопросов бы вызвали немало.

А этого, похоже, хватало и так. Благородные господа напротив то таращили глаза, то хмурились, то принимались накручивать усы, а порой даже набирали в легкие воздуха, чтобы наброситься на меня с требованиями уточнить… или вовсе обвинить во лжи. История о древних чароплетах, хранивших Русь еще с незапамятных времен, изрядно напоминала сказку, а предоставить доказательств я, конечно же, не мог никаких. И пусть появление в Петербурге колдуна и его подвиги основательно подправили привычную картину бытия, суровые главы родов уж точно не успели стать легковерными.

Зато они хотя бы нашли в себе силы слушать, не перебивая. То ли от любопытства и желания поскорее узнать подробности, то ли исключительно из одного лишь уважения к авторитету Горчакова. Сам же его светлость сидел с абсолютно непроницаемым лицом. Закрылся так, что я так и не смог понять, поверил ли он мне в конце-концов, или посчитал лжецом.

Или поверил наполовину.

— Что ж… Я ожидал услышать нечто необычное, но и представить себе не мог… — проговорил он, водружая очки обратно на нос. — Сколько же вам на самом деле лет, Владимир Петрович?

— Хотел бы я сам знать точно. — Я пожал плечами. — Скажем, я лично застал то, что сейчас принято называть Крещением Руси.

— Не сомневаюсь, человек столь… столь почтенного возраста может рассказать немало интересного. Одна встреча с вами стала бы настоящим сокровищем для любого историка. Впрочем, меня куда больше интересует другое. — Горчаков отвел взгляд, смолк, виновато улыбаясь, но потом все-таки закончил: — Как вы, обладая таким опытом — поистине колоссальным даже по моим меркам! — не заметили появление колдуна?

Я вдруг почувствовал стыд, будто непростительная ошибка была моей собственной. Местные старцы во главе с шефом действительно прозевали страшного врага и первыми поплатились за беспечность… Начиная с меня, некстати угодившего под японский снаряд.

— Заметили. Но, к сожалению, слишком поздно, когда он уже успел избавиться от многих из нас, — вздохнул я. — И не стоит переоценивать опыт. Большую часть жизни я провел в окопах, снегах и прочих местах, где никто из присутствующих уж точно не хотел бы оказаться. Я солдат, и интриги — не мой конек. Полагаю, ваша светлость смыслит во всем этом куда лучше меня, хоть и формально годится мне в прапра… — Я на мгновение задумался, высчитывая, и продолжил: — прапрапра…

— Довольно, — буркнул Горчаков. — Давайте вернемся к делу. И если уж мы закончили с вашими секретами, предлагаю перейти к тому, с кем нам придется столкнуться.

— Этот колдун! — Скавронский подался вперед так сильно, что громыхнул ножками стула по полу. — Кто он? И что вам о нем известно?

— Увы, очень немногое, — ответил я. — В сущности, только то, что он, скорее всего, еще старше меня.

— И сильнее⁈

— К сожалению. — Я развел руками. — Иначе вашим друзьям не пришлось бы наблюдать мой почти-труп с простреленной головой.

— Жуткое зрелище, — пробормотал кто-то на дальнем конце стола. — Признаться, я до сих пор не могу поверить, что человек способен уцелеть после такого и…

— Я тоже. Но это не так важно. — Горчаков откинулся назад и сложил руки на груди. — И если мы пока не в силах понять, кто наш враг, то можем хотя бы представить его цели. Вы знаете, что ему нужно?

Глава 27

— Что ему нужно? Полагаю, не власть и не чин канцлера. Не только они. — Я на всякий случай не поленился уточнить. — Как я уже не раз говорил, политика для колдуна является лишь инструментом достижения целей, а истинные намерения простираются куда дальше. Так далеко, что даже мне непросто понять, чего именно…

— Однако мы точно знаем, что он появился в Петербурге тогда же, когда и нечисть. И, если мне не изменяет память, именно колдун открыл Прорыв в день нашего знакомства.

Теперь Горчаков явно не спрашивал — просто излагал известные и понятные всем факты. Объяснить которые, впрочем, пока не мог, как и любой другой из присутствующих. К сожалению, включая и меня самого.

— Кажется, я понимаю, к чему вы клоните, Александр Михайлович, — кивнул Скавронский. — Если любое действие нашего недруга так или иначе связано с Прорывами и тем, что находится за ними, разумно предположить, что он и сам родом оттуда. С той стороны.

Я чуть сполз вперед на стуле и будто бы невзначай подался вперед, заглядывая на дальний край стола. Шеф все еще сидел с беспристрастным и даже нарочито-скучающим видом, но мое движение, конечно же, увидел. Однако в ответ только нахмурился, поджал губы и едва заметно помотал головой: ясно дал понять, что фантазия его сиятельства зашла слишком уж далеко.

Хотя что-то в ней определенно было — раз уж такие мысли приходили в голову и мне. И пусть подобный сценарий скорее годился бы для голливудского блокбастера начала двадцать первого столетия, какая-никакая логика в нем все же имелась. Колдун оказывался даже не человеком, а этаким вселенским злом. Предводителем легионов нечисти, ожившим воплощением неведомой силы, сожравшей один мир и теперь покусившейся на другой.

При таком раскладе он вообще не нуждался в осязаемых и понятных простым смертным мотивах, а нес разрушение просто потому, что иначе не мог. Для подобного создания хаос был бы единственной возможной формой существования, а любая попытка хоть как-то объяснить его намерения — бессмыслицей.

Но кое-что здесь никак не сходилось.

Слишком уж изящно колдун вплел свои интриги в жизнь высшего света столицы. Слишком хорошо знал природу людей, слишком круто отыграл свою партию. Пускай не безупречно, но куда лучше, чем справилась бы безумная тварь из иномирья, одержимая жаждой разрушения. Строить мой противник определенно умел ничуть не хуже, чем ломать — иначе не добрался бы чина канцлера. И основой каждого его шага стали не мистическое провидение или запредельное личное могущество, а разум и опыт. Колоссальный, и все же по сути своей основанный исключительно на прожитой жизни — просто безумно долгой. Статистический набор, вобравший в себя столетия противостояний. Пускай и не простой, зато понятный. Обретенный тем, кто когда-то давно был человеком.

В конце концов, будь колдун нечистью, он уже давно отыскал бы шефа в мертвом городе — и угробил.

— Дельная мысль, ваше сиятельство, — негромко проговорил я. — Но согласиться с нею я все же не могу. Могущество колдуна, вне всяких сомнений, основано на энергии Прорывов. Однако есть и то, что отличает его от тварей вроде Жаб или Упырей: разум, милостивые судари. — Я неторопливо прошелся взглядом по хмурым и сосредоточенным господам напротив. — И разум человеческий, хоть и извращенный порочной и враждебной сутью. И сколь бы уродливы и немыслимы ни были его цели, искать их определенно стоит по эту сторону мироздания.

— Богатство, — буркнул плечистый старик, сидевший рядом со Скавронским. — Титул, земли и капиталы. Не удивлюсь, если состояние князя Геловани уже превзошло то, которым владеет сам государь император.

— И снова вынужден не согласиться. Жажда наживы движет лишь теми, кто спешит обеспечить род. Или насладиться плодами собственных достижений. Человеческая жизнь коротка, — усмехнулся я. — Но когда за плечами не одно столетие, торопиться уже некуда. А когда в твоем распоряжении вечность, деньги — определенно не то, за что следует хвататься.

Не то, чтобы я сказал что-то неуместное или был чересчур резок, однако старику мои слова пришлись не по душе. Он сдвинул кустистые седые брови, шумно выдохнул через нос, явно намереваясь выдать гневную отповедь безусому молокососу, но так ничего и не сказал. То ли не захотел показаться скандалистом, то ли оттого, что наш маленький спор вдруг обернулся напоминанием о собственной смерти, до которой, пожалуй, оставалось не так уж и много. А может, просто вспомнил, что «молокосос» на самом деле постарше его самого.

Раз этак в десять.

— Полно, господа. Как по мне — вы оба ошибаетесь в равной степени. — Горчаков заулыбался, но его глаза за стеклами очков буквально излучали серьезность. — Едва ли хоть для кого-то здесь капитал, титул или даже благосклонность государя являются наивысшим благом. Однако блеск власти порой прельщает куда больше блеска золота. Не говоря уже об истинных возможностях, которые она дает. Вы не хуже меня знаете, что злодейство никогда не считает себя таковым, — вздохнул Горчаков. — И всякий раз прикрывает свое уродство благими намерениями. Колдун стремится к переменам, так или иначе — но для нас этим перемены станут губительными.

— Значит, все-таки власть? — Я на мгновение задумался. — Что ж… Соглашусь с вашей светлостью — но только лишь потому, что сам пока не могу предложить ничего разумнее. И к тому же куда важнее остановить врага, чем разобраться в его намерениях, разве не так?

— Полностью с вами согласен, друг мой. Но что мы, в сущности, можем сделать? — Горчаков нахмурился и чуть опустил голову. — В руках колдуна сейчас и полиция, и отдельный корпус жандармов, и даже Георгиевский полк. А нас всего несколько десятков. Каждый за этим столом наделен могучим Талантом, и все же…

— В открытой схватке нам не выстоять, — кивнул я. — Пусть даже вы один стоите целой роты солдат, выступление без поддержки армии закончится гибелью и не принесет никакой пользы. И поэтому самое время поучиться у врага — и добиться всего, располагая исключительно малыми силами.

— Нужно убить колдуна, — мрачно проговорил Скавронский. — И тогда его шайка тут же развалится.

— Боюсь, это не так просто сделать. Разумеется, он смертен, как и любой из нас… и даже я, милостивые судари, — тут же уточнил я, увидев в глазах напротив еще не заданный вопрос. — Однако подобраться к нему фактически невозможно. Канцлер хитер и осторожен, а охраняют его даже лучше, чем самого государя императора.

— Полагаю, пуля ему не страшна. — Горчаков задумчиво провел кончиками пальцев по седым бакенбардам. — А бомба?..

— Сомнительно, — поморщился я. — У нашего врага достаточно умений сделать так, что не сработает даже самый надежный механизм. И к тому же подготовка такого покушения потребует времени, которого у нас нет. Колдун готовит нечто поистине ужасающее, и вряд ли даже успехи на политическом поприще заставили его отказаться от намерений.

— Бомбы, винтовки… А что насчет старого доброго клинка? — Скавронский хищно улыбнулся и, подняв руку, отрастил лезвие в полметра длиной прямо из ладони. — Солдатам меня не остановить. Я нанесу удар прежде, чем…

— Но и сами погибнете, друг мой! — воскликнул Горчаков. — Отвага будет стоить вам жизни.

— Пусть так. — Скавронский пожал плечами, «убирая» свою саблю. — Не такая уж и большая жертва, когда речь идет о судьбе отечества.

— Жертва, которая, вероятно, окажется напрасной. — Я тут же вспомнил, с какой легкостью колдун сломал защиту и буквально размазал меня по стене. — Боюсь, нам придется смириться с мыслью, что во всем Петербурге не найдется Владеющего, способного одолеть канцлера в одиночку, вдвоем или даже втроем.

Шеф недовольно хмыкнул и насупился, однако возражать, конечно же, не стал. А остальные вместо того, чтобы впасть в уныние, вдруг принялись взирать на меня с таким ожиданием, будто надеялись прямо сейчас услышать некую чудодейственную формулу. Этакий рецепт верной, быстрой и, желательно, безболезненной победы над врагом.

— Что такое, судари? Думаете, у меня еще остались тузы в рукаве? Какое-нибудь тайное знание, способное сокрушить колдуна в мгновение ока? — Я едва заставил себя не ухмыляться. — Нет, ничего подобного. И даже более того — я, пожалуй, уступаю каждому из вас. Хотя бы потому, что сражаться умею куда лучше, чем плести заговоры.

— И все же ваш опыт бесценен, друг мой. — Горчаков покачал головой. — Пусть даже эта задача и не из тех, что можно решить силой или военным мастерством.

— Однако без силы мы не добьемся ровным счетом ничего. — Я развел руками. — Рано или поздно нам придется отыскать способ заручиться поддержкой государя.

— Увы, сейчас это непросто, — вздохнул Горчаков. — Почти невозможно.

— И почему же? — Я пожал плечами. — Разумеется, я не рассчитываю получить аудиенцию без ведома канцлера, да и передать письмо будет едва ли…

— Похоже, вы не в курсе последних событий, друг мой. — Скавронский скривился, как от зубной боли. — Уверяю, все куда хуже, чем могло бы показаться… Впрочем, куда лучше увидеть своими глазами. Полагаю, такая возможность вам еще представится.

Глава 28

Мариинский театр ничуть не изменился. Особенно по сравнению с тем, что я кое-как вспомнил из начала двадцатого столетия в родном мире. Да и век спустя, уже в двадцать первом все здесь выглядело примерно так же. И даже появившиеся повсюду признаки эпохи так и не смогли изменить источающий великолепие классический интерьер. Галогеновые лампы, сияющие всеми цветами радуги холодильники в буфетах, цифровые экраны, пульты пожарной сигнализации на стенах и прочие детища высоких технологий будто бы нарочно скрывались от глаз. И даже там, где спрятать их не смог бы даже самый вдумчивый и способный дизайнер, хитрая электроника как-то тушевалась, теряясь на фоне могучих реликтов давно ушедших времен.

Дерево, мрамор, золото и бархат — они были здесь задолго до появления самой примитивной лампочки и наверняка собирались пережить даже самый навороченный хай-тек. Благородные материалы десятилетиями впитывали вибрации металла и барабанов оркестра, копили следы музыки и голосов, сами понемногу становясь этаким концентратом того, что называется театром. И в этом мире, и в моем родном, и в том, что уже давно превратился в выжженные радиацией черные развалины.

И, наверное, в любом другом.

Я кончиками пальцев провел по прохладной позолоте стоявшего впереди кресла, собирая в одно целое воспоминания из, можно сказать, трех разных миров. И тут же на всякий случай убрал руку: слишком уж подозрительно начал поглядывать на меня сосед — полный господин во фраке. Да и юная особа, которая, собственно, и оказалась в сомнительной близости, вполне могла принять мои движения за неуклюжую попытку обратить на себя внимание.

Или того хуже — приняла бы все это благосклонно.

Впрочем, я зря переживал: опера привлекала всех вокруг куда больше, чем какой-то там бестолковый юнец. Даже по столичным меркам визит труппы московского Большого театра с «Евгением Онегиным» был событием не то, чтобы редким, но по меньшей мере выдающимся. А уж постановка с участием артистов такого уровня наверняка случалась не чаще, чем раз в несколько лет.

А в моем мире не случилась и вовсе: два закадычных друга и извечных соперника в эти годы почти не встречались на сцене. Одного судьба забросила в Париж, а второй по несколько месяцев проводил в Аргентине или Соединенных Штатах. И если Ленского в исполнении величайшего даже из признанных и титулованных лирических теноров эпохи я в свое время успел послушать трижды, то Онегин в сегодняшней постановке оказался чем-то немыслимым.

Хотя бы потому, что в моем мире Шаляпин исполнял партии баритона…

Никогда. В смысле — вообще не исполнял, с семнадцати лет обладая запредельной мощи голосом басовой тесситуры. С самого его появления на сцене я не мог поверить собственным глазам и раз за разом наводил слабенький театральный бинокль на могучую двухметровую фигуру. И все же афиша не обманывала: это действительно был Шаляпин. То ли местные создатели-демиурги не поленились немного поколдовать с анатомическими нюансами одного-единственного человека, то ли кто-то из меценатов или даже скорее чиновников сумел каким-то чудом убедить знаменитого певца взяться за тяжелую и несвойственную ему роль.

Вероятно, чтобы впечатлить привередливую столичную публику — и, надо сказать, ему это удалось в полной мере. Два золотых голоса на одной сцене. Две легенды. Шаляпин и Собинов, Онегин и Ленский. Почитатели классической оперы из моего мира за такое зрелище без колебаний пожертвовали бы не только всем имуществом и душой, но в придачу еще и предложили пару условно-запасных органов.

Да чего уж там — даже я, никогда и почти ничего не соображающий в изящных искусствах старый солдафон, проникся. Если не выверенной и безупречной красотой происходящего на сцене, то хотя бы масштабом события. Лет через сто сегодняшний день непременно станет достоянием истории, которому, вероятно, посвятят целые лекции в консерваториях и музеях. А ушлые дельцы непременно попробую выжать из легковерных коллекционеров баснословные деньги за чудом сохранившиеся записи — конечно же, поддельные.

Из размышлений меня самым бесцеремонным образом выдернули аплодисменты. Громыхнувший со сцены выстрел ознаменовал окончание второго отделения, Ленский выронил пистолет и упал, сраженный на дуэли лучшим другом, а почтенная публика поспешила выразить артистам свое восхищение. Заслуженное — с учетом «калибра» выступающих звезд — и вполне искренне. Хлопали все, а юная особа передо мной даже не поленилась встать, разом закрыв пышными формами чуть ли не половину зала.

К счастью, вторую половину я пока еще мог наблюдать. И для начала нацелил бинокль в партер, где устроился Скавронский. Для своего визита в оперу его сиятельство выбрал место в партере. И не в первых рядах, как подобало человеку его положения и достатка, а сзади, чуть ли не у самого центрального выхода из зала. Что само по себе было не то, чтобы совсем уж не комильфо, однако внушало некоторые подозрение.

И, разумеется, тут же привлекло внимание господ из тайного политического сыска: за Скавронским наблюдали не только персонально приставленные к нему шпики, но и «местные», которых начальство отправило приглядывать за публикой в театре. Я насчитал четверых, хотя на самом деле их наверняка было вдвое больше. Даже облаченный в ливрею швейцар у дверей выглядел слишком уж плотным и цепким для своей должности.

К счастью, никого из них ничуть не интересовала моя скромная персона, надежна скрытая в бельэтаже за роскошными телесами юной любительницы оперы. Кое-кто из господ уже поднялся со своих мест и спешно двинулся по проходам, чтобы поскорее воздать должное коньяку и шампанскому в буфете, и теперь я мог спокойно наблюдать не только за Скавронским, но и за тем, ради кого, собственно, и рисковал своей шкурой, пробравшись на спектакль под чужой личиной.

До императорской ложи антрактная суета еще не добралась: государь не изволил подняться и проследовать к выходу, и остальным тоже пришлось подождать. Придворные и высокопоставленные чины, включая самого великого князя Владимира Александровича терпеливо ждали. Расстояние от бельэтажа до них было изрядным, зато обзор с моего места открывался, пожалуй, чуть ли не лучший в зале. Свет уже зажегся, а бинокль давал какое-никакое увеличение, так что я без труда разглядел через него пышные усы, почтенные лысины и увешанные орденами мундиры с вышитыми серебром и золотом эполетами. Разодетые в шелк и бархат дамы и в обычные дни смотрелись под стать кавалерам, а в честь важного события и вовсе превзошли сами себя. От блеска драгоценностей глазам становилось больно, но их обладательниц едва ли могли затмить бриллианты с рубинами и изумрудами. Ведь сегодня в ход шло не только богатство, но и все, что могло предложить самое главное сокровище столичных аристократов.

Талант. Половина из блестящих красоток в императорской ложе годилась мне… нынешему мне, конечно же, в мамы. А вторая — в бабушки, однако через мутноватое стекло театрального бинокля казалось, что они едва разменяли четвертый десяток. И рука сама предательски дернулась, наводя оптику на откровенное декольте дамы в первом ряду.

— Да чтоб тебя… — проворчал я сквозь зубы.

Скавронский не стал делать из неприятных новостей большой тайны и рассказал все заранее. И за два акта я, конечно же, успел неплохо рассмотреть всех гостей в императорской ложе до единого, но снова почувствовал… нет, уж точно не ревность. И даже не обиду, а скорее злость — то ли из-за собственного бессилия, то ли на колдуна, решившего очередную проблему со свойственными ему изяществом и эффективностью.

Ее сиятельство сидела рядом с Иваном и, похоже, отвоевала даже не сто, а целую тысячу процентов монаршьего внимания. Возможно, он за два акта оперы ни разу не взглянул на сцену и все это время пожирал глазами свою спутницу. И сейчас продолжал сидеть вовсе не от того, что хотел выказать музыкантам и труппе свое расположение или переждать толчею в коридоре, а лишь потому, что его вообще мало интересовало все, что не было графиней Воронцовой.

Они поднялись из бархатных кресел, только когда ожидание слишком уж затянулось, и сам великий князь встал, чтобы тронуть за плечо царственного племянника. Иван дернулся, будто пробудившись ото сна, закрутил головой и, кажется, только сейчас начал соображать, где находится. Воронцова тут же взяла его под руку и ненавязчиво повлекла к выходу.

Бедняга пошел, как теленок на привязи — так же безропотно и неторопливо. В первый антракт я не успел оценить масштабы бедствия, и теперь поторопился рассмотреть сладкую парочку поближе. Прежде, чем придворные лизоблюды окружат его величество в четыре слоя и утащат в недосягаемые для простых смертных кулуары. К счастью, выходы из бельэтажа и императорской ложи располагались по соседству, и я все-таки успел увидеть все, что нужно.

И снова выругался себе под нос, комкая в кармане уже бесполезную записку. Скавронский только посмеялся над моей дурацкой затеей и, как оказалось, не зря. Не то, чтобы я всерьез рассчитывал просочиться через шпиков и зорких придворных со своим посланием… Но даже если бы каким-то чудом удалось миновать их и хоть на мгновение оттереть плечом Воронцову, прекрасно знавшую меня в лицо, все равно ничего бы не вышло.

Иван напоминал одновременно принявшего двойную дозу кайфа наркомана и тяжело больного — и в каком-то смысле был и тем, и другим. Сладкого яда Воронцовой хватило с избытком, и она не поленилась закачать его столько, что пострадало даже тело. Его величество сутулился, слегка подволакивал ноги и выглядел так, будто и вовсе не мог передвигаться без посторонней помощи.

Или просто не хотел. Графиня держала его под руку, и стоило им хоть на мгновение разлучиться, чтобы поприветствовать столпившихся вокруг людей, как он сам тут же начинал озираться и рыскать ладонью в воздухе, будто потеряв что-то жизненно необходимое. Воронцова спешила вернуться, и его на лице Ивана снова появлялась бестолковая улыбка.

— Стерва… — прошипел я сквозь зубы. — Хитрая наглая стерва.

А ведь такого следовало ожидать. Даже с поправкой на юный возраст, недавнюю потерю отца и запредельный авторитет наставника Иван все же был не из тех, кто отдаст власть без боя, добровольно превратившись в болванчика на троне и кивать по указке его светлости канцлера. Колдуну пришлось не только окружить его своими ставленниками, но и буквально по уши накачать дрянью, чтобы хоть как-то держать под контролем.

А значит, в Зимнем все не так уж и спокойно. Левое крыло Государственного совета фактически уничтожено, от правого осталось немногим больше, однако среди придворных пока еще достаточно тех, кому не по душе новый хозяин — раз уж колдун вынужден был опуститься до настолько топорных и грязных методов. И если получится хоть ненадолго убрать от Ивана Воронцову, если дать его крови очиститься от дурмана…

Но в одиночку мне такое, конечно же, не провернуть. Так что на сегодня разведка закончена, и самое время исчезнуть. Прежде, чем шпики начнут интересоваться моей персоной. В последний раз взглянуть на попавшего в беду товарища, мысленно пожелать ее сиятельство умереть болезненной и мучительной смертью, а потом удрать через служебную лестницу, отыскать уборную и переодеться обратно в ливрею.

Чтобы подать Скавронскому автомобиль как раз к окончанию третьего акта.

Глава 29

— Думаю, теперь вы понимаете, почему все куда хуже, чем могло показаться?

Скавронский плюхнулся на сиденье и захлопнул дверцу. Сам, не дожидаясь, пока я сделаю это за него, изображая почтительного слугу. Настроение у его сиятельства и утром было под стать пасмурному небу над городом, а теперь, похоже, испортилось окончательно. И вряд ли из-за того, что в третьем акте оркестр вдруг разучился играть, а величайшие голоса эпохи вдруг принялись выдавать хрип или фальшивые ноты.

Впрочем, не понять его было сложно. Ведь одно дело предполагать или даже знать наверняка, и совсем другое — собственными глазами наблюдать, как император, первое лицо в государстве и наша единственная надежда на избавление от колдуна превращается в безвольную развалину, едва способную переставлять ноги без указки со стороны Воронцовой.

Так что мне осталось только вздохнуть, поправить фуражку и двинуться вокруг автомобиля. Идти пришлось изрядно: чудо немецкой инженерной мысли, хоть и почти вдвое уступало в весе шестиколесному «Варягу», в длину вытянулось даже чуть больше. Его сиятельство когда-то — видимо, еще в относительно спокойные времена — выбрал не основательность и мощь толстой брони, а скорость и спортивный задор.

Поначалу я даже чуть побаивался «Мерседеса». Несмотря на изрядные габариты, характер у лимузина оказался тот еще, а огромной мотор то и дело норовил бросить огромное металлическое тело вперед вместо того, чтобы вальяжно катить по улицам. Поэтому мне приходилось зорко следить за дорогой — не хотелось ненароком обнаружить белоснежный капот под какой-нибудь телегой.

Впрочем, уже скоро я пообвыкся и даже смог вернуться к беседе. Перегородки между салоном и кабиной водителя в «Мерседесе» почему-то не имелось, так что переговариваться нам со Скавронским помешало бы разве что его прескверное расположение духа.

— Вы правы, друг мой. К сожалению, — осторожно начал я. — Что нам, в сущности, известно о Таланте ее сиятельства графини?

— Теперь — предостаточно! — Скавронский сердито ударил ладонью по обшивке сиденья. — Вы все видели собственными глазами. Я и раньше догадывался, что она умеет не только кружить голову впечатлительным бестолковым юнцам, но такого, признаться, не ожидал.

Я тоже. Мне и самому приходилось попадать под действие чар Воронцовой. Ее сладкий яд действовал не хуже наркотика, и все-таки не казался настолько уж опасными. Однако то ли дело было в постоянном употреблении, то ли повышение концентрации дряни в крови обладало мощным седирующим эффект — Иван напоминал кого угодно, но уж точно не влюбленного юнца с пылающими от страсти щеками. Ядерный коктейль из неизвестной мне химии за какие-то пару недель превратил беднягу чуть ли не в зомби. Послушного, неторопливого и едва ли способного осмыслить мое послание, даже случись ему каким-то чудом попасть к нему в руки.

— Пока император рядом с ней, не стоит рассчитывать, что он станет нас слушать, — мрачно продолжил Скавронский. — Даже если мне каким-то чудом удастся выпросить аудиенцию…

— Полагаю, сейчас это едва ли возможно. — Я чуть придавил тормоз, пропуская выезжающий из арки справа грузовик. — Даже удивительно… Неужели знать при дворе ничего не подозревает?

— Не сомневайтесь, друг мой, они видят достаточно, — буркнул Скавронский. — Но высшей добродетелью тех, кто делает карьеру слуги, всегда было умение не замечать подлости, которую едва ли смог бы вытерпеть любой честный человек. Фрейлины и лакеи подобны куртизанкам. А что касается государственных чинов и военных… Полагаю, кто-то наверняка уже поспешил завести дружбу с новым хозяином, а те, кто оказался слишком упрямым или задавал лишние вопросы…

— Уже далеко и от Зимнего дворца и от столицы, — кивнул я. — У канцлера сотни способов избавиться от неугодных ему людей, и едва ли он брезгует даже самыми омерзительными.

Скавронский вновь недовольно засопел, но так ничего и не ответил. Возражений у него, разумеется, не имелось, а в пояснениях я уже не нуждался. Да и вопрос задавал скорее риторический. Конечно же прислуга и придворные чины уже давно были в курсе самочувствия юного императора. А кто-то наверняка знал и про особые умения Воронцовой и непременно связал ее появление во дворце со странной «болезнью».

Не говоря уже о том, что отношения государя с женщиной чуть ли не втрое старше, которые никто, в сущности, и не пытался скрывать… Монарх-самодержец обладает исключительной полнотой власти, однако в чем-то связан куда больше самого нищего из крестьян в далекой губернии. За возможность вершить судьбу державы приходится расплачиваться собственной. Все могут короли.

Но только не распоряжаться своим сердцем или прочими частями тела — в открытую, конечно же. Чуть ли не каждому, кто когда-либо носил корону, приписывали романы с балеринами, придворными дамами или даже родственницами, но государи умели сохранить лицо, скрывать свои интрижки или хотя бы не тревожить высший свет столицы совсем уж неподобающими выходками.

Иван нарушил все неписанные правила разом — и никто не сказал и слова. Воля всемогущего канцлера оберегала его ставленницу от любых нападок и косых взглядов, и Воронцова обрабатывала императора буквально у всех на глазах. И самодержец с каждым днем все меньше интересовался государственными делами.

И все больше превращался в овощ.

— Впрочем, это мало что меняет.

Скавронский как будто успокоился. Во всяком случае, в его голосе я не слышал ни разочарования, ни злости, ни даже тревоги. Только едкую и мрачную обреченность, почему-то граничащую с весельем.

— Кажется, до сегодняшнего дня вы думали, что достаточно убрать подальше от императора одного-единственного человека, — усмехнулся он. — А теперь понимаете, что придется столкнуться еще и с графиней. Но какая, в сущности, разница? Если задача и так невыполнима, стоит ли расстраиваться оттого, что она стала еще вдвое сложнее?

— Ну… Лично я, скажем так, несколько обескуражен. — Я пожал плечами. — Но лишь потому, что эту самую задача все-таки собираюсь выполнить, какие бы еще трудности нам ни подбросили. Один человек, два, дюжина или целая сотня — плевать. Император выслушает нас. А колдун отправится в могилу — туда, где ему самое и место!

— Похвальная уверенность, друг мой. — Скавронский похлопал меня по плечу. — Отвага порой оказывается важнее и опыта, и даже силы. А ее вам, очевидно, не занимать.

Я только сейчас сообразил, что его сиятельство ничуть не предавался унынию. Скорее наоборот — готовился идти в бой с открытым забралом. Наверное, даже не рассчитывая на успех. И, как и все друзья Горчакова, как и я сам, вполне мог обойтись и без надежды. Выполнять свой долг до самого конца, наплевав на любые последствия, отбросив и сомнения, и страх — все то, что лишь замедлит шаг бойца, поднявшегося в смертельную штыковую атаку.

— Отвага пригодится нам чуть позже, — вздохнул я. — А пока не помешает и осторожность. За нами следят. Две машины.

— Три, — невозмутимым тоном отозвался Скавронский. — Одна только что свернула на соседнюю улицу. Но можете не сомневаться — скоро мы снова ее увидим.

— Вот как?.. — Я чуть склонил голову, всматриваясь в зеркало на двери слева. — И вы не боитесь, что вас арестуют?

— Нам всем больше нечего бояться, друг мой. Еще несколько дней — и мы будем или праздновать победу, или отправимся на тот свет.

— Разумно. — Я убрал ботинок с педали, позволяя «Мерседесу» чуть сбавить ход. — В таком случае, хотя бы не дайте шпикам заскучать. Смените авто, отправьтесь в ресторан, покутите как следует… вызовите кого-нибудь на дуэль, в конце концов.

— Хм… должен признаться, у меня другие планы. После ужина я намеревался навестить одну юную особу. Балерину из труппы московского театра… — Скавронский на мгновение задумался и вдруг снова тронул меня за плечо. — Не желаете составить компанию?

— О нет. — Я покачал головой. — Боюсь, меня не поймут.

— Ее сиятельство Катерина Петровна?

— Я бы попросил…

— Ой, да полно же вам, — рассмеялся Скавронский, откидываясь обратно на сиденье. — Все и так уже знают… А я могу лишь поздравить с разумным выбором. Если наше безумное предприятие выгорит, его величество непременно даст свое благословение на брак. Который, конечно же, еще больше упрочит ваше положение и позволит занять…

— Все может быть. — Я не стал дослушивать тираду до конца. — Однако сейчас мне — как, впрочем, и вам, Леонид Павлович, следует думать о деле. Мы осмелились на выступление, рядом с которым померкнет даже мятеж покойного Меншикова. А для этого понадобятся силы посерьезнее дюжины Владеющих — пусть даже и самых могущественных в Петербурге. Так что я имею намерение повидаться со старым другом.

— Звучит так, будто вы уже задумали очередную хитрость, но по какой-то причине не спешите поделиться ею. — В голосе Скавронского прорезалось неподдельное любопытство. — Скажите, друг мой — у вас есть план?

— О да, ваше сиятельство, — усмехнулся я. — У меня всегда есть план.

Глава 30

Найти в городе человека — что может быть проще? Особенно если речь не о преступнике, нелегале с сомнительным комплектом документов или каком-нибудь тайном агенте спецслужб, а о хорошем друге. В эпоху гаджетов, мессенджеров и социальных сетей достаточно ткнуть пару кнопок на экране смартфона — и все. Вы просто назначаете встречу и через час-полтора — в зависимости от пробок в городе — уже коротаете вечер за кофе или стаканом чего-нибудь горячительного. Никаких сложностей.

Даже странно, что за полгода в этом мире я так по-настоящему и не столкнулся с этой проблемой. Нужные мне люди или сами выходили на связь, или непременно оказывались именно там, где их следовало искать в первую очередь. Или были настолько известны, что даже при желании едва ли смогли бы укрыться от моего настойчивого внимания.

Но с этим все оказалось куда сложнее. Мой товарищ и покровитель… бывший покровитель не нашелся ни дома, ни на службе, где он обычно проводил не только дни, но и ночи. Петропавловский честно мотался по городу с самого завтрака, однако выяснить ничего толком так и не смог. И даже к вечеру мы располагали лишь крупицами сведений — теми крохами, которые за весьма щедрые… скажем так, чаевые, согласились поведать дворник, домашняя прислуга и несколько чересчур сговорчивых и болтливых «георгиевцев».

И по всему выходило, что его преподобие если еще и не пустился во все тяжкие, то собирался сделать это со дня на день. За последние полмесяца он не раз являлся на службу в неподобающем виде, а вчера и вовсе не пришел, сказавшись больным. С солдатами и младшими чинами, как и раньше, был обходителен и добр, зато с офицерами и иереями отношения, похоже, испортил окончательно. Слухи о его переводе в далекую губернию или даже о лишении церковного сана гуляли по зданию Ордена на Галерной уже давно, однако пока все-таки оставались слухами. То ли Дельвига прощали за былые заслуги, то ли у кого-то все еще имелись причины держать его под присмотром — в столице, поближе к Зимнему дворцу.

А может, высшее руководство «георгиевцев» уже давно плевать хотело на свои работы и все силы бросило на завоевание позиций в окружении нового хозяина, и простые служаки, включая грозных боевых капелланов, оказались предоставлены сами себе. Если так, дисциплина в Ордене наверняка уже захромала на обе ноги разом, и счет таких возмутителей спокойствия шел на десятки.

Впрочем, сейчас меня интересовал только один. Старушка, которая обычно убиралась у Дельвига в апартаментах, обмолвилась, что его преподобие в последнее время нередко принимал у себя в вечернее время некую особу — то ли прачку, то ли работницу с ткацкой фабрики. Что само по себе изрядно отличалось от того Дельвига, которого я знал.

Или думал, что знаю. Так или иначе, эта часть жизни бывшего начальника оставалась для меня тайной. Сан иерея подразумевал абсолютное воздержание от всего плотского, но на деле вряд ли означал больше, чем отсутствие возможности официального брака. Впрочем, раньше Дельвиг или вовсе воздерживался от подобного рода развлечений, или хотя бы умел сохранять их в тайне. А теперь плюнул и на все правила и, похоже, на собственную карьеру.

Зато мне сомнительные новости дали какую-никакую пищу для размышлений.

Я начал поиски еще вчера, во вторник, а значит, сейчас пассия Дельвига наверняка еще трудилась. Сам же его преподобие на службе так и не появился, но и дома его тоже не наблюдалось. Близкой дружбы ни с кем из «георгиевцев» он на моей памяти не водил, да и вообще всегда был крайне избирателен в связях. И к тому же отличался бережливостью и вряд ли отправился бы предаваться пороку в солидное заведение, где его к тому же могли узнать.

На этом мои умозаключения забуксовали, так что я решил довериться интуиции. То есть, нацепить затертый чуть ли не до дыр картуз с кожаной курткой на два размера больше положенного, сунуть в карман «браунинг» и прогуляться по злачным заведениям неподалеку от дома Дельвига.

И в третьем кабаке мне, наконец, повезло.

— Капеллан, говоришь? — хмуро переспросил куривший под козырьком мужик с седыми усами. — Да вроде сидит там один. В самом паскудном виде, но чувствуется, что непростой человек… А он тебе кем приходится-то, сударик?

— Антон Сергеевич-то? Да дядька у них в полку Георгиевском служит, — нашелся я. — Просил присмотреть, а то мало ли…

Версия с отцом или старшим братом, пусть даже двоюродным, показалась слишком уж неубедительной, но эта, похоже, угодила точно в цель. Усатый и сам выглядел так, будто когда-то — может, не так уж и давно — носил военную форму. И все понимал — и солдатскую тоску, и тревогу младших чинов за некстати подгулявшего начальника.

— Вот чего я тебе скажу, сударик, — проговорил он, сминая пальцами остатки папиросы. — Раз уж пришел — забрал бы ты его отсюдова. У нас благородных отродясь не бывало, а божьему человеку и вовсе тут делать нечего.

— Это что ж за место такое?

Я еще раз окинул взглядом вход — самую обычную каменную лестницу под навесом, ведущую в полуподвал. Ни вывески, ни яркого света за узенькими оконцами над тротуаром, ни даже таблички на двери. Да еще и расположено все чуть в стороне от улицы, так, что случайный прохожий вряд ли бы догадался, что здесь можно скоротать вечер за кружкой какой-нибудь сомнительной гадости.

Впрочем, случайные люди тут и не появлялись: помещение наверняка было крохотным и вмещало от силы полдюжины столиков. В таких местах обычно собираются только свои. Каждый вечер одни и те же лица. Или работяги с фабрик, или портовые грузчики, или ворье и бродяги. Самых лихих каторжан мы с Фурсовым, Петропавловский и покойным дедом Федором разогнали еще весной, но полностью избавить хотя бы центр города от карманников и хулиганья так и не смогли. Стоило нам прижать одну стаю, как на ее месте тут же возникали три или четыре поменьше. И продолжали донимать народ: шлялись по вечерам, били стекла в домах и устраивали притоны в подвалах и на чердаках. А когда численность банды переваливала хотя бы за дюжину, она непременно пыталась оккупировать какое-нибудь заведение.

Как раз вроде этого.

— Поганое место, сударик… стало поганое. — Усатый сердито сплюнул под ноги и полез в карман за папиросами. — И порядочному человеку тут делать нечего. Так что бери своего капеллана и двигай до дому, пока чего не вышло.

Я молча кивнул и, спустившись по ступенькам вниз, стащил с головы картуз. Вряд ли хоть кто-то в грошовом кабаке мог знать почившего Владимира Волкова в лицо. Да и обзор был так себе: снаружи шел дождь, уже смеркалось, а единственной пыльной лампочки под потолком даже на небольшое помещение явно не хватало. Посетителей внутрь набилось не то, чтобы много, однако они уже успели накурить так, что воздух в заведении превратился в туман, насквозь пропахший подгоревшим мясом, потом, перегаром и табаком.

Зверь внутри жалобно заскулил, упрашивая поскорее вернуться на свежий воздух, но я привычно загнал его куда-то вглубь сознания, вытер рукавом слезящиеся глаза и принялся осматриваться.

Кабак оказался заметно больше, чем я ожидал. Раза этак в полтора точно. Столиков было не пять-шесть, а где-то дюжина — не считая вытянувшихся вдоль стен деревянных лавок. Кухня также имелась: похоже, именно оттуда и веяло сомнительной снедью, приготовленной из невесть чего. Впрочем, местная публика явно не привередничала, а закусывать водку и дешевое пиво пережаренная картошка и колбаса годились уж точно не хуже соленых огурцов.

В общем, и меню, и скромный и насквозь прокуренный интерьер явно оставляли желать лучшего. А вот посетители, как ни странно, особого отторжения не вызывали. Хмурые мужики напоминали скорее честных трудяг, чем уголовников, да и делами были заняты исключительно обыденными. Кто-то соображал на троих, кто-то деловито окунал усы и бороды в тарелки с едой, а кто-то просто дремал у стены. Самая большая компания сдвинула два стола в центре зала и вальяжно раскидывала карты, попутно запивая разложенную на газете рыбу пивом из здоровенных кружек.

Одеты они были чуть побогаче остальных, выглядели крепкими, однако никакого интереса к моему появлению, похоже, не проявили. Только тот, что сидел ко входу ближе остальных, прошелся по мне сонным взглядом и снова отвернулся к столу, где происходило хоть что-то. Я прикрыл за собой дверь, кивнул кабатчику за стойкой и осторожно протиснулся между игроков и обедавших работяг вглубь зала.

Дельвиг выбрал самый темный угол. То ли из-за старой привычки иметь всегда сохранять лучший обзор, то ли от подспудного желания спрятать в полумраке свое плачевное состояние. Выглядел его преподобие действительно так себе: всклокоченные волосы, очки, сползшие чуть ли не до самого кончика носа, и щетина, которую не брили так давно, что она уже успела отрасти до размеров уродливой клочковатой бороды. Никакой формы — вместо привычного кожаного плаща или хотя бы кителя мятый пиджак с надорванным у плеча рукавом.

Даже крест на вороте, с которым Дельвиг на моей памяти не расставался никогда, куда-то подевался… Может, и к лучшему — в таком виде его обладатель опозорил бы и его, и форму Георгиевского капеллана, и все сословие иереев. Бедняга сидел над полупустым стаканом с какой-то темно-красной бурдой, чуть покачиваясь и подпирая голову обеими руками и, казалось, сейчас вот-вот рухнет на стол и захрапит.

— Что ж… Зато хоть за револьвер не схватится… если повезет, — пробормотал я и, опускаясь на лавку напротив, уже в полный голос поздоровался: — Доброго дня, ваше преподобие.

Дельвиг негромко икнул, открыл сначала один глаз, потом второй. Уселся чуть ровнее, поправил очки на носу и принялся рассматривать меня. Медленно и как-то бестолково, будто зрение вдруг подвело настолько, что он не мог даже толком сфокусировать взгляд. И когда, наконец, узнал, не даже не дернулся. Не вскочил с места, не закричал, не бросился обнимать старого друга, а вместо этого вдруг заулыбался, как идиот.

— Тьфу! Изыди, нечистый! — пьяно захихикал он, осеняя себя крестным знамением. — Совсем допился… Уже покойники мерещатся.

— Допился, — кивнул я. — В вот насчет покойника — уж извините — вынужден не согласиться.

— А может, еще и похуже. — Дельвиг махнул рукой. — Сейчас такое время, что и с чужими лицами люди встречаются. Хоть в кабаке, хоть в Зимнем дворце.

— Увы. И вы даже представить себе не можете, настолько правы, ваше преподобие. — Я чуть подался вперед. — Впрочем, об этом позже. Полагаю, нам стоит продолжить беседу в другом…

Договорить я не успел. На плечо вдруг опустилась чья-то тяжелая рука, а чуйка завыла. Сердито, недовольно и даже немного виновато, будто извиняясь, что только сейчас решила поработать. И предупредить, что за моей спиной выстроились несколько человек — то ли трое, то ли четверо.

— Это твой товарищ, получается? — выдохнул хриплый мужской голос прямо мне в ухо. — Мы тебя, любезный, уже давно ждем.

Глава 31

Обстановка изменилась неуловимо. И так быстро, что я не успел заметить, как компания за столами не только бросила карты, но заодно еще и подросла. Три парня весьма лихого вида заявились в кабак совсем недавно. Зашли снаружи, из-под дождя: у всех одежда была мокрой, а у самого рослого и плечистого вода буквально стекала на плечи с обвисших полей шляпы. Наверное, это и придавало его лицу особенно мрачное и угрожающее выражение. Впрочем, остальные выглядели под стать вожаку. И даже те, кто еще пару минут назад мирно предавался развлечением и трапезе, теперь напоминали вышедших на охоту хищников.

— Доброго дня, судари, — вздохнул я. — Можно ли поинтересоваться, по какой же причине вы изволите меня ожидать?

— Да хоть тебя, хоть еще кого. — «Шляпа» сложил на груди длинные худые руки. — Нам твой друг денег задолжал. А платить не желает.

Я с трудом подавил рвущийся наружу смех — настолько нелепой и бессмысленной казалась попытка поживиться за счет невесть откуда взявшегося чужака в замызганной куртке. Едва ли я хоть чем-то походил на того, кто может носить при себе больше пары гривенников, но местных апашей это, похоже, совершенно не смущало.

Что и говорить, настоящие урки «работали» куда интереснее. С фантазией и изяществом, а в отдельных случаях даже пытались создать хотя бы иллюзию представлений о чести, изображая этаких благородных разбойников с улицы. Но каторжан в Петербурге почти не осталось, и экологическую нишу мелкого криминала понемногу заняли… вот такие. То ли бродяги и вчерашние попрошайки, то ли бестолковый молодняк из заводчан, у которых после работы еще были силы и желание донимать порядочных граждан.

— Не желает платить? — Я покосился на Дельвига. — И насколько же велик долг моего друга?

Его преподобие проворчал что-то неразборчивое. Наверное, пытался сказать, что не занимал у обступивших стол почтенных господ даже копейки. И никогда не имел привычки угощать за свой счет всех присутствующих в зале. И что мне и вовсе не следует вести никаких бесед.

— Видишь — сам сказал. — «Шляпа» поспешил истолковать бормотание Дельвига в свою пользу. — Пять целковых. Плати, или мы вам обоим кости переломаем!

Я снова чуть не расхохотался — на этот раз оттого, что вдруг в полной мере осознал абсурдность ситуации. Мир снаружи стремительно катится под откос, коварный колдун прибрал к себе весь город с государем императором в придачу, а до Велесовой ночи остается меньше двух недель. Плетутся интриги, заключаются тайные союзы. Сильнейшие Владеющие Петербурга готовятся сойтись в смертельной схватке, и для многих она будет последней. А я, древний воитель, маг, чернокнижник, оборотень и, возможно, последняя надежда Империи, стою в прокуренном полуподвале перед какими-то хмырями, которые отчаянно желают вытрясти из нас с Дельвигом пятак.

— Как пожелаете, судари. — Я с улыбкой залез в карман и, отодвинув так и норовившую ткнуться в ладонь рукоять «браунинга» и вытащил десятирублевую фигуру. — Вот, возьмите. Сдачи не надо — выпейте за здоровье государя.

«Шляпа» едва не уронил челюсть на пол. И вряд ли из-за того, что на «красненькую» можно было если не выкупить кабак целиком, то уж точно накормить всех до единого посетителей и заодно залить каждого дешевым пивом буквально по самые брови. Вряд ли хоть кто-то из местных недобандитов вообще мог представить, что у оборванца в картузе окажется при себе такое богатство… или что он согласится отдать его вот так, за здорово живешь.

Несколько мгновений на лицах вокруг жадность, недоумение и осторожность сменяли по кругу сменяли друг друга, и я мог только догадываться, кто из них победит. «Шляпа» наверняка первым делом подумал, что это какой-то розыгрыш или подстава, которую затеяли хитроумные городовые, чтобы вывести его банду на чистую воду. Или уже успел пожалеть, что не попросил впятеро или даже вдесятеро больше, раз уж странный чужак готов так просто расстаться со своими капиталами.

Так или иначе, мне вполне могло и повезти — в том случае, если бы «Шляпа» решил прикарманить купюру, здраво рассудив, что такой богатый улов куда интереснее других возможных исходов. В его глазах даже успело мелькнуть радостное предвкушение шикарной пирушки, а рука дернулась, уже готовясь схватить протянутое подношение.

Но у ее величества Судьбы, похоже, другие планы на сегодняшний вечер.

Доселе казавшийся чуть ли не соломенным чучелом Дельвиг сделал свой ход: поднялся, совершенно отчетливо выругался и, подхватив со стола оставленную кем-то пивную кружку, с размаху запустил ее «Шляпе» точнехонько в лоб. Раздался звон, во все стороны брызнули осколки битого стекла, и бедняга с потухающим взглядом свалился на пол.

— Ну вот, — вздохнул я. — А все так хорошо начиналось…

Похоже, у кого-то из местных гоблинов в роду были Владеющие — иначе он вряд ли успел бы ударить так быстро. Левая скула взорвалась болью, а из глаз полетели искры. Такие яркие, что я на мгновение перестал видеть все вокруг. Впрочем, действовать это ничуть не мешало — руки работали сами: крепко ухватили обидчика за мокрый ворот и дернули. Поднимаясь, я наугад боднул лбом и, похоже, угодил как раз куда следует. Раздался лязг зубов и жалобный вой — молодчик прикусил язык и выбыл из драки. Зато его товарищей это только раззадорило. Двое или трое налетели на меня, а остальные ломанулись через стол к Дельвигу, посчитав его более опасным.

И, надо сказать, не без оснований: несмотря на плачевное состояние и отсутствие могучей мускулатуры, дрался его преподобие на удивление неплохо. Первого противника встретил ударом ботинка в живот, а второго приложил лицом об стол, да так ловко и проворно, что я даже успел заподозрить, что не так уж и много знаю об истинных пределах возможностей Георгиевских капелланов.

Впрочем, наслаждаться зрелищем пришлось недолго: молодчики дружно повисли у меня на плечах, а один смел с соседнего стола бутылку, перехватил за горлышко и явно целился в голову. Я кое-как закрылся от удара плечом, а потом воспользовался преимуществом в силе и без особых изысков столкнул бестолковую парочку лбами. Кажется, даже получилось не перестараться: стук бестолковых черепушек друг о друга наверняка услышали и снаружи, но кости как будто уцелели. Я стряхнул с себя обмякшие тела и направился на помощь его сиятельству.

И вовремя — бедняге определенно уже приходилось худо. Драться обступившие его молодчики умели на троечку и, в отличие от матерых каторжан, почему-то то ли стеснялись браться за ножи и цепи, то ли вовсе не носили с собой никакого оружия, предпочитая обходиться собственными кулаками или тем, что попадется под руку.

Зато процессу они отдавались, что называется, со всей душой. Лупили с размаху, не жалея костяшек и толком даже не целясь. И нападали дружно, не дожидаясь, пока я перещелкаю их по-одному прицельными «двойками» в подбородок: Стоило мне сдернуть на пол повисшего у его преподобия на спине щекастого коротышку, как добрая половина гоблинских сил тут же развернулась в мою сторону.

И кровь забурлила — во всех смыслах. Я расквашивал носы и выбивал зубы, а внутри все сильнее разгоралась веселая ярость. Не холодный как лед гнев солдата, которому предстоит смертельная схватка, а что-то другое — молодое, отчаянное и бестолковое. Я на мгновение будто сбросил с себя весь груз прошедших и грядущих испытаний и снова стал тем, кем пришел в этот мир — юнцом в синем кителе, чьей главной печалью были тяжелые кулаки старшеклассников.

Я дрался так же задорно, как в тот день, когда мы с Фурсовым устроили бедлам в столовой гимназии номер шесть. Вертелся юлой, хватал со столов подносы и недопитые кружки с пивом и обрушивал их на плечи и головы неуклюжих и слабосильных болванчиков, не способных угнаться за бурлящим сверхчеловеческой мощью телом. Противников было впятеро больше, зато Дельвиг проснулся окончательно, и когда мы встали спиной к спине, местной двуногой фауне пришлось туго.

Я не успел заметить, как к драке присоединились остальные посетили. Одних зацепили ненароком, другие наверняка решили под шумок свести старые счеты то ли с картежниками, то ли с кем-то еще. Парочку великовозрастных работяг просто снесли за компанию, а бедняга-кабатчик метался посреди побоища с посудой в руках, безуспешно пытаясь спасти хоть часть своего добра.

— Полагаю, следует все это заканчивать. Пока кто-нибудь не получил ножом промеж ребер. — Я протащил какого-то здоровяка лицом по столешнице и сбросил на пол. — Как считаете, ваше преподобие?

— Полностью… согласен! — выдавил Дельвиг, пинками отбиваясь от вцепившихся ему в брюки конечностей. — Хватит с меня драк!

Меня не пришлось просить дважды. Я рванул из кармана «браунинг» и пару раз выстрелил. Не в людей, конечно же — в потолок. Но и этого оказалось достаточно: все тут же присмирели, застыли на несколько мгновений и только потом принялись осторожно расползаться по углам, стараясь не терять из виду мою руку с оружием. Огнестрельный аргумент раз и навсегда изменил ход войны в отдельно взятом полуподвале, и рисковать своей шкурой больше не хотел никто. В зале вдруг стало так тихо, что я услышал, как жужжит электрическая лампочка под потолком.

И как где-то снаружи завывает сирена полицейского авто.

— Пожалуй, не стоит здесь задерживаться. — Я схватил покачивающегося Дельвига за локоть и потянул за собой. — Пожалуйте к выходу, ваше преподобие.

Глава 32

У выхода нас попытались остановить еще раз. Какой-то ушлый молодчик дождался, пока мы скроемся за дверью, и зачем-то рванул следом. Я без особых затей стукнул его рукоятью пистолета в висок и отправил вниз по ступенькам, в проход — на случай, если таких храбрецов вдруг окажется несколько.

Но больше желающих не нашлось: всех прочих любителей помахать кулаками изрядно отрезвил то ли голос «браунинга», то ли вой сирены, катившийся по улице.

— Это полиция… Сюда, судари! Вы должны немедленно прекратить это безобразие! — Дельвиг неуклюже выбрался на тротуар и принялся размахивать руками, разве что не подпрыгивая. — Я капеллан Ордена Свя…

— О нет. Нет, нет, нет. — Я кое-как поймал его преподобие за шиворот. — Только городовых нам сейчас и не хватало.

— Но…

— Никаких «но»! — рявкнул я. — Уходим отсюда!

Глаз Дельвига я не видел, но наверняка в них на мгновение мелькнуло что-то осознанное. Может, бедняга и не пришел в себя в полной мере, зато хотя бы сообразил, что восставшему из могилы, кем бы он ни был на самом деле, уж точно не захочется встречаться с полицией.

И мы побежали. Я — оглядываясь, неторопливо и стараясь не громыхать ботинками по мостовой. Его преподобие — грузно, по странной траектории и через каждые несколько шагов норовя свалиться лицом вперед. Однако с таким упрямством и старанием, что мы каким-то чудом успели нырнуть за угол.

Полицейская машина как раз повернула в проезд к полуподвалу, где располагался злополучный кабак, но на улице уже стемнело, а дождь лил так, что бравые стражи порядка едва ли смогли рассмотреть мелькнувшие в полумраке между домами силуэты. Да и работы у них хватало и так: даже если никто из местных недобандитов не направился за нами следом, публика в зале изрядно разогрелась, и затихшее ненадолго буйство наверняка уже разгоралось с новой силой.

Проверять я, впрочем, не собирался. И просто удирал, петляя по дворам, пока за спиной не послышался жалобный стон.

— Хватит… Бога ради, остановись уже!

Дельвиг согнулся пополам, уперся ладонями в колени и пыхтел так, что я сразу понял: даже гонись за нами целая стая кровожадных Леших, его преподобие более не сдвинулся бы с места. Сил на физические упражнения у него не имелось, а энтузиазм, к сожалению, закончился.

— Что ж… Как пожелаете.

Я на всякий случай прислушался. Дождь барабанил по крышам, где-то по соседней улице катились машины, а сирена все еще завывала вдалеке. Городовые делали свое дело, однако нас как будто не преследовали. Из-за домов доносился только ничем не примечательный городской шум, который щедро разбавляли… скажем так, звуки не менее прозаичные, хоть и не вполне обыденные.

То ли Дельвиг твердо решил как можно скорее протрезветь,то ли взбунтовался сам организм, принявший немыслимое количество дешевого пойла с не менее отвратительно кабацкой снедью. Худощавое тело сотрясалось от спазмов, поспешно избавляясь от излишков плескавшейся внутри дряни.

— Не испачкайте ботинки, ваше преподобие, — вздохнул я. — Боюсь, эту гадость не смоет даже… Проклятье, чем они там поят людей⁈

— Не знаю… И не хочу знать! — Дельвиг откашлялся и вытер рот рукавом. — Господь милосердный, как же болит голова.

— За все в этой жизни однажды приходится платить, — философски ответил я. — Особенно за вопиющее нарушение дисциплины и не подобающий священнослужителю облик.

— В таком случае, я уже расплатился сполна. — Дельвиг неуклюже попятился и, выпрямившись, привалился спиной к стене дома. — Кажется, нос сломан…

Физиономия его преподобия, особенно центральная ее часть, действительно напоминала цветом перезрелую сливу. Похоже, кто-то из драчунов удачно засветил кулаком — а то и чем-то потяжелее. Очки каким-то чудом уцелели, только теперь висели на дужках криво, поблескивая в темноте треснувшими линзами.

— Дайте посмотреть. — Я шагнул вперед. — Если нужно вправлять…

— Не надо! — Дельвиг выставил ладонь, а другой рукой снова принялся щупать пострадавшую переносицу. — Я в порядке… Зато теперь хотя бы точно знаю, что это действительно ты.

— Вот как? И откуда же? — зачем-то поинтересовался я.

— Глаза могут обмануть, и с чужой личиной может разгуливать кто угодно. — Дельвиг усмехнулся и, оттолкнувшись лопатками от стены, встал ровно. — Но так размахивать кулаками на моей памяти умел только один человек.

— Приятно слышать, — кивнул я. — И вдвойне приятно от того, что мне не придется ничего доказывать.

Беседа понемногу направлялась в нужное русло. Да и сам его преподобие стремительно возвращался в человеческий, хоть и изрядно помятый облик. То есть — стремительно трезвел. Буквально на глазах. Слишком быстро даже для незаурядного метаболизма, которым природа наделяла всех Владеющих без исключение. Похоже, в арсенале Георгиевских капелланов имелись фокусы, о которых я раньше и не слышал. Что-то вроде умения еще больше разогнать обмен веществ. Или выбросить в кровь хитрое соединение, способное нейтрализовать любой яд.

— Доказывать — нет. Но объяснения мне все-таки пригодятся, — уже почти нормальным голосом произнес Дельвиг. — Обычно люди не поднимаются из могил.

— Должен сказать, что провел в гробу не так уж и много времени. — Я шагнул поближе к стене, чтобы хоть как-то укрыться от дождя, и поднял ворот куртки. — Что же до остального…

Мне нисколько не хотелось ни обманывать товарища, ни утруждать себя изобретением очередной мало-мальски сносной лжи, однако и правду рассказать я не мог… Уж точно не сразу и не целиком. Темный, мокрый, холодный и открытый всем ветрам двор определенно был не лучшим местом для откровений, так что я ограничился только своим побегом с кладбища и встречами со Скавронским и Горчаковым.

— Значит, его светлость цел и невредим… Впрочем, какая теперь разница?

Дельвиг поправил очки на носу и неторопливо зашагал в сторону арки — видимо, стоять под хлеставшими с неба струями ему все же надоело. Но даже это вполне разумное действие выглядело то ли как побег, то ли как демонстрация полнейшего безразличия, будто его преподобие куда больше интересовала собственная прическа, чем мое чудесное воскрешение из мертвых.

— И что ты собираешься делать теперь? — бесцветно спросил он. — Уедешь из города?

— И не подумаю, — буркнул я. — Наш враг здесь.

— В Зимнем дворце. Наделенный чином канцлера, кучей орденов и такой властью, которая никому прежде даже не снилась. — Дельвиг снова привалился к стене и устало опустился на корточки. — И солдаты Георгиевского полка сейчас охраняют эту нечисть… Кто бы мог подумать.

— И поэтому вы решили, что лучше напиваться до беспамятства, чем ходить на службу?

Я вдруг почувствовал острое желание заехать его преподобию ботинком — и желательно прямо в лоб. Хотя причины грехопадения, конечно же, понимал. Боевых капелланов учили сражаться с тварями из Прорывов, а не с людьми. Хитрый враг отгородился шеренгами солдат, и все, что Дельвиг сейчас, в сущности, мог — выть от бессилия. Один, без друзей, союзников или тех, кому стоило бы рассказать о страшном секрете канцлера Геловани, не рискуя при этому отправиться на тот свет или в лечебницу для душевнобольных.

Попробуй тут не уйти в запой.

— На службу?.. Полагаю, мою службу можно считать оконченной. — Дельвиг махнул рукой. — Вера в первую очередь учит нас смирению. И если уж Господу угодно оставить этот город и всех нас, я не в силах…

— Никогда не был в силен в толковании Священного Писания, — процедил я сквозь зубы. — Но если не перестанете нести околесицу, клянусь, я вас ударю.

— Что?.. — Его преподобие запрокинул голову и с явной опаской уставился на мои кулаки. — Да что тебе вообще нужно?

— Ты нужен! — Я схватил Дельвига за ворот и рывком поставил ноги. — Мне, Горчакову, государю… Всей стране нужен!

Глаза за треснувшими стеклами очков вдруг вспыхнули знакомым голубым пламенем, и я почувствовал, как воздух вокруг сгущается от мощи чужого Таланта. Будто мне каким-то образом удалось в мгновение ока выжечь из крови не только остатки алкоголя, но всю ту дрянь, которая копилась неделями, понемногу превращая упрямого и могучего боевого капеллана в беспомощную развалину.

— Руки убери, Владимир. А не то рассержусь.

Во взгляде напротив тлела злость…Только не на меня. Куда больше Дельвиг, похоже, винил себя самого — за уныние. Стыд сжигал его изнутри дотла, но и в этом огне понемногу проступало что-то еще. Наверное, надежда. Наверняка больше всего на свете мой друг сейчас хотел услышать, что еще не все потеряно.

И я не заставил его ждать.

— Мы еще побарахтаемся, — тихо произнес я. — Но без вашей помощи не обойтись.

— Да… Да, разумеется. Это уж точно лучше, чем сидеть и гнить в ожидании, пока… — Дельвиг зажмурился и тряхнул головой, будто отгоняя какие-то особенно назойливые мысли. — Но что я, в сущности, могу сделать?

— Собрать «георгиевцев». — Я опустил ладони на мокрые худые плечи. — Уверен, солдатам уже давно не терпится навести в городе порядок. А за вами они пойдут хоть к черту на рога. И не станут задавать лишних вопросов.

— Но это же будет означать… Господь милосердный, ты хочешь подбить на мятеж целый полк⁈

— Хватит и трех десятков человек. Сотни — наверняка. — Я на всякий случай умножил желаемое примерно вдвое. — Солдат, офицеров — тех, кому мы сможем доверять. Вы ведь сможете?..

— Полагаю, смогу. — Дельвиг отступил на шаг и снова уперся спиной в стену. — Что ты задумал на раз?

— О, ничего особенного, — усмехнулся я. — Сущую безделицу.

Глава 33

— Господь милосердный, этот дождь когда-нибудь закончится?.. Мне порой кажется, что Нева более не течет по своему руслу, как ей подобает, а льется с неба нам на головы.

Хмурый, как тучи над городом, Скавронский стащил с головы шляпу и стряхнул с такой силой, что брызги полетели из прихожей чуть ли до середины комнаты. Ворчливо извинился и принялся возиться с застежками плаща, понемногу заливая все вокруг себя. Похоже, погода действительно вконец испортилась — я даже представить себе не мог, что самая обычная одежда способна собрать столько влаги.

— Вы опоздали, Леонид Павлович. — Горчаков взглянул на часы. — Что-то случилось?

— Разумеется, случилось. И случается каждый день, — сварливо отозвался Скавронский. — За мной следят. Вашу светлость заочно объявили мертвым, но у нас, простых смертным, пока еще достаточно причин опасаться. Представляете, если бы шпики нашли это место?

— К сожалению, представляю. — Горчаков поморщился. — Не у одного вас случались неприятности, друг мой.

Похоже, дело было не только в погоде, хотя и она тоже вносила изрядную лепту, еще больше испортив и без того не ангельский характер собравшихся в крохотной квартирке князей, графов и прочих представителей древних родов. Когда Скавронский, наконец, прошел внутрь, остальным пришлось подвинуться, и я запоздало подумал, что стоило бы обустроить штаб попросторнее.

Петропавловский по моей просьбе отыскал это место: доходный дом на Васильевском острове чуть в стороне от больших улиц. Старый, неприметный, с подслеповатым дворником и бестолковым и жадным до денег управителем. Жилье здесь стоило сущие гроши, поэтому и контингент внутри подобрался сомнительный. Настолько, что даже городовые и шпики не заглядывали сюда без особой надобности.

А уж на верхний этаж, где на узкой лестнице то и дело курили плечистые бородатые сибиряки, и вовсе никто не поднимался. Мансарда под самой крышей чем-то неуловимо напоминала ту, где мне пришлось провести первые дни в этом мире. Такая же простая и небогатая обстановка и минимум мебели, способный удовлетворить разве что юнца или старого вояку, привыкшего к спартанским условиям. Я до сих пор оставался и тем, и другим, но для родовитых аристократов места в комнатушке было, пожалуй, маловато.

Зато здесь они могли чувствовать себя в безопасности… относительной, конечно же. Его светлость канцлер, хоть и объявил Горчакова трагически погибшим в автомобильной аварии, сам в такой исход, похоже не верил. И поэтому работа тайного сыска не прекращалась ни на минуту. Петербург и без того буквально заполнили шпики и соглядатаи, а за последнюю неделю их число выросло еще чуть ли не вдвое.

Даже удивительно, что никто из друзей его светлости до сих пор не попался. Всем, кто сегодня собрался в тесной мансарде, приходилось раз за разом обманывать судьбу, успевая в последний момент проскользнуть между цепкими пальцами столичной жандармерии. А такое, как известно, способно не только намертво сплотить коллектив, но и заметно испортить характер.

— Прошу извинить меня за опоздание, — ядовито процедил Скавронский, швырнув мокрый плащ на тахту. — Больше не повторится. Ваша светлость.

— Довольно, друзья мои, — вздохнул я. — У нас не так много времени, чтобы тратить его на ссоры. И, раз уж мы больше никого не ждем, предлагаю перейти к делу. Игорь Иванович, не могли бы вы…

— Могу. — Шеф осторожно раздвинул плечами благородных господ. — Только умоляю вас, не спрашивайте, где мы это раздобыли.

Не то, чтобы появление здоровенного кожаного тубуса вызвало какой-то особенный ажиотаж, обстановка заметно оживилась. Особенно когда я открутил крышку, вытащил свернутый в трубку лист толстой бумаги и принялся раскладывать его на столе.

— План дворца… — едва слышно пробормотал кто-то за моей спиной. — Кому-то пришлось здорово рисковать.

— Как и всем нам, не правда ли? — Я разгладил чертеж ладонями и чуть придавил углы, чтобы непослушный лист не свернулся обратно. — Прошу любить и жаловать, судари… и сударыня, — зимняя резиденция его величества императора во всей красе!

Я мог бы и промолчать — каждый из присутствующих, за исключением разве что шефа, уже бывал во дворце десятки, если не сотни раз. И если и не помнил все входы и выходы наизусть, то хотя бы представлял, где они располагаются. Впрочем, сейчас нас интересовала по большей части внутренняя планировка. И особенно те ее части, куда простых смертных пускали только в случае крайней надобности.

— Мы уже не раз обсуждали наши… наши намерения.

Я на всякий случай подобрал обтекаемую формулировку. Чтобы раньше времени не смущать самых осторожных и пугливых из благородных господ. Конечно же, среди нас уже не осталось ненадежных людей или тех, кто сомневался в необходимости действовать, но некоторые до сих пор вздрагивали от каждого шороха за дверью.

— И все же повторение никогда не бывает лишним. Особенно когда перед глазами лежит наглядное пособие. — Я скользнул кончиком пальца по восточному крылу здания, где раньше располагался кабинет Геловани. — Полагаю, мне с Игорем Ивановичем лучше пробраться внутрь с Миллионной. Эту часть операции следует провести быстро и тихо, и здесь понадобится умение и скрытность, а не грубая сила.

— Сила пригодится здесь. — Горчаков слегка промахнулся и ткнул за край чертежа — куда-то между дворцом и Александровской колонной. — Ворота и внутренний двор мы с Леонидом Павловичем возьмем на себя.

— Зайдете с парадного входа, — улыбнулся я. — Как и подобает старшим по титулу.

— И не только по титулу. — Горчаков потянулся, разминая затекшую спину. — Вот уж не думал, что мне в моем возрасте придется участвовать в самом настоящем дворцовом перевороте.

— Я бы на вашем месте воздержался от подобных слов, — буркнул Скавронский. — Не забывайте, друзья мои — мы идем спасать его величество от врагов, а не захватывать власть в столице.

— Как пожелаете. — Я пожал плечами и снова склонился над столом. — Восточное крыло и ворота со стороны площади нам по зубам. Но у дворца есть еще две стены… Хватит ли людей удержать все двери?

— Хватит, — хмуро отозвался доселе молчавший Дельвиг. — Конечно же, я не имею возможности обещать, но среди офицеров Георгиевского полка еще есть люди, на которых можно положиться.

Его преподобие еще вчера успел привести себя в порядок, однако до сих пор выглядел неважно. То ли не верил в благополучный исход нашей затеи, то ли никак не мог оправдать подобное даже самыми благими намерениями. Боевого опыта у него было вряд ли меньше, чем у большинства титулованных вояк вокруг стола, однако сама мысль обратить оружие и Талант против обычных людей казалась Георгивскому капеллану невыносимой.

Впрочем, вряд ли хоть кто-то здесь думал иначе.

— Надеюсь, ваши люди не подведут, — вздохнул Скавронский. — В такие дни нельзя верить даже самому себе. Одна ошибка — и мне все погибнем.

— Если… если канцлер окажется во дворце, — едва слышно прошептал кто-то, — он… Скажите, Владимир Петрович, он действительно способен убить всех? Даже в одиночку?

— Не берусь утверждать обратного, сударь. — Я развел руками. — Собственно, поэтому мы и выбрали день, когда его светлость будет в отъезде… Верно, ваше сиятельство?

— Верно. Завтра канцлер отправится в военно-медицинскую академию.

Вяземская возникла по ту сторону стола буквально из ниоткуда, изящно проскользнув между Скавронским и Горчаковым. И на нее, конечно же, сразу уставились все, от безусых юнцов до седых патриархов. Да чего уж там — я и сам на мгновение забыл и о страшном колдуне, и о штыках гвардейских полков, и бесконечных залах дворца, через которые мне предстояло пробиться.

И даже о том, что всем нам, вероятно, осталось жить меньше суток.

— Вы уверены? — зачем-то уточнил Скавронский. — Ваши сведения…

— Полностью достоверны. Настолько, насколько это вообще возможно. Брат передал, что его величество вызывает целителей. — Вяземская вдруг подняла голову и посмотрела прямо мне в глаза. — Всех. Канцлеру нездоровится, и он изволил показаться самому Данилевскому. Конечно же, это постараются скрыть даже от придворных, но…

— Дитя мое, — Горчаков осторожно тронул Вяземскую за плечо, — полагаю, вам не следует завтра появляться во дворце. Это слишком опасно. Вы и так сделали достаточно, куда больше любого из нас, и я не вправе требовать…

— Довольно, ваша светлость. Я уже все решила. Мое отсутствие вызовет слишком много подозрений. И к тому же я успею предупредить остальных, если канцлер изменит планы, или что-то сорвется в самый последний момент.

Вяземская отвечала Горчакову, однако все это время смотрела на меня. Будто отчаянно желала одобрения и похвалы… или хотя бы согласия. А может, ждала, что и я стану отговаривать ее рисковать и лезть прямиком зверю в пасть.

Но я не стал.

— Что ж… хорошо, если так. — Горчаков оперся на стол. — А графиня?

— Ее сиятельство посещает модистку во втором часу пополудни, — будничным тоном отозвался Скавронский. — Фаворитке государя положено подавать себя его величеству в наилучшем виде.

— Это… это точно? — негромко поинтересовался кто-то.

— Точнее некуда. Мой племянник крутит роман с девчонкой из прислуги. А они всегда знают даже больше, чем лодыри из тайного сыска.

— Ни канцлера, ни графини. — Я неторопливо обвел взглядом хмурые и сосредоточенные лица напротив. — Полагаю, момента лучше нам уже не представится.

— Значит, решено. Друзья мои, — Горчаков опустил ладонь на самую середину чертежа, — Завтра мы идем брать Зимний дворец!

Глава 34

— Что-нибудь видно?

— Ворота. И часовых. Собственно, как и пять минут назад, когда вы спрашивали в последний раз. — Я усмехнулся, протягивая Горчакову бинокль. — Желаете убедиться, ваша светлость?

— Нет, благодарю. Разумеется, я целиком и полностью доверяю вам, друг мой. Однако ожидание становится томительным.

Я молча кивнул. Все приготовления к операции остались позади, и обманчивый покой казался пыткой. Время, которое еще совсем недавно летело быстрее самого крутого спортивного авто, почти остановилось. Стрелки на хронометре будто приклеились к месту и не желали двигаться, хотя по ощущениям уже прошло чуть ли не четверть часа. Пожалуй, я чувствовал примерно то же самое, что и Горчаков.

Только, в отличие от него, не суетился.

Хорошо хоть погода не подвела: после почти недели проливных дождей матушка-природа решила побаловать петербуржцев и напоследок подарила хороший денек. Капельку тепла и солнца, без которых сидеть с биноклем на крыше Главного штаба было бы совсем уж тоскливо.

Мы с Горчаковом изрядно рисковали, пробираясь на чердак через служебную лестницу, однако лучшего наблюдательного пункта было не придумать. Площадь лежала под нами, как на ладони, и за нею я без всякой оптики мог разглядеть весь Зимний, а заодно и часовых у центральных ворот и на углу напротив Александровского сада. Впрочем, куда больше меня интересовала восточная часть здания. Точнее, поворот на Миллионную, арку и прямо под ней — узкий проезд между дворцом и Эрмитажным театром.

Именно там нам с шефом и предстоит вести свою группу прямо в пасть врагу. И именно оттуда наверняка и отправится в военмед его светлость канцлер. Подогнать кортеж к воротам или на набережную было бы куда проще, но если уж поездку пытаются скрыть даже от придворных чинов и прислуги, болезного наверняка выведут через крыло, занятое кабинетами тайного сыска.

Должны были вывести. Уткнувшись в бинокль, я почти перестал следить за временем и не заметил, что все сдвинулось уже почти на полчаса. Видимо, поэтому Горчаков и начал волноваться. И вряд ли без причины: распорядок дня первых лиц государства обычно расписывается заранее и с точностью чуть ли не до минуты. И если что-то заставило канцлера отложить отправку к целителям, это уж точно было не спущенное колесо у лимузина. Никаких вестей от Вяземской мы не получали, однако задержка могла означать даже…

— Машина! — Горчаков схватил меня за плечо и легонько потряс. — Кажется, я что-то вижу.

Я тут же прижался глазами к окулярам и скользнул взглядом от угла штаба Гвардейского корпуса через Миллионную. Часовой как раз открывал ворота, и из-под арки за ними показалась сначала блестящая хромом морда автомобиля, а потом и весь кузов. Огромный, на трех парах колес. Не знакомый мне «Варяг», но что-то явно похожее: такое же тяжеловесное, монументальное и неторопливое. Могучий мотор тащил на себе толстенные стекла и несколько тонн брони, надежно защищая пассажиров от любого посягательства. Прокатившись пару метров, машина остановилась, и один из караульных обошел ее и открыл дверь слева.

— Выходят. — Горчаков вдруг заговорил шепотом, будто нас каким-то непостижимым образом могли услышать. — Вы видите?

— Вижу… кажется, — так же тихо отозвался я. — Но где же наш друг?

Часовые и металлическая ограда по обе стороны ворот закрывала обзор, однако я все же смог разглядеть крупного мужчину в кителе с орденами. И второго, чуть пониже и не такой богатырской стати, облаченного в штатское. Пожилого и суетливого — вместо того, чтобы спокойно усесться в машину, он вдруг принялся дергаться, озираясь во все стороны, а потом буквально набросился на своего спутника, отчаянно жестикулируя.

Вольский. Лица я так толком и не увидел, но сомнений почти не было. И пока солдаты упаковывали старикашку в авто, я успел несколько раз пожалеть, что не прихватил с собой винтовку с хорошей оптикой… или хотя бы без нее. Ветер стих, и даже с такого расстояния, даже сквозь решетку ограды я наверняка смог бы прицелиться как следует. Колдуну не страшна и заговоренная пуля, а вот его прихвостень — самый обычный смертный.

Всего один удачный выстрел, и череп расколется, как гнилой арбуз. Раньше, чем часовые и уже покойный Вольский услышат грохот выстрела — даже звуку не угнаться за пулей, летящей со скоростью почти девятьсот метров в секунду. Кто-то непременно попытается спасти старикашку, закроет его своим телом — но уже без всякой пользы. Я представил себе картину так явно, что на мгновение будто увидел ее прямо перед глазами.

— Что там? — Голос Горчакова выдернул меня из кровожадных мыслей. — Где канцлер?

— Идет. Прошу, не толкайтесь, ваша светлость.

Сгорбленная худощавая фигура в шляпе и черном пальто с поднятым кверху воротом неторопливо ковыляла к машине, опираясь на трость. Каждый шаг давался колдуну с явным трудом, и он выглядел, пожалуй, даже хуже, чем на параде в день рождения императора. Древняя и злобная тварь, натянувшая маску князя Геловани, подобно перчатке, растягивала свою агонию, однако ничего не могла поделать с болью. И я почти физически ощущал, как ублюдку тяжело идти, как путь в жалкие несколько метров превращается для него в почти непосильную марафонскую дистанцию.

Уже взявшись свободной рукой за дверцу авто, колдун вдруг на мгновение замер. Нас разделяли две с лишним сотни метров, тень надежно скрывала мой силуэт в слуховом окне, я обвешался охранными чарами, как новогодняя елка, спрятавшись от всех известных следящих заклятий.

Но почему-то так и не смог прогнать ощущение, что тварь смотрит прямо мне в глаза.

— Он сел? — Горчаков явно изо всех сил боролся с соблазном отобрать у меня бинокль. — Канцлер там, внутри?

— Полагаю, да, — отозвался я. — Лица я не видел, но вряд ли это мог быть кто-то другой.

— Что ж, в таком случае, остается только дожидаться сигнала.

Я молча кивнул и снова принялся разглядывать красно-коричневый фасад напротив. Еще вчера мы придумали около дюжины знаков, и Вяземская могла подать любой из них. Но пока не спешила. Наверное, решила дождаться, пока из дворца уберутся не только колдун с графиней, но и гвардейцы.

Я насчитал четыре армейских грузовика и три бронированных авто. Они неторопливо сползались к воротам с разных сторон и будто бы ехали сами по себе, однако на Миллионную поворачивали уже одной колонной, в которую изящно встроился лимузин канцлера. Вряд ли его светлость так уж хотел перемещаться по городу с помпой — просто заботился о безопасности.

И причин было предостаточно. Даже без меня с Горчаковым врагов у спасителя отечества имелось в избытке. Многим при дворе стремительная карьера князя Геловани встала поперек горла, а уж титул светлости, ордена и высший государственный чин и вовсе заставили столичных вельмож истекать ядом от зависти. И даже после всех чисток среди них наверняка еще остались те, чей Талант способен вскрыть даже самую прочную броню.

И магическую и ту, что сделана из металла.

Напасть на кортеж с нашими силами было бы форменным самоубийством — канцлера охраняли Владеющие и почти сотня вооруженных до зубов гвардейцев. Во дворце осталось примерно вдвое больше, однако наши друзья смогли раздобыть какую-никакую схему постов и даже расписание смены караула. Если мы успеем закрыть все выходы, если пробьемся на второй этаж раньше, чем полки поднимут в ружье по тревоге, если не завязнем в перестрелке где-нибудь на бесконечных лестницах внутри…

— Смотрите! — Горчаков дернул меня за рукав. — Еще одна машина.

Действительно, из-под арки снова показался капот. Тоже черный, но на этот раз поскромнее. Авто остановилось там же, где несколько минут стоял лимузин. Караульный, как и тогда, махнул своему товарищу у ворот и открыл дверцу.

И к ней быстрым шагом направилась знакомая фигурка. Вяземская явно спешила, и все успела по пути будто бы невзначай обронить на ходу кусок цветастой ткани. Гвардеец тут же среагировал: едва не выронил винтовку, растянулся чуть ли не в шпагате, подхватил едва коснувшуюся асфальта тряпицу и бросился догонять сиятельную гостью.

— Красный платок, — пробормотал я. — Вижу, но…

— Это знак! — Горчаков нетерпеливо засопел прямо у меня над ухом. — Пора, друг мой.

— Подождите, ваша светлость. — Я снова вжался в окуляры. — Проклятье, что она делает?..

Вяземская захлопнула дверцу, и машина тут же сорвалась с места, выкатилась за ворота и круто завернула на Миллионную, явно спеша догнать кортеж.

— Она не должна была ехать. — Я стиснул бинокль так, что пальцы хрустнули. — Что-то здесь не так.

— Возможно, канцлер пожелал, чтобы Катерина Петровна отправилась с ним. — Горчаков положил мне руку на плечо. — Вы ведь не думаете, что она способна заманить нас в ловушку?

— Нет! — буркнул я, и уже тише продолжил: — Разумеется, не думаю, ваша светлость. Но должна же быть какая-то причина, едва ли ее сия…

— Боюсь, у нас нет времени на раздумья. — Горчаков нахмурился и покачал головой. — Я не стану отказываться от операции из-за одних только ваших подозрений. Другой возможности защитить его величество уже не будет.

— Знаю.

Я еще раз бросил взгляд на ворота и арку за ними, словно где-то там мог скрываться ответ на все вопросы. Чутье мрачно скулило где-то внутри, но решительно отказывалось хотя бы намекнуть в чем подвох. И чего ради Вяземской понадобилось вот так срываться и мчаться к автомобилю, едва успев подать мне знак.

— Что ж… Вы правы — лучшего дня не найти. — Я легонько хлопнул себя по боку, проверяя кобуру под плащом, и протянул руку. — Удачи, ваша светлость. Я иду к своим.

— Встретимся во дворце, друг мой. — Горчаков с неожиданной силой стиснул мою ладонь. — И да поможет нам всем Господь.

Глава 35

В грузовике пахло бензином, хлебом и оружейной смазкой. И почему-то одеколоном. Видимо, кто-то из благородных господ так нервничал перед штурмом, что побоялся смутить соседей по кузову запахом и вылил на себя чуть ли целый пузырик… Людей внутри было много, места мало, и могучий аромат заполнял все пространство от дощатого днища до тента наверху. Пара бойцов даже начали покашливать, а зверь внутри меня сердито фыркал, упрашивая поскорее покинуть это странное место и выбраться наружу.

Но пока нам обоим приходилось ждать: грузовик спустился с Певческого моста и покатился в сторону площади. Сонно и неторопливо, как и подобает продуктовому фургону. Даже тому, что снабжает дворцовому кухню. Государевым поварам испокон веков вменялось в обязанность кормить не только императорскую семью, прислугу и знатных гостей, но и целый штат придворных, кавалергардов, охранную роту и случайных дармоедов, число которых порой доходило чуть ли не до сотни. Именно поэтому служебный транспорт сновал между Зимним и продовольственными складами чуть ли не круглые сутки.

Один из таких грузовичков мы с Петропавловским как раз и позаимствовали еще поутру, и теперь четырехколесный троянский конь вез во дворец не шампанское от поставщиков императорского двора, а нас с шефом и полторы дюжины аристократов и вояк. Кого-то я относительно неплохо знал, кого-то видел впервые, но доверять приходилось каждому.

Даже тем, кто мало походил на бойца.

— Перед тем, как мы начнем, судари, считаю своим долгом предупредить. Полагаю, вы и так знаете, но все же…

Оратор из меня оказался так себе — пожалуй, даже хуже, чем обычно. Собственные слова казались несусветной ерундой, чем-то вымученным и ненужным, а то и вовсе неуместным. Наверняка все до одного в пропахшем одеколоном грузовике и без всяких разговоров знали, на что шли и чем это может закончится буквально через каких-то полчаса.

Но я все-таки продолжил.

— Во дворце сейчас несколько сотен человек. Не все они вооружены и носят форму, но каждый, без сомнения, будет в меру своих сил защищать его величество императора. И в первую очередь это, конечно же, касается солдат и кавалергардов. Многих из них вы наверняка видели раньше. С кем-то служили вместе. А кого-то, быть может, и сейчас считаете другом. Я не вправе просить вас стрелять в знакомых. — Я на мгновение смолк, подбирая подбирая подходящие слова. — Но знайте: подобное благородство обойдется слишком дорого. Они увидят перед собой предателей и бунтовщиков, и не найдется той силы, что удержит их руку.

Речь получилась на троечку, однако ее дополнил Талант, и в целом вышло не так уж и плохо. И уж точнее честнее, чем сомнительные лозунги о благе отечества, чести, славе и вечной жизни в памяти потомков.

— Да ладно уж тебе, — усмехнулся шеф. — Справимся как-нибудь.

Похоже, обтекаемое, зато емкое и в каком-то смысле даже жизнеутверждающее «как-нибудь» пришлось бойцам по душе куда больше всего, что я сказал раньше. Хмурые и сосредоточенные лица начали разглаживаться, кто-то даже попытался пошутить…

И тут же смолк. Грузовик начал замедляться, и Петропавловский громыхнул кулаком по кабине изнутри — значит, ворота уже рядом.Трое или даже четверо гвардейцев снаружи, и дюжины полторы в помещении караула сразу за дверью. Вряд ли его светлость канцлер готовился держать осаду, однако все входы и выходы во дворец и раньше охранялись — и еще как. Я не раз бывал в восточном крыле по долгу службы и наверняка знал: вояки, конечно, не спят с винтовками в обнимку, но уж точно не зря едят свой хлеб, и незамеченной здесь не проскочит даже мышь.

— Проезжай, проезжай, сынок, — раздался чуть приглушенный тканью тента голос снаружи. — Василий, открой ворота пошире. Кормильцы наши пожаловали… Как обычно?

— А то сам не знаешь, дядька. — Петропавловский, похоже, высунулся из кабины чуть ли не по пояс. — Того да сего, и еще вот этого чуть-чуть. Яблок много привезли — берите, если надо кому.

— Брать не положено, — строго отозвался караульный. — А вот поглядеть — погляжу.

— Тьфу ты… Да чего там глядеть-то? Одни коробки да ящики.

— Вот их и буду. Велено всё проверять. Так что давай проезжай, глуши мотор да открывай.

Мы с шефом молча переглянулись и осторожно заковыляли на корточках к заднему борту. Не то, чтобы я всерьез рассчитывал избежать досмотра и просочиться в здание без ведома охраны, но надежда всегда умирает последний.

И, судя по уверенному стуку сапог по асфальту, жить ей осталось всего ничего.

Кто-то решил не дожидаться, пока Петропавловский выберется из кабины, и поспешил заглянуть в темное нутро грузовика. Подцепил край тента штыком и уже собирался было отбросить забросить его наверх, но так и и не успел. Я ухватил винтовку за цевье и дернул с такой силой, что борт едва не согнулся от удара. Бедняга-караульный охнул и обмяк, но оружие так и не выпустил, так что мне пришлось затащить его внутрь и там для верности еще несколько раз огреть по голове рукоятью «браунинга».

— На выход! — рявкнул я. — Хватай их!

Командовать, в общем, было уже ни к чему: все и так сообразили, что надо успокоить караульных, пока они не подняли шум или не взялись за винтовки. Когда я махнул через борт грузовика наружу, шеф уже бережно опускал на асфальт бесчувственное тело. Опередил меня — несмотря на сотни лет физического возраста, при желании он умел двигаться почти молниеносно.

Я молча хлопнул его по плечу и рванул вдоль грузовика под арку, чтобы поскорее разобраться с последним, третьим караульным. Но тот уже сползал по стене, с хрипом зажимая горло окровавленными пальцами.

— Простите, судари. — Петропавловский отступил на шаг и поморщился, вытирая кинжал об куртку. — Но что мне еще было делать?

Вероятно, нечего. Успей хоть кто-то у ворот выстрелить, и внутри нас бы встречали во всеоружии. Но пока, к счастью, удалось обойтись без лишнего шума. Ни у штаба Гвардейского корпуса, ни за поворотом на Миллионную никого не оказалось, и через несколько мгновений весь «десант» уже выбрался из грузовика и теперь лязгал затворами, готовясь двигаться дальше.

— Закройте ворота. Вы трое оставайтесь здесь и следите за площадью, — скомандовал я, на ходу доставая из кармана второй «браунинг». — Остальные — за мной.

Дверь открылась, не скрипнув петлями. Почти бесшумно, будто зачем-то решила немного подыграть старому знакомому. Но сразу за ней меня ждал куда менее приятный сюрприз: один из бывших сослуживцев, титулярный советник из тайного сыска. Не то, чтобы мы были так уж хорошо знакомы, однако лицо он мое явно узнал. И, увидев перед собой восставшего из могилы покойника, тут же уронил челюсть на грудь, вытаращился и, попятившись, полез рукой куда-то к поясу — видимо, за револьвером.

Не успел. Шеф одним прыжком оказался рядом с сыскарем. Приклад винтовки с хрустом врезался в переносицу, и его благородие со стоном повалился на пол и скорчился, заливая кровью ковер.

— За мной! — Я пинком снес с петель дверь в караулку. — А ну всем лежать!

Несколько гвардейцев дремали на нарах вдоль стен, но остальные бодрствовали. Кто-то пил чай, кто-то чистил оружие, а с полдюжины фигур в галифе и гимнастерках расположились в центре помещения и увлеченно резались в преферанс, используя вместо стола ящики с патронами. Один из игроков среагировал быстрее других — тут же бросил карты, опрокинул табурет и метнулся к стойке с винтовками. Так проворно, что я едва успел уложить его пинком в бок.

— Ну же, милейшие, — Я шагнул вперед, подняв оба пистолета, — держите себя в руках. Мне меньше всего на свете хотелось бы пристрелить кого-нибудь из вас.

Караульные повскакивали со своих мест, сжимая кулаки, но если у кого-то из них и возникла мысль повторить подвиг товарища, еще полдюжины нацеленных на них стволов остудили даже самые горячие головы.

— Вот и чудесно. — Я махнул «браунингом», приглашая войти шефа и остальных. — Свяжите наших друзей. Только постарайтесь никому не навредить — эти люди не виноваты, что им приходится исполнять свой долг.

Пока что все складывалась, можно сказать, наилучшим образом. Но я почти физически ощущал, как иссякает запас удачи, отпущенный мне на сегодняшний день, а вместе с ним уходит и время. У нас всего четверть часа… было четверть часа до того, как Горчаков поведет свой отряд прямо через центральные ворота, а Дельвиг с «георгиевцами» выйдет на набережную и к саду со стороны Адмиралтейства. И уж точно не суждено проделать все это без шума, а значит, и нам тоже придется ускориться, чтобы собраться вместе, ударить железным кулаком и пробиться через кавалергардов к императорским покоям.

Прежде, чем к стенам Зимнего заявятся все городовые, два-три гвардейских полка в полном составе и его светлость канцлер собственной персоной.

— Прошу вас, судари, не мешайте моим людям работать. — Я погрозил пленникам «браунингом». — Даю слово офицера, что мы не имеем намерения навредить хоть кому-то во дворце.

— Да хватит тебе болтать, — проворчал шеф себе под нос. — Сейчас такая кутерьма пойдет, что мало не пока…

Последние слова потонули в шуме. Где-то снаружи загрохотали винтовки, а потом совсем недалеко — наверное, у центральных ворот — вдруг полыхнуло Талантом. Владеющие во главе с Горчаковым пошли на приступ, и на мгновение показалось, что весь дворец содрогнулся и задышал, набирая силы перед схваткой.

— Да уж… Вот тебе и скрытное проникновение, — вздохнул я, шагая обратно к двери. — Заканчивайте скорее и идите за нами. И постарайтесь не застрять.

В тайной полиции служило не так уж много Владеющих, но даже два десятка человек с револьверами могут доставить изрядно хлопот. Особенно если прижмут наш крохотный отряд в узких коридорах, не дав добраться до внутреннего двора.

— Не миндальничайте, друзья мои. — Я переступил через постанывющего на полу титулярного советника. — Стреляйте, если придется — нужно помочь его светлости.

К счастью, до самого выхода стрелять нам не пришлось. Я походя свернул челюсть некстати выглянувшему из кабинета шпику, шеф снес двух гвардейцев у лестницы, а больше желающих остановить идущий через дворец отряд не нашлось. Их благородия сыскари то ли благоразумно решили отсидеться за крепкими дверями, то ли сразу же бросились к императорским покоям через второй этаж, чтобы занять оборону и встретить нас где-нибудь на лестнице.

Мы шли через восточное крыло Зимнего без препятствий, но все равно не успели. Когда я рывком распахнул дверь и вывалился во внутренний двор, бой уже завершился. На мостовой лежали пять или шесть фигур в гвардейской форме, а еще две удирали в сторону фонтана, на ходу сбрасывая горящие кители. Я не стал стрелять и поспешил к центральной арке, уже зная, кого там встречу.

— Рад видеть вас, друг мой! — пророкотал человек-факел, чуть отходя в сторону, чтобы пропустить остальных. — Закрывайте ворота!

Скавронский с товарищами взялись за прутья решетки и сдвинули огромные створки, отрезая дворец от площади. Я думал, что кто-то из них прихватил с собой навесной замок, но у Горчакова имелось кое-что получше. Дождавшись, когда остальные отойдут, он провел по воротам сияющей ладонью. Во все стороны пошел дым, полетели искры, и на поверхности металла остался ярко-красный шов. Неровный, прерывистый и со следами от пальцев, зато настолько основательный, что ему, пожалуй, позавидовал бы даже опытный сварщик.

— Это задержит их ненадолго. — Горчаков стряхнул с руки раскаленные капли. — Впрочем, меня куда больше беспокоят те, что внутри.

Действительно, защитники дворца наверняка уже стягивались на шум со всех сторон. Где-то зазвенело стекло, в окнах на всех этажах замелькали силуэты, а из двери слева на улицу высыпали солдаты. Внезапность нападения сделала свое дело, но лейб-гвардию наверняка готовили и не к такому. Послышались команды, затрещали выстрелы, и сразу около дюжины фигур помчались к центру двора, чтобы поскорее укрыться за гранитной чашей фонтана.

— Осторожнее! — Я метнулся в сторону и замер, вжимаясь спиной в холодный камень колонны. — Не лезьте на рожон — их слишком много!

— Не извольте беспокоиться, судари, — усмехнулся Скавронский, сбрасывая с плеч пальто. — Этих я беру на себя.

Глава 36

Винтовки гремели уже со всех сторон, пули впивались белоснежную облицовку колонн и крошили камни мостовой, со звоном высекали искры из ворот и, отрикошетив, с сердитым жужжанием уносились прочь. Но драка шла на равных: мощи оружия тут же огрызался Талант. Струи пламени хлестали в глубину двора, загоняя гвардейцев в укрытия и превращая редкие деревья в гигантские факела.

А Скавронский будто не замечал всего этого. Стоял перед аркой во весь рост, не скрываясь. В него уже успели попасть несколько раз, но худощавое тело только едва заметно содрогалось, принимая очередную пулю. А потом начало меняться. Руки и шея между затылком и воротником засеребрились — кожа превращалась в металл. Я уже видел что-то подобное раньше — во время нашего первого знакомства на параде и совсем недавно, когда союзники Горчакова собирались на заброшенной даче под Райволой. В тот день его сиятельство отрастил клинок прямо из руки, а сегодня, похоже, решил обзавестись броней.

Но полноценную боевую трансформацию я наблюдал впервые. Скавронский на глазах раздавался в плечах, заодно прибавляя и в росте. Белоснежная рубашка сначала натянулась, облепила изменившиеся формы, а потом и вовсе разошлась по швам, обнажая вместо хрупкой человеческой плоти материал куда более прочный. Ботинки с оглушительным треском лопнули, и из-под них показалось что-то подозрительно похожее на рыцарские сабатоны.

Уцелели только брюки выше колена: видимо, его сиятельство догадывался, что придется использовать Талант на полную катушку, и нарядился в безразмерные солдатские галифе. Он на мгновение ссутулился, будто вес собственных латных конечностей и огромных пластин на груди и плечах стал непосильным для мускулатуры, однако тут же выпрямился.

И пошел вперед. Пули со звоном колошматили по броне, но уже ничем не могли навредить Скавронскому. Закованный в доспехи великан сделал еще несколько шагов сквозь бурю из огня и свинца, а потом перешел на бег, и остановить его вряд ли смог бы даже артиллерийский залп. Металлические подошвы громыхали о камни мостовой так, что колонна под моим плечом ритмично содрогалась, а лязг перекрывал даже стрельбу и вопли.

Гвардейцы сообразили, что на них надвигается нечто неотвратимое, но слишком поздно: сияющая металлом доспехов фигура взмыла в воздух и приземлилась прямо в фонтан, расколов гранитную чашу на несколько частей. На засевших в укрытии стрелков рухнули обломки камня, а по тем, кто остался в строю, прошлись бронированные кулаки. Скавронский то ли не желал бить насмерть, то ли просто экономил строительный материал — на этот раз он не стал отращивать сабли. Впрочем, это едва ли что-то меняло.

Огромные ручищи поднимались и опускались, как два шестопера, и с каждым взмахом на мостовую падал один бедняга… или сразу двое. Фигуры в черных мундирах валились, как кегли, а уцелевшие уже даже не пытались сражаться и просто разбегались во все стороны, бросая винтовки.

Отвоевав двор, Скавронский не стал искать дверь, а проделал новую: снова загремел по мостовой металлическими ногами, с разбега снес окно напротив арки вместе с куском стены и ворвался внутрь. Там его уже ждали, но, судя по редкой и беспорядочной стрельбе, защитники дворца даже не пытались отбить первый этаж и сразу отступали, надеясь задержать бронированного гиганта на лестнице.

— Вперед! — рявкнул я, отлипая от колонны. — Вы ведь не хотите, чтобы его сиятельство занял дворец в одиночку?

Рядовые бойцы наверняка не имели ничего против такого исхода событий, однако у титулованных господ тщеславие возобладало даже над осторожностью. Они тут же бросились за мной, отчаянно орудуя во все стороны Талантом или револьверами. Я и сам разрядил оба «браунинга» по окнам на втором этаже, чтобы гвардейцы не чувствовали себя совсем уж вольготно. Вопреки ожиданиям, наверху стрелков было не так уж и много, зато их защищали стены, и для для каждого бегущие через двор фигуры превращались в подвижные мишени.

Не знаю, как я добрался до проделанной Скавронским дыры невредимым. Наверное, помогли чары, которыми я буквально облепил свой плащ, превращая самую обычную ткань в некое подобие магической брони. Против пулемета или Таланта такое вряд ли бы помогло, но с винтовками как будто справлялось… или мне просто везло.

— Сюда! — Я вытряхнул опустевшие магазины на пол. — Первый этаж уже наш!

— Господь милосердный… Чуть помедленнее, друг мой! Я уже слишком стар для таких забегов.

Голос Горчакова одновременно напоминал и гул пламени, и карканье умирающей вороны. Родовой Талант превращал его светлость в могучего титана. Ходячий огнемет, неуязвимый для винтовочных пуль… но только снаружи. Внутри он все так же оставался древним старцем. Не вполне обычным, как и все Владеющие, и запредельно крепким для своей сотни с лишним лет, однако уже давно начавшим дряхлеть.

— Не спешите. — Я чуть замедлил шаг, пропуская Горчакова вперед. — Ваши силы нам еще пригодятся.

Гвардейцев во дворце было чуть ли не втрое против нас, но мы работали быстрее. Да еще и с нескольких сторон разом: не успел я добраться до вестибюля — туда, где через сотню лет поставят информационный терминал с парой здоровенных мониторов — как впереди послышалась стрельба и крики. «Георгиевцы» выгнали нам навстречу с полдюжины противников, которых тут же уложили на пол прикладами и штыками. В центральном вестибюле бой, похоже, закончился, но через галерею, которая вела к лестнице, нам еще только предстояло пробиться.

И здесь защитники дворца стояли крепко: прятались за каждой из здоровенных колонн и огрызались так, что даже ходячий танк Скавронский застрял где-то посередине, отбиваясь от Владеющих офицеров и придворных. Громадная сияющая фигура мелькала впереди, крушила плоть и мрамор кулачищами-молотами, но не могла успеть за всеми шустрыми врагами разом.

— Поможем ему! В Петербурге не так много тех, кто может пробить такую броню, но кто-то из них может оказаться здесь, — прокряхтел Горчаков.

Боевое пламя с сорвалось с его рук и с воем помчалось вперед. Сначала по центральному проходу галереи, а потом и чуть в стороны, огибая колонны. Огонь то ли подчинялся своему повелителю, то ли обрел собственное сознание. Примитивное и исключительно злобное, но его вполне хватало преследовать уязвимые цели. Послышались вопли, и гвардейцы вперемежку с фигурами в штатском бросились к лестнице. Среди них тоже имелись Владеющие, но силы явно оказались не равны, и отступление с каждым мгновением все больше напоминало паническое бегство.

Но и наш тяжеловес, похоже, выдохся: застыл где-то на середине пролета, упершись бронированными руками в колени, а потом и вовсе уселся на ковер. Даже подойдя поближе, я так и не смог разглядеть на металлическом теле никаких повреждений, не считая едва заметных отметин от пуль и штыков. Его сиятельство не был ранен — просто устал.

— Прошу меня извинить, судари, — прогудел он откуда-то из-под заменявшей забрало неподвижной блестящей личины. — Я довольной прочный, но вы даже представить себе не можете, как тяжело таскать на себе все эти латы. Боюсь, я не смогу подняться… Во всяком случае, не сейчас.

— Это и ни к чему, друг мой. — Я легонько постучал по бронированному плечу рукоятью «браунинга». — Возьмите людей и перекройте лестницы. Кто-нибудь наверняка попробует вывести его величество.

— Проследите, чтобы никто не спустился вниз. — Горчаков грузно прошагал мимо, оставляя на ковре дымящиеся овальные дыры. — Дальше мы пойдем сами.

Парадные залы на втором этаже не слишком-то годились для обороны: никаких укрытий в них, можно сказать, и не было, а запертые и забаррикадированные двери его светлость без особого труда сносил даже без помощи Скавронского. Послушный ему огонь с хищным ревом ломал замки, разносил в щепки дерево и превращал наспех сваленную в кучу мебель в полыхающие головешки. Мы прошли всю анфиладу со стороны набережной, попутно выкуривая стрелков из галереи, но в западное крыло, где располагались покои императора, солдаты вцепились намертво. Кавалергарды в шитых золотом мундирах определенно годились не только для парада и красивых фотографий и сражалась так, что наше наступление замедлилось, а у Малахитовой гостиной и вовсе встало.

— Господи, да сколько же их там? — проворчал шеф, вжимаясь в стену справа от двери. — Закопались, как турки под Измаилом.

Я насчитал дюжины полторы человек, засевших за сваленными в самый центр зала креслами из алого бархата. Но стреляли они так ловко и сердито, будто их было чуть ли не втрое больше. Пули уже оставили несколько тел прямо напротив входа и теперь норовили добраться и до нас, понемногу сгрызая каменные углы проема.

— Не высовывайся. — Я загнал в «браунинг» последний магазин. — Дождемся тяжелой артиллерии.

— Позвольте, судари. — Горчаков будто услышал меня сквозь грохот винтовок. — Сейчас!

Он снова ударил огнем, но на этот раз куда слабее, чем раньше — похоже, Талант уже почти отработал свое и готовился вот-вот погаснуть. Я не стал дожидаться, пока старик устанет окончательно, нырнул под хлеставшую через двери струю пламени и бросился вперед, стреляя на ходу. Шеф бросился за мной, а за ним последовали и остальные. На мгновение в дыму мелькнуло перекошенное от злобы лицо Дельвига, а потом кто-то налетел справа, сбивая с ног.

Я дважды выстрелил в упор, спихнул обмякшее тело на пол и кое-как перевернулся, чтобы высадить остатки магазина в темные фигуры за укрытием. Воздух вокруг наполнялся огнем, свинцом и мощью Таланта, пули без разбора кромсали плоть, впивались в позолоту и крошили драгоценный малахит, от грохота закладывало уши…

И вдруг все закончилось. Стрельба прекратилась, будто у всех вокруг разом закончились патроны, и в тишине раздавались только стоны раненых и какое-то странное постукивание. Обернувшись, я увидел кавалергарда, который зачем-то до сих пор пытался ползти на локтях, волоча за собой пробитые пулями ноги.

А его товарищи остались лежать без движения — проигравшие, но так и не сломленные.

— Вот и все… кажется, — выдохнул Горчаков, возвращая себе человеческий облик. — Покои его величества за этой дверью.

Этого он мог и не объяснять — мы все зазубрили план дворца еще несколько дней назад. Наверняка каждый из титулованных господ, уцелевших при штурме, мечтал первым ворваться в обитель государя и положить сражению конец. Но на этот раз всех опередил шеф: он без лишних слов прошагал через изуродованную гостиную и взялся за ручку.

Не слишком торопясь, но так быстро, что я едва успел схватить его за плечо.

— Стой, болван! — прошипел я сквозь зубы. — Хочешь, чтобы тебя пополам разрезало?

Что-то определенно было не так. Я чувствовал где-то за стеной сильного Владеющего, но проснувшийся вдруг дар предвидения намекал на неприятности… несколько иного рода. Впрочем, осторожность в любом случае уж точно не была лишней: Иван мог прожечь глазами даже металл, а уж человеческое тело без труда изрубил бы в капусту.

— Вы правы, друг мой. — Горчаков подтянул пояс невесть откуда взявшегося плаща. — Давайте лучше я — вряд ли кто-то станет жалеть о дряхлом старике.

С этим я, пожалуй, мог бы поспорить. Как и все остальные. Шеф тут же нахмурился и заступил его светлости дорогу. Кто-то из «георгиевцев» выругался, благородные господа тут же принялись спорить, кому именно следует выбить плечом дверь, чтобы…

А Дельвиг спорить не стал — просто шагнул вперед и, негромко щелкнув ручкой, первым зашел в императорские покои.

И тут же застыл, раскрыв рот, будто увидел перед собой что-то пострашнее грозного монаршего взора, готового жечь и карать подлых изменников.

— Господь милосердный… — тихо пробормотал Горчаков, заглядывая ему за плечо. — Что это вообще такое?..

Глава 37

— Не имею ни малейшего представления. — Я осторожно отодвинул Дельвига и зашел в комнату, стараясь на всякий случай держаться поближе к стене. — Однако будьте внимательны, судари. Все это слишком напоминает ловушку.

Иван сидел на стуле прямо напротив двери, облаченный в рубаху и просторные штаны из темной ткани — самый обычный домашний костюм, который у сильных мира сего и рядовых граждан отличается разве что тканью и качеством выделки. Глаза и почти половину лица его величества закрывала широкая черная повязка, однако я даже на мгновение не усомнился, что передо мной не какой-нибудь придворный или кавалергард похожей наружности, оставленный в комнате изображать жертву, а именно он — император Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, Астраханский, Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Все, кто уже успел заглянуть через наши с Дельвигом плечи, наверняка узнали статную фигуру императора, крепкий подбородок и темную шевелюру с уже наметившимися несмотря на юный возраст залысинами. А Владеющие не могли не почувствовать Талант. Могучий, озлобленный и изо всех сил рвущийся наружу. Голова Ивана дергалась во все стороны, а ткань повязки уже вовсю дымилась, едва сдерживая мощь скрытой в закрытых глазах родовой артиллерии.

Государь гневался изо всех монарших сил, однако поделать ничего не мог: толстые веревки крепко притягивали его конечности к стулу, а кляп во рту не превращал любые попытки заговорить в бессвязное, мычание.

В котором, впрочем, угадывалось что-то сердитое, емкое и совершенно не подобающее венценосной особе.

— Что все это значит? — Горчаков шагнул вперед и огляделся по сторонам, будто ожидая увидеть где-то в комнате затаившихся врагов. — Кто посмел?..

— Уж точно не господа кавалергарды. — Я взял протянутый шефом «наган» и ткнул стволом в сторону двери напротив. — Поглядите сами.

Со своего места Горчаков мог увидеть только ноги в начищенных до блеска сапогах, зато я обозревал всю картину целиком: где-то с полдюжины бездыханных тел на полу, облаченных в форму. Анфилада покоев его величества изрядно уступала размахом своей старшей сестре, объединившей парадные залы, однако просматривалась немногим хуже. Уходящая в глубину западного крыла вереница дверей выглядела так, будто кто-то прорывался через нее с боем.

Но явно не одновременно с нами, а куда раньше. Выстрелы еще гремели во дворце, но только на первом этаже. Похоже, группа Скавронского застряла где-то на подступах к Салтыковской лестнице и так и не смогла прорваться наверх… Однако охранявшие жилые покои кавалергарды погибли. И не от наших пуль, хоть и лежали обратив навсегда замолкшие винтовки туда, откуда шли мы с шефом и Горчаковым.

Крови на паркете, коврах и даже украшенных позолотой стенах было предостаточно, но солдат убило не оружие, а кое-что пострашнее. Первого беднягу буквально превратило в мумию — он сморщился и высох чуть ли не до скелета. Почти мгновенно, не успев ни выстрелить, ни даже достать из расстегнутой кобуры револьвер. Так и застыл, сжимая рукоять мертвыми пальцами.

Остальных неведомый враг уничтожил уже куда с меньшим изыском: просто расшвырял силой Таланта, ломая хрупкие человеческие кости об стены или золоченую мебель. Шесть или даже больше крепких, отлично обученных и до зубов вооруженных мужчин умерли быстро и почти без шума. Убийца избавился от телохранителей — тех, кто должен был вывести императора в случае опасности — и удалился через его покои, шагая по трупам. Кавалергарды в Малахитовой гостиной и на лестнице наверняка ничего и не заподозрили.

А Иван все это время сидел здесь. Целый и невредимый, хоть и связанный по рукам и ногам и с кляпом во рту. В относительной безопасности и покое: преданные телохранители или отправились к праотцам, или заняли оборону, и заглянуть в покои государя оказалось попросту некому. Кто-то изрядно постарался, чтобы мы отыскали его именно здесь, именно так и именно сейчас.

И я, кажется, уже догадался, кто именно.

— Ну же, судари, почему вы стоите! — Дельвиг шагнул вперед. — Нужно помочь его величеству!

— Разумеется, ваше преподобие, — отозвался я. — Как только мы убедимся, что он не собирается поджарить нас всех.

Рот у Ивана был крепко заткнут, видеть бедняга нас тоже не мог, зато слышал прекрасно. Не успел я смолкнуть, как он замычал с утроенной силой. То ли требуя немедленно его освободить, то ли клятвенно обещая никому не навредить… А может, наоборот — грозился немедленно нарезать всех царственным взглядом на мелкие кусочки.

— Ваше величество, — Горчаков осторожно приблизился к дергающемуся на стуле государю и протянул руку, — полагаю, вы уже узнали наши голоса. И прежде, чем мы развяжем эти путы, я считаю себя обязанным сообщить, что все здесь исключительно ради вашего блага и в абсолютнейшей степени преданы короне, отечеству и…

— Да не собираюсь я никого убивать! — взревел Иван, выплевывая вместе с мокрым кончиком кляпа всю накопившуюся злобу разом. — Развяжите меня сейчас же, черт бы вас всех побрал. Времени мало. И мы должны успеть, или колдун прикончит нас, а заодно и весь город!

Вопросов было и так определенно больше, чем ответов, а теперь их количество разом выросло чуть ли не вдвое. И не у меня одного. Дельвиг пока еще удивленно хлопал глазами, а вот шеф с Горчаковым явно уже начали соображать. Казалось, еще немного, и я услышу, как крохотные шестеренки в их головах вращаются, все быстрее с каждым мгновением.

Остальные Владеющие, впрочем, не утруждали себя лишними раздумьями. На них голос разгневанного монарха подействовал единственным образом: как приказ, которому следовало незамедлительно подчиниться. Сразу пятеро титулованных господ окружили Ивана со всех сторон и принялись терзать путы пальцами, перочинными ножами и, кажется, даже зубами. И, конечно же, куда больше мешали друг другу, чем помогали, и все же уже скоро его величество был свободен.

— Господь милосердный, я думал, что уже никогда не дождусь! — Иван блаженно потянулся, разминая затекшие конечности. — Вы даже представить себе не можете, как я рад всех вас видеть.

— Даже меня? — усмехнулся я.

— Тебя — особенно.

Иван рывком поднялся, шагнул вперед и, похоже, собирался заключить меня в медвежьи объятия. Но в последний момент передумал — слишком уж неподобающим выглядело бы подобное. Особенно сейчас, когда где-то на первом этаже Зимнего еще трещали выстрелы.

— Похоже, не ты не слишком-то удивлен, увидев меня среди живых.

— Знаешь… Не уверен, что на этом свете осталось хоть что-нибудь, способное меня удивить. — Иван улыбнулся было — и вдруг снова сдвинул брови. — Колдун — это Геловани! Мы все это время…

— Тоже мне новость. — Я указал «наганом» на мертвых кавалергардов. — Это тоже он сделал?

— А кто же еще?.. Господи, я видел эту тварь вблизи. — Иван сжал кулаки и поморщился так, будто одно только воспоминание о зрелище оказалось почти невыносимым. — И должен сказать, судари, такое непросто забыть. Тот, кто теперь называет себя канцлером Геловани, уже не человек, если вообще когда-то им был.

Я мог многое рассказать о колдунах. Возможно, кое-какие знания даже пригодились бы моим товарищам в предстоящей мясорубке, однако время для лекции определенно было не самым подходящим — у почтенной публики имелись вопросы куда более насущные.

— Но… ваше величество, — Даже Горчакову не удалось полностью скрыть недоумение и растерянность, — какое объяснение может быть всему этому? Кто-то во дворце раскрыл заговор или?..

— Эти болваны? — фыркнул Иван. — Камергеры видят не дальше своего носа, а я имел глупость подпустить к себе графиню Воронцову и тут же превратился в пускающего слюни идиота. Если бы колдун не раскрыл себя сам, весь дворец и дальше плясал бы под его дудку!

— Сам? — переспросил шеф. — Просто связал вас, убил тех несчастных и сбежал? Зачем ему это понадобилось?

— Хотел бы я знать. — Иван развел руками. — Как вы можете догадаться, он был не слишком-то разговорчив. Сказал только, что ему нужно закончить одно дело.

Я почти услышал хруст, с которым понятная мне картина событий пошла трещинами. А потом и вовсе раскололась на части, осыпаясь на пол невидимыми осколками. Только на смену ей пришло лишь невнятная и унизительная пустота. Реальность ворвалась к нам могучим вихрем, однако не принесла даже крупицы ясности. Впрочем, неудивительно: каждый в этой комнате, от рядового «георгиевца» до светлейшего князя Горчакова сыграл свою роль в спектакле. Справился безупречно, в буквальном смысле проживая все до единой строчки, написанные блестящим и коварным драматургом.

Правда, сценарий нам так и не показали.

— Господь милосердный. Но если его величество оставили здесь нарочно, значит…

Последних слов Дельвига я так и не услышал. И вовсе не потому, что их заглушил треск выстрелов, чей-нибудь гневный вопль или внезапное появление кого-то вроде Скавронского в громыхающей броне. Его благородию попросту оказалось нечего сказать.

Звук раздался уже позже. Негромкий, но назойливый и сердитый звон прокатился по комнате. Так неожиданно, что привыкшее к стрельбе «георгиевцы» разом вздрогнули и ощетинились винтовками, выцеливая двери и окна. Я зачем-то взвел курок «нагана», и даже невозмутимый обычно шеф едва заметно дернулся.

Но ничего особенного не случилось. На нас не бросились со всех сторон засевшие в засаде кавалергарды, не засиял в эфире Талант, знаменуя появление целого отряда Владеющих с самим колдуном во главе. Не обрушился потолок, не громыхнула пушка на бронепалубном крейсере, с реки взявшем на прицел дворец. Даже полицейские сирены не спешили к набережной и пока только завывали где-то вдалеке.

Просто вдруг ожил телефонный аппарат на столике в углу.

Глава 38

Самый обычный звук почему-то показался неуместным и даже чуть жутковатым. Скрытый в бакелитовом корпусе аппарата крохотный колокольчик по всем известным мне законам физики не мог выдать серьезную громкость, однако почему-то все равно гремел набатом, заглушая выстрелы внизу и на набережной.

Наверное, даже «георгиевцы» почувствовали, что это не обычный звонок в императорские покои, а нечто куда большее, способное перевернуть весь сегодняшний день с ног на голову. Владеющие хмуро переглядывались, шеф застыл ледяным изваянием, а чутье внутри верещало изо всех сил. То ли предупреждало о последствиях, то ли таким нелепым образом пыталось извиниться, что не проснулось раньше, когда мы с Горчаковым и остальными задорно ломились к расставленной колдуном ловушке.

Впрочем, я и без всякого дара предвидения ничуть не сомневался — дело плохо. На телефонной трубке из дерева и слегка потемневшей бронзы висела всего одна ниточка грядущих событий. Невесомая, неосязаемая и невидимая, но достаточно прочная, чтобы за нее можно было вытащить дрянь поистине космических масштабов.

— Ваше величество, — Горчаков нерешительно переступил с ноги на ногу, — полагаю, нам следует ответить. Если позволите, я могу…

— Не надо.– Я сунул «наган» в карман плаща. — Я сам.

Никто не возражал. Иван благоразумно предпочел отмолчаться, а больше желающих попросту не нашлось. Даже шеф демонстративно отступил на шаг, освобождая мне дорогу. Словно хотел сказать: действуй — в переговорах я не силен.

Как будто умение трепать языком могло чем-то нам помочь.

Однако больше делать было нечего, и я направился к телефону, который продолжал надрываться на столике в углу. Шел, как на расстрел, на ходу протягивая руку. На том конце провода повисло столько недоброй энергии, что пальцы ощутимо покалывало, в воздух вокруг густел, не желая меня пропускать. Да и сама трубка оказалась неожиданно тяжелой, будто само бытие отчаянно противилось предстоящему разговору.

Но я его, конечно же, не послушал.

— Ну здравствуй, Владимир. Надеюсь, с его величеством все в порядке?

Голос в трубке принадлежал Геловани… но не только ему. Болезнь уже успела изуродовать горло, и колдун вливал в трубку чистую силу Таланта, заставляя примитивную электронику делать то, что ему нужно. Динамик добавлял речи немного шуршащей электронной хрипотцы, но уж точно не смог бы изобразить уродливо-жутковатую полифонию, которую я слышал. Со мной будто говорил не один человек, а сразу несколько. Голоса переливались: то сплетались в унисон, то разбегались по частотам и даже чуть отставали друг от друга, повторяя слова рефреном.

— Полагаю, ты хочешь знать, что все это значит? Как пожелаешь, друг мой — я расскажу.

Колдун продолжил, даже не убедившись, что его слушают. Он все предвидел, с самого начала. Знал даже, кто подойдет к аппарату. Или, что еще хуже, каким-то образом мог наблюдать за нами прямо сейчас.

— А если не пожелаю? — буркнул я.

— Пожелаешь. Ты не из тех, кто прячет голову в песок, — прошелестел хор в трубке. — Пока вы носились со своим драгоценным императором, я без всякой спешки готовился завершить ритуал.

— Вот как… А не рановато? — Я жестом подозвал шефа поближе. — Если мне не изменяет память…

— Приятно слышать твое удивление, Владимир. Хоть меня и несколько разочаровывает, что ты до сих пор не сообразил. — От смеха колдуна трубка загудела под пальцами. — Велесова ночь — отличная дата для проведения сложного и затратного ритуала. Пожалуй, лучше ее не придумаешь. Но если уж дело не терпит, можно выбрать и число пораньше, и даже день. К примеру, сегодняшний вполне подойдет. Особенно когда под рукой такой мощный ингредиент, как кровь влюбленной женщины. — Голоса в динамике вновь разделились, превращаясь в набирающий мощь инфернальный хор. — А у меня ее тут как раз предостаточно!

— Только попробуй! — Я стиснул трубку так, что дерево захрустело. — Ты не посмеешь, или…

— Я уже посмел, друг мой. Все остальное, лишь вопрос времени, — отозвался колдун. — И времени очень недолгого. Так что я от всей души рекомендую вам, судари, подняться на крышу дворца и любоваться зрелищем.

— Каким зрелищем?.. — одними губами прошептал нависший над моим плечом Горчаков. — Что он задумал?

— Скоро узнаете, ваша светлость. — Колдун каким-то непостижимым образом услышал вопрос. — Не могу же я раскрыть все карты заранее. За сим, милостивые судари, позвольте попрощаться. Доброго дня.

Телефонный аппарат смолк, но я еще несколько мгновений стоял, прокручивая в голове разговор. И только потом нашел в себе силы положить трубку.

— Ритуал… ритуал сегодня. — Мне пришлось повторить — в горле неожиданно пересохло, и слова никак не желали выходить наружу. — Сейчас.

— Но где, друг мой? — вздохнул Горчаков. — Даже если вообразить, что у нас хватило бы сил остановить нашего врага, его для начала следует найти.

— Подняться на крышу и любоваться… — я вполголоса повторил слова колдуна. — Он хочет, чтобы мы видели!

Хитрая тварь в очередной раз переиграла нас всех. Обвела вокруг пальца. Но насколько безупречным ни был его план, в одном гнилой старикашка все-таки прокололся. Даже столетия не смогли полностью вытравить непомерное тщеславие и он, сам того не желая, дал мне подсказку. Крохотную, возможно, и вовсе бесполезную.

Но и это куда больше, чем ничего.

— Он где-то рядом! Подготовка к ритуалу требует времени, значит, уехал недалеко. — Я прошагал к окну и откинул занавеску. — Нужно место поблизости. Там, где ему не помешают.

— Как насчет крепости? — Шеф указал на возвышающийся над водой золоченый шпиль Петропавловского собора. — Вполне сгодится.

Сердце города. Место силы, и к тому же расположенное на острове, в стороне от центральных улиц. Кортеж канцлера неожиданно меняет маршрут и через каких-то минут десять после отправки из Зимнего исчезает за воротами крепости. И там, под защитой штыков караульных и толстых стен бастионов, его светлость волен делать все, что угодно черной душонке.

Лучше не придумаешь.

— Он там, — процедил я сквозь зубы. — Прямо у нас под носом.

— Мы должны его остановить! — Глаза Ивана полыхнули алым пламенем. — Идем!

— Нет, ваше величество! — Горчаков ухватил государя под локоть. — Это слишком опасно. Позвольте нам…

— Ну уж нет. Я не собираюсь отсиживаться во дворце, пока в моем городе хозяйничает эта мразь.

Иван решительно направился к двери, без особого труда утягивая за собой внушительную фигуру экс-канцлера. Каких-то несколько часов без Воронцовой не только привели его в норму, но и, казалось, даже прибавили сил. Родовой Талант бурлил в крови, выжигая сладкую отраву, и рвался в бой.

И нам оставалось только следовать за государем. Через заваленную трупами кавалергардов анфиладу и дальше вниз, по парадной лестнице и

— Что?.. Нет, не стреляйте!

Из-за колонны показался высокий седовласый мужчина в форме Преображенского полка. Присмотревшись, я разглядел на его плечах генеральские погоны. Похоже, «георгиевцы» все-таки не устояли, и во дворец прорвалось подкрепление. Солдаты прятались в галерее и не спешили подставляться под пули, мне все удалось насчитать около двух дюжин. И это не считая тех, кто наверняка уже вовсю ломился внутрь с набережной или со стороны Адмиралтейства.

— Ваше величество… Господи, вы в порядке? — Генерал осторожно двинулся вперед, на ходу поднимая руки. — Кто-нибудь может объяснить, что вообще происходит?

— Я лично принимаю командование! — Иван бесстрашно спустился в галерею навстречу штыкам, грудью, закрывая нас с Горчаковым. — Соберите своих людей и отправляйтесь в Петропавловскую крепость. Мы должны арестовать канцлера Геловани.

— Но… позвольте ваше величество, — вытаращился генерал, — я не…

— Вы смеете обсуждать мои приказы⁈ Выполняйте!

На мгновение мне показалось, что Иван сейчас разрежет бедного вояку надвое, но, к счастью, обошлось: умение и необходимость подчиняться старшему по званию и положению в будущих офицеров вбивали намертво еще с военных школ и кадетских корпусов, так что его превосходительство счел за благо убраться с дороги, не задавая более никаких вопросов. Из-за колонн послышались отрывистые команды, и «преображенцы» загремели сапогами по полу, удаляясь куда-то в сторону центрального вестибюля.

— У вас есть машина? — поинтересовался Иван. — Не знаю, осталось ли хоть что-нибудь во дворце.

— Грузовик у ворот на Миллионной. — Я свернул в сторону восточного крыла. — Не «Мерседес», конечно, но сойдет.

То ли во дворце заработала неведомая мне внутренняя связь, то ли придворные, солдаты и шпики обладали каким-то особенным чутьем на проявления монаршей воли, по пути нам попались от силы с полдюжины человек. А все прочие обитатели Зимнего, похоже, решили благоразумно остаться в кабинетах и гостиных, и к выходу нас вели пустые коридоры.

— Подвинься! — буркнул Иван, плюхаясь на сиденье.

— Подождите меня, судари. Не могу же я пропустить все самое интересное.

Не знаю, каких усилий стоило Горчакову поспевать за нами, однако последнее место в кабине досталось ему. Шефу с «георгиевцами» пришлось ехать в кузове, и самые медлительные из них запрыгивали через борт уже на ходу. Я осторожно выкатил грузовик на Миллионную задним ходом, развернулся и вдавил газ, давая волю мотору.

— Эта колымага может ехать быстрее? — Иван нетерпеливо толкнул меня локтем в бок. — Плетемся, как черепахи…

Я молча вздохнул. Тяжелая машина без особого труда везла две дюжины человек, однако гоночным характером, конечно же, не обладала. Стены Зимнего проплывали за стеклами кабины издевательски-неторопливо, и только забравшись на Дворцовый мост грузовик, наконец, набрал ход. Стрелка спидометра перевалила отметку в шестьдесят километров в час, потом в семьдесят, на мгновение застыла — и все-таки поползла дальше.

Но и этого явно не хватало. Время уходило куда быстрее, чем мы приближались к крепости, и я почти физически ощущал, что оно вот-вот закончится. Небо оставалось ясным, однако над городом стремительно сгущались тучи, которые не смог бы увидеть даже самый зоркий глаз.

— Ты тоже это чувствуешь, да? — пробормотал Иван. — На плечи давит, как будто ящик несешь…

Метафора получилась в самый раз. С той только поправкой, что ползущая нам навстречу недобрая сила была тяжелее любого груза. Колдун со своими прихвостнями уже заканчивал работу, ритуал вытягивал энергию буквально отовсюду и готовился обрушить ее на Петербург.

Оставалось только поставить кровавую точку. То ли Талант Вяземской не ограничивался искусством врачевать раны, то ли наша недолгая связь оказалась куда прочнее, чем я считал — я ощущал не только страх, но и физическую боль. Чужую, и все же достаточно близкую, чтобы дотянуться до тела. И когда жертвенный клинок, занесенный почти в километре отсюда, я на мгновение почувствовал, как в грудь входит острая сталь.

В глазах потемнело, и непослушный руль рванулся из пальцев. Грузовик соскочил с дороги и, прочертив бортом по основанию Ростральной колонны, замер.

— Эй, что случилось? — Иван ухватил меня за плечи и принялся трясти. — Ты ранен⁈

— Нет, — простонал я и потянулся к рычагу справа. — Жить буду. Поехали дальше, пока…

— Поздно, друзья мои, — помертвевшим голосом проговорил Горчаков, вытягивая руку вперед. — Мы опоздали.

Я не сразу понял, куда он показывает. И только потом сообразил взглянуть не на саму крепость, а выше. Я уже видел подобное на кладбище у Александро-Невской лавры в день знакомства с покойным Юсуповым, но на этот раз зрелище вышло куда масштабнее.

Человек, который смог бы не заметить колоссальный выброс мощи Таланта, пожалуй, даже назвал бы его ярким и красивым. Ангел на золотой игле шпиля Петропавловского собора на мгновение вспыхнул так ярко, что стало больно глазам.

И принялся резать темнеющее вечернее небо.

Глава 39

— Мне многое приходилось видеть, но такое… — Горчаков в очередной раз скосился на расползающуюся над городом кляксу. — Черт бы побрал…

— Не упоминайте всуе, ваша светлость, — буркнул я. — Вполне может пролезть. Собственной персоной.

И черт — Рогатый — и вся его свита из Леших, Жаб, Упырей и вообще кто угодно. Вплоть до летуна размером с пассажирский авиалайнер. Конечно же, если властитель небес мертвого снизойдет до такой ерунды, как очередной Прорыв.

И все определенно указывало, что снизойдет. И непременно спустится из-за серых туч узнать, что за суету затеяла наземная мелюзга. Сложит гигантские крылья, сядет, распугивая нечисть громогласным ревом, а потом протиснется…

Или просто возьмет и пройдет — Прорыв разрастался до поистине неприличных размеров. Его нижний край скрылся за стенами крепости и наверняка уже успел спуститься до земли, а дальний протянулся через половину острова и явно не собирался останавливаться.

— Он так до Троицкого моста дойдет. — Иван будто прочитал мои мысли. — Зараза…

— Как бы не до Литейного, — вздохнул я, поворачивая руль. — Километра на два выйдет.

— Господь милосердный! От всей души надеюсь, что вы ошибаетесь, друг мой.

Ранее я не замечал в Горчакове даже намека на набожность, однако пока мы катились по Кронверкской набережной, его светлость перекрестился не менее трех раз. То ли неожиданно и истово уверовав, то ли в отчаянной надежде, что далекий и недоступный для связи Создатель все же озаботиться делами простых смертных и вмешается лично.

Потому как справиться с катастрофой такого масштаба эти самые смертные уже не могли. Я прикинул, каких размеров Прорыв достигнет уже через минуту или две, и с прискорбием отметил, что даже сумей Дельвиг и его товарищи из Ордена собраться в одного десятиметрового капеллана, заштопать дыру величиной с целый остров им будет все равно не под силу… Или это займет столько времени, что нечисть успеет сожрать половину города.

— Давай на мост! — Иван хлопнул меня по плечу. — И сразу к воротам. Если там еще есть живые — им нужно помочь.

Мотор грузовика натужно ревел, но голос винтовок и пулеметов оказался громче. Петропавловская крепость уже давно превратилась из военной твердыни в тюрьму, музей и памятник архитектуры, однако какой-никакой гарнизон внутри все же имелся. И солдаты явно не собирались уступать нечисти и сдавать бастионы без боя. Хоть им и приходилось туго: где-то за стенами еще кипело сражение, но снаружи уже появились первые раненые.

Я едва успел затормозить перед воротами, когда Иван на ходу выпрыгнул из кабины, чуть не уронив на мостовую замешкавшегося Горчакова.

— Держать оборону! — рявкнул он. — И немедленно доложите… Кто здесь главный⁈

— Капитан Федоров, ваше величество. Лейб-гвардии егерский полк!

Невысокий мужичок со здоровенный ссадиной на лбу появился неведомо откуда и тут же вытянулся перед нами по струнке.

— Несем потери, — отрапортовал он — и вдруг сорвался на крик, — Господи, вы бы видели, что там творится! Они… они повсюду, жрут людей, как…

— Спокойно, капитан! — Иван навис над съежившимся воякой. — Соберите своих людей и удерживайте мост. Подкрепление уже близко.

Пусть никто не готовил «георгиевцев» к Прорыву таких размеров, истреблять нечисть они умели. И первыми спешили на помощь: на Троицком мосту уже вовсю ревели грузовики. Три, четыре… Я насчитал с полдюжины машин. Целая рота солдат с пулеметами и, может быть, даже артиллерией. Вполне достаточно, чтобы занять единственный мост, ведущий в крепость, и сделать так, чтобы ни одна зубастая тварь не выбралась в город.

— За мной! — Я подобрал с мостовой выброшенную кем-то винтовку. — Зададим нечисти жару!

Сказать, впрочем, оказалось куда проще, чем сделать. Стоило нам зайти за ворота, как моим глазам открылось зрелище, которое любой нормальный человек с удовольствием понаблюдал бы на огромном экране кинотеатра, но никак не вживую, да еще и так близко.

Обилие нечисти тянуло на голливудский блокбастер — одних только Жаб я насчитал сразу четыре штуки, а от Упырей с Лешими рябило в глазах. Солдаты кромсали тварей пулеметными очередями, швыряли гранаты и били из винтовок, но все равно были вынуждены отступать, то и дело орудуя штыками и саблями. А плотоядные войска все продолжали и продолжали напирать, вылезая из Прорыва, который уже занял чуть ли не всю крепость. Очертания внутренних Петровских ворот стен вдалеке рябили, скрытые за полупрозрачной пеленой, и то и дело исчезали, когда прореха в бытие выплевывала очередную порцию зубастых уродцев.

— Посторонитесь, судари. — Иван шагнул вперед. — Сейчас я их…

То ли его величество изрядно практиковался в последний месяц, то ли визит в мертвый мир в несколько раз усилил и без того немалый родовой Талант, грозный монарший взгляд оказался страшнее всех пулеметов и винтовок вместе взятых. Огненная полоса дважды прошлась по крепости из стороны в сторону, и поголовье нечисти сократилось чуть ли не втрое. Концентрированное и сплетенное у тугой пучок боевое пламя с одинаковой легкостью кромсало и медлительных Упырей, и тварей покрупнее. Огромная Жаба в паре десятков шагов неуклюже завалилась на бок, потеряв обе передние лапы разом, завопила, но тут же смолкла, когда Иван ударил снова, разрезая гигантскую жирную тушу надвое.

Дельвиг спалил подбирающегося справа Лешего, а за ним в бой вступил и Горчаков: снова вспыхнул, разбрасывая полыхающие ошметки плаща, и принялся швырять в нечисть сгустки пламени. Мы с шефом подобными Талантами, к сожалению, не обладали, поэтому просто палили из винтовок, а когда магазины опустели, пошли в штыковую. Вдохновленные нашим примером «георгиевцы» с местным гарнизоном тоже взбодрились и будто обрели второе дыхание. Их пулеметы, минуту назад истерично голосящие беспорядочным треском, успокоились и заработали в унисон, прицельно щелкая короткими очередями.

Но закрепить успех мы так и не смогли. Даже с подоспевшим со стороны ворот подкреплением нас все-таки было слишком мало, а поток нечисти из Прорыва явно не собирался прекращаться. Иван с Горчаковым понемногу выдыхались, винтовки и пулеметы замолкали, а Упыри продолжали переть толпой, понемногу снова захватывая отвоеванные нами метры. Где-то за Прорывом проступал в дымке огромный силуэт Рогатого…

А я туда уже не смотрел. Нам приходилось отступать по трупам, ботинки то и дело скользили по черной жиже, залившей мостовую, но взгляд будто намертво приковало к сгорбленной человеческой фигуре у самой кромки Прорыва. Колдун стоял, не скрываясь. Болезнь и ритуал иссушили его так, что он казался крохотным и беззащитным даже рядом с Упырями, а Жабы и вовсе не заметили бы досадную помеху внизу и наверняка затоптали.

И все же обходили на расстоянии. Поток нечисти огибал колдуна с обеих сторон, будто он каким-то образом смог создать небольшой круг, куда извне не проникали ни зубастые твари, ни пули, ни даже пламя, порожденное Талантом.

— Ваше величество, вы видите⁈ — Я стряхнул со штыка очередную Упыриную тушу. — Он там! Сможете?..

— Едва ли, — прохрипел Иван. — Слишком далеко. Надо подобраться поближе к тем воротам!

И перед этим каким-то образом одолеть полторы-две сотни шагов через крепость, кишащую кровожадными уродцами. Скрипнув зубами от бессильной злобы, я вырвал у Дельвига из рук винтовку и, прицелившись, выстрелил. Потом еще. И еще. Может, даже попал, однако пули не причинили колдуну никакого вреда. Если мне и удалось добиться чего-то, то разве только привлечь к себе внимание: скрюченная черная фигурка развернулась спиной и, опираясь на трость, зашагала к Прорыву.

— Пусть уходит, — прогудел Горчаков. — Достанем его в другой раз. Сейчас нам следует думать о…

— Ну уж нет, судари. — Я отшвырнул винтовку и принялся стаскивать плащ. — Не знаю, как вы, а я собираюсь поохотиться.

— Сумасшедший! — Иван обеими руками схватил меня за локоть. — Нас всех там порвут на части… Бога ради, что ты задумал⁈

— Человеку его не догнать, — отозвался я. — А вот я, пожалуй, попробую. И заранее извиняюсь за то, что вам предстоит увидеть, друзья мои.

Последние слова наверняка прозвучали совсем неразборчиво — глотка уже начала меняться. Зубы отросли чуть ли не вдвое, нос и челюсти вытянулись вперед. Ботинки на ногах с треском разлетелись, а одежда лопнула по швам: Талант перекраивал меня, превращая лицо в оскаленную звериную морду, а хрупкое и несовершенное человеческое тело — в другое, огромное и могучее. Чуть ли не впятеро тяжелее прежнего, покрытое меховой броней и самой природой оснащенное убийственным арсеналом. Трансформация далась куда легче, чем когда-либо раньше, и через несколько мгновений я толкнул боком застывшего от удивления Дельвига и с ревом врезался в ряды нечисти.

Упыри тут же навалились со всех сторон, пытаясь схватить меня, но не успевали — на четырех лапах я оказался куда проворнее. Лавировал среди неповоротливых и слабых силуэтов, разбрасывая их, как кегли. Так быстро, что даже само время услужливо замедлялось: сердитые пулеметные очереди превращались в мерный грохот, а нечисть вокруг, казалось, и вовсе застыла на месте.

Я сам не заметил, как оказался рядом с Прорывом. И прыгнул вперед без всяких раздумий: зверь полностью перехватил управление и избавился от всего, что хоть как-то могло помешать нам охотиться. Стрельба, город за спиной, товарищи и даже смертельная опасность вдруг исчезли. Остались только я и два ряда острых зубов, которые следовало как можно скорее вонзить в тощую гнилую шею колдуна.

Тугая пелена легонько коснулась морды и будто попыталась задержать, но потом все же пропустила, и через мгновение я ступил на почерневшие камни. Мертвый мир встретил меня неожиданным простором: то ли у нечисти, наконец, закончились резервы, то ли я каким-то образом смог выбрать дорогу, по которой здесь смело пройти только одно существо.

Колдун еле ковылял на своей палке, забавно подергивая иссушенными плечами, однако убрался уже далеко, и расстояние между нами не спешило сокращаться. Я кромсал зубами попадавшихся на пути Упырей и Леших и мчался огромными прыжками, но каждый шаг приходилось буквально выгрызать, словно сами законы этого мира ополчились против меня и изо всех сил подыгрывали врагу.

Плевать — обойдусь и без союзников. Злоба бурлила в крови, сжигая дотла все прочие чувства, и волокла меня вперед, даже когда казавшаяся безграничной мощь звериного тела уже готова была подвести и закончиться. Разбег — и я всеми четырьмя лапами оттолкнулся от камней, взмыл в воздух, готовясь обрушиться на хрупкую черную фигурку…

Но так и не допрыгнул. Чужая сила остановила меня надежнее каменной стены. Врезала по морде, сбросила вниз, а потом снова подхватила и швырнула обратно, протащив боком по мостовой и ломая кости. От удара потемнело в глазах, и я тут же перестал чувствовать задние лапы. Все тело превратилось в один сплошной сгусток боли, оставив мне только бесполезный слух.

— Человечность, — донесся откуда-то усталый голос. — Удивительное все-таки свойство души. Удивительное и ненужное.

Глава 40

Драка — это движение. Движение — жизнь. Отсутствие движения — смерть. Только так и не иначе. Будешь лежать — умрешь. Встанешь, попробуешь драться… Здесь возможностей становилось несколько больше, однако раздумывать о них определенно не стоило. В зверином теле любые умозаключения упрощались до невозможности, поэтому и времени почти не расходовали: грохот и треск от собственного падения еще звучали в ушах, а я уже поднимался. Медленно и неуклюже, на одних только передних лапах — задние все еще отказывались слушаться. Половина тела тащилась по мостовой, превратившись в бесполезный груз, но зверь не сдавался. Упрямо полз вперед, скалился и рычал, примериваясь к еще одному броску — пусть даже такому же безнадежному.

— Ну уж нет, погоди. Неужели тебе самому хотелось бы закончить вот так? — Колдун отступил на пару шагов. — Будь добр, вернись в нормальный вид.

Трость слегка приподнялась, ударила кончиком о камни, и на меня будто обрушилась бетонная плита. А может, и сразу несколько: невидимая, но вполне осязаемая сила беспощадно давила меня, вжимала и комкала, заставляя вновь изменить форму. Зверь отчаянно сопротивлялся, ревел, тянулся исчезающими в лапах к врагу, и казалось, что схватка идет на равных, что еще немного, и я смогу подняться и покончить с врагом одним смертоносным прыжком. Обрушусь на хрупкую беззащитную фигурку, опрокину мостовую и одним взмахом челюстей поставлю во всей этой истории жирную точку.

Не обрушился. И не поставил. Колдуну тоже пришлось несладко — он отступал, снова стучал тростью, выжимал себя досуха, опустошая резерв, и с каждым шагом все больше гнулся к земле, будто вес собственного тщедушного и больного тела становился для него непосильной ношей… Но схватку все-таки выиграл: втиснул меня обратно в человеческий облик и остановил — на этот раз, похоже, уже окончательно. Я лежал так близко, что мог бы дотянуться кончиками пальцев до покрытых черным пеплом ботинок.

Будь у меня силы хотя бы на это.

— Ну вот. Теперь мы можем никуда не спешить. — Колдун устало оперся на трость. — Полагаю, у тебя накопилось немало вопросов.

— И ты ответишь? — Я сплюнул скопившуюся во рту кровь — Неужели так хочешь поболтать?

— А почему бы, собственно, и нет? Времени у нас предостаточно, да и обстановка располагает… Полюбуйся.

Я отчаянно не хотел подыгрывать гнилому старикашке даже в такой мелочи, но все-таки не выдержал и кое-как повернулся туда, куда указывала резная рукоять трости.

Лучше бы не поворачивался — тогда можно было бы умереть если не с чувством выполненного долго, то хотя бы с надеждой, что все закончится хорошо, наши победят, а город будет каким-то чудом спасен. Но открывшееся моим глазам зрелище вполне однозначно указывало, что Петербург уже никогда не станет прежним. А то и вовсе превратится в копию своего дотла сгоревшего близнеца по эту сторону мироздания.

Прорыв уже растянулся километра на два и продолжал расти. И фонил так, что нечисть стягивалась к нему со всего мертвого города. Лешие, Жабы и целое полчище Упырей лезли из руин, шаркали когтистыми лапами по мостовой и спешили поскорее добраться до сияющей пелены, а где-то чуть дальше в тумане проступали силуэты тварей покрупнее.

— Ты сумасшедший, — одними губами прошептал я. — Псих конченный, идиот…

— Напротив, друг мой, я полностью в своем уме. Можно сказать, мое сознание почти совершенно, потому как уже давно лишено жалости, бессмысленного сострадания и прочих человеческих страстей. — Колдун стукнул тростью и подошел чуть ближе. — Когда живешь так долго, когда располагаешь настоящим могущество, все это понемногу становится ненужным. И только мешает видеть цель.

— Какую? — проворчал я, кое-как переваливаясь на бок. — Угробить всех? Превратить наш мир в подобие этого?

— Ни в коем случае. Не сомневаюсь, что тебе и твоим друзьям отчаянно хочется считать меня безумцем, этаким воплощением чистого зла, готовым сеять разрушение исключительно ради прихоти собственной черной души. Однако это не так. Не я служу смерти, создавшей все это, — Колдун поднял трость и описал круг над головой, — а она служит мне. И все, что я когда-либо делал или собираюсь сделать, подчинено одной-единственной цели.

— И какой же? — усмехнулся я. — Какими же благими намерениями ты оправдаешь огромный Прорыв в самом центре города? Погибнут люди, и закрывать эту дверцу будут еще несколько месяцев. Если вообще сумеют закрыть.

Не то, чтобы мне так уж хотелось узнать истинные намерения колдуна и вести этот бестолковый диалог в духе голливудских блокбастеров, но каждое сказанное нами слово продлевало мое существование на этом свете. Мертвый мир определенно был не самым уютным местом, однако здесь мое тело продолжало регенерировать, а изуродованный непомерным могуществом полутруп колдуна понемногу сгорал, расходуя и без того крохотные остатки сил. Каждая секунда незримо работала на меня. А значит, следовало дать зверю внутри как можно больше этих секунд. И когда я смогу хотя бы пошевелиться, когда оттолкнусь ожившей ногой от черных камней…

— Несколько месяцев, — задумчиво повторил колдун. — Знаешь, я уже успел забыть, что кому-то нужно считать время такими крохами… Ты прав — эту дверцу закроют, рано или поздно. Болтуны-иереи из Ордена Святого Георгия умеют куда больше, чем кажется. Они справятся. Полгода, может, год — и Прорыв исчезнет. Но свое дело сделает.

Если бы это не было зряшней тратой энергии, я непременно пару раз ударился бы затылком о мостовую. Чтобы наказать себя за очередную глупость и неумение увидеть то, что все время буквально лежало на поверхности.

— Владеющие… — одними губами прошептал я.

— Наконец-то сообразил, — кивнул колдун. — Владеющие. Сотни и тысячи детей через пару десятков лет вырастут и станут цветом нации. Наделенные Талантами необычайной силы и рожденные от достойных родителей, которых я так кстати собрал в Петербурге. И которые будут бесконечно преданы мне. После того, как я… то есть ты вернешься отсюда победителем.

— Что? Я не ослышался — ты хочешь забрать мою личину? — Я не выдержал и рассмеялся, и сломанные ребра тут же отозвались болью. — И это твой коварный план? Надеешься, что получится второй раз провернуть старый фокус?

— Далеко не второй, друг мой… Но ты прав. — Колдун снова склонил голову. — Именно это я сделаю.

— Никто не поверит. Ты не сможешь…

— А вот тут ты как раз ошибаешься. Смогу.

Колдун подошел еще ближе, и я, наконец, смог рассмотреть его лицо. Точнее, какую-то уродливую маску из высохшей плоти, в который почти ничего уже не напоминало светлейшего князя Геловани. Нос ввалился, губы высохли, обнажая зубы, будто в усмешке. Пожелтевшая кожа потрескалась на лбу и скулах и уже начала отслаиваться. Живыми остались только глаза — серая сталь, поблескивающая мощью Таланта. И ума — извращенного, уже давно не человеческого, однако в полной мере полноценного и здравого. Колдун много раз обманывал всех и обводил меня вокруг пальца, однако на этот раз все же не соврал: хаос, превративший его тело в едва ходящую мумию, не коснулся сознания.

Старикашка прекрасно знал, что делал.

— Смогу, — повторил он, опуская кончик трости мне на грудь. — Я многое знаю о других. А о тебе, друг мой, знаю даже больше. Знаю все.

— Это вряд ли. — Я все-таки нашел в себе силы огрызнуться. — Ты даже представления не имеешь, кто я такой.

— Откуда такая уверенность? Ну же, подумай… Сколько лет ты живешь на свете? Тысячу? Нет, еще больше — ведь так? — Мертвые губы растянулись в улыбке. — Неужели до сих пор не догадался?

Догадался… наверное. И не сейчас, не пару минут или часов назад, а куда раньше. Может, еще в те дни, когда по уши закапывался в пожелтевшие от времени бумаги и газетные вырезки, пытаясь отыскать хоть какие-то следы тех, кто никак не мог исчезнуть без следа и оставить после себя только куцые строчки в армейских архивах. Когда сообразил, что кто-то методично избавлялся от древних воителей, с непостижимым умением и коварством отправляя их на тот свет одного за другим. Иногда хитростью, иногда грубой силой, но так или иначе превосходя их всех до единого — даже шефа, вынужденного бежать и два года гнить заживо в истлевшем городе по ту сторону Прорывов.

Тот, кто провернул все это, определенно был слишком осторожен и хитер, чтобы просто взять и умереть под развалинами, когда снаряд из японской гаубицы угодил в каземат форта Порт-Артуре в декабре одна тысяча девятьсот четвертого.

Я догадался — но даже сейчас измученный разум отчаянно пытался выкрутиться, придумывая разом тысячи отговорок и возможных вариантов, лишь бы не признавать истину. Изящную и красивую в своей совершенной простоте, и одновременно бесконечно-уродливую.

— Ах ты старая мразь, — прорычал я. — Твою ж…

— И твою, между прочим, тоже. Представления не имею, как так вышло, но даже мать у нас в некотором роде одна. И как же мне тебя называть? Братом? Или, может, по имени?

Колдун провел ладонью по лицу, и мертвая маска, когда-то принадлежавшая князю Геловани, исчезла. И не только она. Я видел, как сквозь пальцы осыпаются, превращаясь в труху, чужие жизни, и сквозь них проступает истинная сущность. Не древнее чудище, не жуткий старец, не хрестоматийный антагонист с мефистофельской язвительной физиономией и подкрученными кверху черными усиками. И уж точно не абсолютное зло как оно есть.

Просто человек — уже давно не молодой, больной и очень-очень усталый.

Над ним изрядно потрудилось время. Не прожитые века, а последние несколько лет, которые колдун отдал силе, которую так и не смог по-настоящему обуздать. Взятая взаймы мощь Таланта исковеркала его, состарив раньше срока и превратив самое обычное лицо в воплощение уродства. Но я все равно узнал черты.

Потому что видел их тысячи и тысячи раз — с тех самых пор, как люди придумали зеркало.

— Чего я бы только не дал, чтобы узнать, откуда ты пришел, — прокаркал колдун. — Вместе мы могли бы… Впрочем, стоит ли жалеть? Разве могла наша встреча закончиться иначе — если уж тебе было угодно прожить целую вечность и остаться упрямым солдафоном?

— А тебе было угодно прожить целую вечность и остаться самоуверенным болваном, который решил на досуге заняться евгеникой, — отозвался я. — Знаешь, я тоже не в восторге.

Острота оказалась удачной: колдун рассмеялся — и тут же закашлялся, буквально повиснув на трости.

— И это цена победы? — поинтересовался я. — Уничтожить половину города, чтобы перед смертью немного побыть царьком без короны?.. Сколько тебе осталось, как думаешь?

— Полагаю, года три или четыре. — Колдун выпрямился и тыльной стороной ладони вытер выступившую на губах кровь. — Не так уж много, но все же достаточно, чтобы навести порядок.

— Три или четыре? — Я украдкой подтянул ожившие ноги. — Сильно сомневаюсь. Слишком паршиво выглядишь.

— Страна требует жертв. — Колдун пожал плечами. — Та самая, которую ты, между прочим, поклялся защищать.

— Как именно? Наполнив столицу кровожадными уродцами?

— Уж тебе ли не знать, что перемены всегда требуют великих потрясений. Осмелюсь даже предположить, что будь ты хоть немного дальновиднее — сам бы смог заглянуть на несколько лет вперед и понять, что нас ждет. — Колдун на мгновение смолк, снова навалившись на трость, но потом все-таки нашел силы продолжить: — Старуха-Европа не желает жить спокойно. Начнется война, и на этот раз такая, что по сравнению с ней грызня с японцами покажется сущей мелочью. И без сильных Владеющих мы ее проиграем. И тогда Российская Империя падет. Может, не сразу, но…

Я мог бы возразить. Мог бы рассказать, что у меня есть будущее, за которое можно и нужно сражаться. Что на смену Империи придет другая, куда сильнее и крепче предыдущей, а за нею и третья — не лучше и не хуже двух других. Что огромная страна, занявшая одну восьмую часть суши на планете Земля, уже гибла, уже восставала буквально из пепла и, если придется, сделает это снова. Что великие потрясения порой случаются сами по себе и их уж точно не следует создавать своими силами.

О да, я определенно много чего мог рассказать.

Но, собственно, зачем?

— Переубедить друг друга у нас все равно не получится. Так что предлагаю сразу перейти к мордобою. Можешь еще разок-другой показать свои фокусы, если есть желание. — Я стиснул зубы и кое-как поднялся на ноги, прихватив тяжелый камень из мостовой. — А потом я пробью тебе башку.

Колдун отступил на шаг. И я почему-то не увидел в его глазах удивления, только неподдельное уважение и… нет, даже не страх — скорее мрачное понимание, что второй раз вышибить из меня дух Талантом, пожалуй, уже не выйдет, а блестящая партия вполне может прямо сейчас обрести весьма неожиданный финал.

Во взгляде напротив не было и ненависти. Мое исковерканное и несчастное альтер эго ничуть не злилось, что одна маленькая промашка и чересчур затянувшийся разговор могут стоить и жизни и, что куда важнее, бесценной и годами вынашиваемой затеи перекроить родную страну по собственному плану. Колдун, в сущности, не имел против меня ничего личного. Только понимание, что обратно в Петербург, пока еще принадлежащий людям, вернется лишь один из нас. А непреодолимый и непримиримый конфликт интересов закончится чьей-нибудь головой, размазанной по черным камням мостовой.

И никак иначе.

— А ты крепкий. И упрямый… Что ж, как пожелаешь. — Колдун подобрался и перехватил трость так, будто действительно собирался использовать ее в бою. — Постараюсь не испортить лицо. Оно мне еще понадобится.

Эпилог

Долго он жил. Немыслимо, не по-людски долго, даже по меркам наделенных Талантом могучих старцев, которые и сами порой разменивали вторую сотню лет. Менял имена и личины. И документы менял — с тех пор, как они вообще появились. Сражался на каждой из войн, что грызли его страну еще с тех времен, когда ее столица располагалась в далеком отсюда городе Киеве.

Но в генералы никогда не рвался. Держался среди простых солдат да обер-офицеров, а порой и в одиночку в бой ходил — благо, силы позволяли. Поэтому и проживал простые и порой совсем короткие жизни, намертво врастая в каждую новую персоналию. Нет, свое настоящее грозное имя он — то самое, что навсегда осталось в былинах и сказаниях — он не забыл. Однако всякий раз пользоваться новым. И даже сейчас о себе думал исключительно в третьем скромном лице. И всерьез считал не легендарным древним воителем, а Игорем Никитиным, отставным фельдфебелем лейб-гвардии Сибирского полка.

А простому вояке положено свое дело делать. Даже когда падает на мостовую последний солдат из отряда, а их благородия буквально силой утаскивают рвущегося в бой императора подальше от свалки. Даже когда не торопится подкрепление, а винтовка в руках становится скользкой от вонючей и едкой черной жижи, которая заменяет нечисти кровь. Когда уже нет ни сил, ни патронов, штык у самого основания сломан, а твари все продолжают и продолжают идти.

И уж тем более — когда победа близка, а за спиной вновь просыпаются смолкшие пулеметы, и свинцовый ливень в мгновение ока выкашивает ряды врагов, которые уже совсем не кажутся страшными и непобедимыми.

А еще солдату положено выручать товарища, пусть даже для этого придется рискнуть собственной шкурой. Не стал Игорь дожидаться, пока Владеющие офицеры и примчавшиеся на зов государя капелланы выжгут всю дрянь в крепости, а сразу же и бросился к Прорыву. И повел бы остальных, да только вести оказалось уже некого — все гвардейцы из Георгиевского полка среди порубленной нечисти лежать остались, а хмурые «преображенцы» только пожимали плечами. И уж точно не спешили лезть туда, куда нормально человеку лезть и вовсе не полагается, путь даже и по важному делу.

Вот и пришлось Игорю идти одному. Подобрал с мостовой винтовку, закинул за плечо, набил карманы патронами, сунул «наган» за пояс, взял в руки саблю острую — да и пошел. Шагал по мертвечине, рубил наотмашь, если кто из Леших и Упырей навстречу попадался. Не торопился — знал, что в таком деле спешка только навредит, а Прорыв, хоть бы и неплохо оно, сам собой никуда не денется.

А как подошел на десять шагов — так и встал. Мертвым грузом повисла винтовка на ремне, потянул к земле «наган» за поясом. А сабля в десять пудов весом показалась, будто вся сила враз куда-то подевалась. И как ни старался Игорь, вперед хоть бы и на волос не двинулся.

Словно сама мать-земля крепко ноги держала. И говорила: не твое это, сынок, дело. У друга твоего с недругом свой разговор, особый. Который никому другому ни видеть, ни слышать не положено. И уж кому суждено с той стороны вернуться, тот и придет. Сами порешают.

Двое дерутся — третий, выходит, не мешай.

И оставалось Игорю только ждать — а тому солдат обучен не хуже прочего. Сидел, отдыхал, смоля в зубах папиросу. Да смотрел, как уносят мертвых и раненых. Как выставляют гвардейцы караулы с пушками и пулеметами, как щелкают винтовки, срезая редкую уже в крепости нечисть. Как плетут свои невидимые письмена капелланы с седобородыми иереями… Только будто бы и без толку плетут. Перестал Прорыв расти, однако и меньше ничуть не стал. Не по силам оказалась старым обрядам такая прореха в мире. Но все равно старались, как могли.

А старание вещь такая — может, и не сразу, а свою пользу принесет.

Долго Игорь сидел. Не час и не два, а побольше. Уж чуть ли не целую пачку папирос извел, а друга все не было. То ли не желала та сторона обратно выпускать, то ли одолел его проклятый колдун. А может, оба насмерть легли, и некому возвратиться стало. И другой давно бы устал. Отчаялся бы терпеть и всякую надежду утратил. Но что обычному человеку время, для Игоря и вовсе мгновение малое. Такое, что и стрелка на часах не дернется. Вот он и ждал.

И дождался.

Расступилась пелена, и показался оттуда не Упырь и не Леший зубастый, а человек. Сам Волков — молодой, только из тех молодых, что постарше иных старых будут. Совсем другое лицо Игорь помнил, но раз уж так вышло — и к этому уже привыкнуть успел, и к имени новому. Не в первый раз их менять случалось и, даст бог, не в последний.

Одни глаза прежними остались. Будто зеленые, а с какой-то желтизной, как у зверя дикого. И столько в этих глазах печали было, столько тоски, что даже испугался Игорь, как бы друг силы своей совсем не лишился. Как бы всю до капли в бою не потратил — да так, что уж обратно не соберешь. Целиком себя отдал, и будто и не человеком вернулся, а половинкой человека. Снаружи оболочка одна, а внутри пустота холодная. И знать бы, заполнится ли когда, или так и останется от Волкова лишь образ.

Но крепко на ногах стоял, не шатался. Хоть и хмурый, как туча, а ровно шел, не сгибаясь. Весь прахом покрытый, босой, в плаще с чужого плеча. И было на том плаще прорех больше, чем ткани. На лбу ссадина, лицо чернее черного, руки в кровь сбиты. Сразу видно — ворожба ворожбой, а все одно дело кулаками закончилось. В полную силу врага бил и побил-таки. Иначе б назад не вернулся.

Подошел и рядом на камни опустился. Без слов, даже папиросу не спросил, хотя, бывало, раньше не брезговал после большого дела. Долго сидели молча, и дольше бы сидели, только совсем уж у Игоря терпение закончилось. Вот и спросил:

— Ты как? Живой, погляжу…

— Живой. А так — нелегко, конечно, сам понимаешь, — усмехнулся Волков, и нараспев проговорил: — Последний бой — он трудный самый.

— Думаешь, последний? — зачем-то уточнил Игорь.

— Вряд ли. — Волков пожал плечами. — Но с этим — точно. Окончательно, бесповоротно и насовсем.

— Ну, тогда хорошо. — Игорь затушил папиросу о мостовую. — А что дальше будем делать?

— А что тут сделаешь? — вздохнул Волков, кивнув в сторону Прорыва. — Мы таким делам не обучены. Пусть их преподобия капелланы стараются.

— Да это-то понятно… Я в смысле — вообще. Потом, когда все закончится?

— Будем жить. И разгребать последствия. Будем спасать мир — может, этот, а может, и какой-нибудь другой… А ты как думал? — Волков прикрыл глаза и чуть повернул голову, подставляя лицо последним лучам заходящего солнца. — Такая уж у нас работа.

Россия, Санкт-Петербург, 20 октября 2024 г.

Послесловие от автора

Вот и все, дорогие читатели!

История Владимира Волкова, необычного попаданца из обычного мира, завершена. Не знаю, всем ли она пришлась по нраву, зато точно уверен, что не мог закончить серию как-то иначе. Возможно, кого-то разочарует финал, кто-то посчитает его занятным и неожиданным, некоторые придут в восторг, а остальные… Остальные, пожалуй, согласятся со мной: пусть будет так, потому что быть по-другому не может.

А теперь немного о дальнейших планах.

Я и так изрядно затянул выкладку последней книги «Волкова», так что, пожалуй, обойдусь без полноценного отпуска — максимум несколько дней, и снова за работу. Уже в ноябре (предположительно в середине) вы увидите новый проект, и на этот раз это будет качественно новый опыт не только для вас, но и для меня самого. Никогда еще не приходилось работать в соавторстве, однако современные проблемы требуют современных решений.

Спешу заранее успокоить всех сомневающихся и тех, кто уже обжигался на подобном. Разумеется, речь идет не о протаскивании в сетевую литературу одаренного новичка. И уж тем более я сам не собираюсь поступать в услужение к крутому и амбициозному быстрописцу из топа АТ. Нет, мы говорим о полноценному сотрудничестве двух равнозначных, равноправных и равновеликих (с точностью примерно до 3–4 кг) величин. Сам не уверен, что все и всегда пройдет гладко, однако процесс будет отлажен, что непременно скажется по меньшей мере на скорости выкладки.

А больше никаких новостей у меня нет. Я бодр, здоров и полон сил. Закрыл мотосезон, разобрался с накопившимися делами и готов работать. А значит, нас ждет новая история, обсуждения, аудиокниги, публикации на бумаге и иногда даже активностью в моем Телеграм-канале, на который я советую подписываться всем без исключения. Оставайтесь на связи!

И, как всегда — большое спасибо всем, кто прошел весь путь с Владимиром Волковым от начала до самого конца.

Ваш автор.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Волков. Велесова ночь

Content

Волков. Велесова ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Послесловие от автора

Nota bene