Станислав Рем

Капкан на маршала

1

Из политдонесения политуправления 1-го Белорусского фронта начальнику Главного политического управления Красной Армии об отношении польского населения к образованию Польского комитета национального освобождения, его декретам и к лондонскому эмигрантскому правительству

29 июля 1944 г.

Генерал-полковнику тов. ЩЕРБАКОВУ

В населенных пунктах польской территории, освобожденных от немецкой оккупации, политработники Красной Армии и 1-й Польской армии начали работу по ознакомлению населения с декретом Крайовой Рады Народовой, Манифестом к польскому народу, с декретами и постановлениями Польского комитета национального освобождения и с заявлением Наркоминдела СССР об отношении Советского Союза к Польше.

В сельских местностях, где проводились беседы по этому вопросу, польское население ясно определило свое отношение к Польскому комитету национального освобождения и к эмигрантскому правительству в Лондоне. В деревне Любень Люблинского воеводства все жители встретили сообщение об образовании Польского комитета национального освобождения возгласами одобрения. С таким же подъемом встречено это сообщение в с. Городище, Вышницы, Конколевница и других населенных пунктах.

В своих высказываниях крестьяне особо подчеркнули следующие мысли:

1. Польский комитет национального освобождения выражает интересы народа, он при поддержке всего народа и при помощи Советского Союза и Красной Армии доведет до победного конца борьбу за освобождение Польши от немецкой оккупации.

«Мы все, как один, за новое народное правительство, которое навсегда избавит нас от немцев и будет жить в союзе и дружбе с нашим братским Советским Союзом» (Максимюк И. И., 58 лет, д. Любень).

«Мы приветствуем Крайову Раду Народову, Польский комитет национального освобождения и наше Польское Войско» (В. Климович, д. Городище).

Крестьяне одобрительно отзываются о составе Польского комитета национального освобождения, в частности, о заместителе председателя и руководителе отдела земледелия и аграрной реформы – Андрее Витосе. «Это, – говорят многие, – наша хлопская кандидатура, и мы ее поддерживаем».

Положительно отзываются крестьяне и о других известных им членах комитета.

Например, 82-летний поляк Франц Копись, старый солдат, сказал:

«Я думаю, что Польский комитет, состоящий из таких людей, как Моравский, Ян Чеховский и Андрей Витое – хорошая власть. При них мы будем жить в достатке и мирно. Все поляки будут помогать Польскому Войску. Если нужно будет – отдадим все свое имущество, чтобы укрепить нашу армию и прогнать немцев».

2. Высказывается полная готовность поддержать Польский комитет национального освобождения в его работе. Это выражается, прежде всего, в многочисленных заявлениях о вступлении в ряды Польского Войска.

«Теперь, когда создано новое польское правительство и Польское Войско, мы все пойдем на фронт, чтобы скорее освободить Польшу и другие народы Европы от немецких паразитов», – так заявил на собрании гражданин д. Любень поляк Петр Антонович. Такие заявления слышатся повсеместно. Все мужчины, молодые парни, девушки просят поскорее взять их в Польское Войско.

3. На всех собраниях и в беседах по поводу образования Польского комитета национального освобождения население особенно ярко высказывает свои симпатии к Советскому Союзу и Красной Армии.

«Мы благодарны Красной Армии за то, что своим стремительным наступлением [она] спасла нас от гибели, которую готовили нам всем пруссаки. В свою очередь мы окажем Красной Армии помощь всем необходимым». Это – широко распространенное повсеместное высказывание польского населения.

4. Манифест к польскому народу вызвал среди крестьян оживленные суждения по вопросу об аграрной реформе. В этих суждениях сказывается извечное стремление польского крестьянства к земле.

Все крестьяне сходятся на том, что провозглашенная в Манифесте аграрная реформа крайне необходима. «В результате ее, – говорят они, – крестьянин будет иметь достаточно земли для того, чтобы вести свое хозяйство и жить в достатке».

Безземельные и малоземельные крестьяне (имеющие до 2 га земли) говорят, что им было очень тяжело жить в панской Польше, не говоря уже о жизни при немцах. Пуд ржи стоил 8 злотых, а за мальчика в школу нужно было платить 200 злотых в год. Денег, говорят они, у нас было мало и мы из нужды не выходили. «Если бы, – говорит одна беднячка, – дали нам земли и помогли завести скотину, то наша жизнь стала бы лучше».

Крестьянин, имеющий 6 га земли, говорит, что ему нужно бы получить еще несколько десятин.

Крестьянин, имеющий 10 га земли, высказывает пожелание, чтобы поскорее наладилась прежняя жизнь – такая, как была до немцев. Хотя и он считает, что в панской Польше жить было нелегко, «однако, слава богу, тогда была возможность проявить частную предприимчивость».

Все крестьяне понимают, что при власти помещиков им земли не получить. «Поэтому, – говорит крестьянин, имеющий 5 га земли, – будет хорошо, если у власти будут стоять такие честные люди, как Витое».

5. В тех селах, где население ознакомлено с Манифестом к польскому народу, основная масса населения совершенно определенно выражает свою солидарность со словами Манифеста об эмигрантском «правительстве» в Лондоне и его делегатуре в Польше. Высказываются по этому вопросу следующим образом:

«Эмигрантское “правительство” в Лондоне ничего не знает, что у нас делается. На наши деньги, вывезенные из Польши, оно гуляет по ресторанам. Наше правительство – Крайова Рада Народова и созданный ею Польский комитет национального освобождения».

«Правительство в Лондоне нам не нужно, ибо оно предало Польшу и польский народ».

В с. Вышницы поляк Ян Макаревич сказал следующее:

«Эмигрантское лондонское “правительство” не имеет никаких оснований называться правительством Польши. Это – кучка продажных людей, таких, как у нас были при немцах (т. е. поляки, продавшиеся немцам). Это – фольксдойче (поляки, объявившие себя немцами), а не правительство, раз они дружат с немцами. После войны мы сами себе выберем правительство, а сейчас будем поддерживать Польский комитет национального освобождения».

Но вместе с тем сейчас уже выясняется, что среди польского населения есть элементы, симпатизирующие эмигрантскому «правительству» и настроенные в антисоветском духе.

Ксендз Берлинский (с. Городище) в беседе с офицерами Красной Армии заявил:

«Новое правительство – это правительство на две недели. Я всех этих людей знаю, а поэтому мое правительство в Лондоне».

Крестьяне отзываются об этом ксендзе отрицательно и рассказывают, что они его несколько раз били втайне от полиции за грубость и прислужничество немцам.

В с. Вышницы один поляк спросил наших офицеров: «Отдадите ли вы нам то, что взяли у нас в 1939 году?» Когда ему в ответ на это прочитали соответствующее место из Манифеста, он остался недоволен. По его мнению, «Польша должна быть в границах до 1939 г.».

Отдельные поляки задают вопрос: «Почему СССР в 1939 г. не оказал Польше военной помощи в борьбе против Германии?» И расценивают действия Красной Армии осенью 1939 г. «как удар ножом в спину Польши».

Такие антисоветские взгляды высказывают, хотя и не всегда открыто и ясно, те, кто сочувствует эмигрантскому «правительству»: нажившиеся на спекуляции при немцах торгаши, некоторые ксендзы, а также те из польских жителей, у которых родственники или близкие знакомые проживают за границей.

Большим влиянием на население они сейчас не пользуются, открыто выступать против Советского Союза не решаются, отлично понимая обстановку всеобщей симпатии, уважения и благодарности широких слоев польского населения по отношению к Советскому Союзу и Красной Армии. Высказывания делегатуры эмигрантского правительства и ему сочувствующих внешне выдержаны в антигитлеровском тоне, но при внимательном отношении к ним сразу обнаруживается антисоветский дух.

Характерной в этом отношении является речь ксендза в Люблине на похоронах польских патриотов, расстрелянных немцами в люблинской тюрьме накануне отступления.

В своей речи перед многотысячной массой народа, собравшегося на похороны, ксендз говорил больше всего о фашистском терроре, о национальной гордости поляков, оскорбленной немцами, о необходимости отомстить немецким разбойникам за все их злодеяния. Но в этой речи были и такие слова:

«Я вижу среди людей, которые собрались здесь, две группы поляков: солдаты в мундирах, официальные солдаты (имеет в виду Польское Войско) и солдаты в штатской одежде (т. е. люди из «Армии Крайовой»). Так вот, все мы здесь были солдатами в штатской одежде. И вы не представляете себе того, что мы пережили здесь. В самые тяжелые минуты, когда нам было очень трудно, мы обращались к польскому радио из Лондона, к нашему правительству, которое, точно светоч, вдохновляло нас и вселяло в нас бодрость и уверенность».

Во всей его речи не было сказано ни одного слова о роли Красной Армии в деле освобождения Польши. Зато ксендз раз пять повторил, что немцы искусственно поделили Польшу на Восточную Пруссию, генерал-губернаторство, Украину и Белоруссию. При этом ксендз делал особое ударение на Украину и Белоруссию.

Необходимо отметить, что после изгнания немцев делегатура[1] эмигрантского «правительства» активизировала свою деятельность и претендует на власть в освобожденных от немецкой оккупации районах.

Опасность тут заключается в том, что, не раскрывая перед населением своей антинародной сущности, «лондонцы» стараются аттестовать себя ярыми врагами гитлеровцев и борцами за дело польского народа, спекулируют на антигитлеровских настроениях населения, рассчитывая таким путем удержаться у власти.

Как теперь выясняется, делегатура «лондонцев» располагает в ряде мест, в частности по Люблинскому воеводству, заранее подготовленными кадрами для работы на освобожденной от немцев территории.

Например, в Люблине уже 25 июля делегат эмигрантского «правительства» Владислав Холева (действительная фамилия Паценик Лукаш) выпустил отпечатанное типографией обращение, в котором говорится:

«По поручению правительства Речи Посполитой беру с сегодняшнего дня власть над территорией Люблинского воеводства. От всех требую подчинения распоряжениям – моим и подчиненных мне органов. Руководители гражданских организаций и руководители коммунальных предприятий остаются подчиненными мне автоматически и обязаны явиться за директивами. Всякие мероприятия, касающиеся вооруженных операций, будут подчиняться коменданту округа «Армии Крайовой».

Затем он занял один из домов и объявил о создании «Временной администрации», посадил в этот дом так называемого «вице-президента Временной администрации». У делегата эмигрантского «правительства» есть специальный человек, который организует полицию.

Представители Крайовой Рады Народовой и Армии Людовой прибыли на два дня позже. Опоздав по времени, они отстают и в организационной работе. И сейчас в Люблине существует двоевластие. В одном доме помещается «Временная администрация» делегатуры эмигрантского «правительства», а в другом доме – представители Крайовой Рады Народовой и Армии Людовой.

По всем данным, население и даже бойцы Армии Крайовой больше симпатизируют представителям Крайовой Рады Народовой и Польскому Войску. К ним идут за советами технические директора предприятий, руководители кооперативных обществ, профсоюзов и другие. Идет местное население с заявлениями о вступлении в Польское Войско и по другим вопросам. Но все эти вопросы (в том числе и практические вопросы создания воеводских, уездных, городских и волостных национальных советов) решаются пока еще крайне медленно.

Начальник Политуправления

1-го Белорусского фронта

генерал-майор Галаджев

* * *

В тот же день, 29 июля 1944 года, в Кремле был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами Ленина и присвоении звания Героя Советского Союза ряда военнослужащих и главнокомандующих Красной Армии. В частности, генерала армии Баграмяна И.Х., о награждении второй золотой «Звездой Героя Советского Союза» генерала армии Черняховского И.Д. А также Маршала Советского Союза Жукова Георгия Константиновича. Как и Черняховского, орденом Ленина и второй золотой звездой Героя Советского Союза.

2

Старков с силой разгладил потёртую, особенно в тех местах, где располагались локти чекиста, выгоревшую за десятилетия служения, некогда тёмно-зелёную ткань, которой была обита столешница. Вытер пот со лба. Бросил долгий взгляд за окно: жара стояла немилосердная. После чего принялся механически, не думая, переставлять местами предметы, находившиеся в ту минуту на столе. Чернильницу, стаканчик с перьевыми ручками и карандашами, бронзовый бюстик Дзержинского, телефонный аппарат, газету «Правда» за вчерашнее число, латунный портсигар: в гильзе одной из папирос, которых старик никогда не курил, хранилась ампула с ядом (после того как Старкова реабилитировали в сороковом, ампулу он постоянно имел при себе).

Недавнее сообщение, переданное по радио, о награждении маршалов и генералов, привело Глеба Ивановича в ступор. Странное ощущение дежавю никак не желало покидать старика.

Правая рука чекиста нервно подрагивала. В горле образовалась неприятная болезненная сухость, от которой першило, но Глеб Иванович не обращал на данный факт никакого внимания. Уж что его точно не волновало в данный момент, так это собственное здоровье.

«Где-то мы с Кимом допустили промашку. – Последняя мысль обожгла мозг Старкова несколько минут назад. В тот миг, когда он услышал голос Левитана, передающий сообщение о награждении Жукова второй золотой звездой. – Точнее, не мы, а я. Я допустил ошибку. Вот только какую? Откуда это непонятное чувство, будто что-то не учёл? Не вижу, но явственно ощущаю промах. Даже ногтями, что неестественно. Что я сделал не так? Где? Может, напрасно отправил Кима на перехват Шилова? Нет, – Старков отрицательно качнул седой головой, – тут я поступил верно. Шилов должен находиться у нас под контролем. Иначе его скрутят люди Абакумова. А это крах всему. “Легенда” у Кима убедительная. В районе Тукумса работает разведшкола абвера, так что с данной стороны всё официально. Заодно соберёт материал. А если виной всему Фитин? Нет, при чём тут Паша? Ощущение ошибки возникло вот, только что, после прочтения Указа. Дело именно в Указе. Но что? – Старков откинулся на спинку стула. – Чертовщина какая-то! Ну, зачитали Указ, и что? Жуков стал дважды Героем Советского Союза. Давно пора. Может, не в Жукове дело, а в Баграмяне? Евдоким-то ведь в его “хозяйство” выехал. – И вновь отрицательный кивок головой. – Нет, нечто иное связано у меня с этим Указом. Нечто личное. Не на прямую. Косвенно. Но чётко! Ощутимо. Дьявол…»

Кулак Старкова с силой опустился на столешницу, да так, что бюстик первого чекиста Страны Советов подпрыгнул и с тяжёлым стуком упал на бок.

* * *

В тот день от массы вопросов и минимума ответов болела голова не только у старого чекиста Старкова. Вот бы удивился Глеб Иванович, если бы узнал, что в ту самую минуту почти такие же телодвижения в связи с передвижением предметов у себя на столе, только вдали от Москвы, за водным пространством Ла-Манша, воспроизводил и премьер-министр Великобритании, сэр Уинстон Черчилль. Только у последнего голова раскалывалась не от Указа Советского правительства, а от последнего сообщения министра иностранных дел Британии Энтони Идена.

Иден, в контексте информационной записки о подготовке очередной встречи глав Великобритании и СССР, которая предположительно должна была состояться в Москве, в последних числах сентября – первых числах октября, дополнительно сообщил о том, что Кремль (Иден так и написал «Кремль призывает» и дважды подчеркнул написанное) на протяжении нескольких последних июльских дней, прямым текстом призывает Варшаву поднять вооружённый мятеж. «Сегодня, 29 июля, утром, Советы обратились к жителям польской столицы, – информировал Иден, – с призывом к вооружённому восстанию». Данная информация, писал министр, только что поступила от британского посла в Москве Арчибальда Кларка Керра. Черчилля, как и Идена, данное сообщение посла привело в состояние недоумения.

В том, что Польша будет захвачена Советами, ни Черчилль, ни Иден, да и никто другой из британских или американских политиков, особенно после Тегеранской конференции, даже не ставил под сомнение.

Польский вопрос стал одним из ключевых во время той встречи, хотя в общем контексте времени ему выделили минимум минут. Первоначально был достигнут некий компромисс по поводу будущего Польской республики. Определены границы послевоенной Польши. Как гласил подписанный участниками переговорного процесса документ: «…принято решение о том, что очаг польского государства и народа должен находиться между так называемой линией Керзона и линией реки Одер с включением в состав Польши Восточной Пруссии и Оппельнской провинции». Но все участники переговоров прекрасно понимали: границы – только внешняя сторона проблемы. Главное заключалось в ином: чьё правительство будет руководить Польской республикой в рамках этих новых границ? А если быть более точным, кто будет контролировать будущее польское правительство? Именно этот вслух не произнесённый вопрос и стал камнем преткновения.

И Черчилль, и Рузвельт прекрасно отдавали себе отчёт в том, что Сталин не допустит, чтобы в Польше к власти пришло правительство, которое открыто будет демонстрировать своё враждебное отношение к СССР. С другой стороны, они не могли допустить и того, чтобы к власти пришли сторонники коммунистических идей. Результат – вопрос о будущем Польши под завершение работы конференции так и остался в «подвешенном состоянии».

Однако премьер-министр Великобритании долго оставлять вопрос в «невесомости» не собирался. Уже в феврале 1944 года между главами Великобритании и Советского Союза возникла резкая, хотя и тщательно заретушированная, дипломатическая полемика, связанная с будущим Польши. В одном из писем Черчилль практически «в лоб» поинтересовался у Сталина, каким тот видит положение польского эмиграционного правительства и польского Сопротивления, которым руководит Лондон (читайте – «Армии Крайовой») в будущем, в условиях того, что значительная часть Польши к западу от линии Керзона будет освобождена советскими войсками? При этом Черчилль ниже специально заметил: «…Советская Россия имеет право признать какое-либо иностранное правительство или отказаться признавать его, но рекомендовать вносить изменения в состав иностранного правительства – это значит близко подойти к вмешательству в суверенитет данного государства». Этой фразой британский премьер как бы призывал коллегу подумать над теми последствиями, которые могут иметь место в будущем, в случае прихода к власти коммунистов. А чтобы Сталин не смог как-то иначе трактовать поставленный премьером вопрос, Черчилль закончил свою мысль следующей фразой: «Создание в Варшаве иного польского правительства, чем то, которое мы до сих пор признавали, вместе с волнениями в Польше поставило бы Великобританию и Соединённые Штаты перед вопросом, который нанёс бы ущерб полному согласию, существующему между тремя великими державами, от которых зависит будущее мира». Фактически, это был ультиматум. Черчилль чётко дал понять: он и Рузвельт поддержат польское Сопротивление, в случае, если Сталин начнёт оккупационную политику в отношении Варшавы. Сейчас, спустя полгода с момента написания данного опуса, Уинстон Черчилль с удовлетворением вспоминал, как он смог прижать «дядюшку Джо». Но…

Но всё сломали сами поляки. Жадность. Жадность всегда крушила великие идеи и начинания. Желание иметь журавля в небе приводило к полному краху самые перспективные начинания.

Те польские границы, которые обсуждались во время Тегеранской встречи, как это ни странно, были крайне отрицательно восприняты… самим польским эмиграционным правительством. Что и обезоружило Черчилля.

Правительство Миколайчика, будто не замечая реалий нового времени, в противовес мнению британских и американских союзников, стало настойчиво требовать вернуть Польше те границы, которые числились за ней по… советско-польскому договору, подписанному в Риге в марте 1921 года, по которому к Польше присоединялись Западная Украина и Западная Белоруссия.

Черчилль до сих пор не мог забыть, как он в гневе разбил о каминную решётку начатую бутылку коньяка, когда ему принесли письменный ответ Сталина, в котором тот, воспользовавшись позицией польских эмигрантов, едко, как показалось премьеру, написал следующее: «… мне представляется, что первым вопросом, по которому уже теперь должна быть внесена полная ясность, является вопрос о советско-польской границе. Вы, конечно, правильно заметили, Польша в этом вопросе должна быть руководима союзниками. Что касается Советского правительства, то оно уже открыто и ясно высказалось по вопросу о границе. Мы заявили, что не считаем границу 1939 года неизменной, и согласились (имелась в виду Тегеранская встреча) на линию Керзона, пойдя тем самым на весьма большие уступки полякам. А между тем Польское правительство уклонилось от ответа на наше предложение о линии Керзона и продолжает в своих официальных выступлениях высказываться за то, что граница, навязанная нам по Рижскому договору, является неизменной».

Это был удар под дых британскому премьеру. Вся скрупулёзная работа английских дипломатов и спецслужб по сохранению в дальнейшем статус-кво польского правительства в эмиграции рухнула в одночасье. И Миколайчик после мог обвинять кого угодно, но начать должен был с самого себя и своего окружения. Именно они, сами, лично подыграли Сталину и дали тому в руки «козыря». Особенно, как докладывали Черчиллю, в этой бездарной партии отличился ярый антисоветчик генерал Сосновский. Не случайно даже «дядюшка Джо» отметил эту фигуру в своём послании: «На протяжении всего последнего периода Польское правительство, где тон задаёт Сосновский, не прекращает враждебных выступлений против Советского Союза. Крайне враждебные Советскому Союзу выступления польских послов в Мексике, Канаде, выступление генерала Андерса на Ближнем Востоке, переходящая всякие границы враждебность к СССР польских нелегальных печатных изданий на оккупированной немцами территории (ну, здесь, как подумал тогда Черчилль, «дядюшка Джо» перегнул палку: то были органы, подчинённые абверу), уничтожение по директивам Польского правительства борющихся против гитлеровских оккупантов польских партизан и многие другие профашистские акты Польского правительства известны. При таком положении, без коренного улучшения состава Польского правительства нельзя ждать ничего хорошего. Исключение же из его состава профашистских империалистических элементов и включение в него людей демократического образа мысли, можно надеяться, создало бы надлежащие условия для установления хороших советско-польских отношений, решения вопроса…» Дальше всё было бла-бла-бла. Черчилль прекрасно понимал, кого имел в виду Сталин под понятием «люди демократического образа мысли» – большевиков. Сталин отказывался признавать какое-либо правительство в Польше без участия коммунистов.

Однако во всей этой многословной переписке имелся один огромный плюс. И он заключался в том, что «дядюшка Джо» продолжал переписку. Не прервал её, не возмутился, не вспылил, даже после того, когда ему доложили о выходке поляков в Мексике (Черчилль, ей-богу, точно бы не сдержался), а продолжал обсуждать проблему. Из чего британский премьер сделал вывод: не всё потеряно. Да, Красная Армия освободит Польшу, но и Сталин прекрасно понимает, что он тут же столкнётся с «расслоенным» обществом, которое поддерживает разные политические силы, а это значит, и разные вооружённые формирования. И доминирующим из этих формирований является Армия Крайова… Армия, подчинённая польскому эмиграционному правительству. Армия, которая будет выполнять только и исключительно приказы из Лондона. И в этом случае у кремлёвского руководителя останется только два варианта решения проблемы. Первый – устроить в Польше вторую Катынь, на что «дядюшка Джо» ни за что не пойдёт. В этом случае мировое сообщество приравняет его к Гитлеру, преступные злодеяния которого стали вскрываться повсеместно на бывших оккупированных немцами территориях. Нет, мысленно повторил Черчилль, на это Сталин не решится. Он хочет войти в состав стран – победителей, стран – сверхдержав, которые после победы будут диктовать свои условия миру. С преступным клеймом массовых расстрелов он на это может не рассчитывать. Тому подтверждением является и тот факт, что он, Сталин, думая о будущем, приказал выдавать пленным немцам, находящимся в Союзе, увеличенный продовольственный паёк, который, по сообщению Керра, даже превышает паёк москвича. Нет, на вторую Катынь «дядюшка Джо» не решится. Второй вариант – создать объединённое правительство, в которое бы вошли и коммунисты, и представители польского эмиграционного правительства. Черчилль усмехнулся: два голодных льва в клетке. Кто кого сожрёт? Такой вариант британского премьера вполне устраивал. В этом случае он будет иметь влияние на внешнюю политику послевоенной Польши.

Такое положение дел, которое устраивало британского премьера, сохранялось до последнего времени. И вот странное сообщение от Керра.

Черчилль тяжело выполз из-за стола, медленно подошёл к карте Европы, на которой флажками были отмечены последние передвижения всех, в том числе и Советских, войск, и долгим, тяжёлым взглядом провёл по линии Восточного фронта, от Прибалтики до Чёрного моря.

Большевики после открытия Второго фронта чересчур ускоренными темпами принялись продвигаться к Европе. И ладно, когда они освобождали свою территорию, хотя Западную Украину, Западную Белоруссию и Прибалтику Черчилль, как и Миколайчик, никак не желал представлять в составе Страны Советов. Но с этим следовало смириться. Черчилля беспокоило иное: те территории, на которые премьер положил глаз как на плацдарм в будущих, а он был в этом уверен, вооружённых конфликтах с «дядюшкой Джо». Причём в этих предполагаемых конфликтах инициатором Черчилль видел не себя, а Сталина. То были территории Польши, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Венгрии и, естественно, Германии. На данный момент начали сбываться «Тегеранские предсказания»: Сталин вышел к границам Польши. Что ж, они этого ждали. Дело оставалось за поляками: те должны были правильно повести себя во время оккупации страны Красной Армией. Под пониманием «правильно» Черчилль имел в виду разработанный план «саботажа» советских войск, который бы привёл к неизбежному конфликту. Который, в свою очередь, привёл к новым переговорам со Сталиным и появлению совместного «большевистско-демократического» правительства, которое бы, в свою очередь, благодаря поддержке Британии и США, также мирно, вскоре прекратило существование и превратилось в демократическое правительство, без коммунистов. Да, всё было детально продумано, и Армия Крайова специально не вступала в крупные столкновения с немцами, чтобы сохранить силы для данной операции. И он, Черчилль, теперь старался избегать любых конфликтных тем в переписке с «дядюшкой Джо», тем самым присыпая недоверчивую бдительность последнего. И Миколайчик, по приказу Черчилля, в последнее время всеми силами пытался наладить разорванные во времена Сикорского отношения с Москвой. Всё шло так, как было запланировано. И вдруг непонятный призыв к восстанию!

Премьер с силой хлопнул ладонью по карте в том месте, где были обозначены войска маршала Рокоссовского, после чего вернулся к столу, вынул изо рта неизменную сигару, окунул её кончик в бокал с коньком, снова сунул в рот. Спиртной привкус приятно охолодил ротовую полость. Рука сама собой опустилась на трубку телефона.

Спустя несколько секунд в трубке послышался знакомый, спокойный, уверенный голос руководителя СИС[2] генерал-майора Стюарта Мензиса.

– Слушаю, сэр.

– Стюарт, – Черчилль придвинул бокал с коньяком ближе к себе. – Викерс до сих пор занимается польским вопросом?

– Так точно, сэр.

– Он в Лондоне?

– Да.

– Пусть подготовит мне последнюю информацию по Польше и через два часа явится с докладом.

– Вас интересует исключительно Польша или сам «польский вопрос»?

Черчилль медленно поднёс бокал к губам. Он понял замысловатый вопрос Мензиса. Доклад мог состоять из одной или двух составных. Первая составная – нынешнее положение Польши, находящейся под пятой фашистской Германии. Вторая составная – планируемое будущее Польши после её освобождения. И если в первой составной главную роль играли силы Армии Крайовой, подчинённые Британскому правительству, то вот во второй следовало спрогнозировать действия СССР.

Премьер сделал маленький глоток, едва промокнув губы.

– Пусть подготовит всё.

* * *

В 16.00 того же дня, 29 июля, в Оберзальцберге, в полной секретности состоялась встреча двойника Гитлера с крупнейшими лидерами немецкой промышленности и банков. На этот раз, в отличие от предыдущего неудачного диалога Гитлера с крупнейшими предпринимателями рейха, на который лидеры финансовых кругов Германии собрались за несколько дней до покушения, явились проигнорировавшие прошлое приглашение Крупп, Флик и Шахт. Геринг моментально отметил данный факт.

Впрочем, отличие от последней встречи состояло не только в этом. На данный диалог «фюрер» не пригласил министра промышленности Шпеера. Что моментально отметили финансисты. И тому была одна весомая причина, которая носила имя «Геринг».

Именно рейхсмаршал приказал Бургдорфу созвать всех этих людей в отсутствие Шпеера. Потому как министр промышленности не мог дать того, в чём крайне нуждался «боров». Деньги. Герингу были нужны деньги. И дать их могли только они, люди с большими кошельками. А Шпеер умел только тратить. За всю свою стремительную карьеру министр промышленности не смог сколотить себе даже хоть какого-нибудь малюсенького состояния. И это при том, что через его руки годами протекали миллионные капиталы! И к этим рукам не прилипло ни пфеннига. Таких «капиталистов» «боров» презирал. А потому сегодня он был рад не лицезреть постоянно кислую физиономию руководителя германской промышленности.

Однако, вопреки ожиданиям Геринга, диалог с «фюрером», как и десять дней назад, положительного результата снова не дал. Как и в последней встрече, банкиры и промышленники молча выслушали эмоциональную речь Гитлера (точнее, Бургдорфа), после чего принялись, как и в прошлый раз, задавать уводящие от основной темы вопросы и тем самым «заговаривать» встречу. Геринг понял: диалог не состоялся. «Золотые мешки» вторично проигнорировали «интересы рейха». Желваки заиграли на тяжёлых скулах рейхсмаршала. Вспомнилась прошлая встреча, после которой Герингу было очень обидно за Ади. Вспомнилось, как Гитлер, приехав вечером к нему в особняк, долго молчал, сидя в его любимом кресле. Чуть больше часа. А потом сорвался. Вскочил на ноги, кричал, топал, угрожал уничтожить всех капиталистов, убивался из-за этих «богатеньких ублюдков». А Геринг молча наблюдал за своим другом и товарищем по партии и молчал. А чем он мог помочь? И он, и Гитлер, оба прекрасно понимали: без этих «ублюдков» рейх самостоятельно не в состоянии существовать. Именно они – Круппы, Шахты, Флики – были той кровеносной системой, которая поддерживала жизнь в умирающем теле рейха. И ничего ни Гитлер, ни он, Геринг, не смогут сделать этим людям. Потому как они по уши завязли у них в долгах. Да и не в долгах дело. Если бы мешали только долги, то можно было бы спокойно разделаться и с Круппом, и с Шахтом, как они в своё время разделались с Рёмом. И забыть про всё. Но немецкие промышленники оказались, как высказался Гиммлер, «талантливыми учениками жидов»: все свои финансовые операции они проводили только, и исключительно через третьи страны, точнее, через их банковские системы. Только там и только лично. А потому достаточно не стоять чьей-то одной подписи в финансовых бумагах, и вся экономика Германии встанет. Со стапелей не сойдёт ни одно судно и ни одна субмарина. Из цехов не выползут танки, а из ангаров не вылетят самолёты. На фронтах из-за нехватки горючего остановится техника. И подвоз провианта и боеприпасов на фронт моментально прекратится. И всё это произойдёт из-за чьей-то подписи. Парадокс, но факт.

Хоть как-то облегчив себя в крике перед другом, немного успокоенный, Гитлер в тот вечер уехал к себе, так и не сделав никаких выводов.

А вот рейхсмаршал для себя извлёк урок. После гибели Ади Геринг понял, как ему следует поступить. И чем он сможет придавить банкиров. Он не станет мстить им лично. Зачем? Для этого имеется куча любимых друзей и родственников. И не нужно никого сажать в тюрьму или отправлять в концлагерь. Достаточно отправить на Восточный фронт.

Лёгким кивком тяжёлой головы «боров» приказал двойнику покинуть зал. Сам устремился следом за ним. Всё, диалогов больше не будет. Все последующие разговоры состоятся только и исключительно с глазу на глаз. И не он их будет вызывать. Они сами приползут к нему. Когда по одному, во славу рейха и фюрера, начнут уходить из жизни их ближайшие родственники.

Однако Геринг не успел покинуть зал заседаний.

Едва Гитлер скрылся за дверьми, старик Крупп на удивление быстро догнал рейхсмаршала, почти в дверях тут же взял того под локоть, отвёл в сторону, подальше от присутствующих, чтобы их разговор никто не услышал:

– Герман, – сухие старческие пальцы вяло сжали руку нациста, – напрасно вы устроили этот спектакль. Неужели вы думаете, будто мы ничего не знаем? Только не нужно никаких слов. О том, что фюрер мёртв, я узнал вечером двадцатого июля. Как, от кого – пусть эти вопросы вас не волнуют. Тот, у кого имеется солидный капитал в руках, всегда найдёт возможность владеть информацией. А вот на другой вопрос: почему мы знали и молчали всё это время, я ответ дам.

Парочка подошла к распахнутому окну, от которого в помещение лились свежесть и ароматы зелени.

– Причина нашего молчания заключается в том, что мы крайне заинтересованы, чтобы Адольф Гитлер был жив. И как можно дольше.

– Зачем? – Геринг смог подавить в себе эмоции. – Ведь вы же отказали фюреру в финансовой помощи две недели назад.

– Действительно, отказали. Ради будущего Германии. Гитлеру отказали. И откажем. Но вы – другое дело. Да, да, Герман, вы не ослышались. – Промышленник отпустил руку рейхсмаршала для того, чтобы вцепиться в подоконник. Внешне старик был одной ногой в могиле, но ещё крепко держался за этот свет. – Только идиоты-военные и некоторые из наших кретинов, – лёгкий кивок головы в сторону присутствующих, – могут думать, будто со смертью фюрера союзники пойдут на диалог с нами – и все проблемы решатся сами собой. На деле всё иначе. Именно в тот момент, когда союзники пойдут на диалог с нами, все проблемы только начнутся. Мне, как и вам, прекрасно известны планы будущего переустройства Германии в случае её неминуемого поражения, которые вынашивают господа Рузвельт и Черчилль. Особенно второй. – За спинами послышались возбуждённые голоса о чём-то спорящих банкиров. Геринг обернулся, но Крупп тут же тронул его за рукав, возвращая к теме разговора: – Там разберутся и без нас. Итак, Германия проиграла войну. И вы, и я прекрасно это понимаем. – Скользкая улыбка едва коснулась тонких губ старика. – Иначе бы вы нас сегодня не собирали. Но проигрываем мы пока только в военных действиях. В остальном Германия находится на плаву. А вот если мы сейчас, сегодня, как это планировали заговорщики, войдём в полнокровный контакт с союзниками, то проиграем всё. И в войне, и в экономике. Вся наша промышленность ляжет под американский и британский сапог. Понимаете, о чём идёт речь?

Изворотливый ум рейхсмаршала всё прекрасно понял. Но Геринг хотел услышать не намёки, а чёткие предложения, в которых бы ясно высвечивались его личные интересы.

– Вам нужно время, чтобы вывести капитал за рубеж?

– Не просто вывести. Легализовать его там. Для того чтобы после поражения Германии легально ввести весь капитал обратно в Германию, выкупив через подставных лиц свои же собственные предприятия и финансовые структуры. Мы должны не просто составить конкуренцию американцам и англичанам. Для начала мы должны сделать всё для того, чтобы не допустить ни англичан, ни американцев в нашу экономику. А после и вовсе вышвырнуть всех вон из Германии. Оккупации, к сожалению, не избежать. Но за то время, что войска союзников будут стоять на нашей земле, мы обязаны сделать многое. И самое главное – спасти экономику, избавить её от влияния союзников. Опыт Версаля нас многому научил. Вторично на одни и те же грабли мы уже не наступим.

– Сколько нужно времени, чтобы осуществить план легализации?

– Чем дольше – тем лучше. Минимальный срок – полгода. Лучше – год. Даже когда бои будут идти в Берлине, мы будем заниматься легализацией немецкого капитала в Британии, США, Бразилии, Мексике, Швеции, Швейцарии. Для того чтобы через год-два, когда всё уляжется и утихнет, вернуть деньги на родину. И заметьте – официально. И пусть господа Рузвельт и Черчилль свои планы отнесут в сортир – им там самое место.

– А если в Берлин войдут русские?

– А вот этого, Герман, допустить никак нельзя. – Крупп вцепился взглядом в нациста. – Берлин должны захватить янки. Или вшивые островитяне. Мне без разницы. Но только не русские! Вермахт, особенно после покушения на фюрера, обязан костьми лечь, но не впустить русских в промышленные районы Германии. Иначе все наши планы рухнут. А в них есть и ваша доля, Герман. Поверьте, это солидный процент, который насчитывает цифры со многими нулями. И счёт хранится не здесь, в Швейцарии.

– Но я не руковожу вермахтом.

– Бросьте, – отмахнулся промышленник. – После двадцатого июля вы негласно руководите всей Германией. Достаточно одного вашего слова, чтобы перебросить несколько дивизий в том или ином направлении. Ведь именно вы несколько дней назад посредством «нового фюрера» вернули войска под Варшаву.

– Вы и про это знаете? – удивлённым взглядом и эмоциональностью в голосе Геринг выдал себя с головой.

– Я же вам говорил: крупный капитал может творить настоящие чудеса. Но это всё мелочи. Помните: союзники нам сейчас, сегодня, здесь не нужны. А потому дайте возможность генералам играть в их игры. Пусть основательно потреплют нервишки всем: как русским, так и союзникам.

– После двадцатого июля я не могу в полной мере верить генералитету.

– И не нужно, – моментально отреагировал собеседник. – На какое число Геббельс назначил судебный процесс?

– На восьмое августа.

– Вот и припугните непослушных генералов. Утопите в крови их коллег. Пройдитесь катком по вермахту. Некоторые имена и мы вам подкинем. – Тонкие губы промышленника растянулись в улыбке, неприятно, для восприятия собеседника, обнажив жёлтые, мелкие, редкие зубы. – Для вас будет повод показать, что не только вермахт принимал участие в заговоре. Для нас – удачный случай избавиться от конкурентов.

Геринг ждал, что старик после этих слов рассмеётся, но тот неожиданно снова перешёл на деловой тон:

– Но главное, Геринг, – время. Повторюсь: нам нужен год. И за этот год мы вам очень хорошо заплатим. – Крупп вторично мягко тронул руку нациста. – А теперь о недалёком будущем. У новой, послегитлеровской, Германии должен появиться новый фюрер. Заметьте, я не говорю: новый человек, новая личность. Я говорю: новый фюрер.

– Германия может его не принять.

– Германия примет то, что ей скажем мы. А нас ваш строй и ваша политика вполне устраивают. Будем откровенны: именно при вас мы получили самые выгодные контракты и наибольшие прибыли. Ни один демократический строй не подарил бы нам столько возможностей, сколько подарили вы с вашей национальной идеей. Зачем же отказываться от столь перспективного бизнеса? А потому наш небольшой союз промышленников единогласно решил на данном посту поставить вас, Герман. Да, да, именно вас. Как преемника Адольфа Гитлера. Видите, насколько я с вами откровенен.

Герингу польстили последние слова промышленного магната. Однако он тут же переключился на негатив:

– Не знаю, известно вам или нет, но союзники желают провести судилище в отношении нас.

– Мне об этом известно. Но я знаю и другое: лично вас данный процесс не коснется, – уверенно отозвался олигарх. – Вы человек военный. Выполняли приказ. Отвечать будут те, кто приказы отдавал. К тому же за будущий год легализации немецкого капитала вы успеете превратиться в успешного финансиста. А в нашем мире, мире деловых людей, как вам известно, деньги решают всё. Кстати, Герман, о том, что фюрер мёртв, знает очень узкий круг. Даже в этом зале об этом проинформированы всего три человека, включая меня. И потому хочу предупредить: данная информация, по понятным причинам, из нашего круга НИКОГДА и никуда не уйдёт.

– Из нашего тоже, – выдохнул рейхсмаршал.

* * *

Том Викерс вытянулся перед премьером.

– Я готов, сэр.

– Это хорошо. – Черчилль с одышкой приподнялся с кресла. «Нужно сесть на диету», – искрой пронеслась мысль в голове британского премьера, для того чтобы тут же погаснуть. Руки вялым жестом оправили полы кителя. Тело немного распрямилось. Теперь можно нормально, не задремав, воспринять содержимое доклада. В последнее время премьер постоянно боролся с сонливостью: давали знать о себе возраст и напряжённый график работы, не соответствующий его годам. – Слушаю.

Викерс, стоя, распахнул папку, в которой лежала тонкая пачка листов, и принялся по памяти выкладывать информацию, лишь изредка бросая взгляд на исписанные листы:

– Разрешите начать с двадцатого июля. В тот день, когда было совершено покушение на Гитлера…

– Обойдёмся без лирики, – тут же перебил Черчилль. – Только факты.

– Двадцатого июля, в Люблине, на базе 1-й армии Войска Польского (танкового соединения Берлинга), 1-го Белорусского фронта, по инициативе Советского правительства, был создан так называемый Польский комитет национального освобождения (сокращённо ПКНО). Фактически, ПКНО – советская альтернатива правительству Миколайчика.

– Дальше.

– Как, на мой взгляд, Советы хотят внедрить членов ПКНО…

– Выводы на данный момент меня не интересуют. Факты, и только факты. Что происходит в самой Польше?

– Ситуация неоднозначная. После того как армия Рокоссовского пересекла границу с Польшей, в течение трёх суток, с двадцатого по двадцать третье июля, основные части немецких войск в спешном порядке покинули Варшаву, о чём нам было доложено руководителем Армии Крайовой Комаровским. Бур доложил…

– Том, – премьер исподлобья посмотрел на докладчика, – вы имеете в виду Комаровского?

– Так точно! Бур – один из его позывных…

– Мне об этом хорошо известно, – с раздражением произнес Черчилль. – Можно обойтись без кличек? Почему бы просто не называть генерала по фамилии? Это так сложно?

Потомок рода Мальборо в ту минуту прекрасно понимал, что он не прав, но остановить себя не получалось: хотелось как можно скорее сбросить накопленный за последние полдня негатив.

– Никак нет…

– Вот и говорите – Комаровский. Или, уж если вам так приятно выговаривать его клички, соедините: Бур-Комаровский. Лавина-Комаровский. Знич-Комаровский…

Викерс опустил взгляд на лист бумаги, но не для того, чтобы восстановить в памяти текст, а чтобы сделать паузу и дать возможность премьеру выговориться. «А память у “бульдога” потрясающая, – отметил разведчик. – Вон как быстро перечислил позывные генерала! Интересно, что это только что было: спектакль для проверки или у нас серьёзные проблемы? Давненько я не видел толстяка таким взбеленившимся».

– Ну, – неожиданно более спокойно произнёс премьер. – Что там у вас дальше?

– Простите. – Викерс быстро вскинул голову. – Бур-Комаровский также доложил о том, что в Варшаве складывается благоприятная ситуация для проведения восстания с целью захвата Варшавы и уничтожения остатков фашистской группировки. Но это было донесение на момент двадцать третьего июля. А теперь, господин премьер-министр, любопытный момент: Комаровский двадцать первого июля отдал приказ Армии Крайовой сконцентрироваться в Варшаве и быть готовой к вооружённому восстанию. Что и было сделано в течение двух суток. На момент подготовки восстания «дядюшка Джо», – Викерс быстро поправил себя, – простите, Сталин, двадцать третьего июля неожиданно заявил о своей готовности принять Миколайчика в Москве в связи с нормализацией двусторонних отношений. Что Сталин подразумевает под словосочетанием «нормализация отношений» расшифровано не было. Мы предполагаем, Сталин узнал от «крота» о сроках готовящегося восстания в Варшаве и решил предпринять ответные меры.

– Ответные меры? – Черчилль подошёл к столу, повернувшись спиной к разведчику, а потому тот в ту минуту не мог видеть растерянное выражение лица премьера. – Сталин ответил призывом к восстанию. Том – вот что меня интересует в первую очередь! Такое ощущение, будто он решил изменить своему Союзу и перейти на нашу сторону. Кстати, вы по-прежнему считаете, будто у Комаровского сидит человек «дядюшки Джо»?

– Нет, сэр, – уверенно отозвался Викерс. – Боюсь, я ошибался.

Премьер извлек из ящика письменного стола коробку с сигарами.

– Иначе говоря, вы считаете, этот человек сидит у нас? Я вас правильно понял?

Викерс, проведя языком по сухим губам, выдохнул:

– Сталин знал о предполагаемом начале восстания двадцать второго числа. Об этом говорит тот факт, что телеграмма Миколайчику пришла в первой половине следующего дня. На тот момент о сроках восстания ничего не знал даже Комаровский, потому как мы их обсуждали здесь, в Лондоне. С Миколайчиком и Сосновским[3].

Черчилль глубоко затянулся дымом от сигары:

– Хотите сказать, «крот» сидит в вашей структуре?

Викерс собрался с духом:

– Либо из вашего окружения. – Премьер спокойно отреагировал на слова сотрудника спецслужб, а потому разведчик решился закончить фразу: – К сожалению, информация носила частично секретный характер, потому как находилась в стадии обсуждения. Круг, посвящённых в проблему, обширный. Мне самому доложить Мензису, или с ним поговорите вы?

– Я. – Черчилль пыхнул дымком. – А вы помните, Викерс, данная информация должна остаться только между нами. Тремя. Мною, Мензисом и вами. Теперь вернёмся к польскому вопросу. Так что произошло за прошедшую неделю?

– Двадцать пятого июля состоялось заседание польского правительства…

– Это мне известно, – перебил премьер. – Сосновский не отказался от своей точки зрения?

– Нет, господин премьер-министр. – Теперь, после того как разведчик поделился своими подозрениями с премьером, Викерсу стало намного легче продолжать доклад. – Мало того, он отправил Комаровскому телеграмму, в которой приказал генералу отказаться от идеи восстания.

– И это при том, что Сосновский терпеть не может большевиков?

– Точнее будет сказать, именно потому.

– Аргументы?

– Официальные причины требований Сосновского не начинать восстания заключены в том, что немцы одумались и вновь стали стягивать части вермахта и СС под Варшаву. И тут он прав. На сегодня, по данным нашей агентуры, под столицей Польши сосредоточилась крупная ударная группировка, в составе которой пятая танковая дивизия СС «Викинг», танковая дивизия «Герман Геринг», третья танковая дивизия «Мёртвая голова» и одна пехотная дивизия. Всего приблизительно шестьдесят тысяч человек личного состава. Это против трёхсотпятидесяти тысяч слабовооружённых поляков. На данный момент, по сообщению Комаровского, у поляков имеется всего-навсего около пятидесяти пулемётов, приблизительно шестьсот автоматов, 29 противотанковых ружей, к которым не хватает патронов, и 50 тысяч гранат. И это, повторюсь, на триста тысяч человек гражданского населения против трёх танковых дивизий хорошо обученных, опытных немецких солдат.

– А неофициальная причина требований Сосновского?

– Генерал против того, чтобы Миколайчик просил помощь у Сталина. Сосновский считает, если не начинать восстания, а продолжать сохранять статус-кво Армии Крайовой, как они его сохраняли до сих пор, то при нашей поддержке, вымотав Красную Армию при наступлении на Польшу, АК смогут взять власть в свои руки и без восстания. Обессиленная боями с немцами, Красная Армия будет просто не в состоянии вовремя отреагировать на действия Армии Крайовой. А потому на момент освобождения Варшавы, по мнению Сосновского, будет достаточным вовремя захватить столицу в момент отступления немецких войск, не допустить Советы в город и объявить правительство Миколайчика официальным. Со всеми вытекающими последствиями.

– Как думаете, «крот» ознакомил Сталина с данной информацией?

– Думаю, да.

– Я тоже такого мнения. А как вы считаете: призыв Сталина может иметь прямое отношение к позиции Сосновского?

– Сомневаюсь, что причина заключена в одном Сосновском. Генерал – фигура крупная в польском правительстве, но не основная. Слабо верится в то, что «дядюшка Джо» станет ориентироваться на пешку.

– Том, если уж вы стали применять шахматную терминологию, то будьте хоть немного корректны.

– Простите, сэр, но я не стану преувеличивать роль некоторых фигур. Вести себя можно и как ферзь, на самом деле оставаясь слоном. В лучшем случае. Разрешите продолжить? Так вот, несмотря на все пожелания господина Сосновского, мы, проанализировав ситуацию с разных сторон, выкладки имеются в письменном виде, считаем: в любом случае без большевиков правительство будущей Польши не обойдётся. Вопрос в другом: качественный состав того правительства? На данный момент Армия Крайова среди польского сельского населения и населения небольших городов особенно себя не зарекомендовала. Да, она влиятельна в Варшаве, Кракове, но на остальной территории страны АК мало поддерживают, на что и рассчитывают в Кремле. К тому же все те годы, что Польша была оккупирована немцами, Армия Крайова в основном занималась сбором разведданных, и не более того. Партизанские соединения АК, в отличие от Армии Людовой, активных действий против германских войск практически не предпринимали. Большинство членов Армии Крайовой находится в Польше на легальном положении в ожидании приказа о начале боевых действий. В то время как Армия Людова ведёт активное сопротивление немцам. К тому же у АК имеется ещё один огромный минус, на который пока никто не обратил внимания: она не поддержала восстание в варшавском гетто. А это автоматически означает, потеряла вес среди еврейского населения Польши.

– Сегодня евреев в Польше нет, – веско заметил Черчилль.

– Но они есть в Британии, Швейцарии, Швеции, Америке. И не считаться с их мнением мы никак не можем. А они на данный момент настроены крайне негативно по отношению к Миколайчику и его людям.

Черчилль пыхнул сигарой, выпустив изо рта густой клуб дыма.

Всё, о чём Викерс только что сообщил, было известно Черчиллю. Премьеру нужен был собеседник-аналитик, для того чтобы лучше понять сложившуюся обстановку. Буквально вчера он дал поручение комитету начальников штабов проанализировать военную ситуацию в Варшаве. Но пока аналитическая записка с резолюцией военных ещё не поступила. А ход событий менялся с каждым часом, что крайне пугало британского премьера.

Черчилль несколько минут молчал, после чего спросил:

– Комаровский выполнил приказ Сосновского, отказался от идеи восстания?

– Нет, – вскинулся разведчик. – По-прежнему считает, восстание будет иметь успех. Его поддерживает и Миколайчик.

– Кстати, Миколайчик уже прилетел в Москву?

– Так точно, господин премьер-министр.

– Он, кажется, сегодня должен встретиться с Молотовым?

– Должен был. Однако встреча не состоится. Молотов перенёс запланированную на сегодня встречу на завтра. На двенадцать дня. Причина изменения даты неизвестна.

Черчилль задумался. Ещё один странный пассаж со стороны кремлёвского вождя. Самому проявить инициативу, вызвать к себе Миколайчика и не принять его! Черчилль потрогал виски: голова раскалывалась. И было от чего: то, что сейчас происходило вокруг Польши, всё больше и больше тревожило премьера.

Ситуация, складывающаяся в Варшаве, по всем статьям становилась неконтролируемой. Это теперь было видно и невооружённым глазом.

Два дня назад к Черчиллю заявились с так называемым «официальным визитом» посол Польши в Британии Рачинский и министр обороны Польши (господи, какой министр и какой обороны? Смех, да и только) Кукель. Премьер, с трудом подавив улыбку на лице, их принял. Улыбаться было от чего: чересчур серьёзно вели себя прибывшие джентльмены, которые, по существу, ни на что и ни на кого не имели влияния. Но следующий монолог, высказанный Рачинским, стёр улыбку с лица премьера.

Посол Польши неожиданно сообщил о том, что Варшава готова начать вооружённое восстание. Разработанный Комаровским план, доложил Рачинский, состоит в том, чтобы освободить Варшаву от немцев своими силами до прихода Советской Армии и официально установить в столице власть польского эмиграционного правительства, тем самым не дав возможности недавно созданному ПКНО (слово «ПКНО» посол произнёс с презрением) встать во главе государства. Министр обороны Кукель тут же добавил: восставших будет достаточно поддержать силами воздушно-десантной бригады и авиации. С остальным они справятся сами. Но эта поддержка, заискивающе вставил министр, станет залогом того, что в Польше вновь вернётся к власти законное, демократическое правительство, которое будет выполнять все директивы из Лондона.

Как выяснилось позже, данный визит не был согласован с премьером Миколайчиком.

В польском эмиграционном правительстве наметился явный раскол. И это тоже сильно не понравилось Черчиллю. Теперь, в виду того, что Польша вот-вот может быть освобождена от немецкого кованого сапога, каждый из этих доморощенных политиканчиков в предчувствии личного политического краха стал тянуть одеяло на себя. А подобного рода действия всегда приводят только к одному: развалу.

Черчилль, после того как выслушал гостей, не сказал ни «да», ни «нет». Вместо этого сразу по окончании встречи вызвал к себе начальника комитета штабов, от которого теперь ждал информацию. И премьер был уверен: выводы военных скорее всего будут неприятными для поляков.

А тут ещё призывы Москвы к восстанию. Кукеля, что ли, Сталин решил поддержать?

– Какие действия ожидаются со стороны Советов? – Черчилль вновь вернулся к теме разговора.

– Точной информацией мы не располагаем. Но то, что у нас имеется, говорит об одном: русские хотят как можно скорее занять Варшаву, силами 1-го Белорусского фронта и того самого ПКНО, после чего установить в стране коммунистическую диктатуру. Москва открытым текстом призвала варшавян подняться на вооружённое восстание, как думаем, в расчёте на то, что после освобождения города восставшие примкнут к созданному Советами польскому комитету национальной обороны.

– Вы так думаете?

– Иначе трактовать призыв Москвы невозможно.

– А как вы сами считаете: Армия Крайова, Миколайчик, Комаровский примкнут к ПКНО? Перейдут на сторону большевиков?

– Нет.

– Вот в том-то и дело. – Черчилль хлопнул себя правой рукой по бедру. – В том-то и дело, этот призыв большевиков к восстанию абсолютно выпадает из любой схемы. – И тут же поинтересовался: – Стягивание немцев под Варшаву и призывы Москвы начались одновременно?

– Практически да.

– На каком удалении от Варшавы сейчас находятся войска Рокоссовского?

– Смотря на каком участке фронта. Передовые части находятся практически в пригороде Варшавы, в нескольких десятках километров.

– За сколько дней основные части Рокоссовского смогут достигнуть Варшавы?

– По нашим расчётам, исходя из опыта недавней Белорусской операции, при усилении армии Рокоссовского бронетанковой техникой и авиацией, а также с помощью партизанских группировок, которые действуют в данной местности, в том числе и польского Сопротивления – неделя. Максимум десять дней.

Черчилль молча принялся мерить короткими шажками пол кабинета.

Всё, всё не нравилось ему в только что заслушанном докладе. И не нравилось потому, что роль родной Британии в данном «польском вопросе», исходя из вышесказанного и не сказанного, полностью сводилась «на нет». В случае, если бы немцы покинули Варшаву, не возвращаясь, тогда можно было бы действительно отправить десант в столицу Польши вместе с правительством Миколайчика, как того просил Кукель. Захватить город и объявить буржуазное правительство единственным законным правительством Польши. Но Гитлер вернул войска. В такой обстановке высылать десант в окружённый противником город – безумие. Следует признать, Сталин его на этот раз, кажется, переиграл. Своими открытыми призывами к восстанию он фактически заставил Гитлера вернуть войска в Варшаву. Теперь не то что сбрасывать десант, даже простая поставка оружия и продовольствия станет проблемой. Это ж сколько лётных экипажей свернут себе шею по дороге на Варшаву?

Впрочем, раздражению премьера имелась и иная причина. Если он, Черчилль, сейчас пойдёт на уступку Миколайчику и Комаровскому ради каких-то поляков, Британия вторично подобного решения правительству Черчилля не простит. Хватит того, что из-за поляков Британия вступила в эту кровавую бойню. Черчилль уже думал о будущих выборах. Но с другой стороны – Сталин. Если восстание не начать, «дядюшка Джо» станет единственным освободителем Польши от гнёта фашистской оккупации, как это ни неприятно признать. И тогда прощай идея «большевистско-демократического правительства», а вслед за ней прощай и территории, на которых он, Уинстон Черчилль, после победы рассчитывал разместить военные базы, которыми собирался шантажировать советского лидера. Остаться сегодня в стороне и не поддержать Миколайчика с Комаровским – равносильно отказу от будущего. И это тоже станет грубейшей ошибкой. Тем более что на данный момент в Варшаве большинство сторонников политики Миколайчика и Черчилля, а не Сталина. А потому есть шанс побороться за окончательное решение вопроса, какой будет Польша после войны.

Черчилль, как Сталин и Рузвельт, в июле 1944 года очень серьёзно размышлял о том, в каком виде будет существовать мир после разгрома гитлеровской Германии. И эта картина была пока что нелицеприятной. Советская армия, в отличие от союзников, вела активное наступление по всем фронтам. И следовало признать, с такими стремительными темпами, которые Красная Армия показывала в последнее время, она может спокойно и довольно быстро добиться главной цели: самостоятельного уничтожения гитлеровской Германии и захвата значительной части Европы.

Черчилль в который раз подумал о том, что они с Рузвельтом открыли Второй фронт слишком поздно. Военные действия следовало начать год назад, когда Красная Армия показала своё техническое и тактическое преимущество в сражении под Прохоровкой. Курская дуга была той лакмусовой бумажкой, которая показала: русские готовы довести войну до победного конца самостоятельно. Именно тогда, поздним летом или ранней осенью сорок третьего года, и следовало высаживаться в Европу. Нет, тянули. Надеялись, у Гитлера ещё найдутся силы потрепать русского медведя. Вот и результат.

Мягкий ковёр сглаживал шаги премьера, хотя тот ходил тяжело, увесисто.

Но самое главное, что не понравилось в докладе премьеру, заключалось в вопросе: для чего «дядюшка Джо» (ну и кличку придумали для азиата!) принялся агитировать поляков на восстание? С какой целью? Ведь в силах и возможностях Сталина было поступить намного умнее и мудрее. На момент, когда немцы оставили Варшаву, тихо, с воздуха, высадить десант, захватить город и объявить его под властью ПКНО. Практически без крови. За двое суток Сталин мог в польскую столицу перебросить не полк – дивизию. И не одну. Однако «дядя Джо» поступает вне всякой логики, как последний глупец. Вместо того чтобы воспользоваться сложившейся ситуацией в свою пользу, он начинает кричать во всё горло о восстании. Глупо? Вроде да. Но только не в отношении хозяина Кремля. Черчилль давно убедился: азиат никогда и ничего не говорит и не делает просто так. Сталину для чего-то понадобилось и восстание, и возвращение немцев. Для неизвестной ему, Черчиллю, но понятной одному Сталину цели. Кремлёвскому вождю по какой-то причине понадобилось, чтобы поляки начали вооружённое восстание, находясь внутри мощной немецкой группировки. Что же за цель у него такая, которая стоит тысяч человеческих жизней?

Черчилль снова открыл коробку с сигарами, но так ничего и не достал. Передумал.

Здесь, в Лондоне, об истинных мотивах решения азиата он ничего не узнает. Гадание на кофейной гуще. Информация может проясниться только в России. И нигде более.

– Том…

– Слушаю, сэр.

– Немедленно вылетайте в Москву. Сегодня же. – Черчилль тяжёлым взглядом посмотрел на собеседника, сделал секундную многозначительную паузу, чтобы разведчик прочувствовал всю ответственность возложенного на него поручения. – Я предупрежу Энтони[4], чтобы он вам придумал вескую причину посещения Москвы. Предупредите Миколайчика: чтобы тот на переговорах гнул исключительно нашу точку зрения.

– Сталин на неё никогда не согласится, – заметил Викерс.

– А мне и не нужно его согласие. – Премьер вплотную приблизился к молодому, в сравнении с ним, человеку. – И переговоры меня тоже не интересуют. Мне нужно, чтобы Миколайчик затянул время для вашего пребывания в Москве. Основную задачу будете выполнять вы, Викерс. Вы станете моими глазами и ушами в Москве. Меня интересует всё: о чём говорят. А ещё больше – о чём не говорят. Кто стирает ворс с ковров секретаря Сталина? А чьей ноги там давненько не было? Что происходит на улицах города? Потрясите Керра[5]. Он частенько встречается с Вышинским и Берией. Пусть припомнит, что те болтали во время их «чистых встреч» в сауне. Дайте задание Хиллу[6]. – Толстый короткий указательный палец премьера, будто ствол пистолета, нацелился в грудь разведчика. – Том, меня интересует, насколько изменилась обстановка в Москве за последние десять дней. Только десять дней! Начиная с двадцатого июля. Но информация нужна полная и аргументированная. Кстати, где Букмастер?

– Вылетел в расположение штаба Монтгомери. Поступила информация от полковника Тейлора о том, что в штабе сидит «крот». Букмастер отправился с проверкой.

– Отзовите. У Джека острый ум и такой же острый глаз. И, насколько мне помнится, он говорит на польском языке.

– Не в совершенстве, но владеет. У него мать – полька. Из семьи аристократов.

– То, что нам нужно. Пусть составит вам компанию.

– А «крот»? Как быть с ним? И как быть с нашим «кротом»?

– Оба вопроса мы решим с Мензисом. Можете быть свободны.

Черчилль после ухода разведчика ещё минут десять задумчиво курил, анализируя доклад Викерса. После чего взял телефонную трубку и попросил телефониста спецсвязи соединить его с руководителем СИС.

– Стюарт, вы мне срочно нужны.

* * *

Геринг с Бургдорфом после встречи с промышленной элитой Германии возвращались в рейхсканцелярию в бронированном «майбахе» фюрера. Машины охраны и авто рейхсмаршала авиации, постоянно сменяя друг в эскорте, на большой скорости сопровождали машину с руководителями рейха.

Геринг вместе с двойником Гитлера расположились на заднем сиденье, отсоединившись от водителя и охранника пуленепробиваемым звуконепроницаемым тонированным стеклом, сквозь которое они могли видеть, что происходит в передней части салона автомобиля, а вот наблюдать за ними, даже при всём желании, никто не мог.

Геринг вытянул ноги, расстегнул пуговицы, распахнул китель. Жарко.

– Вы вели себя слишком скованно, – не оборачиваясь к собеседнику, проговорил рейхсмаршал. – Вам следует помнить, кто вы и кто те люди, что общаются с вами. Вы – фюрер. Они – никто.

– Меня раскусили, – неожиданно отозвался Бургдорф.

Геринг вскинул голову в сторону собеседника:

– С чего вы так решили?

– Взгляд Круппа. – Бургдорф высказывал свои опасения медленно, явно продумывая каждое произнесённое слово. – Он смотрел на меня оценивающе-равнодушно.

– Крупп всегда так смотрит на собеседника.

– Только не на фюрера, – парировал двойник. – Я помню, как он глядел на Гитлера в сорок третьем году. То был взгляд преданного ягнёнка. Крупп лебезил перед фюрером.

– Что вы хотите, сейчас не сорок третий, – отмахнулся Геринг. Но про себя отметил: «А “двойняшка” не так прост, как показалось ранее. Нет, то, что тот в состоянии здраво и трезво оценить обстановку, было ясно: достаточно вспомнить, сколько сил и времени пришлось потратить на его поиски. Но как он смог рассмотреть старика Круппа? Ловко, ничего не скажешь. Ума этому мужичку не занимать. И хитрости, и изворотливости, кажется, тоже. А это плохо. Очень плохо, потому как только мы проведём его полное вживание в роль, – рассуждал рейхсмаршал, – то этот тюфяк, чего доброго, может и нас самих прижать к холодной бетонной стенке. Такие случаи история знает. А люди Гиммлера, искренне преданные фюреру, ему помогут».

Геринг снова принялся смотреть в дверное окошко.

«Двойника нужно на время изолировать и подавить волю, – после долгих размышлений пришёл к выводу рейхсмаршал. – Пока он находится в растерянности. Специальные препараты имеются. Но для этого следует созвать “совет”. Господи, слово-то какое паскудное».

Вслух Геринг произнёс иное:

– Во время последней встречи, фюрер всё это денежное дерьмо по стенке измазал, а вы вели себя с ними чересчур лояльно.

– Я не видел, как фюрер общается с промышленниками. Только та единственная встреча с Круппом… – принялся было оправдываться Бургдорф, но маршал раздражённо оборвал:

– Ведите себя так, как обычно вёл себя Гитлер. То есть естественно. И следите за своим телом. Пару раз ваша левая рука вскинулась. Фюрер так бы никогда не сделал. Придерживайте её постоянно правой рукой. Больше эмоций, силы в голосе. Эти люди боятся власть. А сегодня власть – это вы. Значит, они должны бояться вас.

– Я понял. Учту.

Рейхсмаршал всем большим, рыхлым телом откинулся на упругую кожаную спинку сиденья, прикрыл глаза.

Но если исключить детали, в целом встреча прошла неплохо. Главного он добился. Дело сдвинулось с места. Любопытно, с кем ещё из их четвёрки промышленники вошли в контакт? Геринг усмехнулся. Тут и гадать не нужно. Конечно, с Борманом. «Задница»[7] думает, будто он хитрее всех. Дурачок, ещё не знает, какую комбинацию начал разрабатывать толстяк Геринг. Крупная сумма с нулями на счету… На данный момент это именно то, что ему было нужно.

Крупп обещал, что его не тронут. На лице Геринга появилось скептическое выражение. Верить обещаниям и в наше-то время… Нет, «боров» никому не верил. А потому, он жаждал не обещаний, а гарантий. Крупп гарантий не дал. А потому мысли Геринга приняли новый поворот.

«Крупная сумма на счету. Нашли идиота! Как положат – так и изымут. Но на данный момент пусть эти кретины думают, будто они его купили со всеми потрохами. Пусть также думают, будто Геринга только и интересуют, что деньги да вывезенные из Европы ценности. Картины, иконы, статуэтки, золотишко – всё это, конечно, замечательно, только жизнь таким состоянием не сохранить. Конечно, кое-что, самое ценное, он вывезет из Германии в самое ближайшее время. Именно для этого ему и нужны были чужие деньги: транспортные расходы в военное время были баснословными (а свои деньги «боров» тратить не хотел). Но вывезет не всё. Меру нужно знать. Точнее, чувствовать. Часть «товара» пойдёт на налаживание контактов. Вот тут вторично понадобится Крупп с его людьми. А вот они, те самые будущие контакты, и вытянут Геринга из петли. После того как тот начнёт им передавать в минимальных дозах подлинные материалы, связанные с научными разработками, которые ведутся в подконтрольных ему, Герингу, научно-исследовательских институтах. Именно тогда наступит настоящий диалог с Западом. Но уже без Круппа и его продажной компании. Именно учёные вытянут Геринга из того дерьма, в которое стремится сейчас Германия. Старик прав только в одном: нужно тянуть время. Фронт что с одной, что с другой стороны не может закончиться в скором времени. И русские, и союзники должны войти в Германию не раньше весны будущего года. Поздней весны. Десять месяцев – вполне достаточный срок для того, чтобы отладить весь механизм эвакуации институтов и лабораторий. Единственный минус – вывозить научные ценности придётся под канонаду русских пушек или орудий противника, в полной панике, которая будет царить на тот момент в Германии. Иначе никак. Не позволят «товарищи по партии». Впрочем, как и он, не позволит совершить подобное ни Гиммлеру, ни Борману. А там поглядим, кто кого переиграет.

Геринг приоткрыл глаза, слегка повернув голову в сторону Бургдорфа, несколько минут смотрел на того.

Нет, он сейчас не сравнивал двойника с Ади. Рейхсмаршал неожиданно пришёл к мысли, что, несмотря на то что он только что сделал замечание Бургдорфу, тот во время встречи вёл себя точно так же, как повёл бы себя Гитлер. Мелочно и заискивающе. Да, да, Ади всегда себя вёл с промышленными магнатами именно так: заискивающе. Чуть ли не на колени падал, заглядывал в глаза, преданно слушал всякого рода бред…

И тут Герингу припомнился ещё один случай, связанный с Гитлером. Это случилось за несколько дней до «ночи длинных ножей». Рейхсмаршал прекрасно помнил, как фюрер несколько раз изменял списки штурмовиков Рёма, тех, кого предстояло ликвидировать в ту памятную июньскую ночь. И изменял не потому, что хотел кого-то помиловать. Изменял из-за самого Рёма. То он его вносил в список. То через час убирал. И так в течение двух суток. Ему, Герингу, а также Геббельсу и Гиммлеру Гитлер тогда доказывал, что, мол, не хочет крови «толстяка Эрнста», что, мол, восхищается всем тем, что тот сделал для партии. Однако на самом деле и Геринг, и Геббельс, да и скорее всего и Гиммлер прекрасно понимали: в тот момент Гитлер просто трусил. Он боялся, что штурмовики предупредят его действия и первыми нанесут удар. И тогда найденный у него «расстрельный документ» станет самым веским аргументом для ликвидации фюрера. Сегодня никто не знает того, что произошло тогда. А он, Геринг, помнил, как Ади едва не скулил от страха, и если бы…

Да что тут вспоминать! Теперь нужно думать о будущем. О том будущем, которое он построит себе сам, без Адольфа.

Рейхсмаршал вновь закрыл глаза. Так легче думалось. И планировалось.

* * *

Старков прошёл к шифровальщикам, но у тех для него ничего не было. Впрочем, повод для волнений пока тоже отсутствовал. «Вернер» выходил на связь по необходимости, так было оговорено заранее. Случалось и раньше, что он дней по десять не тревожил эфир. Но именно сегодняшнее молчание по непонятной причине встревожило старика.

Глеб Иванович обвёл зал взглядом, задержал его на Галине.

Девушка сидела за своим столом. Глубоко склонившись над столешницей, в свете настольной лампы трудилась над текстом.

Вроде всё было как обычно. И здесь, и у него. Галя на месте. Ким отбыл к Баграмяну без происшествий. Наружного наблюдения за собой полковник не заметил, что говорило о том, что его диалоги с Костей и Фитиным остались в тайне. Всё в порядке. Но почему тогда там, внутри, свербит и давит? От чего такое нервное, странное ощущение тревоги?

Старков ещё раз бросил взгляд на девушку, та так и не подняла головы, была занята, открыл дверь, задумчиво-медленно покинул шифровальный отдел.

«Нет, – сказал сам себе Старков, выйдя в коридор, – так не годится. Ведёшь себя, словно кисейная барышня. Проснулся не с той ноги? Гнать нужно от себя негативные мысли. Они только мешают трезво оценивать обстановку, спокойно и логично рассуждать. Вся паника от таких вот глупостей. Хотя, с другой стороны, при чём тут – проснулся? Всё от Указа, будь он неладен. Покоя не даёт. Сто раз его анализировал и ничего не нашёл. Абсолютно ничего. Но ощущение опасности никак не желает исчезать. Хоть убейся! Будто на минное поле ступил».

– Приветствую, Глеб Иванович. – Старков обернулся на голос руководителя шифровального отдела – полковника Студнева. Тот вышел из своего кабинета с папкой документов в руках. – Новость слышал? Маршала Победы второй Звездой Героя отметили.

– Кого отметили? – сразу и не понял чекист.

– Жукова. – Студнев, придерживая папку под мышкой, похлопал себя по карманам. – У тебя, случаем, курева нет? Свои дома забыл.

Все знали, что у Старкова всегда можно разжиться папиросой. Сам тот, по причине болезни, не курил, но угощал с удовольствием.

– Жукова Георгия Константиновича. Наградили второй звездой. – Студнев взял протянутую папиросу, поблагодарил кивком головы.

– Что Жукова – понял. Почему Маршал Победы?

– Ну, ты, Глеб Иванович, даёшь! А как же ещё называть? И на фронте так величают. И сам Иосиф Виссарионович недавно его так назвал. В шутку, понятное дело. Но что-то в этом есть… Согласись.

– Верно, – усмехнулся чекист. – Ловко подметили.

– Ты от моих?

– Да, – кивнул головой Старков в направлении дверей шифровального отдела и охранника-чекиста. – Заходил по своим делам.

– Зачем – не спрашиваю. У вас своя песочница, у нас своя. – Студнев вскинул руку с часами, посмотрел на часы, охнул. – Всё, бегу. Прости.

Новый хлопок рукой по плечу, и шифровальщик скорой походкой скрылся за коридорным поворотом, оставив Старкова наедине со своими мыслями.

* * *

Первым Георгия Константиновича поздравил по телефону САМ. «Отец народов» на этот раз был немногословен, но простые, человеческие фразы из уст Сталина произвели на маршала сильнейшее впечатление. А потому второй звонок от «Всесоюзного старосты» Калинина Михаила Ивановича Жуков после пережитых эмоций от общения с Иосифом Виссарионовичем воспринял как само собой разумеющееся и на поздравление ответил «старосте» как-то быстро и невпопад. Впрочем, и тому тоже имелась причина. Все мысли Георгия Константиновича во время телефонного разговора с Калининым вертелись вокруг последней произнесённой Сталиным фразы: срочно, сегодня же, явиться в Ставку. С докладом об обстановке на фронтах.

«С чего бы это? – не слыша Михаила Ивановича, размышлял Георгий Константинович. – Ведь буквально четыре дня назад встречались, обсуждали положение и на 1-м Белорусском, и на 1-м Украинском, и на Прибалтийском. Дьявол, неужели у него снова появились какие-то идеи?»

Конечно, где-то далеко, глубоко в душе, очень хотелось прибавить к слову «идеи» ещё одно, а то и пару словечек, самое мягкое из которых звучало бы как «бредовые». Но маршал себе таких вольностей даже в мыслях никогда не позволял. Слово, произнесённое в уме, обязательно когда-нибудь сорвётся с языка. И сорвётся в самый неподходящий момент. Этой мудрости его научили тридцатые годы.

Жуков вскинул руку, посмотрел на циферблат часов. Время ещё было. Немного, но имелось, чтобы отметить с сослуживцами вторую звезду. «Эх, успеть бы заскочить домой, обрадовать своих…»

– Спасибо, Михаил Иванович! Думаю, скоро увидимся в Кремле! Крепко жму вашу руку.

Тяжёлая эбонитовая телефонная трубка легла на рычажок аппарата.

В тот же миг за спиной раздались восторженные крики сослуживцев:

– Маршалу – УРА!!!

– Вторая звезда!!! Это ж бюст на Родине!!!

– Георгий Константинович, в Берлине третью будем отмечать!!!

Моментально был накрыт нехитрый стол с простыми закусками и выпивкой.

Фельдшер Лидочка от имени всех присутствующих поднесла виновнику торжества огромный букет полевых цветов (пока Георгий Константинович общался по телефону, личный водитель маршала, Саша Бучин, успел на «виллисе» съездить в поле и нарвать цветы). Лидочка, в форменном обмундировании, отлично подчёркивающем её прекрасную фигуру, пунцовая от радости и счастья, протянула подарок. Жуков, приняв букет, по-отечески, целомудренно, поцеловал девушку в щёку, но таки не сдержался и что-то прошептал ей на ушко. Цвет лица Лидочки моментально изменился от смущения, однако было заметно: комплимент мужчины ей пришёлся по душе.

После Жукова принялись поздравлять и другие. Георгий Константинович с удовольствием принимал поздравления. Глаза маршала светились от счастья и радости.

Не знал Георгий Константинович, да и не мог знать того, что несколько дней назад ещё один человек из наградного списка 29 июля, теперь уже новоиспеченный генерал-полковник, член Военного Совета, Лев Захарович Мехлис, специально явился в кабинет Иосифа Виссарионовича с устным и письменным докладом об аморальном поведении Маршала Советского Союза Жукова Г.К. Много чего имелось в том докладе, что после перекочевало со стола Сталина в папку Берии. В том числе была в нём информация и о лейтенанте медицинской службы Людмиле Захаровой. Точнее, о «неуставных взаимоотношениях» между маршалом и молоденькой фельдшерицей.

Сталин в тот день выслушал Мехлиса очень внимательно. Ему подобная информация была в край как нужна. Конечно, генерал любил приукрасить. А точнее, приврать. Иосиф Виссарионович про то знал. Ну да кто не без греха? В отличие от других, этот, подлец, хотя бы красиво это делал. Заслушаешься, зачитаешься! Роман, а не доклад. Талант! Однако на этот раз Сталин своего удовольствия высказывать не стал. Даже наоборот, оборвал генерала на незаконченной фразе:

– Та женщина, фельдшер, мешает Жукову в работе?

Лев Захарович принялся испуганно моргать глазами, не понимая, куда клонит САМ.

– Ну… – Чёрт его знает, что сказать? Пойди разбери «усатого», что он хочет услышать? Рискнул: – Мешать не мешает, но такая связь подрывает авторитет маршала, товарищ Сталин.

И замер. Что последует?

А Сталин, медленно меряя кабинет маленькими шажками, мысленно анализировал вышесказанное Мехлисом. Доклад был очень хорош. Детальный. Не то что у Абакумова. Тот сопли жевал, а не докладывал. Да, всё-таки старая школа – это действительно школа! Нужно будет подумать по поводу того, как лучше готовить партийные кадры. Пора. Конец войны не за горами, а многих партработников вот такой, старой школы, поубавилось. А молодёжь… Что молодёжь? Её ещё перековывать придётся. Особенно тех, кто дойдёт до Берлина. Вот тут-то Мехлис как раз и придётся к месту. А каков «аморальный» пассаж с этой медичкой… Просто великолепен! Им можно и нужно будет воспользоваться. Разрушать крепкую советскую семью просто так, по прихоти мужских причиндалов, советскому человеку, коммунисту не позволялось. Замечательный аргумент для суда и газет. Но вот Мехлису про то знать не нужно. Болтлив. Может своим поганым языком спугнуть «птицу». Ведь не сдержится, паразит, обязательно где-то брякнет, что, мол, всё, конец скоро Маршалу Победы. Нет, ломать комбинацию никому не позволим.

А потому следующая фраза Иосифа Виссарионовича полностью разочаровала Льва Захаровича:

– Вот что, товарищ Мехлис. – Сталин уткнулся взглядом в одутловатое лицо генерала. – Не нужно лезть в личные отношения товарища Жукова и этой женщины, военфельдшера. Я думаю, она, эта женщина, просто помогает Жукову, лечит его. А это значит, помогает не просто человеку, а маршалу. Она помогает Маршалу Советского Союза оставаться в строю. Это большая работа и ответственность. Жуков нам нужен здоровым…

Когда Мехлис покидал кабинет Сталина, то всем телом ощущал на себе тяжёлый взгляд «хозяина». Будто тот целился в него из винтовки. Даже спина вспотела.

Да, Георгий Константинович ни о чём подобном не то что не знал, даже не догадывался. Сегодня, 29 июля 1944 года, он радовался вместе со своими товарищами по оружию тому, как Сталин оценил его труд. Через два часа маршала ждала Москва, встреча с дочерьми. И никакой Мехлис не мог помешать ему в ту минуту радоваться жизни.

* * *

Стюарт Мензис, подчиняясь повелительному жесту премьера, сел в одно из двух кресел, что стояли у камина в гостиной Черчилля.

Сам хозяин, в лёгкой сорочке с короткими рукавами и неизменной сигарой во рту, расположился напротив руководителя британской разведки.

– Виски?

Мензис отрицательно качнул головой: в последнее время давала о себе знать печень.

– Вам известны выкладки, которые сделал Викерс по Польше? – пыхнул сигарой премьер.

– Да, я читал докладную записку.

– И?

– Вы имеете в виду русского агента?

Лёгкий утвердительный кивок головой премьера.

– Думаю, Том неправ в том плане, что предполагает, будто «крот» сидит либо в штабе Комаровского, либо здесь, в Лондоне. Нет никаких «либо». Я придерживаюсь мнения: есть два «крота». Один в Варшаве, второй здесь, в Лондоне.

– И вы так спокойно об этом говорите?

Чёрная щёточка усов над верхней губой разведчика слегка дёрнулась.

– Поляки нас не интересуют. Пусть у себя сами разбираются. К поискам нашего «крота» мы уже приступили. Однако это займёт довольно длительное время. – Черчилль кивнул головой, как бы говоря: продолжайте свою мысль. И Мензис продолжил: – На данный момент русские – наши союзники. И та информация, что уходит от нас, и о нас к ним, никак не проявляется в действиях против нас. Что осложняет поиск предателя.

– Думаете, «крот» – не «нелегал», а предатель?

Разведчик не смог скрыть усмешки:

– Это только в пошлых фильмах шпионы нелегально забрасываются в глубокий тыл противника и там годами ведут разведдеятельность. Вы же прекрасно знаете: самый лучший агент тот, кто имеет стопроцентную легальность. Кто родился и вырос в данной стране. Кого можно хоть сто раз перепроверять и ничего не обнаружить. Под кого невозможно подкопаться.

– Значит, «крот» – британец?

– Да. – Мензис откинулся на спинку кресла и продолжил мысль: – Мало того. Боюсь, как бы он не был из числа приближённых людей.

– Мой круг очень узок, – тут же заметил премьер.

– Я имел в виду не личные связи, управление государством, – парировал разведчик. – Доказательством тому является тот факт, как быстро информация попала в Кремль. Дело в том, что Миколайчик после получения сообщения сначала пришёл к нам, а уже после доложил о предполагаемом восстании своему так называемому кабинету. Прошу заметить: на следующий день. Двадцать второго июля. Информация к тому моменту лежала на столе у Сталина.

– Какие меры предпримите против «крота», когда его выявите?

– Никаких. В скором времени нам самим понадобится источник дезинформации Советам.

Премьер удовлетворённо качнул головой:

– Согласен с вашим решением. А как поступите с тем «кротом», что сидит в штабе Монтгомери?

– Тоже пока не будем трогать. По той же причине.

– Что ж, вы разведка, вам и решать. – Черчилль тяжело поднялся с кресла, прошёл к столу, взял папку, которую протянул Мензису. – Ознакомьтесь. Выводы комитета штабов. Они однозначны. Восстание, без помощи со стороны Сталина, потерпит поражение. Наша помощь Варшаве ничего не решит. Капля в море.

– Но если не начать восстание, мы потеряем Польшу. Навсегда. – Мензис пролистал документы, после чего отложил их на хрупкий, антикварный столик, что стоял невдалеке от кресла. – Поляки нам не простят, если мы не дадим им шанс самим установить власть Миколайчика. Пусть Комаровский проиграет. Пусть русские войдут в город. Но сам факт сопротивления фашистам будет иметь место в истории. И ещё один момент: проходить восстание будет под руководством нашего человека. А это, считайте, мина замедленного действия. Никто не сомневается, что русские установят свою власть в Варшаве. Наверняка с Армией Крайовой поступят точно так же, как они поступили с пленными польскими офицерами в Катыни. Уверен, большевики станут вести себя в Польше точно так же, как они вели себя в тридцать девятом в Прибалтике и Западной Украине. А всё вместе, и утопленное в крови восстание, и насильственное установление власти, станет началом конца Советов в Польше.

– Я не столь оптимистичен в том, что «дядюшка Джо» решится повторить опыт Катыни, – заметил Черчилль.

– Сейчас, может быть, и не решится. – Моментально отреагировал руководитель разведки. – Но мы-то с вами прекрасно знаем, как он ненавидит поляков. Рано или поздно, такой момент наступит, когда Сталин не сможет совладать со своими истинными чувствами. И тогда… Наша задача проста: дождаться срыва. И вот тогда-то как раз утопленное в крови восстание и сыграет свою роль.

– По времени слишком длительная операция, – тяжело выдохнул хозяин дома.

Мензис понимал Черчилля. Премьер находился в очень солидном возрасте, в том возрасте, когда большинство его сверстников уже отправились в мир иной. Когда многих своих однокашников он мог увидеть только на фотоснимках. И кто знает, сколько Господь ему самому оставил лет жизни? Тем более при такой-то страсти к табаку и алкоголю! Потому-то британский премьер и старался торопить события. Данный факт отметил даже президент Рузвельт. Но иного выхода не было. Мензис понимал: любое внутренне вмешательство в ход обсуждаемых событий может закончиться катастрофой для Британской империи.

– Да, это займёт время. Однако конечный результат будет в нашу пользу.

– Значит, вы за восстание? – взгляд Черчилля просверлил генерала.

– Да, сэр.

* * *

Промышленника Флика доставили к Борману вечером, и только после того как машина, в которой везли магната, откатала по Берлину два часа, постоянно меняя маршрут движения. Борман пожелал быть на сто процентов гарантирован в том, что за миллионером никто не ведет наблюдения.

Встреча проходила на одной из четырёх партийных конспиративных квартир, о которых знал только Борман, потому как они были приобретены лично им на подставных лиц. Хотя, точнее, на одной из двух оставшихся квартир: две конспиративные явки вместе с хозяевами к этому дню стали жертвами английской бомбардировки.

Данные квартиры рейхслейтер лично подобрал для себя ещё в сороковом году. У них было одно уникальное достоинство: помимо того, что у каждого жилища имелось два выхода – парадный и «чёрный», у этих был ещё и третий, тайный выход, через подвальное помещение. А та квартира, в которой Борман ожидал Флика, вообще была уникальной – в ней тайный выход контактировал с подземными коммуникациями. А потому, воспользовавшись им, человек, имея на руках схему подземных туннелей, мог через некоторое время оказаться в любом районе столицы Германии.

Флик, войдя в помещение, осмотрелся. Квартира как квартира. Ничего, привлекающего внимание. Промышленник мысленно усмехнулся, вспомнив фразу Шпеера и присовокупив её к данному помещению: квартира среднестатистического немца. Действительно, по-иному и не скажешь. Мебель, посуда, шторы, обои – всё незапоминающееся, теряющееся в памяти, штамп. Спроси через полчаса, как выглядела квартира – и не ответишь. Как-как? Как у всех. Вот и весь ответ. Среднестатистическая квартира среднестатистического немца.

Борман выплыл из кухни, держа в руке бутылку коньяка и два бокала.

– У меня язва. – Промышленник похлопал себя в области грудной клетки узкой, морщинистой ладошкой.

– Этот коньяк ей не повредит. – Рейхслейтер тяжело опустился в одно из двух кресел. – Французский. Восьмидесятилетней выдержки. Не суррогат.

Жидкость, на палец, заполнила оба пузатых сосуда.

– Итак, – Борман первым сделал глоток из своего бокала, как бы показывая собеседнику, что с напитком всё в порядке, – чем вы меня порадуете?

Флик, с секунду подумав, тоже поднял бокал.

– Всё произошло именно так, как вы и предполагали.

– Я не предполагал. – Борман, будто толстый хорёк в норке, принялся умащиваться в кресле. Когда его зад наконец-то нашёл себе приемлемое положение, рейхслейтер продолжил мысль: – Герман, несмотря на ум, хитрость и изворотливость, полностью прогнозируем. Его обрабатывал Крупп? Так я и думал. Надавили на самые чувствительные места? Деньги и власть?

– Думаете, он поверил? – Флик не стал отвечать на поставленные вопросы: всё и так было понятно без слов.

– Что вы… Ни в коем случае! – Нацист сделал второй глоток. – Будьте начеку. Он вас начнёт проверять и перепроверять. Кстати, вы положили на его счёт деньги? – Утвердительный кивок головой. – Поверьте – проверка начнётся именно со счетов. А через месяц проверит вторично, чтобы убедиться в том, что деньги на месте и на них капают проценты. И только после этого он частично успокоится. Но его волнения и переживания меня мало волнуют. Главное сейчас, чтобы война получила затяжной характер. А это могут сделать только два человека: Геринг и Гиммлер. – Борман приподнял бокал, посмотрел на цвет напитка. – Гиммлер уже начал переговоры с Ватиканом. Дурачок. До сих пор убеждён, будто может диктовать свои условия. И кому? Святым отцам. Впрочем, у него нет иного выхода. Ведь ваши люди с ним на контакт не пойдут?

Флик утвердительно качнул головой. Конец войны был не за горами, а потому марать своё имя с опорочившими себя в мировой прессе СС никому из промышленников не хотелось. Впрочем, как и с национал-социалистическим движением в целом. На дворе не тридцать четвёртый, а сорок четвёртый год. Всего десять лет, а какая существенная разница!

Борман, бросив на собеседника мимолётный, острый взгляд, прекрасно понял ход мыслей миллионера. «Этот нас уже списал со счетов, – догадался рейхслейтер. – Рановато. Думает, самый умный? Переведёт все финансы за рубеж и сбежит? Как бы не так. Камер и пуль хватит и на него, и на его дружков. А деньги имеют свойство возвращаться».

Но вслух рейхслейтер произнёс иное:

– Кстати, в скором времени нам понадобятся океанские суда.

Флик медленно поставил на стол бокал, из которого всё-таки сделал один маленький глоток. Олигарх настороженно прислушался к своему организму. Болей не было. Коньяк мягко прошёл по желудку, не потревожив рану. Действительно, хорошая вещь.

– Что вы имеете в виду? – наконец вернулся к разговору Флик.

– Вам в течение трёх месяцев, естественно, через подставных лиц, необходимо будет приобрести разнотоннажные суда. Гражданского назначения. И чтобы они ходили только и исключительно под флагами нейтральных государств.

– Вы хотите что-то вывезти из Германии?

– Да.

– Если не секрет, что именно? Оборонные предприятия? Вывезенные из оккупированных стран ценности?

– Конечно нет. – Борман одним глотком осушил сосуд. – Вывозить заводы, для того чтобы их потом ввозить обратно? Глупость. Вся промышленность должна остаться здесь. Кстати, через ваших друзей в Вашингтоне и Лондоне надавите на министерства обороны: пусть бомбардировкам подвергаются жилые кварталы. Это восстановить значительно проще, нежели завод. Ценностями пусть займётся Геринг. Он любит всякого рода побрякушки, вот пусть и играется.

– Но ведь это серьёзный капитал.

– Из-за которого можно потерять всё, – едко заметил Борман. – Золото можно переплавить, но тогда оно моментально потеряет свою стоимость. А перстень Борджиа потому и ценен, что он перстень Борджиа, а не кусок жёлтого металла с камнем по центру. Переплавьте его, и цена предмета моментально упадёт в десятки раз. Но именно из-за того, что вы не захотите его переплавить, вся ваша жизненная карьера может прекратить существование. А картины? Гобелены? Статуи? Неужели вы думаете, что, после того как Берлин капитулирует, никто не станет искать всё это? Нет, выжить, встать на ноги и глупо попасться из-за какого-то холста или перстня – не наш путь. Наша задача – восстановить новую Германию. И сделать это следует только и исключительно законными методами и путями. И никакого криминала. А вот по поводу того, что мы станем вывозить, поговорим чуть позже. Когда? Думаю, в самом ближайшем будущем.

* * *

Януш Краевски, мальчишка двенадцати лет, долго скитался среди городских развалин в поисках какой-нибудь крысиной норы, в которую он бы смог забиться и забыться. Спать, очень хотелось спать. И есть. Но спать больше.

Отца Януш потерял ещё в тридцать девятом. Как только немцы вошли в Польшу. Тот был офицером-пограничником. Застава, на которой он служил, одной из первых попала под каток вермахта. Сестрёнка умерла год спустя от воспаления лёгких. А три месяца назад Януш потерял и мать во время бомбёжки. Бомба разрушила дом, в котором снимали угол остатки некогда весёлой, дружной семьи Краевских. С тех пор мальчишка прятался то в подвалах, то на чердаках, то в развалинах – где придётся, но ни разу не задерживаясь надолго в одном месте. Он боялся всех. Независимо от национальности. Все они – немцы, поляки, русские, чехи – были его врагами. Немцы постоянно отыскивали молодёжь для отправки в Германию. Януш дважды едва не попал в руки гестапо, чудом ноги унёс. Свои, поляки, выгоняли мальчишку с насиженных мест. А странная парочка, русский и чешка, отобрали у него куртку – единственное, что согревало по ночам, перед тем избив его. С той поры Януш стал крысой, опытной и ненавидящей. На поверхности улиц Януш появлялся только ночью, да и то моментальной вылазкой. За какие-то три месяца он научился бесшумно залазить в чужие квартиры, в которых его интересовали только еда и одежда. Ценностей мальчишка никогда не брал: он бы всё одно нигде не смог их обменять. В скором времени слухи о «продуктовом воришке» заполонили Варшаву. Воровать стало сложнее, но Януш всё одно находил выходы из положения. Теперь он стал забираться в квартиры не только нижних этажей, но и в форточки верхних квартир, с крыши. Для этого, дважды едва не сорвавшись, он научился пользоваться верёвкой не хуже опытного альпиниста. Но своему правилу брать только еду и одежду никогда не изменял. А потому поймать столь странного вора полиции было крайне сложно.

Но так долго продолжаться не могло. Родной город медленно, но уверенно превращался в мёртвые руины. Более-менее целых квартир, в которых бы жили состоятельные люди, то есть те, у кого имелась еда, становилось всё меньше. К тому же и найти приличное укрытие, в котором можно было бы безбоязненно пересидеть днём, становилось всё труднее. Пришлось выбираться за черту города.

Вот тот день, 29 июля, Януш искал себе новую нору и хоть какой-нибудь провиант. Он не ел уже трое суток. Последнее, что жевали слабые мальчишеские челюсти, была морковка, грязная и сморщенная, добытая им в подвале разрушенного дома.

Долго скитался беспризорник в тот день по развалинам некогда красивого, старинного пригорода столицы, названия которого он не знал. В конце концов уставшие ноги привели к почти полностью сохранившейся вилле. В подобных, более-менее целых, развалинах Януш предпочитал не задерживаться. Чаще всего такие дома, как подсказывал жизненный опыт, давно были облюбованы либо немцами, либо местной властью, либо какой-нибудь стаей таких же, как и он сам, «крыс». Ни от тех, ни от других, ни от третьих добра ждать не приходилось. Но есть очень хотелось. Желудок болью требовал кинуть в него хоть что-нибудь. И мальчишка, заглушив в себе страх, решил рискнуть.

Где перебежками, где ползком по битому кирпичу соседних развалин он пробрался к дому, через выбитое окно проник вовнутрь. Осмотрелся. Лестница на второй этаж. Там делать нечего. Разве что отдохнуть на чердаке. Но нельзя – можно попасться. А прыгать со второго этажа на битый кирпич – ноги сломаешь. Верная смерть. Нет, нужно быстро отыскать кухню и бежать отсюда как можно скорее.

Януш кинулся в одну комнату. Кресла, сломанная мебель, рояль. Всё не то. Даже одежды нет. Где еда? Вторая комната. Тоже не то. Кладовая. Пусто. Видимо, очистили ещё до него. Так, а в этой комнате что? Кухня!

Хруст битого стекла под чужой ногой, за спиной, заставил мальчишку остолбенеть. Острый, подростковый кадычок на тонкой шее нервно дёрнулся.

– Обернись. – Голос с акцентом. Немцы.

Януш, сжавшись, втянув в плечи голову, медленно развернулся. Фашист был один. Офицер. В фуражке с высокой тульей. В форме мышиного цвета. В начищенных сапогах. Сытый. Тщательно выбритый. Пышущий ароматом дорогого одеколона. Именно запах одеколона лишил мальчишку сил и надежд. Таким дорогим одеколоном некогда пах его папа. Голова закружилась. Ноги подогнулись сами собой.

Мальчишка стянул с головы рваную кепку, которую нашёл неделю назад, и упал на колени.

Офицер обошёл беспризорника со всех сторон, внимательно изучая бездомного бродягу. Снова встал напротив мальчишеского лица.

– Что ты здесь делаешь? – акцент немца неприятно резал слух.

– Ищу еду, – честно признался Януш.

– Здесь ничего нет.

– Я в этом уже убедился.

– Ты один?

– Да.

– Не врёшь?

Януш отрицательно мотнул головой.

– Где твои родители?

– Погибли. Я сирота.

– Почему ползаешь здесь… как это сказать… в одиночестве? Где твои друзья?

– Мне не нужны друзья.

– Тебе нравится быть одному?

Януш промолчал. Он никак не мог понять, что от него хочет немец. Другой бы на его месте достал пистолет и пристрелил воришку. А этот – нет, всё что-то тянет. Вон как таращится своими бельмами белёсыми.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать.

Немец вынул из кармана галифе платок, снял фуражку. Сначала вытер лоб, а после принялся тщательно протирать внутренний обод головного убора.

– Когда ты родился? День!

– Первого октября.

Рука немца замерла.

– Не врёшь?

– А зачем мне врать? Вы ведь меня всё равно убьёте.

Немец свободной рукой показал жестом, чтобы мальчишка встал на ноги.

– Идём.

Офицер первым, не оглядываясь, прошёл в комнату, где стоял рояль.

– Ты умеешь играть на таком инструменте?

Мальчик отрицательно помотал головой.

– Держи.

Немец протянул Янушу фуражку, после чего вернул платок в карман галифе, подтянул к музыкальному инструменту единственный, чудом сохранившийся целый стул, присел на него, открыл крышку рояля.

Януш почувствовал, как в горле образовался комок, который полностью блокировал дыхание. Вслед за комком на глаза навернулись слёзы. Фуражка мелко задрожала в худых, грязных мальчишеских руках.

В пыльной, грязной, полуразрушенной, разворованной комнате зазвучал Шопен. Это было настолько сюрреалистично, что даже сам офицер, после того как мелодия смолкла, несколько минут не мог найти слов для выражения своих чувств.

Немец встал, закрыл крышку инструмента, взял из мальчишеских рук головной убор, натянул себе на голову.

– Ты знаешь, что я только что исполнял?

Януш всхлипнул:

– Ноктюрн Шопена. Си-бемоль.

Брови офицера в удивлении вскинулись вверх:

– Откуда тебе это известно, бродяжка?

– Мама часто его играла для нас с сестрёнкой.

– Даже так… Твоя мама выступала на сцене?

– Нет, моя мама просто любила музыку.

Немец с минуту внимательно смотрел на беспризорника, после чего протянул руку и неожиданно положил ладонь на затылок мальчишки, взъерошив его волосы.

– Тебе нельзя здесь находиться. Скоро в этом доме расположится штаб моего полка. Уходи.

– Мне некуда идти, – глухо отозвался Януш. – У меня нет дома.

– Но и здесь тебе делать нечего. – Рука офицера после секундной заминки вторично мягко провела по грязным волосам мальчика. После чего офицер вновь изъял из кармана платок, брезгливо вытер им руки и так же брезгливо выбросил его в разбитое окно. – Следуй за мной.

* * *

Ключ с хрустом открыл замок. Старков прошёл внутрь кабинета, аккуратно прикрыл за собой дверь, прошёл к столу, тяжело опустился на стул.

За окном вечерело. Глеб Иванович встал, распахнул створки: прохлада моментально заполнила небольшой кабинетик. Дышать стало легче.

Старков расстегнул крючок на вороте кителя, потом верхнюю пуговицу. Снова опустился на стул.

Рука потянулась к верхнему ящику стола, чтобы достать документы, присланные из штаба Четвёртой танковой армии 1-го Украинского фронта, которые попали к ним во время боев под Львовом, в районе Яворово, где располагалась разведшкола абвера, как тут же приостановила движение. Старков понял: пока не решит вопрос, который мучает его вот уже как полдня, никакое другое дело на ум не пойдёт. А вопрос-то как раз и не решался.

«Может, пойти к Фитину, поделиться сомнениями? Нет, тот и так на нервах. Пашину семью пока из Москвы вывозить не стали. Было решено спрятать их, как только начнётся активная фаза противостояния. Иначе у Абакумова и Берии мог появиться повод для преждевременных подозрений».

Мысль моментально переключилась к недавней встрече с Рокоссовским.

«Интересно, имел ли Костя разговор с Жуковым? И как тот поведёт себя после сегодняшнего Указа? По большому счёту, на хрена ему нужен наш геморрой? Вон как «хозяин» его обласкал! Вторая Звезда Героя. Гений стратегии. Один из лучших в Ставке. Точнее, самый лучший. Старков усмехнулся: вот ведь как ловко придумали – Маршал Победы. Звучит. Даже САМ его так назвал. Маршал Победы… Маршал Победы… Маршал Победы…»

Старков всем телом тяжело навалился на стол.

«Боже, как всё просто».

Усмешка медленно сползла с губ чекиста.

«Стареть ты начал, Глебка, – мысленно проговорил сам себе чекист, – память стала подводить. Забыл, насколько Коба предсказуем? Забыл. А не должен был забывать! Этого не мог знать Ким, потому, как он не был близко знаком с “усатым”. А ты “хозяина” хорошо знаешь. Ещё с двадцатых годов. И ты должен, – кулак чекиста с силой грохнул по столешнице, – обязан был помнить: тот никогда и ничего не придумывает нового. У него просто мозгов для этого не хватает. Всегда идёт только по проторенной и проверенной тропе, которая некогда дала стопроцентный результат. Вот как вышло в тридцатых, так он это повторяет и сейчас. А ты забыл! Забыл… Но слава богу, шкура твоя ещё помнит, как над ней измывались, потому-то тебя на уровне подсознания и встревожил текст Указа. Точнее, его оптимистичное, праздничное содержимое. Сталин повторил сам себя. Хищник приласкал жертву. Успокоил её. Для того чтобы в скором времени нанести ей неожиданный удар. Как Коба это делал всегда. Как сделал в тридцать седьмом. Когда перед арестами повысил в званиях и должностях, обласкал всех тех, кто вскоре встал вместе с Тухачевским к стенке. В том числе был обласкан и сам Тухачевский. Как же они потом удивлялись, сидя в тюремных казематах, что их, только что награждённых, возвышенных, воспетых – и вдруг объявили врагами народа. Да не было никакого “вдруг”. Всё было продумано и тщательно спланировано. Но сантименты в сторону».

Старков встал, сунув руки в карманы галифе, прошёл к окну: под свежий ветерок лучше думалось.

«Итак, я допустил ошибку. Не Паша, а я. Я пошёл под настроением Фитина, в фарватере его эмоций. А потому решил, будто удар будет нанесён через нас по Рокоссовскому и рикошетом по Жукову. А на самом деле Костя – фигура проходная. Центральный персонаж во всей этой истории – Константинович. Маршал Победы. Всё правильно. Война на нашей земле заканчивается. Мы входим в Европу. Боевые действия перемещаются на чужую территорию. И в памяти, в истории должно сохраниться только одно имя победителя. Имя того, кто будет возглавлять войска – освободители. И это имя не Жукова. С выходом войск к границе, Маршал Победы стал не нужен Кобе. Даже наоборот. Константинович своим авторитетом мешает “хозяину”. Давит, унижает. Унижает в глазах других военачальников. А если так, если Сталин хочет свалить Жукова, то…»

Старков прикусил нижнюю губу.

«…То мы сами, я, Фитин, Костя, едва не заглотнули крючок и не подставились под удар».

Глеб Иванович почувствовал на губах солоноватый привкус крови, но не обратил на это внимания. Потому как следующая мысль просто шокировала:

«То есть как это – едва не заглотнули? В том-то и дело, что заглотнули. Господи, пальцы рук старика принялись с силой тереть виски, да ведь ОН именно этого и ждёт, чтобы мы организовали заговор. Он нас подвёл к нему, а мы клюнули. Телефонный разговор с Костей… Наверняка нас прослушивали».

Старков и сам так частенько поступал: сажал на коммутатор своего человека.

«И прослушивают скорее всего все номера. Любопытно, кто курирует работу “прослушки”? Абакумов? Вполне возможно. Бог с ним, с Абакумовым, вернёмся к телефонным разговорам. Богдан. Отпадает. Гавриленко я звонил с аппарата Ступникова. Ступников – СМЕРШ, сомнительно, чтобы Абакумов стал сейчас проверять ещё и своих. Костя? Что я сказал Косте, и что тот ответил мне? С моей стороны никакого компромата не было. С его стороны – только два слова: “Я согласен”. Всё. Положил трубку. Эти два слова ничего Берии не дадут. Но это только на первый взгляд. Они могут дать очень многое, если мы уже в разработке. Точнее, уже дали повод для подозрений. А сие означает, что и за ним, и за Костей будет установлено наблюдение. Почему будет? – тут же подкорректировал мысли чекист. – Уже установлено. Но тогда выходит, – пальцы рук сами собой сжались в кулаки, – Ким уехал в Прибалтику не один. Второй прокол в твоей работе, товарищ Старков. Как писали Ильф и Петров: морду за такие вещи бить надо. Да и того будет мало. Стоп. А о чём я говорил по телефону с Кимом?»

Кулак с силой грохнул по подоконнику.

«Твою… – в голос выматерился Глеб Иванович и тут же мысленно грязно выругал себя: – Как же ты… Пацана под арест подвёл. – И новая мысль обожгла кипятком: – А что если Берия просчитал меня полностью? И понял, для чего выехал Ким? А что если они уже его арестовали и Шилов тоже у них? – Старков едва не захлебнулся от злости на самого себя. – Думал, самый умный? Всех перехитрил? А накось – выкуси! Обштопали тебя, милок, со всех сторон обштопали. Да ладно, если бы одного, а то ведь втянул в это дерьмо и Костю, и Фитина, и Рыбака с девчонкой. Что делать? Что делать?»

Чекист прижался лбом к тёплому оконному стеклу в том месте, где две приклеенные клейстером бумажные ленточки скрестились на стеклянной поверхности.

Думай! Думай!

Ну, во-первых, не паниковать. Даже если они арестовали Кима, что возьмут с пацана? Подписать-то он может всё что угодно, а дальше? И на кого подпишет? Правильно, на него, Старкова, как он ему сам и приказал сделать, проинструктировав перед отбытием капитана. А вот тут у Берии и наступит тупик. Потому как он, Старков, хрен им, а не Рокоссовского выдаст. Яд с собой, уйти успеем. Но уйти просто – позор. Уйти нужно громко хлопнув дверью. Так, чтобы линзы на очках Лаврушкиных треснули. Чтобы печка под бериевской задницей раскалилась. Чтобы сам почувствовал, как это – быть на подозрении».

Старков машинально смахнул пот с лица. «Смотри-ка, вспотел». И не заметил.

«Итак, предположим, связь на “прослушке”. Что я говорил Киму? Как прозвучала фраза? Бегом ко мне? Нет. Не так. Собирайся? Да, точно, собирайся. Звонил мой друг, дал согласие. Друг? Точно? Да, я не назвал ни имени, ни фамилии Рокоссовского. Просто друг. Далее: предупреди мать, тебя не будет в городе некоторое время. Вроде всё».

Глеб Иванович налил из графина воды в стакан, в два глотка её выпил. С силой вытер рукавом рот.

Берия не дурак, поймёт, о чём шла речь. Но понимать – одно, а вот факты – совсем иное. И если мы не дадим эти факты в руки Лаврентия, вся их с «хозяином», комбинация рассыплется, как карточный домик. Отсюда вывод: нужно всё сделать таким образом, чтобы поставить Берию и Кобу в тупик. То есть сделать то, чего они от нас никак не ждут. А после злой «хозяин» спустит всех собак на своего соплеменника. Ну, да это уже будет без него, Старкова.

Полковник вернулся к столу, бросил взгляд на телефонный аппарат. «Итак, все звонки исключены. Только личный контакт. С глазу на глаз. Нужно срочно связаться с Костей. Но как? Письма, записки, посредники исключены. Встретиться с его семьёй? Тоже исключено. Самому вылететь к нему? Не пори ерунду. Кто тебя из Москвы выпустит?»

Глеб Иванович развернул стул к окну, тяжело опустился на него.

«А если через Жукова? Что, если Константинович предупредит Костю, чтобы тот затих? Это идея. Маршал обязан будет не сегодня завтра прилететь в Москву. Для получения звезды. Значит, его будут вызывать через секретариат. А там сидит хороший знакомый – полковник Тугин. Он должен будет знать, когда приблизительно, убудет маршал после встречи с САМИМ. Естественно, связываться с Тугиным придётся мне самому и с чужого аппарата. Но это не проблема. Теперь вопрос: где Жукова встретить? Самый идеальный вариант – возле дома, в котором живёт семья маршала. На улице. В подъезде нельзя – стоит охрана, пропускают только по документам. На весь разговор – минут пять. А то и меньше. А потому никаких разглагольствований. Исключительно сжатая информация, но такая, чтобы маршал насторожился, всё проанализировал и сделал соответствующие выводы.

Потом… Потом нужен фотограф. Когда Шилов год назад проходил подготовку, Фитин специально привозил фотографа, чтобы зафиксировать агента. Съёмки проводились скрытно, сквозь специальные щели в стенах в нескольких помещениях. Нужно пересмотреть все фото. Если не ошибаюсь…»

Старков откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и впервые за день легко вздохнул. «Эх, жаль, не увижу отупелое выражение на изрытом оспинами, усатом лице. Ну, да бог с ним. Главное, что это выражение на лице… Нет, – с удовольствием мысленно поправил себя Глеб Иванович, – на роже Сталина обязательно проявится. И не только у него».

* * *

Армстронг, кряхтя, присел на бревно, принялся перетягивать шнурки на правом ботинке.

– После ранения никак не могу совладать с узлом. Туго затянешь – больно ходить. Слабо – развязывается.

– Где ранили? – поинтересовался Букмастер, присаживаясь рядом.

Полковник Тейлор, с сомнением глянув на грязную поверхность бревна, остался стоять. По его внешнему виду было видно, что он чем-то крайне недоволен.

– У вас, в Лондоне. Во время авианалёта. В феврале сорок первого года.

– Вы были в Лондоне? И мы не встретились?

– Ничего удивительного. – Американец поправил брючину, после чего двумя резкими движениями ладони правой руки стряхнул с неё пыль. – Я состоял при посольстве США, советником по гуманитарной политике.

Букмастер хмыкнул:

– Никогда не имел дел с гуманитариями.

– Я с тех пор тоже. – Армстронг достал сигареты, закурил. – Итак, господа, наша совместная работа, судя по всему, подошла к концу.

– И всё-таки не понимаю, – взорвался Тейлор, – почему мы не можем арестовать этого…

Полковник в возмущении не смог подобрать подходящего слова.

– А что я вам говорил? На мосту? Помните? – Армстронг извлёк из нагрудного кармана сигареты, прикурил, с силой затянулся сигаретным дымом. – Только не подумайте, будто я оправдываю решение «бульдога»[8]. Просто, будь на месте господина Черчилля мой президент, нисколько не сомневаюсь, он бы поступил точно так же. Даже уверен: если немецкий шпион будет обнаружен в штабе Айка, мы поступим идентично.

– Но почему? Почему мы не можем арестовать его и заставить работать на нас? – не сдавался Тейлор.

– По одной причине. – Опередил с ответом американца Букмастер. – Если предатель действовал из корыстных соображений – он пойдёт на полный контакт с нами. А если из идейных? – Британский разведчик покачал головой. – Никто не гарантирован в том, что у него оговорены какие-то дополнительные знаки в сообщении, через которые агент может дать знать о том, что его раскрыли. Тогда вся игра не будет стоить выеденного яйца.

Тейлор проводил взглядом колонну автомобилей с ранеными.

– Из-за него погибло много моих ребят. Разве это стоит того?

– Стоит. – Армстронг с силой кинул окурок на землю и затушил каблуком ботинка. – Погибли сотни, выживут тысячи. Вот такой расклад в наших играх. Простите, господа, мне пора. – Полковник протянул руку. – С вами, Букмастер, скорее всего в скором времени мы не встретимся. Потому желаю удачи. Ну, а вас, Тейлор, жду в штабе. И никаких эмоций. Слышите? Никаких! Всё должно быть, как прежде. Этот человек ни в коем случае не должен почувствовать фальши с вашей стороны.

– Я не комедиант, чтобы спектакли разыгрывать, – огрызнулся Тейлор.

– Господин полковник…

– Вы слишком много от меня хотите! Это ваши игры, а не мои. Вот вы в них сами и играйтесь!

Армстронг развёл руками:

– Он мне здесь всё испортит.

– Полковник… – обратился Букмастер к Тейлору, но тот не дал разведчику договорить.

– Не указывайте мне! Это не вы, а я должен написать сотни похоронных листов. – Голос Тейлора сорвался на хрип. – Не вам, а мне смотреть в глаза их жёнам и матерям. Не вам, а мне смотреть в глаза той… – Офицер снова не смог подобрать нужного слова.

– Полковник, – Армстронг повернулся к Букмастеру, – заберите его.

– Я не могу…

– Джек, эта истеричка сорвёт всю работу.

– Но я тоже не нянька! – Теперь вспылил Букмастер.

– Джек, – Армстронг заложив руки за спину, с силой сцепил пальцы, – вы профессионал. Как и я. И если бы мой человек мешал вам, я бы сам, лично, убрал его с вашего пути. Вы же видите: Тейлора нельзя здесь оставлять. Он – пороховая бочка, готовая взорваться каждую минуту. Хотите, чтобы наша операция была сорвана?

Букмастер хотел ответить, но только и смог, что развести руками:

– Мне нужно разрешение руководства…

– Вы его получите! Я поговорю с Монти.

Тейлор с силой пнул лежащий под ногами камень:

– Да идите вы… Оба!

И, грязно выругавшись, направился в сторону штабной палатки.

* * *

По прибытии в Рим Канарис, как ни странно, первым делом предложил Шелленбергу встретиться с… женщиной.

– Вальтер, – смеясь, с едва слышимой хрипотцой, проговорил адмирал, увидев недовольную физиономию бывшего коллеги, перед тем постучав медным молоточком в деревянную лакированную дверь, – не смешите меня. Это только представительница слабого пола, не более того. Кстати, Иосиф Фоше, помните такого?

– Если не ошибаюсь, министр полиции Наполеона?

– Именно. Так вот, – молоточек вторично ударил по медному пятаку на двери, – Иосиф Фоше своим подчинённым при расследовании каждого уголовного дела постоянно твердил одну и ту же фразу: Cherchez la famme. Ищите женщину. Старик был искренне убеждён в том, что за любым преступлением стоит девица.

– Ну, не такой уж он был и старик, – тут же заметил Шелленберг. – К тому же мы не Франция.

– Вы не верите в то, что за всеми нашими поступками стоят женщины?

– Я не верю в то, что женщины смогут нам помочь.

– Напрасно. – Дверь чуть приоткрылась. Канарис тут же стянул шляпу, слегка кивнул головой. Дверь распахнулась шире. – Поверьте, мой юный друг, – проговорил старый разведчик, первым входя в дом, – если кто в этом деле и сможет оказать нам помощь, так это только женщины. С их потрясающей чувственностью. С их эмоциональностью и самопожертвованием. Чем мы, мужчины, и пользуемся.

Хорошо сохранившаяся старуха, что приняла их в своём небольшом флигельке, обладала отличной фигурой, довольно симпатичным лицом и носила имя Паскуалина Ленерт. Шелленбергу это имя ничего не сказало, а потому он, еле скрывая раздражение, терпеливо приготовился к ожиданию, когда старик уединится в одной из комнат с этой старой проституткой и удовлетворит своё естественное, хотя и довольно странное, влечение. Однако ожиданиям молодого генерала не суждено было сбыться.

Женшина, судя по всему, поняла, о чём думает молодой человек. Потому как узкий, открытый, без единой морщинки лобик женщины вдруг наморщился по причине сведения чёрных, как смоль, бровей над переносицей, а презрительный взгляд окатил холодом всю фигуру гостя, с головы до ног.

– Вильгельм, – хозяйка поставила перед каждым из мужчин по бокалу с лёгким сухим вином утолить жажду, – ты нас не представишь?

– Не вижу смысла. – Канарис слегка пригубил из своего сосуда, хитро глядя то на женщину, то на генерала.

– Может быть, ты и прав. – Госпожа Ленерт дождалась, когда молодой, для неё, человек поднёс бокал к губам, и проговорила: – Как вам вино, господин Шелленберг? Или вы предпочитаете иные сорта?

Разведчик едва не поперхнулся. Вот тебе и старуха.

– Откуда вам известно моё имя?

– Мир маленький, – послышалось вместо ответа из уст хозяйки дома. – И хрупкий. Это вы нами интересуетесь, только когда припечёт. А вот мы за вами наблюдаем постоянно. Пейте, молодой человек. Пока мы с вашим другом пообщаемся, по-старчески.

Женщина всем своим сухим, словно древесная щепка, телом развернулась к адмиралу.

– Пиджак тебе не к лицу. Тебе всегда шла форма. Надолго снял китель или временно?

– Всё будет зависеть от этой поездки. – Канарис ответил серьёзно, без тени улыбки.

– Понятно. Чего ты ждёшь от меня?

– Поддержки. И совета.

Женщина снова повернулась в сторону Шелленберга, кинула на того прямой, долгий жёсткий, оценивающий взгляд.

– Он тебе не поможет.

– Я знаю.

Старуха снова встретилась взглядом с адмиралом.

– Так чего ты ждёшь от меня?

– Помощи.

Канарис сделал ещё один глоток.

– Ты же знаешь: на меня можешь всегда рассчитывать.

– К сожалению, в этот раз одной твоей помощи будет мало.

– Тебе нужна встреча с Джузеппе?

– Да, – выдохнул адмирал.

– Я поговорю с ним.

– Это нужно срочно.

– Поговорю сегодня вечером. Но ты же знаешь, он будет общаться только с тобой, тет-а-тет.

Шелленберг вскинул быстрый, пронзительный взгляд на старуху, но та никак не отреагировала на реакцию молодого человека.

– И ещё, – продолжила женщина, скрестив перед собой руки. – Тот человек, о ком мы с тобой говорили год назад, ничего не будет знать о предстоящей встрече.

– Это невозможно. – Канарис допил вино одним глотком. – Именно он прислал меня в Рим.

– Придётся тебе что-то придумать, – сказала, будто вынесла приговор, старуха. – Где вы устроились? Вы нуждаетесь в ночлеге?

– Нет, – на этот раз первым отозвался Шелленберг. – Мы остановились в гостинице.

Разведчик соврал. Ни в какой гостинице они не останавливались. Их приютили люди генерала Вольфа, части которого располагались в Италии. Эти же люди сопровождали их по всему Риму: Шелленберг не мог позволить Канарису сбежать. И этот разговор с непонятной, мутной старухой его порядком встревожил.

Уже на улице, перед тем как сесть в авто, Вальтер не сдержался и спросил адмирала:

– Что это только что было? Кто эта женщина? И кто такой Джузеппе, с которым у вас намечается тет-а-тет?

Шелленберг не смог скрыть волнения в голосе. Что моментально вызвало улыбку на лице адмирала.

– Что это было? Разговор двух старых друзей. Которые год не виделись. Кто та старуха, вы ведь именно это имели в виду? Любопытная особа. Которая сможет оказать нам помощь. Она прислуга того самого Джузеппе, который вас так заинтересовал. Ну, а Джузеппе, друг мой, есть не кто иной, как сам Папа Пий XII. В миру более известный под именем Эудженио Мария Джузеппе Джовани Пачелли.

* * *

Сразу по прибытии в Москву Георгий Константинович прямо с аэродрома позвонил в приёмную Сталина. Трубку поднял Александр Николаевич Поскрёбышев.

– Георгий Константинович? Да, знаю, вам назначена встреча. Но время не уточнено. Отдохните, будьте дома, я вам перезвоню, когда Иосиф Виссарионович захочет вас принять.

Жуков облегчённо перевёл дыхание: ну, слава богу, увижу своих. Сегодня явно был его день. Всё складывалось как нельзя лучше.

Через полчаса маршал входил в дом на улице Грановского.

Первыми на шее повисли дочери, маленькая Эллочка и уже подросток, да какой там подросток – девушка, Эра. Супруга, Александра Диевна, с трудом дождалась своей очереди, крепко обняла мужа, прижалась к нему.

– Я ненадолго, – шепнул в ушко муж.

Женщина кивнула головой: понимаю.

Уже позже, в машине, после звонка Поскрёбышева, который сообщил о том, что Иосиф Виссарионович ждёт, Георгий Константинович вспоминал, как Эра завизжала от восторга, когда узнала последнюю новость: папка стал дважды Героем Советского Союза! Да, будет теперь чем похвастать в школе…

Сталин принял командующего сухо, сдержанно, будто утреннего, почти дружеского телефонного разговора не было и в помине.

Помимо САМОГО в кабинете присутствовали члены Ставки: командующие фронтами Василевский, Баграмян и Черняховский. Также на заседании присутствовал и Поскрёбышев.

Основным докладчиком Сталин захотел видеть Жукова.

Иосифа Виссарионовича снова интересовала обстановка на фронтах.

Георгий Константинович вторично доложил о дальнейшем развитии итогов Белорусской наступательной операции.

– Считаю, – стоя у огромной карты, висящей на стене, уверенно закончил выступление Жуков, – Белорусская операция создала для нас благоприятные условия для разгрома гитлеровских войск на территории самой Германии. Единственное, что тормозит стремительное продвижение наших войск: восточно-прусская группировка вермахта. Для её разгрома необходимо усилить наши наступающие войска боевой техникой и личным составом.

– Сколько потребуется войск и техники для разгрома немцев в Восточной Пруссии? – поинтересовался Сталин.

Иосиф Виссарионович стоял у своего стола, потому Жукову пришлось развернуться всем телом к нему, спиной ко всем остальным присутствующим.

– По моим расчетам, следует усилить 1-й Белорусский фронт тремя танковыми дивизиями и сотней самоходных орудий. 2-му Белорусскому понадобится две пехотные дивизии и стрелковый корпус. Не помешало бы усилить их и двумя танковыми дивизиями. 3-й Белорусский нуждается в авиации и артиллерии…

– Рокоссовский поддерживает ваше мнение? – перебил Жукова Сталин.

– Так точно, товарищ Главнокомандующий. К тому же должен сообщить, именно Рокоссовский…

Маршал не успел закончить мысль.

– А как быть с другими фронтами, товарищ Жуков? – Сталин в упор смотрел на докладчика. – Или они нам уже не нужны? Вы, наверное, забыли, что у нас помимо Белорусского есть Украинские фронты, Прибалтийские… – С последними словами Иосиф Виссарионович кивнул головой в сторону Ивана Христофоровича Баграмяна. – Они ведь тоже нуждаются в танках, в авиации, в артиллерии. Или их уже следует закрывать? – Сталин взял в руки несколько лежащих на столе листов, исписанных рукой маршала: его докладную записку. – Это ваши расчёты, товарищ Жуков?

– Совершенно верно, товарищ Сталин, – несколько растерянно отозвался маршал. – Это мои расчёты. Они согласованы с командующими фронтами. Но сделаны в расчёте на двадцать второе июля. Иначе говоря, устарели. Обстановка стремительно изменяется. А потому, если мы хотим как можно скорее овладеть Берлином, то должны в первую очередь усилить 1-й и 2-й Белорусские фронты, которые на данный момент, в ходе успешных наступательных боёв, основательно выдохлись и несут большие потери, и, сразу же, вслед за их усилением, нанести решительный удар в направлении Люблин – Варшава.

Сталин, никак не отреагировав на последние слова докладчика, сделал несколько шагов к карте. Со стороны казалось, будто Иосиф Виссарионович внимательно изучает обстановку на фронтах. На самом же деле в голове «великого кормчего» в тот момент мысли были далеки от Украинского и Прибалтийских фронтов, в защиту которых он только что выступил.

Рвётся в Берлин. 1-й Белорусский фронт, Рокоссовский. Дружки хотят усилить позиции. Ну, ну… Мы вам их усилим. Дайте только срок. Сталин в докладе Жукова выделил только те моменты, которые укладывались в ход его рассуждений. А рассуждения были таковы: «Хочешь взять все лавры себе, Маршал Победы? Накось, выкуси! – Сталин мысленно свернул фигу и показал её стоящему рядом с ним Жукову. – Ты у меня даже в тюрьме гнить не будешь. Не успеешь. К стенке и тебя, и дружка твоего, поляка, поставим. Маршалы, мать вашу…»

Однако внешне Иосиф Виссарионович никак не выдал себя.

– Вот что, товарищи, – Сталин повернулся к членам Ставки, – пока мы отложим рассмотрение данного вопроса. Чтобы не допустить ошибки. Думаю, нужно ещё раз всё детально продумать. Товарищи Жуков и Василевский, в секретариате лежит специальный обзор о положении дел в Германии и в Европе на данный момент. Ознакомьтесь с ним на досуге. Думаю, эти документы помогут вам в только что озвученном вопросе. Товарищ Жуков, вы говорите, войска 1-го Белорусского фронта изрядно устали?

– Так точно, товарищ Сталин. Но если их усилить…

Однако Иосиф Виссарионович, будто не слыша маршала, продолжил мысль:

– Давайте сделаем для товарища Рокоссовского временную передышку. Она ему не помешает. И вернёмся к этому вопросу через несколько дней. А сейчас, товарищи, поздравим наших «именинников» с заслуженными наградами.

* * *

В тот момент, когда машина Маршала Советского Союза Жукова въезжала в ворота Спасской башни Кремля, Лаврентий Павлович Берия сидел в своём рабочем кабинете, за столом, и в освещении настольной лампы внимательно изучал фотографию, лежащую перед ним. Собственно, на данном фотоснимке ничего особенного и уж тем более криминального не было. Это была групповая фотография руководителей и членов Ставки Главнокомандующего и командующих всеми фронтами, сделанная два месяца назад по просьбе Академии наук. Для будущей статьи в Советской энциклопедии. Историки уже писали статьи в энциклопедию о Великой Отечественной войне, которая ещё шла и конца которой никто не видел. Только предполагал. Но то был хороший знак. Раз люди начали заниматься историческими исследованиями о войне, дух оптимизма и вера в победу имеет место быть в народе. Главное, чтобы те статьи были правильно написаны. Но этим займётся Коба. Лично. А вот снимок в издательство выслан будет только после войны, рано ещё выставлять на публику всех военачальников. Да и вряд ли все стоящие и сидящие на данном фото люди будут достойны того, чтобы их лица попали на страницы энциклопедии.

Лаврентий Павлович вынул из футляра очки, нацепил их на нос.

Стоят в одном ряду. Жуков и Сталин. Но не рядом. Между ними Ворошилов, Мехлис и он, Берия. Как же логична эта фотография! Он и Мехлис промеж двух быков.

Никто не знал, да и не должен был знать о том, что Берия презирал Сталина. Боялся и презирал.

Презрение пришло в сорок первом году. В июне. Когда Лаврентий Павлович вместе с Ворошиловым, Будённым, Молотовым сразу после первых сообщений с границы о нападении Германии, на рассвете, приехали к Сталину, чтобы встретиться с Кобой. Старики (хотя какие старики, всего несколько лет разницы, но Берия их так презрительно про себя называл), находясь в озабоченности и ужасе перед мыслью о том, что сейчас с ними сотворит их божество, по приезде не заметили того, что увидел своим опытным взглядом руководитель Наркомата внутренних дел. А Берия увидел страх. Страх, который исходил из обрюзгшего, жирного тела, укутанного в халат. Страх, который исходил из глаз ещё вчера страшного Кобы. Берия в тот момент настолько опешил, что даже не смог вымолвить слов приветствия. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Сталин, великий и ужасный Сталин, Сталин, которого боялась многомиллионная страна, обосрался! Нет, не в прямом смысле, но по существу. Он обосрался от ужаса, что приехали не К НЕМУ, а ЗА НИМ». А вслед за первой пришла и вторая, ещё более кощунственная мысль: «А вот что, если бы он, Берия, сейчас приехал один, без этих напуганных «стариков», только со своими двумя верными подручными, что бы было? Ведь наверняка этот страшный старик, не оказывая никакого сопротивления, сел бы на заднее сиденье авто, а к вечеру в Лефортово стало бы на одного знаменитого заключённого больше. Ох, и погуляли бы кованые сапоги по больным почкам “вождя народов”». Но эта мысль как родилась, так в тот же миг и умерла. Сталин, как говорится, быстро «сориентировался на местности» и уже спустя минуту его крик обрушился на головы дрожащих от страха верных ленинцев. Момент был упущен. Но ощущение того, что он, Берия, пусть на миг, но был над Кобой и мог его растоптать, сохранилось в Берии на всю жизнь. После того памятного утра презрение к «отцу народов» росло в Лаврентии Павловиче с каждым годом, с каждым месяцем. С каждой проигранной битвой, с каждой истерикой, устроенной Сталиным за три года войны. С каждой попыткой Сталина (а их на его памяти было три) наладить контакт с Гитлером, чтобы прекратить войну ценой передачи фашистам западной части СССР и миллионов человеческих жизней. Каждый раз, когда Лаврентий Павлович слышал крик Кобы, он вспоминал ТОТ день. И тот страх. Некогда, ещё в годы юности, в одном споре Берия услышал фразу, которая вцепилась в его мозг мёртвой хваткой: «Тиран не имеет права быть слабым. Если он проявил слабину – он не тиран». Тот спор касался Николая Второго. Чем он закончился, Берия не помнил. Но вот фраза осталась с ним навсегда. Двадцать второго июня Коба дал слабину. На что не имел права. Именно за ТОТ день Берия и презирал Сталина. Боялся и презирал.

Но вот Жукова Лаврентий Павлович не боялся и не презирал. Он ненавидел маршала. Ненавидел за всё то, на что сам был неспособен. Ненавидел за активную жизненную позицию, которую Жуков выставлял напоказ, как бы красуясь ею. И это сходило ему с рук, в отличие от Наркома внутренних дел. За то, что тот смог в глазах окружающих утвердить себя как волевой человек, с которым считается сам Сталин (и Коба иногда подыгрывал ему в этом, в то время как Берии такого не позволял). Ненавидел за то, что окружающие, не зная всей подноготной кремлёвского закулисья, искренне верили во все эти сказки. Верили в слухи о твёрдости характера маршала, о его стойкой позиции, об умении вести себя независимо с самим Вождём: эти слухи, как докладывали с фронтов особисты, повсеместно росли и множились, как грибы после дождя.

Нет, Берия и сам признавал, что Жуков волевой, умный, и, самое главное, талантливый полководец. В этом маршалу отказать было никак нельзя. Да и как отказать, когда всё видно невооружённым глазом? Но в отличие от миллионов солдат и офицеров Советской Армии, Берия знал и другого Жукова. Жукова сорок первого и сорок второго годов. Растерявшегося, точнее, потерявшегося Жукова. Жукова, отдающего невразумительные распоряжения и не знающего обстановки на фронтах, и от того униженного в глазах того же самого Сталина, об которого он, по солдатским слухам, чуть ли не вытирает ноги. Жукова, который понятия не имел, что происходит в его собственном Киевском округе. Жукова, который полками, дивизиями отправлял солдат на верную, и, главное, как после выяснилось, бессмысленную гибель под Вязьмой и Ржевом, под которыми полегло больше человек, нежели было арестовано и посажено в ГУЛАГ им, Берией, за всё время, пока он руководил НКВД. Но Жукову солдатская память всё простила, а ему, Берии, никто и ничего прощать не хотел. И, может быть, именно за это Лаврентий Павлович ненавидел Жукова больше всего.

Нарком ткнул пальцем в лицо маршала на фотографии. «Ишь, набычился! Вон, какой мощный подбородок. О такую скулу можно и пальцы при ударе сломать. Ну, да ничего. В кулак можно и гирьку вложить. Или кастет. А фотография-то вряд ли дойдёт до энциклопедии. Потому как придётся по новой фотографироваться, без товарищей Жукова, Рокоссовского и кого там ещё наметил Коба?»

Телефонный звонок прервал цепочку размышлений. Звонил безгербовый, «не кремлёвский», аппарат.

– Слушаю! – недовольным тоном произнёс в трубку Берия.

– Лаврентий Павлович, – послышался робкий голос Абакумова, – простите, я не вовремя? Перезвонить?

– Говори.

– Ваше распоряжение выполнено, Лаврентий Павлович.

– Какое распоряжение?

– Я перевёл в Москву бывших оперативников. Помните, вы мне приказывали снять с фронтов? Так вот, усилил ими, как вы распорядились, штат милиции.

– А, ты об этом. – Нарком свободной рукой налил из бутылки в стакан минеральной воды. – Уличные посты?

– Усилены, товарищ Берия. И посты, и отделения. А скрытый дополнительный состав разместили в казармах воздушной академии.

– Последнего делать не стоило. Распредели людей так, чтобы они как бы рассеялись по Москве, но могли быстро добраться до прикреплённых пунктов. Что с оружием?

– На каждого имеется автомат ППШ, с полным боекомплектом. Револьверы, системы «наган», взяты из резервного фонда. Как для оперсостава, так и для допсостава.

– А вот тут молодец. Хвалю за инициативу.

В трубке послышалось удовлетворённое покашливание. Берия недовольно поморщился:

– Абакумов, ты там смотри, не расслабляйся. После войны расслабишься. – Лаврентий Павлович вроде ничего особенного не произнёс, но руководитель грозного СМЕРШа намёк понял моментально.

Виктор Семёнович среди чекистов слыл отменным бабником. Ни одной юбки не пропускал. Впрочем, силой в постель, в отличие от Берии, никого не затаскивал. Барышни сами к нему льнули. Красавец-мужчина, в тщательно подогнанной военной форме, подчёркивающей атлетическую, мускулистую фигуру, он притягивал слабый пол, как магнит. Великолепный танцор, Абакумов обожал фокстрот. Прекрасный теннисист, мастер спорта по борьбе самбо, он слыл среди слабого пола и как отменный любовник, и эта слава шла впереди него. Сам Виктор Семёнович подобного рода времяпрепровождение называл «расслаблением». Берия про то знал. И завидовал генералу чёрной, лютой завистью. Он, одно из самых могущественных лиц в государстве, в сравнении со своим подчинённым явно проигрывал.

– Что Старков? – Лаврентий Павлович осушил стакан.

– В соответствии с вашим распоряжением за ним установлено только внутреннее наблюдение и прослушивание телефонов. Пока в контакт ни с кем не вступал.

– Кому-нибудь звонил?

– Нет.

– С Фитиным общался?

– Тоже нет.

– А в управлении?

– Заходил в шифровальный отдел. Справлялся по поводу телеграмм от «Вернера». Более ничего.

– Что капитан?

– Сегодня не появлялся. Я вам докладывал: последние несколько дней капитан Рыбак выезжает в лагерь для…

– Помню, – оборвал подчинённого Берия. – У меня хорошая память, товарищ Абакумов. Если появится новая информация – звоните. Не стесняйтесь.

Лаврентий Павлович аккуратно положил трубку на рычажок, поправил на носу очки и снова уткнулся в фотографию на столе. Итак, товарищ Жуков, на чём мы остановились?

* * *

Абакумов почти таким же мягким жестом аккуратно положил свою телефонную трубку. После чего, сцепив руки в замок, облокотился о стол, опустив крепкий, скуластый подбородок на руки. Взгляд Виктора Семёновича, не видя ничего вокруг, устремился в неизвестность. В висках назойливо стучал один вопрос: правильно ли он сделал, что соврал?

К этому телефонному разговору Абакумов готовился долго. Фактически начиная с того момента, когда Сталин его буквально раздавил во время последнего «закрытого» совещания. А если быть более точным, то ещё с двадцатого июля, когда Берия ночью вызвал руководителя советской контрразведки к себе в кабинет и отдал приказ о том, чтобы самые доверенные люди Абакумова, «смершевцы», имеющие боевой опыт и находящиеся при штабах фронтов Жукова и Рокоссовского, принялись искать любой компромат на старший военсостав и их подчинённых. Именно Берия во время того разговора сообщил Виктору Семёновичу «дезинформацию», будто Жукова собираются снять с должности представителя Ставки, что, как позже выяснилось, не соответствовало истине. Виктор Семёнович до сих пор не мог забыть выражения удивления на лице Сталина, когда в своём докладе отметил выдуманный тем же Берией и подкинутый Абакумову факт недовольства Жукова тем, что маршала сняли с поста. Однако помнил генерал и другое. Как «хозяин», удовлетворённо хмыкнув, промолчал. И никак не отреагировал на явную ложь. А это означало одно: он, Абакумов, на том совещании высказал вслух мысль, которую желали воплотить в жизнь Берия и Сталин. А всё вместе говорило об одном: Жуков угодил в немилость.

Виктор Семёнович с силой стиснул пальцы, послышался неприятный хруст.

А вот теперь мысли руководителя СМЕРШа подошли к моменту его телефонного вранья.

Это только со стороны казалось, будто высокий, статный красавец-генерал, всегда открыто и как-то по-детски смотрящий на жизнь увалень, которого можно спокойно обвести вокруг пальца. Так об Абакумове мог думать только человек, не знающий реалий тех дней. В окружении «хозяина» не могло быть недалёких людей. Чтобы прийти на высший пост и стать одним из приближённых Иосифа Виссарионовича, следовало наработать огромнейший опыт «хождения по трупам» и умения подстраиваться под высшее руководство, приобрести опыт ликвидации личных врагов и конкурентов. Так что ни о какой недалёкости не могло идти и речи. И об этом знал каждый из окружения САМОГО, а потому в Кремле круглосуточно царила ненормальная атмосфера недоверия.

Виктор Семёнович, как и все кремлёвские служащие, опасался за свою карьеру, что автоматически означало и за саму жизнь. А потому Абакумов постоянно находился настороже и каждое слово, каждое действие, каждое распоряжение «хозяина» и Берии проецировал на себя: как это отразится на нём? Не исключая событий последних дней.

Ложь заключалась в том, что руководитель СМЕРШа прекрасно знал причину неявки капитана Рыбака на службу. Тот действительно последние три дня работал со «смершевцами» по балтийской разведшколе. Но на службу он не вышел не потому, что снова выехал в лагерь военнопленных отработать с теми, кого СМЕРШ «отсеял» во время последних боёв при освобождении территории Прибалтики. В этот день Рыбак был занят иным. Капитан вообще покинул Москву ранним утром в танковом эшелоне. После ночного телефонного звонка Старкова. О содержании телефонного разговора старого чекиста с капитаном Виктору Семёновичу доложили только в начале седьмого утра, через полтора часа после беседы Старкова с капитаном. Хотели сразу поставить в известность, однако, увидев, что Виктор Семёнович, до крайности вымотанный за последние несколько суток, задремал в кресле, не стали того беспокоить, решили обождать. Результат: два абакумовских оперативника едва успели сесть в тот же самый состав, в котором Рыбак отправился к линии фронта. На данный момент, исходя из их доклада, переданного с узловой станции Зеленово, капитан официально, по командировочным документам, подписанным Фитиным, направлялся в Прибалтику. В особый отдел штаба Баграмяна.

Виктор Семёнович отдавал себе отчёт в том, что он рискует, умалчивая данную информацию от Берии. Но предчувствия, или, как говорил его дед, чуйка, подсказывали генералу: сегодня, сейчас именно так и следовало поступить.

Руководитель СМЕРШа прекрасно понимал, Берия его использует «втёмную». Также Виктор Семёнович понимал и другое, то, что никто из высшего руководства страны его, Абакумова, в свои планы посвящать не станет. И это логично. Кто он такой, чтобы быть фигурой в большой игре САМОГО? Но на память Виктор Семёнович никогда не жаловался. И отсутствием логического мышления не страдал. А память и логика подсказывали одно: если ты сейчас сам себя не подстрахуешь, как пить дать, повторишь судьбу Ежова. Тот расстрелял Тухачевского, за что его потом и шлёпнули. А тебя расстреляют за Жукова. Перед тем, естественно, ликвидировав маршала.

Абакумову очень не нравилась комбинация, которая начала разыгрываться у него на глазах и невольным участников которой он стал. Нет, на Жукова, Рокоссовского и всех остальных Виктору Семёновичу было глубоко наплевать. Его с этими людьми ничто не связывало. Он и они, что называется, пришли в столицу разными дорожками. И эти дорожки ни разу не пересекались до сих пор. Но всё когда-то заканчивается. И теперь, как ни странно, будущее Абакумова стало зависеть от дальнейших судеб этих совершенно для него посторонних людей. Парадокс…

Мало того, парадокс заключался и в другом. Все предыдущие процессы по ликвидации тех или иных людей начинались с самого верха. С маршалов, командиров армий, комдивов. После волна репрессий скатывалась вниз, на командиров полков, от них остатки волны накрывали командиров рот, взводов и так далее. И у этого имелась своя «железная» логика. НКВД смогло выявить зачинщиков заговора, а от организаторов щупальца, естественно, потянулись во все стороны. Тут же, по наблюдениям Абакумова, складывалась довольно странная ситуация. Берию одновременно интересовали как маршалы Жуков и Рокоссовский, что было логично и понятно, так и (и даже в большей степени) средняя цепочка, что было нелогично. Абакумов, наверное, в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: чем привлёк внимание Берии мальчишка капитан? И в сотый раз не находил ответа, потому как между капитаном и маршалами не прослеживалось никакой связи, кроме Старкова. Может, причина была в старике? «Может, – отвечал сам себе Виктор Семёнович. И тут же продолжал мысль: – Но в этом случае Берия должен бы был больше интересоваться полковником, а не его подчинённым. А выходило наоборот. О капитане Рыбаке за последние три дня Лаврентий Павлович, сам того не замечая, упоминал в беседах с главой СМЕРШа семь раз. Чаще, чем о Жукове, Рокоссовском и Старкове. Тут хочешь – не хочешь, задашь себе вопрос: что же ты за птица-то такая, капитан?»

Виктор Семёнович очень осторожно навёл справки по любопытному офицеру. И они не дали ничего, за что можно было бы зацепиться. «Евдоким Рыбак нигде, никогда и никому не переходил дорогу. По крайней мере, никаких данных на сей счёт в деле не имелось. Студентом университета был призван в структуру госбезопасности. Дважды побывал в тылу врага, в сорок втором году. Отлаживал связь со своими «корреспондентами», подпольщиками и «Центром». За что был награждён орденом Красной Звезды. С тех пор, вплоть до настоящего времени, мальчишка из столицы не выезжал. Занимался только своей работой. В конфликт ни с кем не вступал. По слухам, волочился за девчонкой-красавицей (в его личном деле имелась её фотография) из шифровального отдела. Так и что? Дело молодое. А может, дело в ней? Девочка, судя по фото, самый смак, вот Берия на неё глаз и положил. Нет, – сам себе привёл новый аргумент Виктор Семёнович, – в таких случаях “самец” поступал иначе. Ухажера высылали с глаз долой, слава богу, фронтов хватает, а сам обхаживал новую пассию. Если та сопротивлялась – брал силой. Примитивно просто. Здесь же всё иначе. Берию как раз интересует не девчонка, а именно капитан».

Виктор Семёнович тяжело опустил руки на стол, откинулся на спинку стула, через ноздри, глубоко втянул в себя воздух, задержал дыхание, с силой вытолкнул из лёгких газ. И пришёл к выводу: какой-то детали в этой комбинации он не видит. Видит Сталина и Берию, с их желанием уничтожить некоторых, наиболее строптивых военачальников. Видит Старкова, близко контактирующего с Рокоссовским. Видит Жукова, который, судя по всему, ещё не подозревает, какая судьба его ждёт. Фитина видит, впрочем, того и разглядывать не нужно – всё на ладони. Есть в этой комбинации и капитан Рыбак, поддерживающий Старкова. А вот если всё соединить, получается полная ерунда. Цельной картинки нет. Вот с Тухачевским такая картинка была. Предатель, заговор, сообщники. А тут…

Виктор Семёнович прикрыл глаза.

«Ладно, пусть его люди некоторое время присмотрят за пацаном. Может, именно в этой командировке и заключается разгадка. А Берии доложить успеем. Поорёт да успокоится. Ну, упустили, но ведь не по своей вине, а из-за Фитина. Фитину и выкручиваться».

Абакумов открыл ящик стола, достал папиросы, прикурил. И тут же забыл о папиросе.

«Стоп. Рыбак дважды вылетал в тыл врага. А что если это и есть причина? Предположим, его завербовали немцы. Вернулся. Смог перетянуть Старкова на свою сторону. Тот же после тюрьмы и смерти жены наверняка ненавидит “хозяина”. Вот и мостик к Рокоссовскому. А от Рокоссовского к Жукову. Как-никак, однокашники, вместе в один год оканчивали одно и то же военное училище. Кстати, с Баграмяном».

Виктор Семёнович недовольно мотнул головой.

«Если бы всё было так просто, вся эта братия давно бы парилась на нарах. А они вон Звёзды Героев получили. Нет, нужно искать дальше. Точнее, глубже».

Виктор Семёнович вскрикнул: спичка догорела до держащих её пальцев и обожгла кожу. Абакумов с ненавистью вдавил так и невыкуренную папиросу в пепельницу. Во второй раз закуривать не стал.

«Зачем, – снова вернулся к прежней мысли чекист, – зачем Фитин отправил Рыбака к Баграмяну? В чём заключена миссия мальчишки? Не будь капитана – всё понятно. Жуков с Рокоссовским организовывают заговор. Им помогают Старков и Фитин. Где-то рядом трётся Баграмян. Да, доказательств мало, кроме телефонного разговора и нескольких доносов. Но ведь и не на таком материале раскручивали дела. Был бы подозреваемый – материал найдётся. Вон как в тридцать седьмом. А здесь же нет: вместо арестов какого-то капитана опекаем».

И тут Абакумова осенило:

«В том-то и дело, что сейчас действительно не тридцать седьмой. Почему сгорел Тухачевский? Да потому, что был далёк от армии, от людей. Парил в высоте, поплёвывая вниз. А быдло смотрело на него, задрав головы. И тому быдлу было всё едино – летает орёл или сидит в клетке. Даже наоборот, радовались, когда Тухачевского арестовали: вот, мол, долетался, гордец! А не хрен было поплёвывать на нас! Теперь же ситуация иная. Под Жуковым армия. Тысячи, сотни тысяч людей, с которыми он прошёл по всем фронтам. Как и Рокоссовский. Они с солдатами из одной миски хлебали, в одних окопах с ними сидели. Вместе отступали и наступали. Нет, тут пустым враньём, как в тридцать седьмом, не отделаешься. Эти мужички, солдаты с офицерами, своим маршалам верят. Факты потребуют. А ежели факты не предоставят, серьёзные факты, а не детский лепет, то кто знает, как всё обернётся? Сейчас действительно не тридцать седьмой. У людей в руках оружие. И если что – расправа будет короткой. Сталин и Берия прекрасно это понимают. Потому-то Берия и приказал усилить Московский гарнизон и милицию «смершевцами». И факты против маршалов должны быть просто убойными. А материала такого, судя по всему, у Берии пока нет. Вот и получается, Жукова арестовать нужно, да нельзя. М-да, комбинация… И рядом со всем этим трётся капитан Рыбак. Таинственный капитан. Мальчишка, у которого в руках, судя по всему, имеется нечто такое, что может повлиять на игру САМОГО. Так, уже горячее. А если вернуться к прежней мысли и принять за гипотезу, что Рыбак не просто так выехал к Баграмяну? Что если именно там, в Прибалтике, и находится то самое недостающее звено? Любопытно. По тем данным, что прислали на капитана, последние полтора года он занимался работой с «нелегалами». Что если у одного из этих «нелегалов» имеется компромат на Жукова? И этот «нелегал» находится в Прибалтике, в той самой разведшколе, которой капитан так интересовался в последние дни? Тогда роль мальчишки очень даже вписывается в будущий спектакль. Предположим, Фитин приказал Рыбаку ликвидировать «нелегала», чтобы тот не попал в Москву и информация не досталась Берии. Реально? Вполне. Так, нужно срочно связаться с моими: глаз с капитана не спускать! И ни в коем случае не дать тому уничтожить доказательства. И второе: выяснить, с кем он работал в эти последние полтора года. С этим ему будет трудновато: напрямую прийти к Фитину и сказать “дай материалы на Рыбака” сродни самоубийству. А иного влияния на отдел внешней разведки у него нет. Так, редкие пересечения по линии СМЕРШа. Значит, пойдём от обратного: кто в моей организации имеет выходы на подразделение Фитина? Кто с ними часто контактировал?»

Абакумов поднял трубку телефона внутренней связи:

– Михайлов? Соколов, Гельман, Нестеров: кто из них сейчас в Москве? Гельман? Отлично. Срочно его ко мне!

* * *

Ким пристроился в углу «теплушки»: там сквозняк гулял меньше. Вагон, в который поместил капитана комендант, оказался весь в пулевых отверстиях, кое-как заделанных наспех в некоторых местах латками – досками: видимо, состав не в первый раз проделывал маршрут до передовой. Благодаря этим отверстиям сквозняк гулял по всему вагону. Днём-то, в жару, и без дождя, ещё было приемлемо, даже приятно. А вот к ночи серьёзно похолодало.

Танкисты поделились с незнакомым капитаном замасленным, пропитавшимся запахом керосина ватником: не дай бог закурить – вспыхнешь факелом. Вот в него-то Ким и запахнул своё худое, жилистое тело. Закрыл глаза. Втянул в себя керосиновый воздух. И понял: амба. Сна не будет. И виной тому были не запахи.

Тревожные мысли гнали сон.

Ким заметил «хвост» во время разговора с комендантом. Два офицера, лейтенант и старший лейтенант, выдали себя несоответствующим вокзальной суете поведением. Вошли в здание вокзала вместе, после разделились, блокируя оба выхода, на перрон и в город. После договорённости с начальником поезда опытно, аккуратно, проводили Кима до состава. После чего один остался стеречь капитана на платформе, а второй, старший по званию, куда-то удалился. Через десять минут чекист видел, как лейтенант запрыгнул в соседнюю теплушку. А из последнего вагона охраны чётко виднелась голова старшего лейтенанта: явно следили за ним, Кимом.

СМЕРШ, догадался капитан. Только им позволено вот так, в наглую, использовать чужие транспортные средства. Ишь, как быстро убедили коменданта! А ему полчаса понадобилось, чтобы уломать недоверчивого начальника эшелона, пока тот не дал разрешения выехать с танкистами. Даже Фитина пришлось потревожить телефонным звонком. И то седой подполковник ещё минут десять выкобенивался. А эти во вторую теплушку, в ту самую, в которой расположился комендант, на ходу. И не высадили… Точно, по его душу. Любопытно, что они наплели подполковнику?»

Ким заворочался в ватнике. Мысленно обругал себя.

«Не успел предупредить Иваныча. А ведь за ним, судя по всему, тоже “топают”. Нужно будет по прибытии сразу доложиться. Причём заковыристо, чтобы понял старик. Ну, а дальше…»

Ким снова вернулся на правый бок. Подоткнул под голову кулак.

«А хрен его знает, как дальше. Если Старков прав и Серёга уже высадился или готовится к высадке в Рижском заливе, то с “топтунами” ему с Шиловым встречи желательно избежать. И себя угроблю, и его. Но и не встретить нельзя. Потому как Шилов тут же рванёт в Москву. И как быть? Не убивать же этих? Всё-таки свои».

Капитан откинулся на спину.

«А как они поступят с тобой? Вот то-то и оно. Вот же, мать вашу, дилемма…»

* * *

– Вячеслав, – Сталин, держа телефонную трубку в руках, приподнялся со стула: тело затекло, требовало движения, – на который час ты назначил встречу с Миколайчиком?

– На двенадцать дня, товарищ Сталин, – послышался в трубке приглушённый голос Молотова.

Иосиф Виссарионович сделал выразительную долгую паузу, после чего произнёс:

– Вот что. Перенеси встречу на тридцать первое июля. Пусть поляк поволнуется, понервничает.

– Хорошо.

Иосиф Виссарионович положил трубку на аппарат. Открыл верхний ящик стола, потянулся за папиросами.

Врачи запрещали ему курить. Как смеялся Сталин, это были единственные люди в СССР, которые могли хоть что-то запрещать лидеру партии и государства.

В последнее время здоровье Кобы заметно пошатнулось. Сталин и сам чувствовал, никотин действительно не способствовал улучшению его состояния. И тем не менее вождь никак не желал избавляться от губительной привычки. Курить, правда, стал меньше, но совсем бросить трубку не хотел. Да и не представлял он себя без неё.

Вот и сейчас, как он как-то, смеясь, сказал Поскрёбышеву, сам Бог велел дымком овеять мысли.

А подумать было над чем.

Черчилль лично обратился к Майскому, чтобы в Москве приняли Миколайчика. Любопытно, с чем тот прибыл? Впрочем, с чем бы «премьер» несуществующего государства ни прилетел, восстание в Варшаве всё одно состоится. По поводу его начала уже никто и ничего изменить не сможет. Потому как вопрос по Варшаве был решён ещё год назад.

Возникновение Польского комитета национального освобождения (ПКНО) не случайно было организовано на базе войск маршала Рокоссовского. По замыслам Сталина, которые разрабатывались и корректировались им почти год, в ближайшие дни всё должно было пройти следующим образом.

Со дня на день в Варшаве должно начаться восстание. Иосиф Виссарионович тут же подкорректировал самого себя: не должно, а начнётся. Иначе для чего он затеял всю эту канитель?

Почти два месяца «подталкивали» Комаровского, находящиеся при штабе АК двое советских «нелегалов» и несколько поляков-патриотов из Армии Людовой, которые по приказу «Центра» перешли в стан Бура, к мысли о восстании. Почти полгода тонко и аккуратно, опять же, через своих людей в Британии, в том числе и «Лиса», обкатывали эту идею в Лондоне, вбивали её в головы Миколайчика и его министров. А от них та перекочевала в умы Черчилля и Рузвельта. И уже дальше оба лидера носились с ней, будто сами породили её.

Сталин принялся мять гильзу папиросы.

Глупцы! Если бы они знали, как он, Сталин, их использует…

Мысли вернулись к Жукову.

Он выполнит просьбу маршала: усилит, как тот просит, 1-й Белорусский фронт танками и авиацией. А в том, что Жуков будет об этом просить в третий раз, во время следующего заседания Ставки, «хозяин» нисколько не сомневался. Во-первых, его к тому подтолкнёт Рокоссовский, который захочет помочь восставшим землякам. Во-вторых, Варшава – прямой выход на Берлин. Взятие Берлина – капитуляция Германии. Поэтому, естественно, Жуков захочет взять на себя полное руководство операцией освобождения Польши, а от неё – наступлением на Берлинском направлении.

Впервые маршал высказал данную мысль в начале июля, на заседании Ставки Верховного главнокомандования. Сталин помнил, как Жуков настойчиво убеждал в целесообразности нанесения удара на восточно-прусском направлении, с тем чтобы отсечь немецкую группу армий «Центр» и захватить Восточную Пруссию. Из всех присутствующих в тот день на совещании главнокомандующих идею Жукова поддержали Рокоссовский и Баграмян. То есть те, чьи силы стояли на данном направлении. Тогда Сталин не принял предложения маршала. Однако Жуков не оставил амбициозных планов и вчера вторично высказал свою идею.

Иосиф Виссарионович улыбнулся: приятно иметь дело с предсказуемыми людьми.

«Жуков самолюбив, не захочет отдать кому-то другому лавры завоевателя столицы Третьего рейха. Вот на самолюбии маршала мы и сыграем».

Самое любопытное заключалось в том, что Сталин не испытывал к Жукову ненависти. Он вообще не испытывал к маршалу ничего, кроме презрения. Парадокс, но, к сожалению, это было так. Хозяин Кремля быстро раскусил внутреннюю сущность командующего. Это для подчинённых Жуков оставался несгибаемым, авторитетным, сильным, мужественным, подчас суровым и беспощадным командующим. Потому как они его иным и не видели. В присутствии же «хозяина» «несгибаемый и авторитетный» маршал превращался в очень даже культурного и интеллигентного (для Сталина слово «интеллигентный» было сродни слову «трус») человека. Всегда точно знающего, что сказать, кому сказать, в какой момент сказать, и рассчитывающего все свои действия, вплоть до мельчайшего жеста. Иосиф Виссарионович отметил и такой факт: даже публичные пререкания с другими командующими в Кремле во время заседания Ставки Жуков тщательно подготавливал. Сначала собирал информацию, потом отслеживал настроение «хозяина»: если тот был не в духе, информация «ложилась на полку» до лучших времён, даже если и несла судьбоносный характер. Как это произошло в сорок первом. Если же Сталин интонацией, жестом, взглядом, улыбкой давал понять, что готов «поиграть в демократию», тут уж Жуков первым бросался в бой, как бык на красную тряпку. В такие моменты голос его был твёрд и убедителен. Что в душе веселило «отца народов». Хотя, с другой стороны, Жукову нельзя было отказать и в таланте как полководцу. Не зря, как ему рассказывали, тот, забыв обо всём на свете, раком ползал по разложенным на полу картам прошлых битв, когда учился в двадцатых годах на командирских курсах. Лучший выпускник. Опять же, как красиво разделался с японцами на Халхин-Голе!

Иосиф Виссарионович, не думая, автоматически придвинул ближе к себе тяжёлую медную пепельницу.

Ну, да. И как потом отдал Киев. А в сорок втором Ржев. Теперь-то он об этом не желает вспоминать. Всеми силами рвётся в Германию. И до победы осталось всего – ничего. Сейчас о начале войны вообще никто не хочет вспоминать. Все желают остаться в памяти народа победителями. А ведь не за горами тот час, когда придётся проанализировать причины проигрыша сорок первого. А вслед за анализом понадобятся и виновники поражений Красной Армии. И, конечно, понадобится самый главный «козёл отпущения», на которого нужно будет свалить все причины трагедии сорок первого. И мёртвый маршал – идеальная кандидатура на эту роль.

Итак, он выполнит просьбу Жукова. Усиленные войска Рокоссовского войдут в сражающуюся Варшаву, по ориентировочным срокам, к десятому августа. И вот тут Жукова с Рокоссовским будет ждать сюрприз. Трёхсоттысячная Армия Крайова во главе с Комаровским, которая подчиняется Лондонскому польскому правительству. То есть Миколайчику. И которая, естественно, окажет новым захватчикам, советским войскам, сопротивление. В этом товарищ Сталин не сомневался.

После того как в сентябре 1939 года Польша пала под германским сапогом, во Франции было образовано польское правительство в эмиграции, во главе с генерал-полковником Владиславом Сикорским, ярым противником советского строя. Сикорский сам по себе был любопытной личностью. Родившийся на Галичине, проведший юность во Львове, один из организаторов Союза Активной Борьбы, поляк Сикорский, как это ни странно, ратовал за… «воссоздание польского воеводства под эгидой Австро-Венгрии». То есть, иначе говоря, Сикорский и в мыслях не поддерживал полную независимость Польши. В чём его мнения расходились с другим лидером польского сопротивления – Юзефом Пилсудским. Мало того, у Сталина имелась задокументированная информация о том, что «пан Сикорский» в годы Первой мировой войны, помимо освободительной, практически революционной деятельности, также занимался и вербовкой поляков в австрийскую армию и в австрийские спецслужбы. Сам по себе это был достаточно любопытный факт в биографии «польского патриота». Впрочем, теперь, после гибели Сикорского, те бумаги ничего не стоили.

Мысли Сталина снова вернулись в 1939-й. 30 сентября того года, во Франции, тогда эмигрант и активный оппозиционер Пилсудскому, Сикорский становится премьер-министром польского правительства в эмиграции. Не избирается, а именно становится. Впрочем, в те дни Сикорский проявил потрясающую деятельность: уже через месяц им во Франции из польских эмигрантов была создана вооружённая армия, в которой насчитывалось более восьмидесяти тысяч человек. После нападения немцев на Францию эта армия примет участие в боях вместе с французами, но после разгрома страны остатки уцелевших польских подразделений вынуждены будут переправиться в Британию. Так Сикорский оказался в Лондоне.

А дальше события развивались следующим образом. После нападения Германии на СССР, 30 июля 1941 года Станислав Сикорский встретился с послом СССР в Британии Майским, посредством которого и был подписан договор о возобновлении дипломатических отношений польского правительства с правительством Советского Союза.

Сталин был убеждён: на данный шаг Сикорского подтолкнул Черчилль. Поляк, по мнению Иосифа Виссарионовича, самостоятельно ни за что бы не пошёл на контакт с Майским. Слишком уж генерал ненавидел Страну Советов. А потому только из-за Черчилля и в надежде на улучшение взаимоотношений с Британией Иосиф Виссарионович и дал согласие на подписание бумаг. Хотя Сикорскому не поверил.

В скорости, тому недоверию появилось подтверждение.

В соответствии с подписанным договором в августе 1941 года в СССР началось формирование польской армии во главе с генералом Андерсом. Советское правительство, опять же в соответствии с условиями того самого договора, выделило на эти цели более 300 миллионов рублей, предоставив армии Андерса обмундирование, вооружение и продовольствие. Уже к началу 1942 года в составе польской армии числилось семьдесят три тысячи бойцов, которых Ставка Советского Главнокомандования, по условиям второго договора, от 14 августа 1941 года, рассчитывала использовать на советско-германском театре военных действий. Однако генерал Сикорский как Генеральный инспектор (Главнокомандующий) польскими вооружёнными силами без согласования с советским руководством решил в отношении своей армии поступить иначе: он приказал Андерсу вывести армию с территории Советского Союза на Ближний Восток.

Это была первая «пощёчина» Сталину, нанесённая польским правительством в эмиграции, которую тот, в силу характера, принял спокойно-злопамятно. Первая, но не последняя. Вторая «пощёчина» была нанесена Сикорским «хозяину» СССР в апреле сорок третьего года. Тогда, в конце месяца, сразу из трёх источников, находившихся в Германии, Британии и Швейцарии, Сталину поступила одна и та же информация: рейхсфюрер СС Гиммлер предложил министру иностранных дел Германии Иоахиму фон Риббентропу пригласить экспертную группу во главе с генералом Сикорским в Катынь. Для того чтобы показать (а точнее, доказать), что Советский Союз принимал участие в «геноцидных чистках» польского населения. То был удар ниже пояса. Сталин прекрасно понимал, чем ему могут грозить выводы подобного рода инспекции, потому как Катынь действительно была и на его совести, и доказать данный факт можно было легко: достаточно изъять из останков тел пули советского образца. Единственное, что могло, в глазах мирового сообщества, спасти репутацию Сталина – трусость Сикорского. Однако Иосиф Виссарионович и тут просчитался. Генерал, даже несмотря на то что прекрасно понимал, что Гиммлер после «рекламной акции» не выпустит его из Германии, тем не менее дал согласие прилететь в Катынь. По мнению Сикорского, это того стоило. Мало того, премьер польского правительства в эмиграции, основываясь на документах, которые ему переслали из Германии, официально выступил с резкими обвинениями против СССР и потребовал от Черчилля разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом.

Вторая «пощёчина» оказалась намного больнее первой. Сталину пришлось срочно связываться с Черчиллем, доказывать, что поведение Сикорского вредит совместным действиям союзников. Что перелёт генерала в Германию может полностью сломать и без того хрупкие дипломатические отношения между Британией и СССР. Черчилль на все аргументы «дядюшки Джо» отвечал обтекаемо и малоконкретно. В конце концов Сталин был вынужден использовать последний аргумент: напомнить «бульдогу» о Гессе, самой тёмной страничке в политической деятельности британского премьера. После чего потомок древнего рода Мальборо сдался. Спустя несколько недель, 4 июля 1943 года, генерал Владислав Сикорский и его дочь Софья погибли в авиакатастрофе близ Гибралтара. Проблема была решена.

Вот тогда-то на место Сикорского, по слухам, по «просьбе» Черчилля, польское правительство в эмиграции и назначило Станислава Миколайчика. Хотя, вполне возможно, это было и не так: Миколайчик до гибели генерала занимал пост вице-премьера, так что на данную должность он вполне мог вступить и по праву преемственности.

Впрочем (Сталин после долгих колебаний закурил), это уже не имело никакого значения. Советский Союз после скандала с Катынью разорвал все дипломатические отношения с «Лондонскими поляками» и восстанавливать их не пожелал. Сталину теперь было даже выгодно, что Кремль не поддерживает отношения с Миколайчиком. Тот, судя по всему, тоже не испытывал симпатий к Сталину.

А вот теперь мысли Иосифа Виссарионовича подошли к тому, что ждёт войска Рокоссовского в Варшаве. И данная информация пришла, как ни странно, не из Польши или Британии, а из Украины и Прибалтики.

По донесениям Абакумова, во Львове и Вильнюсе, перед тем как эти города были заняты нашими войсками несколько недель назад, Миколайчик, через Комаровского приказал отрядам Армии Крайовой, что базировались вблизи тех мест, самостоятельно занять «исторические польские поселения» до прихода советских войск и провозгласить в них власть польского эмигрантского правительства. Однако слабовооружённые «аковцы» не смогли выполнить поставленную задачу: во Львов и Вильнюс вошла Красная Армия. И вот тут, по донесению Абакумова, начались вооружённые столкновения между бойцами Армии Крайовой и советскими солдатами.

Сталин удовлетворённо потёр маленькие, изящные для мужчины ручки. Именно этого он и ждал.

Ещё весной прошлого года Коба понял: конфликта с поляками не избежать. Что было ему на руку. Теперь же, после вооружённого сопротивления Красной Армии в Украине и Прибалтике, он получил «полное моральное право» вводить советские части на территорию Польши и диктовать полякам свои условия. Миколайчик и Комаровский, сами того не понимая, подставились Сталину. В наркомате Берии уже готовились материалы для мировой общественности о том, как польские «аковцы» расстреливают солдат-освободителей, как уничтожают мирное население, которое не желает жить под «польским Лондонским правительством», как мстят украинским патриотам, проживающим на территории Польши.

И вот теперь Варшава. Наконец-то Варшава. Долго, ох как долго ждал «хозяин» этого момента. И наконец-то дождался. Теперь похрустят польские косточки…

В Варшаве на данный момент Комаровский сконцентрировал наибольшее количество бойцов Армии Крайовой. Той самой армии, которая окажет вооружённое сопротивление советским войскам-освободителям.

Сталин поправил себя: «А если не окажет, поможем оказать». И мысль вернулась на исходную позицию: «И у Рокоссовского с Жуковым не останется иного выхода, как кровью подавить мятеж, который Армия Крайова предпримет теперь уже против Красной Армии. Поляк Рокоссовский и его дружок Жуков будут вынуждены устроить землякам маршала вторую Катынь».

Сталин тут же вторично поправил себя. «Нет, у этих слишком возомнивших о себе друзей, а точнее, у Рокоссовского, будет два выхода. Либо уничтожить своими руками польское сопротивление. На что тот ни за что не пойдёт. Жуков – под вопросом. А вот Рокоссовский – нет! Либо встать против него, Сталина, здесь, в Москве. Что, по докладу Берии, руководитель 1-го Белорусского фронта уже начал готовить. Именно по этой причине Абакумов и получил приказ сконцентрировать в столице на несколько недель «смершевцев» и «особистов», из тех, кто был ранее знаком с оперативно-разыскной работой».

Сталин принялся специальной щёточкой, вынутой из кармана кителя, поправлять знаменитые усы: то был второй вариант развития событий, комбинация, разрабатываемая Берией, для того чтобы поставить большую жирную точку во всей этой истории, после которой ни у кого не возникнет никаких сомнений в том, что Рокоссовский и Жуков есть враги народа. Рокоссовский – ниточка к Жукову. Даже какая ниточка – канат. И, даже если Жуков сам, лично, уничтожит всех поляков, то его арест всё одно неминуем, в связи с тесными отношениями с предателем-однокашником, который, как будет сказано в деле, заранее готовил покушение на лидеров СССР. Именно под данную ситуацию, разработанную год назад, Берия и приказал сокамернику Рокоссовского, Старкову, подготовить диверсанта, который со дня на день, ориентировочно с третьего по пятое число, как доложил Лаврентий, должен прибыть из Германии и объявиться в Москве. Нет, неправильно, поправил себя Иосиф Виссарионович, он не прибудет. Его тело привезут. Им не нужен живой диверсант. Им нужен говорящий диверсант: иногда мёртвые говорят лучше живых. И это тот самый случай.

Вся документация по подготовке диверсанта Старковым, о контактах Старкова и Рокоссовского, а также Рокоссовского и Жукова практически готова. Вплоть до фотографий, на которых чётко видно, как подготовленный Старковым диверсант расстреливает своих сослуживцев после перехода линии фронта и как он же получает награду из рук самого Гитлера. Оставалось за малым: слепить комбинацию в одну картинку. Но это можно будет сделать только после того, как войска Рокоссовского войдут в Варшаву. Или когда начнут действовать здесь, в Москве. Не исключён вариант, операция ликвидации маршалов будет идти параллельными путями.

Иосиф Виссарионович затушил окурок в старинной медной пепельнице, вынул новую папиросу «Герцеговины Флор», после чего аккуратно захлопнул крышку коробки.

А если Жуков потопит в крови Армию Крайову, то тогда вообще всё замечательно. В Европе никто не встанет на защиту организатора массовых убийств. А перед ПКНО он, Сталин, останется в стороне от происшедших событий. Он поступит с маршалом так, как некогда поступил с Ежовым, обвинив того в превышении служебных полномочий, приведших к необоснованным человеческим жертвам. Именно в таком виде, думал Иосиф Виссарионович, мы представим перед польским комитетом Жукова. Жестокий военачальник, инициатор массовых расстрелов, сверженный Маршал Победы будет казнён, а в Польше установится новый, социалистический, порядок.

Сталин лёгким движением большого и указательного пальцев правой руки принялся разминать папиросную гильзу.

Теперь его мысли вернулись к Миколайчику.

О том, что в Варшаве подготовка к восстанию вступила в финальную стадию, Сталину доложили восемь дней назад, когда немцы начали выводить свои войска из польской столицы. Информация Иосифу Виссарионовичу крайне не понравилась. Его так тщательно спланированная операция против Жукова могла рухнуть в одночасье. Сталин прекрасно понимал: если восстание начнётся в городе, в котором фактически не осталось войск противника, Черчилль обязательно воспользуется ситуацией. Переправить в восставший город десант с вооружением – дело нескольких часов. Армия Крайова захватит Варшаву и объявит в Польше власть правительства Миколайчика, за которым стоял Черчилль. И тогда он, Сталин, ничего не сможет предпринять в противовес: не начинать же из-за Польши войну с союзниками? Даже наоборот, в связи с союзническими обязательствами он будет вынужден оказать военную помощь правительству Миколайчика. Подобной ситуации допустить нельзя было ни в коем случае.

Именно тогда, двадцать второго июля, после доклада Берии о том, что немцы решили покинуть столицу Польши, и о том, что в Лондоне подняли вопрос о сроках восстания в связи с уходом немцев (информация пришла от «Лиса», человека, работающего на советскую разведку в Британии), Сталин принял решение: первым делом изыскать возможность «известить» немцев о готовящемся восстании и отправить в Варшаву радиопризыв к началу вооружённого сопротивления. Результат тут же дал о себе знать: спустя сутки к покинутой столице начали стягиваться немецкие моторизованные дивизии. Теперь начать вооружённое восстание в городе, окружённом усиленными войсками противника, с минимальным количеством оружия и с огромным числом неподготовленного гражданского населения, было подлинным самоубийством. Точно так же, как и высадить в город десант. Только глупец или идиот мог отдать в подобной ситуации приказ и о первом, и о втором. Черчилль идиотом не был, а потому десант Лондон так и не высадил.

Иосиф Виссарионович с наслаждением затянулся ароматным дымком: Комаровский не глупец, тем не менее он отдаст приказ о начале восстания. А Миколайчик поддержит его.

* * *

Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Пий XII, к нацистам относился двояко. Точнее, к нацистам-то он относился с большой симпатией. И тому было множество фактов, самый яркий из которых произошёл в 1933 году, когда Гитлер пришёл к власти. Именно в том году, в бытность будущего Папы кардиналом и статс-секретарём, Пачелли, по личной инициативе, от имени Ватикана, подписал в Риме конкордат[9] между Ватиканом и нацистской Германией. Это был первый случай поддержки фашистского режима вне территории самой Германии. Одновременно этим документом Пачелли «отдал» всех немецких католиков Гитлеру. Дело в том, что исходя из конкордата Ватикан с 20 июля 1933 года, то есть с момента подписания данного документа, был обязан (именно обязан) прекратить всякие отношения с оппозиционной гитлеровскому режиму католической партией «Центр». С партией, которая была создана немецкими католиками, людьми, преданными Ватикану. Отцы обязались отречься от своих детей. При этом сам Ватикан, кроме головной боли, ничего с той сделки не имел. И всё это произошло после того, как Гитлер, откровенно оскорбительно повёл себя по отношению к католической церкви незадолго до данного события.

Гитлер презирал католиков. Может быть, именно потому на выборах 1933 года он и его партия победили в протестантских землях и проиграли в католических. 21 марта, в день первого заседания нового парламента, Геббельс объявил «днём народного мщения». При этом не пояснив, кто и кому должен мстить. Вопрос оставался открытым до тех пор, пока не началось торжественное отмечание нового праздника, которое было открыто религиозными обрядами в… протестантском храме в Потсдаме. По инициативе Геббельса и при поддержке Гитлера депутатам от католического «Центра» было разрешено войти в храм Петра и Павла на лютеранское богослужение исключительно через боковые двери, как представителям низшего сословия. Причём ни сам Гитлер, ни его сановники в храм так и не вошли по причине «присутствия в храме враждебного им католического епископа». Фашизм нанёс пощёчину Ватикану, после которой в противовес всем ожиданиям Джованни Пачелли решил подставить под руку фюреру и вторую щёку католиков. Правда, во второй раз Ватикан получил не пощёчину, а затрещину. Это произойдёт чуть позже. Теперь же, после 20 июля, бросив своих братьев по вере на растерзание «коричневым», Рим никак не мог влиять на то, что происходило в Германии с их паствой.

Впрочем, такое поведение несколько отрезвило и самого Пачелли. Нет, к нацистам он не стал относиться прохладнее. Даже наоборот, многие моменты, особенно связанные с евреями и другими «полукровками», он активно поддерживал. Но вот личность самого Адольфа Гитлера кардинал перестал воспринимать как адекватную и способную здраво мыслить.

В 1936 году Ватикан нашёл-таки в себе мужество написать тридцать четыре ноты протеста фюреру (активное участие в данной работе принял и кардинал Пачелли, потому как ноты направлялись не против нацизма как течения, а против его лидера лично), в связи с нарушением конкордата. Однако ответа, пусть даже маловразумительного, они от Гитлера так и не получили. Фюрер проигнорировал Папу, и это притом, что Гитлер намеревался «осваивать» территории, на которых проживали миллионы католиков. Это и была та самая затрещина. Гитлер открыто показал миру: он ненавидит и презирает католиков.

Пачелли помнил унижение, которому он вскоре подвергся в кабинете Папы Пия XI, в миру Амброджио Дамиано Акилле Ратти. Папа в тот вечер излил на своего секретаря изрядную дозу недовольства, приказав в конце встречи подготовить текст энциклика с обвинениями, теперь уже против как самого Гитлера, так и всего нацистского движения в целом.

Пачелли, стиснув зубы, выполнил приказание. В марте 1937 года энциклик был готов как на итальянском, так и на немецком языках. Вскоре «Mit brennender Sorge» («С глубокой тревогой») был зачитан во всех католических храмах Германии. Противостояние Ватикана и Третьего рейха перешло в новую стадию.

Как ни странно, но именно энциклик спас положение Пачелли среди окружения Папы. Католики не только Германии, но и всего мира с сочувствием читали слова, написанные статс-секретарём. И те слова проникали в их сердца. Папа Пий хорошо отметил работу Пачелли и простил последнего. Из чего кардинал сделал соответствующие выводы и, став уже Папой Пием XII… решил вести двойную игру.

Для начала новый Папа отказался от личных встреч с представителями нацистского режима. Так, к примеру, когда в тридцать девятом году, после смерти Папы Пия XI, конклав в результате трёх голосований, что говорило о том, что у Пачелли имелись противники в Ватикане, избрал-таки того Папой, нового лидера католической церкви захотел поздравить со столь знаменательным событием сам Канарис. И получил от ворот поворот. Не помогла даже давняя дружба с любимой прислугой Пачелли, Паскуалиной Ленерт. Пий XII наотрез отказался принимать у себя официальных представителей Берлина: теперь бывший статс-секретарь был в ответе за всю католическую церковь, и он прекрасно осознавал, что далеко не во всех странах католики приветствуют режим Гитлера. А потому открытое принятие стороны нацистов могло привести к катастрофическим последствиям. Папа – не кардинал. С него и спрос иной. Хочешь, не хочешь, жизнь заставляла лавировать. Пришлось адмиралу искать иные подходы «к телу Папы». В результате Канарис задействовал личные связи. Что дало положительный результат. Вскоре агент абвера, мюнхенский юрист доктор Йозеф Мюллер, который до тридцать девятого года был лично знаком с Пачелли, тогда ещё кардиналом, вошёл в контакт с секретарём нового Папы, отцом Ляйбером, через которого и стал получать достоверную информацию о положении дел во враждебных Германии странах: информация в полном объёме поступала от католиков тех государств. Таким образом, Пачелли, не теряя связей с нацистами, изыскал возможность «сохранить лицо» перед паствой.

Одновременно Папа стал «играть» и на стороне «конкурентов» Гитлера. Если до тридцать девятого года он практически откровенно равнодушно относился к факту уничтожения евреев, то с приходом на пост Папа Пий XII решил заняться и данным вопросом. Папа рассудил так: кто знает, что будет дальше? Вон, и в самой Германии имеются недовольные Гитлером. Вермахт хочет его смещения. Бизнесмены начинают роптать, мол, не выполняет Адольф своих обещаний. Вот и как быть после, если того сместят? Правда, здесь нужно отметить: помогал Папа только и исключительно небольшим группам беженцев и арестантов, за которых просили «высокие люди» и церковные лидеры. В остальных случаях Пачелли предпочитал «закрывать глаза».

Вот и сейчас Папа Пий XII сидел в своём кресле, размышляя над ответом по поводу спасения очередной партии «иноверцев». Тонкая атласная сорочка нежно и приятно облегала его тело, выгодно подчёркивая структуру мышц рук и плеч.

Паскуалина Ленерт поставила перед мужчиной чашку с крепким кофе, отошла чуть в сторону, за спину священника. Принялась им любоваться.

Это были самые восхитительные минуты в её жизни. Минуты, когда она могла хоть чем-то быть полезной своему кумиру.

А Пачелли, кивком головы поблагодарив женщину, тут же ушёл с головой в работу.

Придя к власти, первым делом новый Папа призвал всех европейских лидеров (Сталин к данной категории, ясное дело, никакого отношения не имел) к миру. Он предложил правительствам Италии, Германии, Англии, Франции и Польши провести совместную конференцию в целях предотвращения надвигающегося мирового кризиса. Главы вышеперечисленных правительств проигнорировали призыв новоиспечённого Папы. Да и чего можно было от них ожидать, когда прежний, более авторитетный, лидер Ватикана, и тот не мог достучаться до разума мировых политиков. Впрочем, нужно отдать должное Пачелли: именно такую реакцию он и ждал. А потому спокойно отнёсся к молчанию Европы. Для него было главным то, что паства увидела: новый Папа, который несколько замарал своё имя в тридцать третьем, сегодня, в конце тридцатых, делает всё для того, чтобы сохранить существующее статус-кво между церковью и мировой политикой. И он своей цели добился. Теперь о нём заговорили как о миротворце. Успех следовало застолбить.

27 октября 1939 года Пачелли в своей энциклике «Summi Pontificatus» продолжил дело мира и осудил действия гитлеровской Германии по отношению к католической Польше. Впрочем, осуждение оказалось настолько корректным, обтекаемым и осторожным, что Папу не то что фюрер, даже паства толком не услышала.

Да, Пачелли осторожничал. А как иначе, когда находишься промеж двух огней: Гитлером и Муссолини? Особенно трон Пия XII зашатался, когда в сентябре сорок третьего года нацисты оккупировали Рим и фактически стали хозяевами положения. Как эти варвары только ни издевались морально над Ватиканом…

Именно об этом размышляла в данный момент Паскуалина Ленерт, наблюдая за тем, как Пачелли, поднеся левой рукой чашку с принесённым ею кофе к губам, правой, держа золотое перо, принялся делать правки в только что составленном письме к кардиналу Коллини.

«Бедный, – думала немолодая женщина, с состраданием глядя на свой идеал мужчины, склонившийся над столом, – сколько же свалилось на твои хрупкие плечи!»

Паскуалина Ленерт обожала Папу и боготворила его. Вожделела ли она его как мужчину? Да, но только в мечтах, в грешных, самопроизвольных снах, и не более. Пачелли оставался для неё вечной девичьей мечтой, сладостной и романтичной. Но она иного и не желала. Женщина, наоборот, панически боялась того, что когда-нибудь святой отец вдруг не сдержит мужского порыва и прижмёт её к себе. Госпожа Ленерт не понимала, а чувствовала: с одной стороны, в тот же миг сбудется её многолетнее желание – любимый мужчина стиснет её в своих крепких, мускулистых объятиях. От такой мысли даже дух захватывало… Но, с другой стороны, госпожа Ленерт прекрасно осознавала: в тот самый миг, когда Джузеппе (так женщина мысленно называла Папу) обнимет её, именно в тот самый миг разрушится весь устой, весь смысл её существования. Потому как она потеряет все ориентиры жизни. Её кумир, её лучик святости перестанет быть лучиком и уж тем более перестанет быть святым и исчезнет, испарится, как испаряется капля росы под жаркими лучами утреннего солнца (данное некогда вычитанное ею в одном из женских романов сравнение госпожа Ленерт просто обожала). Да, да, именно в тот миг, – мысленно говорила себе влюблённая женщина, – когда Папа её поцелует не в лоб, а в губы, когда она почувствует его дыхание на своей шее, а тело её прикоснется к его телу, в то самое мгновение она всё бросит и убежит из города. Куда? Без разницы. Лишь бы далеко от него.

Пачелли покашливанием разрушил плавное течение страстных мыслей госпожи Ленерт, после чего шумно прихлебнул из чашки обжигающий напиток.

Впрочем, женщину это не оскорбило. Даже наоборот. В этом шумном прихлёбывании она видела нечто детское, трогательное, забавное.

Госпожа Ленерт непроизвольно сравнила Пачелли с Канарисом. И нужно признаться, сравнение было не в пользу адмирала.

Двое любимых мужчин. Тёмная и светлая стороны её жизни. Правда, в отличие от Пачелли, объятия Канариса Паскуалина некогда давным-давно в той, прошлой, жизни, принимала со страстью и нетерпением женщины, изнывающей от физического желания обладания ею. С тех пор прошло много лет. Очень много. И Канарис был уже не тем бравым морским офицером, каким она его некогда знала. И страсть поутихла, уступив место рассудку. А вот память о тайных встречах, о тех сладких минутах, о той редкой страсти, которой он её одаривал в юности, осталась с ней. И именно во имя той памяти госпожа Ленерт была согласна помочь почти забытой, покрывшейся толстым слоем пыли и паутины, любви.

Взгляд женщины снова с нежностью опустился на проплешину на голове Пачелли: теперь у неё был другой идеал.

– Вы что-то хотите у меня попросить?

Вопрос Папы привел Паскуалину в замешательство.

– Нет… С чего вы взяли? Я…

– К вам сегодня прибыли Канарис и Шелленберг. – Пачелли даже не приподнял головы. Он говорил в стол, в письмо, бросая слова будто между прочим. – И, я так полагаю, прибыли они в Рим не для того, чтобы посетить святые места. Итак, моя любимая помощница, что адмиралу нужно от меня?

Вот теперь Папа посмотрел на прислугу.

Госпожа Ленерт скромно потупила взор:

– Адмирал просит вашей помощи.

– Для себя?

– Нет. Для тех немцев, которых он хочет спасти. Переправить в Америку или в Азию.

– Всего лишь… – Паскуалина заметила кривую усмешку на тонких губах Папы, но это её нисколько не оскорбило. – Будьте точны в выражениях, мой дружок. Хочет не Канарис, а те, кто его доставил в Рим.

– Но если он сделает всё, что от него требуют…

– Его тут же расстреляют, – жёстко закончил фразу Пачелли. – Смотрите правде в глаза. Адмирал мешает всем. А потому, независимо от того, был ваш Вильгельм соучастником покушения на Гитлера или нет, его карта бита. Вы же прекрасно понимаете: такие, как Канарис долго не живут. Потому как они смертельно опасны не только для своих врагов, но и своих друзей. Впрочем, последних у него, насколько помнится, никогда и не было.

– Я не хочу, чтобы он погиб, – прошептала госпожа Ленерт и поднесла к глазам кончик тончайшего батистового платочка.

– Такова жизнь, – оптимистично отреагировал на слёзы женщины святой отец. – Канарис сам выбирал свой путь. И он знал, что его может ждать в конце выбранного пути. – Пачелли сделал небольшую паузу, наблюдая за госпожой Ленерт. – Спрячьте платок. Если бы я вас не знал, то, может, и поверил бы в эту сырость. Раз вы ко мне пришли, значит, уже придумали некий план по его спасению. Я не прав?

– Правы. – Женщина быстро выполнила приказание и склонилась в почтительном поклоне.

– Что ж, вам я готов помочь. Именно вам, моя дорогая Паскуалина. Если это, конечно, в моих силах.

– Это в ваших силах, мой господин! Он хочет с вами встретиться…

– Исключено! – тут же резко ответил Папа.

– Я знала, что вы ответите именно так, – с улыбкой проговорила госпожа Ленерт.

– И тем не менее спросили? – улыбкой на улыбку ответил Пачелли. – О чём вы ещё догадываетесь?

– О том, как можно помочь адмиралу. Нужно отдать распоряжение отцу Витторио, чтобы именно он оказал помощь Канарису и Шелленбергу.

– Понимаю. – Папа указательным пальцем поправил на носу круглые очки в простой, металлической оправе. – Отец Витторио тесно связан с Мадридом. Хотите переправить адмирала в Испанию?

– Вы же знаете, это единственное место в Европе, где он сможет спастись.

– Да, да… Связи… Но вы, дорогая моя Паскуалина, ошибаетесь насчёт того, что Мадрид в силах спасти вашего друга. Про это единственное место в Европе знают и его противники.

– Но это хоть какой-то шанс выжить.

– Очень слабый. Я бы даже сказал, эфемерный. Хотя с другой стороны… Почему бы и не помочь вашему адмиралу?

А в это время в голове Пачелли заискрилась иная мысль: а ведь Паскуалина пришла к нему очень даже вовремя. Сама о том не ведая.

То, что Папа Пий XII начал сторониться открытых связей с нацистами, крайне не понравилось последним. Одно дело, когда они диктуют условия, и совсем иное – когда условия диктуют им. В результате создавшегося конфликта в сентябре 1943 года Гитлер приказал генералу СС Карлу Отто Вольфу арестовать Пачелли, его окружение и вывезти их в одну из нейтральных стран. Архивы Ватикана и его сокровищницу захватить и переправить в Германию, дабы, как сказал фюрер, всё это не оказалось в руках союзников.

Слава богу, Вольфу хватило сообразительности не выполнить приказ, оттянуть его исполнение, после чего, дождавшись, когда Гитлер был вменяем и доступен логике, доказать тому, что арест Папы может повлечь за собой непредсказуемые последствия: большинство солдат вермахта, заметил генерал, являются католиками. Гитлер согласился с Вольфом, но ненависть к Папе сохранил.

Повторная вспышка негодования у фюрера по поводу поведения Пачелли вспыхнула две недели назад. И причиной стали евреи. В римской синагоге состоялась торжественная церемония, во время которой главный раввин Рима, Исраэль Золлер, всеприлюдно выразил признательность Папе Пию XII за помощь, которую тот оказал евреям в сорок третьем году во время депортации тех из Италии.

На этот раз Вольф проинформировал Папу о том, что фюрер просто вышел из себя от бешенства. И если бы не покушение, разобрался бы с ним давным-давно.

И вот в Риме появился Шелленберг, доверенное лицо Гиммлера.

«Канарис – карта проигранная. Шелленберг, – рассуждал Пачелли, привёз того исключительно ради первого контакта. Как только связь с Ватиканом будет установлена, Канарис молодому генералу станет не нужен. И бог с ним. А вот то, что с Ватиканом решил наладить контакт сам Гиммлер, – просто замечательно. Во-первых, это гарантия на будущее от всяких поползновений Гитлера. Во-вторых, Ватикан через посредников сможет заработать приличные деньги. Жизнь стоит дорого, а стоимость за каждую «индульгенцию» я смогу назначать сам. Оцениваться жизнь каждого эсэсовца будет в золотом эквиваленте. И третье, самое главное: я снова будет в стороне от всего происходящего, как это делал до сих пор, притом что влияние церкви в данной ситуации только увеличит вес среди новоприобретённой паствы. Правда, – Пачелли поморщился, – опять придётся спасти кого-то из евреев, но то вынужденная необходимость».

Очки Папы снова, на этот раз более радостно, сверкнули, а рука нежно коснулась руки прислуги:

– Я вам помогу, Паскуалина. И принесите, пожалуйста, ещё одну чашечку кофе.

* * *

Старков пришёл в свою квартиру на рассвете. Злой и уставший. Встретиться с Жуковым не получилось. Сразу после звонка Тугину Глеб Иванович покинул управление и отправился на улицу Грановского, где проживала семья маршала. Полковник по ходу движения несколько раз «проверился», изменил маршрут, однако, как ни удивительно, слежки за собой не обнаружил. Что его и насторожило.

Вывод напрашивался один: раз за ним не следят, значит, на него уже имеется убойный материал. За «трупом» нет смысла устанавливать наблюдение.

На Грановского, за два дома до жилья Жуковых, Старков перешёл на противоположную сторону улицы, и, осторожно скрываясь за деревьями, что росли вдоль тротуара, продолжил движение.

«Наружку» и не нужно было вычислять. Первого издалека Глеб Иванович увидел в свете луны, когда тот вышел на проезжую часть улицы и, перейдя через дорогу, прошёл к металлическим воротам. Как выяснилось, у него закончились спички. Так Старков обнаружил второго, давшего первому прикурить.

Глеб Иванович прекратил движение, прижался к близстоящему дереву. Спустя несколько минут томительного ожидания себя выдали ещё два наблюдателя.

Собственно, «наружка» особенно и не скрывалась. Работала топорно. По причине того, что не знала истинной цели своего нахождения возле дома знаменитого маршала. Чекисты думали, будто несут охрану объекта. А так как сам командующий покинул его, то можно было и расслабиться.

Глеб Иванович дальше испытывать судьбу не стал. Осторожно покинул пункт наблюдения и удалился с Грановского в сторону своей улицы.

Войдя в квартиру, Старков стянул с себя портупею, прошёл в ванную комнату, включил воду, тут же разделся, залез в чугунную ванну.

Холодная, как показалось старику, ледяная вода обожгла разгорячённое тело. На мгновение почудилось, будто сердце вот-вот остановится.

Глеб Иванович зачерпнул двумя ладонями воду, вылил себе на голову. После чего откинулся всем телом на холодный металл, закрыл глаза.

«Итак, полный провал. К Жукову не подступиться. С Костей связи нет. Ким скорее всего в изоляции. Шилов вот-вот появится в Москве. Всё! Всем крышка. Может, принять яд прямо сейчас, не дожидаясь ареста?»

Старков заставил себя погрузиться с головой в холодную воду.

«Нет, брат, рано. Яд – в последнюю очередь. Яд – это всегда успеется. Ещё не все карты сданы. Ешё в колоде где-то спрятаны козыри. Нужно их только найти и вытянуть».

* * *

Из оперативных сводок. 30-го июля войска 3-го Прибалтийского фронта продолжили наступление в направлении Петсери, Алукснэ и Гульбенэ, в результате чего советские войска продвинулись в глубь вражеской территории на 10–15 километров. Передовые отряды 50-й армии 2-го Белорусского фронта форсировали реку Бжозувка в районе селения Карповиче, тем самым вклинившись в глубь территории противника на 15 километров. Войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Рокоссовского продолжили наступление в направлении Цехановец, Соколув – Подляски, Варшава, форсируя силами 69-й армии реку Висла…

* * *

Януш проснулся от шагов нескольких пар сапог, раздававшихся внизу. Мальчишка замер: а что если дядька решил сдать его гестапо? Бежать? Куда? Он на третьем этаже. Не спрыгнешь. По трубе сползти? Услышат. Может, на чердак? Нет, тоже услышат. И зачем он сюда пришёл?

Слёзы навернулись на глаза мальчонки: надо же так попасть? Нашёл кому довериться! Врал, гад, вчера вечером, будто у него сын был такой, как он. Вот ведь гад, вот ведь гад…

В кулачки вгрызлись мелкие, слабые зубы.

Внизу послышалась немецкая речь. Говорили несколько человек. Среди голосов выделялся голос того самого фрица. Но наверх за мальчишкой никто не поднимался. Даже, похоже, наоборот: вместо шагов раздался звон посуды. Что-то наливали. До Януша донёсся запах спиртного. «Пьют, – догадался беспризорник. – Может, пронесёт? Хотя нет, фриц, когда напьётся, ещё хуже становится». Это мальчик прекрасно помнил.

Вскоре снова послышались разговор, смех, опять разговор, топот ног.

Януш по звуку определил: гости покинули хозяина-немца.

«А может, тот ушёл вместе с ними?» – подумал мальчик. Облизнув пересохшие губы (очень хотелось пить), прислушался. Внизу стояла тишина. Точно ушёл.

Януш моментально слетел вниз, кинулся в кухню напиться воды, и… споткнулся о невидимую стену: на стуле, прикрыв глаза, сидел его знакомый офицер.

Услышав звуки шагов, немец приоткрыл один правый глаз, окинул им мальчика с ног до головы.

– А, это ты… – Наконец-то узнал. – Зачем спустился? Я же тебе говорил, сиди там.

После алкоголя речь офицера стала звучать с ещё большим акцентом.

– Я хочу пить.

– Пей.

Мальчик налил в стакан воды, залпом выпил. Налил ещё.

– А ты знаешь, что наш Франк хочет, чтобы вы, поляки, перестреляли сами себя?

Януш осторожно поставил стакан на место. Он начал бояться офицера. Тот смотрел на него мутным взглядом. И эта мутность происходила не от выпитого шнапса.

– Да, да, наш умный Франк выведет вас, как быков, друг против друга… Франк, умница Франк… – Неожиданно взгляд офицера стал светлым, жёстким. – Ты сможешь пробраться в город?

Мальчик неуверенно тряхнул головой:

– Смогу.

– Тогда вот что… – Офицер принялся собирать со стола остатки еды, от запаха которой у Януша давно уже текли слюнки и урчало в животе. – Бери это с собой. Проберись в Варшаву, найди там… Найди тех, кто хочет начать восстание. Передай…

– А как я их найду? – Мальчик растерянно смотрел на немца. – Я никого не знаю.

– Попробуй. Очень тебя прошу! Найди и передай: Ганс Франк начал мобилизацию поляков. Ему срочно нужно сто тысяч человек…

– Я не запомню, – тихо проговорил мальчик и весь сжался: офицер смотрел на него так, будто хотел вот-вот ударить.

Немец отшатнулся, видимо, испугавшись своей реакции на слова мальчишки, встал лицом к окну, принялся с силой тереть лицо ладонями обеих рук.

– Мне… Мне уйти?

– Нет. – Немец, видимо, пришёл к некоему решению. – Ты всё равно должен пойти в город. Отнесёшь записку. Передашь её… Словом, кого сможешь найти, тем и передашь.

– Дяденька, вы хотите написать про этого… Франа… да?

– Да.

– Если записка попадёт к фаш… к вашим, вас расстреляют.

Офицер долгим пристальным взором посмотрел на мальчугана.

– Ты умный мальчишка. Не по возрасту умный. Так сделай же так, чтобы она не попала к моим… фашистам. Договорились?

* * *

Первым с трапа британского самолёта, приземлившегося на военном аэродроме в Тушино, спустился полковник Букмастер. Он упруго спрыгнул на землю, протянул руку для приветствия встречавшему делегацию представителю британского посольства в Москве Джорджу Хиллу.

– Салют, комрадес!

– А тебя каким ветром сюда занесло? – вместо приветствия отозвался Хилл. Букмастер даже малейшей нотки удивления не услышал в голосе представителя посольства. Впрочем, было видно, тот рад встрече со старым товарищем.

Букмастер окинул приятеля оценивающим взглядом:

– Всё толстеем?

– Готовимся к русской зиме, – моментально парировал Хилл. – А ты, вижу, полысел на умственной работе? – и тут же, без всякого перехода, заметил: – Есть проблемы?

– Скоро узнаешь.

Следующим покинул трап самолёта Энтони Райт, чиновник МИДа Британии, присланный в помощь послу Великобритании в СССР в качестве советника. Райт кивнул головой в знак приветствия Хиллу и тут же направился к посольскому «роллс-ройсу».

– Промеж вас до сих пор бегает чёрная кошка? – Букмастер заметил уход чиновника от близкого контакта с разведчиком

– И не одна, – отмахнулся Хилл. – На сколько дней прилетели?

– Думаю, дней на пять. Что Миколайчик?

– Торчит в посольстве. Ждёт встречи с Молотовым. Тот вторично её перенёс. Теперь на завтра.

– Причина?

– Из-за плохого состояния здоровья министра. – Хилл отмахнулся от назойливого комара. – Врёт скорее всего.

– А что Миколайчик? Какова его реакция?

– А дьявол его разберёт. Заперся в номере со своими помощниками. В карты режутся.

Из чрева самолёта показалась ещё одна мужская фигура в кителе полковника сухопутных войск.

– А это ещё кто? – нахмурился Хилл. – Мне только проверки не хватало.

– Успокойся. Полковник Тейлор. Я его забрал у «Монти». Он выявил у них в штабе «ганса», едва шум не устроил. Пришлось изолировать.

Тейлор спрыгнул на землю, огляделся, но дальше идти не стал: отошёл в сторонку в ожидании Букмастера.

– Хочу оставить его у тебя. На время. Не против?

– «Монти» намечает нечто серьёзное?

– Да. И мы хотим использовать «ганса». А этот прыщ конкретно мешает.

– И что он умеет делать? – Хилл с сомнением посмотрел на полковника.

– Быть занозой в заднице. Поверь, у него это прекрасно получается.

– Что ж, замечательное качество, особенно в наше время. Может, подсадить его к Миколайчику?

Букмастер достал сигареты, закурил.

– До сих пор не перевариваешь поляков?

– Сейчас даже больше, чем раньше. – Хилл извлёк из внутреннего кармана пиджака плоскую металлическую фляжку, отвинтил пробку, предложил собеседнику:

– Коньяк. Армянский. Из личного фонда Берии. Подарок нашему послу. Единственная стоящая вещь во всём этом… – И представитель британского посольства сделал головой вращательное движение.

– Спасибо, – Букмастер отказался, – у нас много работы.

– А я приму. Мне здесь уже всё порядком опротивело.

Разведчик подождал, пока Хилл подзарядится, после чего проговорил:

– Джордж, нам нужна информация по Москве. Что сейчас здесь происходит. Особенно в последние дни.

Хилл пожал плечами:

– А что тут происходит? Всё как всегда.

– Если бы было как всегда, нас бы сюда не прислали, – резонно заметил разведчик.

Хилл вторично пожал плечами:

– Логично. Только особо не рассчитывай, будто тебе дадут возможность разъезжать по всей Москве. Не успеешь отъехать от ворот, за тобой тут же пристроится «хвост». – Джордж сделал второй глоток из фляги. – Они и сейчас за нами наблюдают.

Фляжка в третий раз поднялась к губам представителя посольства.

Букмастер спокойно отнёсся к поведению друга. Он прекрасно знал Хилла. И понимал: то, что он сейчас видел перед собой, было не что иное, как игра, которую опытный разведчик разыгрывал в Москве вот уже как второй год.

Полковник с трудом скрыл улыбку: если бы те, кто сейчас за ними наблюдает, знали, что собой на самом деле представляет этот по внешнему виду давно спившийся толстяк-алкоголик? И слава Всевышнему, что не знают. А ведь перед ним стоит один из лучших асов британской разведки. Замечательный аналитик и конспиратор. И то, как он сейчас себя ведёт, – исключительно игра для окружающих. А иначе нельзя: в этом и заключается одна из составляющих их работы.

Джордж Хилл начал карьеру разведчика ещё в годы Первой мировой войны. После русского переворота сотрудничал с Брюсом Локкартом, а также с легендой британской разведки Сиднеем Рейли. С последним, ходили слухи, был даже дружен. В 1940 году Черчилль уговорил Хилла (с тем разведчик был давно знаком) войти в состав созданной в том же сороковом году миссии Управления специальных операций, главным направлением которой были саботаж и диверсии против стран «Оси».

Букмастер предполагал, что и в Москве «толстяк» оказался неслучайно, а скорее всего по личной просьбе «бульдога».

– Так что за проблемы? – Хилл спрятал фляжку в карман.

– Может, поговорим в посольстве? – Букмастер кивнул в сторону автомобиля: мол, ждут.

Хилл даже не посмотрел в ту сторону:

– Успеем. Только встань спиной к зданию аэродрома. Чёрт их знает, этих чекистов, может, они по губам уже научились читать. Надоели, постоянно ходят за мной следом. Мне их рожи во сне стали сниться. Итак?

– Это не информация, а предположение. – Букмастер выполнил просьбу коллеги. – Есть мнение: в Москве в скором времени должны произойти некие события, которые могут повлиять на ход войны.

– Точнее?

– Сказать трудно.

– Это не ответ, Джек. Мне нужно знать детали.

– Единственное, что мне известно, «бульдога» волнует тот факт, что Москва призывает Варшаву к вооружённому восстанию.

– Почему? Всё логично. Войска русских стоят под Варшавой. Удар по немцам с тыла им только поможет.

– Это так. Но зачем призывать к восстанию открытым текстом, когда можно воспользоваться ситуацией и самим захватить город с минимальными жертвами? Кстати, немцы снова успели стянуть к Варшаве несколько дивизий. Согласись: это уже нелогично.

– Думаете, главные события должны произойти не в Варшаве, а здесь, в Москве?

– Уверены.

– Попытка смены власти? – сделал предположение Хилл. – Но при чём тут поляки?

– Вот и нас смутило, что мозаика никак не хочет складываться. Хотя перед отлётом появилась одна идея.

– Какая?

– Рокоссовский. Он поляк. Не только по бумагам, но и в душе. Руководит 1-м Белорусским фронтом, тем самым, что сейчас ведёт наступление на Польшу. Именно у него создан ПКНО. И именно у него крайне непростые отношения с «дядюшкой Джо».

– Сталин хочет поражения Рокоссовского?

– Как вариант.

– Но зачем? Где логика?

– Для того я и прилетел.

– Это мнение «будьдога»? Или «С»?

Под литерой «С», в интересах секретности, в правительственных кругах и среди сотрудников спецслужб Британии именовали руководителя СИС. Так повелось ещё со времён капитана 1-го ранга Мэнсфилда Каммингса, первого начальника современной секретной службы Англии, который занимал данный пост с 1909 по 1923 год. Так теперь именовали и его преемника, Стюрта Мензиса.

– Их обоих. Если тебе интересно моё мнение, я их поддерживаю. Судя по всему, Рокоссовский по каким-то нам неизвестным причинам перестал устраивать Сталина. Вполне возможно, решил таким способом устранить маршала.

Хилл, с минуту подумав, отрицательно покачал головой:

– Слишком громоздкая комбинация против одного человека. Зачем создавать столько проблем, когда всё можно решить одной пулей или взрывом?

– А если комбинация касается не только Рокоссовского?

Хилл вскинул взгляд на собеседника:

– Второй тридцать седьмой?

– Как вариант.

– Что ж, на «дядюшку» это похоже. Его стиль.

– Но, опять же, повторюсь, это только предположение. К нему нужен фактаж. Итак, что изменилось в Москве за последние дни? Только, Джордж, не говори, будто ничего не заметил.

– Не скажу. – Хилл первым сделал шаг в сторону посольского автомобиля. – Поехали. Тут не говорить, тут показывать нужно.

* * *

Дверь осторожно приоткрылась, на пороге папского кабинета проявилась фигура, облачённая в сутану чёрного цвета Личный секретарь Папы, отец Роберт Ляйбер, аккуратно, неслышно (туфли облачены в войлочные чулки) приблизился к патрону.

– Вызывали?

– Да, Роберт. В Рим из Германии прибыли высокие гости.

– Мне об этом известно. Адмирал Канарис и генерал Шелленберг.

– Совершенно верно. Так вот, организуйте им встречу с отцом Домотером, настоятелем собора Сан-Антонио Ди Пегли в Генуе.

– Господ генералов отвезти в Геную?

– Нет. Вызовите отца Домотера в Рим. Но, Роберт, перед тем как они встретятся, я хочу видеть отца Домотера у себя.

– Слушаюсь.

* * *

Фитин зашёл в туалет, тщательно прикрыл за собой дверь.

В помещении его ожидал Старков.

– Странное место выбрал для встречи, Глеб Иванович.

– Нормальное, – отозвался чекист. – Недавно точно так же общался с Рокоссовским. Тот остался доволен. На сегодня параша – единственный уголок в любом помещении, где пока ещё не додумались подслушивать.

Старков перед появлением руководителя разведки проверил все кабинки, убедился, что они пусты. А потому, как только Фитин вошёл, сразу, не теряя времени на бессмысленные, пустословные вступления, сходу произнёс:

– Паша, мне нужен прямой выход на Жукова.

– Что? – голос Фитина прозвучал сипло, нервно. – Началось?

– Нет. И не начнётся. Кое-что изменилось в наших планах, и изменилось кардинально. – Старков отметил, как плечи Фитина вдруг бессильно опали, будто из тела Павла Николаевича вмиг выкачали весь воздух. – Теперь ты можешь не переживать за семью. И вообще, Паша, с этой минуты будь как можно дальше от меня. Я теперь, вроде как прокаженный. Вот только давай обойдёмся без патетики. – Глеб Иванович жестом руки остановил аргументы Фитина. – Словом, так, если что – вали на меня. Я всё одно труп. Ты и сам знаешь, врачи дали мне срок до января – февраля, да и то в лучшем случае. Конечно, хотелось бы пожить ещё чуток. Посмотреть, чем весь этот бардак закончится. Но, видно, не выйдет. А потому, Паша, – старик опустил руку на генеральский погон Фитина, – давай-ка прямо с этой минуты начинай прилюдно хаять меня. Обрушься при свидетелях по какому-нибудь поводу. Наори. Пообещай снять с должности. Ну, и так далее. Найди причину.

– Глеб…

– Паша, – Старков с силой сжал локоть генерала, – только я, я один знаю, как нам выиграть эту партию у САМОГО. Я просчитал его, Паша. Я впервые просчитал «хозяина». И ты мне в этой игре будешь только мешать. Любое твоё неправильное действие сорвёт все планы. А потому будет лучше, если ты останешься в стороне, но выполнишь то, о чём я тебя прошу. Именно прошу, Паша. – Хватка ослабла. – Я всё придумал. Осталось только, чтобы все мои фигуры выполнили необходимые ходы.

– Я… Мне… – Фитин с силой тряхнул головой. – Конечно, с одной стороны, это… Только… Я ведь, Глеб, не какая-то б…ь, которая вот так, за здраво живёшь… Ты, значит, сам, а я… Как я людям в глаза смотреть буду…

– Нормально будешь смотреть, Паша. Открыто и, за меня, весело. Потому как мы с тобой сломаем САМОГО! – Старков наклонился к уху генерала. – Паша, ты только представь: мы сломаем САМОГО. А это ещё никому не удавалось. А нам с тобой удастся! Но только если ты будешь делать так, как я тебе говорю. Ты после на НЕГО будешь смотреть моими глазами. И мне этого достаточно. Раз ты будешь смотреть на НЕГО – значит, будешь жив. А раз жив – наша комбинация удалась. Паша, да только ради этого не жалко умереть раньше отведённого срока. Хрен с ним, с полугодом: всё одно не надышишься.

– А как быть с Кимом? Его ведь сожрут.

– Не позволю. Я по нему придумал, как поступить. И в этом опять мне поможешь ты. Мне нужен «Клаус».

– Глеб, он законсервирован.

– Знаю. Светиться не будет. Мне только нужно, чтобы он выполнил несколько простых бытовых вещей. Купить билет, заказать такси – одним словом, ничего особенного. Поверь, Ким его не увидит.

– Хорошо, – выдохнул Фитин. – Кстати, где сейчас Рыбак?

– В Прибалтике. По крайней мере, в скорости должен там появиться.

– Из-за Шилова?

– Да. Правда, с Рыбаком в Прибалтику ушёл «хвост». Люди Абакумова.

– Он что, не смог от них оторваться?

– Смысл? Командировка официальная. И так, и так бы выяснили. К чему лишние проблемы?

– А если «смершевцы» его взяли?

– Сам сначала испугался. Но, думаю, вряд ли. Иначе бы арестовали прямо на вокзале. – Старков распахнул одну оконную створку. Но от этого в помещении прохладнее не стало. – Думаю, Абакумов захотел выяснить, с какой целью я направил Кима в Прибалтику? Прав или нет, скоро узнаем. Ким в штаб Баграмяна должен прибыть часа через три. От силы – пять. Сразу по приезде я приказал ему дать о себе знать. Так что будем ждать. – Глеб Иванович всем телом развернулся к собеседнику. – Сейчас, Паша, подумай, как мне выйти на Жукова. Вариант личной встречи отпадает. Уже пытался – ничего не вышло. Он под постоянным присмотром людей Берии. Рокоссовского тоже исключаем – все телефоны прослушиваются. А мне нужен выход на Жукова здесь, в Москве, и так, чтобы никто об этой встрече не знал. За исключением того человека, кто нас сведёт. Но это должен быть верный человек. Кстати, не знаешь, до какого числа Жуков пробудет в столице?

– Понятия не имею. Но знаю одно: на первые числа августа, дата будет уточнена, намечено расширенное заседание Ставки. Кстати, на заседание вызван и Рокоссовский.

– Цель заседания? – Старков напрягся.

– Не знаю. Мне приказано подготовить информацию по Прибалтике и Польше. А что хочет САМ – неизвестно. Ты же его знаешь. Кстати, почему тебе нужен именно Жуков? И что, чёрт побери, происходит?

– Помнишь наш разговор на набережной? – Фитин утвердительно качнул головой. Ещё бы он не помнил ту встречу. Она занозой сидела в его мозгу всё последнее время. – Так вот, – продолжил мысль Старков. – Мы были не правы. Потому как решили, будто атака на нас только началась. Всё совсем иначе, Паша. То, что произошло с тобой в кабинете у Сталина – финальная стадия тщательно спланированной операции против одного человека. И на самом деле мы: ты, я, Костя – во всём этом дерьме далеко не главная цель. Мы так, пришмётки. Раздавят и забудут. Но перед тем используют, точнее, уже начали пользовать в игре против одного очень большого человека.

– Против Жукова, – выдохнул Павел Николаевич.

– Именно. Всё остальное – сопутствующее. – Старков устало прислонился к подоконнику. Главное Фитину он сказал. Теперь следовало убедить генерала в том, что действовать нужно незамедлительно – И ещё: то, что мы с тобой наметили, они от нас ждали. Они спланировали наши действия и заставили нас поверить во всё, что придумали. А мы с тобой два идиота, которые сами залезли в открытую мышеловку.

– Господи… – Фитин рванул верхний крючок кителя. – Но ты… – Павел Николаевич судорожно сглотнул набежавшую слюну. – Ты же сам только что сказал, что ничего не будет!

– Паша, если будешь действовать так, как я тебе говорю, ни с тобой, ни с твоими родными ничего не случится. Не обещаю. Гарантирую! Но мне нужен выход на маршала! Личный контакт с ним! И организовать контакт должен человек, которому Жуков верит! Не доверяет, Паша, а именно верит! Если эта встреча состоится и если Жуков поверит мне – считай, ты родился в рубашке. С петухами. Кстати, желательно, чтобы контактёр вообще понятия не имел, для чего мне нужна встреча с маршалом.

– Но он обязательно поставит об этом вопрос!

– Ты выведи меня на него, остальное – моя забота.

– Но мне-то хоть в двух словах можешь сказать, о чём хочешь поговорить с Константиновичем?

Глеб Иванович отрицательно качнул головой:

– Нет, Паша. Тебе лучше не знать. Для твоего же блага.

Фитин прекрасно понял слова разведчика. Речь шла не об аресте. После ареста никого не будет интересовать, знаешь ты что-то или нет: выбьют необходимое. Речь шла о манере его, Фитина, поведения во время предстоящего заседания Ставки. Оно, поведение, должно будет быть естественным. Логичным. Чтобы наблюдательный Сталин, видя его реакцию, а он за ним будет наблюдать, поверил в то, что генерал Фитин ничего не знает и, как и все, не понимает, что происходит в кабинете «хозяина». Да, в данном случае отсутствие информации действительно продлевает жизнь.

– Сколько времени у меня есть на поиск контакта?

– До начала заседания Ставки. Максимум два дня. Потом будет поздно. Начнётся чистка. Берия уже стягивает в город своих людей.

– Ну и задачу ты мне подкинул.

– Хочешь жить – умей вертеться. Но и это, Паша, не всё. Помнишь, год назад, когда мы готовили Шилова, его тайно фотографировал какой-то мальчишка? Рыжий такой. В оспинах.

– Федя Волков? Так он погиб.

– Как «погиб»? – вскинулся Старков. – Когда?

– Да буквально спустя несколько дней после той съёмки. Глупая история. Девчонку хотели то ли изнасиловать, то ли ограбить. Он вступился. Вот его финкой и пырнули.

– Нашли?

– Кого?

– Кто пырнул?

– Нет. По горячим следам не успели, помешал авианалёт, а после тех и след простыл. А зачем он тебе?

– Нужны его фото. Они у тебя сохранились?

– Нет. По личному распоряжению Берии всё подчистую подгребли, когда Шилов ушёл за линию фронта. В том числе и фотоплёнку, которую он отснял на даче.

– Фотографии остались? – с надеждой в голосе проговорил Старков.

– Только Шилов. В анфас, профиль. Пять штук.

– Понятно. – Старков расстегнул ширинку, подошёл к писсуару. – Паша, а где другие плёнки?

– Какие другие? – голос Фитина дрогнул.

– Повторяю ещё раз, – спокойно отозвался Старков, опорожняя мочевой пузырь. – Паша, если хочешь сохранить жизнь себе и своим родным, делай то, что я тебе говорю. И доверься мне.

– Но я действительно не понимаю, о чём речь.

– Паша…

– Мне что, перекреститься? – вспыхнул, как порох, Фитин. – Или на колени пасть? Прямо здесь, в сортире?

Старков поморщился: моча с болью пробивала себе дорогу на свободу. Вот ещё один повод для оптимизма.

– Успокойся. Верю. Сколько, ты сказал, забрали «дачных» плёнок?

– Одну.

– Точно одну?

– Я сам расписывался в акте передачи.

– Вот! – Глеб Иванович застегнулся, после чего принялся мыть руки. – А теперь скажи: каким фотоаппаратом пользовался Волков?

– Если не ошибаюсь, «лейка».

– Ты не ошибаешься, Паша. Он пользовался именно им. И заряжал его, я тебе напомню, плёнкой на 1178 миллиметров. А в ней, Паша всего-навсего двадцать четыре кадра. Так-то вот! Официальных фотографий Шилова мы сделали семь. Из них у тебя осталось пять. Две ты передал. Далее. На двадцати двух, да, да, Паша, на двадцати двух снимках, что нам передал фотограф, я это точно помню, Шилов зафиксирован во время работы. Со мной и Кимом. – Старков снова подошёл к генералу. – Двадцать два плюс семь – сколько будет? Верно, двадцать девять. Выходит, плёнок было, как минимум, две. Встаёт глупый вопрос: если Лаврентий забрал одну, где вторая?

Фитин напрягся, вытянулся в струну, вцепился взглядом в лицо старика.

– В тот день, когда фотографировал Волков, к вам приезжал Берия.

– Именно, Паша. Именно! – Глеб Иванович теперь говорил ещё тише. – Именно потому мальчишка и погиб. Конечно, нет никакой гарантии, что он заснял Берию с Шиловым. А если таки сфотографировал?

– На той плёнке, что была у нас, Берии нет.

– А на второй? Её нужно найти.

– Да даже если плёнка и была, – тяжело выдохнул Павел Николаевич, – её давно уже прибрали к рукам люди Берии. Считай, год прошёл. Они скорее всего и на дому у пацана шмон навели.

– Конечно, навели. – Старков и не подумал спорить. – Только меня интересует одна деталь.

– Какая?

– Почему фотограф отдал нам одну, а вторую оставил себе?

Генерал потёр лоб широкой, крепкой ладонью.

– Хрен его знает.

– Вот именно. – Полковник прикрыл окно. – Если на второй плёнке были исключительно конспиративные снимки, и мальчишка нам её не отдал, вывод: он её спрятал. Что-то, видимо, напугало пацана. И крепко напугало! Следишь за мыслью? Но здесь имеется и положительный момент: если мальчишка так испугался и спрятал плёнку, то он бы не стал прятать там, где её смогут быстро найти. Наверняка хранил в очень хорошем месте.

– Точно так же об этом мог подумать и Берия. – Фитин со злостью отмахнулся от назойливой мухи.

– Мог, – согласился Глеб Иванович. – И скорее всего, именно так и думал. Больше того, вполне возможно, его люди ту плёнку нашли. – Старков вскинул голову и посмотрел в глаза собеседнику. – А если нет? Если не нашли? Паша, это шанс. Маленький и ненадёжный. Но шанс. Не воспользоваться им мы не имеем права. Я не имею права.

Фитин молчал. В голове кружилась только одна мысль: неужели это когда-то закончится? Господи, как он устал от всего. Устал ждать ночами, что вот-вот в дверь позвонят, а потом станут стучать прикладами винтовок. Днём устал вздрагивать от каждого телефонного звонка. Устал на совещаниях и заседаниях смотреть в стол, тем самым скрывая страх. Устал врать жене. Да что жене – самому себе устал врать.

– Адрес фотографа я напишу под фамилией Волков в списке, что тебе принесёт мой помощник. Если что, это будет список с именами и адресами твоих сотрудников. Давал мне для уточнения для оформления продовольственных пайков их семьям. Кстати, как для информации. Может, я и ошибаюсь, но во время похорон Волкова мне показалось, будто к матери фотографа был неравнодушен один старичок. Очень деликатно её поддерживал. И о Фёдоре говорил душевно, как о близком человеке. Но вот кто он такой – не знаю. А с Жуковым? Дай подумать.

– Только поторопись. Времени крайне мало.

– Сам знаю. – Павел Николаевич нервно прошёлся пальцами правой руки по пуговицам кителя. – Глеб, ты вот что мне скажи. Не боишься вот так все стрелки перевести на себя и покончить с собой?

Острый кадык на тонкой шее старика резко дёрнулся вверх.

– Боюсь, Паша. Очень боюсь. Но разве есть выбор? Паша, на этом весь мой план и построен, что все концы будут вести к покойнику. А с трупа, как тебе известно, взятки гладки.

– Берия всё равно не успокоится.

– А вот это как сказать, Паша. Если найду плёнку, Лаврентий Павлович не то что мне, он никому ничего не сделает. Потому как ему придётся молчать в тряпочку. Иначе его сожрут со всеми потрохами. И даже САМ, поверь мне, ничего не предпримет, чтобы спасти его.

* * *

Рейхсмаршал явился в министерство пропаганды, вотчину Геббельса, без предупреждения. Войдя в кабинет, как обычно, небрежно вскинув правую руку в нацистском приветствии, Геринг оккупировал одно из двух кресел, с трудом скрестив толстые ноги.

– Герман, одну минутку. Срочное дело.

Геббельс возвышался над своим столом, делая вид, будто вносит поправки в текст будущей речи, хотя на самом деле он в данную секунду думал о том, зачем к нему приехал «боров»?

Перед приездом рейхсмаршала он работал над речью, которую собирался произнести в суде, во время процесса над заговорщиками. Появление толстяка выбило его из рабочего ритма.

Геринг обладал уникальной способностью: достаточно было одного его присутствия, чтобы все окружающие, как бы они заняты ни были, всё бросали и вертелись только вкруг него одного. И тому был не страх или почитание. Просто Геринг, как некогда заявил один из тибетских шаманов, с которыми налаживали контакт Геббельс и Гиммлер (вообще-то, первым нужно было ставить имя Гиммлера, потому как именно он стал инициатором тех встреч, но Геббельс всегда в данном списке ставил своё имя спереди: он-то знал, кто нёс на себе основной груз переговоров), обладал сумасшедшей внутренней энергетикой, которая сметала всё на своём пути. Когда «боров» услышал данную характеристику себе, он тут же поменял своё мнение о прибывших в Берлин тибетцах, хотя до той поры относился к тем пренебрежительно и терпел их, исключительно выполняя приказание фюрера.

Вот и на этот раз Геринг вроде ничего не делал, только молча сидел в ожидании. А он, Геббельс уже не мог связать и двух слов. Проклятие какое-то…

А Геринга бесил театрально-деловой вид соратника по партии, который вечно строил из себя гения мировой пропаганды и культуры. Впрочем, на сей раз рейхсмаршал решил волю чувствам не давать: в конце-концов, кто здесь хозяин?

– Герман, говорят, вы вчера встречались с нашими промышленниками? – Геббельс произнёс фразу тихо, не отрываясь от текста.

– А что, у нас уже можно встречаться с чужими промышленниками?

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду.

– Следите за мной?

– Нет. Но данным фактом был недоволен Шпеер. Из чего я сделал вывод: встреча носила личный характер.

– Ошибаетесь, – уверенно отозвался Геринг. – А чтобы убедиться в моих словах, можете опросить всех, кто там присутствовал. Этих жмотов и сквалыг. Круппа, Шахта… Мы ездили вместе с фюрером. И они нам не дали ни пфеннига! Скажите, Йозеф, как можно вести войну, когда тебе не дают денег?

– Настоящему фюреру совсем недавно тоже отказали. И именно те самые люди.

Геринг промолчал.

Геббельс знал о результатах встречи. Его о них проинформировал президент имперского рейхсбанка Вальтер Функ. Правда, он сообщил и о другом факте, будто в конце встречи с Герингом общался сам Крупп тет-а-тет. Но вот о чём шла речь, этого-то министр пропаганды как раз и не знал.

– Как себя вёл Бургдорф?

– Именно об этом я и хотел поговорить. – Геринг, приподняв зад, обеими руками ухватился за подлокотники и придвинул кресло ближе к столу. – Наш малыш, кажется, начинает чувствовать себя настоящим фюрером.

– Разве это плохо? Мы сами этого желали.

– Я? Нет. Я как раз хочу, чтобы кукла оставалась куклой. Которой можно было бы манипулировать. Которую можно спрятать в коробку. А не вздрагивать от того, что она выкинет в следующий момент.

– У вас имели место неприятности?

– Пока нет. Но могут быть. – Геринг всем телом откинулся на спинку, от чего кресло заскрипело. – Йозеф, я вчера не мог избавиться от мысли, будто передо мной Ади. Даже когда мы ехали в автомобиле, он продолжал играть. Этот паразит копирует Гитлера везде!

– И что вас напугало?

– А вы правы. Да, меня испугало. – Геринг рывком склонился в сторону Геббельса. – Меня испугало то, что если бы он вдруг сказал охране арестовать меня, я бы сейчас сидел за решёткой. Если не хуже.

– Вы начинаете бояться своего детища? – Геббельс по-отечески улыбнулся.

Рейхсмаршал снова принял прежнюю позу.

– На вашем месте я бы не смеялся, Йозеф. Меня поразило то, что этот человек уже стал ощущать себя фюрером. Он с каждой минутой, с каждой секундой вживается в роль. Он двадцать четыре часа живёт жизнью Гитлера. Пока у него раздвоение личности. Но, боюсь, скоро он станет воспринимать себя только Гитлером и никем иным. Он видит, как подчиняются каждому его слову. Он уже сейчас ради проверки или из каких иных соображений может отдать самое безумное распоряжение, и все с ног бросаются его выполнять. А его это веселит!

– А вас бесит.

– Да, меня бесит! Можете смеяться, но буквально вчера он потребовал у адъютанта списки тех, кого будут судить. Чтобы, как я понял, спасти своих знакомых.

Геббельс вздрогнул. А вот это уже было поползновение на его вотчину. На что Геринг и рассчитывал.

– Но и это мелочи. А если завтра наш двойник решит снять с постов нас? – продолжал давить Геринг. – Прилюдно. Во время какого-нибудь очередного выступления. Вы можете дать гарантию, что этого не произойдёт?

Геббельс молчал. Он чувствовал: на этот раз «боров» прав. Подобного шага они не просчитали. Они думали, что будут единственными, кто станет управлять Бургдорфом. Но где гарантия, что сам Бургдорф не пожелает управлять ими?

– Я предлагаю, пока кукла в шоке и не пришла полностью в чувства, изолировать её. На время. – Геринг сделал паузу и добавил: – Подлечить.

Министр пропаганды понял, куда клонил маршал. Препараты для душевнобольных. Подавление воли. Нет, сегодня Геринг прямо искрит хорошими идеями. И он бы согласился с ним тотчас, если бы не знал «борова». А он его знал хорошо. Раз тот приехал только к нему, у него в голове созрела некая комбинация. А какие желания могут созреть в голове Геринга? Правильно: деньги и власть. А такие вопросы нельзя решать в одиночку. Даже Гиммлер должен принять участие в обсуждении. Иначе каждый из них, кроме этого толстяка, останется с голым задом.

– В целом ваше предложение заслуживает внимания. И я его поддержу. А каково мнение Бормана?

3

Хилл вёл машину небрежно, левой рукой, выставив локоть в открытое дверное окошко. Правая же рука водителя, с зажженной сигаретой, постоянно поднималась ко рту. Одновременно разведчик рассказывал коллеге о том, где они проезжают и что расположено на улицах Москвы. И это при том, что автомобильное движение в советской столице мало чем уступало активному лондонскому движению.

Букмастер, непривычно сидя с правой стороны от водителя, вцепился в дверную ручку, не желая её отпускать ни при каких обстоятельствах: гостю Москвы казалось, будто их автомобиль вот-вот врежется в другое несущееся навстречу авто. Особенно это чувство охватывало Букмастера, когда Хилл шёл на обгон. В эти мгновения разведчик жалел, что не сел рядом с Тейлором на заднее сиденье.

– Может, помедленнее? – наконец не выдержал моральную пытку разведчик.

Хилл улыбнулся:

– Не переживайте. Нас не остановят. Дипломатическая неприкосновенность. – Букмастер хотел было сказать, что в гробу он видел дипломатическую неприкосновенность и что ему сейчас просто хочется нормально, без каких-либо приключений добраться до посольства, но следующие слова Хилла заставили мозг разведчика заработать в ином направлении. – Смотрите на центр перекрёстка. – Машина чуть притормозила перед пешеходным переходом, приняв вправо и прижавшись к бордюру. – Видите регулировщика?

– Ну.

– Ещё неделю назад на этом месте стояла миловидная девушка. Блондинка, высший класс. Ножки, фигурка…

– Жалеете, что красотку заменили здоровенным полисменом? – раздражённо пробурчал с заднего сиденья Тейлор. Полковник был недоволен неожиданной поездкой в Москву, но более всего военный был недоволен тем, что с ним никто не хотел считаться. Захотели – сняли с фронта, решили – отправили в Москву. Будто небрежным движением переставили пешку на шахматной доске. Теперь вот эта поездка, в которой он не хотел принимать участия, но на этом настоял посол. Тейлор чувствовал: разведчики желали поехать вдвоём, побыть с глазу на глаз. Он им мешал. Но и секретарь Арчибальда Керра не пожелал, чтобы полковник остался без присмотра в посольстве. Как тот высказался Букмастеру: мол, вы его привезли? Вы с ним и возитесь. Отношение такое, будто он старые бабушкины фальшивые драгоценности: и выбросить жалко, и выставлять напоказ стыдно.

– Полковник, – Хилл проводил взглядом колонну крытых брезентом грузовиков, – единственное, что вас оправдывает, так это то, что вы впервые в Стране Советов и не знаете местных правил и требований. А теперь по поводу русского, как вы выразились, полисмена. Да, мне жаль ту красотку. Но дело в другом. Присмотритесь: как неуверенно этот мужлан отбивает такт. Как, на мой взгляд, жезл ему вручили самое большее дней пять назад. Обучали наспех. После чего поставили на пост. Смотрите: только что он едва собственноручно не совершил аварию. Растерялся, бедолага. Судя по всему, ему привычнее держать автомат в руках, а не жезл.

– И что? – теперь Букмастер с особым вниманием присмотрелся к регулировщику.

– А то, – Хилл всем телом развернулся так, чтобы видеть обоих пассажиров, – что вот уже как дня три на перекрёстках основных магистралей столицы, тех, что ведут в центр города, со всех постов сняты русские красавицы, а на их место выставлены вот такого рода «медведи».

Странный регулировщик сделал отмашку посольской машине: продолжайте движение.

– Любопытно. – Букмастер пожалел, что не захватил с собой фотоаппарат. – А что ещё появилось в последние дни?

Автомобиль оставил регулировщика за спинами британцев.

– Присмотритесь к прогуливающимся по городу людям. – Хилл сбавил скорость, кивнул головой в сторону тротуара. – Ничего необычного не наблюдаете?

– Лично я ничего особенного не вижу. – Букмастер приоткрыл дверное окошко. – Много взрослых. В основном мужчины. Детей практически нет. Женщин мало. И что?

– Это центральная улица. До Кремля, как говорят русские, рукой подать. Иначе говоря, близко, – добавил информации Хилл.

– Мужчины в основном в военной форме, в офицерских чинах и при оружии, – раздался с заднего сиденья голос Тейлора.

– Джек, тебе только что утёрли нос, – радостно воскликнул Хилл и подмигнул Букмастеру, мол, каков молодец? – У вас намётанный глаз, полковник. Кстати, появление такого большого количества военных – тоже результат последних дней.

– Сталин свозит в Москву офицеров? – Букмастер удивлённо посмотрел на водителя. – Зачем?

– Ты некорректно поставил первую часть вопроса. – Хилл закурил новую сигарету. – Их свозит не Сталин. А судя по всему, правда, это только мои выводы, их собирает в городе генерал Абакумов.

– СМЕРШ?

Хилл утвердительно кивнул головой.

– Откуда такое подозрение?

– Я дважды видел, как патруль проверял у нескольких таких вот прогуливающихся офицеров документы. Не могу сказать, что я хороший физиономист. Но даже я смог увидеть, с каким подобострастием начальник патруля возвращал бумаги. И отдавал потом честь. – Хилл со смехом мотнул седой головой. – Именно отдавал честь. Как проститутка. А в этой стране так боятся только две структуры: НКВД и контрразведку. А если учесть, что патруль был из НКВД…

– Не преувеличиваешь?

– Хочешь доказательства? Поехали.

– Куда?

– В кинотеатр.

Букмастер ещё больше открыл окно в дверце: дым от дешёвых сигарет Хилла не давал нормально дышать.

– Ты хочешь пригласить нас в кино?

– Можно и сходить. Но я имел в виду совсем иное: просто постоять несколько минут возле кинотеатра.

Через некоторое время машина британского посольства притормозила у здания с афишей возле входной двери на первом этаже.

– Кинотеатр «Арс». – Хилл первым покинул машину. – А улочка, на которой мы стоим, именуется Арбатом.

По центральной части мостовой прогромыхал трамвай.

Разведчики покинули салон авто. Букмастер, потягиваясь, распрямился и тут же натолкнулся взглядом на нарисованное на афише лицо симпатичной актрисы.

– Мой бог, – разведчик всплеснул руками, – «Сестра его дворецкого». – Букмастер повернулся к Хиллу. – И кто надоумил Советы купить эту пошлость?

– Где ты видишь пошлость? – Хилл, положив руки на широкие, по-бабьи мягкие бёдра, с восторгом уставился на нарисованный портрет киноактрисы, исполнительницы главной роли. – Как, на мой взгляд, Дина Дурбин снялась очень даже удачно.

– Тебе стали нравиться слащавые киноленты?

– Мне нравится то, что Советы, сами того не понимая, такими фильмами подрывают свой же собственный строй. Глупцы забыли, что такое рыночная экономика, и думают, будто им за красивые глаза, по дешёвке продают залежалый товар. А теперь представьте, сколько здесь, в Москве, появится сторонников нашего образа жизни после просмотра данной ерунды и подобной ей вроде «Серенады»? То-то. Но я вас не для того привёз, чтобы любоваться прелестями несравненной Дины. Хотя, по правде сказать, я и сам был бы не против затащить такое роскошное тело в свою кроватку. Жаль, мы приехали для иного. А теперь, господа, внимательно наблюдайте за тем, что происходит вокруг. Без комментариев.

Букмастер опустил взгляд с афиши на очередь, что вела в кассу кинотеатра. Та состояла в основном из мужчин среднего возраста, как правильно заметил Тейлор, военных, судя по погонам, офицеров младшего и среднего командного состава, которые явно не ассоциировались со штабной службой. Разведчик моментально отметил: все, кто стоял в очереди, тоже были вооружены. И только у двоих за спиной висели вещмешки, которые свидетельствовали о том, что их владельцы либо только что прибыли в Москву, либо в скорости убудут из столицы.

Взгляд разведчика переместился в правый бок здания, откуда через узкие ворота в эту минуту стали выходить люди, опять же в основном военные, мужского пола и тоже в званиях до полковника.

– Сеанс закончился, – пояснил Хилл, одновременно открывая капот авто. – Ну как, впечатляет?

– Об эмоциях поговорим позже. – Букмастер тоже нырнул под металлическую крышку. – У нас проблемы с двигателем?

– С мотором всё в порядке. Отвлекающий маневр. Здесь не рекомендуется останавливаться без причины. Даже машинам дипломатов. – Голос Хилла, от того, что тот наклонился, доносился глухо и прерывисто. – Арбат находится под самым пристальным наблюдением НКВД. По нему Сталин ездит со своей дачи в Кремль.

– Смотрите, – Тейлор слегка толкнул Букмастера, чтобы тот обратил внимание на противоположную сторону Арбата. – Ещё две группы военных.

Букмастер, слегка повернув голову, окинул улицу взглядом.

– И это на маршруте «дядюшки Джо»… На мнительных коммунистов не похоже.

– Тем более, если учесть, что машинам останавливаться нельзя, а вооружённым людям гулять можно, – заметил Тейлор. И тут же поинтересовался: – А на каких улицах военных больше всего?

Хилл вставил свечу на место, после чего окинул полковника пристальным взглядом.

– Джек, будь я на твоём месте, то подумал бы по поводу будущего нашего спутника.

Букмастер ответил в той же манере:

– Читаешь мои мысли. Не случайно ведь именно он вычислил «ганса».

– А это ничего, что я рядом и всё слышу? – возмутился Тейлор.

– Простите. – Хилл захлопнул крышку капота. – Наша с Джеком старая привычка. Согласен, глупая. Давайте отъедем и в машине продолжим разговор.

Сев за руль, старый разведчик вспомнил о вопросе Тейлора:

– Полковник, вы абсолютно правильно расставили акценты. Группы военных замечены не на всех тех улицах Москвы.

– А можем прямо сейчас проехать по тем улицам? – Букмастер, ещё не полностью осознал, а только почувствовал приближение мысли, которая на многое смогла бы дать ответ.

– Без проблем. – Хилл завёл двигатель.

– Это напоминает Мадрид, – неожиданно раздался голос с заднего сиденья.

– Что? – не понял поначалу Хилл, а после ударил обеими руками по рулевому управлению. – Дьявол! Точно! И как я сам не догадался? – И резко обернулся к полковнику. – Тейлор, помяните мои слова: вы станете величайшим асом разведки, если, конечно, примите предложение. Выше, чем я или даже сидящий рядом со мной друг.

– Это вы о чём? – Букмастер развернулся всем телом к товарищам.

– Перед началом войны в Испании, в Мадриде, скопилась усиленная агентура Гитлера и Франко, – дал ответ Тейлор.

– И что?

– Они тоже массово посещали кино, театры, выставки.

– Точнее, держались вместе, – закончил мысль полковника Хилл. – И в тех точках, которые им указало руководство операцией, чтобы знать точно, где и кто в данный час находится. Целые расписания составлялись, какая группа, когда и куда идёт. Кстати, тогда это сработало.

Букмастер, развернувшись всем телом назад в обратную сторону, высунув голову из окошка, ещё раз окинул взглядом удаляющуюся очередь к кассе, после чего поинтересовался у Хилла:

– И сколько, по твоим соображениям, в городе скопилось этих, так сказать, «гостей»?

– Думаю, тысяча человек. Может, больше. Но не меньше.

– Как можно узнать точную цифру?

– Никак.

– А выходы на руководство имеются? Пусть даже города?

Хилл рассмеялся:

– Ты неисправимый оптимист, Джек. В этом городе у нас одни враги, и более никого.

– Русские – наши союзники, – заметил с заднего сиденья Тейлор.

– В вас говорит комплекс фронтовика, – спокойно отреагировал Хилл. – Запомните мои слова: не пройдёт и года после победы, как «бульдог» найдёт причину поссориться с «дядюшкой Джо». И Штаты будут не на стороне русских.

– Мензис сказал, будто Керр частенько встречается с Вышинским и Берией? – сделал попытку вернуть разговор в нужное русло Букмастер.

– Пустое, – тут же отозвался Хилл. – Сколько мы их ни поили, всё одно язык развязать так и не смогли. Единственное, чего добились, так это больной печени для Керра.

– И как нам выяснить, что же, чёрт побери, здесь происходит?

– Очень просто. Ждать. – Хилл вдавил педаль газа. – Знаешь, у русских есть такой писатель, Чехов. Так вот, он как-то сказал: если в пьесе, в первом акте, на стене висит ружьё, в последнем оно обязательно должно выстрелить. А здесь, как вы сами смогли убедиться, не одно ружьё. Так что подождём стрельбы.

– У нас нет времени ждать.

– А ты не нервничай. – Хилл вывернул руль, обгоняя грузовик, и направил машину вниз по Арбату. – Это произойдёт очень скоро. Потому как долго такую массу вооружённых людей в столице никто держать не станет.

* * *

Старков ещё раз сверился с адресом, который передал Фитин, раз в пятый осмотрелся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, настораживающего, юркнул в подъезд трехэтажного, дореволюционной постройки, дома.

Квартира покойного фотографа располагалась на площадке второго этажа.

Глеб Иванович поднялся на пролёт выше, после чего замер, прислушиваясь к звукам. По ходу передвижения к дому Волкова Старков постоянно перепроверялся, менял маршрут, трижды сменил трамвай: сбивал со следа наружное наблюдение. Впрочем, из управления он ушёл «служебным ходом», воспользовавшись автомобилем охраны. Поэтому «наружка», если она была, скорее всего ещё была убеждена в том, что полковник до сих пор находится у себя в кабинете.

Но на всякий случай следовало переждать.

Послышалось, как внизу, на первом этаже, приоткрылась дверь. Не входная: её скрип чекист прекрасно запомнил. Дверь одной из квартир. Несколько минут постояла открытой, после чего закрылась. «Или слегка прикрыли», – мысленно отметил Глеб Иванович.

Более никаких звуков не было.

Спустя десять минут Старков спустился на второй этаж, прошёл к нужной двери, нажал на кнопку. Звонка за дверью не послышалось. Тогда Глеб Иванович постучал. Раз, другой. Никто не отзывался.

На звук ударов распахнулась соседняя дверь.

Старков обернулся: в дверях стоял старый седой мужчина неопределённых лет, в том возрасте, когда по внешнему виду мужчине можно дать и семьдесят, и девяносто, и шестьдесят.

– Вам кого? – голос у старика на удивление оказался сильным, пронизывающим. Хотя, вполне возможно, этот акустический эффект создавали стены и высокий потолок подъезда.

– Волкова. Фёдора.

– А зачем он вам?

– С фронта весточку просили передать. Он здесь проживает?

Старик окинул чекиста пристальным взглядом.

– С фронта? Ну-ну…

И закрыл дверь.

«Вот те раз, – с удивлением подумал Старков. – Это ещё что за ерунда? Другой бы на месте старика принялся рассказывать о том, как его сосед, Федя Волков, геройски погиб, защищая честь девушки-комсомолки, за что, кстати, был посмертно награждён медалью. Ан нет, дедуля только крякнул с усмешечкой и был таков. Странно…»

Глеб Иванович сделал несколько шагов к двери соседней квартиры, нажал на звонок.

Та тут же снова распахнулась.

– Так что насчёт Федора? Передадите весточку?

Старков не успел закончить фразу, как по прищуренному, холодному взгляду странного мужичка понял: его раскусили.

– Передать, говорите? – Старик высунул голову в лестничный пролёт, осмотрелся. Убедился, что Старков пришёл один. – От чего ж не передать. Передам. Правда, подождать придётся. Лет так с десяток. Не менее. А потом передам. Чего ж не передать.

– Ёрничаем, папаша? – Глеб Иванович и сам не понял, откуда у него вырвалась эта приблатнённая фраза. Но именно она и решила исход встречи.

– А ты, сынок, мне тут баки не заливай. Весточку он принёс. С фронта… Откуда адрес у тебя, милок? Федю в Москву-то за месяц до смерти перевели.

– А вы что, тоже его родственник?

Старков прислонился к дверному косяку.

– Иногда родственники бывают хуже врагов.

– Знаю, – сквозь зубы произнёс Глеб Иванович.

– И о том, что Федя убит, тоже знаешь.

Старик не спрашивал, он утверждал. Старков кивнул головой.

– Знаю.

– Тогда какого ляда тут комедию ломаешь?

– Так, может, Федина мама дома? Или вышла куда?

– Странно.

– Это вы о чём?

Старик вторично окинул Старкова пронзительным взглядом, убедился, что собеседник вроде ведёт себя искренне, после чего кивнул седой шевелюрой в сторону дверей квартиры Волковых:

– Там никого нет. И уже никогда не будет. Мать Феди, Машенька, – голос старика дрогнул. Дыхание задержалось. Чекист отметил, как тот произнёс имя «Машенька»: мягко, с паузой и придыханием, – вскорости после похорон… Сердце не выдержало. Не смогла перенести… Так-то вот. – Старческий взгляд снова устремился на Глеба Ивановича. – А тебе если нужна квартира, так бей ногой в дверь. Там всё одно замка нет. После того как её ограбили.

– Давно обчистили?

– Сразу после смерти хозяйки. На следующий день.

– А что ж вы грабителей не задержали? – не сдержался, съязвил Старков.

– А зачем? Машеньке-то барахло всё равно не нужно, а вашему брату сгодится.

– Это какому брату?

– Как «какому»? Чекисту. – Голос старика едва не звенел, разбиваясь о каменные стены. Мужик явно не боялся представителя власти.

– С чего взяли, что я чекист?

– Простите, нам с вами больше говорить не о чем.

Хозяин хотел было захлопнуть дверь, но Старков его опередил, выставив в дверной проём сапог.

– Не торопитесь. Видно, сама судьба привела меня к вам, папаша. – Глеб Иванович вспомнил слова Фитина о каком-то старике, поклоннике матери фотографа, которого Паша видел на кладбище. – Насколько понимаю, Федю вы знали хорошо и для его семьи были далеко не чужим человеком.

– Как сказать. – Старик удивлённо смотрел на незваного гостя.

– А ну-ка, давайте-ка пройдём к вам в квартиру. А то разговаривать на площадке… – Старков слегка подтолкнул опешившего от столь неожиданной наглости старичка в глубь прихожей и захлопнул за собой дверь. – А теперь скажите, новые жильцы в вашем подъезде после смерти Фёдора появились?

– Что вы себе позволяете…

– Успокойтесь. Я не собираюсь вас ни грабить, ни арестовывать. Вот мои документы, – Глеб Иванович показал удостоверение. – Я действительно чекист. Только о смерти Фёдора я узнал два часа назад. И это для меня было полной неожиданностью. Как и смерть его матери, человека, как я понимаю, вам не безразличного. Но сначала ответьте на вопрос: так появились у вас новые соседи или нет?

– Да, – опешивший старик утвердительно кивнул головой.

– На первом этаже?

– Верно.

– Окна на вход?

– Так и есть.

– Вселились после смерти Феди?

– На следующий день.

– И телефон у них имеется?

– Один на весь дом.

– А до этого в той квартире имелся телефон?

– Нет. Установили сразу, как въехали новые жильцы.

«Значит, плёнки у Берии нет», – моментально сделал вывод Старков.

– В таком случае у меня мало времени, – выдохнул Глеб Иванович, без спроса пройдя в гостиную. Окинул комнату цепким взглядом. И моментально нашёл то, на что рассчитывал. Фотография на стене. Старик, хозяин квартиры, рядом с немолодой, но красивой женщиной. За руки не держатся, однако через глянец чувствуется: промеж этих двух людей налажена духовная близость последнего счастья. А за спиной берёзка, тонкая, волнительная.

– Мама Фёдора? – догадался Старков.

Старик утвердительно кивнул головой.

– Замечательный выбран ракурс, – отметил Глеб Иванович. – В Сокольниках снимали?

– Федя нас туда возил, – ответил хозяин квартиры, и для чего-то уточнил. – В воскресенье.

– Ещё фото имеются?

– В альбоме. Показать?

– Не стоит.

Глеб Иванович подошёл к окну со стороны откоса, чуть приоткрыл занавеску, посмотрел на улицу. Пока всё было спокойно.

– Фёдор вам ничего не оставлял на хранение? – неожиданно произнёс разведчик. И по тому, как старик вздрогнул, понял: попал в точку.

– Нет, – чересчур уверенно ответил хозяин квартиры. Голос тоже выдал его. Слишком громко он произнёс слово «нет».

– Жаль. – Старков снова посмотрел в окно, после чего вернулся к старику. – Жаль, нет у меня времени пообщаться с вами детально. А может, оно и к лучшему. – Глеб Иванович стянул с головы фуражку, вынул из кармана галифе носовой платок, принялся вытирать внутреннюю, мокрую от пота, часть головного убора. – Не знаю, может, я и не прав, – Глеб Иванович снова натянул фуражку на голову, – и напрасно вам это говорю, но мне почему-то кажется, что у вас есть одна вещица, которую Фёдор оставил на сохранение.

– Не понимаю, о чём говорите…

– Всё вы прекрасно понимаете.

Старик отрицательно замотал головой, но чекист его тут же перебил:

– Можете всё отрицать. Даже малейшей попытки не предприму, чтобы вас убедить отдать мне её. Сейчас я уйду. А вы сами примете решение, отдавать или нет. Скажу одно: Федю убили именно из-за неё. И в смерти Фединой мамы, той женщины, которую вы любили и любите до сих пор, тоже повинна та вещица. И что самое страшное, вы об этом прекрасно знаете. А теперь скажу главное: я хочу наказать убийц Фёдора. Серьёзно наказать. А вот поможете мне в этом или нет – решать вам. Больше я сюда не приду. Если решитесь, буду ждать сегодня вечером, с половины седьмого до восьми, на станции метро «Смоленская», внизу, на перроне. Ждать буду только полчаса. Другого времени, к сожалению, нет. И не будет. До свидания.

– Может, – голос старика стал тише, – воспользуетесь «чёрным выходом»? Наше здание дореволюционной постройки…

– От вас – нет. Через несколько минут здесь будут мои коллеги. Пусть они решат, будто я был в Фединой квартире. От него и воспользуюсь. Перед тем немного наследив.

– Вы не спросили, как меня зовут, – неожиданно заметил старик.

Старков уже собирался выйти, но с последними словами хозяина квартиры обернулся:

– Если вы не придёте, в этом не будет необходимости.

– Я Неведомский. Кирилл Анисимович Неведомский. Это так, на всякий случай.

– Я запомню. – И Старков покинул одинокое жилище старика.

* * *

Ким не стал дожидаться полной остановки состава. Быстро попрощавшись с танкистами, офицер подхватил вещмешок и на ходу, едва не подвернув ногу, спрыгнул на придорожную щебёнку.

И тут же неожиданно за спиной послышалось:

– Осторожнее, товарищ капитан. Так можно и повредиться, не дай боже.

Ким обернулся. В его сторону упругой, молодой походкой шла долговязая фигура того самого лейтенанта-«смершевца», который подсел вслед за ним в соседний вагон.

– Благодарю. Как-нибудь обойдусь без наставлений.

– Так ведь я от всего, так сказать, сердца. Разрешите представиться, – офицер лихо поднёс руку к фуражке, – лейтенант Свиридов. – Левая рука «смершевца» тут же извлекла из нагрудного кармана удостоверение личности, предъявив его капитану. – Ваш коллега. Я знаю, вы направляетесь в особый отдел? Не против, если мы с вами? Нам тоже туда.

– А кто вам сказал, куда я направляюсь?

– Комендант поезда.

– Понятно. И кто ещё с вами? – хмуро отозвался Ким.

– Старший лейтенант Иванец. Мой непосредственный командир.

– А кто у вас тогда посредственный? – не сдержался, уколол Ким. Но молоденький лейтенант «щипка» не понял.

Рыбак отметил, как от последнего вагона отцепилась ещё одна знакомая фигура.

– Что ж… Я не против компании. – Рыбак огляделся по сторонам, кивнул в сторону ожидавшего его «виллиса». – Идите к той машине. Это за нами.

И, не ожидая «смершевцев», направился к джипу.

Из машины, как только Ким подошёл к ней, тут же вылез плотного телосложения офицер, с погонами майора. Протянул руку для приветствия.

– Гавриленко Богдан Фёдорович. Глеб Иванович просил тебе помочь. Ничего, что на ты? – Майор заглянул за спину капитана, увидел бредущие к авто фигуры, кивнул в их сторону головой. – С тобой? Старков сказал, будешь один.

– СМЕРШ.

– Только проверок сейчас не хватало, – тихо, в нос матюкнулся майор.

– А может, и не СМЕРШ. – Ким быстро сообразил, как можно хотя бы на время изолировать противника. А потому, быстро взглянув на приближающихся лейтенантов, тихо добавил: – Хрен их знает: корочками сверкают, а если поддельные?

Майор моментально понял, куда гнёт капитан.

– Понял. Разберёмся.

Гавриленко запрыгнул на сиденье рядом с водителем, Ким со «смершевцами» разместились сзади.

– Как у вас тут обстановка? – в голос поинтересовался старший лейтенант, когда джип рванул с места.

– Как везде, – не поворачивая головы, прокричал майор. – Наступаем.

– Это хорошо. – Иванец закашлялся от поднятой колёсами пыли. – А где сейчас ваши части?

– Под Тукумсом.

Старшему лейтенанту это название ничего не говорило. А вот Ким тут же поинтересовался:

– Город ещё не взяли?

– Нет. – На этот раз майор обернулся. – Хорошо обороняются, сволочи.

На этом весь разговор и закончился. До прибытия в штаб Богдан Фёдорович будто в рот воды набрал: на все вопросы старшего лейтенанта отвечал нехотя, односложно и обтекаемо. Всем видом давая понять, что не расположен к откровенному разговору.

По прибытии в особый отдел, который на тот момент расположился в одном из трёх уцелевших домов небольшого прибалтийского хутора, Гавриленко тут же приказал охране обезоружить обоих лейтенантов и изолировать их, закрыв тех в погребе до выяснения и подтверждения личностей прибывших.

Опешивший от такого приёма Иванец начал было «качать права», но майор его тут же «отрезвил»:

– Товарищ старший лейтенант, а вот голос повышать на старшего по званию я бы вам не советовал. Себе дороже. – Впрочем, тут же понизил тон: – Отдохните с дороги, мы вас покормим, поспите. Не знаю, как в тылу, а на фронте редко высыпаться удаётся, так что воспользуйтесь моментом. А мы проверим, разберёмся. Будет нужно – извинимся. А возмущаться не надо. Мы ведь всё по инструкции. Командировочное предписание у вас имеется? Не имеется. С какой целью прибыли в расположение фронта – тоже пояснить не можете.

– Какое командировочное предписание? – вскипел старший лейтенант. – У нас особое задание! Майор, ты что, сбрендил? Ты ещё не понял, кто мы?

– Товарищ старший лейтенант, – всё так же спокойно принялся объяснять особист, – повторяю: без предписания…

– Слушай, майор, что здесь за комедию ломаешь? Погоны жмут? Быстро верни оружие!

Ким отметил, как на скулах Гавриленко заиграли желваки.

– Скворцов! – От резкого окрика Богдана Фёдоровича Рыбак вздрогнул. Офицер с погонами капитана вбежал в распахнутые двери, на ходу оправляя обмундирование. – Этих двоих под арест. Выставить усиленное охранение. До выяснения личностей глаз не спускать. А вам, товарищ старший лейтенант, повторяю ещё раз. Вы прибыли в расположение фронта без сопроводительных документов – точка! До выяснения ваших персон, – майор и сам не понял, как у него с языка соскочило это никак не соответствующее обстановке словечко, но оно прозвучало хлёстко-иронично, – я обязан вас задержать.

Непонятно, то ли использование особистом цивильного сленга завело старшего группы смершевцев, то ли ироничный тон, то ли невозмутимое поведение, но Иванец рванулся из рук охраны к Гавриленко:

– Ты что творишь? Майор, одумайся, пока не поздно.

Богдан Фёдорович поморщился, как бы растерянно опустил взгляд в землю и неожиданно для лейтенанта проговорил:

– Эмоции – плохой спутник чекиста. – Майор поднял взгляд на младшего по званию и возрасту, до сих пор молчавшего второго офицера и обратился к нему: – Вы-то, надеюсь, понимаете мою правоту? Попробуйте втолковать своему товарищу, что и как должно быть в военное время. – Иванец вторично вскинулся, на что Гавриленко тут же отреагировал: – А вы, товарищ старший лейтенант, молите Бога, чтобы Москва подтвердила ваши полномочия. Предупреждаю: любая, подчёркиваю, любая попытка неповиновения будет пресечена автоматным огнём. – Указательный палец майора закачался перед носом офицера. – И никаких предупредительных выстрелов, потому как я вас только что предупредил. Исключительно на поражение. Вопросы есть? Вопросов нет. Скворцов, увести!

Когда «смершевцев» отконвоировали, Богдан Фёдорович, явно недовольный инцидентом, резким кивком головы подозвал к себе Кима:

– А теперь, капитан, как на духу, выкладывай, какого хрена за тобой увязались эти кенари?

* * *

Кирилл Анисимович, чуть приоткрыв штору, как это несколько минут назад сделал гость, выглянул через заклеенное крест-накрест стекло на улицу.

Возле подъезда остановилась легковая машина чёрного цвета: в марках авто старик не разбирался. Из неё вышли три человека в военной форме. Кинулись в подъезд.

Старик осторожно опустил занавеску, чтобы та не колыхнулась, на цыпочках подкрался к входной двери, прислушался.

Спустя несколько секунд Кирилл Анисимович услышал, как приехавшие люди ворвались в Федину квартиру. С ходу, без стука, выбив дверь.

Кирилл Анисимович замер в ожидании. Успел тот человек уйти или нет? Секунды медленно перетекали в минуты. Стрелка на часах, что висели в прихожей, будто замерла.

В горле пересохло. Холодный пот выступил на лбу. Что-то долго не выходят…

Послышался грохот падающей мебели. Шаги.

Неведомский не смог сдержать улыбку: маты на лестничной площадке стали доказательством того, что незнакомец успел исчезнуть из квартиры фотографа.

Впрочем, Кирилл Анисимович тут же сжался в напряжении: сейчас выбьют и его двери. Как тогда, в двадцать первом.

Пот струился по всему лицу. Рука потянулась к карману, в котором лежал револьвер. Что же не стучат? Не бьют кулаками в дверь? Нет, он не собирался стрелять в чекистов. Смысл? Убьёшь этих – придут другие. Скрываться, прятаться? А во имя чего? Нет, Кирилл Анисимович приготовил пулю для себя.

Однако в дверь никто стучать не стал. Шаги, потоптавшись пару минут по площадке, стали удаляться, спускаясь вниз.

Неведомский кинулся к окну. «Неужели пронесло? Неужели поверили, будто незнакомец заходил только в Федину квартиру?»

Прошла минута, другая, третья, однако из подъезда так никто и не вышел.

«Не поверили, – сокрушённо догадался старик, – зашли к новому соседу, на первом этаже. Сейчас общаются с ним, потом примутся за обход квартир. Увидят Федины фото и…

Порвать фотографии? Выбросить?»

Неведомский подошёл к тому самому снимку, на который обратил внимание Старков. Протянул дрожащую руку, погладил глянец. «Нет, ни за что! Хватит под ними прогибаться. Устал стоять на коленях. Значит, чекист хочет отомстить… А ведь он не соврал. Иначе бы его тут не искали».

Кирилл Анисимович поцеловал фото, как бы прощаясь с ним, снова провёл пальцами по глянцу, после чего кинулся на кухню, включил воду, склонился над раковиной, прямо из-под крана напился. Затем схватил с кухонной полки металлическую коробку из-под конфет, прижал к телу. Снова осторожно прошёл к двери, прислушался. На площадке вроде никого не было. Ни шороха, ни звука.

Приоткрыл дверь. Тут же подумалось: «Хорошо, что на днях смазал петли, не скрипели». Высунул голову в лестничный пролёт. «Точно, никого».

Прикрыв за собой дверь, Кирилл Анисимович, с силой прижимая коробку к груди, на цыпочках, вдавливаясь в стену так, чтобы с нижнего яруса не было видно идущего человека, кинулся на верхний этаж.

А в голове билась одна мысль: «Только бы Ванька был дома! Лишь бы он никуда не убежал!»

* * *

Хилл налил в три стакана на палец виски, после чего без тоста отпил из своего сосуда, поставил стакан на край стола и принялся разворачивать схему улиц Москвы.

– Итак, – разведчик сунул в рот сигарету, прикурил, – что мы имеем?

Букмастер поморщился:

– Джордж, твоими сигаретами только тараканов травить.

– А я именно по этой причине и курю, – не потерялся с ответом Хилл. – Вы лучше посмотрите, какая любопытная картина вырисовывается.

Тейлор, взяв свой бокал, присоединился к разведчикам.

– Наиболее активное скопление военных, исключая, по понятным причинам, Арбат, мы заметили на восьми улицах. Грановского…

Тейлор произвёл первый глоток из своего бокала, а потому прослушал названия улиц, которые произнёс Хилл. Но ему их и не нужно было напоминать: тренированная память полковника моментально всё запомнила с первого раза.

– Какие будут соображения? – Хилл оторвался от карты и снова приложился к спиртному.

– Пять улиц расположены в центре Москвы, – начал рассуждать Букмастер. – Три – ближе к окраине. – И тут же споткнулся. – Всё. Больше нам ничего не известно.

– Может, там есть военные объекты? – сделал предположение Тейлор.

– Скорее всего, есть, – отозвался Букмастер. – Только на карте отсутствуют.

– К тому же если сравнивать с Испанией, – заметил Хилл, – там речь шла исключительно об уличных беспорядках. Вспомните, как работали гитлеровские агенты: моментальная отработка на органы власти. И бродили они в основном возле узлов связи, отделений полиции, муниципалитета. А фабрики, заводы – уже после. Главное, сначала взять в свои руки власть.

– Хотите сказать, будто в Москве сейчас скапливается множество вооружённых людей, для того чтобы скинуть Сталина, а сам «дядюшка Джо» ни сном ни духом?

– Судя по тому, по каким улицам бродят группы, как раз наоборот, – парировал Букмастер. – А что, если военные хотят не устроить, а ликвидировать заговор? Джордж, помнишь, утром я изложил версию о Рокоссовском?

– Предположим. И что дальше?

А Букмастер тянул с ответом. Поднял бокал, но пить не стал. То, что его захватило на Арбате, снова вспомнилось только что. Только на этот раз разведчик чётко осознал, что его тревожило последние четыре часа.

– Джордж, на какой улице проживает Жуков?

– На Грановского.

– Точно?

– Да.

Букмастер ткнул в карту карандашом. Грановского была одной из восьми улиц, на которых они видели группы военных.

– А семья Рокоссовского? На какой улице они проживают?

– Ты имеешь в виду…

– Именно. – Букмастер отставил бокал и снова склонился над схемой города. – Все эти улицы, – карандаш постучал по карте восемь раза, – на которых мы заметили наибольшую активность военных, по большому счёту, собой ничего не представляют. Но на них военных столько, сколько и на Арбате. Вывод?

– Если взять за основу теорию заговора, то на этих улицах проживают семьи заговорщиков, – теперь догадался и Тейлор.

– Именно. Узнаем, чьи семьи живут в тех районах, где мы наблюдали активность военных, – Букмастер посмотрел на каждого из собеседников, – узнаем, на кого Сталин хочет в ближайшее время накинуть петлю.

* * *

Канарис тихо вошёл в помещение кухни, где Паскуалина Ленерт готовила обед гостям. Присел на деревянный невысокий деревенский табурет, по высоте рассчитанный на хозяйку дома. Но для низкорослого адмирала он оказался впору. Откинулся спиной на каменную стену. Вжался в неё.

– Приготовить кофе? – госпожа Ленерт обернулась, посмотрела на мужчину долгим, пристальным взглядом.

– Нет. – Уголки рта старика слегка искривились в лёгкой улыбке. – Просто посижу.

– Не люблю, когда мне смотрят в спину.

– Даже если любя?

– Ты и любя? – Паскуалина рассмеялась. Громко, искренне. – Не смеши. Даже если бы я тебя не знала, и то бы не поверила. На твоём лице Господь нарисовал ум и хитрость. А я уже не та глупая девчонка, которая не умеет читать по лицам и доверчиво смотрит в мир.

– И что же ты сейчас читаешь на моём лице?

– Страх, – коротко и жёстко произнесла хозяйка дома.

– Глупости. – Канарис опустил взгляд.

Паскуалина всё-таки поставила медный кофейник на плиту.

– Пачелли встретится со мной?

– Нет. Но он и не отказал тебе в помощи. Джузеппе отдаст отцу Витторио соответствующее распоряжение. Тот поможет тебе перебраться в Испанию.

Адмирал, не сдержав эмоций, с шумом втянул в себя воздух. «Наконец-то».

– Спасибо. Ты не можешь себе представить, как мне помогла.

Хозяйка поставила на стол две кофейные чашки.

– Но мне нужно, чтобы ты сделала и второй шаг.

– Я знаю. – Теперь улыбнулась Паскуалина. – Мне нужно предупредить отца Витторио, чтобы он установил связь с тобой. Верно? Сегодня вечером я к нему схожу.

– Ты умница, девочка.

– Знаю. Жаль, что ты это слишком поздно оценил.

* * *

Старший оперативной группы Щербаков потел под пристальным взглядом Лаврентия Павловича.

– Что ещё можете добавить в своё оправдание? – От того, что Берия был в гневе, обычно мягкий акцент наркома прозвучал чётко, отрывисто.

– Виноват…

– Это я и сам знаю. – Лаврентий Павлович с силой ткнул указательным пальцем в широкую майорскую грудь. – Что вы предприняли за последние два часа? Что вы сделали? Вы смогли выяснить, кто приходил к этому… Неведомскому?

– Никак нет, товарищ Берия, – выдохнул Щербаков, продолжая обтекать холодным потом. – К сожалению, наш человек не успел запомнить этого человека. Только звание – полковник. Понимаете, тот как-то слишком быстро…

– Зато у вас получается слишком медленно! – с презрением произнёс народный комиссар. – Говорите, приходил полковник? Жаль, вы не успеете получить это звание.

Щербаков набрал полную грудь воздуха и… промолчал. А что он мог сказать? Ничего. Мужика, что приходил к фотографу, упустили. Старика-соседа проворонили. Когда сообразили, что полковник мог зайти к поклоннику матери убитого им, майором, мальчишки, было уже поздно: старик пустил себе пулю в лоб прямо перед их приходом. В квартире ничего не нашли. Может, конечно, у Неведомского ничего и не было: иначе зачем полковник вернулся в квартиру фотографа? А то, что тот убегал именно из квартиры мальчишки – факт. Но, с другой стороны, этот гад мог так сделать и специально, чтобы запутать след.

А Берия в тот момент, казалось, забыл о присутствии майора.

Появление неизвестного полковника в квартире убитого фотографа очень даже обеспокоило наркома. «Кто бы это мог быть? – билась в голове Лаврентия Павловича одна мысль. – Кто? Кто вспомнил о мальчишке год спустя? Зачем он кому-то понадобился?»

Следом за первой пришла вторая мысль: «А что, если это был Старков? Он ведь полковник. И мальчишку знал. А если так, – обругал теперь уже сам себя Лаврентий Павлович, – то ты круглый идиот, что приказал снять за ним наблюдение. Побоялся вспугнуть птицу – вот и получи результат. Но зачем, для чего Старкову плёнка? Неужели…»

Холод ударил во все чресла наркома.

Даже перепуганный насмерть Щербаков увидел, как Берия вмиг побледнел, как от полного, круглого лица наркома отхлынула кровь.

– Лаврентий Павлович…

– Вон! – с трудом вытолкнул слова из горла Берия. – Выйди вон!

И, держась за левую сторону груди, упал на стул.

* * *

«Милая моя девочка.

Прости за долгое молчание. Всё время думаю о тебе и только о тебе. И наших детях. Тоска – всё, что осталось во мне. Без тебя плохо. Как никогда. Постараюсь поскорее приехать, мой котёнок…»

Борман перечитал написанное, скомкал лист, швырнул в корзину.

Перед кем он теперь себя выставляет в лучшем свете? Адольфа нет. Всё. Это раньше он был вынужден писать всякую сопливую дрянь, зная, что люди фюрера проверяют его почту, передавая содержание писем Адольфу. Знал и то, как тот умиляется, слушая слюнявые тексты о всяких там рыбках, котиках, зайчиках… Но тогда он был вынужден так поступать. Фюрер должен был знать, что рейхслейтер кристально чист во всём. И в первую очередь в семье.

Семья для Гитлера, как это ни странно, значила многое. Только недалёкие люди могли подумать, будто фюрер с пренебрежением относится к браку, а потому и сам не женится.

Борман знал: фюрер потому и не женился, что относился к семейным узам с преувеличенными, завышенными требованиями. Для Гитлера семья являлась основой основ. По его понятиям было так: если ты женился, то должен быть предан семье, и только семье. Никаких «забегов» на сторону. Никаких увлечений. Семья – превыше всего.

Поначалу Борман думал, это игра. Думал, Гитлер просто работает на публику. Но случай с Геббельсом, с самым верным псом фюрера, полностью изменил мнение рейхслейтера. И напугал его.

В 1936 году Йозеф «загулял» с чешской актрисой Лидой Бааровой. Загулял серьёзно, так серьёзно, что Магда, жена Геббельса, решила подать на развод. А как иначе, когда твой супруг, отец твоих детей, открыто возит юную красавицу по Берлину, по театрам, ресторанам, привселюдно её целует, а домой является только на час? И кто знает, чем бы всё закончилось, если бы не вмешался Гитлер. Именно Адольф приказал Геббельсу немедленно отказаться от связи с юной красавицей и никогда более с ней не встречаться. Магду фюрер уговорил передумать с разводом. Мало того, Гитлер отдал приказ начальнику полиции Берлина, чтобы тот проследил за тем, чтобы Йозеф и Баарова более не встречались в течение полугода. Одновременно из всех кинотеатров Берлина, словно по мановению волшебной палочки, исчезли все фильмы с участием красавицы-актрисы. Ну, а самого Геббельса Ади так прижал, что тот был вынужден забыть о любимой, крепко запить, а после вернуться в ложе законной супруги.

Борман прекрасно помнил выражение лица фюрера в тот момент, когда ему сообщили о том, что «самая крепкая семья рейха» на грани развала. Злое, покрывшееся пятнами, с дрожащими губами. Помнил слюни, упавшие с кричащего рта Гитлера на костюм «хромоножки». Именно в тот момент Борман осознал: Гитлер искренен в своих чувствах. То была не игра на публику. Игру бы Борман почувствовал. Фюрер серьёзно собирался снять с поста министра своего верного пса, с которым прошёл весь трудный путь становления партии. И только за то, что тот собирался бросить жену и детей.

В тот день Борман сильно перепугался. Он не любил жену. Точнее, он остыл к ней. Вокруг вертелось много смазливых бабёнок, которые были не против соблазнить его своими красивыми телесами. Да и он был не прочь воспользоваться ситуацией. Но разговор с Геббельсом – то было нечто… Борман в тот вечер осознал: с ним, как с Геббельсом, Гитлер разговаривать не станет. Потому что он – не Геббельс. Его просто вышвырнут вон только за то, что его писюн совершенно случайно окажется не в той дырке.

На следующий же день рейхслейтер написал первое письмо Герде и отправил его по почте, хотя жена находилась под боком, и, всё, что он расписал в письме, Борман мог сообщить ей лично. То была игра для фюрера. Борман сработал на предупреждение. И оказался в выигрыше. С тех пор у фюрера не зародилось и искры сомнения в чувствах помощника.

Теперь всё это стало ненужным.

Нет, сказал сам себе рейхслейтер. Нужно. Государственная машина рейха работает в прежнем режиме. И малейшее отклонение даст сбой. Если он сейчас перестанет писать, возникнут сомнения у тех, кто проверяет письма. От этих сомнений родятся новые сомнения у тех, кому передаётся их содержание. С маленького снежка рождается лавина. А они себе сейчас подобного позволить не могут (Борман в тот момент усмехнулся: только что он подумал не о себе, а о всей четвёрке, как о едином целом). Тем более, после того как принято решение объявить нации, будто фюрер нуждается в лечении после ранения. Именно сейчас и должны «доходить» его личные письма к больному фюреру. Если он, Борман, хочет выжить. И не просто выжить, а довести свой план до логического завершения. Ничто, абсолютно ничто, не должно измениться. Ни одна нотка не имеет права играть фальшиво. А потому…

Борман снова взял ручку и положил перед собой чистый лист бумаги.

«Милая моя…»

* * *

Гавриленко кинул трубку на аппарат. Расстегнул ворот выцветшей гимнастёрки, наполнил кружку до краёв водой.

– Разведчики будут готовы через три часа. Ну и задачку вы мне с твоим Старковым задали… Ну, Глеб…

Неожиданно что-то ухнуло невдалеке, за лесом. Пол со стенами избы, в которой временно расположился особый отдел, чувствительно содрогнулись.

– Не обращай внимания. – Майор залпом осушил кружку. – Артиллерия поддерживает пехоту.

– Наша?

– А то чья же, – Богдан Фёдорович усмехнулся неопытности капитана, впрочем, тут же погасил улыбку. – Значит, тебе нужно проникнуть в тыл врага…

Ким утвердительно кивнул головой.

– Мало того. Нужно и здесь, на освобожденном участке побережья залива, установить секретные посты. На всякий случай.

– Почему «на всякий»? – майор ещё раз визуально исследовал на карте тот участок, про который говорил гость. – Местность для высадки, по-моему, в самый раз. Ровная поверхность, песок. Опять же, лес. Есть где укрыться. Будь я на месте твоего человечка, высадился бы именно тут.

– Так-то оно так, – Ким предвидел ход разговора, а потому успел заготовить необходимые ответы. – Только где гарантия, что он, одиночка, не нарвётся на местных или на тех же самых немцев, что оказались в окружении? Или у вас тут тишь да гладь?

– Какое там… – отмахнулся Гавриленко. – Как у всех. Вон на днях стычка произошла с эсэсами. Те по лесам шастали, искали выход из «котелка». Набрели на местных. Бой завязался. Выслал своих бойцов в подмогу, думал, наши партизаны с фрицами бьются. А те, как эсэсов свалили, давай по моим огонь вести. Оказались – латгалы, мать их в душу…

– Кто? – не понял капитан.

– Латгалы. – Богдан Фёдорович потянулся к кружке, наполнил её во второй раз, но пить не стал. – Как объяснить… Вроде латыши, но как бы не совсем латыши. Ну, как у нас русский еврей или татарин. По паспорту русский, а на деле еврей. Вот и эти тоже, как евреи, попали в своё время в немилость. Сначала Улманис, когда пришёл к власти, их к ногтю приструнил. Школы позакрывали, запретили говорить на их наречии, повыгоняли с государственной службы. Да много чего. Потом фрицы постарались. Вот те на всех и озлобились. И на наших, и на ихних, и на немцев. Семь похоронок, четверо раненых. Вот тебе и тыл. Но всё одно, это место, – указательный палец майора постучал по точке на карте, – для высадки, как ни крути, самое идеальное. Ты бы лучше, капитан, с моими ребятами здесь устроил засаду. Нет, конечно, дело твоё, людей, как ты просишь, в тыл всё одно отправлю. Для подстраховки, как ты выразился, на всякий случай. Посидят на бережку. Животы погреют. А ты бы тут отдохнул. Ну, вот скажи: на кой тебе тащиться через линию фронта? Наши парни и так справятся, без тебя. Не переживай. А так и я буду спокоен.

– Нет, – отрицательно качнул головой Ким. – Пойду с разведгруппой.

– Вот же… – сокрушённо выдохнул майор. – Да пойми, капитан, ты моим людям только мешать будешь. Возьмут они твоего человека! Живёхоньким доставят, в целости и сохранности. Если он там, конечно, будет. Но, поверь старику, не станет он в том месте высаживаться! Вот скажи, на кой ему выползать на немецкой территории? Намного проще и безопаснее объявиться у нас, в тылу. Да и мне, повторюсь, спокойнее будет за тебя. Ещё не хватало перед Старковым по твою душу отчёт нести.

– За меня не волнуйтесь. А вот насчёт высадки вы не правы. Не думаю, уверен: он высадится именно здесь. – Теперь указательный палец капитана ткнул ногтём в точку на карте, только в ином месте, южнее рыбацкого посёлка Энгуре. Территории, ещё занятой врагом.

Гавриленко сокрушённо тряхнул седой головой:

– Да здесь же негде спрятаться! Сам посмотри: лесная полоска узкая. Фриц рядом.

– Спрячется, – убежденно отозвался Ким. – Побережье усеяно большими валунами. Главное – дождаться, когда начнётся бой. И воспользоваться моментом.

– То есть неразберихой?

– Именно.

– Ладно, предположим, ты прав. – Богдан Фёдорович навис над столешницей. – Опять же, предположим, он поступит именно так, как ты говоришь. А дальше? Что дальше? Фронт покатится на запад, а он таки снова очутится здесь, в тылу.

Широкая рука майора похлопала по карте.

– Но в ином качестве, – парировал капитан, тоже склонившись над столом. – Если он высадится именно здесь, именно в момент нашего наступления, он тотчас воспользуется ситуацией.

– Как?

– Для него? Просто! Достаточно сымитировать лёгкое ранение, попасть в госпиталь – и «в дамки».

– И что? На что он рассчитывает? Им же всё одно в скорости должен буду заняться я. Или такие, как я. Да его тут же вычислят!

– А вот тут вариантов множество. Самый идеальный: высмотреть, выждать, когда госпиталь покинет излечившийся боец, которого комиссовали по состоянию здоровья – вот тебе и чистые документы, пропуск в тыл. И почти стопроцентная гарантия.

– Так он что, всё это время будет лежать в госпитале? Это как нужно сымитировать ранение, чтобы поверили? У нас же врачи тоже не дураки.

– Главное, чтобы пули в теле не осталось. Скорее всего сделает себе скользящее либо сквозное ранение, – аргументировал Рыбак. – Дело техники. К тому же ему опасно долго находиться в госпитале. Потому будет настаивать на скорой выписке, мол, торопится в часть. Этот психологический фактор тоже сыграет в его пользу. А одного дня с его-то опытом, с головой хватит вычислить комиссованного.

Гавриленко развёл руками:

– Не понимаю, откуда у тебя такая уверенность?

– Опыт. По крайней мере, я бы на его месте поступил именно так.

Майор тяжело упал на лавку.

– Тебе решать. Только скажи: неужели это такая важная птица, чтобы ради него целую группу на встречу?

– Не то слово.

– А если, предположим, его убьют?

Ким ждал и этот вопрос. Вот только в отличие от иных на него ответа у капитана не было. С Шиловым нужно было что-то делать. Но что? Спрятать? Но куда? Об этом они со Старковым как-то не успели договориться. Тогда, перед отъездом, стояла единственная задача – найти Сергея. А вот что делать с ним дальше, оговорить-то и не успели. Конечно, как это страшно ни звучало, но мёртвый Серега в данной ситуации был намного лучше живого. Однако, хладнокровно рассуждал Ким, и убитый Шилов – не решение проблемы. Потому как мёртвое тело диверсанта, как и живой Шилов, всё равно могло свидетельствовать против его и Старкова. А как для Берии, мёртвый Шилов был даже выгоднее, чем живой. Живой мог много о чём рассказать. А вот мёртвый, экипированный диверсант, подготовленный им, – убойный аргумент для НКВД. Нет, рассуждал Рыбак, Серёга нужен именно и только живой. Чтобы смог спрятаться, да так, где бы его ни одна собака не откопала. Только тогда, при полном отсутствии главного свидетеля и намёков на него, на них не смогут накинуть петлю. А потому вслух Ким произнёс почти то, что думал:

– Вот именно для того, чтобы его не убили, мне и нужно выйти с вашими разведчиками в тыл немцев.

– Молодец, – как-то приглушённо и вроде, как показалось Киму, с издевкой произнёс майор, однако далее тот продолжил уверенным, бодрящим тоном: – Вон как всё чётко по полочкам разложил. Не случайно Глеб так уважительно о тебе отзывается, – польстил Киму Гавриленко, однако, в противовес ожиданиям майора, на капитана лесть никак не подействовала.

– Простая логика, не более того. Будь я на месте этого человека, поступил бы именно так.

– Ладно. – Богдан Фёдорович принялся складывать карту. – Едем. Познакомлю с разведчиками. Предупреждаю, народец ещё тот… Уж прости, но контакт с ними находить будешь сам: мне ещё нужно твоих летёх освободить.

– А как с ними? – Ким взволнованно одёрнул гимнастёрку. – Они ведь будут спрашивать, куда я делся и всё такое.

– За «всё такое» пусть у тебя голова не болит. Приеду – созвонюсь с Москвой. Дальше по месту решим, что да как.

– Могут быть неприятности.

– Могут? – В голосе Богдана Фёдоровича послышался откровенный сарказм. – Милочка моя, они уже начались.

* * *

Черчилль вторично прочитал расшифрованную телеграмму, только что поступившую из британского посольства в Москве от Тома Викерса, руководителю СИС генерал-майору Стюарту Мензису, которую тот, в свою очередь, предоставил главе британского правительства. Текст, составленный Викерсом и Букмастером, гласил следующее:

«На данный момент в Москве происходит организованное накопление вооружённого, младшего и среднего командирского состава. По непроверенным данным – сотрудников ведомства Абакумова. В городе за последние трое суток скопилось около тысячи человек вооружённого контингента. Передвижение данного контингента по городу происходит исключительно небольшими, по три-пять человек, группами. Помимо проспектов, по которым передвигается автотранспорт Кремля, усиленные группы военных замечены в местах проживания семей: маршала Жукова, маршала Рокоссовского, маршала Баграмяна, заместителя наркома НКВД, генерала Серова, руководителя ИНО НКВД генерала Фитина, заместителя наркома тяжёлой промышленности генерала Лопухина, что даёт повод предположить (пока только предположить) о наличии заговора в армейских кругах СССР.

М. (имелся в виду Миколайчик) ведёт себя крайне нервно, вполне возможен срыв переговоров. В целях выполнения Вашего задания, прошу оказать на него определённое влияние и давление».

Премьер бросил телеграмму на стол, повернулся в сторону расположившегося в кресле Мензиса:

– Викерс толковый разведчик. – Черчилль сел напротив генерал-майора. – В наблюдательности ему не откажешь. Из посольства вчера тоже сообщили о странной активности военных в Москве. Только Керр не знал о масштабах активности. Итак, ваши мысли, Стюарт?

Руководитель британской разведки повёл плечами:

– Конечно, появление в Москве такого количества сотрудников контрразведки – факт любопытный, но сам по себе ни о чём не говорящий. Во-первых, мы не знаем, действительно ли это люди Абакумова? Во-вторых, мало ли по какой причине Сталин решил ввести в столицу военных. К примеру, совсем недавно, как вы помните, в Москву были введены усиленные части НКВД. Мы долго ломали голову: для чего? А оказалось, только для того, чтобы провести по Москве военнопленных немцев. Для чисто пропагандистской акции. Так что и здесь не исключён некий подобный вариант событий.

– Частично с вами согласен. Но только частично. И всё-таки как думаете: прав Викерс по поводу заговора или нет?

Мензис пожал плечами:

– Всё может быть. Хотя не исключаю и тот факт, что Абакумов может действовать и без санкции Сталина. По приказу Берии.

– Вы себе можете такое представить?

– Представить не могу, но подобный вариант не исключаю. Вспомните дело Тухачевского.

– То было совсем иное.

– А если сейчас подобного рода игру захотел провести Берия?

– Доверенный человек Сталина?

– Его могли на чём-нибудь сломать.

– Другие варианты?

Мензис развёл руками.

Черчилль расстегнул китель, поискал глазами коробку с сигарами.

– Хорошо, а если предположить, будто Сталин решил устроить некий спектакль в Москве?

– А какова конечная цель? – Мензис дал себе несколько секунд на логическое исследование вопроса. – И какую роль в этом спектакле будут играть Жуков и Рокоссовский?

– Вот, – толстый указательный палец премьера устремился в потолок, – этот вопрос должен стать ключевым. Слишком много непонятного. И меня больше всего волнует не то, что там придумал «дядюшка Джо», а то, как оно отразится на нас.

На этот раз Мензис промолчал. Его точку зрения Черчилль знал. А вот что творится в голове премьера, генерал-майор мог только догадываться. Даже во время последней встречи «бульдог» смог выкачать из Мензиса всё, что тот думает по польскому вопросу, хотя сам так и не раскрыл личную точку зрения по данному поводу. Такое скрытое поведение главы государства разведчику не нравилось. Но и противопоставить этому тот ничего не мог. В конце концов, его должность полностью зависела от этого добродушного на вид старика с торчащей из-под кителя сорочкой.

А Черчилль в тот момент размышлял о другом. Он неожиданно для себя буквально физически почувствовал некую связь между информацией Викерса и последними событиями в Польше. Не увидел, а именно почувствовал. Теперь данные ощущения следовало перевести в логику. Только для этого следовало за что-то зацепиться. Схватиться памятью за какой-то момент, который вроде бы не имеет никакого отношения к проблеме, но через цепочку размышлений приведёт к логическому решению задачи. И потомок рода Мальборо решил взять за исходную точку воспоминания о последнем дне Тегеранской конференции.

1 декабря 1943 года, на последнем пленарном заседании, Рузвельт затронул польский вопрос. Черчилль знал: Сталин находился в ожидании постановки данного вопроса на протяжении всего хода конференции. Но Рузвельт с Черчиллем решили специально его отложить на последний день, потому как понимали: если бы они его выдвинули в начале или в середине переговорного процесса, вся работа по урегулированию отношений среди союзников пошла бы насмарку. Слишком больным был этот вопрос для советской делегации.

Мензис обратил внимание на то, как Черчилль задумчиво поднялся с кресла, принялся мерить кабинет медленным, размеренным шагом. Подошёл к столу, взял сигару, прикурил. Один раз затянулся дымком. Снова принялся ходить. На генерала премьер совсем не обращал внимания. Он забыл о его присутствии. Сигара, зажатая между пальцами правой руки, впустую бесцельно дымила, а хозяин, казалось, забыл и о ней. Мысли премьера были далеки от вредной привычки.

Рузвельт с первых же слов выразил надежду в том, что Советское правительство может и должно восстановить отношения с польским эмигрантским правительством. На что Сталин ответил: на данный момент он не может поступиться своими принципами и пойти на такой шаг, потому как польское эмигрантское правительство через своих агентов, находящихся в Польше, поддерживает отношения с немцами и борется с партизанами-антифашистами.

Черчилль помнил, как он тогда, точно так же, физически, ощутил: наступил тот момент, когда следует выступить в защиту предложения Рузвельта. Иначе, если бы он не вклинился в разговор, то сам собой мог всплыть, а он бы и всплыл, вопрос о том, что именно Польша стала первой страной в мире после Ватикана, которая официально, на государственном уровне, признала Третий рейх. И о том, что именно Польша стала первой страной Европы, которая подписала с Гитлером мирный договор. Конечно, Сталин бы припомнил и то, что именно польское правительство, вместе с Гитлером, распотрошило Чехословакию в 1938 году, за год до начала Второй мировой войны, тем самым приобретя Тешинскую область. Слава Всевышнему, он тогда успел вклиниться в беседу, и та пошла по иному руслу, а то кто знает, чем бы закончилась дискуссия. Впрочем, если бы «дядюшка Джо» перегнул палку, у Черчилля на всякий случай был спрятан в рукаве ещё один козырь – Катынь. Сталин мог говорить по данному поводу всё, что угодно, однако у британского премьера лежали копии материалов германской следственной комиссии, которые могли хорошенько подпортить кровь кремлёвскому вождю.

«Стоп! – Черчилль замер. – Главное, не спугнуть мысль. Катынь. Это было связано с Катынью. Вот, только что промелькнуло. И… Точно!»

Мензис увидел, как глава британского правительства поднёс сигару к губам, затянулся, выпустил изо рта клуб ароматного дыма.

– Стюарт, – Черчилль всем телом развернулся к руководителю СИС, – как вы считаете, тридцать тысяч поляков стоят жизни нескольких советских военачальников, среди которых Жуков и Рокоссовский?

– Вы думаете…

– Уверен. – Пепел с сигары премьера упал на пол. – Ваш Викерс умница. Так ему и передайте. Сталин хочет уничтожить Жукова и приближённых к нему людей. В том числе и Рокоссовского. Перед тем обагрив их руки в крови поляков. Им, Сталину и Жукову, вдвоём стало тесно в Ставке Верховного главнокомандования. И это должно произойти в самое ближайшее время. Именно потому в Москве и накапливается вооружённый контингент: для ликвидации Жукова и его окружения, в случае если они окажут сопротивление. Так как, уничтожение маршала Жукова стоит того или нет?

Мензис по привычке прищурился: он всегда щурил глаза, когда был вынужден отвечать на неприятные вопросы.

– Жуков целеустремлённый человек. Пожалуй, единственный, кто может всё смести на своём пути, чтобы первым оказаться в Берлине.

– Слишком обтекаемо, Стюарт. Я не это хотел от вас услышать. Но вы правы. Жуков хочет и может войти первым в Берлин. Однако страшно не это. Страшно то, что этот человек может пойти дальше. Даже в противовес приказам Ставки. Особенно, если учесть нынешнее стремительное продвижение советских войск и наше топтание на месте. – Черчилль снова поднёс сигару ко рту. – Глупая, конечно, ситуация и в какой-то степени парадоксальная. Но, как ни странно звучит, Сталин действительно сегодня наш союзник. Уничтожив Жукова и Рокоссовского, своих самых талантливых командиров, он тем самым даст нам возможность захватить Европу раньше него. Мы сможем воспользоваться тем, что армия большевиков некоторое время будет парализована. Ничего не скажешь, неожиданный подарок. Не воспользоваться им – грех, Стюарт. Вот что, генерал, передайте Викерсу и Букмастеру, чтобы… Впрочем, нет. Пусть они продолжают собирать информацию. Нам сейчас крайне важно знать, что происходит в Москве ежечасно. А с Миколайчиком я свяжусь сам. Очень, очень интересные события нас ждут в ближайшем будущем, мой дорогой Стюарт.

* * *

Майор Гавриленко поднялся из-за стола, встречая обоих лейтенантов-«смершевцев», вышел им на встречу.

– Как и обещал, приношу извинения. Официально. От себя лично и от всего особого отдела. Созвонились, как видите, выяснили. Так что всё в порядке. – Рука Богдана Фёдоровича протянула офицерам документы и портупеи с оружием. – Может, чайку? Перекусить? Сейчас что-нибудь придумаем.

Молодой лейтенант, шмыгнув носом, согласно тряхнул головой, но тут же осёкся. Его старший товарищ, перепоясываясь портупеей, хмуро, исподлобья, смотрел на майора.

– Товарищ Иванец, что-то не так? – в голосе Гавриленко прозвучало сочувствие.

– Где капитан? – хмуро произнёс бывший арестованный.

– А зачем он вам? – с наигранным удивлением поинтересовался Богдан Фёдорович. – Прибыли вы по отдельности, из разных структур. У него своё задание, у вас – своё. Полковник Гладких мне сообщил, с какой целью вас прислали. Людей в помощь выделю. Всё, как полагается.

– Ты мне зубы не заговаривай, майор. – Казалось, будто у старшего лейтенанта рот вообще не открывается, а звуки доносятся из каких угодно частей тела, только не изо рта. – Где капитан? Даю минуту!

Рука офицера расстегнула кобуру, извлекла из неё пистолет.

– Ты у меня, сука, за всё заплатишь.

Послышался щелчок предохранителя.

Гавриленко спокойно опустил взгляд на оружие. Так же спокойно снова поднял голову и посмотрел в глаза офицеру. После чего тихо проговорил:

– Товарищ Свиридов, вы бы не могли оставить нас вдвоём на пять минут?

Лейтенант быстро облизнул губы:

– Мне выйти, Петь, или как?

Старший лейтенант кивнул головой.

Мальчишка с секунду постоял, после чего шмыгнул за дверь.

– Ну, – процедил Иванец, – говори. Я слушаю.

– Да нет, лейтенант, говорить буду не я. – Майор выставил перед собой руки таким образом, чтобы были видны ладони. – Только не вздумай нажать на курок. Я сейчас сделаю звонок, а ты возьмёшь трубку.

– С чего бы это?

– Как хочешь. Только если этого не сделаешь – пожалеешь. Очень пожалеешь. Да будет поздно. Так что, лейтенант, я звоню?

Богдан Фёдорович медленно опустил руки на телефонный аппарат, несколькими уверенными движениями покрутил ручку для установления контакта, снял трубку:

– Лавров? Соединяй.

И так же медленно протянул её лейтенанту:

– Не забудь представиться.

Иванец почувствовал: что-то происходит не так, как должно быть. Слишком этот майор уверен в себе. И этот телефонный разговор… Зачем ему кого-то слушать? Что это за… Но левая рука, хоть и не желала того, сама потянулась к трубке, взяла её, прижала к уху:

– Старший лейтенант Иванец…

Гавриленко внимательно наблюдал за тем, как лицо лейтенанта, услышавшего голос самого Лаврентия Павловича Берии, вмиг стало пергаментно-бледным, а после, спустя несколько секунд, налилось краской: бешеная кровь, только что отхлынувшая, с перепугу от головы, под сумасшедшим давлением вернулась обратно. Пистолет выпал из руки на стол, впрочем, лейтенант этого даже не заметил.

– Так точно! – голос Иванца едва не сорвался на хрип. – Да. По личному приказанию товарища генерала… Есть! Слушаюсь! Да, товарищ…

На другом конце провода бросили трубку. Иванец ещё несколько секунд стоял как вкопанный, не зная куда положить эбонитовый предмет.

– И что, товарищ старший лейтенант, – Богдан Фёдорович вынул из руки лейтенанта трубку, вернул её на место, после чего сел на скамью, закинув ногу на ногу, – что мне теперь с вами, сопляками, прикажете делать?

* * *

Старков встретил Фитина в коридоре. Тот шёл вместе с руководителем внутренней охраны. На этот раз Павел Николаевич был весел, что порадовало Глеба Ивановича. В левой руке генерал сжимал тонкую папку для бумаг.

Увидев подчинённого, Фитин перестал улыбаться и, повысив голос, тут же проговорил:

– Товарищ полковник, доклад готов?

Старков понял: игра началась.

– Так точно, товарищ генерал. Единственно, нужно уточнить детали…

– Товарищ полковник, – Фитин ещё более повысил голос. Теперь он звенел по коридору управления, – у вас было трое суток! И вы до сих пор не выполнили задание! Вы понимаете, что этим ставите меня в неловкое положение? Если вам трудно справляться с возложенными обязанностями, скажите: найдём замену. Плохо себя чувствуете – положим в госпиталь.

– Вечером доклад будет у вас на столе, – с чёткой расстановкой слов произнёс Старков. Произнёс именно с такой интонацией, как это должен был сказать оскорблённый недоверием человек.

– Надеюсь! Да, вот ещё, – Фитин протянул чекисту папку, – добавьте к выводам. Вечером жду у себя! Свободны!

Глеб Иванович взял документ и, чётко развернувшись, направился в свой кабинет.

* * *

Берия не положил трубку на рычаг телефона, а с силой швырнул её. После чего помассировал левую сторону груди, в области сердца. Там ещё ныло и кололо при каждом вздохе. «Что же это за день-то сегодня такой, – едва не сорвался Лаврентий Павлович, но тут же заставил себя успокоиться: побоялся, что снова сожмёт, сдавит там, внутри. – И ничем эту боль не выдавить».

Несколько тревожных, почти панических мыслей в тот момент змеиным клубком сворачивались, переплетались в голове наркома.

«Старков. Каков старик! Непрост оказался полковник. Опыт работы в ЧК, будь он неладен».

Берия забыл, что сам прошёл ту же школу, что и Глеб Иванович, а потому со старым чекистом ему следовало вести себя крайне осторожно. Должность, высокое положение породили высокомерие, это и подвело Лаврентия Павловича. А Старков, тянущий лямку с начала и до конца, чётко смог спрогнозировать движения противника. Сначала вышел на фотографа. Затем отправил помощника в Прибалтику. Нет, – сам себя опровергнул Берия. – Сначала старик просчитал прибытие Шилова, а уже после вспомнил о мальчишке-фотографе. Единственное, в чём я молодец, – сказал сам себе народный комиссар, – так в том, что смог организовать прибытие диверсанта в расположение частей Гавриленко. Тот головой стену проломит, но доставит Шилова. Впрочем, – заметил нарком, – тут-то особых проблем быть не должно. Диверсант нужен мёртвый. Причём он должен быть убит во время высадки. И желательно в тот момент, когда ещё будет облачён в водолазный костюм. Конечно, Рыбак попытается сбить планы майора, но что он один сможет сделать на чужой территории? А вот как быть со Старковым? Слишком большую активность развил старик. Арестовать? Нельзя. Арест вспугнёт Рокоссовского. Что сродни провалу задуманной комбинации. Установить наблюдение? – Берия мысленно отрицательно покачал головой. Так полковник, хоть как-то более-менее ведёт себя открыто. Увидит «наружку» – полностью затаится. Нет, – сам себе сказал Лаврентий Павлович, примащиваясь на краю стола, – сейчас Старкова трогать не стоит. У него слишком много компромата на меня. Увидит «хвост» – спрячет все материалы так, что сам дьявол их потом не найдёт. Нет, старика нужно брать быстро и неожиданно, в самый последний момент. Не сейчас».

С первым вопросом, казалось, Берия справился. Но новая мысль вывалилась из клубка.

«А каков подлец Абакумов? Ай да «танцор»! – завертелось в голове наркома. – Неужели задумал свою комбинацию? Щенок! В пыль сотру! В порошок! Ишь, что надумал, врать. Ладно, Старков отправил своего капитана, этого я где-то и ожидал. Но Абакумов…»

Лаврентий Павлович откупорил бутылку с минеральной водой, принялся пить прямо из горлышка. Ай да сукин сын…»

Бутылка замерла у губ наркома, пролив на китель капли влаги.

«А что если, – неожиданно подумалось Берии, – Абакумов не сам соврал, по своей инициативе, а его надоумили?»

От такой мысли комиссару стало тошно, будто беременной проститутке.

Но в таком случае надоумить руководителя СМЕРШа мог только один человек: САМ.

«А что, если уже копают и под меня? – громом ударила мысль в голову наркома. – Что, если Старков нашёл плёнку, а на нём ТО фото, и передал его САМОМУ, а «вождь и учитель», имея такой козырь, решил сыграть против меня?»

Внутри похолодело.

«Нет, – тут же здравый рассудок выдвинул контраргумент, – этого не может быть только по одной причине: Абакумов отправил своих людей вслед за капитаном ещё до того, как Старков (если, конечно, это был он) наведался в дом фотографа».

Отлегло: аргумент пошёл на пользу. Мысли вернулись к Абакумову.

«И всё-таки почему “танцор” соврал? Решил играть сам? Вряд ли: кишка у него тонка крутить подобного рода комбинации. А может, хочет втереться в доверие к Кобе? – испуганный мозг Берии постоянно возвращался по кругу к одной и той же исходной. И толку, – тут же сам себе аналитически холодно аргументировал нарком, – что бы “танцор” сейчас ни докладывал “хозяину”, тот и так обо всём знает, потому как вся операция – плод его фантазий и желания. (Главное, только чтобы ТА фотография не всплыла.) Впрочем, если Кобе пришла в голову шальная мысль после проведения “дела” ликвидировать всех свидетелей, то в таком случае поведение Абакумова вполне логично.

А что если САМ решил поменять условия игры? – На лбу наркома выступил холодный пот. – Что, если у него в цепочке Жуков – Рокоссовский – Фитин – Старков, вместо Абакумова теперь стоит фамилия Берия? Или вместе с Абакумовым? Тогда получается, я сам себе, как и старик, рою могилу?»

Лаврентий Павлович присел на обитый кожей диван, но тут же осторожно встал с него (в другое бы время вскочил, сейчас испугался: а вдруг те ниточки, на которых держалось сердце, от резких движений оборвутся?), сделал два круга по кабинету, присел на стул, однако снова не сдержался, поднялся на ноги.

Хорошо, что именно Гавриленко находится там…

Берия медленным движением, дабы не потревожить то, что болело в груди, стянул с носа пенсне, извлёк из кармана фланелевый платок, принялся натирать линзы. Чисто механические движения рук немного привели в чувство наркома.

«И ведь как удачно получилось, что я тогда, в тридцать восьмом, освободил Гавриленко из тюрьмы. А ведь тому до приведения приговора оставалось менее трёх суток…»

Богдана Фёдоровича арестовали в мае тридцать восьмого, в Белоруссии, где тот на момент ареста исполнял обязанности заведующего отделом кадров Минского областного комитета коммунистической партии. Должность вроде как и маленькая в масштабах страны, но, как ни странно, именно с Гавриленко, точнее сказать, в том числе и с него, Берия начал утверждение себя в должности наркома внутренних дел. Впрочем, на тот момент он был пока замом.

А началось всё с августовского совещания в Кремле, на котором тогдашний нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов докладывал об очередном витке борьбы с «троцкистско-фашистским блоком».

Сталин, как обычно, слушал «на ногах», мягко, по-кошачьи, прохаживаясь по ковру и лишь изредка задавая вопросы и делая короткие замечания.

Николай Иванович докладывал голосом тихим, безэмоционально-скучным, нудным. Казалось, будто нарком сообщает не о трагических событиях в жизни государства, а перечисляет бытовые конфликты, которые произошли по его ведомству за последние сутки и на которые великим мужам вовсе не следует обращать внимания. Всё присутствующие так и поступали: опустив голову в стол, думали каждый о своём, наболевшем, терпеливо ожидая, когда нарком закончит доклад: меня не коснулось – и слава богу. А то, что там где-то, кого-то, за что-то… Это же там, далеко, и неизвестно с кем.

До этого дня, точно так же, как простую сводку, слушал доклады Ежова и Иосиф Виссарионович. Для информации. Но в тот день произошло то, что рано или поздно должно было – нет, просто было обязано произойти. Товарищ Сталин между строк и в приводимых наркомом внутренних дел цифрах услышал угрозу себе.

Хотя, казалось, Ежов ничего нового не сказал. Как обычно, монотонно, в нос, доложил о том, что за последние два месяца раскрыты заговоры и активная шпионская деятельность в двенадцати областях и четырёх союзных республиках. Причём в десяти областях – на уровне областного комитета партии, а в двух республиках – на уровне республиканского ЦК. Арестовано 862 человека. Из них 5 секретарей разных уровней Центральных Комитетов союзных республик, 2 первых секретаря обкомов партии, 62 вторых и третьих лиц обкомов. Далее шли члены горкомов, райкомов и так далее. Всё как обычно. И, казалось, слуху, привычному к подобного рода докладам, не к чему было придраться. Но именно в этот августовский день товарищ Сталин услышал то, что он не замечал ранее. Точнее, он не услышал самого главного: а сколько в этих заговорах троцкистов и шпионов принимало участие сотрудников НКВД?

Иосиф Виссарионович в тот момент, когда ему в голову пришла данная мысль, приостановился и уже хотел было поинтересоваться у наркома: неужели наши органы настолько кристально чисты, в отличие от партийных, что в них нет ни одного предателя и изменника? Иосиф Виссарионович даже приподнял руку, чтобы этим жестом помочь речевому аппарату правильно сформулировать мысль. Поднял… и тут же продолжил движение, так и не произнеся ни слова.

Все присутствующие расценили такое поведение вождя как задумчивость и спокойно снова уткнули носы в стол. Николай Иванович продолжил сообщение. И никто из них не догадался, что только что произошло на самом деле.

А на самом деле Сталин испугался. Он неожиданно для себя понял: в лице Ежова он выпустил джинна из бутылки.

Аналитический мозг опытного советского партийного работника тут же, пока шёл доклад, принялся вспоминать ранее полученную информацию, анализировать её, делать выводы. Спустя несколько минут сознание вождя ужаснулось: за два года власти Ежов, под видом очистки от вражеских элементов, практически выбил из обкомов и крайкомов большинство секретарей разных уровней, одновременно усиливая аппарат внутренних дел своими людьми. Те же, кто был после назначен им, Кобой, на места репрессированных, теперь боялись НКВД, как чёрт ладана. И выполняли указания не только его, Сталина, но и подчинялись Ежову. И ещё неизвестно, кому подчинялись больше: ему, Сталину, или этому маленькому человечку? А как иначе: вождь в Москве, а НКВД под боком?

С приходом последней мысли Иосиф Виссарионович ужаснулся по-настоящему. Нет, ему не жалко было людей. Он ужаснулся за себя. Потому как ему стало понятно: Ежов устремился к власти. Сначала, когда Николай Иванович принял пост наркома у Ягоды, под арест шли вперемешку военные, инженеры, колхозники, рабочие, учителя, врачи – одним словом, простые граждане. Виновные – невиновные, другой момент. Главное – под каток. Сталин на данный процесс никак не реагировал. Его устраивал механизм повального повиновения, а какими методами будет достигнут – вопрос второстепенный, если вообще заслуживает внимания. Молчание вождя стало положительным сигналом для наркома Ежова. Отец всех народов «разрешил» – продолжаем. Николай Иванович сделал следующий, пробный шаг: с обывателя переключился на до той поры «касту неприкосновенных», на партийную номенклатуру низшего ранга: райкомы. Вождь никак не отреагировал и на этот раз. Последовали обкомы и крайкомы. И опять Сталин промолчал. И вот тогда Ежов принялся за чистку республиканских ЦК. А то был последний шаг до столицы. Достаточно наркому «вымыть» всех ему, Сталину, преданных людей из республик, укрепив своими людьми тылы, и маленький нарком возьмётся за самый лакомый кусок: Москву и Кремль, которые к тому моменту будут изолированы органами НКВД от всей страны. Чистку, естественно, начнёт, как обычно, с низов, с районных комитетов. Потом перейдёт на горком. Дальше – Московский областной комитет. И самое страшное во всей этой ситуации заключается в том, что он, великий Сталин, ничего не сможет предпринять в противовес. А как он сможет встать на защиту против обвинений в им же самим ненавидимом троцкизме? Или в шпионаже в интересах той же Германии? Сколько за последние годы приезжало в Москву специалистов из-за рубежа – не перечесть. И всех встречали сотрудники партийных аппаратов. А многих чествовали и в Кремле. Вот тебе и повод для обвинений в измене. Ну, а дальше…

Иосиф Виссарионович остановился у своего стола, протянул было руку к любимой курительной трубке, но тут же её одёрнул: пальцы заметно дрожали, выдавая состояние хозяина кабинета.

Его, конечно, арестовывать не станут. Вождя невозможно обвинить в предательстве. Вождя можно только убить, после сообщив «официальную» причину смерти. К примеру, сердечная недостаточность. Получилось с Горьким, Фрунзе, почему не получится и с ним? И всё.

Дыхание перехватило.

И всё? И что, столько всего сделано, пролито, продумано, создано – и только для того, чтобы вот так просто, уйти из жизни? Чтобы на твоё созданное кровью и потом место, на этот трон могучего, опять же, созданного тобой государства пришёл обмылок, эдакий «Бориска», родства не помнящий?

Сталин, стоя спиной к присутствующим, закрыл глаза, приказал себе успокоиться. Никто, а в особенности Ежов, не должны были увидеть изменений в его поведении. Всё должно оставаться как обычно.

Мозг продолжал анализировать дальше. Нет, он этого ни за что не допустит! Итак, что можно предпринять? Снять немедленно Ежова? Нельзя. Весь аппарат НКВД под ним и состоит из приближённых ему людей. За два года нарком всю структуру подмял под себя, сделал государство в государстве. Тронешь Ежова – жди переворота. Никто и пикнуть не успеет. Провести перевод в иную структуру, с повышением? Можно, но от этого ничего не изменится. Люди-то в структуре останутся прежние. Нет, наркомат следует взорвать изнутри. И не сразу. Постепенно. Выбивая из-под Ежова одну позицию за другой. А для этого следует подсадить к «обмылку» своего человека…

Вот так Лаврентий Павлович стал заместителем наркома внутренних дел, сместив с поста «правую руку» Николая Ивановича, Фриновского. Это был первый удар по Ежову, потому как именно Фриновский являлся главным тараном наркома к абсолютной власти и самым опасным человеком в системе НКВД.

А потом начались поиски доказательств преступленной деятельности самого наркома и его сподручных, с одновременной, постепенной сменой состава комиссариата. Когда Ежов понял, чем на самом деле занимается его новый подчинённый, было поздно. К тому моменту, к сентябрю 1939 года, Берия занял должность начальника Главного управления Государственной безопасности, и у него было собрано полное досье на наркома внутренних дел Ежова Н.И., в котором отдельной строкой проходило «минское дело», в котором не последнюю роль сыграли показания Богдана Фёдоровича Гавриленко.

Берия не забыл спасённого им от расстрела партаппаратчика и в начале сорокового взял того к себе, на Лубянку.

А вот со Старковым Гавриленко познакомился в тюрьме: сидели вместе два месяца. Так как ни один, ни второй, несмотря на применяемые «усиленные методы допроса», не пошли на поводу у следователей и не подписали ни одной бумажки, оба снискали друг к другу уважение. А после была тёплая встреча в управлении, дружеские отношения…

Берия положил очки на стол, сверху кинул платок, после чего вторично, на этот раз более уверенно, приложился к бутылке с водой: и всё-таки как удачно он направил Гавриленко в особый отдел к Баграмяну. Вот и попробуй отрицать волю случая, или волю Господа.

Сделав три больших глотка, нарком поставил бутылку на стол, ладонью левой руки вытер влажный рот.

«Значит, Абакумов хочет перехватить диверсанта? Что ж, посмотрим, у кого быстрее получится. А потом хорошенько тряханём «танцора». После провала Абакумов сам всё выложит. Припомнит то, чего и не было. Впрочем, нет, сейчас нужно узнать то, что есть на самом деле».

* * *

Войдя в свой кабинет, Глеб Иванович первым делом закрыл дверь на ключ, прошёл к столу, распахнул папку, вынул несколько листов. Принялся смотреть один, второй… Нужная информация оказалась на третьем листе. Текст, написанный рукой генерала, гласил следующее: «Серов Иван Александрович. Завтра утром, в 07.30, ждать возле стадиона «Динамо», Ленинградское шоссе. 20 минут».

Рука полковника смяла сообщение, кинула листок в пустую, крайне редко используемую пепельницу.

Серов, Серов… Что ж, пожалуй, Паша прав.

Глеб Иванович присел на стул, открыл ящик стола, достал спички, поджёг бумагу. Лист быстро сгорел, оставив на дне пепельницы комочек пепла, который Старков тут же высыпал себе на ладонь, растёр и сдул с руки.

Серов. Серов…

Иван Александрович Серов, как человек и как руководитель, Старкову, революционеру и чекисту с многолетним стажем, был противен. Скользкая личность, с мягкой, как про себя подметил Глеб Иванович, сопливой, нестирающейся с лица улыбкой, пришедший в органы Госбезопасности в начале февраля в качестве простого сотрудника и в чине майора, этот, как, опять же, его оценил Старков, человек-проститутка, спустя всего десять дней неожиданно для всех превратился в заместителя начальника Главного управления рабочее-крестьянской милиции. И получил звание старшего майора. Спустя полгода Иван Александрович, не понятно, в силу каких обстоятельств (по управлению много бродило по данному поводу слухов), получил должность начальника второго (секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД СССР. И соответствующее должности звание: комиссар госбезопасности 3-го ранга. А ещё спустя два месяца, уже в чине комиссара 2-го ранга, Иван Александрович становится Народным комиссаром внутренних дел УССР. Вот так: за год из простого майора в наркомы. Как говорится, из грязи в князи. В данном случае поговорка точно была придумана для Ивана Александровича.

Именно там, на Украине, Серов познакомился с Жуковым. Того в сороковом направили руководить Киевским Особым военным округом, там-то они и подружились. И сохранили тёплые отношения по сей день.

Это было известно многим.

Глеб Иванович расстегнул ворот кителя, смочив из стакана ладонь водой, провёл ею по груди.

А теперь следовало вспомнить то, что было известно немногим для «легенды», в которую Серов должен будет поверить.

Впрочем, если быть искренним, у Старкова сразу по прочтении записки возникла шальная мыслишка: а что если не заморачиваться на встрече с Жуковым, а просто передать через Серова информацию Рокоссовскому? Мол, отбой, и всё. Каких-то несколько слов. Серов-то на данный момент был уполномоченным НКВД СССР по 1-му Белорусскому фронту. То есть напрямую контактировал с Костей. Но Глеб Иванович тут же отказался от этой идеи. Никто не мог дать никаких гарантий, что генерал не сдаст их всех, вместе взятых, Берии.

«Нет, – ход мыслей Глеба Ивановича вернулся в прежнее русло, – нужно вспомнить, что мне известно такого о Жукове, о чём не знает широкий круг и что Серов не станет перепроверять. Чему он поверит на слово и моментально передаст маршалу».

Глеб Иванович облокотился о столешницу, опустив на кулаки подбородок.

«С чего начать?

С взаимоотношений маршала с генералами? Как Жуков их матом кроет? Так это нормально, у нас иначе никак. С расстрела полковника Кинаева, дело-то до сих пор не закрыто? Или Крюкова, с его борделем? Отпадает. Тут нужна личная информация, такая, ради которой бы Жуков всё бросил и примчался в Москву. А ради генерала Крюкова не приедет. А что есть личного? Практически ничего. С гулькин нос. Может, взять довоенный период?

К примеру, в сороковом году Серов, будучи во Львове, имел близкие сношения с певицей Львовской оперы Эвой Бандеровской-Турской. Даже помог той, говорят, не без помощи Георгия Константиновича, выбраться в Румынию, убедив Берию в том, что он её завербовал. Впоследствии выяснилось, всё оказалось блефом: певица, покинув границы СССР, тут же забыла про все свои обещания (если они, конечно, вообще были обещаны, а не придуманы), за что Серов получил строгий выговор. А Эва, по данным, поступившим из-за рубежа, завела связь с видным эсэсовцем. Хороший рычаг для давления, но сомнительный. Потому, как, во-первых, он больше давит на Серова, а не на маршала, во-вторых: а имел ли сношения с певицей Жуков – вопрос. Да и во временных рамках далековато. Отпадает.

Так, может, зацепить всё-таки Крюкова? Как-никак, а этого бабника Жуков тягает за собой от самого Халхин-Гола, и на него, как говорил Фитин, уже целое досье лежит у Берии. Нет, не то. Жуков ради генерала себя выставлять не станет: проще от такого балласта отказаться, сдать НКВД. Маршальские погоны чище будут. Личное… Нужно только личное… Подожди, подожди, – Старков принялся с силой тереть лоб рукой. – С месяц назад Костя что-то говорил о семье Жукова. Вскользь. Мы, помнится, тогда ехали мимо дома маршала, и… Точно! Оно!»

* * *

Капитан Андреев кинул на импровизированный стол, наспех сделанный из двух чурбанов и положенной на них полуобугленной двери, изрядно потёртый, явно кем-то многократно пользованный маскировочный комплект:

– Одевайся.

Ким взял накидку, принялся её рассматривать со всех сторон.

– В первый раз, что ли? – поинтересовался Андреев и, получив утвердительный ответ, принялся показывать, как надевать костюм. – Раньше в тыл ходил?

– Не приходилось, – сам не зная почему, солгал Рыбак.

– Понятно. – Капитан помог Киму натянуть на тело, поверх гимнастерки, маскировочную накидку, затянул шнуровку на горле. – Но хоть какую-то подготовку имеешь?

– Да за меня не беспокойтесь. Я выносливый. Когда учился в университете, принимал участие в соревнованиях в беге на три тысячи метров. И в кроссе.

– Ясно, – скептично-глубокомысленно высказался Андреев и, присев на корточки, принялся затягивать шнуровку на сапогах капитана.

– Товарищ капитан, обузой не буду, – несколько обиженно высказался Ким. – Я выносливый. Если нужно, могу с грузом пробежать почти марафонскую дистанцию.

– Марафон – это хорошо. – Капитан поднялся, оправил на себе точно такую же, как и у Кима, маскировку. – Только, люба моя, немецкий тыл – не стадион, а мы не братья Знаменские[10]. И перестань «выкать»! Уйдём за линию, будет не до сантиментов. И вообще, постарайся поменьше болтать.

Андреев выглянул из палатки, выделил взглядом одного из своих бойцов:

– Панин, обед привезли?

– Ещё нет.

Ким сквозь распахнутый полог палатки бросил взгляд на солдата, к которому обратился капитан. Усатое, уставшее лицо сержанта на миг показалось Киму знакомым, но только на миг. Дальше взгляд опустился на обмундирование солдата: ворот гимнастёрки распахнут, без ремня, пилотка заткнута за голенище сапога.

– Вот твою… – матюкнулся капитан. – Опять где-то застряли. Как привезут – свистни.

– Есть, товарищ капитан!

– Ну и дисциплинка у вас… Прямо-таки запанибратская, – не сдержавшись, хмыкнул Ким, на что тут же получил острый ответ:

– Не запанибратская, а семейная. Я с ними воюю, ем, сплю двадцать четыре часа в сутки. А потому для нас другой устав писан. Мне в работе нужно быть уверенным в каждом из них, а для этого чувствовать каждого, как родню, а не как подчинённого. А потому ворот расстёгнутой гимнастёрки за нарушение устава не считаю. Если мы вам не подходим, – Андреев сплюнул на пол, – тут Бог, там порог.

– Так то в работе, – попытался сгладить обстановку Ким.

– А здесь тоже работа. – Разведчик присел на чурбан, заменявший стул, положил на стол автомат ППШ, принялся его разбирать для чистки и смазки. – Мы только под рассвет с задания вернулись. Сейчас с тобой снова в «поле». А людям отдыхать нужно. Кстати, советую осмотреть оружие. Заклинит в бою: подведёшь и себя, и нас.

Ким присел на соседний чурбан.

– Вижу, тебя не радует моё присутствие?

– А с чего мне радоваться? – Андреев поднял на уровень глаз возвратно-боевую пружину, стал внимательно её исследовать, будто с той могло что-то случиться. – Ты, люба моя, не девчонка, чтобы тебе радоваться.

– Так дело не пойдёт. – Ким склонился в сторону командира разведчиков. – Давай начистоту. Что тебя не устраивает? На твои полномочия я не претендую. Иду с вами всего один раз. Или тебе задание не по душе? Так приказ он на то и приказ, чтобы его выполняли. А если дело во мне… Забудь. Я такой же подчинённый, как и твои люди. Приказывай – буду выполнять. На погоны не смотри.

Андреев вставил в дуло шомпол, принялся прочищать ствол.

– Ладно, забудь. Не с той ноги сегодня встал. – Командир разведвзвода кивнул головой на автомат, выданный Киму. – Осмотри. Привыкни. Тебе с ним воевать.

Рыбак расстелил на столе чистую портянку, положил рядом с ней ППШ. Капитан скептически кивнул головой на материю:

– Смотри, чтобы нити в механизм не попали.

– Не впервой.

Ким отточенными движениями рук в несколько секунд разобрал оружие. Заметив восхищённый взгляд Андреева, капитан пояснил:

– Я под Москвой три месяца в окопах провёл. Зимой, с сорок первого на сорок второй. В 328-й стрелковой дивизии. В отряде лейтенанта Лазненко.

– Героя Союза?

– Его самого.

Капитан, на этот раз с невольным уважением, посмотрел на гостя.

– Наслышан.

– У нас тогда из двадцати семи человек осталось в живых четверо. Мне повезло, даже не ранило.

– А я в ту зиму учился на артиллерийских командирских курсах.

– Из артиллерии – и в разведку? – Ким улыбнулся.

– Случается.

Рыбак по голосу Андреева почувствовал: попустило. Командир разведчиков вроде как начал оттаивать. Но «давить» дальше чекист не стал: всему своё время.

За тонкой материей палатки послышался шорох.

– Товарищ капитан, – в полог просунулась коротко стриженная голова солдата, – кухня прибыла.

– Отлично. – Затвор ППШ со щелчком встал на место. – Давай, капитан, пойдём заморим червяка. Кстати, не забудь поесть селёдку, только потом не пей, потерпи. Жажда мучить не будет.

– Учту. – Рыбак тоже поднялся. – Но раз уж мы на «ты», то зови меня по имени.

– Евдоким? Слишком длинно.

– Зови просто – Ким.

– Коммунистический союз молодёжи? Подходит. Договорились!

* * *

Фронтовой израненный «виллис» вырулил по просёлочной дороге и вырвался к побережью Рижского залива.

– Эту местность мы освободили три дня назад, – крикнул майор Гавриленко, оборачиваясь к лейтенантам, сидящим на заднем сиденье. Ветер с залива уносил слова в сторону хвойного леса, из которого они только что выехали, а потому особисту приходилось напрягать горло. – Тут по лесам сейчас кого только нет. И немцы, и местные… Так что будьте осторожны. И всегда на стрёме. Не верьте никому.

– Долго нам тут придётся торчать? – поинтересовался старший лейтенант Иванец, не отрывая взгляда от залива.

– А кто ж его знает? – отозвался Богдан Фёдорович. – Но посидеть придётся. Да вы не переживайте, мужики. Если мои орлы перехватят вашего диверсанта раньше, сразу вас вызову. А вы пока отдохните. Я вам капитана Самойлова оставлю в помощь. – Гавриленко кивнул на водителя. – Он местность знает. Да и втроём веселее будет. Но, повторяю, в бой ни с окруженцами, ни с местными не встревать. У вас другая задача. – Заметив, как Свиридов, не отрываясь, смотрит на бескрайнее водное пространство, майор, с усмешкой, спросил: – В первый раз видишь море?

– Да, – радостно кивнул головой лейтенант. – У нас, в деревне, только речка. Неглубокая. А тут… Рыбы, наверное, много.

– Скорее всего, – усмехнулся Гавриленко и кивнул Самойлову в сторону огромного валуна, который торчал посреди песчаной отмели. – Правь к нему.

Машина притормозила.

– Всё, прибыли.

Майор спрыгнул на песок. За ним последовали офицеры.

Последним покинул машину Самойлов, прихватив с собой немецкий автомат.

– А к воде можно? – На мальчишеском лице Свиридова светилась радость.

– Давай. Только не купаться – вода холодная. Это вам не Сочи.

Лейтенанты прошли к заливу, не снимая сапог, вошли в воду. Иванец первым наклонился, зачерпнул в ладони солёную воду, плеснул себе на лицо. Свиридов последовал его примеру.

Гавриленко усмехнулся и, посмотрев на Самойлова, кивнул головой.

Длинная очередь, выпущенная из автомата, ударила в тела офицеров и обоих откинула воду, которая тут же окрасилась кровавым цветом. Гавриленко подошёл ближе, достал из кармана немецкий вальтер, произвёл по одному выстрелу в головы убитых «смершевцев». Бордово-грязное пятно ещё больше стало разрастаться вокруг мёртвых тел.

Самойлов сплюнул на тело убитого им Иванца.

– Могли бы и раньше шлёпнуть. Теперь назад тащиться. Бензина сколько сожрали…

– Раньше нельзя, – веско заметил майор, пряча оружие. – И что у тебя за манера плеваться? Смотреть противно.

«Виллис», развернувшись, рванул в обратную сторону, а холодная прибрежная волна всё продолжала и продолжала ласкать тела двух молоденьких лейтенантов, которые, сами того не подозревая, угодили в шестерёнки огромной, жестокой мясорубки.

* * *

Старков сделал три пересадки, прежде чем вышел на станции метро «Смоленская». Хвоста не наблюдалось и на этот раз: Глеб Иванович был в том уверен. Хотя на всякий случай поднялся по лестнице наверх, перепроверяясь, некоторое время постоял на улице, после чего вновь вернулся вниз, на перрон.

Кирилла Анисимовича не было. Старков устал стоять, прислонясь спиной к облицованной гранитной плиткой, колонне, а старик всё не появлялся.

Чекист вскинул руку с часами: без трёх минут восемь. «Ну что, кажется, всё».

Полковник с силой, не по уставу, сунул руки в карманы галифе. Собственно говоря, а на что он рассчитывал? На то, что дед, из любви к покойной, прибежит к нему? Зачем? Для чего? Женщину не вернуть. А чувства… Так на то они и чувства: сегодня остры, завтра притупились, послезавтра и следа не осталось. На кой старику подставляться, когда можно остаток дней прожить без проблем и волнений? Да и кто, он, Старков, ему, чтобы тот поверил? Свалившийся как снег на голову незнакомец? Сам бы ты поверил? То-то.

Послышался механический гул: прибыл новый состав. Глеб Иванович оторвался от колонны и уже хотел было сделать шаг в сторону вагона, как неожиданно перед ним выросла фигура мальчишки-подростка лет тринадцати. В сорочке-безрукавке, коротких брюках и сандалиях на босу ногу.

– Вы Старков?

Чекист от неожиданности растерялся.

– Предположим, – произнёс первое, что пришло на ум.

– А как звать? – шмыгнул простуженным носом пацан.

– Глеб Иванович.

– Кого ждёте?

– Кирилла Анисимовича.

– Покажите удостоверение.

«Неведомский прислал мальчишку», – догадался Старков. Извлёк из кармана документ, протянул мальчишке. Тот внимательно изучил «корочки».

– Держите. – Малец вернул чекисту удостоверение и тут же сунул руку в карман. – Дядя Киря просил передать это.

В руку Старкова лёг завёрнутый в простой тетрадный лист небольшой предмет, на ощупь – бочонок. Плёнка.

– А где сам Кирилл Анисимович?

Мальчишка как-то странно взглянул на полковника, подавленно, но одновременно дерзко, и кинулся бежать. Спустя несколько секунд его уже и след простыл. Старков даже не смог сообразить, куда тот подевался: то ли шмыгнул в вагон метро, то ли бросился с толпой выходивших пассажиров на улицу. И если бы не бочонок в руке, можно было бы подумать, будто пацана в метро и вовсе не было.

Впрочем, Глеб Иванович тут же решил последовать примеру мальчишки и юркнул в двери подъехавшего состава.

* * *

Паскуалина Ленерт не смогла встретиться с отцом Витторио. По причине того, что тот, по распоряжению Папы, убыл из Рима в Милан через час после разговора женщины со своим кумиром. Джузеппе Пачелли решил сорвать планы Канариса: живой, сбежавший с помощью Ватикана в Испанию адмирал мог стать причиной новых натянутых отношений, только на этот раз не с Гитлером, а с Гиммлером. А с рейхсфюрером Папа ссориться не хотел. Так судьба знаменитого разведчика была решена.

* * *

Бургдорф, тщательно скрывая отвращение, принялся есть то, что стояло перед ним. Он хотел мяса. Хороший кусок прожаренной с двух сторон телятины. Или свинины. Но вместо горячего бифштекса приходилось давиться обильно политым растительным маслом печёным картофелем с творогом.

Бургдорфу катастрофически не хватало еды. Маленькие порции, которые ставили перед ним, только на время утоляли голод. Через час снова хотелось кинуть хоть что-нибудь в рот. Хотя бы даже и этот чёртов картофель.

С левой стороны, глядя на него с нежностью, улыбалась Ева. Ещё одно неудобство.

Борман категорически запретил прикасаться к женщине. Ни он, ни тем более Бургдорф понятия не имели, как вёл себя фюрер с ней в постели. Пришлось придумать историю, будто ранение, полученное в результате взрыва, пока не позволяет заниматься «тем самым». Что будет дальше, двойник не знал. Только предполагал: скорее всего Ева попадёт под авто либо не успеет спрятаться во время авианалёта. Либо в один прекрасный момент у неё не выдержит сердце.

А жаль. Мнимому фюреру любимая блондинка Гитлера нравилась, даже очень. Стройная, изящная, холёная девушка была из того мира, о котором он, корректор Бургдорф, мечтал всю жизнь. Но тогда, в прежней, другой жизни, эта мечта была недосягаемой. Зато теперь то, о чём он вожделел всю свою сознательную мужскую жизнь, сидело перед ним, томно глядя ему в глаза, чуть приоткрыв алые, сочные губки (ни у одной из женщин корректора Бургдорфа не было таких губ) в ожидании чего-то неведомого, таинственного, возбуждающего и сладкого. И, парадокс судьбы, он, как и прежде, всё равно не имел права овладеть этим сокровищем.

Бургдорф почувствовал, как его ноги коснулась ножка красавицы. Сначала случайно, во второй раз – специально.

Мнимый фюрер почувствовал возбуждение.

– Любимый, если бы ты только знал, как я едва не умерла от страха, когда узнала о том, что…

На красивых глазках появились слёзы. Это ещё более возбудило Бургдорфа.

Корректор через силу изобразил на лице спокойную улыбку.

– Всё прошло, моя дорогая Чаперль. – Интересно, задал сам себе вопрос двойник, почему фюрер называл её таким странным именем? Борман по этому поводу ничего не сказал. Наверное, сам не знает.

Мысль о рейхслейтере помогла: возбуждение слегка спало.

– Ты передала родителям мою признательность, как я просил в письме?

После покушения на фюрера, когда Гиммлер и Геббельс тщательно «зачищали» следы, пришлось подумать и о том, как быть с Евой. Одновременно, как предлагал рейхсфюрер, ликвидировать и любовницу Ади, Геббельс не решился. По Германии в таком случае поползли бы различные слухи, в которые перепуганное население Германии поверило бы быстрее, нежели в официальную версию. Что могло отрицательно отразиться на их комбинации. Пришлось придумать письмо Еве, отпечатать его на пишущей машинке (с почерком у Бургдорфа, кроме подписи фюрера, ещё имелись проблемы: неправильно прописывались некоторые буквы), чтобы ту успокоить. Вместе с письмом, на всякий случай, ей выслали окровавленный китель фюрера. В подарок. И рисунок с места взрыва (Гитлер в своих письмах Еве любил делать рисунки).

– Конечно, дорогой. Они рады, что у нас всё хорошо. – Девушка положила на стол нож и вилку. И как-то странно взглянула на мужчину. – Может, уединимся?

– Дорогая, ты же знаешь, мне нельзя…

– Только поиграем, в мелодию. – Ева привстала, и Бургдорф снова почувствовал напряжение промеж ног. – Ты такой смешной, когда насвистываешь одну из своих любимых серенад. Я так соскучилась по этим минутам. Подари их мне, хоть чуть-чуть. Полчасика… Идём к камину…

* * *

Глеб Иванович по старой привычке постучал условным знаком: два коротких удара, три длинных. Спустя несколько секунд дверь приоткрылась.

– Давненько ко мне не заглядывал, – послышался мужской голос в тёмном коридоре. – Заходи осторожно, не споткнись. Лампочка перегорела, а достать новую проблема.

С ФЭДом, как прозвали друзья Игоря Ивановича Лошицкого, Старков был знаком более двадцати лет. Впервые они пожали друг другу руки весной девятнадцатого, и с тех пор судьба их более не разводила. Только Глеб Иванович пошёл по линии ВЧК, а Игорь Иванович по линии просветительства: Лошицкий работал в Комиссариате народного просвещения и некогда, в тридцатых, даже лично был знаком с Антоном Семёновичем Макаренко. После встречи с которым, точнее, после подарка Антона Семёновича, а то был фотоаппарат, друзья и дали Игорю Ивановичу прозвище ФЭД[11].

Старков протянул руку, нащупал пальцы хозяина квартиры:

– Веди. Почему не позвонил? Я бы привёз.

– Ага, года через три, – донёсся сварливый голос Игоря Ивановича. – Да и привык я уже. Днём и так видно. А вечером всё знаю на ощупь.

Лошицкий толкнул следующую дверь, ведущую в зал, в котором тоже было не очень светло: единственная лампа под потолком горела в полнакала.

– С чем пришёл? – Хозяин кивнул на диван, сам устроился на стуле. – Чай будешь? Или что покрепче?

– Не сегодня. – Старков расположился в уголке, так чтобы локоть левой руки опустился на валик. – Да и желания нет.

– Что случилось?

– ФЭД, – Глеб Иванович вытащил из кармана цилиндрик, который получил от мальчишки в метро, протянул хозяину квартиры, – мне нужны фотографии с этой плёнки.

– Сделать не проблема, только у меня нет закрепителя… – начал было говорить Игорь Иванович, но полковник его остановил жестом руки.

– Пойми, я не могу это отнести в нашу лабораторию. Мало того, говорю, как на духу: никто не должен знать о том, что плёнка была у тебя. И вообще, будет лучше, если ты потом забудешь о моей просьбе. Со своей стороны, обещаю: о том, что плёнка была в твоих руках, никто не узнает.

– Ох, не нравится мне твой тон. – Покачал головой Игорь Иванович. – Не буду спрашивать, что к чему. Понимаю, не на Марсе живу. Но… Ответь только на один вопрос: неужели так всё плохо?

– Хуже некуда. И единственное, что может мне помочь – фотографии. Кстати, из-за этого бочонка погибли два человека. Тот, кто сделал снимки, и его мать. Теперь ты меня понимаешь?

– Хорошо, – обречённо кивнул головой Лошицкий. – Завтра к вечеру будет готово. – И тут же вскинулся: – А вот чай всё-таки попьёшь. На себя посмотри! Когда в последний раз ел? Щёки впалые, глазницы, как у покойника. Живота совсем нет. Сиди и жди. Кормить буду. И вздремни, пока подогрею. Как говорится, если уж воевать, так на сытый желудок.

* * *

И всё-таки Бургдорф не смог себя сдержать.

Тело, красивое тело Евы было рядом. Она о чём-то ему говорила, смеялась, а он молчал, глядя на её шею, вырез платья, приоткрывающий верхнюю часть полушарий груди. Стройные ножки тоже были перед его глазами: она присела на ковёр, у камина. Поманила его к себе.

Бургдорф держался долго. Так ему показалось. Но всему имеется предел.

Едва Ева коснулась рукой его щеки, едва нежные пальчики провели по его волосам на голове, спустились по шее к груди и прижались к ней, Бургдорф не выдержал и потянулся к желанному женскому телу.

У корректора давно не было женщины. Очень давно. А такой шикарной женщины у него не было никогда. А потому он себя повёл с Евой, как драгоценностью. Двойник не бросился в сексуальном голоде на неё. Не кинулся, будто голодный волк на мясо.

Он нежно обнял девушку, ещё более нежно притянул её к себе.

Ева затрепетала в объятиях мужчины.

Губы Бургдорфа коснулись её шеи, опустились ниже…

Руки сами собой находили застёжки на женской одежде, опускались ниже…

Корректор Бургдорф знал, как нужно ублажать женщин, доводить их до обезумевшего состояния наслаждения. Помнил, что они любят и как могут потом отблагодарить. А потому, не задумываясь, стал с Евой делать то, о чём его всегда просили бывшие любовницы.

Но едва он приступил к самым откровенным ласкам, как в тот же миг женщина напряжённо сжалась, ужом выбралась из-под него и, быстро перебирая ногами, ползком кинулась к стене.

Ева, прижавшись спиной к холодной каменной панели, с ужасом смотрела на Бургдорфа.

– Вы кто? – в ужасе произнесли дрожащие девичьи губы.

* * *

Станислав Миколайчик долго ворочался в кровати, пытаясь уснуть, но сон никак не шёл.

Последняя телеграмма, подписанная Черчиллем, привнесла в кровь премьера сильнейшую дозу адреналина. «Наконец-то “бульдог” дал гарантии в оказании помощи восстанию. Неужели он скоро увидит Варшаву? Пять лет, пять долгих лет вдали от родины! И столько всего произошло за это время…»

Мысли сами собой вернулись в тридцать девятый год. В тот далёкий, трудный тридцать девятый…

В отличие от Сикорского, своего предшественника на посту главы правительства, который в то время находился во Франции, Станислав Миколайчик, с винтовкой в руках, принял активное участие в обороне Варшавы. До сих пор со слезами на глазах премьер вспоминал, как ему, вместе с группой польского Сопротивления, пришлось в спешке уходить из родного города.

Его отряд покинул Варшаву последним. Когда немцы входили в столицу Польши, они оставляли город с другого конца. Миколайчик по сей день помнил, с каким презрением смотрели на него варшавяне, в основном женщины: казалось, что они обвиняли именно его в том, что он бросает их на растерзание гитлеровцам. Помнил и боль, которая сковала сердце. Только что тогда он мог сделать? Отдать свою жизнь, чтобы задержать фашистов на один шаг? Чтобы те после просто переступили через его труп и всё равно продолжили гнусное дело? «Да, может быть, нужно было поступить именно так. Только это ничего бы не изменило, – успокаивал себя после будущий премьер. А так, он смог нанести больший вред врагу и принести большую пользу родине».

Потом была эмиграция. Сначала Венгрия. Затем Франция. В Париже к моменту его прибытия Сикорский успел создать польские военные формирования. К ним-то и примкнул Станислав Миколайчик.

Сейчас, в эту душную июльскую ночь, в британском посольстве, которое расположилось на Советской земле, в центре Москвы, премьер правительства оккупированной страны, наверное, в сотый, если не в тысячный, раз задавал сам себе один и тот же вопрос: как так вышло, что Гитлер уничтожил своих же союзников? Точнее, почему так решил Гитлер, Миколайчику было понятно: большинство стран, с кем фюрер заключил договор о сотрудничестве, вскоре легли под сапог Германии. Нет, премьера мучил иной вопрос: как вышло, что они прошляпили намерения Гитлера? Почему проглядели его? Как получилось, что тот их провёл, словно слепых котят? Где они допустили ошибку? Ведь в руководстве страны находились далеко не глупые люди. И ответы на эти вопросы никак не желали проявиться.

Мужчина, ёрзая, принялся поудобнее устраиваться на узкой, металлической кровати. Сон никак не хотел приходить. Новые воспоминания сами собой хлынули в уставший за день мозг премьера, будто кадры старой, потёртой кинохроники.

Вот он в пригороде Варшавы с винтовкой в руках отстреливается, прикрывая отступающий отряд. Руки до сих пор помнят вес оружия, а плечо ощущает отдачу приклада. Новый кадр: в Будапеште. Арест. Тюрьма. Одиночная камера. Его не допрашивают: нет смысла. И так понятно: заключённый – враг гитлеровского режима. Впрочем, арест длился недолго. Выпустили, но настойчиво рекомендовали покинуть пределы страны. Париж. Тогда, в тридцать девятом, столица восторгов не произвела на него никакого впечатления. Город как город. В сравнении с его размеренной, спокойной, родной Варшавой, Париж показался чересчур суетливым, шумным, нервным. Следующая лента кинохроники: они с Сикорским на пароме. Плывут в Британию. Следующий кадр. Беседа с Сикорским в его квартире. Это было весной сорок третьего года. Когда к Сикорскому пришло сообщение о том, что немцы обвинили Советы в Катынской бойне. Данный кадр отчего-то припомнился во всех деталях.

Генерал сидел в своём любимом кресле, в тёплом халате поверх шёлковой сорочки, с бокалом, наполненным виски, в правой руке, ладонью левой руки отбивая по кожаному подлокотнику такт звучащей из радиоприёмника джазовой композиции. Настроение у премьера, как тогда отметил Миколайчик, было превосходным.

– Нет, хотя я не люблю джаз, – Сикорский сделал большой глоток из бокала, – но вынужден признать, у этой музыки будет огромное будущее. Есть в ней нечто волнующее. Я бы даже сказал, чарующее. Согласны со мной?

Миколайчик пожал узкими, вялыми плечиками:

– Я не разбираюсь в музыке.

– Я тоже. Но, что-то в этом есть… – Генерал отставил бокал на инкрустированный позолотой, миниатюрный столик, стоящий рядом с креслом хозяина дома. – Однако я вас позвал вовсе не для того, чтобы обсуждать музыку. Станислав, – Миколайчик помнил, как он в тот момент напрягся. В голосе премьера прозвучала некая торжественность, совсем не соответствующая данному моменту и внешнему, домашнему, облику генерала. – Гиммлер решил вступить со мной в контакт.

Сикорский специально сделал паузу, наблюдая за реакцией гостя. А посмотреть было на что. Миколайчик, выпучив глаза, в упор смотрел на генерала и не мог произнести ни слова.

– Вы удивлены? – удовлетворённый произведённым впечатлением, продолжил мысль премьер. – А я, признаться, нет. Я ждал этого момента. Правда, не знал, когда он наступит, но знал, что настанет такая минута, когда Германия снова захочет вести с нами диалог.

– Это немыслимо, – наконец-то смог выдавить из себя Миколайчик. – Мы не имеем права вступать в диалог с гестапо.

– А кто говорит о гестапо? – Сикорский снова потянулся за бокалом. – Гиммлер не так глуп, как у нас его рисуют журналисты и некоторые политики. Да и я сам напрямую не стал бы с ним контактировать. Нет, в данной ситуации он поступил мудро, не побоюсь этого слова. Гиммлер создал следственную комиссию. И теперь через посредников, через Красный Крест, предлагает нам принять участие в расследовании преступлений большевиков.

Пока Сикорский высказывал переработанную им информацию, Миколайчик успел прийти в себя.

– А вы уверены, что это не ловушка? В Катыни, насколько мне известно, поработали не только НКВД, но и господа из ведомства Гиммлера.

– Сомневаюсь, – отмахнулся инициатор встречи. – Я как политическая фигура для Гиммлера интереса не представляю. Да, да, Станислав, не удивляйтесь. Нужно смотреть правде в глаза. Ну, предположим, арестует меня гестапо. Что дальше? Ничего. Британия за меня не вступится, вы это прекрасно знаете. О планах союзников я ничего не знаю, потому как они нас в них не посвящают. Чем я могу быть интересен Гиммлеру? Ничем! А вот в этом деле я могу стать очень даже полезен. И в нём, как это ни странно звучит, мы с гестапо временно становимся союзниками.

– Будущие поколения поляков, тех поляков, чьи родственники погибли в гитлеровских застенках, не простят нам контактов с немцами. – Миколайчик понял, куда клонил премьер. И эта «дорога», выбранная Сикорским, ему очень не понравилась. – Даже если это будет касаться Катыни.

– А при чём здесь поляки? – Генерал в удивлении вскинул брови. – Станислав, честное слово, потрясён. А вы, оказывается, альтруист. – Бокал снова вернулся на столик. – Польша должна остаться под нами. Точка! А каким способом это будет сделано – вопрос второго плана. Говорите, будущие поляки не простят? Если Польша окажется под пятой Сталина, вот этого они нам действительно не простят. А всё остальное… – Генерал небрежно махнул рукой. – Если мы будем у власти, поверьте, никто и не вспомнит, что мы контактировали с гестапо. В конце концов, я знаю, как затыкать рот историкам и всякого рода демагогам.

– И тем не менее это станет грязным пятном на нашей репутации. – Продолжал настырно гнуть свою линию Миколайчик.

Сикорский, облокотившись о подлокотники, чуть привстал, чтобы приблизить лицо к собеседнику.

– Станислав, с такими убеждениями мы с вами не споёмся.

– Я не могу представить, что мы будем вести диалог с фашистами. Впрочем, как и с большевиками.

– Ну, слава Всевышнему, а то я было подумал, что вы стали сторонником Сталина. Станислав, вы никогда не задавали себе вопрос: почему Черчилль терпит нас у себя?

Миколайчик растерянно посмотрел на хозяина встречи:

– Потому что… – Будущий премьер запнулся. Нет, ответ, казалось, плавал на поверхности, но вот как его сформулировать, Миколайчик не знал. – Британия наш союзник… Договор ведь до сих пор имеет силу.

– Глупости. – Сикорский прищурился. – О чём вы говорите, какой договор? Черчилль нас терпеть не может. В том числе и по причине договора. Не забывайте, Англия вступила в войну с Гитлером исключительно благодаря этой бумажке. А у Черчилля в скором времени предстоят перевыборы. И кто даст гарантию того, что за него проголосуют те, у кого в этой войне, начавшейся в Британии именно по причине нашего соглашения, погибли отец, мать, брат, сестра, любимая? Никто! Да будь у «Уинни» такая возможность, он бы давно нам дал пинком под зад. Единственное, за что он нас терпит, так это за будущее. За то, что мы сможем вернуться в Варшаву, встать у руля власти и… Выполнять его, Черчилля, указания. Что, как вы понимаете, есть намного лучше для Польши, нежели власть большевиков. Именно ради этого я и пойду на контакт с Гиммлером. Именно ради этого мы до сих пор берегли наши структуры в Польше, не разрешая им вступать в сопротивление немцам.

– Я ещё год назад заметил, что мы практически не воюем с фашистами.

– Правильно. – Подтвердил кивком головы Сикорский. – Мы ведём тактику Черчилля. Кстати сказать, мудрую тактику. Мы бережём силы для финального броска. Пусть сейчас в Польше ведёт активное сопротивление большевистское подполье. Чем больше их сдохнет – тем проще нам будет взять власть. Главное, Станислав, не упустить момент. Мы должны будем чётко вклиниться в раздор между немцами, русскими и нашими польскими врагами в ту минуту, когда все эти три силы будут полностью обескровлены. И вот тогда мы, с нашими сохранёнными структурами, возьмём власть в свои руки при минимальных потерях.

– Но может всё-таки в контакт с Гиммлером не стоит вступать? – опять-таки, решил настоять на своём Миколайчик.

– Нет, – убеждённо тряхнул головой генерал. – Катынь подорвёт авторитет Советов. Сталин во второй раз побоится наступить на одни и те же грабли. Катынь станет нашей подстраховкой.

Против такого аргумента Миколайчик противопоставить ничего не смог.

Премьер-министр перевернулся на другой бок.

Да, тогда Сикорский вроде как всё просчитал. Кроме одного. На каждого политика в этом мире имеется компромат. На каждого. И в нужный момент им можно воспользоваться. Что и произошло с Черчиллем.

Миколайчик только догадывался о причинах, заставивших «бульдога» встать против Сикорского. Но и этих догадок хватило с головой, когда началась грызня промеж двух премьеров. Поначалу Черчилль отнёсся к факту контакта Сикорского и Гиммлера спокойно. Наступить на хвост чертяке, «дядюшке Джо» – святое дело. Однако потом «бульдог» занял противоположную позицию. Мало того, приказал Сикорскому забыть о Катыни до лучших времён. Что взбесило генерала. Потому как это был удар по его личной репутации. Теперь, после требования Черчилля, каждый даже самый мелкий клерк в департаменте Сикорского, знал, кто настоящий хозяин, а кто так, фикция. И генерал решил сыграть по-своему.

Миколайчик, видя ту грызню, несмотря на просьбы премьера поддержать его, решил отойти в сторону. И правильно сделал, иначе бы и он оказался в том злосчастном самолёте, в котором погиб генерал с дочерью. После показательной смерти премьера новый глава польского правительства решил ни в коем случае не проявлять самостоятельности.

Даже на эти переговоры в Москву он вылетел по приказу Черчилля. Сам бы он чёрта с два решился на разговор со Сталиным.

Тут Миколайчика разобрал смех. Дело в том, что авторитаризм имеет массу отрицательных сторон, одной из которых и, пожалуй, самой главной является безынициативность подчинённых. При авторитаризме, иначе говоря, при диктатуре, диктатор должен быть морально готов к тому, что все, кто ему подчиняется и выполняет его волю, делают это только и исключительно так, как велел хозяин. Результат – диктатор ни на кого не может положиться. Потому, как он сам, лично, приучил людей всё выполнять «от и до», без каких-либо отступлений вправо или влево. Что логично приводит к катастрофичным ситуациям.

Когда сам собой назрел вопрос о сроках начала восстания, Миколайчик после совещания, на котором, казалось бы, всё было решено, неожиданно попросил у Черчилля аудиенции, во время которой он поставил британского премьера перед фактом: мол, Варшаву оставляют военизированные части. Город фактически свободен. Генерал Комаровский готов поднять людей в любой момент, когда вы скажете. Можно, естественно, при вашем желании выбросить десант. Армия Крайова десант поддержит. Но опять же оговорюсь, при вашем желании.

В тот момент польский премьер с удовольствием снял с себя ответственность, отдав право решить судьбу польского народа британскому премьеру.

Теперь полусонный премьер с язвительной улыбкой вспоминал, как Черчилль оторопело смотрел на него, впервые не находя слов.

Британский премьер, выслушав робкий голосок Миколайчика, в ту минуту, понял, какую совершил непростительную ошибку, когда ликвидировал Сикорского. Мёртвый генерал, будь он сейчас живым, не стал бы спрашивать его о том, стоит ли начинать восстание? Он бы его просто начал. Сам. Лично. И не ждал бы десанта. Он бы его потребовал. И обратился бы за помощью не только к Черчиллю, но и к Рузвельту. И получил бы её. И не ставил бы его, Черчилля, как эта стоящая перед ним бестолочь, в неприятное положение.

Черчилль тогда только отмахнулся от Миколайчика. В тот момент ему было не до каких-то там поляков. Серьёзные проблемы на Западном фронте волновали британского премьера значительно больше, нежели заварушка в оккупированной Варшаве. Успеем ещё с ней разобраться. Немцы ушли? Замечательно. Завтра обо всём и поговорим.

Но завтра было поздно. Немцы начали возвращаться к Варшаве. И Черчилль во второй, но не в последний раз пожалел о смерти Сикорского.

А в скором времени британский премьер вообще решил выслать, хоть на короткое время, Миколайчика из Лондона. Для того чтобы «прозондировать почву». Какую почву, если с премьером даже никто не хочет встречаться?

И вот неожиданная телеграмма от Черчилля. «Бульдог» сообщил, что даёт гарантии в оказании помощи восстанию. Тому самому восстанию, о котором шла речь десять дней назад и о котором в Лондоне все забыли. Но забыли только в Лондоне, сам себе сказал польский премьер, снова переворачиваясь на спину. В Варшаве Комаровский до сих пор ждёт приказа. Любопытно, что могло произойти в Лондоне сверхъестественного, если «бульдог» всерьёз заинтересовался Варшавой? Может, Бур предупредил, что начнёт сам, без Делегатуры? Он способен. И ещё одна любопытная странность: в обтекаемом тексте телеграммы. Такое чувство, будто Черчилль, с одной стороны, хочет, чтобы восстание началось, а с другой – ещё не определился. Сомневается. «А завтра, нет, – поправил себя Миколайчик, – уже сегодня, переговоры со Сталиным. И как поступить?»

Премьер сунул голову под подушку: нет, с такими мыслями точно не уснёшь. А завтра серьёзная встреча. Снотворное, что ли, принять?

* * *

– Теперь вы меня понимаете?

Бургдорф сидел рядом с молодой женщиной, тоже опершись спиной о стену. Настолько рядом, что мог взять в свою руку её ладонь. Мог, но не брал: боялся.

– Значит, фюрер мёртв? – Ева всё ещё не могла поверить в то, что только что услышала.

– Да. Но сейчас вас должно беспокоить не это. Пусть жестоко звучит, однако фюрера не вернуть. А вот мы тоже можем последовать вслед за ним. Если не составим наш тандем в противовес их квартету. Я всеми силами пытался избежать этой судьбы. И каков результат? Посмотрите на меня. Я здесь. Под постоянным наблюдением. Круглосуточно. – В словах Бургдорфа послышались нотки горечи. – Я один, и уже на пределе. А ведь прошло всего десять дней! Всего десять! У меня постоянно ощущение, будто меня вскоре тоже отравят или подорвут, как фюрера. Или придумают ещё что-нибудь. Я устал! Устал контролировать каждый свой шаг. Каждое произнесённое слово. Каждый жест. Я проклинаю свою судьбу.

Последнюю фразу Бургдорф произнёс всхлипнув.

– Тише, – еле слышно произнесли губы девушки, а её ручка тут же сжала ладонь корректора. – Говорите тише.

– Вы мне поможете? Да? – «Двойник» заглянул в глаза девушки. – Не ради меня, ради себя. Если вы мне не подыграете, нас убьют. Я… Я конченая фигура. Но вы! А я не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Вы единственный человек, которого я рад видеть в этой серости и унылости. Простите, что полез к вам… Не знаю, как это произошло. Оно как-то само собой вышло. На меня что-то нашло. Я потрясён вашей неотразимой красотой. Простите… Простите меня! Такого больше не повторится! Клянусь!

Бургдорф наклонился и прижался губами к руке девушки.

– Бедный… Бедный Ади, – тихо промолвила Ева и другой рукой, поначалу нерешительно, а потом более уверенно погладила «фюрера» по голове.

* * *

Запись разговора между Бургдорфом и Евой Браун была передана Борману в пять часов утра. Ради неё рейхслейтер даже вскочил с постели. После чего два часа слушал ленту, постоянно прокручивая её на начало.

* * *

Из оперативных сводок: в течение 31 июля войска 1-го Прибалтийского фронта в результате стремительного манёвра танковых соединений и пехоты с боями овладели основным узлом коммуникаций, связывающим Прибалтику с Восточной Пруссией, – городом Иелгава. Войска 3-го Белорусского фронта, развивая успешное наступление, овладели уездным центром Литовской ССР – городом Мариамполь, узловой железнодорожной станцией Козлова-Руда, также с боями заняли более 900 других населённых пунктов. Войска 1-го Белорусского в результате упорных боёв штурмом овладели городами и крупными узлами коммуникаций Седлец и Минск Мазовецкий – мощными опорными пунктами обороны немцев на подступах к ВАРШАВЕ…

* * *

Отец Эдуардо Домотер с поклоном принял предложение Папы и опустился на один из стульев, стоящих у широкого письменного стола, на который указал лидер католической церкви. Сам Пачелли остался стоять: он всю ночь просидел, работая над почтой, а потому хотелось немного размять ноги. К тому же, в сравнении с физически мощным, крупным настоятелем собора Сан-Антонио Ди Пегли, Папа Пий XII смотрелся худеньким мальчишкой, что некогда отметила Паскуалина, и священника данный факт крайне раздражал. Пачелли об этом сравнении постоянно вспоминал, когда отец Домотер приезжал в Рим.

– Секретарь сообщил вам о моей просьбе встретиться с представителями спецслужб Берлина?

– Нет, Ваше Святейшество. Он только передал о вашем желании меня видеть.

– Значит, вы ничего не знаете. Чай? Кофе?

– Спасибо. Я позавтракал.

– Что ж, в таком случае не станем терять время. – Пачелли, заложив руки за спину, принялся вытаптывать невидимую тропинку на лакировке паркета. – Германия – страна двуликая. Я имею в виду религиозный аспект. И чья вера станет доминирующей – вопрос. Но вот подтолкнуть массы, чтобы они пришли к нам, мы в состоянии. Я проанализировал информацию, поступающую ко мне. Мы, как оказалось на данный момент, являемся единственной жизнеспособной структурой, не протестанты, а мы, и, хочу заметить, нацисты данный факт признали, которая в состоянии помочь несчастным немецким солдатам и офицерам спастись от красной заразы после поражения Третьего рейха. Да, да, мой дорогой друг. Именно поражения. Что поделаешь? К сожалению, большевики наступают слишком стремительно. А союзники отчего-то решили им помочь. Мы не союзники. И мы терпеть не можем большевиков. Кстати, советую вам пока временно воздержаться от высказываний по поводу как тех, так и других. Сегодня лучше молчать и действовать. Точнее, действовать молча. А теперь о том, ради чего я вас вызвал в Рим. Сам Господь привёл в наш дом двух генералов. Именно по причине будущего проигрыша Германии. Так вот. Я попрошу вас выслушать их. Проанализировать информацию, которую они предложат. И сделать отчёт, сформулировав в нём только самое главное. Пусть эти люди сообщат свои идеи по поводу того, как они видят ближайшее будущее Германии? Как у себя, в Берлине, они рассматривают данную проблему? Немаловажен и тот факт, что они могут предложить нам? Особое внимание попрошу вас обратить на пожилого гостя. Мне крайне важно узнать вашу оценку по его поводу.

– Вы хотите понять, с кем из них стоит иметь дело, а с кем нет? – уточнил отец Домотер.

Папа поморщился.

– Помогать мы обязаны всем, кто к нам обращается. Помогать – единственное благо, которое нам предназначено свыше. Но подчас помощь может быть не во благо, а во вред. Как пастырю, так и пастве. Я бы не хотел, чтобы кто-то пострадал от нашего безрассудного поступка. Тем более церковь.

– Я понял, Ваше Святейшество.

– Иного и не ждал. И ещё. Очень вас прошу, отец Домотер: ничего и никому не обещайте! Ни от своего имени, ни от имени церкви. Всему своё время. У вас есть ко мне вопросы?

– Да, Ваше Святейшество.

– Спрашивайте.

Отец Домотер поёрзал нижней частью тела по краю стула.

– Можно поинтересоваться, почему вы выбрали именно мою кандидатуру?

– Тому имеется несколько причин. Вы придерживаетесь тех же взглядов, что и я. Вы проживаете в Генуе. И, наконец, вы поддерживаете тесный контакт с представителями Красного Креста.

Отца Домотера ответ удовлетворил. Теперь для него картина в основном стала ясна. Папа придерживался прогерманских взглядов. Об этом знали все. Более того, пронацистских взглядов, которые также поддерживал и отец Домотер. Далее. Генуя являлся портовым городом. Прямая связь с Америкой, Азией, Австралией. Если иметь убедительные документы, которые предоставит официальная миссия Красного Креста, можно спокойно скрыться из Европы в любую точку планеты. В голове отца Домотера сразу всплыла фамилия графа Бернадотта. Но перед тем как продолжить логическую цепочку, священник решил кинуть пробный шар:

– Отчёт о проведённой встрече дать в письменном виде?

Шар попал в цель.

– Эдуардо, вы это спросили специально? – Пачелли встал напротив священника. – Вы мне не доверяете?

Значит, полная конспирация.

– Простите, я…

Домотер начал приподниматься, но Папа, положив ему руку на плечо, приостановил движение.

– Эдуардо, есть и иные причины, по которым я выбрал именно вашу кандидатуру. Напомнить о них?

– Думаю, не стоит.

* * *

Светало. Лёгкий туман опустился над берегом и водной гладью залива. Ким, в который раз за ночь, поднёс к глазам бинокль, осмотрел мелкую рябь чёрной на вид, плотной, как техническое масло, воды. Никого и ничего.

Далеко за спиной, сотрясая землю, стали раздаваться поначалу одиночные, а после плотные, частые разрывы снарядов: артиллерийская подготовка. Начался новый фронтовой рабочий день.

Ким повернулся в сторону Андреева, прошептал:

– Нас не накроют?

– Нет, – так же тихо, только уверенно, отозвался капитан. – Гавриленко договорился со штабом: эту местность пехота будет проходить без артподдержки.

Ким кивнул в сторону побережья:

– Немцы. Патруль.

– Сам вижу. Пристань охраняют.

Ким вжал голову в траву: вдоль берега шёл немецкий наряд из трёх человек, с собакой. Осматривали побережье.

Андреев бросил взгляд на циферблат часов:

– Судя по всему, маршрут составляет два-три километра. Они на этом участке за час прошли три раза.

– Как думаешь, почему идут только вдоль берега, не заходя в лес? Вон, видишь, даже поссать – и то решил в залив.

– Боятся, – уверенно отозвался капитан, поднося бинокль к глазам.

– А собаки не учуют?

– Не должны. Следы махрой просыпали. Столько добра перевели… – Андреев протянул бинокль Киму. – Будь особенно внимателен: туман опускается. Самое время для высадки. Если твой человек не объявится сейчас, до ночи его не жди. Днём лезть на рожон нет никакого смысла.

Один из немцев вдруг остановился, наклонился, что-то поднял с земли. Над побережьем раздался восторженный смех. Вскоре счастливец показывал своим друзьям находку.

Ким придавил линзы оптики к глазницам.

– Янтарь, – шёпотом передал разведчику. – Радуется, гад. А камень действительно замечательный. Светлый, прозрачный и что-то внутри…

– Ты не на камни смотри, а на море, – так же тихо, но грубо оборвал Кима капитан. – Тоже мне, естествознатель.

Туман тем временем становился плотнее. Ещё минут двадцать назад водная гладь залива была видна, как на ладони. И вдруг, будто по мановению руки невидимого фокусника, на берег упало белесое покрывало, быстро скрадывая под собой всё, что находилось по пути. Ещё несколько минут назад Ким сквозь цейсовскую оптику мог обозревать довольно обширное водное пространство. Теперь же в бинокль просматривалась только узкая полоска воды возле каменистого берега, которая, на неопытный взгляд чекиста, шириной была не более трёх метров и в длину метров восемьсот

Рыбак чертыхнулся:

– Да разве его в таком молоке увидишь?

– А ты не рыскай биноклем, не рыскай! – Андреев сунул в рот травинку, сжал её зубами. – Наблюдай только за своим участком. За другими хлопцы присмотрят. Если твой человек прибудет сейчас, обязательно себя чем-нибудь выдаст. Ластами всплеснёт. Маской сверкнёт. Оступится – тут дно каменистое. Опять же, нужно снять баллоны – на воде всё отразится. Так что гляди в оба!

Ким и смотрел. До боли в глазах. Но ничего, что бы привлекло внимание, так и не увидел.

* * *

Глеб Иванович прибыл к стадиону «Динамо» в семь часов ровно. Прошёлся по искореженному, в рытвинах, тротуару, со стороны западной трибуны, смотрящей на Ленинградское шоссе. Присмотрелся к толпе у остановки, отмечая профессиональным взглядом выделяющихся людей. Вроде никто к наружному наблюдению отношения не имел. Что подтвердил и подъехавший трамвай: остановка вмиг опустела. Снова принялся всматриваться в лица прохожих. И горло чекиста вдруг перехватило от нахлынувших, волнующих переживаний.

Чёрт возьми, на его глазах люди, как прежде, как до войны, спешили на работу! Суетливо торопились: кто озабочено, кто с улыбкой, кто в панике, что опаздывает. Но это была мирная жизнь. Конечно, ещё не в полном понимании «мирная», потому как вокруг виднелись то тут, то там редкие полуразрушенные здания: всё-таки ПВО не смогли полностью спасти столицу от налётов вражеской авиации. Хотя, в сравнении с Ленинградом, столица была сохранена уникально. Вон, даже проезжая часть почти целая. Правда, в парке вместо деревьев торчали пеньки: лес вырубили на отопление. И тем не менее это была уже иная жизнь, отличная от той, недавней, военной. Более спокойная и размеренная.

Наблюдая за организованной суетливостью, творящейся на улице, Глеб Иванович неожиданно подумал: только вот так, по утрам, и можно понять, чем на самом деле живёт город. День и вечер – время приезжих, с их бестолковой сутолокой, глазением по сторонам, массой вопросов и несдерживаемых эмоций. А вот утро – время хозяев города. Когда жители столицы целенаправленно устремляются в жилы и вены города: на фабрики, заводы, в больницы, школы, учреждения. В это время никто не задаёт вопросов, не смотрит по сторонам, не дефилирует походочкой «вразвалочку». Все спешат, торопятся, хотят успеть. По утрам нет места праздности. Утро – время трудового человека.

А потому, – тут же переключился Старков, – вычислить наблюдение в такое время суток проще простого. Да, неслучайно Серов назначил именно этот час и это место. Площадка открыта со всех сторон, наблюдателю негде спрятаться. А стоящий или медленно идущий неприкаянный молодой человек в толпе спешащих на работу людей будет выделяться, как… Глеб Иванович не стал продолжать мысль.

Старков заранее приготовился к встрече. Надел старый мешковатый костюм, в котором его худая, сухая фигура смотрелась сутуло и по-старчески жалко. На нос нацепил очки, на голову натянул кепку. Ни дать ни взять, пенсионер-иждивенец, вышедший на прогулку.

Утром на больного старика никто не обратит никакого внимания: мало ли по какой нужде дед вышел на улицу? А вот он сам имел возможность спокойно остановиться, присесть, оглядеться по сторонам – провериться. И хотя Глеб Иванович убедился, что в последние дни его никто не «пас», но, как говорится, бережёного…

Впрочем, проверка ничего не дала: никто газет не читал, никто не прогуливался. Только организованное, целенаправленное движение.

В семь тридцать две рядом с чекистом притормозил выкрашенный в чёрный цвет ГАЗ-М1. Задняя дверца легковушки распахнулась:

– Старков? В машину.

Глеб Иванович юркнул в чрево авто.

Серов чуть сдвинулся к дверце, давая возможность полковнику устроиться поудобнее.

– Володя, – хлопнул водителя по плечу, – погуляй десять минут.

Когда тот покинул авто, чекист заметил:

– Фитину вы сказали, что у нас есть двадцать минут.

– Изменились планы. Итак, что вы хотели сообщить?

Глеб Иванович провёл взглядом сначала по лицу собеседника, потом по его фигуре. Как бы оценивая, говорить ли тому всю информацию или не стоит?

Лощёное, не по военному времени холёное лицо Ивана Александровича не улыбалось, как обычно, а было хмурым, пасмурным. И тому имелась причина, о которой Старков, естественно, знать не мог.

Серова вызвал в Москву Берия. И ночной разговор с наркомом ничего приятного генералу не принёс. Та информация, которую Иван Александрович передал по Рокоссовскому и его окружению, крайне не понравилась Лаврентию Павловичу.

– Что это? – перед Серовым до сих пор стояла фигура Берии, с трясущимися в руках исписанными его, Серова, почерком, бумагами. – Вас что, для этого приставили к Рокоссовскому? Чтобы вы нам тут писали про нехватку снарядов и плохую работу тыловых служб?

– Но именно это в последние дни волнует товарища маршала, – отбивался Серов. – Он только про это постоянно твердит.

– И именно в такой вот, деликатной форме? – Берия с силой швырнул листки на стол.

– Так точно, товарищ народный комиссар.

– Плохо работаете, Серов, – сделал вывод Берия, перед тем как выгнать подчинённого из кабинета. – Очень плохо. Смотрите, придётся доложить о вас товарищу Сталину.

– Я исправлю положение, товарищ Берия.

– А иного от вас и не жду.

Тем и закончилась встреча. Так что радоваться было нечему. А тут ещё этот старик…

– Так что вы хотели мне сообщить?

Глеб Иванович захлопнул дверцу со своей стороны.

– В управление пришёл приказ по разработке Лидии Захаровой. Детальной разработке. Потому я прошу вас устроить мне встречу с товарищем Жуковым Георгием Константиновичем.

Серов прищурился, хмыкнул:

– А больше ничего не хотите? И потом, с чего вы решили, будто Георгий Константинович захочет с вами увидеться по поводу некоей Лидии Захаровой?

– Не некоей, а его личной фельдшерицы. Молодой особы, которая сопровождает товарища маршала по всем точкам, единственно, исключая Москву.

– И что?

– Ничего. Можно сказать, совсем ничего. Ну, разве что есть несколько неприятных моментов, которые могут отразиться на судьбе маршала. Впрочем, на вашей тоже.

– Например? – Серов поначалу задохнулся от подобной наглости со стороны младшего по званию офицера, но тут же напрягся. Со Старковым Иван Александрович лично не работал, но как заместитель Берии был проинформирован о нём очень хорошо. Знал: старик просто так слов на ветер не бросает. Если говорит – сообщает информацию проверенную и перепроверенную. Опыт, школа Дзержинского.

– Например, в управлении известно о недавней встрече товарища маршала со своими друзьями во время посещения им 1-го Белорусского фронта. О том, как прошла эта встреча. В частности, известно, что на той встрече присутствовала та самая Лидия Захарова. И что товарищ Жуков, так сказать, наградил её…

– Хватит, – резко оборвал чекиста генерал.

Серов побоялся услышать продолжение рассказа. Старков действительно владел информацией, которая могла погубить и Жукова, и его, Серова.

Собственно, во время той пьянки ничего особенного-то и не произошло. Но это с чьей стороны смотреть.

Загуляли мужички, выпили. И вот тогда-то, в подпитии, Георгий Константинович снял с кителя Звезду Героя и со словами: «От имени Советского правительства и лично товарища Сталина» нацепил медаль на грудь своей фельдшерицы, той самой, Захаровой. Посмеялись, похвалили новоявленного «героя», уставившись плотоядными взглядами в красивую грудь. Хотели сфотографироваться, слава богу, Рокоссовский успел вытолкать фотографа в шею… Неужели фотограф? Убью, сволочь!

А Старков терпеливо ждал. Глеб Иванович блефовал: в управлении об этом событии никто ничего не знал. Ему о той пьянке сообщил Костя, когда они в машине маршала проезжали мимо дома Жукова три недели назад. Сказал, мол, жаль Сашеньку. А особенно девочек, если разойдутся. Тогда-то Константин Константинович и вспомнил о том июньском вечере. Теперь, казавшаяся забытой и ненужной, информация пригодилась.

– Кто занимается делом Захаровой?

– Кто – не знаю. Контролирует Абакумов.

И тут Старков тоже блефовал. Перепроверить его слова Серов был не в состоянии. С Абакумовым у генерала сложились крайне сложные отношения. Абакумов не допускал людей Серова в работу своего детища, СМЕРШа, что просто бесило Ивана Александровича, потому как много нужной информации, необходимой для особого отдела, проходило мимо. Зная, что он может получить данные из первых рук, Серов был вынужден ждать, пока документ не уйдёт к Берии, а потом от того не вернётся обратно. И это было в лучшем случае: иногда информация «зацикливалась» на наркоме, и тогда её и щипцами невозможно было вытянуть. Такое отношение просто бесило генерала. Но изменить существующее положение дел он, Серов, был не в состоянии: Лаврентий Павлович специально стравливал промеж собой три отдела: СМЕРШ, особый отдел и «нелегалов», чтобы те не могли спеться.

– Но могу узнать, – продолжил мысль Старков. – У Абакумова есть мой человек. Можно что-то придумать.

– Кто?

– Это я скажу только Георгию Константиновичу.

– Вы что, смеётесь, Старков? Кем вы себя возомнили?

– Никем. Просто думаю о будущем, – спокойно отреагировал Глеб Иванович. – В должности мне находиться, максимум, полгода. Как только выйдем к Германии, снимут. Я даже знаю, кого наметили на моё место. А закончить войну в отставке, в то время когда все будут при деле, сами понимаете…

– Хотите попасть в Германию?

– Что-то вроде того.

– Это вам устроить могу и я.

– Вы? Нет, – убедительно произнёс чекист. – Мы с вами из одной структуры. И на моих, и на ваших бумагах должна стоять одна подпись. Сами знаете, чья. А Георгий Константинович сам себе хозяин, сам себе голова.

– Но я могу передать ваши слова Жукову. Замолвить словечко. Поверьте, он прислушается.

– Товарищ генерал, пока мы тут торгуемся, дело пухнет. И неизвестно, когда его захотят взорвать. Может, даже завтра. Но, я могу это выяснить. Больше того: могу сделать так, что его похерят. Но для этого мне нужна встреча с маршалом.

Серов неприятно прищурил глаза:

– А вы не думали над тем, что я могу вас сейчас задержать, привезти к себе и вытряхнуть из вас всё, что вы знаете?

– Вы вправе поступать, как вам хочется. Только что это изменит? По поводу дела я пришёл к вам сам, без меня вы и понятия не имели, что на вас шьют статью. Ну, предположим, выдам вам имя своего человека? Что дальше? Надавите на него? Чем? К тому же он вас тут же сдаст «танцору». Ликвидируете? А где гарантия, что дело не дублируют? И где гарантия, что от вас не ждут именно такой реакции? Иван Александрович, вы же умный человек, посудите сами: если бы я хотел нанести вред Жукову, разве стал бы искать встречу с ним?

Серов задумался. Логика в словах старика имелась. Да и то, что тот хотел увидеться с Георгиевичем ради своей выгоды, Серову тоже было понятно.

На что Старков и сделал ставку, потому как прекрасно знал, что собой представляет сидящий рядом с ним человек. Если бы Глеб Иванович начал говорить о том, будто хочет помочь маршалу не за деньги, не за звание, не за награды, а просто потому, что так нужно, генерал бы его не понял. Серов был не из тех, кто мог ради товарищей лечь на амбразуру дота. Иван Александрович всё и всегда делал с расчётом. В Украине с расчётом подружился с Хрущёвым. В Москве – с Меркуловым и Кобуловым. То есть с людьми, которых прекрасно понимал и которые были «в масть» ему. Потому-то Глеб Иванович и подвёл «материальное обоснование» под разговор.

А Серов продолжал размышлять. И мысли генерала крутились не вокруг того, чем и как он сможет помочь другу-маршалу, а о том, чем ему лично будут грозить последствия, если он сейчас вытолкает старика в шею и ничего не скажет Жукову? И какие бы выводы он сейчас ни делал, какие бы подходцы ни придумывал, всё сводилось к одному: посадят вместе с Жорой. Особенно после сегодняшнего разговора с Берией…

– Хорошо, – выдавил из себя Серов, глянув на ручные часы. – Я передам Георгию Константиновичу вашу просьбу.

– Желательно не откладывать…

– Сам знаю. Всё одно, раньше, чем через два дня, он в Москве не будет…

– Насколько мне известно, он ещё не вылетел на фронт.

Брови генерала в изумлении подскочили:

– Откуда у вас такая информация?

Глеб Иванович продумал и этот ход. Он прекрасно понимал: нужно приоткрыться, это сыграет в его пользу.

– От Поскрёбышева. – На самом деле, информацию передал Тугин, который действительно её узнал от секретаря Сталина.

– В таком случае почему бы вам не договориться о встрече через него?

– Хотите, чтобы я и ему пересказал о той вечеринке, в особом отделе армии? – И тут же, без всякого перехода, Глеб Иванович добавил: – Только, Иван Александрович, у меня к вам большая просьба: о решении товарища маршала сообщить лично мне, не по телефону и не через посыльного. Сами понимаете…

Серов хмыкнул:

– Понимаю. Поступим иначе. Если Георгий Константинович решит встретиться с вами, ровно в двенадцать дня эта машина, – рука генерала хлопнула по коже сиденья, – будет ждать вас возле станции метро «Кировская». Если увидите, что машины нет, значит, товарищ маршал отказался от встречи.

– А если водитель просто не успеет…

– Я сказал: ровно в двенадцать дня! Без всяких «если». Володя, – Серов высунулся в дверное окошко, – поехали!

Старков, не прощаясь, открыл дверцу и покинул авто.

* * *

– Всё. Перекур с дремотой. – Андреев лёгким движением сильного, гибкого тела, откинулся на спину. – Сархамов, – тихо, еле слышно приказал капитан одному из разведчиков, – твоя вахта. И ветками голову прикрой, чтобы линзы не сверкали. – После чего командир разведчиков пояснил Киму: – Море спокойное, хватит и одного наблюдателя.

Сбоку послышался лёгкий, едва слышный шорох кустов, вслед за которым показалась голова, прикрытая капюшоном маскировочной раскраски:

– Товарищ капитан, немцы загоношились.

Ким узнал одного из бойцов, отправленных в дозор, охранять базу. Его точка наблюдения находилась метрах в семистах от рыбацкого посёлка, в котором базировалось небольшое подразделение противника. Именно их часовые и производили осмотр побережья.

– Точнее! – Андреев подполз ближе к солдату.

– У них там сбор объявили. Подогнали грузовики. Вроде как выезжать собираются.

– Может, отступают? – сделал предположение Ким, за что и был награждён полупрезрительным взглядом командира разведгруппы.

– Это эсесовцы. Эти просто так, ни за хрен собачий, позицию не покинут. Судя по всему, рубка за Тукумс началась.

– Думаешь, хотят поддержать?

– Сомнительно. Скорее всего получили приказ эвакуировать объект. Хреновато теперь нашим придётся…

– Что за объект? – вскинулся Ким.

– А леший его знает! Какой-то пункт подготовки. Мы на него месяц назад наткнулись. Теперь с ним люди Лесника работают. – Заметив непонимание во взгляде Рыбака, Андреев перевёл: – Партизаны.

«Разведшкола, – догадался Ким. – Официальная версия его пребывания в прифронтовой полосе. Так вот кто должен был выполнить приказ Фитина! Партизаны. А Гавриленко об этом ничего не сказал. И о том, что группа Андреева ходила по этим местам, ни словом не обмолвился. Забыл? А может, не успел: собирались-то в спешке».

Тем временем командир разведчиков поманил к себе бойца.

– Как только фрицы начнут уходить, дай знать.

Голова в капюшоне исчезла.

– Олег, так вы тут были? – поинтересовался Рыбак, когда Андреев снова повернулся лицом к нему.

– Ползали. – Разведчик отвернулся, что-то начал искать по карманам. – Нужно было «прощупать» местность перед наступлением. Ты вот что, люба моя, давай отдыхай. Два часа. Потом сменишь меня. А то ночью весь спектакль проспим.

Кима долго уговаривать не пришлось. К тому же он и сам был рад остаться наедине с невесёлыми думами, которые накатили на него.

Рыбак аккуратно сполз в овражек, в кусты, прижав к телу автомат, лёг под зелёный пушистый куст.

Андреев соврал. Капитан это понял потому, как тот невнятно-быстро ответил на его вопрос, и тут же приказал отдыхать, видимо, опасаясь, продолжения разговора. Или по иной причине, что скорее всего.

Ким припомнил детали из полусуточного общения с разведчиком, на которые ранее не обратил внимания. К примеру, вспомнился такой факт: откуда командир разведчиков мог знать о том, что дно каменистое? На картах никаких указаний нет. Выходит, капитан «щупал» дно. Для чего? Чтобы захватить рыбацкий посёлок, покрытие дна залива знать необязательно. И об аквалангах Ким ни с кем не говорил. Ни с Гавриленко, ни с Андреевым. Конечно, не факт, что акваланги будут. Это была одна из версий, когда они со Старковым обсуждали, каким способом немцы смогут доставить Шилова к побережью. Но он-то о них молчал. Никто, кроме Кима и Старкова, понятия не имел, с какой стороны должен прийти диверсант. А Андреев озвучил только одну правильную версию, что Шилов придёт именно со стороны моря. Сразу же отбросив другие плавсредства. Почему-то он не сказал ни о лодке, ни о плоте, ни о бревне, в конце концов, а именно об аквалангах. «Ладно, – мысленно проговорил Ким, – предположим, Глеб Иванович мог посвятить в нашу версию майора. Но он чётко помнил: Гавриленко, отправляя группу на задание, говорил с капитаном при нём, и ни о чём подобном не было сказано ни слова. Был только приказ помочь взять диверсанта. Точка! Что ж, выходит, либо Андреев – эдакий новоявленный Вольф Мессинг, либо…»

Рыбак с силой сжал челюсти. Да так, что хрустнуло.

Ответ мог быть только один: группа Андреева готовилась к захвату диверсанта ещё до звонка Глеба Ивановича своему другу, майору Гавриленко.

* * *

Отец Домотер встретился с Шелленбергом и Канарисом в кафе «Виа Кондотти». Это знаменитое чопорное заведение выбрал Шелленберг. Канарис решил, что его молодой спутник таким образом захотел показать свою эрудированность и показушную интеллигентность. Однако на самом деле Вальтеру дорогое литературное кафе, которое в разные периоды истории посещали Стендаль, Гоголь, Ференц Лист, Бодлер и Вагнер, посоветовал генерал Вольф. Это было одно из немногих заведений, с которым его люди были детально знакомы и где они могли спокойно проконтролировать действия Канариса, чтобы тот, не дай бог, не ухитрился исчезнуть посредством запасных выходов, проходных дворов и так далее.

Кафе выглядело немного эксцентрично: пыльно и потрёпано, так, будто со времён посещения его теми именитыми личностями помещение никто ни разу не прибирал. Но в этом-то и заключался шарм заведения. Посетитель, войдя вовнутрь, ощущал прикосновение к подлинной, незалакированной истории. За что и цены были соответствующие.

Официант, скорее похожий на князя, нежели на обслуживающий персонал, принёс три эспрессо и горячие бутерброды.

Пока оформлялся заказ, отец Домотер открыто изучал обоих немцев, отмечая самые мельчайшие детали. Молодой импонировал больше. Он был уверен в себе, расслаблен, постоянно шутил и сам смеялся над своими шутками, пока ждали напитки.

Старик молчал, тяжело развалившись в кресле, всем своим мягким, обессилевшим телом заполнив его.

«Этот не боец, – тут же решил святой отец. – На него ставку делать нельзя. Непонятно, зачем они приехали вдвоём? Мальчишка мог бы и сам справиться».

А Канарис тем временем внимательно осматривал помещение. Он понимал: это последний шанс уйти от Шелленберга и Вольфа. Контакт с Мадридом через отца Витторио провалился. С этим крутолобым святошей Вальтер быстро найдёт точки соприкосновения. И тогда ему конец.

Взгляд адмирала вторично окинул зал. Помимо них в помещении находилось ещё семь человек. Две девушки. Матрона в возрасте. Официант. И три человека Вольфа. Последние разместились по периметру. Один пристроился у стойки, двое расселись за спинами разведчиков. Причём сели так, чтобы вся троица была под их наблюдением, но одновременно не могли слышать разговора. Профессионально.

– Итак, господа, я весь внимание. – Отец Домотер слегка пригубил из своей чашки сладкий напиток, не притронувшись к бутерброду.

Шелленберг бросил взгляд на Канариса, но тот молчал.

Тогда молодой генерал, облокотившись о стол, слегка наклонился к священнику.

– Для начала мы бы хотели убедиться, что вы именно тот человек, который нам нужен.

Отец Домотер поставил чашку на стол.

– Могу уйти, если я вас не устраиваю.

– Нет, что вы… – смутился разведчик. – Я имел в виду, что… Вы должны нас понять. Всё-таки речь идёт о…

Шелленберг запнулся. Он впервые за долгие годы, находясь на ответственной должности, не знал как продолжить разговор. Ему помог сам священник:

– От кого вы получили информацию о нашей встрече?

Шелленберг пожал плечами.

– Нам принесли письмо.

– От кого?

– Из Ватикана.

– И вы ещё сомневаетесь?

– Нет, но…

– Никаких «но». Письмо вам прислал отец Ляйбер. Личный секретарь Его Святейшества. Ещё имеются поводы для недоверия?

– Нет.

– В таком случае слушаю вас.

– Что ж, не станем терять времени, – обречённо выдохнул Шелленберг. А отец Домотер улыбнулся в душе: совсем недавно точно так же начал свой разговор с ним и Папа. Одной шпаргалкой, что ли, они все пользуются?

А молодой человек тем временем начал говорить:

– Конец войны настанет скоро. Очень скоро. И его результат, к сожалению, понятен всем. Германия на грани катастрофы. Но поражение Германии не означает поражение Третьего рейха. – С последними словами брови отца Витторио в удивлении приподнялись. – Да, да, вы не ослышались. Растоптана будет только Германия. Третий же рейх останется существовать и далее. Если, конечно, вы этому поспособствуете. Он останется в сердцах и умах тех людей, кто его создал, кто его поддержал, кто за него боролся. Вот о них и идёт речь. Вы как сторонник нашего движения должны понимать – на большинство из них, если не на каждого, красные и союзники, после того как захватят Берлин, начнут охоту.

– Вы сами только что сказали: не стоит терять времени. И тем не менее вы его теряете. – Отец Домотер вторично отхлебнул из чашки, от чего на верхней губе священника остался след в виде тонких усиков из коричневой пенки.

Канарис усмехнулся: «Дети, дети» и тяжело поднялся со своего места.

– Где здесь туалет? – Адмирал произнёс фразу громко, явно рассчитывая на то, что её услышат все.

Официант, стоящий у стойки, указал рукой направление.

– Вальтер, оставьте мне один бутерброд. – С этими словами старый разведчик слегка шаркающей походкой направился к цели своего короткого похода.

Двое посетителей мужского пола, из тех, что сидели за столиками, подчиняясь кивку головы Шелленберга, тут же одновременно поднялись и двинулись следом за стариком.

Отец Домотер проводил его взглядом.

– Ваш спутник плохо себя чувствует?

– Да. Особенно в последнее время. Так вы нам поможете?

– В чём?

– Святоша получил точные инструкции, – догадался Шелленберг. – Сегодня ответа я не получу. Ни положительного, ни отрицательного. Сегодня этот чёртов священник будет торговаться. Эти итальяшки всегда торгуются. Даже тогда, когда им невыгодно. А со мной есть за что торговаться. Они чувствуют свой барыш, а потому будут тянуть из меня информацию до тех пор, пока не убедятся, что я пуст. Встаёт вопрос: есть ли смысл что-то утаивать, если мне ни в коем случае нельзя возвращаться в Берлин с отрицательным результатом? К тому же, если я смогу заинтересовать этого торгаша, то, вполне возможно, получу ответ даже сегодня. Сейчас. Главное – цена.

– Нас интересуют Бразилия, Парагвай, Уругвай, Колумбия, Мексика, Чили.

– Это не ответ.

– Ориентировочно пять тысяч человек. – Шелленберг и сам не понял, откуда у него взялась эта цифра. А потому, произнеся её, он похолодел. С Гиммлером-то они не обсуждали количество «беженцев». А за каждого следует расплатиться. Золотом. Даст ли рейхсфюрер согласие на такую трату денег? Вопрос. Но, как чувствовал Вальтер, если бы речь пошла о сотне беглецов, то этот боров в мантии тут, же покинул бы кафе. Смысл рисковать, если нет навара? А с Гиммлером разберёмся. Как-нибудь.

– Пять тысяч? – По интонации священника, Шелленберг понял: с цифрой он угадал. – Прилично. В несколько дней не уложиться.

«Процесс двинулся с места», – мысленно зааплодировал себе Вальтер. А отец Домотер продолжил мысль:

– На это потребуется, как минимум, полгода. Если не больше.

– Понимаю. Проживание здесь, в Италии, – отдельная статья.

– Это само собой. Далее. Не забывайте о местной полиции.

– Мы и это учтём.

– Местные чиновники.

– А эти-то при чём? – генерал едва не вскочил от возмущения.

– За молчание, – спокойно отреагировал священник. – В наше время молчание дорого стоит. Идём дальше. Документы?

– У нас есть несколько специалистов…

– Отпадает, – уверенно тряхнул головой отец Домотер. Он понял: из этих немцев можно качать сколько угодно. Даже если они и попытаются его «нагреть», всё одно львиная доля их капитала (а какого происхождения – без разницы) достанется церкви. И ему. – Только официоз. Ни с какой подделкой мы иметь дело не будем.

– Хорошо, – вынужден был признать поражение и в этой части Шелленберг. – Если у вас есть выходы на официальные документы – мы всё оплатим.

– Переход в Италию?

– Мы надеемся…

– Категорическое нет. В Италии мы вас встретим. Но до границы – ваши, и только ваши проблемы.

Отец Домотер понимал: только что он нарушил распоряжение Папы ничего не обещать. Но удержаться от такого крупного куша, который сам шёл ему в руки, он был не в состоянии. Такой удачный шанс выпадает раз в жизни. И не воспользоваться им – стать полным критином. Отец Домотер моментально сообразил: если он сейчас, как того требовал Папа, только, и исключительно, прощупает почву, а после доложит об этом «наверх», то лишится всего. Когда Пачелли посылал его на встречу, он не знал, о чём конкретно будет идти речь. Потому-то он и выбрал его, поклонника идей Гитлера и Муссолини. Мол, о паре-тройке человек как-нибудь договорятся. Ну, максимум, десяток. А тут речь шла о миллионах! Золотом! Да что там золотом? Можно будет вытребовать знаменитые картины, скульптуры, гобелены, украшения, редкие издания древних книг, иконостасы… А личный счёт в банке нейтральной страны? И упустить всё это? Просто отдать Папе? Нет, для этого нужно быть полным идиотом. А потому отец Домотер решил идти «ва-банк».

– Но я вам могу посоветовать воспользоваться перевалом Бреннер. Ясное дело, перед тем подготовив маршруты. Заранее наняв местных пастухов, которые знают каждую тропку.

– Что нам даст перевал?

– Всего-навсего небольшое поселение Бреннербат, через которое проходят автомобильная и железная дороги, ведущие в мою Геную. Без пограничных постов, пересадок и проблем. Но повторю, это только в качестве совета. Теперь – цена вопроса? Итак…

– В данный момент я могу оставить залог. – Разведчик взял салфетку, написал на ней цифры, протянул священнику. – В английских фунтах.

– Господин Шелленберг, – отец Домотер смял салфетку в руке, после чего поднёс её к горящей на столе свече, – давайте договоримся на будущее вести честную и открытую игру. Нам прекрасно известно о том, что вами, вашей службой или сопутствующей ей структурой была изготовлена огромная сумма фальшивых фунтов. Понимаем, вам её необходимо куда-то сбыть. Но мы не желаем брать на себя такую миссию. А потому те цифры, что вы мне нарисовали, мы бы хотели увидеть в долларах.

– Наличные? Через банки?

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Наличные у вас будут хоть сейчас. Для работы с банками нужно время.

– Понимаю.

– Гарантии?

– Завтра я вас сведу с представителем местного отделения Красного Креста. Через него мы вам первому выправим подлинные документы на новое имя. Далее мы с вами поедем в Геную, я покажу гостиницы, где мы разместим ваших друзей.

– И всё?

– Для начала достаточно.

– Но я могу…

– Вы ничего не можете, – резко оборвал священник генерала. – Потому как у вас нет выбора. – Отец Домотер допил свой эспрессо одним глотком. – Кстати, а где ваш спутник?

* * *

Канарис сразу отметил, где расположен второй выход. Теперь оставалось разделаться с парнями Вольфа. То, что они пойдут за ним, он в этом даже не сомневался. Главное, чтобы в туалет вошли оба, а не остался один у дверей.

Старик только с виду казался щуплым и бессильным. На самом деле в маленьком, на вид истощённом теле адмирала ещё хранилась мощь. И главное, в плотном шерстяном носке, под брючиной, скрывалось жало финки, которую ему передала Паскуалина Ленерт.

Ещё один поворот направо. Нужная дверь.

Канарис вошёл вовнутрь. Но тут счастье его оставило.

Оба нациста, как он и предполагал, вошли вслед за ним. Но дойти до кабинки они ему не позволили. Без предупреждения первый из эсесовцев нанёс адмиралу резкий, короткий удар кулаком в область почек. Адмирал охнул от боли. Второй тут же ударил старика ногой в пах, а после чего нанёс три удара в область больной печени. Адмирал, судорожно глотая воздух, упал на колени. Люди Вольфа быстро обшарили тело разведчика, нашли финку, после чего принялись избивать адмирала ногами. Молча, только посапывая, будто выполняя тяжёлую физическую работу.

Когда Канарис потерял сознание, его подхватили под руки и вынесли через запасной выход на улицу, где стоял в ожидании автомобиль. Через двадцать минут адмирал оказался закрытым в незнакомой комнате, в которой отсутствовали окна, стол, стулья, кровать. Имелся только толстый пыльный ковёр на полу. Да два костолома, стоящие у входа.

* * *

Без двух минут двенадцать Глеб Иванович покинул станцию метро «Кировская». Вышел на улицу, осмотрелся.

Знакомый ГАЗ-М1, с работающим двигателем, стоял на проезжей части дороги. Полковник без церемоний открыл заднюю дверцу, пригнувшись, быстро пролез в салон. И тут же замер в неудобной позе, так и не успев присесть, в растерянности глядя на сидящего с левой стороны салона человека, с погонами Маршала Советского Союза.

– Что встали в раскорячку? – Жуков недовольно одёрнул китель. – Садитесь. Майор, – последнее слово было обращено к водителю, – в Измайловский парк.

С последними словами командующий тут же отвернулся к окну и более за всю дорогу не произнёс ни слова.

* * *

Нарком иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов встретил делегацию польского правительства в эмиграции в зале совещаний, в здании НКИД СССР, на Кузнецком Мосту. Станислав Миколайчик крепко пожал руку главе ведомства советской внешней политики, после чего Молотов предложил гостю и его окружению, в состав которого входили представитель министра обороны польского эмиграционного правительства (доверенное лицо Сосновского, ярого противника любых переговоров с Советским Союзом) Любомир Стоцкий, секретарь и переводчик, расположиться вокруг овального стола переговоров.

Вячеслав Михайлович не мог знать, что в роли секретаря польского премьера на переговоры прибыл представитель британской разведки полковник Букмастер. Как не знал и того, что таково было решение британского премьера Уинстона Черчилля. Последний желал знать о переговорах всё и конкретно из первых уст. И такую информацию ему мог предоставить только верный ему человек. Черчилль судил по себе: он прекрасно понимал: польский премьер в своём отчёте наверняка приукрасит или усугубит ситуацию, одновременно выставив личные заслуги. Точнее, поступит так, как всегда поступал сам Черчилль в докладах, отчётах, монографиях: где нужно – молчал, где необходимо – преувеличивал и, естественно, в меру привирал. Ровно настолько, чтобы будущим потомкам было над чем поразмышлять. Вторая задача Букмастера состояла в том, чтобы в случае необходимости подтолкнуть Миколайчика к принятию «правильного» решения. А правильным решением, как приказал Викерс, от имени премьера, могло быть только одно: начало восстания в Варшаве.

Миколайчик первым направился к столу, морально готовясь к тому, что сегодня ему придётся долго и терпеливо объяснять, доказывать и, если появится необходимость, уговаривать.

О том, что встреча будет носить неофициальный характер и что он будет в роли просителя, премьер догадался сразу. Во-первых, делегацию пригласили не в Кремль, а на Кузнецкий Мост. Это был знак: Сталин на встречу не приедет. Во-вторых, на столе переговоров, в нарушение дипломатического протокола, отсутствовали флажки государств, от чьего имени будет вестись диалог. Что подчёркивало и без того унизительное положение польской делегации.

Вячеслав Михайлович прекрасно понимал состояние премьера, но не сочувствовал ему. Как опытный дипломат Молотов был вынужден пойти на нарушение этикета. Поставить на стол символику эмиграционного правительства на данный момент не существующего государства – автоматически означало априори признать правительство Миколайчика. Со всеми вытекающими последствиями. Такой ошибки нарком допустить не мог. А потому Вячеслав Михайлович принял единственно правильное решение: приказал вообще не ставить флажки на стол. Чем тут же автоматически вывел переговорный процесс из официального русла в неофициальное. Пристрелочная встреча, притирание. Впрочем, именно во время таких неофициальных диалогов и происходят соглашения будущих договоров.

Вячеслав Михайлович, кашлянув в кулак, в качестве хозяина встречи первым, слегка заикаясь, начал вступительную часть:

– Г-господа, от имени Советского правительства и л-лично товарища Сталина я рад приветствовать вас на С-советской земле…

Миколайчик, натянуто улыбаясь, смотрел на главу Советского МИДа хотя слова Молотова премьер, по сути, не слышал. Да сейчас особенно и не во что было вслушиваться. Стандартный набор, необходимый для открытия любой встречи. Миколайчика волновало иное: стоит ли во время диалога дать понять Молотову, что Черчилль готов оказать помощь Варшаве, или нет? Никаких инструкций по данному поводу «бульдог» не прислал. Никаких ценных указаний по поводу встречи тоже не предоставил. И как быть? За то время, что Миколайчик ходил под Черчиллем, он отвык от принятия самостоятельных решений. Намного проще, когда тебе дают ЦУ, которые после выдаёшь за собственные распоряжения. Теперь же премьеру предстояло принять собственное, единственно правильное, решение: его к этому подталкивал сам «бульдог». Но каково оно, правильное решение? И не пойдёт ли оно вразрез с планами Черчилля?

Впрочем, в тот момент сознание премьера снова включилось в нужном направлении: Молотов в своей речи затронул недавние события, к которым Миколайчик имел прямое отношение.

– Белорусские партизаны, несмотря на разногласия на бытовой, политической и религиозной почве, тем не менее выполнили свою работу по уничтожению гитлеровских сил в тылу врага, тем самым помогая Красной Армии. Теперь, когда советские войска находятся на границе Польши, мы думаем, что и польские партизаны тоже должны быть заинтересованы в том, чтобы их родина как можно скорее была освобождена от немецко-фашистских захватчиков.

Молотов сделал паузу, однако представители польской стороны ею не воспользовались. Вячеслав Михайлович пригладил привычным движением усы, поправил на носу пенсне: поляки ждут от него конкретики, догадался нарком. И конкретные предложения имелись. Однако, спешить было нельзя: следовало прояснить позицию польского правительства.

– К сожалению, – Молотов решил нанести первый, пробный удар по защите польской делегации, – у нас имеется информация о том, что наши войска столкнулись с обратным явлением: сопротивлением со стороны некоторой части польского населения. Так, во Львове и Вильнюсе…

– Нам известно про эти единичные случаи, но они не носят массовый характер и не имеют к нам никакого отношения, – перебил Молотова Миколайчик.

– Совершенно верно, – пошёл на попятную лидер советской делегации и тут же нанёс второй удар: – Это действительно единичные случаи. Мы также не исключаем, что подобные случаи и дальше будут иметь место во время освобождения вашей страны нашими войсками, прекрасно понимая, что не все жители Польши лояльно настроены по отношению к своим освободителям. Но мы надеемся на то, что эти случаи точно так же, как во Львове и Вильнюсе, будут действительно носить единичный, а не массовый характер.

Намёк был не просто прозрачен. Он был откровенно выставлен напоказ. Молотов в завуалированной форме сообщил польской делегации о том, что Кремлю прекрасно известно об инструкции польского эмиграционного правительства, которая распространялась среди бойцов Армии Крайовой и в которой давались точные указания, как оказывать сопротивление Красной Армии при вступлении её на территорию Польши и как вести борьбу с просоветскими партизанскими соединениями на Западной Украине и в Западной Белоруссии.

Данная инструкция вышла в октябре 1943 года, почти за год до подхода Красной Армии к границам Польши и за два месяца до Тегеранской конференции. Уже сам по себе данный факт был более чем любопытен, потому как инструкция о борьбе с Красной Армией разрабатывалась польским эмигрантским штабом в Лондоне в тот момент, когда освобождение Польши от фашистских оккупантов носило теоретический характер. В те дни, когда вся Польша находилась под сапогом гитлеровского солдата, когда в Варшаве нацисты утопили в крови восстание в еврейском гетто, когда на территории Польского государства работала целая сеть концентрационных лагерей, в которых были замучены в первую очередь поляки.

Миколайчик слегка повернул голову в сторону Любомира Стоцкого. Но тот никак не отреагировал на слова Молотова. Он, как показалось польскому премьеру, вообще ничего не понял из того, что только что произнёс глава советской делегации. А ведь именно он, Любомир Стоцкий, под руководством Сосновского разрабатывали данную инструкцию.

Нет, господин Миколайчик тоже был за то, чтобы данный документ существовал и работал. Но как политик, как дальновидный идеологический стратег премьер прекрасно отдавал себе отчёт в том, что скоропалительно появившаяся подобного рода бумага может в будущем бумерангом ударить по ним самим. А потому тогда, в сорок третьем, он высказался против того, чтобы такой документ был официально обнародован. Однако к его мнению не прислушались. А он, на тот момент ещё молодой премьер, пришедший на данный пост, в том числе благодаря и Сосновскому, не смог доказать свою позицию.

Да, если бы данная инструкция была выпущена в свет не год назад, а сейчас, в сорок четвёртом, если бы Армия Крайова не пряталась последние годы или хотя бы год по углам, а выступила в сорок третьем против фашистов в союзе с теми же самыми западнобелорусскими партизанскими соединениями, то на Тегеранской конференции вряд ли бы решились Черчилль, Сталин и Рузвельт обсуждать втихаря, без них, поляков, границы их же собственной родины. Но былого, как говорится, не вернуть.

А Вячеслав Михайлович в тот момент, перебирая на столе бумаги, как ни странно, тоже думал о Польше. Только в несколько ином контексте.

Молотов размышлял над тем, как дальше вести разговор? В последней встрече со Сталиным он получил чёткое указание: восстанию в Варшаве быть! Но… И вот за этим «но» скрывалось то, что в данный момент крайне волновало наркома иностранных дел.

По требованию вождя Вячеслав Михайлович должен был убедить Миколайчика в том, что Советское правительство всеми средствами: оружием, продовольствием, амуницией – поддержит восставших. Но одновременно данная информация должна прозвучать как бы вскользь, между прочим. Мол, если вы начнёте восстание, то так и быть… Но вы должны начать восстание.

При этом нарком отлично понимал, какую позицию желает занять Сталин во всей этой истории.

Иосиф Виссарионович, в отличие от отсутствующего на встрече Сосновского и присутствующего Стоцкого, все свои решения и действия производил с проецированием на будущее. И в случае поражения восстания, как это понимал Молотов, Вождь бы не хотел, чтобы в будущем потомки связывали его имя с провалом данного мероприятия. А так: мол, поляки сами решили, а мы, так и быть, согласились помочь. Как же не помочь своему брату-славянину?

Правда, и Вячеслав Михайлович не мог знать и предвидеть всего. Как, например, того, что «хозяин» рассчитывал на Варшавский «бунт» не потому, что хотел как можно скорее изгнать гитлеровцев из соседнего государства, а только лишь для того, чтобы подстегнуть к более активным действиям Рокоссовского и тем самым ускорить выполнение своего так долго вынашиваемого плана.

Впрочем, была и ещё одна, третья, тоже заинтересованная в Варшавском восстании, сила, о которой Молотов тоже помнил.

Ровно год назад, в Квебеке, после относительно бескровной высадки союзников в Италии, Черчилль и Рузвельт одобрили план «Рэнкин», план будущего Европы, в котором отдельной строкой предусматривалось и… вооружённое восстание в Варшаве силами Армии Крайовой. Таким образом, Польша входила в сферу интересов западных союзников. Только в данный момент сам собой напрашивался вопрос: чьи интересы сейчас выражает Миколайчик: Польши или Британии? Если Польши, то он должен быть не заинтересован в том, чтобы восстание началось в связи его неподготовленностью. Если же интересы Лондона, тогда есть все шансы выполнить приказ Сталина.

Пауза затянулась.

Вячеслав Михайлович, отложив в сторону пару листов, привычным жестом поправив на носу пенсне, уже хотел было высказать новую мысль, которая должна была превратиться в следующий удар по позиции польской делегации, но Миколайчик, сам того не подозревая, неожиданно сгладил нарастающий накал встречи:

– Естественно, мы должны, но не в состоянии отвечать за каждого гражданина нашей страны. – Польский премьер говорил медленно, так, чтобы переводчик успевал за ним. – Впрочем, так же, как и вы не в состоянии отвечать за каждого своего солдата. А на войне, как вам известно, случается всякое. А потому мы считаем, известные нам, единичные случаи никак не должны повлиять на наши взаимоотношения. Тем более, в тот исторический момент, когда гитлеровскому фашизму в скором времени должен наступить конец.

Мостик мира был брошен, и Молотов с явно выраженным равнодушием на лице, но с огромной радостью в душе принял позыв:

– Мы нисколько не сомневаемся в том, что ваша страна так же, как и Советский Союз, желает как можно скорее изгнать оккупантов со своей территории. Мы, со своей стороны, обязуемся оказать вам всемерную посильную помощь. Будь то оружием, продовольствием, техникой…

Букмастер чётко уловил момент, когда «красный» министр дал понять: Кремль заинтересован в том, чтобы Варшава поднялась. Нет, он не услышал ни одного конкретного предложения от главы Советского НКИДа, но тональность, эмоциональность речи министра, уверенность в высказываниях говорили об одном – Сталин ждёт!

Сейчас разведчик пожалел о том, что не успел пройти детальную инструкцию у Викерса. Он был знаком с проблемой в общих чертах. Знал о плане «Рэнкин» и о последующем за ним плане «Буря», который был разработан командованием Армии Крайовой и введён в действие приказом Сосновского 20 ноября 1943 года. Знал о содержании плана «Буря», в котором рассматривался целый комплекс диверсионных мероприятий как против немецких войск, так и против Красной Армии. Однако всего этого было недостаточно, чтобы чётко себе представить позицию Сталина. К примеру, Букмастер понятия не имел, каково соотношение сил Армии Крайовой и Армии Людовой? Не знал и того, имеет поддержку АК на всей территории Польши или только в каких-то определённых областях? И какова поддержка среди местного населения АЛ? Какова численность Красной Армии на Варшавском направлении? Поддерживает с большевиками связь Армия Людова или работает на свой страх и риск? Какова поддержка большевиков местным населением в уже захваченных красными территориях Польши? Без ответов на данные вопросы сделать полную выкладку по дальнейшему поведению «красных» в отношении Варшавской проблемы было крайне сложно.

Впрочем, Викерс и Мензис от него этого и не ждали. Их интересовал только и исключительно сам процесс. Из чего Букмастер сделал вывод: Англия, несмотря на вчерашнюю телеграмму Миколайчику, постарается в самое ближайшее время дистанцироваться от польской проблемы, оставив Варшавский вопрос один на один с Кремлём.

А Молотов тем временем продолжал:

– На данный момент Красная Армия стремительными темпами развивает наступление по всем фронта. Если вы возьмёте сводку нашего Информационного агентства, то увидите, что части Советской Красной Армии практически освободили основную часть оккупированных областей СССР и вышли к границам Европы.

«Призыв к действию, – догадался Букмастер. – Любопытно, а Миколайчик видит, чувствует, что его подталкивают к нему?»

– Мы как ваши союзники в деле борьбы с фашизмом рады данному факту, – отозвался польский премьер. – И мы тоже вносим свой посильный вклад в дело борьбы с нацизмом. К примеру, армия генерала Андерса…

Букмастер, вскользь взглянув на Миколайчика, принялся рисовать в блокноте женскую фигурку. «Всё, – мысленно подвёл итог встрече разведчик, – потекла вода. Миколайчик понял прозрачный намёк Молотова и ушёл в сторону. Даже несмотря на то, что “бульдог” дал “зелёный свет”. Струсил или позиция?»

А Миколайчик в данный момент действительно растерялся и испугался. Фактически все точки над «i» были расставлены. Британия и Советский Союз предоставляли гарантии поддержки будущему восстанию. Оставалось только одно: сказать «да». Но именно это слово премьер произнести так и не решился. Не нашёл в себе сил. Потому как прекрасно понимал: после того как простое, короткое слово будет произнесено, привычный мир, в котором он жил до сих пор, перестанет существовать.

4

Машина, въехав на территорию Парка имени товарища Сталина, а в народе по-прежнему именуемого Измайловским, притормозила. Жуков молча первым покинул автомобиль и скорым, размашистым, уверенным шагом, заложив руки за спину, направился по дорожке в глубь лесного массива. Старков последовал за ним.

Когда авто вместе с водителем осталось далеко позади, командующий, не останавливаясь, процедил сквозь зубы:

– Слушаю.

Глеб Иванович смахнул пот со лба:

– Товарищ маршал, если можно, давайте остановимся. У меня лёгкие…

– Так какого рожна делаете в органах с таким здоровьем? – В голосе Жукова послышались раздражение и злость, впрочем, Георгий Константинович успел взять себя в руки, не дать волю негативным эмоциям. – Выкладывайте. Только быстрее, у меня нет времени.

– Для начала, товарищ маршал, я бы хотел принести извинение за то, что обманул вас и Серова. Никто на Лидию Захарову дела не заводил, и о том событии, о котором я говорил Ивану Александровичу, никто, кроме меня и вас, не знает и знать не будет.

– Да вы что… – Вот тут Жуков едва не сорвался. Маршал навис над полковником. – Вы… – Рука командующего резко поднялась в намерении ударить чекиста. – Ты… Мешок дерьма… Да я тебя… Ты хоть понимаешь, что я…

Рука сжалась в кулак. Большой, тяжёлый.

– Товарищ маршал, – Старков и не подумал испугаться. Его голос по-прежнему звучал спокойно и хладнокровно, – поберегите эмоции для других. Я извинился только за придуманный мотив встречи. Всё остальное носит ещё более страшный характер, чем вы можете себе представить.

– Кто тебе рассказал о том, что произошло в тот вечер? – взгляд Жукова готов был испепелить полковника.

– Рокоссовский. Случайно. В разговоре.

– Маршал? И с тобой? – Георгий Константинович окинул худую фигуру Старкова презрительным взглядом. – Случайно в разговоре? Слушай, полковник, мне твоё враньё…

– Я вместе с Костей сидел в одной камере, – неожиданно для Жукова, дерзко и чётко произнёс чекист. – Когда вы, его однокашник, и одного слова в защиту друга не захотели сказать.

– Ты… – Жуков схватил Старкова за грудки. – Ты кто такой, чтобы мне тут указывать, что я должен был сделать, а что – нет? Да если бы не я, Костя давно гнил бы в земле.

– Не вы, товарищ маршал, а Семён Тимошенко. Я имею право называть его по имени. Он вытащил Костю. И он, а не вы, ходатайствовал за него перед Сталиным.

– А, сука, так ты на меня ещё и компромат собирал?!

– Руки! – с силой вытолкнул из себя Глеб Иванович, ни жестом, ни мимикой не показывая испуга. – Я вам не сявка и не сопливый связист, об которого вы вытерли ноги в сорок втором. Я с восемнадцатого с Феликсом в одной связке работал. И партийный стаж у меня поболе вашего будет. И на партбилете подпись самого Ленина стоит.

Старков с силой оправил гимнастёрку, так, будто стряхнул с неё руки главнокомандующего.

– Повторяю ещё раз: придержите свои эмоции. А генералу Серову я был вынужден соврать. – Глеб Иванович, с трудом переводил дыхание, а потому фразы получались рубленные, жесткие. – Хотя то, ради чего искал с вами встречи, касается и его. Впрочем, если бы не Костя, хрен бы я хотел с вами увидеться, товарищ маршал. Потому как вы мне лично крайне неприятны. Да, к сожалению, иного выхода нет.

Жуков, опешив от такого напора, сделал шаг назад. В подобном тоне с ним давно не говорили (Сталин – не в счёт). За последние годы Георгий Константинович привык к своему высокому положению, к тому, как по-плебейски покорно нижние чины, да и не только нижние, принимают его барскую манеру поведения. А тут полковник, сморчок – и на таких тонах, да с матюком… А сколько эмоций в словах, во взгляде старика! Жуков безотрывно смотрел в глаза полконику и видел в них презрение к нему, Маршалу Победы. Нет, Жуков скорее не понял, а почувствовал: неслучайно этот странный чекист захотел встречи с ним. Что-то действительно произошло, и что-то такое, о чём страшно подумать.

– Ладно, – Георгий Константинович расстегнул ворот кителя, – выкладывайте, что у вас?

– Сколько даёте времени?

– Сколько понадобится. Только чётко, по полочкам.

Старков облизнул пересохшие губы: «Вот и всё, пора “нырять в прорубь”».

– Товарищ маршал, прежде чем начну говорить, ответьте на один вопрос: вы уже общались с Рокоссовским по одному поводу? – Старков сделал усиление в голосе. – По ТОМУ поводу? Понимаете?

– По какому ТОМУ? Что за… – Жуков хотел было вторично выматериться, но тут же осёкся, замолчал. Теперь взгляд маршала смотрел на полковника с подозрением и даже со страхом.

Жуков понял, что имел в виду стоящий перед ним полковник. И от этого понимания командующему стало как-то не по себе.

Разговора с Рокоссовским как такового не состоялось. Была только телефонная договорённость. Константин Константинович в том коротком разговоре выразился настолько неожиданно, настолько необычно, что насторожил Георгия Константиновича и буквально выбил его временно из колеи. Рокоссовский позвонил Жукову вчера, днём, перед самым вылетом в Москву. Поздравил со второй Звездой, пожелал, как обычно, всего. А в конце произнёс: мол, необходимо встретиться по крайне важному делу. Жуков помнил, как он рассмеялся, мол, понимаю, по какому делу. Даже щёлкнул себя средним пальцем по кадыку. А Рокоссовский на другом конце провода чётко и как-то зло проговорил: «Это очень, ОЧЕНЬ серьёзное дело». И замолчал. Георгий Константинович помнил, как после длинной паузы, поняв, что однокашник не шутит, предложил увидеться в Москве, перед или после совещания в Ставке. Раньше, вслух просчитал маршал, не получится. Тогда Костя сделал паузу, после чего проговорил твёрдым голосом: «Перед совещанием. Но обязательно!» И первым положил трубку.

Георгий Константинович паниковал редко, только в тех случаях, когда ситуация либо полностью выходила из-под контроля, либо когда он сам, лично никак не мог на неё повлиять. В данную минуту перед ним была вторая ситуация. Ситуация полной неизвестности и беззащитности, которая порождала страх. Вопросы хаотично роились в крупном черепе маршала в поисках ответов. Что имел в виду Костя? Срочная встреча, почему? Что за важное дело? Почему этого полковника интересует их разговор? Да, что, чёрт побери, вообще здесь, в Москве, происходит?

А Старков ждал. Глядя прямо в глаза маршалу. Не отрывая взгляда. Смотрел так, будто хотел просверлить того насквозь. И Жуков, почти парализованный этим исходящим из бесцветных от возраста зрачков старика взглядом, наверное, впервые за последние десятилетия испугался по-настоящему. Как в детстве, когда лазил ночью на соседский чердак, где хранились яблоки, и наткнулся на кошку. До сих пор он не мог забыть ужаса от того горящего в полной темноте, кошачьего взгляда. Теперь детские ощущения мощной волной накрыли маршала. Чтобы хоть как-то освободиться от накатившего кошмара, командующий тряхнул головой, будто лошадь в стойле, обхватил мощную, широкую, увешанную орденскими планками грудь руками.

– Я с Костей говорил только по телефону, – неожиданно для самого себя произнёс Жуков и удивился: и как эти слова сорвались с его языка?

– Что-то конкретно обсуждали?

– Нет. Только договорились о встрече.

– Слава богу, – облегчённо выдохнул Глеб Иванович, и Жуков с этими словами тоже почувствовал облегчение. – Когда произойдёт встреча?

– Перед совещанием в Ставке.

– Значит, ещё не всё потеряно.

– Да в чём, собственно, дело? – Если бы кто-то из подчинённых сейчас услышал Георгия Константиновича, то не поверил бы в то, что эти слова произнёс великий маршал. Последняя фраза командующего прозвучала чуть ли не с мольбой и отчаянием.

Ответ потряс Жукова.

– Дело в том, что вас хотят арестовать и обвинить во всех смертных грехах. Начиная с массовых расстрелов и заканчивая казнокрадством.

Маршал с минуту пытался осмыслить только что услышанный приговор.

– Кто? – Вмиг охрипший голос выдал состояние Георгия Константиновича.

– Имена вам известны, – будто гвозди в доску, вбивал слова в сознание командующего Старков. – Помимо вас под расстрел пойдут ваш однокашник Рокоссовский, ваш друг Серов, которого специально направили в штаб 1-го Белорусского, мой непосредственный руководитель Фитин, вполне возможно, ваш второй однокашник, маршал Баграмян, генерал Крюков, на которого уже давно лежит дело в столе у Берии. Я уже не говорю про вашу семью, окружение и так далее.

– У вас есть подтверждение ваших слов? – с трудом выдавил из себя Жуков.

– Именно для этого я и хотел с вами встретиться.

* * *

Премьер Миколайчик, сидя на заднем сиденье посольского “роллс-ройса”, искоса бросал взгляды на Букмастера, сидящего рядом с ним. Разведчик молчал. И это молчание нервировало политика.

– Как вам переговоры с Молотовым? – не выдержал премьер и первым заговорил с доверенным лицом Викерса – Черчилля.

– Вы имеете в виду, что я напишу в отчёте? Правду.

– Какую правду?

– Ту, что видел своими глазами. Правду о том, что Москва протянула руку помощи. А вы от неё отказались. Правду о том, что вы нерешительный человек, и скорее всего Великобритании давно пора перестать строить иллюзии по поводу того, что вы когда-нибудь сможете занять место премьера не в изгнании, а в Варшаве.

– У вас нет сердца.

– У меня есть долг. Долг перед Родиной. – Букмастер поднял звуконепроницаемое стекло, которое разделило водителя и пассажиров. – Родиной, которая вступила в войну из-за подписанного соглашения с вашей страной. Родиной, которая не побоялась встать против Гитлера, будучи не готовой к войне. Перед той Родиной, которая расплатилась тысячами жизней за выполнение соглашения с вашей державой. В тридцать девятом мы, англичане, не думали о том, можно или нет вступать в войну с Гитлером? Он напал на вашу страну – мы вступили. Ни минуты не раздумывая. И всё это время, до нынешнего момента, ни секунды не жалели о принятом решении. Но в данную минуту лично я жалею о том, что мы вас поддержали. Вы оказались не достойны этих жертв. А мы ошиблись: сделали ставку не на того человека.

– Но поймите: речь идёт о десятках тысячи людей! Это огромная ответственность.

– Вот именно. – Разведчик всем телом развернулся к премьеру. – Вы трус. Вы боитесь принять решение по нескольким тысячам человек, при этом лелея надежду руководить миллионами. Какой вы политик? Вы тряпка.

– Я попрошу…

– Просить нужно было там, у Молотова. Тем более он вам всё и так предоставлял. Оружие, обмундирование, продовольствие – всё! Как и мы. А вы струсили! Испугались ответственности. Впрочем, как вы трусили и до сих пор.

– Вы не имеете права говорить со мной в таком тоне!

– Имею. Полное моральное право. Мой брат погиб в Польше во время высадки десанта в декабре тридцать девятого года. И его не мучали сомнения, когда он летел к вам на самолёте. А потому я имею полное право говорить вам в лицо то, что думаю. Вы и ваши партнёры по кабинету – трусы. Вы только и умеете, что писать реляции и издавать листовки. Что вами было сделано за последние пять лет? Выпущены тонны указаний? Произнесена масса никому не нужных воззваний? Причём с наших, лондонских, радиостанций. А где активные действия против немцев? Где ваше Сопротивление? Не большевиков, у тех как раз с этим было всё в порядке. К ним претензий нет: польское подполье под их руководством сильно попортило кровь нацистам. А действия ваших людей? В чём были заключены действия ваших «товарищей по борьбе»? В том, что они сидели в пивных и рассуждали о том, как будет лучше захватить власть, когда прогонят немцев? А они, и вы в том числе, не задавали себе вопроса: а кто будет прогонять этих немцев? И второй вопрос: неужели вы и ваши товарищи рассчитывают на то, что кто-то придёт, проливая кровь, тратя свои деньги, не доедая, не досыпая, под огнём фашистов, вас освободит, а после, просто так, из благих чувств, отдаст вам власть? – В голосе Букмастера слышался едкий сарказм, который бесил премьера. – Берите! Вы же так пострадали: у вас треснула пивная кружка. Кретины, господин Миколайчик, только кретины могут думать, будто им за красивые глаза подарят власть. Власть не ждут. За неё борются. А вы только что отказались от борьбы. И большевики будут правы, если захватят Варшаву самостоятельно. Вы не достойны того, чтобы управлять этой страной. Обратите внимание: я не сказал «вашей страной». Я специально сказал «этой». Потому как она теперь пока что ничья. А вот какой окраски она станет – вопрос. Но явно не вашей.

– Я сообщу о ваших словах Черчиллю.

Уголки рта Букмастера скривились в ухмылке:

– Естественно. Донос – единственно, на что у вас хватит смелости. Миколайчик, вы мне противны. Отвернитесь к окну: я не желаю ощущать на себе ваше дыхание.

* * *

– Товарищ капитан, – в кустах снова появилось знакомое лицо разведчика, – товарищ капитан.

Андреев, не делая никаких резких движений, продолжая лежать, приоткрыл глаза:

– Что?

– Немцы ушли.

– Все?

– Оставили взвод автоматчиков.

– Куда?

– А бес их знает. По дороге. И в лесу началась перестрелка.

Командир разведчиков с силой потёр ладонями рук лицо, лёг на бок, распахнул планшетку, принялся изучать карту местности.

– Значит, Лесник ввязался в бой. – Капитан поднял голову, посмотрел на небо. – Дождь будет. Мать его… – И подмигнул Киму. – Ну, что, капитан, будем готовиться? К вечеру окажемся в пекле. Самое позднее – к утру.

– Откуда знаешь?

– У Лесника приказ перекрыть фрицам дорогу. Чтобы не успели вывезти документы. Значит, скоро здесь будет наш десант. А вслед за ним и наши части. – Андреев кивнул головой в сторону залива. – Слушай, а если твой диверсант не придёт?

Ким ткнул пальцем в карту местности.

– Будем перебазироваться за Энгуре, в сторону Мерсрагса.

– Понятно. – Андреев искоса взглянул на Рыбака, почесал затылок. – То есть экскурсия продолжится.

– Товарищ капитан, – снова обратился к командиру разведчик, – тут ещё такое дело. По рации передали, к нам идёт группа Самойлова.

– На кой? – Андреев удивлённо посмотрел сначала на Кима, потом на солдата.

– Не могу знать. Генка… Простите, радист попросил, чтобы вы к нему метнулись.

– Горохов, мечется только рыба. – С последними словами командир разведчиков скрылся в кустарнике.

Через пять минут он, так же ползком, вернулся обратно.

– Не знаю, как тебе, москвич, а мне повезло. Через два часа меня сменят. Не буду тут с тобой торчать сутки. Дело мне нашли.

– То есть как? – не понял Ким.

– А вот так. Гавриленко приказал Самойлову дальше работать с тобой. А меня на новое задание кинули. Сделаем так. Чтобы не терять времени, я сейчас уйду с основной группой. С тобой оставлю двух хлопцев. Как Самойлов придёт, ты их отпустишь.

– Нет, – Ким отрицательно мотнул головой, – сделаем иначе. Вы оставьте мне два диска и пару гранат. На всякий случай. И уходите. Самойлова дождусь сам.

– А если немцы обнаружат?

– Но ведь до сих пор не обнаружили. К тому же ты сам сказал, скоро будет дождь. Вряд ли кто сюда сунется в грязь.

– Это точно. Немец в дождь по лесам шастать не любит. – В голосе разведчика слышалось явное возбуждение. – Но ты точно сам…

– Да не волнуйся. Всего-то два часа. Тут вон почти сутки прошли, и ничего не случилось.

– И то верно. – Андреев сунул руку в планшетку и… извлек из неё тонкую плитку немецкого шоколада. – Держи. А то хлеб и вода, сам понимаю. А так время быстрее пробежит, со сладким-то.

– Небось берёг для кого-то?

– Угадал. – Капитан протянул руку. – Ну, бывай. Может, свидимся. А если нет – Москве привет.

И уполз.

Ким, откинув полу маскхалата, спрятал шоколад во внутренний карман гимнастёрки. Выждал двадцать минут. Над лесом стояла относительная тишина: ей мешали звуки идущего где-то за деревьями боя. Сползал в разведку. Убедился: Андреев действительно покинул базу. Вернулся назад. Передохнул пару минут. После чего сквозь кусты и деревья принялся ползти, плотно приминая траву, в сторону посёлка, к немцам.

* * *

Викерс протянул Букмастеру бокал с виски. Хилл, сидя в кресле, уже пригубил из своего сосуда. Тейлор на встрече отсутствовал: он делал второй, «контрольный», объезд русской столицы по приказу Викерса.

– Итак, Джек, ты считаешь, Миколайчик отдаст приказ о начале восстания?

– Я его проработал как смог. Конечно, можно надавить ещё разок, но то будет явный перебор. Всё должно быть в меру, только в этом случае моё негодование будет выглядеть натурально. На данный момент поляк уверен, будто я строчу нелицеприятную докладную. Некоторое время он будет находиться в сомнении. Но недолго. Миколайчик понимает: мой отзыв не должен дойти до Черчилля.

– Ты абсолютно прав, мой мальчик, – донёсся голос Хилла. – И ты всё правильно сделал. Ты поставил этого засранца в тупик. Теперь у него только два выхода. Либо отказаться от власти. Либо отдать приказ о начале восстания.

– А если он действительно трус и предпочтёт первое? – Викерс переводил взгляд с одного разведчика на другого, ожидая ответ от обоих.

– Трус бы в политику не полез, – после секундной заминки веско заметил Хилл. – Поверь, я эту братию знаю лучше тебя. Там есть глупые люди, недалёкие, случаются и полные кретины. Но трусов среди них нет. Политика – это постоянный риск. Трус рисковать побоится. К вечеру Миколайчик созреет.

– А если всё-таки нет? – нажал Викерс.

– В таком случае найдём возможность связаться с Комаровским без него. Но так, чтобы Британия стояла в стороне. – Хилл причмокнул губами и, приподняв бокал, закончил мысль: – Как говорят немцы, прозит!

* * *

Варшава доживала последние сутки относительно мирной, спокойной жизни. Ещё торговала хлебом лавка пана Ясинского, что на улице Соколовской. Ещё к костёлу Святого Вавжинца тонким ручейком тёк поток прихожан помолиться и приложиться к мощам святых мучеников. Ещё внучка пани Ядвиги, маленькая Зося, что с Вольной, не жалея ног, бегала то домой, то на набережную Вислы, где рыбачили местные мальчишки, чтобы принести в дом небольшой улов, добавку к скудному ужину. Ещё ругались между собой соседки – пани Ореся и пани Данута, решая вот уже как второй год длившийся спор по поводу того, кто будет чинить старый полусгнивший, покосившийся на один бок забор: муж пани Ореси, старик Лешек, или полюбовник пани Дануты, сорокалетний хромой Вацлав, который временно, вот уже как семь лет, жил у сорокапятилетней красавицы. Ещё в пивной-броварне толстый Сибор разливал своё чуть разбавленное пиво, в надежде что вернутся времена, когда ему не придётся разбавлять напиток водой и он сможет, как до войны, с гордостью торговать чистейшим солодовым хмелем. Все они ещё жили. Не зная о том, что до часа W, до семнадцати часов ноль-ноль минут, до того момента, когда уже ничего нельзя будет изменить и Варшава содрогнётся под массированным обстрелом немецкой артиллерии, когда смерть поселится не только в еврейском, но и в каждом польском квартале и переулке древней столицы, осталось чуть более суток.

* * *

Жуков с сомнением покачал головой:

– А если это только ваши домыслы? И не более того?

– Георгий Константинович, я бы и сам хотел, чтобы так было. Однако факты говорят сами за себя.

– Что ж, – маршал принялся раскачиваться с носка на пятку, тем самым как бы помогая ходу своих мыслей, – откровенность за откровенность. Всё, что вы мне только что изложили, заслуживает внимания. Я даже могу поверить в то, что вы рассказали. Но у вашей гипотезы имеется один существенный недостаток: вы знаете о наступлении 1-го Белорусского фронта только со своей стороны. И с точки зрения Кости. Но вы не знаете другого. Того, что я лично дважды в течение последнего месяца предлагал Ста… Ставке, – Жуков хотел сказать «Сталину», но в последний момент испугался и произнёс «Ставке». Ему самому стало неприятно от того, что он, в глазах постороннего человека дал слабину. А потому, кашлянув, Георгий Константинович в своей привычной, командной манере закончил мысль: усилить 1-й Белорусский и начать наступление через Польшу на Германию. И оба раза, замечу, оба раза Сталин ответил отказом. В последний раз вчера.

– Поверьте, он это сделал специально. Чтобы в будущем у него имелся аргумент против вас. Мол, это не он, а Жуков настаивал на том, чтобы как можно скорее взять Варшаву. В третий раз он не откажет. Наоборот, сам будет настаивать на том, чтобы усилить армию Рокоссовского.

– Бред, – другого слова как контраргумент главнокомандующий на тот момент подобрать не смог. – Сталин ничего не будет предлагать сам. Вы его плохо знаете. Он всегда требует инициативы от нас, после чего, внимательно выслушав каждого, находит, как, по его мнению, самое оптимальное решение и выносит его на обсуждение как своё собственное.

– В таком случае заставьте Сталина проявить инициативу. Если не верите мне, то этот аргумент станет для вас той лакмусовой бумажкой, которая всё и проявит.

– Что вы предлагаете? – Жуков теперь с удивлением смотрел на чекиста. Нет, таких любопытных «экземпляров» маршалу давненько не доводилось видеть. Пожалуй, с двадцатых годов. Эка как смело говорит о «хозяине»! И как лихо закрутил: заставьте его проявить инициативу… Его – самого Сталина! Многим подобное и в голову не приходит, а тут вслух и таким спокойным тоном…

Правда, в тот момент в голову командующего залезла, змеёй заползла и ещё одна гаденькая мыслишка: «А что если сдать полковника Берии?»

А Старков тем временем продолжал излагать свой план:

– Предлагаю провести маленькую, малозаметную комбинацию. – Глеб Иванович говорил чётко, уверенно: последние сутки он только тем и занимался, что мысленно ставил себя на место то Сталина, то Берии, просчитывая их шаги, рассматривая их поведение в той или иной ситуации. И к разговору с маршалом у полковника было заготовлено несколько вариантов событий, которые смогли бы принести результат. – Я проверил сводки с фронтов за последние сутки. И наткнулся в них на любопытную информацию, на которую пока никто не обратил внимания. Тыловое обеспечение 1-го Белорусского на данный момент идёт из рук вон плохо: тыловики не поспевают за стремительно наступающими частями.

– И что вы предлагаете? – Георгий Константинович сразу не смог сообразить, куда клонит полковник. Все его мысли витали в кабинете Лаврентия Павловича.

– Притормозить тыловое снабжение армии Рокоссовского на сутки. Всего на одни сутки. О чём незамедлительно доложить в Ставку в письменном виде.

– То есть… – Брови маршала от удивления сами собой подскочили вверх, – самому придержать тыловиков и написать на самого себя донос?

– В некоторой степени да.

– Для чего?

– Обезопасить себя. И главное: эта бумага, с жалобой на тыловую службу, должна лечь на стол Сталина до совещания. У вас же есть в штабе деятели, которым что ни поручи, всё испортят? Вот им и дать задание, ускорить транспортировку горючего, снарядов и так далее. Чтобы точно всё встало на сутки.

Жуков усмехнулся:

– Найдутся. Только что это даст?

– Вашу страховку. И ту самую инициативу со стороны Иосифа Виссарионовича. Судите сами. Восстание начнётся со дня на день. И этот факт сомнению не подлежит. Иначе для чего в Москву прибыл Миколайчик? Как только восстание состоится, пройдёт заседание Ставки. Я так думаю, всё это запланировано в ближайшие пять дней. Сталин на том совещании будет ждать от Рокоссовского предложения поддержки восставших. Со всеми вытекающими последствиями, о которых я вам только что сообщил. Но вам никак нельзя пойти на его поводу. Потому как данный шаг подобен самоубийству. Вы, вместо того чтобы самому предлагать помочь восставшим, сошлитесь на проблемы с тыловой службой. И тогда увидите, какова будет реакция Сталина.

– То есть советуете отказаться от наступления на Варшаву?

– Да, – уверенно ответил Старков. – Под любым предлогом.

– А вы представляете, что произойдёт, когда я, дважды пытавшийся усилить 1-й Белорусский, дважды пытавшийся протянуть эту мысль в Ставке, вдруг откажусь от наступления?

– Представляю, – кивнул головой Старков. – Но тем самым вы сохраните свою голову. И не только свою. Докладная записка, лежащая на столе Сталина, станет вашей гарантией.

– Нет, – уверенно отмахнулся Жуков, – он всё поймёт.

– Сделайте так, чтобы записка попала в руки САМОГО из штаба Кости. Поверьте, у Иосифа Виссарионовича не будет иного выхода, как самостоятельно надавить на Ставку. А это станет сигналом к тому, о чём я вам говорил.

– А если он не станет настаивать на усилении армии Рокоссовского и помощи полякам?

– А что вы теряете в данном случае? Ничего. Только поверьте, Сталин на том совещании поднимет этот вопрос.

Желваки на скулах маршала нервно заиграли.

– Костя не простит, если я откажусь помочь его землякам. И вряд ли он меня поддержит.

– А вы скажите, что об этом просил я. Не удивляйтесь, Георгий Константинович, мне он поверит. Мы с ним через многое на Лубянке прошли. Тюрьма роднит, пожалуй, сильнее, чем дом родной. А Варшава… Варшава обречена. Либо восстание задушат немцы, либо вы зальёте её кровью. Смерть при любом раскладе. Третьего не дано. «Хозяин» не допустит, чтобы Миколайчик вернулся в Польшу на белом коне. И вы это прекрасно знаете. Встаёт только один вопрос: кто не допустит премьера к власти? Немцы или вы? А как на него ответить, решайте сами.

* * *

Худая, высокая фигура генерала Комаровского склонилась над схемой города, которую с большим риском для жизни ему смог раздобыть один из бывших чиновников городского муниципалитета Юзеф Михальский. Карта, к сожалению, имела возраст более тридцати лет, а потому на ней не было обозначено новых веток коллектора и других подземных коммуникаций, которые появились позже 1910 года. Но генерал был рад и тому, что имел. В нынешних условиях завладеть схемой городских коммуникаций было делом архисложным. К тому же город внешне за последние десятилетия практически не изменился, а потому план боевых операций на поверхности можно было разрабатывать уверенно и точно. Чем и занимался Комаровский в ту минуту, когда к нему в комнату стремительно вошёл его помощник, комендант Варшавского военного округа Антоний Хруцель, он же Монтёр.

– Тадеуш, – Хруцель расстегнул пиджак, нервно провёл правой рукой по тщательно причёсанным со лба на затылок волосам, как бы поправляя причёску, после чего резким, угловатым движением нижней части тела присел на стул, стоящий у стола. Левая рука гостя с силой сжимала поля фетровой шляпы, – плохие известия. Только что прибыл Новицкий. Оттуда, – Монтёр мотнул головой в сторону окраины Варшавы, где вот уже как восьмые сутки скапливались немецкие танки, – один мальчишка принёс нам вот эту записку. Прочитай!

Комаровский с недовольным видом оторвался от схемы, распрямился, взял тетрадный, в клетку, листок, развернул его.

На листе, с ошибками, явно немцем (все немецкие слова были выведены чётким готическим стилем) было написано следующее:

«Я ваш друг. Моя мама – полька. Я хочу вам помочь и сообщить следующее. В мою часть прибыли штурмовые мортиры, Sturmmoerser RW-61, которые мы называем Sturmtiger («штурмовыми тиграми»). Они ведут огонь 380-миллиметровыми 350-килограммовыми минами. Один такой боезаряд способен разрушить многоэтажный дом или половину жилого квартала. Губернатор Ганс Франк объявил о немедленной мобилизации ста тысяч поляков для строительства укрепительных сооружений. Я не знаю, для этих целей объявлена мобилизация или нет, но среди офицеров нашего танкового корпуса бродят упорные слухи о том, будто жители Варшавы собираются выступить против нас, и о том, что Франк собирается выставить против вас ваших же земляков. Учитывая вышесказанное, умоляю: ни в коем случае ничего не предпринимайте! Любое ваше выступление станет самоубийством! Я знаю о чём говорю и знаю на что иду, отправляя это письмо. Поверьте мне!».

Комаровский оцепенел:

– Кто это написал?

– Мальчишка утверждает, немецкий офицер. Сначала спас его, потом вот сказал передать нам…

– Мальчишку отпустили?

– Нет, конечно. Спрятали у Кшиштофа.

– Правильно сделали. Нужно будет с ним пообщаться насчёт этого немца. Но позже.

– А может, сейчас?

– Зачем? Что нового он скажет?

– Меня очень тревожит вопрос: откуда немцы узнали о том, что мы готовимся к выступлению?

Комаровский только отмахнулся:

– Это как раз не вопрос. Я и предполагал, что нас предадут. А как иначе: чтобы из такой массы людей и не нашлось предателя? Не строй иллюзий. Но вот то, что у них офицеры стали переходить на нашу сторону, факт прелюбопытный. Хотя…

Генерал ещё раз перечитал сообщение, после чего потряс листом перед лицом помощника:

– Ты в это веришь?

– Новицкий говорит, посылал двух разведчиков. По мортирам информация подтвердилась.

– Они что, у Новицкого, знатоки немецкой техники? Замечательно разбираются в танках? – Бур кинул листок на карту. – Насколько мне известно, у него вся разведка – три учителя да два селянина. А может, они у самих немцев поинтересовались, что это у тех стоит? Молчишь? Правильно делаешь. – Комаровский успокоился, потянулся, прижав руки к пояснице. – Не один разведчик, если он не профессионал, не отличит простой танк от этой Sturmtiger. И не выговоришь. А у Новицкого профессионалов нет! И вообще, я думаю, что это, – указательный палец генерала постучал по листку, – чистейшей воды провокация. Вот скажи: зачем немцу сообщать нам такие сведения? Из кровной солидарности? В таком случае почему раньше на нас не вышел? Почему именно в этот момент решил написать? Совесть заела? Сомнительно. Понимает, что их конец не за горами? Вполне вероятно. Только не забывай, дивизия, в которой служит этот так называемый полуполяк, – слово «полуполяк» Комаровский произнёс с презрением, – эсесовская. А что собой представляют эсесовцы, мы-то с тобой знаем не понаслышке. И потом, зачем нас о чём-то предупреждать? Правильно – запугать. Чтобы мы снова лапки сложили, как в тридцать девятом. Вот только в одном они просчитались: сейчас не тридцать девятый! И мы уже не те. – Комаровский снова склонился над схемой города, резким жестом руки сбросив с карты листок на пол за ненадобностью. – И причина этого послания скорее всего одна: немцы прекрасно понимают: в условиях уличных боёв они могут и должны проиграть. Мы, по сравнению с ними, находимся в очень удобном положении. Их танки в узких варшавских улицах станут недееспособны. Всё равно что консервные банки. Главное – отсечь от танков пехоту. Без неё мы уничтожим всю технику противника подчистую!

– У нас не хватит противотанковых гранат, – заметил Хруцель.

– А в таких условиях гранаты и не нужны. – Комаровский похлопал широкой ладонью по карте. – «Коктейль Молотова». Единственная ценная вещь, которую изобрели Советы. – Генерал принялся водить пальцем по схеме города, показывая, как будет проходить бой. – Повторюсь: главное – отсечь пехоту. Танки между домами двигаться и стрелять во все стороны будут не в состоянии. Они на наших улицах окажутся, словно в пелёнках. Чем мы и воспользуемся. Забросать их сверху бутылками с зажигательной смесью сможет даже ребёнок.

– А если в записке всё-таки правда? Если немцы действительно притянули сюда эти мортиры?

– И что? – отмахнулся генерал. – Особой роли они не сыграют. Тем более нас поддержит Британия. Ты пойми, Монтёр. Наша задача – захватить власть в городе и продержаться до прихода русских. Те, как только узнают о начале восстания, сюда быстро прибегут. Но мы к тому моменту должны стать хозяевами столицы. Понимаешь, о чём веду речь?

– Сталин с Миколайчиком не договорятся, – выдохнул помощник генерала.

– С Миколайчиком – да. Но я не про Миколайчика веду речь. С русскими договоримся мы. – Комаровский упал на стул. – В конце концов, можно пойти на какие-то компромиссы с Армией Людовой. Создать совместный парламент. Парламентскую республику. Сделать премьер-министром человека из АЛ. Временно. При том, что большинство кабинета министров будут наши люди. А дальше время покажет, с кем пойдёт Польша. Тридцать девятый ещё никто не забыл, а потому, считаю, вряд ли кто захочет жить под большевиками. Но для начала партию мы с ними сыграем.

– А как быть с Делегатурой? – Хруцель нахмурил брови. – Сосновский нас не поддержит. Да и Миколайчик будет против.

– А что Сосновский? – снова вспыхнул генерал. – Что он, Сосновский, сделал для Польши? Сидя там, в Лондоне? Советы давал, указания? Название придумал: «операция «Бужа»? Так я и сам могу придумать названий сколько угодно. Да и ты не дурак по данной части. Мы без него, Сосновского, – сила. А он без нас – ноль! Так вот пусть этот ноль сидит себе там, в тепле и уюте, и не мешает мне, нам, тем, кто все эти годы жил в оккупации и рисковал своей жизнью, строить новую Польшу. Хватит указаний из тёплой постели! Мы теперь сами себе будем писать указы.

– А Миколайчик?

Комаровский перевёл дыхание, остыл немного.

– Миколайчик, конечно, дело иное. Этот для нас сделал многое. И теперь делает. Если он сегодня правильно проведёт переговоры в Москве, то, считай, половина дела будет сделано. Для нас сейчас главное что? Чтобы первое: Сталин и Черчилль поддержали нас оружием и боеприпасами. Второе: правильно принять русских, когда те придут. А после нашей победы Черчилль и Рузвельт сами будут заинтересованы в том, чтобы Сталин не хозяйничал на нашей земле. Приструнят. И будет он вынужден признать нас. Не Миколайчика с Сосновским. На тех уже стоит крест. А нас. Меня, тебя – нас. Тех, кто восстал против гитлеризма. Не на словах, а на деле. А Миколайчику место в будущем правительстве найдём. Как думаешь, получится из него министр образования?

Монтёр пожал плечами.

– Ладно, зови командиров. Будем делить город на сектора.

* * *

– Вы хотели сбежать? – Шелленберг огляделся, куда бы присесть, но ничего не обнаружил.

Адмирал лежал на ковре, на спине, правой рукой закрыв глаза, а левую подложив под голову.

– Вы меня слышите?

– Пошли вон!

– Вильгельм, вы же не юноша, в конце концов. Что за детские выходки? Неужели вы рассчитывали на то, что я вас отпущу?

– Пошли вон!

– Поверьте, – Вальтер присел на корточки, – даже если бы вы и смогли исчезнуть из кафе, вас бы всё одно пристрелили на границе. Или раньше. Но до Испании вы бы точно не добрались.

– Перестаньте оправдываться. – Канарис даже не подумал открывать глаза. – Я вас свёл, с кем нужно. Я вам больше не нужен. Отправьте меня в Берлин.

– Вильгельм…

– Отправьте меня в Берлин! – зло выкрикнул адмирал, отворачиваясь к стене.

Шелленберг поднялся на ноги.

– К сожалению, вам придётся провести в этой камере ещё некоторое время. Мы не станем гонять пустой самолёт из Германии в Рим и обратно только ради вас. Больше я с вами разговаривать не стану. Единственно обещаю: я попытаюсь сохранить вам жизнь. Это будет сложно. Мюллер настаивает на смертной казни. Но я попробую. Хотя бы в знак признательности за то, что вы сделали для нашего движения в последние дни. У вас нет никаких пожеланий?

– Пусть мне принесут лекарства, – донёсся глухой голос адмирала. – Ваши люди, кажется, повредили мне печень. Если не хотите привезти в Берлин труп – лечите. И проваливайте!

* * *

Кортеж маршала направлялся на аэродром.

Жуков специально приказал сопровождающим сесть в другой автомобиль: после встречи со Старковым ему хотелось побыть одному, поразмышлять над услышанным.

Расположившись на заднем сиденье, Георгий Константинович расстегнул верхние пуговицы кителя, распахнул ворот. После чего приоткрыл окно левой дверцы.

Слухи о том, будто Берия собирает на него компромат, доходили до командующего и раньше. Правда, верить в это как-то не желалось. Да и слухи приходили непроверенные, больше похожие на сплетни. И вот теперь появляется человек, который чётко, словно игрушечные кубики, такие, как у дочки, складывает пирамидку его ближайшего будущего. Кубик к кубику. Да так плотно, бритву промеж кубиков не просунуть.

Георгий Константинович прикрыл глаза.

«Насколько можно верить старому чекисту? Вот в чём вопрос. Вроде тот говорил складно. Да чему можно верить в его словах, а чему нельзя? Беда.

А если встреча – чистейшей воды провокация? Если за Старковым стоит Берия? Что, если они хотят его свалить?

Стоп, – сам себя подкорректировал маршал, – так именно об этом и говорил старик. Что его хотят свалить. Зачем Берии полковник, когда у него уже имеются материалы и на Лидию, и на Крюкова, и на Стешнева? Старик чётко расписал всё, что ему известно по этим делам. Да только за то, что он покрывает одного Крюкова, «усатый» взял бы его за яйца. Нет, присылать чекиста только для того, чтобы он пугнул его уже имеющимся материалом – полная бессмыслица. К тому же старик чётко выразился – этот материал – ничто в сравнении с тем, что хотят на него повесить позже.

Берия…»

Жуков ненавидел Лаврентия Павловича. И, как это ни парадоксально звучало, ненависть к Берии у Жукова родилась от зависти. Казалось бы, от чего и в чём военному человеку, маршалу, завидовать наркому внутренних дел? Георгий Константинович никогда не стремился встать на место Берии. Надеть на себя лавры тирана. Сесть в окровавленное кресло руководителя НКВД. Жукову было вполне комфортно и в своём «чистоплотном» кресле командующего. Он никогда и в мыслях не возжелал места наркома НКВД. И тем не менее ненависть у Жукова к наркому родилась из мимолётной, сиюминутной зависти.

Георгий Константинович возненавидел Берию в первые месяцы войны, в конце лета – начале осени, за то, что почувствовал в нём соперника.

А началось всё с одного ночного довоенного разговора.

Тогда, восхваленный Сталиным, после победы на Халхин-Голе Герой Советского Союза Жуков считал себя единственным в СССР гениальным тактиком и стратегом военного дела. На всех совещаниях к его мнению прислушивались. С ним советовались. Сам Сталин подчёркивал: решения Жукова – правильные решения.

Так оно и было на самом деле. Из всего состава Генерального штаба Красной Армии Жуков действительно являлся самым талантливым полководцем. Но быть талантливым, гениальным – одно. А вот найти в себе мужество донести гениальную точку зрения до такого человека, как Сталин, – совсем иное. Да, Георгий Константинович был гением военной стратегии и тактики. Но одновременно он был простым человеком. Со всеми вытекающими плюсами и минусами. И одним из таких минусов был панический страх перед усатым человеком грузинской национальности.

Как-то в сороковом году Георгию Константиновичу случайно в руки попала книга Киплинга «Маугли». С тех пор Сталин и Берия у Жукова стали ассоциироваться с тигром и шакалом. Именно так он воспринимал с тех пор обоих. Усатый, старый, опытный тигр и его шакал-подвывала.

Перед тигром Георгий Константинович падал ниц. И одновременно признавал в тигре вожака стаи. К шакалу до некоторых пор относился с пренебрежением. Тявкает там что-то, лупоглазое, и пусть себе.

Но кто мог подумать, что шакал вдруг станет эдаким доморощенным тактиком и стратегом в государственном масштабе в одном лице?

Маршал до сих пор помнил ту ночь, когда Лаврентий Павлович после закрытого совещания по результатам проигрыша (господи, какая победа?) финской кампании, в узком кругу: Сталин, Жуков, Берия – неожиданно произнёс: «А что если враг войдёт на территорию СССР и захватит в короткие сроки все промышленные объекты на Украине, в Белоруссии и в центральных областях Российской Федерации?» Жуков отчётливо помнил, как, услышав данную ересь, тут же крайне негативно высказался против Берии. Как в запале крикнул, что ни один вражеский сапог не ступит на Советскую землю, и только недалёкие люди, не знающие военного дела, могут нести подобный вздор. Сталин тогда поддержал Жукова. Но, как оказалось, только на словах.

На деле Иосиф Виссарионович до утра размышлял над словами Лаврентия. И так и этак перекручивал его фразу. И в результате долгих раздумий отдал тому приказ: подготовить в Сибири и на Дальнем Востоке площадки для принятия будущих эвакуированных заводов и фабрик. Провести электричество. Подготовить подъездные пути. Но всё сделать тихо, тайно, дабы не дать лишнего повода для подозрений и, не дай бог, обвинений Гитлеру. Что Берия и выполнил.

Сорок первый год показал, кто в том споре между Жуковым и Берией оказался прав. Заводы и фабрики в первые же месяцы войны по заранее подготовленным путям, по чётко, заранее, расписанному графику отправились в сибирскую тайгу и к Тихому океану, для того чтобы тут же встать на подготовленные площади, подключиться к проведённому электричеству и через пару-тройку месяцев начать выдавать продукцию для фронта, для Победы. И это в то время, когда войска Жукова отступали! Георгий Константинович до сих пор не мог забыть, с каким презрением смотрел на него Берия, когда ему, находящемуся тогда в должности начальника Генерального штаба, пришлось, скрывая досаду, докладывать в Кремле о том, что взят Минск. До сих пор маршал помнил, как «Лаврушка», слегка опустив голову, что-то просвистел про вражеский сапог. Это было полное унижение его, Жукова, и как тактика, и как стратега. Всё, что было разработано им, Жуковым, к моменту начала войны, не сработало. И никого не интересовало, что виной провала тех планов был не только, точнее, не столько Жуков, сколько верное, преданное со времён Гражданской войны окружение САМОГО, которое и слушать не желало аргументов молодого генерала. Впрочем, вину самого Жукова тоже нельзя было сбрасывать со счетов. И вина Георгия Константиновича, о чём он сам прекрасно знал, состояла только в одном. В том, что он смертельно боялся Сталина.

Кулак маршала с силой ударил по дверце авто. Самому себе Георгий Константинович мог признаться: тогда, в сороковом, он действительно струсил. И в сорок первом струсил, когда весной и летом видел, как немец активно готовится к наступлению. Видел, но молчал. Мало того, в отличие от того же адмирала Кузнецова, который не побоялся Сталина и за сутки до выступления немцев поднял по тревоге весь личный состав Балтийского флота, а потому в первые дни войны тот не имел ни одного потерянного судна или самолёта, он, Жуков, испугался негативной реакции Сталина и не предпринял ничего для того, чтобы поднять по тревоге хотя бы свой Киевский округ. Да, он тогда струсил. Чисто по-человечески испугался. Испугался участи Кости. Испугался, что и его арестуют за панические настроения. Да и с Костей, тут старик прав, поступил не по-товарищески. После Халхин-Гола мог словечко за него замолвить: всё-таки в фаворе был у Сталина. Не замолвил. Потому как и тогда тоже испугался. А вот Лаврентий не струсил. Как он в ту памятную ночь сказал: «Ошибку мы совершили, товарищ Сталин, когда всю промышленность сконцентрировали в Европейской части страны». У САМОГО аж челюсти свело. И тем не менее именно Берия, своим прогнозированием и своей смелостью фактически спас всю тяжёлую промышленность страны. И Сталин это отметил. Осенью сорок первого. А Жукова за результат его внутренней трусости снял с поста руководителя Генштаба и перевёл в Резервную армию. Правда, после одумался, отправил в Ленинград. Но сколько за это время он, Жуков, перенёс унижений… Господи, и кто тогда только его ни тыкал мордой… И Сталин, и Берия, и Ворошилов…

Маршал тряхнул головой. Да, всякое было… Ничего не забыл. Ничего!

Мысли вернулись к разговору со Старковым.

Георгий Константинович за годы, проведённые рядом со Сталиным, привык не доверять людям. В каждом слове, в каждом поступке любого человека маршал, с того времени, как стал частым ходоком в Кремль, искал подоплёку. И когда находил, радовался, как ребёнок. И только тогда входил в тесный контакт с этим человеком. Так было с Серовым, когда тот погорел со своей актрисой и приполз к нему на коленях просить помощи. Так было с Крюковым, который попался на финансовых махинациях, и его задницу прикрыли. С такими людьми было просто и понятно. Они все были, как на ладони. И если бы, к примеру, данную информацию командующему преподнёс тот же самый Серов, он бы, не задумываясь, поступил так, как тот советовал. Но Старков для Жукова оставался тёмной лошадкой. Георгию Константиновичу была непонятна мотивация активности чекиста. Дружба с Костей? Жуков после ряда предательств и измен уже не верил в это чувство. Личная выгода? Но в чём? Она никак не прослеживалась в аргументах полковника. А иных мотивов Георгий Константинович даже не рассматривал. А потому маршал не поверил старику. Пока не поверил.

* * *

После заседания штаба Комаровский решил отдохнуть. Завтра предстоял тяжёлый день. В любом деле самый тяжёлый день – первый. Потом всё идёт либо по нарастающей, либо по ниспадающей. Но вот первый день – он особый. И запоминающийся.

Генерал присел на стул, протянул руку к чашке с остывшим кофе и замер. Взгляд его опустился под стол. Листка, полученного от немца, под столом не было. Хотя он чётко помнил, как бросил его на пол и не поднимал.

«Странно, – подумал Бур, – куда он мог пропасть? Может, прилип к чьему-то ботинку? Скорее всего».

Больше о письме Комаровский не вспоминал. Через минуту в комнату снова вошёл Хруцель, и новые проблемы отвлекли мысли генерала в ином направлении. Бур не вспоминал о листке до того момента, пока снаряд мортиры не снёс половину жилого четырёхэтажного дома, в котором проживала его кузина и из окон которого никто так и не успеет кинуть бутылку с зажигательной смесью, а потому танки спокойно проползут по обломкам здания внутрь города. Но это произойдёт только через пять дней.

* * *

Стоцкий, не стесняясь премьера, стал переодеваться. Сняв пиджак, генерал присел на стул, принялся разуваться.

– Я рад, что вы отказали Молотову. – Стоцкий в момент, когда произносил эту фразу, наклонился, оттого его голос прозвучал утробно-глухо.

– Я не девушка, чтобы отказывать, – зло отозвался Миколайчик, с раздражением смотря в спину генерала.

– И всё одно рад. – Генерал разогнулся, на его лице проявилась блаженная улыбка. – Если бы вы только знали, как мне надоели узкие туфли! Соскучился по сапогам.

– Мне бы ваши проблемы.

– Казимир будет доволен. – Стоцкий подмигнул премьеру.

– Я ни от чего не отказывался. Я взял временную передышку. И Сосновский мне не указ. – Вспылил премьер.

– Да что вы говорите? – Генерал вытянул ноги, и в комнате распространился неприятный аромат потных ног. – Не забывайтесь, Станислав. За Казимиром стоит войско численностью шестнадцать тысяч человек, которое на данный момент вместе с нашими союзниками воюет в Нормандии. А потому в Лондоне он имеет больший вес, нежели вы. Смотрите правде в глаза. Пока, на данный момент, вы руководитель правительства эфемерной страны. У вас в Москве даже своего посольства нет. – Стоцкий не заметил, как отмежевал себя от премьера. – А Сосновский – командующий реальной, существующей на самом деле армией.

– И кто ещё в моём правительстве, – Миколайчик специально выделил слово «моём», – придерживается вашей точки зрения?

Генерал не заметил подвоха в вопросе премьера, а потому ответил то, что думал:

– Многие. – Стоцкий, откинувшись на спинку стула, прикрыл глаза. От того-то и не увидел, как губы премьера сжались в тонкую, напряжённую нить. – Можно сказать, все. Что сделаешь, такова ваша участь. Сегодня главную, основную роль играем мы, военные. А не вы, политики.

Стоцкому бы открыть глаза в тот момент. Может, тогда бы он понял, какую допустил ошибку, унижая премьера. Но генерал хотел расслабиться и как можно скорее закончить бессмысленный разговор. Ему ещё предстояло составить телеграмму своему патрону, Сосновскому, о том, что переговоры успеха не имели, а потому восстание, как того и желал генерал, не состоится.

Такое опрометчивое поведение генерала и стало той последней каплей, которая переполнила чашу сомнений премьера Миколайчика.

Не прощаясь, премьер покинул комнату, пересёк коридор, по лестнице спустился на первый этаж, постучал в дверь, которую открыл Букмастер.

– Простите, Джек, вы ещё не отправили отчёт Черчиллю?

– Не успел.

– Передайте премьеру, я отдаю приказ о восстании. У вас есть возможность связаться с Варшавой?

– Только через Лондон.

– Сообщите Комаровскому: я подтверждаю час W.

* * *

Первым делом отец Домотер, вместо того чтобы сразу после разговора с Шелленбергом взять такси и отправиться в Ватикан, связался по телефону с Орсо Клементи, официальным представителем Красного Креста в Генуе. Некогда Клементи похвастал священнику о своих связях с графом Бернадоттом. Теперь данная информация, если, конечно, она не была ложью, могла пригодиться. Накручивая диск номеронабирателя, Домотер молил Господа об одном: только бы всё то, о чём говорил Орсо, не было ложью или чтобы в его похвальбе имелась хотя бы частица правды.

Орсо Клементи на этот раз не врал. Он действительно контактировал с графом. О чём представитель Красного Креста и сообщил священнику.

– Мне нужно с ним встретиться. Срочно! С ним и с тобой! – продышал в трубку отец Домотер.

– Я попробую, но сможет ли он сейчас приехать в Геную…

– Вы мне оба нужны в Риме. И не позже, чем завтра утром. Если граф не может приехать сам, пусть пришлёт доверенное лицо. Человека, которому он верит, как самому себе. Поверь, – выдохнул святой отец, – ни ты, ни он об этом не пожалеют.

* * *

Ким плотнее вжался в мокрую от дождя землю. Тому причиной был приближающийся бой. «Судя по всему, – догадался капитан, – это и есть то самое согласование действий армии с партизанами, о котором намекал капитан. Наши, – думал Ким, – скорее всего, либо выбросили десант, либо вклинились в линию обороны, чтобы захватить секретный объект. А может, и то, и другое».

Близость боя подтверждали на только слышимые выстрелы и разрывы гранат. Две случайные пули просвистели у разведчика над головой и ужалили близстоящую сосну. Ким тут же прикинул расстояние. Судя по всему, бой шёл приблизительно в километре от того места, где он прятался. Или в полутора километрах.

Правда, поначалу капитан решил, будто то снайперы на него охотятся. Но вскоре сомнения рассеялись: во-первых, других попыток убить его не повторилось. А во-вторых, вслед за пулями спустя несколько минут высоко над головой, на уровне чуть выше роста капитана, прогудел артиллерийский снаряд, улетая куда-то в глубь Рижского залива.

Вечерело. Затянутое тучами небо создавало иллюзию, будто ночь раньше времени хочет вступить в свои права. Ким посмотрел на часы: половина десятого.

Дождь усилился. Теперь он лил, как из ведра. Одежда полностью промокла, неприятно прилипла к телу, остужая его. Яма, в которой скрывался Ким, полностью наполнилась водой. Сейчас бы в сухую землянку да горячего чаю! Именно чаю, с сосновыми иголками.

Бой постепенно начал затихать. Наши захватили плацдарм? А может, наоборот? А может, из-за дождя? Пойди разбери, что там творится… И что делается в посёлке?

Рыбак в который раз за день поднёс к глазам бинокль. «Вот же, чёрт тебя дери… – мысленно выматерился Ким. – Ни хрена не видно. Сплошная пелена. Хоть глаз выколи.

А если мы с Ивановичем ошиблись, и Серёга высадится не здесь? Западнее, у фрицев. Или действительно, как говорил Гавриленко, в тылу у наших? – Ким шмыгнул носом: ну, вот, насморк. – Нет, – тут же, наверное, раз в десятый принялся сам себе доказывать капитан, – будь я на его месте, высаживался бы только тут. Восточнее – открытая площадка, всё, как на ладони. Опять же, пески. Патруль сразу вычислит по следам, что был выброс. Начнётся охота. А тут завтра следов будет столько, сам чёрт не разберёт, кто и как. И до леса рукой подать, не то что восточнее. Да и, если что, рыбацкий посёлок под боком, можно лодкой воспользоваться. Как крайний вариант. Нет, если сегодня, то должен прибыть сюда, без вариантов».

Рука потянулась к фляге, и Ким едва не рассмеялся в голос: кругом полным-полно воды, а он захотел пить именно из фляжки.

Тишина стояла недолго. Вскоре со стороны рыбачьего поселения донеслись еле слышные выкрики команд, звон выбитого стекла, шум заведённого двигателя. «Сбегают, что ли, фрицы?»

Ким повернулся на девяносто градусов влево и, соорудив перед собой небольшой шалашик, сквозь него принялся осматривать местность, которую они с Андреевым недавно обжили. Теперь там находились люди не знакомого ему Самойлова. Увидеть разведчиков так и не довелось: мужики оказались опытные. Так тихо пришли на позицию, даже комара не спугнули. Но то, что они там, Ким не знал – чувствовал. Знал другое: разведчики «купились» на его уловку. Поверили, будто немцы схватили москвича. Иначе бы Самойлов выставил пост и здесь, в том месте, где он сейчас находился. «Глупцы, решили, будто я у фрицев, – усмехнулся капитан, – и теперь всё побережье под их контролем. А хренушек на хлебушек не хотите?»

Ким осторожно опустил оптику, чуть сдвинулся вправо. Снова приложил линзы к глазам, обвёл взглядом водное пространство. Всё без изменений, как и пять минут назад. Мелкая рябь по воде. Дождь. И несколько каменных валунов, торчащих на полметра из воды, метрах в пятидесяти друг от друга. Или около того. Как сюда попали эти булыжники, кто их принёс, зачем – оставалось для Кима загадкой. Но именно на эти валуны капитан и рассчитывал.

Бинокль лёг на мокрую траву. Ким вытер лицо рукой, но дождь тут же плотно оросил его новыми каплями. Над головой раздался раскатистый гром, сверкнула молния. Ну и погодка… Хотя именно такая погода идеальна для высадки. Рыбак тихонько хихикнул: конечно, вышел из воды, и ничего не почувствовал, потому как всё одно в воде.

Ким вторично поднёс оптику к глазам, как тут же замер от ужаса: чьё-то тяжелое тело неожиданно опустилось рядом с ним.

– Не вздумай делать резких движений, – раздался тихий мужской голос, а крепкая рука сжала локоть капитана.

* * *

ФЭД кивком головы пригласил Старкова на кухню.

– Всё сделал. Но только в одном экземпляре. Ты же не говорил…

И со смешком качнул гривастой головой.

– Правильно. – Старков стянул с головы фуражку. – Вполне возможно, вообще ни одна фотография не пригодится. А с чего такой весёлый?

– Заходи. Сам увидишь.

Едва Глеб Иванович переступил порог святая святых помещения Лошицкого, как в ноздри ударил характерный, противный запах химикатов, которыми пользовался Игорь Иванович в своей фотолаборатории, под которую ночью использовал кухонное помещение.

Сейчас штатив с фотообъективом стояли в углу, на столе. Рядышком расположились ванночки для проявителя и закрепителя. Старков поднял голову: фотографии с помощью простых бельевых прищепок сохли на верёвке, натянутой из угла в угол.

Глеб Иванович быстро принялся рассматривать каждую из них. «Шилов и Ким. Не то. Он с Кимом. Он с Шиловым. Не то. Шилов работает на ключе. Не то. Снова Шилов. Рассматривает комплектующие детали для самодельной мины. Опять не то.

О, что-то новенькое! Берия. Съёмка второго дня. Берия в комнате. Сидит. Берия стоит у дачного домика. Улыбается».

Старков вспомнил: в тот день нарком жаловался на пораненную левую руку. Да, действительно, на втором снимке чётко видно, левая рука Лаврентия Павловича перебинтована. Совпадает. Шаг к следующему снимку. Снова Берия. Мочится на куст сирени. На лице блаженство. А вот ещё одно любопытное фото. Помощник помогает застегнуть наркому ширинку. На самом-то деле Берия тогда сам не смог справиться с тугими петлями, с пораненной рукой. Но вот со стороны кажется, будто двое (Старков кашлянул) встретились в лесу для интимных утех.

ФЭД ткнул пальцем в фото:

– Ну и дела. Нет, оно понятно, всё было иначе. Это если видеть все кадры. Но вот в отдельности…

Губы же Старкова улыбка даже не тронула. Теперь стало понятно, почему рыженький фотограф так испугался за плёнку и решил её спрятать. «Дурашка, не того боялся».

На восьмой фотографии рука старика дрогнула. Вот оно, то, чего мальчишке следовало бояться на самом деле. То, из-за чего он погиб.

Глеб Иванович нервно провёл рукой по щеке, будто смахивая паутинку: с чёрно-белого снимка на чекиста смотрел сам Лаврентий Павлович Берия. И не просто смотрел. Улыбался. Одновременно сжимая в крепком рукопожатии руку диверсанту Шилову.

* * *

Отец Домотер вошёл в знакомый кабинет Папы. Тот, как обычно, работал над документами.

– Чем порадуете, Эдуардо? – Папа указал рукой на стул, стоящий напротив, с другой стороны стола.

– Начну с того, что предложение господина Шелленберга заслуживает внимания. – Священник перед встречей тщательно продумал ход будущей беседы. Некоторые моменты он решил, понятное дело, скрыть. Но выставить на обозрение то, о чём речь во время встречи и не шла. Но это было то, что могло заинтересовать Папу, чтобы тот не отказался от предстоящей операции по отправке немцев. Ложь, рассчитанная на то, что Папа никак не сможет проверить отчёт. Вызывать Шелленберга к себе тот не станет. Иначе зачем задействовал его, Домотера? Канарис во время договорённостей отсутствовал. В кафе присутствовали только люди Вольфа. Как ни крути, Папе придётся поверить на слово.

– Предложение Шелленберга? – перебил Пачелли священника. – И как второй? Он что, совсем не проявил инициативы?

– К сожалению, адмирал нас покинул в самом начале беседы. Ему стало плохо. Как вы просили, лично моё мнение: стоит иметь дело только с молодым человеком.

Папа понимающе покачал головой.

– Что предложил Шелленберг?

– Вы оказались правы. Он просит нашей помощи в выезде небольшого числа сотрудников структур германской безопасности в пределы стран Южной Америки.

– И только?

– Вполне возможно, потом последует просьба помочь представителям и других… скажем так, специальностей. Но на данный момент господин Шелленберг ограничился узким, хорошо знакомым кругом людей.

– Ну что ж, как для начала, так сказать, в виде пробы, мы поможем людям Гиммлера.

Домотер вздрогнул. До сих пор имя рейхсфюрера СС не упоминалось в беседах ни с немцами, ни с Папой. Ни разу. Это имя тщательно обходили и Шелленберг, и Пачелли, и он сам. Подразумевалось, что Домотер станет помогать простым офицерам германской армии, которые попали в сложное положение. Кто будет финансировать данное предприятие, откуда будут браться деньги и ценности – вопрос второго плана. Покупатель никогда не интересуется, откуда у перекупщика появились те или иные вещи. Главное, чтобы они у него были.

Пачелли тоже понял, что допустил ошибку, когда озвучил имя рейхсфюрера. Этим он подставил себя. До сих пор Папа, по мере возможности, дистанцировался от верхушки нацистской Германии. Они существовали как бы параллельно. Не мешая друг другу и не помогая. Теперь же тем, что он озвучил имя Гиммлера, он выдал себя с головой: впервые Папа Пий XII, пусть даже и перед одним человеком, пусть даже и преданным человеком, распахнул свою изнанку. Нужно было как-то выходить из создавшегося положения.

– Как Шелленберг видит перемещение беженцев из Германии в Италию? – прокашлявшись, изменил течение беседы Пачелли.

Домотер всё понял и поддержал Папу.

– Есть идея воспользоваться перевалом Бреннер.

– Козьими тропами? Что ж, для небольшого количества людей этого вполне достаточно. Финансовая сторона, о ней говорил Шелленберг?

– Они готовы оплатить все расходы.

– В таком случае, Эдуардо, беритесь за дело. Какую нужно помощь, я вам окажу. Можете на меня рассчитывать. И держите в курсе всего.

– Слушаюсь, Ваше Святейшество.

* * *

Ким с силой ударил Андреева в плечо:

– Чёрт, напугал.

– Тихо. – Капитан приложил палец к губам. – Не смотри, что дождь. Здесь слышимость, как в театре. Или в Александрийском парке. В Белой Церкви. Никогда не бывал? Нет? Побывай. Есть там одна постройка, стоишь в разных концах, метров пятьдесят друг от друга, говоришь шёпотом, а слышно, будто рядом.

– Ты мне баки не заливай, – прошипел Ким, свернувшись в клубок, чтобы голос уходил в одежду. – Зачем вернулся?

– Из любопытства.

– Не понял.

– А тут и понимать нечего. Здорово придумал, будто тебя фрицы схватили. Самойлов поверил. Доложил в штаб. Там сейчас паника. Вот меня обратно и вернули. Тебя выручать. Приказали хлопнуть рыбачий посёлок, чтобы тебя вытащить.

– Ясно. А ты, значит, меня раскусил?

– И давно. Я ещё когда мы уходили понял, что ты какую-нибудь гадость придумаешь.

Ким услышал сарказм в голосе Андреева, который тот и не подумал скрывать.

– А чего зубы сушишь? Иди докладывай своему руководству.

– Успеется. – Командир разведчиков придвинулся вплотную к Рыбаку. – Слушай, капитан, а ну-ка, как на духу, скажи: какого лешего ты решил влезть во всё это дерьмо? Только чур не врать. Самойлова вон как ловко обвёл, а мне заливал, мол, никакой подготовки не имею… Бегун-стайер! – Андреев сплюнул в траву. И глубже втянул голову в капюшон: дождь припустил сильнее.

– Много будешь знать – не успеешь состариться.

– А ты за меня не беспокойся. О себе подумай. И о том мужике, кого ждёшь.

– Что ты хочешь? Правду? А тошно от той правды не станет? Тянет тут из меня жилы…

Разведчик провёл рукою по лицу, стирая капли воды:

– Ну, что ж, не хочешь – не говори. Дело твоё. Только Самойлов не даст тебе встретить твоего человека. Точнее, дать-то, может, и даст, только ляжете вы на песочек, в рядочек. С дырочками от пуль. Оба.

– Тебе что-то известно?

– Предположим.

– Что?

– Мах на мах. Ты мне рассказываешь, кого ждёшь. Я выкладываю, что знаю.

Ким с минуту думал. И как ни крутил, какие варианты ни пробовал, всё одно выходило, часть правды нужно открыть капитану. Это был шанс. Пусть даже минимальный.

– Я жду друга, – после долгой паузы, проговорил чекист. – И не просто друга. Этот человек выполнял особое задание. Там, – Рыбак кивнул головой в сторону залива, – в Германии. Теперь возвращается на родину. Хочет вернуться.

– А в Москве, значит, не желают его возвращения?

– Вроде того.

– Понятно. Конкуренция? Или?..

– Или. – Ким вздрогнул: Андреев, сам того не понимая, только что попал в «десятку».

– Любопытно. – Капитан сунул в рот травинку, принялся её жевать передними зубами. – Только у меня такое чувство, люба моя, врёшь ты всё. Либо не договариваешь. Выбирай.

– Да пошёл ты.

Ким отвернулся. Вот тебе и поговорили. «Идиот, – обругал себя Рыбак, – зачем сказал всё это? Для чего? Союзника хотел заиметь? Да, – со злостью сам себе ответил Ким, – захотел! Потому как этот капитан прав в одном: хреновато им с Серёгой в скорости придётся. Будут вдвоём против людей Самойлова, а теперь ещё и Андреева. А скинуть вдвоём две группы опытных разведчиков – пупок развяжется».

Лёгкий удар в бок привёл Кима в чувство.

– Ладно, Союз Молодёжи, извини. Понимаю, многого сказать не имеешь права. Только и меня пойми: не хочется как-то складывать голову непонятно за что. Или кого. Говоришь, наш?

Ким понял, речь шла о Шилове.

– Нелегал.

– И должен живым попасть в Москву?

– Нет. – Ким посмотрел в глаза Олегу. – В том-то и дело, что должен исчезнуть. Живым. Единственный шанс. Именно потому я и приехал. Чтобы он не успел рвануть в столицу. Если упущу и он самостоятельно доберётся до Москвы, ему никто не сможет помочь.

– Что же он такого натворил, что одни желают его смерти, а другие хотят спрятать?

Ким промолчал и на этот раз.

Андреев потёр указательным пальцем перебитую в детстве горбатую переносицу, выплюнул травинку.

– Хрен с вами. Только не думай, будто ради тебя. Мне глубоко плевать и на тебя, и на твоего корефана. Мне яйца Гавриленко хочется промеж дверей зажать. Да так, чтобы он, сука, верещал от боли. Долго. И до хрипоты.

– Про полковника после расскажешь. Меня сейчас интересует, какой приказ у Самойлова?

– Правильно мыслишь. – Олег кивнул головой в сторону леса. – Самойлов – дружок Гавриленко. Доверенное, так сказать, лицо. Жополиз, одним словом. Когда-то на чём-то попался, вот с тех пор задницу нашему «особисту» и вылизывает.

– Ближе к теме.

– Да куда уж ближе, – выдохнул капитан. – Сначала твоего дружка должен был встретить я и сдать его Гавриленко.

– То есть ты знал, что он придёт морем?

– Конечно, знал. А тут ты объявился. Как снег на голову. На рассвете я дал сигнал: «груз не прибыл». Видимо, тогда у Гавриленко и появилась мысль сменить меня.

– Почему?

– А он мне не доверяет. А тут ещё ты… Недурак, догался, что мы можем спеться.

– Предположим. А с чего решил, будто и меня, – Ким снова кивнул головой в сторону залива, – хотят ликвидировать?

– Так сам Самойлов проболтался. Меня ведь к нему в подчинение кинули. А он решил ввести в курс дела.

– А ты, значит, сразу ко мне?

– Зачем? Самойлов думает, будто я со своими бойцами с северо-западной стороны встал. Я так и сделал. А после махнул к тебе.

– По моему поводу, предположим, ясно. А за что не возлюбил этого вашего Гавриленко?

– Имеется причина. И достаточно уважительная.

* * *

Через час, после посещения отцом Домотером Папы, Пачелли вызвал к себе отца Ляйбера.

– Роберт, есть результат?

– Да, Ваше Святейшество.

Священник протянул Папе листы бумаги, исписанные мелким каллиграфическим почерком.

– Практически слово в слово. У Кросетты хорошая память. Единственно, имеются пропуски в тех местах, где она не смогла точно перевести на итальянский язык некоторые фразы немца. Но в целом картина полная.

– Разговаривали на немецком языке?

– Да, Ваше Святейшество. Отец Домотер им владеет в совершенстве.

– Можно было написать и на языке оригинала, – заметил Папа.

– Простите, Ваше Святейшество, учту на будущее.

Папа просмотрел записи.

– Вот, – указательный палец Пачелли ткнул в бумагу, – тут говорится о салфетке. Вслух сумма так и не была озвучена?

– Совершенно верно. Господин Шелленберг побоялся назвать цифры.

– Пять тысяч… – тихо произнёс Пачелли, вторично просматривая запись беседы, сделанную доверенной особой отца Ляйбера после посещения той кафе «Виа Кондотти». – Пять тысяч… Роберт…

– Я вас слушаю.

– Чей приход в Бреннербате? Не припомните?

– Отца Арриго, Ваше Святейшество. Его тоже вызвать в Рим?

– Нет. – Пачелли отрицательно качнул головой. – Сделайте вот что. Отберите молодого, наблюдательного и, самое главное, преданного вам лично человека и порекомендуйте его отцу Арриго. Скажем, в качестве временного помощника. В целях обучения. Подумайте, что мы можем сделать для самого отца Арриго, чтобы повысить его авторитет. Но так, чтобы это не вызвало подозрений. И пусть тот молодой человек сообщает вам обо всём, что будет происходить в приходе. И не только в приходе.

– А как быть с отцом Домотером?

Папа ответил не раздумывая. Он уже принял решение:

– Продолжайте наблюдение. Только так, чтобы он ничего не заподозрил. Ничего! Домотер должен находиться в полной уверенности в том, что мы ему доверяем. Отдайте распоряжение: в случае, если он почувствует присутствие наших людей, немедленно прекращать слежение и уходить. И докладывать обо всех встречах, которые у него состоятся. Особенно – в ближайшие дни.

* * *

По просьбе Старкова ФЭД сделал семь копий одной и той же фотографии. Все семь теперь стопочкой лежали на столе перед Глебом Ивановичем. Рядом со стопкой также лежало ещё одно фото, с изображением одного Берии на фоне той самой дачи, где проходил подготовку Шилов. Сбоку стола разместилось восемь бумажных пакетов.

Глеб Иванович отхлебнул из чашки кипяток, посмотрел в окно и принялся писать письмо.

* * *

Из оперативных сводок: «В течение 1 августа западнее и юго-западнее города Псков наши войска продолжали вести наступательные бои, в ходе которых заняли более 60 населённых пунктов. Северо-западнее и западнее города Иелгава войска 1-го Прибалтийского фронта овладели уездным центром Латвийской ССР городом и железнодорожной станцией ТУКУМС, городом и железнодорожной станцией Добеле… Таким образом, наши войска перерезали все пути, ведущие из Прибалтики в Восточную Пруссию.

К 1 августа войска левого крыла 1-го Белорусского фронта вышли к Варшаве с юго-востока. 2-я танковая армия при подходе к предместью Варшавы – Праге встретила ожесточенное сопротивление врага, занявшего подготовленную ранее оборону»

* * *

Натан Гельман прибыл к Абакумову без предупредительного звонка. В полной уверенности, что генерал его примет. Так и произошло.

Абакумов, едва майор вошёл в кабинет, вскочил из-за стола, скорым шагом прошёл к двери и лично плотно закрыл её.

– Ну? – с нетерпением проговорил Виктор Семёнович.

– Есть интересная информация, товарищ генерал.

– Выкладывай.

Подчиняясь кивку головы начальства, Гельман присел на край стула.

– За последние полтора года капитан Рыбак действительно не покидал столицу. Работал с «нелегалами». С кем из «нелегалов» он контактирует, узнать не удалось. Информация полностью засекречена, а моё любопытство, сами понимаете… Но есть одна деталь: год назад Рыбак работал с одним очень любопытным персонажем. Бывшим ЗК, уголовником. До сорок третьего года никакого отношения к нашим структурам не имеющим.

– Действительно любопытно. Фамилия уголовника?

– Шилов. Имени и отчества узнать не удалось. За что сидел, кто осудил – тоже. Но известно одно: судили его и проходил отсидку в Украине. Все документы, к сожалению, во время оккупации оказались в руках фашистов.

– Откуда узнал, что он сидел? – Абакумов задавал вопросы хлёстко-чётко.

– Майор Нефёдов, начальник охраны на даче управления, где проходил подготовку Шилов, вспомнил этот персонаж. Имени, к сожалению, его не знает. Да и то, что у того фамилия Шилов, узнал случайно, из разговора ЗК со Старковым. Запомнил. Так вот, Нефёдов утверждает: Шилов использовал в разговоре тюремный сленг.

– Не факт, – заметил Абакумов. – Шилова могли специально «натаскать» разговаривать «по фене». К тому же, вполне возможно, он вовсе и не Шилов. Что ещё привлекло внимание?

– Шилова готовили по программе террориста-одиночки.

– Вполне приемлемо для подпольной работы и партизанского движения.

– Но, товарищ генерал, Рыбак до сих пор работал только и исключительно с «нелегалами». Партизаны – не его вотчина.

– Мы сегодня все занимаемся не только своим делом. Так что подготовка этого, как ты выразился, ЗК ни о чём не говорит. Ещё что-нибудь имеется?

– Прошлой ранней осенью, или поздним летом, Нефёдов точно не помнит…

– Только без лирики!

– Простите. – Гельман упруго вскочил на ноги. – Год назад Шилова фотографировали. Фотограф был из нашего управления. Лейтенант Фёдор Волков. Нефёдов припомнил, как того привозил Старков.

– И?

– После этого фотограф погиб. Убили во время драки. Зарезали. По показаниям дела, защищал девушку, попал под нож.

– Бывает.

– Но и это не всё. Вскоре, после смерти Волкова, умерла его мать. Сердечный приступ. А два дня назад застрелился сосед фотографа. Все жили на одной лестничной площадке. По показаниям соседей, старик был неравнодушен к матери Фёдора Волкова.

– И всё?

– Так точно.

– Послушай, Гельман, тебе нужно романы писать. Может, профессию поменяешь? Что за хрень ты мне тут несёшь? Одного из-за девушки зарезали, второй из-за бабы застрелился… Ещё и капитана каким-то кондёбером пришпандорил! Фантазия разыгралась?

– Товарищ генерал, – майор вытянулся в струну, – я выполнял ваше распоряжение. Собирал, обобщал данные…

– И что собрал? Слухи?

– Никак нет. Я опросил местных пацанов по причине того, что соседи были перепуганы и не смогли дать чётких показаний. Так вот, мальчишки сообщили: в тот день, когда старик грохнул самого себя, простите, застрелился, в подъезде шурудили наши люди.

– Они что, крысы: шурудили? Подбирай выражения, майор. Откуда информация? Кто эти «наши люди»?

– Я имею в виду НКВД. Пацаны описали внешность их начальника. Совпадает с внешностью Щербакова, старшего оперативной группы…

Абакумов провёл широкой ладонью по лицу начиная со лба вниз.

А вот это было действительно любопытно.

Щербаков в последнее время часто посещал Берию. Об этом Виктор Семёнович знал от секретаря наркома. Мало того, именно после посещения Щербаковым Берии у того случился сердечный приступ.

Виктор Семёнович бросил взгляд на часы, стоящие в углу кабинета. Час ночи. «Кремлёвский рабочий день» в разгаре. И тут же вернулась прежняя мысль.

«Берия – Щербаков – фотограф – Старков – некто Шилов… Фотограф погибает год назад, а сердечный приступ у наркома происходит два дня назад. И происходит именно после того, как Щербаков посетил дом погибшего фотографа. Какое отношение имеет Берия к фотографу? Снова выпавшее звено. И два оперативника, что выехали в Прибалтику, молчат. Чертовщина какая-то».

* * *

Андреев отвинтил крышку фляжки, сделал пару глотков.

– Я, когда Гавриленко тебя к нам привёз, сразу понял, что-то не так. А потом Панин… Узнал сержанта?

– Узнал. Мне ему ещё магарыч нужно выставить за прошлое.

– Успеешь.

Рыбак всю дорогу, пока они шли к побережью, пытался вспомнить, где он видел того сержанта, которого Андреев окликнул насчёт кухни. И лишь когда группа Андреева оставила его одного, когда он, повторяя след в след, шаги разведчиков, переместился на новое место, только тогда Ким вспомнил, где он мог ранее видеть рыжего мужика с вялой, на первый взгляд, фигурой.

Панин в сорок втором, в составе группы разведчиков, возвращал его из второй командировки. Они тогда с большим трудом преодолели линию фронта. Из полного состава группы выжило три человека, в том числе и сержант. Именно он его, Кима, раненного в плечо, обессиленного от потери крови, перетянул на себе в расположение наших частей.

Обо всём этом Панин, судя по всему, рассказал Андрееву.

– Извини, что соврал по поводу того, что не ходил в тыл.

– Ладно, забыли. Так вот, если бы не Панин, я бы ещё, наверное, сомневался. Но, когда Егор доложил, что ты собой представляешь, тут у меня внутри и ёкнуло.

– Ты вот что, Олег, давай по порядку. А то я тебя не понимаю.

– А тут понимать нечего. Сука наш Гавриленко ещё та! Он за те полтора года, что у нас трётся, «схарчил» командира полка, двух ротных, одного командира отделения. Я уже молчу про рядовой состав. С роту наберётся. И откуда такая гнида объявилась?

Капитан ещё отхлебнул из фляжки.

– Кто-то из них был твоим другом? Верно? Кто? Командир полка? – догадался Ким.

– Вместе с сорок второго. Собственно, это он меня в разведку определил. А потом появился этот… Гавриленко. Словом, сжил наш «особист» друга моего со свету.

– Посадил?

– Расстрелял.

Андреев замолчал. Ким уже хотел было вернуть разговор в нужное русло, как капитан продолжил:

– Мы Лёхину деревню освобождали. Так вышло. Я знал, что у него брат – дурачок. В прямом смысле. Умственно отсталый. До войны два раза хотели отправить на лечение в больницу. Да Лёшкина мать была против. Говорила, всё одно не вылечат, а так будет при ней. Безобидный. Он, как рассказывал Лёха, действительно никого не трогал. До прихода немцев. Те ради смеха сделали его полицаем. Словом, обагрили кровью руки дурачка. Мы-то, когда село освобождали, про это не знали. А тут… – В голосе капитана слышалась боль. – Когда сообщили, что именно наш полк будет освобождать деревню, Лёха обрадовался. Ему бы меня в разведку в село послать, может, всё бы и не так случилось. Да на радостях решил, мол, возьмём с наскоку. Вот и наскочили. Гавриленко, как узнал, что у командира полка родной брат – полицай, сразу докладную наверх. Дурачка под арест. Лёху тут же сняли с полка. Тоже под арест, до выяснения. А потом вместе с братом…

– А с братом-то за что?

– За бабу. – Олег вскинул глаза, полные горечи, на Кима. – За санинструктора. Лёха с Гавриленко морду друг другу из-за неё били. Лёха тогда рыло майору хорошо начистил. Гаврюша ему не простил. Вот и выпал случай сквитаться. По дороге обоих при попытке к бегству.

– И что, не было расследования?

– А зачем? Лёха-то полком уже не командовал. Да и с Гавриленко никто не захотел связываться. Поговаривают, будто он с самим Лаврентием Павловичем якшается. Кто же в здравом-то уме сам себе петлю на шею накинет? Вот так всё и сошло.

– Значит, хочешь отомстить майору?

– Я не баба, он мне не муж, чтобы мстить, – грубо отозвался капитан. – Но правда быть должна. А иначе никак. А зачем иначе?

– Думаешь, убьёшь – станет легче?

– А я его не собираюсь убивать. Не хватало руки о такое дерьмо пачкать. – Андреев кулаком быстро провёл по щеке, смахивая случайную слезинку. – Он друг Берии? Вот пусть Берия его и схарчит. За невыполнение задания. Гавриленко нас из-за твоего дружка со всех заданий снял. Даже разведшколу – и ту не трогаем. Вон Леснику отдали. – Рот капитана скривился в ухмылке. – Большую ставку сделал Гавриленко на твоего человечка. Видать, многое ему за него обещано. А я ему палки-то в колёса и вставлю. Помогу тебе.

– Мести не боишься?

– Нет. – Андреев рванул новую травинку, сунул в рот. – Если всё сделать с умом, никто ничего не узнает.

– У тебя есть план?

– А как же. Говоришь, доложен исчезнуть?

– Раствориться. Только предупреждаю: госпитали, штрафбаты, отпуска, словом – любое проникновение в тыл, отпадает.

– Понятно. Придумаем нечто иное.

– А Самойлов?

– Самойлов? – Олег с силой сжал травинку зубами. – Друга-то моего самойловские порешили. С ними разберутся немцы. Честь по чести. Ты только внимательно следи за водой, не пропусти человека. Как только туман опустится, тут мы и шумнём.

– Думаешь, Самойлов «купится»?

– Купится. А не купится – заставим. Главное, чтобы всё было ненапрасно. А дождь-то, кажется, заканчивается.

* * *

Трос упал за борт. Шилов по нему скользнул вниз. Вода маслянисто обволокла тело. Сверху аккуратно, без всплеска, опустилось туловище «торпеды». Сергей подхватил её. Катер замер. «Пора», – понял разведчик, взял рули управления в руки, включил двигатель. Тело привычно облепило механизм. Хотелось обернуться, взглянуть в последний раз на провожавшего его Хеллмера, но встречная волна хлестнула по лицу, и пловец «зарылся» в глубину.

Гаупштурмфюрер, видя, как подчинённый «отошёл» от корабля, мелко перекрестился: с Богом.

Двигатели снова взревели: катер повернул на базу.

Сергей тем временем выскочил из воды, не отрывая руки от рулевого управления, сверился с компасом, висящим на запястье. Направление было взято правильное.

Сердце запело от радости и счастья. «Свободен! Наконец-то он снова свободен! И дома!» В тот миг Сергей забыл обо всём. О задании, которое получил от немцев. О сестрёнке Наташке, которая осталась в застенках гестапо. О дожде, который он до этого не замечал, но который был. О Киме и Старкове, с которыми нужно как можно скорее увидеться, чтобы вместе найти выход из того тупикового положения, в которое он попал. В тот миг Сергей про всё это забыл. Только море упруго обхватывало его тело. Только мощная машина несла вперёд. Только берег, такой близкий и родной, ждал впереди.

* * *

– Капитан Йозеф Херман. Вы обвиняетесь в измене Родине и рейху и приговариваетесь к расстрелу. – С последними словами полковник Шварц в свете прожекторов, на глазах у нескольких десятков офицеров и солдат из танковой дивизии, однополчан Хермана, сорвал с кителя изменника рейха погоны, знаки отличия, орденские колодки. – Повернитесь лицом к стене. – Когда Херман выполнил последнее приказание полковника, тот тихо проговорил: – Йозеф, это единственное, что я могу для тебя сделать.

– Апсель, утром гестапо будет здесь, – через плечо отозвался капитан. – Они тебе не простят.

– И пусть. Не хочу, чтобы они сделали из тебя отбивную, как поступили с моим отцом.

– В таком случае они арестуют тебя.

Полковник Шварц, ничего не ответив, отошёл в сторону.

Перед тем как пули разорвали тело, капитан Херман успел подумать о мальчишке, так похожем на его погибшего сына, который, судя по всему, передал письмо не в те руки, и о том, что вся его жизнь оказалась напрасной и никчемной от начала и до конца.

* * *

Шилов ждал туман. Зубы отбивали чечётку от сковывающего, пронизывающего холода. Хорошо, что ещё не было штормовой погоды, а то и солёной водички нахлебался бы всласть.

Сергей утопил аппарат едва только смог различить в темноте берег. Это было приблизительно в полукилометре от того места, где он сейчас находился. Потом вплавь, осторожно разгребая воду руками, добрался до камней. Тогда ещё было тепло. То ли от переполнявших его чувств, то ли движений. И темно – до рассвета оставалось часа два.

Доплыл до каменистого берега. Спрятался за одним из торчащих из воды валунов. Воды по пояс. Можно было присесть, опершись о камень, но ради безопасности решил находиться в воде «по горлышко» и не высовываться, пока не опустится туман. Это, как его предупредил Скорцени, был единственный шанс, когда он сможет совершить бросок на берег.

И вот теперь последние два часа он торчал в ледяном холоде. Балтийская вода, которая даже в самое жаркое время года прогревается максимум до десяти-тринадцати градусов, через пятнадцать минут обездвиженного состояния принялась, словно камень, всасывать в себя тепло тела разведчика. Поначалу Сергей отнёсся к данному факту спокойно. Подумаешь, холодно! В Сибири, где он прожил два года, и не такие холода заставляли «потеть». Главное, цель близка. Вот он, родной берег. Вполне возможно, вчера захваченный нашими. Хотя не факт. Потому-то и придётся ждать тумана. А дальше – дело техники. Вариантов для действий два. Первый – если территория ещё под немцами, перейти через линию фронта, а она тут, рядом, рукой подать, и сразу же сдаться нашим, потребовать, чтобы его переправили в Москву, к Старкову. Вариант всем хорош, кроме одного. «А если не поверят? – сам себе выдвинул аргумент Сергей. – Шлёпнут на месте, и все дела. По крайней мере, год назад поступили бы именно так». Второй вариант: дождаться, когда фронт перетечёт через него, как и советовал Скорцени, а после попробовать своим ходом проникнуть в столицу. Документы об отпуске по ранению имеются: немцы позаботились. Да и сама рана болит, будь она неладна. Вот только время… Времени сколько пройдёт, пока он доберётся до Глеба Ивановича! «Ладно, – сказал сам себе Шилов, – выйду на берег, там решим».

В это время со стороны невидимого посёлка, о котором Сергею сообщили при подготовке к высадке, послышались собачий лай и немецкая речь. «Значит, здесь ещё фрицы, – догадался Сергей. – Придётся схорониться в лесу. Не беда, главное, что уже дома!»

Однако спустя час, когда судороги свели правую ногу, оптимистические настроения стали угасать. Сергей, доставая нож из чехла, прикреплённого к ноге, отметил пугающий факт: рука онемела и слабо подчиняется воле хозяина. Но тогда данный факт его ещё не испугал.

Несколько уколов в бедро привели ногу в нормальное состояние. Шилов продел руку в ремешок, прикреплённый к рукоятке финки, чтобы нож болтался на руке, и принялся согревать руку дыханием. «Ничего, – сам себя успокаивал Сергей, – продержимся». И в этот момент неожиданно свело судорогой левую ногу. Да так, что разведчик не успел отреагировать и с головой ушёл под воду. Уже там, в воде, пловец принялся хаотично, в панике, с силой тыкать остриём ножа себя по левой икре, бедру, оставляя на прорезиненной материи комбинезона дырки. Но нога никак не желала распрямиться. Тогда Шилов с силой, сцепив зубы, приподнял голову над поверхностью воды, втянул в себя воздух, и тут же вогнал в ножную мышцу остриё финки. Нога распрямилась, но на смену судорогам пришла боль: в раны стала затекать солёная вода Балтики. А рассвет только начал опускаться над заливом.

А всё это стало результатом нарушения инструкций, которые дал Скорцени Хеллмеру. Если бы Хеллмер не пожалел Шилова и высадил того так, как приказал Большой Отто, вдалеке от берега, то большую часть времени Сергей провёл бы в движении, тем самым спасая организм от переохлаждения. Но Хеллмер нарушил инструкцию, и теперь диверсанту приходилось, стискивая зубы, дрожать в холодной балтийской воде.

Шилов усмехнулся посиневшими губами. Точнее, это не было похоже на усмешку. В тот момент, когда Сергею казалось, будто он усмехнулся, его лицо чуть искривилось, скорее напоминая маску боли, нежели какие-либо иные эмоции. Бросок. «Какой бросок: ноги совсем не слушаются? Сердце вот-вот захолонет. Ощущение, будто вовсе не бьётся. Бросок… Тут бы ползком, как-нибудь, выбраться на берег. А там ещё через песок бежать. До леса».

Сергей с силой стиснул челюсть: казалось, стук его зубов слышен во всей округе.

«Нет, бежать точно не сможет. И ноги подведут, и дыхалка. Господи, слёзы от бессилия сами собой покатились по щекам, если ты есть, помоги. Сил никаких нет терпеть! Скоро всё тело сведёт судорогой. Тогда конец. Всему. А как же Наташка? Сестрёнка… Нет, нужно успеть. По-другому никак. Да где же этот чёртов туман? Что, ему жалко опуститься раньше на полчаса?»

Сергей поднёс правую руку к губам, подул на неё. Однако никакого тепла не почувствовал. «Неужели, мерещится? Или вообще не дышит? Но так не бывает». Подул ещё раз. Прижал пальцы к губам. Попытался укусить. Ничего не вышло.

«Что, всё? Конец? Вот так, странно и непонятно? Столько идти, столько преодолеть и сдохнуть просто так, от какого-то холода? Не от пули. Не от пыток. От простого, элементарного переохлаждения. И где? В воде! В нескольких метрах от родного берега. Стыдно-то как… Ведь осталось всего – ничего, и так глупо сдохнуть».

Кулак с силой и злостью вдавился в зубы. Кожа лопнула, солоноватая кровь заполнила рот. Кровь оказалась тёплой и оттого приятной на вкус. «Живу!»

Туман опустился как-то сразу. Не было и вдруг раз – пелена. Шилов даже поначалу не сообразил что к чему. Но уже спустя несколько секунд мозг включил активную деятельность. «Нужно встать и идти. Встать, и идти».

Сергей сделал первую попытку приподняться, однако не смог сдвинуть онемевшее тело с места.

В это время со стороны посёлка неожиданно раздался взрыв гранаты. Ударная волна больно ударила по барабанным перепонкам, хотя сам взрыв произошёл не на воде. Вслед за ним послышались автоматные выстрелы. Шилов по звуку определил: стреляли из немецких шмайсеров и ППШ. Вслед за первым взрывом от русской «лимонки» по барабанным перепонкам ударил звуковой волной новый взрыв. Более мощный, судя по всему, от немецкой гранаты.

Шилов с силой мотнул головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. Вторично постарался подняться. На этот раз ватные ноги смогли приподнять тело. Рука опустилась в холодную, уже опостылевшую воду, нащупала прорезиненный мешок. Потянула наверх. Мешок, который вчера, казалось, ничего не весил, сегодня стал неимоверно тяжёлым. Вместе с мешком вверх потянулось и тело разведчика. Но ноги по-прежнему не слушались.

Страха в душе не было. Его заменило полное безразличие.

Шилов попытался оттолкнуться от валуна и сделать первый шаг. Ноги безвольно подогнулись, и Сергей, не удержав тело, с всплеском упал в воду, полностью погрузившись в неё с головой. Инстинкт самосохранения ещё заставил попробовать высунуть лицо из холодной маслянистой жижи, но силы тут же покинули мужчину, и он вторично ушёл под воду, для того чтобы захлебнуться.

* * *

Ким бросал взгляды то на залив, то в сторону посёлка, где к тому времени разгорелся бой. «Олег вытягивает Самойлова», – догадался капитан.

Туман уже скрыл всё полностью: и берег, и воду, и лес. Даже верхушки деревьев невозможно разглядеть в высоте. Самое время!

Ночью Ким услышал еле различимый шум двигателя: какое-то судно проплыло достаточно далеко от берега. Не факт, что на нём был Шилов, но с той минуты Ким бинокль из рук не выпускал. И успел-таки заметить, будто некая тень в свете луны и звёзд мелькнула перед самым дальним валуном, метрах в ста от его позиции.

Со стороны посёлка ухнул взрыв. В бой вступили ППШ, и совсем рядом: Ким сразу определил их по характерному «токоту». «Значит, Самойлов повёлся. Влез в драку. Пора».

Капитан сорвался с места, кинулся в сторону залива.

Проскочив лес, он тут же увяз в сыром прибрежном песке. С трудом вытягивая сапоги, чекист преодолел песчаную полосу. За песком бежать стало легче, по мелкой гальке.

Вода появилась вдруг и неожиданно. Рыбак даже охнул и приостановился, когда с разбегу влетел в неё, тут же набрав в сапоги холодной жидкости. Колени отреагировали на мгновенный холод тем, что отказались повиноваться. Пришлось силой воли заставить себя войти в воду глубже.

«Камень… Где-то тут должен быть».

Ким споткнулся. Упал. По подбородок ушёл в воду. Вынырнул. Подняв над головой автомат, вытряхнул из него воду.

«Камень? Где камень?»

Над головой просвистели пули. Капитан обернулся: в него стреляли или не в него? Скорее всего, в него. Раз он услышал шум двигателя, то и Самойлов тоже должен был его слышать. А это значит, он разделил группу. И теперь на Кима началась охота. Хорошо, туман прячет. Но это минут пять, от силы десять. А потом будет он торчать у всех на виду, как здрасьте, я ваша тётя…

Ким споткнулся вторично, но на этот раз упал не в воду, а на холодный, твёрдый предмет. Булыжник.

Капитан быстро принялся обходить его с левой стороны и тут же наткнулся на некий плавающий предмет. Протянул руку: тело человека. Нога в мягкой эластичной материи. «Шилов!»

Ким кинулся к другу, вытянул того из воды. С силой тряханул. Но Серёга никак не отреагировал на происходящее. Капитан, присев, затащил тяжёлое тело пловца на спину и, спотыкаясь о невидимые в воде камни, понёс диверсанта к берегу.

* * *

Хилл первым разбудил Букмастера.

– Джек, спать будем дома. После войны.

– Что случилось? – Букмастер присел в кровати, опустив ноги на холодный пол.

На противоположной кровати зашевелился Тейлор.

Букмастер кивнул на полковника, мол, может, тише, на что Хилл громко произнёс:

– Тейлор, вставайте. Тут такая головоломка, чувствую, нам с Джеком вдвоём не справиться.

Разведчик дождался, когда коллеги покинули постели, после чего кинул на стол бумажный пакет:

– Смотрите, что на рассвете обнаружила охрана.

– Что это? – Тейлор широко зевнул.

– Почта. Переданная ночью крайне оригинальным способом: перекинута через ограждение. С привязанным к ней камнем.

– И что в пакете?

Хилл раскрыл находку и вынул из неё… фотографию. Положил на стол. Букмастер и Тейлор склонились над фото.

– Берия, – первым нарушил молчание Джек. – Судя по всему, где-то на отдыхе.

Тейлор перевернул фото. Оборотная сторона снимка была абсолютно чиста.

– Больше ничего не было?

– Только фотография. – Хилл тяжело опустился на стул. – Ну, каковы будут мнения?

Тейлор вторично, на этот раз более внимательно изучил снимок.

– Отпечатано недавно. День, максимум, два дня назад.

– И это всё, что вы можете сказать? – Лицо Хилла скривилось. – К такой мысли я мог и один прийти.

– Давайте поступим так: я начну говорить глупости, потому как в данной ситуации иного выхода всё равно нет, – произнёс Букмастер, – а вы оба станете меня опровергать. Вполне возможно, из нашей словесной перестрелки, какой-то логический вывод и проявится.

– Что ж, начинайте.

– Фото подарил сам Берия.

– Отпадает, – тут же отозвался Тейлор. – Берия бы это сделал только официально. Он не самоубийца.

– Фото подбросил враг Берии.

– Ближе к истине. Вопрос: зачем?

– А что, если дело не в Берии, а в том, что у него на фото за спиной?

– А что у него за спиной? – Тейлор впился взглядом в снимок. – Обыкновенный дом в лесу. Мы понятия не имеем, где это место находится. Мы даже не знаем, находится ли это место в Москве, под Москвой или в Сибири.

Хилл молча внимательно наблюдал за ходом словесной перепалки.

– Хорошо, – согласился Букмастер. – А что если это фото – намёк?

– На что? На что мы должны обратить внимание? Берия стоит на фоне какого-то неизвестного нам дома в лесу. Всё.

– Обратите внимание: у него поранена рука.

– И что из того? – парировал Тейлор. – Палец порезал. Когда рыбу чистил.

– А если в этом фото что-то спрятано? Заретушировано? Под бинтами?

– Вряд ли, – это отозвался Хилл. – Конечно, снимок следует изучить более тщательно, но первоначальный вывод технического отдела таков: простое, обыкновенное фото. Отпечатано с оригинала плёнки. Даже минимальной ретуши нет.

– Невидимые чернила с обратной стороны?

– Проверили. Чисто.

– Двухслойная бумага?

– Тоже нет.

– Тогда сдаюсь. – Букмастер развёл руками. – Вывод один: чья-то глупая шутка.

– Не забывайте, где мы находимся. – Хилл принялся вертеть фото в руках. – Кто-то, рискуя свободой, а может, и самой жизнью, передаёт нам эту, как вы выразились, шутку, ночью, через ограждение. Вы не находите, такой юмор крайне странным?

– А если дело вовсе не в фото? – высказал предположение Тейлор. – Что, если таким способом нам подсказывают, предположим, что мы в опасности? Что за нами следят люди Берии?

– Они за нами и так следят. Это не секрет. Так же, как мы следим за их людьми в Лондоне, – парировал Хилл.

– А если речь идёт об аресте кого-либо из сотрудников посольства? – высказал второе предположение Тейлор.

– Исключено. Даже если кто-то и попадётся, максимум, что могут ему инкриминировать – высылку из страны, – теперь парировал Букмастер. – Нет, господа, судя по всему, мы не там ищем. А что если абстрагироваться от снимка и поблуждать в других дебрях?

– В каких? – Тейлор принялся натягивать брюки.

– Не знаю. – Букмастер потёр большой, умный лоб. – Пока не знаю.

* * *

О том, что он уже на берегу, Киму подсказал песок. Ноги стали вязнуть, всасываться в землю или что там было под сапогами… Каждый шаг давался с трудом. Из лёгких вылетало хриплое дыхание. А в груди деревенела обида: вот сейчас туман пропадёт – и всё! Конец. Самойловские на пятки наступают. Чувствуют, что он выбрался на берег. Дважды за спиной, и один раз перед самым лицом просвистели пули. Пока бьют вслепую, но уже не по воде, а по берегу. Значит, сообразили. А идти трудно. Сделаешь шаг – сапог уходит в песок по косточку. Пока вытянешь – второй засасывает. И не видно ни хрена! И Серёга, сука, без сознания. Хоть бы сам пару шагов сделал…

Андреев упал в ноги Кима неожиданно, словно брошенный кем-то камень, тут же свалив капитана с ног. Едва он успел это сделать, как над головами разведчиков пронёсся веер пуль.

– Вперёд! Скорее! – шёпотом прокричал Олег. – У нас минуты две.

Ким хотел было ответить, но вместо голоса из лёгких донёсся хрип.

Олег всё понял. Взвалив на себя тело Шилова, капитан первым кинулся в лес. Рыбак, с трудом переставляя ноги, побрёл за ним.

Уже в лесу, где разведчика ждали два его человека, Олег, передав им Шилова, прижал обессиленного Рыбака к сосне и скороговоркой проговорил тому в ухо:

– Вернись на место. И как можно быстрее! Самойлов сейчас начнёт прочёсывать местность. В посёлке они тебя не нашли. Значит, будут искать здесь. Понял?

Ким, ещё слабо соображая, мотнул головой.

– Запоминай! Ты никуда не уходил! Ты ждал! Ким, приди в себя! – Андреев с силой тряхнул капитана. – Очнись! Никто не прибыл! Запомнил? Никого сегодня не было! Ты ждал, никто не пришёл! Ясно?

– Д-д-да, – только и смог выдавить из себя чекист.

– Вот на этом и стой. Морду тебе они, конечно, изукрасят. Но не до смерти. Жди меня! Всё, мы двинули! Бывай!

С последними словами Андреев хлопнул Кима ладонью по груди, и, подхватив Шилова, в скором времени группа исчезла в кустах.

* * *

В девять утра отец Роберт Ляйбер доложил Папе Пию XII о том, что в Рим прибыли и были встречены отцом Домотером двое мужчин. Первого отец Ляйбер знал. Это был официальный представитель Красного Креста в Генуе Орсо Клементи. Со вторым, европейцем, прибывшим самолётом из Касабланки, Ляйбер знаком не был. Владелец гостиницы, в которой остановился швед, сообщил, что того зовут Густафом Ханссоном. Через своих людей в консульстве Швеции в Риме, отец Ляйбер смог выяснить: человек, носящий имя Густафа Ханссона, является официальным представителем Красного Креста, и доверенным лицом, а точнее, близким другом графа Бернадотта.

* * *

Тейлор приготовил всем кофе. Себе – покрепче. Но только он поднёс чашку к губам, как тут же поставил её на стол.

– А что если связать воедино фото, Берию, Варшаву, и то, что на данный момент происходит в Москве?

– То есть? – Букмастер даже не успел притронуться к чашке.

– Что, если человек, который нам подбросил фото Берии, видел, как мы ездили по Москве? Мало того, он знает, что вы, Букмастер, были в составе польской делегации на переговорах с Молотовым. И понял, с какой целью мы прибыли в Россию. И теперь таким вот странным способом дал знать, кто стоит за московскими событиями?

Хилл долгим взглядом окинул фигуру Тейлора. С головы до ног.

– Полковник, хотите вы того или нет, но в армию вы не вернётесь. Джек…

– Полковник, – моментально отреагировал Букмастер, – вы в моей группе. И это обсуждению не подлежит. С вашим руководством всё согласуем.

– Вы не поинтересовались, согласен ли я?

– Тейлор, вы в моей обойме. Армия обойдётся и без вас. А вот я, судя по всему, нет. Значит, вы считаете, фото нам подбросил сотрудник НКВД?

– Не просто сотрудник. – Мысль закончил Хилл, щёлкнув, как кастаньетами, пальцами правой руки. – А сотрудник, замешанный в заговоре против маршалов, устроенном НКВД. Тейлор, я правильно понял вашу мысль?

* * *

Капитан Самойлов оказался низкорослым мужичком, с короткой стрижкой, узенькими, сверлящими глазками, носом картошкой, под которым торчали рыжие усики. И с большими, для его роста, кулаками. С которыми Ким познакомился настолько тесно, насколько это возможно.

– Значит, говоришь, торчал в лесу всё это время? – Удар под дых. Аж в глазах потемнело.

– Пошёл на… – Ким сплюнул. На землю упал кровяной сгусток. – Я по сто раз повторять не буду.

– Что? – Новый удар пришёлся в лицо. Челюсть клацнула, боль ударила в мозг. – Мы тебя сейчас здесь похороним, и никто твоей могилки не найдёт. Никогда. Станешь неизвестным солдатом.

– Уверен? – Ким поднял голову, но тут же уронил её.

Капитана держали двое бойцов Самойлова. Вывернув руки за спину, так, чтобы тело задержанного всё время находилось в неудобном наклонном положении.

Новый удар капитан нанесён ногой. Носок кирзового сапога пришёлся в область почек. Ким охнув, обвис, едва не упав в грязь.

– А если он не врёт? – скучным голосом произнёс сидящий на пеньке боец в маскхалате. – Лёха, давай отведём его к «Гавриле», пусть тот сам разбирается.

– Не скули.

– Оно тебе надо?

– Ты движок слышал? – Самойлов резким движением рук оправил на себе одежду.

– Ну, слышал.

– Думаешь, лодка просто так барражировала вдоль берега?

– И что? А если то была не наша посудина? А что, если диверсант не сюда приплыл? А дальше, за посёлок? Или вон, – боец махнул рукой, – восточнее?

– Ну, и дурак ты, Стёпа. – Самойлов присел на корточки, принялся рассматривать лицо Рыбака. – Думаешь, почему он ждал его именно здесь? В этом месте? Да потому, что детально изучил берег, по картам и схемам! Понятно? Севернее – немцы. А у диверсанта приказ высадиться только на нашем берегу. Южнее – зыбучий песок, чуть ли не на полкилометра. И местность открытая. Стреляй – не хочу. И патруль наш бродит. Нет, здесь он высадился! Здесь! И сегодня! И этот гад его встретил.

– Ладно, предположим, я дурак. В таком случае от чего он не ушёл с ним? Зачем остался? Мозги нам пудрить? – отмахнулся Степан. – Проще было обоим рвануть.

– А мне так кажется, он не один его встречал. – Самойлов сплюнул на спину Кима.

– То есть? – Степан принялся ощупывать карманы в поисках курева. – Он же с Андреевым пришёл.

– Вот именно. А где Андреев? Его бойцов я видел. А самого – нет. Спелись, ублюдки. Я ещё ночью почуял, будто кто-то сюда шмыгнул. – Самойлов наклонился, схватив в кулак волосы, задрал голову Кима. – Ведь шмыгнул, а? Очухался? Падла! Сейчас сам всё расскажешь. Когда изо рта, носа и ушей кровь польётся, никуда не денешься. Жить захочешь – и заговоришь.

– А может, не стоит так-то?

Киму почудилось, будто то был голос Андреева. С трудом сфокусировал взгляд на говорящем. Нет, точно, у сосны стоял капитан. Со «шмайсером» в руках.

– Всё-таки наш, советский человек. Офицер. – Олег говорил с улыбкой и с холодком в глазах.

– Ну вот, Стёпа, а ты говорил…

Самойлов, не отрывая настороженного взгляда от Андреева, кивнул головой своим людям, чтобы бросили обессиленного Кима на землю. Те тут же выполнили приказ: тело чекиста со шлепком упало в грязь. Рука Самойлова медленно потянулась к висящему на плече ППШ.

Краем глаза Рыбак отметил, как с пенька приподнялся и Степан, одновременно перехватывая автомат для изготовки к стрельбе.

Чего Андреев от них и ждал.

Пули, выпущенные из немецкого автомата, прошили тела всей самойловской группы. Всё произошло так неожиданно, что никто из погибших не успел воспользоваться оружием. Когда патроны в рожке закончились, Олег поменял «магазин» на полный, и вторично полил пулями лежащие тела разведчиков.

– Свидетелей не должно остаться, – спокойно пояснил он Киму, который нашёл в себе силы и с трудом присел в грязи. – И ты ничего не видел. Ясно? Запомни: Самойлов и его товарищи пали смертью храбрых в неравном бою с немецко-фашистскими оккупантами. Завидная смерть.

– Не кощунствуй. – Ким поморщился от боли: губы были разбиты вкровь.

– А я и не кощунствую. Именно так напишут в похоронке этой падали. Ладно, земля им пухом. А отделали они тебя знатно. От души.

– Где он? – прохрипел Ким. Олег понял, о ком спрашивал капитан.

– Не волнуйся. У Лесника. С Паниным.

– Ему нельзя к партизанам.

– Нет, как раз ему сейчас и нужно быть там. Завтра, максимум послезавтра, Лесника и часть его проверенных людей определят в КУКС[12]. С ними уйдёт и твой друг. Там, на курсах, нужны подрывники. Неделю назад я общался с их командиром, мой земеля, однокашник. Так вот, он проболтался, что они формируют в экстренном порядке группу на заброску в тыл к фрицам. А подрывника нет. Вот твой и пойдёт с ними. Ты же сам говорил: чтобы и жив был, и подальше от Москвы? Вот, устроил.

– Лесник не сдаст?

– Свой человек.

– А проверка?

– Лесник сказал: проблем не будет. У нас ведь как с партизанами? Если обратно в тыл к немцу – верят на слово. Всё одно потом проверка будет. А если к себе домой – только через НКВД. Так-то.

– Мне проверить как?

– А никак. На слово поверить. А теперь закрывай глаза: стрелять в тебя буду.

– Ты что? – оторопел Ким. – Ты…

– Не глупи. И не шевелись. Мне нужно так выстрелить, чтобы только мякоть задело. Не понял? На мушке ты у Гавриленко. Самойлов доложился, что тебя фрицы схватили? То-то. А раненому больше поверят, нежели целому. Кстати, запомни: морду тебе надраили тоже «гансы». Это так, на всякий случай. Отставь ногу. – Затвор автомата произвёл неприятный щелчок. – Мать моя родина…

* * *

Шелленберг ожидал отца Домотера на мосту Святого Ангела. Он сам назначил для встречи именно это место.

Когда священник появился вместе с двумя своими спутниками, генерал кормил голубей, отламывая от булки небольшие кусочки и разбрасывая их вокруг себя.

– Любите птиц? – Домотер поздоровался кивком головы.

– Смотря каких. Голубей – терпеть не могу.

– Тогда зачем кормите?

– А я кормлю не их. Мне любопытно наблюдать за тем, как у таких больших, в меру мощных созданий забирают пищу, нагло и смело, такие маленькие пташки, как воробьи. Посмотрите. Голубь больше воробья в несколько раз. Но он никак не может помешать этой мелкой, наглой пичуге. И ещё обратите внимание на то, что воробей не боится влетать в самую сердцевину стаи. Один. Против всех. Предел смелости и отчаяния.

– Это от голода. Был бы сытым – не влетал.

Отец Домотер осмотрелся по сторонам.

– Вы нас специально пригласили на этот мост?

– А чем он вам не по душе?

– Хотя бы тем, что именно на этом мосту некогда вывешивали тела казнённых преступников.

– Боитесь оказаться в их числе?

– Я? По-моему, бояться следует вам.

Шелленберг кинул следующий кусочек птицам.

Он знал, с кем придёт к нему на встречу Домотер. Нет, люди Вольфа, в отличие от людей Ватикана, не следили за священником. О прибытии в Рим Густафа Ханссона и Орсо Клемента генерала предупредил сам граф Бернадотт. Он лично не мог прибыть в Рим, как того хотел отец Домотер, но прислал вместо себя доверенное лицо. Как высказался по телефону граф, этому человеку Шелленберг мог довериться, как ему самому. Полученная информация дала разведчику время морально подготовиться к встрече. Жаль, конечно, что не смог приехать сам Бернадотт, но хорошо и то, что он прислал своего человека. Теперь позиции Шелленберга в переговорах с отцом Домотером, как он рассчитывал, явно усилятся. Священник, сам того не подозревая, вызвал Шелленбергу подкрепление. Но отец Домотер был прав в одном: сейчас не до выяснения отношений.

– Простите, господа. – Генерал выбросил хлеб, стряхнул с ладоней крошки. – Соскучился по мирной жизни. Сегодня в Берлине не увидишь ни голубей, ни воробьёв. Одни развалины. Разрешите представиться. Вальтер Шелленберг.

И протянул руку.

– Густаф Ханссон. Красный Крест.

– Орсо Клементо.

– Приятно познакомиться. Господин Домотер, вы главный среди нас, вам и, как говорится, карты в руки. Единственно, попрошу, давайте постоим на этом прекрасном архитектурном сооружении. Как я понимаю, сейчас речь пойдёт об общих чертах предстоящего дела. Мне бы не хотелось, чтобы об этих общих чертах узнал кто-то ещё. Тот, кто не должен знать.

– Вы не в Берлине. – Едко заметил Ханссон, впрочем, тут же одёрнул себя: – Но вы правы. Чужие уши нам ни к чему. Перейдём к цели встречи. Господин Домотер довольно детально посвятил нас в суть дела. И мы с господином Клементо как представители одной структуры после детального анализа пришли к выводу, что сможем оказать помощь вашим товарищам.

Слушая шведа, Шелленберг никак не мог избавиться от ощущения, будто тот приехал не по распоряжению Бернадотта, а по личной инициативе. Политик говорил и вёл себя так, словно о немецком генерале узнал несколько минут назад. Он постоянно жестами, взглядами как бы советовался со своими товарищами, тем самым отводя Вальтеру второстепенную роль статиста.

– Мы сможем сделать вашим людям документы на выезд. Официальные. Никакой фальши. Но, – указательный палец представителя Красного Креста уставился в грудь генерала, – вы должны дать полную, конкретную, детальную информацию о каждом человеке, которого решите отправить за океан. Далее. В первую очередь нас интересуют учёные, инженеры, авиаконструкторы, медики, химики и так далее. Это обсуждению не подлежит.

– Если я начну вывозить всех инженеров и конструкторов, то не успею вывезти своих людей, ради которых, собственно, мы и затеяли всё это дело, – вспылил Шелленберг. – Химиков и физиков на виселице не вздёрнут. А вот мои люди, если мы их оставим в Германии, будут болтаться в петле.

– А если оставите физиков и химиков, то уже на следующий день они будут работать на большевиков. К тому же, посудите сами, зачем за океаном столько военных? – Ханссон удивлённо развёл руками. – Нет, конечно, и им найдётся применение. Но… Впрочем, мы можем пойти на компромисс. На десять человек из нашего списка – два человека из вашего. Устраивает?

– Нет. – Шелленберг ответил твёрдо, с силой печатая каждое слово. – Вы, господа, забываете об одном. За каждый документ, который вы выдадите нам, мы платим. Твёрдой валютой. Диктовать условия покупателю – неестественно для рыночных отношений.

– А у нас не рынок, – тут же парировал Ханссон. – У нас операция по спасению шкур нескольких тысяч никчемных военных, которые, вместо того чтобы победить большевизм, просрали всё, что только можно было просрать. И нескольких сотен тех, кто действительно имеет хоть какой-то вес и значение для будущего. Не морщитесь, господин Шелленберг, это именно так. И вот именно из-за тех, последних тел, мы и даём своё согласие на участие в данной афёре. А деньги… Да, они имеют значение. Для живых. Мёртвым деньги не нужны. Вы, надеюсь, поняли, что я имел в виду?

Скулы генерала свела судорога. Такого унижения на своей памяти он не помнил.

– Простите за жёсткость, но хорошо, что это сказал вам я и сейчас. – Ханссон тронул локоть разведчика. – Иначе бы вы это услышали чуть позже и не от меня. Поймите, Вальтер, в скором времени вам придётся покинуть привычный мир. Мир, в котором вы – генерал и высокопоставленный чиновник. Вам придётся окунуться в другой мир. В котором вы – никто. Мир, в котором вам заново придётся делать себе имя. Мир, который далёк от вашего фюрера и фашизма. Мир, в котором действительно есть рынок. Не обижайтесь. На правду нет смысла обижаться. Лучше постарайтесь принять это как должное. Вы же умный человек и, насколько мне известно, далеко не фанатик нацизма.

Шелленберг хотел было ответить, но передумал. И не потому, что он перестал обижаться или ему нечего было сказать. Просто в этот момент он почувствовал, как в его руку господин Ханссон, незаметно для других, вложил некий предмет, напоминающий сложенный в несколько раз лист бумаги.

* * *

Когда встреча на мосту закончилась и группа во главе с отцом Домотером скрылась за углом, Шелленберг развернул листок и прочитал: «Будьте у себя. Нам нужно увидеться тет-а-тет. Сегодня в 22.00».

* * *

Случай. Какую роль он может сыграть в жизни человека? Трудно сказать. Но то, что происходит в жизни каждого – факт, не подлежащий сомнению. Много гениальных умов билось, бьётся и будет биться над тем, чтобы разгадать логичность проявления случайности в нашей жизни. И вряд ли кто-то сможет разгадать ту схему, по которой одним случай помогает, в то время как другим, наоборот, вредит. Что и произошло с майором Гавриленко и диверсантом Шиловым.

Если бы машина, в которой везли в уже занятый советскими войсками Тукумс Лесника и его людей, случайно не съехала с дороги, а после её полтора часа не вытягивали из грязи, то Богдан Фёдорович, вполне возможно, сам бы, лично, встретил партизан. Сам допросил бы каждого с пристрастием. И, может быть, выяснил, не со слов Лесника, а со слов его товарищей, что один из них в состав группы ранее не входил, а появился у партизан накануне и что его привёл к Леснику капитан Андреев. И вот тогда бы у товарища майора возникли подозрения, он бы задержал неизвестного до выяснения личности, ну, а дальше и так понятно.

Однако господин случай всё переиначил. Уставший водитель заснул за рулём. Машина, едва не перевернувшись, съехала с накатанной полосы в разбитый танковыми траками кювет и по самый кузов утонула в грязи.

Пока партизаны и солдаты сопровождения вытягивали полуторку на дорогу, Гавриленко, с усиленной охраной, на своём «виллисе», через соседний лесок выехал в расположение недавно освобождённого рыбачьего посёлка для выяснения обстоятельств гибели группы Самойлова. А потому не увидел ни полуторки, ни партизан.

Майор, трясясь в джипе, находился в состоянии, как некогда заметил Андреев, полного ступора. Диверсант, которого он с такой надеждой ждал, не прибыл, Самойлов погиб. «Москвича» хоть и спасли, но тот ранен. Три составляющих, дающих право Лаврентию Павловичу снять с Гавриленко три шкуры. А потому, выпив на нервной почве спирту, майор решил сам всё проверить на месте.

Партизан же в особом отделе встретил капитан Скворцов, у которого и так дел было по самую маковку. Ночью небольшая, окружённая немецкая группировка сделала неудачную попытку вырваться из кольца и пробиться к своим. Атаку фрицев отбили, разоружили, отправили в тыл. Только Скворцов вернулся, на рассвете некая военизированная группа напала на отставшую от механизированной колонны полуторку с продовольствием. И хотя солдаты, во главе со старшим лейтенантом, отбились, но факт оставался фактом: в тылу есть враг. Причём не немцы, а, как показал лейтенант, гражданские. Новая головная боль. Теперь жди неприятностей. А тут ещё звонок из штаба: обстреляли машину командующего. В тылу. Прямо на дороге. И хотя это были не его прямые обязанности, разнос устроили ему, потому как майор в этот час уехал в рыбачий посёлок.

Словом, в свете последних событий заниматься детальной «прокачкой» партизан, которые только что выполнили приказ командования, за что и получили устную благодарность, Скворцов не стал. Обошёлся поверхностным допросом одного Лесника, после чего отправил группу на медосмотр (таким образом выявляли тех, кто сотрудничал с гитлеровцами: швы, нанесённые немецкими хирургами, номера концлагеря на руке – люди, имеющие такие метки, считались изменниками Родины, и их сразу задерживали и под охраной отправляли в тыл).

Через полчаса лейтенант медицинской службы, старик-фельдшер, доложил: всё в порядке, меток нет. Бойцы ранения имеют, но всех «штопали» советские медики. Также старик отметил: одного из партизан ранили совсем недавно, но хирург – молодец, сработал очень хорошо, как для антисанитарных условий леса. После чего Скворцов, недолго думая, передал партизан майору Елисееву, однокласснику Олега Андреева, командиру КУКС 1-го стрелкового корпуса 1-го Прибалтийского фронта.

* * *

Гюнтер, адъютант шефа гестапо Генриха Мюллера, вскинулся при появлении патрона.

– Мной кто-нибудь интересовался? – Мюллер тяжёлой, усталой походкой вошёл в комнату секретаря.

– Да, группенфюрер. Два раза звонили из приёмной рейхсфюрера. Просили, чтобы вы сразу по прибытии созвонились с секретарём господина Гиммлера. Вот почта. – Гюнтер протянул несколько конвертов.

Мюллер направился к двери, распахнул её и собрался было войти вовнутрь кабинета, как его остановил голос помощника:

– И ещё, господин группенфюрер. Вами интересовался обергруппенфюрер Кальтенбрунер.

Мюллер обернулся:

– И?..

– Он спросил у меня, кто дежурил вместе с Мейзингером на Бендлерштрассе в день покушения на фюрера и за день до него.

– И что вы ответили? – шеф гестапо с трудом сдержал свои эмоции.

– Сказал, что не знаю. – Гюнтер повёл плечами. – Ведь я действительно не знаю.

– Так держать, юноша.

Мюллер прошёл внутрь своего рабочего пристанища, бросил почту на стол, несколько минут стоял, упираясь руками о стол, размышляя над сложившейся обстановкой. Кажется, господин обергруппенфюрер решил основательно заняться фигурой несчастного Генриха Мюллера. Что ж, придётся тигрёнку коготки подрезать. Но сначала следует предпринять кое-какие меры. Приняв окончательное решение, Мюллер позвал Гюнтера:

– Найдите мне Шумахера. Срочно. А с приёмной рейхсфюрера пока не соединяйте. Мне нужно привести себя в порядок.

Гюнтер закрыл за собой дверь.

Жаль, конечно, мальчика, – подумал гестаповец, – но другого выхода нет.

И, скинув китель, прошёл в смежную комнату, действительно привести себя в порядок.

* * *

Ровно в семнадцать часов генерал Комаровский осенил себя крестом: с богом, и поднял трубку телефона, отдать приказ.

Спустя несколько минут выстрелы и взрывы, сначала одиночно, а после всё чаще и чаще раздались почти одновременно по всей Варшаве. Пробил час W. Восстание началось.

* * *

Шумахер явился в кабинет шефа гестапо через сорок минут. За это время Мюллер успел прокрутить в голове множество вариантов дальнейшего развития событий. Но что бы он ни придумывал, вывод напрашивался один: без помощи Гиммлера не обойтись. Ни с выполнением обязательств, взятых перед американцами. Ни с Кальтенбруннером.

Правда, первоначально, в тихой панике, шеф гестапо решил с помощью Шумахера ликвидировать всю группу Мейзингера. Но вскоре отказался от этой идеи. И не потому что пожалел их. Мюллер давно позабыл, что такое жалость. Сработала элементарная логика. Вслед за ними пришлось бы ликвидировать и группу зачистки, что работала на Бендлерштрассе в день покушения на фюрера. А вслед за теми он был бы вынужден ликвидировать и самого исполнителя убийств, Шумахера. И что в результате? С кем он останется? Один? И в такой момент? Нет, сейчас одному быть нельзя. Новую команду быстро собрать не удастся. Даже Эйхман не поможет. Все люди задействованы. К тому же любое снятие со своего поста должно сопровождаться приказом по управлению. А это в любом случае подпись Гиммлера. Что ж, придётся пока обойтись прежними кадрами. Даже воспользоваться услугами бывшего адъютанта Альберта Духштейна. Тот хотя бы знает его привычки.

Когда Шумахер вошёл в кабинет, Мюллер уже принял окончательное решение.

– Генрих, – Шумахера, который официально занимал должность секретаря шефа гестапо, так же звали Генрихом, – мне нужен Артур Небе.

Артур Небе до недавнего времени занимал должность начальника пятого управления РСХА, криминальной полиции, или точнее – крипо. До недавнего времени, то есть до покушения на Адольфа Гитлера. В последний раз Небе, одного из самых активных заговорщиков, видели двадцать первого июля. После чего тот будто сквозь землю провалился. Впрочем, Мюллер его усердно и не искал. Потому как, во-первых, у него и своих дел было по горло. А во-вторых, тому имелась и иная причина.

С Артуром Небе Мюллер вместе работал в крипо до перехода в политическую полицию. И он уважал этого человека за профессионализм. Но не искал не по этой причине. Мюллер оставил Небе живым в качестве подстраховки. На тот случай, если Гиммлер начнёт игру против него. И вот рейхсфюрер, кажется, эту игру начал, правда, довольно оригинальным способом. Через обергруппенфюрера.

Мюллер понимал: алкоголик Кальтенбруннер вряд ли смог бы самостоятельно проработать ситуацию с Мейзингером. Ему бы для этого не хватило пропитых мозгов. «Нет, – сказал сам себе гестаповец, – Кальтенбруннера подвёл к этой идее Гиммлер. И не случайно именно сейчас. Скорее всего, – рассуждал шеф гестапо, – на него кто-то состряпал донос по поводу его встречи с Даллесом. Будь проклята эта система, где все друг за другом следят и друг на друга пишут». Но Мюллер прекрасно понимал, где-то этого и следовало ожидать. В скором времени Гиммлер попытается его прижать. Точнее, уже к этому приступил. Теперь оставалось дело за малым: провести переговоры с рейхсфюрером таким образом, чтобы удовлетворить и его, и свои интересы. Именно на этот случай у него и имелся козырь в рукаве: Артур Небе.

– Генрих, Небе нужен мне в целости и сохранности.

– Если он жив.

– Он жив, – уверенно отозвался Мюллер. – Если бы Артур был мёртв, мы бы об этом знали. И ещё нужна твоя помощь.

– Кто?

– Гюнтер.

– Не жалко? Совсем мальчишка.

– Ты становишься сентиментальным? Уходи из профессии.

– Поздно, – с сожалением выдохнул гестаповец. – Разве что после войны. Тогда нам всем придётся поменять род занятий. Вы об этом не думали, шеф?

* * *

Майор Гавриленко вышел на крыльцо городской, каменной церквушки, в которой расположился особый отдел, закурил.

Солнце уже скрылось за деревьями. Вечерело.

Тукумс оказался небольшим городком, который практически полностью сохранился, что бесило майора. В отличие от освобождаемых белорусских селений, которые выжигались фашистами полностью, вместе с жителями, целый, аккуратный, чистый Тукумс в глазах «особиста» выглядел городом-предателем.

Гавриленко с ненавистью посмотрел в обе стороны дороги. «Никого. Прячутся, сволочи… Сейчас бы всех к стенке! Мордами к кирпичу. И очередью, очередью…»

Усиленная порция дыма ворвалась в лёгкие, от чего майор зашёлся в хриплом кашле.

Гавриленко, конечно, понимал истинную причину раздражения. Не латыши и не городок были повинны в том, что творилось у него в душе. Но кроме как на них, выместить бессилие и злобу он в данную минуту ни на ком не мог.

Операция по поимке диверсанта провалилась. Его не встретили. Ни единого следа на месте предполагаемой высадки обнаружить не удалось. Нет, следов было много, даже слишком много, но они не имели никакого отношения к диверсанту. Прочёсывание местности тоже результатов не дало. Проверка госпиталей, медицинских пунктов, санитарных поездов, железнодорожной станции, автотранспорта – ноль. Никто не выписывался, никого не подвозили, никто на поезд не просился и не подсаживался.

Майор в сердцах сплюнул – может, действительно утонул? К тому же прибывший из Москвы капитан попал в переделку. Был ранен немцами: хирург доложил – пуля, застрявшая в его теле, выпущена из немецкого оружия. А это значит, мальчишка никак не мог помочь диверсанту исчезнуть: самого принесли на носилках. Но весь жизненный и оперативный опыт майора сопротивлялся данной мысли: что-то было не так.

Странная смерть всей группы Самойлова. Понятно, на войне всякое случается. Но почему в группе Андреева только один раненый, а самойловские – на том свете? Причём самого Самойлова, чтобы похоронить, собирали по кусочкам: разорвало гранатой. Опять же, в посёлке не захвачено в плен ни одного немца. Всех отправили к праотцам. Тоже бывает. Оставшиеся в живых перепуганные насмерть рыбаки в один голос утверждают: «Ничего не видели, ничего не знаем. Утром стали стрелять. Мы спрятались в погреба». Всё. Тупик. Опять же, почему немцы сохранили жизнь капитану? Избили, судя по всему, пытали. Но не застрелили. Ранение в ногу не в счёт? Могла случайная пуля задеть.

Все эти нестыковки бесили майора. Но свести их вместе и доказать, что то всё звенья одной цепи, у Гавриленко никаких фактов не имелось.

Мимо майора проехала крытая брезентом полуторка с красным крестом на борту: повезли раненых в санитарный поезд. Гавриленко проводил взглядом машину: он знал, в ней едет раненый капитан. Он сам потребовал, чтобы того определили именно в эту полуторку, а потом в санитарный поезд, шедший на Москву.

Окурок, описав дугу, упал на тротуар. Богдан Фёдорович усмехнулся: «Говорите, чистоту любите? Мы вам её добавим». И сплюнув, вернулся в церквушку. Звонить Берии. Пусть встречают капитана. И писать рапорт генералу Абакумову, как приказал Лаврентий Павлович.

* * *

Георгий Константинович, глядя на себя в зеркало, оправил китель. Золотые звёздочки от столь резкого движения рук дренькнули на груди. Маршал взглянул на них и вспомнил свои мысли, когда Калинин вешал ему на грудь вторую Звезду. Он вспомнил не Калинина, не то, как его поздравляли, а именно свои мысли в тот момент.

А подумал маршал в тот миг, когда дрожащая рука Советского «старосты» прикрепляла медаль, о самом Михаиле Ивановиче. И мысль была такова: «И какое же ты ничтожество, товарищ Калинин, старый большевик. Жена в ГУЛАГе, упечена по “пятьдесят восьмой”. Первая помощница, соратница – и в лагерях. А ты трясёшь тут козлиной бородкой, заискивающе смотришь в глаза, лебезишь и хвалебные псалмы читаешь тому, кто упёк твою кровинушку в места отдалённые. А ведь говорят, ты и твоя супруга с самим Лениным были дружны. Ручкались с ним. Чаёвничали. Вот и дочаёвничались. Что ж ты так-то с ней поступил? И ведь не сам посодействовал. Ладно бы, ненавидел, потому и помог отправиться в края далёкие, края холодные. Так нет же, любишь её. С другими бабами не шляешься. К себе в кровать никого не тянешь. Так какого же рожна…»

Рука Жукова, до того оправляющая рукава кителя, замерла.

«А чем ты лучше? – Командующий посмотрел самому себе через зеркало в глаза. – Чем ты отличаешься от него? Да ничем. Такое же дерьмо. Простая солдатня – и та чище. А мы…»

Снова вспомнился старик-чекист. Сутки никак не шёл из головы маршала. Дважды Георгий Константинович хотел отдать приказ на сбор информации о нём и дважды останавливал себя. Потому как если вчера он не поверил чекисту, то сутки размышлений стали приносить иные ощущения.

Правда, нужно сказать, предложение полковника по поводу тыловой службы, командующий принял во внимание. Поставил «нужных» людей. Доставка на 1-й Белорусский боеприпасов и продовольствия тут же встала, через три часа. Рокоссовский таким матом гнул…

– Товарищ маршал, разрешите обратиться.

Жуков обернулся. Перед ним, вытянувшись во весь свой высокий рост, стоял полковник Федотов.

– Всё в сборе. Ждут вас.

Маршал долгим взглядом посмотрел на помощника.

– Вы приказали собрать начальников штабов… – неуверенно проговорил адъютант.

– Да. – Георгий Константинович резким движением рук снова оправил китель. – Иду-иду.

* * *

– Тейлор, у вас есть новые идеи? – Букмастер оторвался от газеты, которую читал, сидя верхом на стуле, перед письменным столом в кабинете секретаря посольства.

– Можно сказать и так. – Полковник присел рядом с разведчиком. – Как вы смотрите на то, чтобы поблагодарить Берию за фото?

– Простите… – Разведчик оторвался от статьи, вскинул любопытный взгляд на собеседника.

– У меня возникла мысль… Впрочем, нет. Не обращайте внимания.

Тейлор махнул рукой, поднялся со стула.

– Подождите. Присядьте! Тейлор, вы должны были заметить, мы своеобразная структура. У нас, в отличие от армии, можно нести всякого рода бред. Иногда это даже полезно. Я вас слушаю.

– Джек, мне показалось, что, – Тейлор набрал в лёгкие побольше воздуху, и выдохнул, – что корреспондент хочет, чтобы мы дали знать Берии об этом снимке.

– Детально.

– Это мои ощущения.

– Но они ведь на чём-то основываются?

– Понимаете, я проанализировал то, о чём мы с вами говорили утром. И пришёл к банальному выводу: мы с вами говорили о чём угодно, но совсем забыли о простых, элементарных нормах поведения.

– То есть?

– Благодарность. Когда вам что-то дарят, вы…

– Хотите сказать, тот человек нас подталкивает к…

– Благодарности. Чтобы мы поблагодарили Берию за подаренную нам фотографию.

– Но ведь она у нас появилась не по почте.

– А это не имеет значения. – Тейлор подошёл ближе к Букмастеру. – Я просто представил себя на месте корреспондента. Судя по всему, ему действительно кто-то угрожает. Вполне возможно, именно Берия. И таким вот способом тот человек…

– Можете не продолжать. – Разведчик заложил руки за голову. – Но у этой гипотезы имеется одно «но». А если мы навредим корреспонденту? Ведь, судя по всему, этот человек, коли он вошёл с нами в контакт, потенциально в будущем может стать нашим агентом.

– Именно эта мысль меня только что и остановила.

– Вы молодчина, Тейлор. – Букмастер вскочил со стула. Газета с шорохом упала на пол. – Давайте поднимемся к Хиллу.

* * *

«Совершенно секретно.

Генерал-полковнику Абакумову

1 августа 1944 года в расположение Особого отдела 99-й стрелковой дивизии, 1-го стрелкового корпуса, 1-го Прибалтийского фронта прибыла оперативная группа во главе со старшим лейтенантом Иванцом. В цели и задачи работы группы руководитель особого отдела поставлен не был. По требованию старшего лейтенанта Иванца группа была усилена бойцами разведроты капитана Самойлова и отправлена в тыл противника. Во время выполнения боевой задачи вся группа, в том числе старший лейтенант Иванец, и лейтенант Свиридов пали смертью храбрых.

Начальник особого отдела

Майор Гавриленко».

Виктор Семёнович подождал, пока Гельман прочитает сообщение, после чего произнёс:

– Иванца и Свиридова я сам, лично, отослал в Прибалтику. Не одних. Они сопровождали капитана Рыбака. Заметь, майор о капитане ни словом не обмолвился.

– Понял, товарищ генерал.

– Через час в расположение фронта вылетает киносъёмочная группа, присоединишься к ним. Они буду в расположении фронта до глубокой ночи. Так что времени у тебя в обрез.

– А если не найду Рыбака?

– Должен найти! Раз он не вернулся в Москву, раз Гавриленко о нём молчит – значит, он где-то там. И Гавриленко знает где.

– В одиночку, боюсь, не успею.

– Возьми с собой пару человек. Только из тех, кому доверяешь. Но чтобы результат был!

* * *

Через час оперативная группа Гельмана убыла на «дугласе» в расположение 1-го Прибалтийского фронта. О чём и было доложено Щербаковым наркому Берии.

* * *

Густаф Ханссон прибыл без пяти минут десять. Шелленберг сам открыл ему дверь, впустил в дом.

На улице моросил дождь, а потому швед оказался мокрым до нитки.

– Простите за принесённую мной сырость, – с улыбкой произнёс Ханссон, – но я решил оставить машину за три квартала от вашего дома.

– У дома с розовыми стенами? – догадался разведчик.

– Совершенно верно. Так поступить мне подсказал граф.

– Правильно сделали. Это публичный дом. Вы в него заходили?

– Да. И вышел через двор.

– Молодец. – Похвалил гостя генерал. – Теперь, если вас вытаптывают люди Домотера или местной полиции, ни у кого не останется сомнений, что вы бабник и провели ночь среди жриц любви. Будьте готовы к тому, что в будущем вас будут этой ночью шантажировать. Шучу. Коньяк?

– Да, если можно.

Шелленберг провёл Ханссона в свою комнату, предложил кресло у горящего камина.

– Приношу извинения за столь резкий тон разговора на мосту и моё поведение, – первым начал беседу гость. – Но так меня проинструктировал граф. Кстати, вчера он встречался с вашим рейхсфюрером.

– Мне он об этом ничего не сказал, – заметил Шелленберг, протягивая гостю толстостенный бокал с крепким напитком.

– Их свёл доктор Керстен. По инициативе Бернадтотта.

– И как прошли переговоры?

– Можно сказать, удачно. – Ханссон поднёс бокал к губам, втянул ноздрями винный аромат. – Прелестно. Так вот, мой визит к вам в большей степени связан именно с этой встречей, а не с отцом Домотером. По поводу священника можете быть спокойны. Орсо, несмотря на то что он близкий друг святоши, будет выполнять наши распоряжения. А мы заинтересованы в том, чтобы вывезти за пределы Германии как можно больше «полезных» людей. Кстати, по поводу физиков и химиков я говорил совершенно серьёзно. Эти люди нас интересуют в первую очередь. Ваши люди тоже. Ну, разве что за исключением господина Гиммлера. Его спасать никто не станет. Слишком одиозная личность. А мы живём в таком обществе, где приходится считаться с общественным мнением. А нашему обществу ваш рейхсфюрер не нужен. Нужны вы. Нужны ваши помощники. Картотеки. Ваши «нелегалы». Ваши специалисты. А ваш шеф… Увольте.

– Но именно он финансирует данную операцию. И она проходит под его патронатом.

– А кто вас заставляет говорить ему правду? Соврите. Мы подтвердим вашу ложь. Пусть рейхсфюрер остаётся в убеждении, будто мы готовы на сотрудничество с ним. Сегодня главное – подготовить почву. Выстроить структуру. Мы даже согласны на то, чтобы первыми прошли по данному маршруту люди Гиммлера. Сделаем ему официальные документы. Пусть ваш шеф убедится в том, что мы с ним открыты. А на финальной стадии, когда настанет час «Х», вентиль для господина Гиммлера перекроем.

– Вы рассуждаете так, будто имеете дело с глупцом и недалёким человеком. – Заметил хозяин встречи. – Вынужден разочаровать вас. Это очень умный, хитрый, и, самое главное, эмоционально ранимый человек. Если он и не увидит ложь, то явственно её прочувствует. Гиммлер – волк, который больше доверяет не разуму, а чувствам. И поверьте мне, они его ни разу не подводили.

– В таком случае могу сказать одно: ваша задача усложняется. Только и всего. Никто – ни я, ни граф – не заменят вас на вашем месте. Выбор за вами. Но повторюсь, Гиммлера никто, я это утверждаю со всей ответственностью, никто не желает у себя видеть.

– А Гитлера? – Неожиданно спросил Шелленберг.

– А вот по поводу данного вопроса мнение разделено. – Вынужден был признаться Ханссон. – Гиммлер, в сознании миллионов людей с недавних пор в первую очередь ассоциируется с гестапо и концлагерями. Гестапо – плохо. У гестапо нет поклонников за океаном. А вот Гитлер – совсем иное дело. У нацистского движения есть поклонники в Штатах, в Канаде, в Британии. Эти люди – ярые противники большевизма. И их насчитывается не десятки – сотни тысяч. Это армия. А любая армия нуждается в стягах, в идее, в конечной цели. Уничтожение большевизма как конечная цель нас устраивает. Вопрос заключается в ином: нужен ли фюрер живой? Потому как живой фюрер – это проблемы. А вот, скажем, ни живой Гитлер, и ни мёртвый, а таинственно исчезнувший – это нечто. С этим можно поиграть. Неизвестность всегда порождает легенды, в которые верят миллионы. А вера – самая благодатная почва для внесения в неё своих идей. Ну, вам-то об этом больше известно, чем мне.

Шелленберг спрятал усмешку в бокале. «Знал бы этот напыщенный гусь, что то, о чём он только что говорил в виде теории, уже выполняется ими, нацистами, на практике. Геббельс давно пришёл к аналогичному выводу. Ещё в тридцать девятом “хромоножка” высказался в качестве шутки, что, мол, у фюрера есть только два смертных исхода. Либо лежать в хрустальном мавзолее. Либо не умирать вообще. Иначе говоря, раствориться в массах сказками и слухами… Десять дней назад фюрер превратился во второе: в легенду». Но Ханссону, естественно, об этом знать было не положено.

– Ладно, вернёмся к исходному. – Шелленберг слегка пригубил коньяк. – Домотер и Орсо нам помогают в Генуе?

– Не только в Генуе. Домотер – это Папа. От того, как он себя поведёт на начальном этапе, будет зависеть дальнейшее, негласное отношение Ватикана к данной операции. А Ватикан нам понадобится. Отец Домотер указал один маршрут. Но его будет мало. Такое огромное количество людей по одной-двум козьим тропам быстро не перевести. К тому же такое большое скопление людей в одном месте моментально заинтересует спецслужбы союзников. Нужны несколько линий, по которым мы пропустим ваших людей. Домотер подсказал перевал Бреннер? Что ж, пусть он отвечает за эту «тропу» и имеет с неё свои дивиденды. Мы же организуем ещё несколько «троп», по которым пропустим основную часть людей. Причём так, чтобы это было незаметно. И не только через Италию, но и через Испанию.

– Я так вижу, вы уже всё продумали.

– Почти. – Ханссон приподнял бокал, принялся рассматривать напиток в свете огня камина. – К сожалению, всё предусмотреть нельзя.

– Вы это о чём?

– О главной причине, по которой я здесь. Повторюсь, все эти договорённости с Домотером, Пачелли – только прелюдия. А вот теперь речь пойдёт о главном. О том, для чего, собственно, я к вам и пришёл.

* * *

Хилл и Викерс прошли в сад, что располагался во дворе посольства, присели на скамью, по требованию старого разведчика, лицом к заданию, спиной к улице.

– Что случилось, Том? – Хилл достал фляжку, потряс её. – Нужно заправить баки.

– Печень ещё не беспокоит?

– Если бы ты здесь провёл столько, сколько я, тебя бы уже не беспокоили ни печень, ни селезёнка. Потому как они были бы просто заспиртованы. Выкладывай, зачем позвал?

– Джордж, у нас сидит «крот».

– Где «у нас»? В посольстве? В Лондоне? В лесу?

– Либо в нашей структуре, либо в окружении «бульдога».

– Ну, это нормальное явление. А ты думал, немцы будут сидеть сложа ручки и очень тактично вести себя с нами? Том, человек – существо слабое. И ты это знаешь, как никто другой. Тем более, у нас в парламенте есть свои, открытые сторонники Гитлера. Даже вербовать не нужно.

– Речь идёт не о немцах. О русских.

Хилл присвистнул.

– А вот это действительно новость. Открытых сторонников большевизма в парламенте точно нет.

– Мы давно подозревали, что кто-то передаёт Москве информацию о том, что происходит в Лондоне. Но данная утечка против нас особой роли не играла. До недавнего времени.

– Вы столкнулись с «дядюшкой Джо» на польском вопросе, – не спросил, утвердительно заявил Хилл.

– И это только начало. Чем ближе будет конец войны, тем Кремль захочет иметь больше информации о том, что происходит в Форин-офисе.

– Ты хочешь раскрыть «крота»?

– Нет. Я хочу его вычислить, чтобы перекачивать русским дезинформацию. – Викерс наклонился, поднял прутик, принялся им рисовать по песчаной дорожке. – Джордж, скоро твоя миссия здесь закончится. Месяца через два-три мы тебя отзовём.

– Хочешь отправить меня на пенсию?

– Нет. Ты мне больше подошёл бы именно здесь. Но у «бульдога» иные планы. Джордж, – Викерс вскинул голову, посмотрел на коллегу, – тебе нужно «подставиться». Официально о твоей отставке мы сообщим в скором времени. Тебе нужно будет выказать недовольство по данному поводу. Пойти на конфликт. Больше употреблять этого… – разведчик кивнул на фляжку. – Одним словом, сделать так, чтобы русские проявили к тебе сочувствие. И интерес. Здесь, в Москве, на полный контакт не иди. Пусть они тебя чем-нибудь подцепят, а возьмут за жабры в Лондоне.

– И через меня, таким образом, ты хочешь выйти на «крота»? Мудрёно, но вполне выполнимо. Насколько понимаю, игра будет длительной?

– Да. – Викерс выбросил прут и подошвой туфли растёр нарисованную на песке пирамиду. – После поражения Германии наша цель – СССР. Третью мировую войну сейчас никто не вытянет. А потому, мой дорогой друг, это будет война разведок. Игра предстоит увлекательнейшая.

* * *

На этот раз сбор состоялся в особняке Геринга. И по его инициативе. Несмотря на то, что все были ознакомлены с причинами собрания, рейхсмаршал решил сделать вступление к разговору:

– Господа, подведём небольшой итог. Мир принял двойника. Мало того, поверил в то, что фюрер жив.

– И тут нужно отдать должное нашим друзьям, Йозефу и Генриху, – заметил с места Борман. Герингу не понравилось, что его речь прервали, но рейхслейтер и не подумал остановиться. – Йозеф, фотографии с места взрыва просто потрясающие. Даже я, человек, который знает всё, и то поверил в то, будто взрыв произошёл не в бункере.

– Да, пришлось потрудиться. – Вяло отозвался Геббельс.

– Кстати, что с охраной? – с этими словами Борман обернулся к Гиммлеру. – Вы же понимаете, Генрих…

– Тут всё в порядке. – Рейхсфюрер стоял у окна, прислонившись к подоконнику. Этим он как бы дистанциировал себя от остальных. – Те, кто находился в непосредственной близости от кабинета фюрера в Вольфшанце, те, кто упаковывал его тело в ящик, – Борман при слове «упаковывал» вздрогнул: словно посылку, – те, кто нёс дежурство на пунктах связи, врачи – все ликвидированы. Остальные арестованы, находятся под стражей. Эти люди детальной информацией о том, что произошло на самом деле, не располагают, но на всякий случай будут казнены по решению суда.

– Простите, Генрих, – вмешался рейхсминистр пропаганды, – но на вашем месте я бы сохранил жизнь некоторым из них, на ваш выбор. Уверен, дело о покушении на фюрера ещё всплывёт, и неоднократно. А полное отсутствие свидетелей только насторожит историков и тех, кто будет данное дело исследовать. Пусть несколько человек, из тех, кто убеждён в том, что фюрер не погиб, останутся в живых. Легенда должна подпитываться фактами. А иначе она перестанет быть легендой.

– Я подумаю над вашим предложением. Далее. В Вольфшанце я сменил всю охрану. – Гиммлер кинул взгляд на Геббельса. – Естественно, после того как уничтожили сарай. Гестапо и следственная комиссия отрабатывают каждый эпизод со слов свидетелей покушения.

Борман спрятал улыбку: какие свидетели? Все свидетели убиты ещё десять дней назад.

– Как ведёт себя Бургдорф?

На эту реплику Геббельса отозвался Борман.

– Не отличить от фюрера. Я даже иногда ловлю себя на мысли, будто передо мной стоит Ади. Он отдал приказ об изготовлении специального значка за ранение при покушении. С личным автографом. Составил новый список постоянных участников совещаний.

– Конечно, не без вашей подсказки, Мартин? – оскалился Геббельс, однако рейхслейтер сделал вид, будто не понял оскорбительной шутки.

– Помимо этого Бургдорф активно работает со следственной комиссией. По его распоряжению, в соответствии с данными, полученными гестапо, – кивок в сторону Гиммлера, – были арестованы Линстов, Финк, фон Хассель… Одним словом, можно считать, двойник сжился со своей ролью. Повторюсь: он практически не отличим от Ади.

– Именно по этой причине мы с вами и собрались, – наконец-то смог вмешаться в ход разговора хозяин дома. – Друзья, лично меня Бургдорф начинает беспокоить. У него наблюдается явное совмещение себя с фюрером. Потеря собственной личности и переориентация на личность нашего безвозвратно ушедшего Адольфа. Надеюсь, каждый из присутствующих здесь понимает, чем это может грозить?

– Боитесь, кукла захватит власть? – тихо отозвался Гиммлер.

– Ну, этого-то мы как раз не допустим, – чересчур небрежно отмахнулся Геринг. – А вот если Бургдорф психически сломается и с ним начнутся истерика, невменяемость, неконтролируемость поведения – то нам всем это может грозить многим. Очень многим. Генрих, вы можете себе представить, что произойдёт, если информация о том, что фюрер – психопат, просочится в мировую прессу?

– До сих пор пресса, ни мировая, ни немецкая, вас не пугала, – едко заметил рейхсфюрер.

– Наши газеты мне безразличны и сегодня. Простите, Йозеф, – кивок головой в сторону Геббельса, – это не в ваш огород камень. Речь идёт об ином. На фюрере сконцентрированы все финансовые обязательства Рейха и партии, которые находятся как в Германии, так и за её пределами. Вы представляете, что произойдёт, если фюрера объявят сумасшедшим? И это при том, что его подпись должна стоять на всех государственных финансовых документах. Полный крах нашей экономики!

На этот раз Гиммлер промолчал. Потому как понимал: «боров» прав. Сумасшествие Бургдорфа станет сильным потрясением для всех. По информации Шелленберга из Рима, Ватикан заинтересовался его, Гиммлера, предложением. Но все финансовые расчёты Папа видел только и исключительно в долларовом эквиваленте. Причём расчеты святые отцы хотели иметь как наличными, так и в ценных бумагах нейтральных стран. И если с первым проблем не было, то со вторым, если страхи Геринга подтвердятся, проблемы будут. Сумасшествие Гитлера могло если не сорвать сделку, то основательно ей навредить.

Почти аналогично думал в ту минуту и Борман. Правда, в несколько ином направлении. «Ни один нотариус, как бы я его ни уговаривал, – размышлял рейхслейтер, внимательно наблюдая за товарищами по партии, – не признает завещание Гитлера, если тот не будет в здравом уме и твёрдой памяти. А мне этого допустить никак нельзя. Гитлер должен быть жив до последнего аккорда этой симфонии. Нет, неправильно, он должен быть не просто живым, а действующим, думающим, отдающим приказы и понимающим, что происходит вокруг него. Только тогда и только в этом случае он, Борман, достигнет своей цели».

О чём подумал в ту минуту Йозеф Геббельс, сказать трудно. Пожалуй, из всех присутствующих на той встрече Геббельс оставался единственным верным и преданным соратником покойного фюрера. Геббельс жил идеей национал-социализма. Он свято верил в дело фюрера. И даже когда того не стало, он поддержал идею с двойником только во имя одной цели: чтобы дело фюрера продолжилось. Пусть и без него, но с его именем. А потому Геббельс тоже не мог себе представить, чтобы Гитлера, вождя и цвет нации, вдруг обвинили в сумасшествии. Это стало бы крахом существованию самого Геббельса.

– Вы уверены, что всё так серьёзно? – Рейхсминистр пристально посмотрел на Геринга и снова утонул в большом кресле, в котором Геббельс расположился в начале разговора..

– Да, – уверенно кивнул головой хозяин дома. – О чём я вам недавно говорил.

– Йозеф нам сообщил, о вашем, Герман, предложении о применении психотропных препаратов. – Отозвался Гиммлер. – Мало того. Я проконсультировался со своим врачом. Он подтвердил, подобные лекарства действительно могут снизить риск раздвоения личности двойника.

– Вы доверились Керстену? – Борман в возбуждении вскочил со своего места.

– Керстен в курсе того, что фюрер мёртв. – Спокойно парировал рейхсфюрер. – Не забывайте, он был в тот день вместе со мной в Вольфшанце.

– Но…

– Мало того, предлагаю, чтобы курс лечения провёл именно мой врач, – продолжил невозмутимо Гиммлер. – По той простой причине, что в противном случае придётся посвящать в нашу, скажем так, тайну, кого-то ещё. Не забывайте, после курса лечения за куклой будет необходим медицинский досмотр. А это означает, придётся кого-то постороннего посвятить в нашу проблему.

Геринг и Борман переглянулись. Кандидатуры таких врачей имелись у обоих. И каждый рассчитывал на то, что за куклой будет присматривать именно его врач.

Всё решил Йозеф Геббельс.

– Друзья, предлагаю, остановиться на кандидатуре доктора Керстена, с учётом того, что тот будет обязан отчитываться перед нами раз в две недели. В случае, если заметим, что доктор Керстен ведёт двойную игру (Борман последние слова расшифровал как «Гиммлер будет вести двойную игру»), то мы будем иметь возможность вовремя отреагировать на его поведение.

– Я согласен, – выдохнул Геринг.

Все взоры устремились на Бормана.

На этот раз «фермер» меня переиграл. – Рейхслейтер мысленно похлопал в пухлые ладошки. – Что ж, может, это и к лучшему. До недавнего времени Гиммлер находился на взводе. Мы его обошли по всем параметрам. И если ещё и сейчас надавить на него, это может привести к нежелательным результатам. Особенно в свете переговоров Шелленберга с Ватиканом. Нет, сегодня Гиммлер более выгоден как союзник, нежели в качестве врага. Дополнительные пути отступления никому не помешают.

– Я тоже согласен, – кивнул головой Борман. – Генрих, действуйте.

Лёгкая улыбка только коснулась тонких губ рейхсфюрера, и Гиммлер отвернулся к окну.

* * *

Взять всю Варшаву сразу, с ходу, у восставших сил не хватило. Правда, к вечеру бойцы армии Комаровского, под руководством Монтёра смогли овладеть Старым Мястом, историческим центром города. Его сердцем. Но то была скорее моральная, нежели стратегическая победа. В центре не находилось ни единого заслуживающего внимания военного объекта. А вот казармы вермахта и аэродром с наскока захватить не удалось, а потому теперь там завязались упорные бои с оборонявшимися немцами.

В штаб Комаровского стекалась информация ежечасно, и уже к десяти часам вечера генерал смог сложить более-менее приблизительную картину боя. В целом всё выглядело достаточно оптимистично. Несмотря на нехватку оружия к вечеру восставшие смогли завладеть узлами связи, комендатурой, полицейским участком. Что дало дополнительное количество огнестрельных стволов. И ещё имелся плюс: немцев не поддержала артиллерия, стоящая в пригороде Варшавы. Последнее добавляло оптимизма в настроение.

Комаровский рассуждал так: немцы не обстреливают Варшаву только потому, что ждут нападения большевиков. А те должны появиться в самое ближайшее время: по непроверенным данным, которые поступили в штаб, русские находились вблизи Праги, одного из районов столицы. Поговаривали, будто бы русские танки из Варшавы теперь можно увидеть в бинокль. А это означало, что Красную Армию следовало ждать со дня на день. Но к тому моменту столица, как рассчитывал Бур, будет полностью под властью Комаровского. Он объявит о создании нового польского правительства, попросив помощи у Черчилля и Рузвельта. Тогда Сталин не посмеет смести его с поста и вступит с ним, именно с ним, а не с Лондонским эмиграционным правительством в переговоры.

Оставалось одно: сохранить статус-кво нынешнего положения активных победителей и дождаться помощи с обеих сторон.

* * *

Шелленберг залпом осушил бокал.

– Вы… Что вы мне предлагаете? – Бокал со стуком приземлился на мраморный столик, чудом не разбившись. – Это же преступление! – Разведчик затряс перед грудью ладонями обеих рук. – Я никогда, слышите, никогда никого не убивал! Эти руки чисты! На них нет ни капли крови!

– Не кричите. – Ханссон спокойно отпил из бокала. – Никто лично вас и не заставляет никого убивать. Вы умный человек, и я уверен, сможете сделать таким образом, что вся вина будет лежать на гестапо. Налейте ещё коньяк. И себе. И перестаньте нервничать. Ведёте себя, словно баба. Даже не верится, что вы генерал СС.

– Не у всех из СС замаранная репутация. – Вместе со слюной выплюнул слова Шелленберг.

– У меня был один знакомый русский. Из эмигрантов. Так вот, он в таких случаях постоянно твердил одну фразу: чья бы корова мычала.

– При чём здесь корова?

– А при том, что всё ваше СС уже настолько замарано, что вряд ли будущие оккупанты Германии, будь то русские или американцы, станут разбираться в том, кто из вас, чернорубашечников, чист, а кто грязен. Всех поставят к стенке. Вместе, в один ряд. И это им станете рассказывать о незапятнанной репутации. – Гость повысил тональность, что привело Шелленберга в изумление. – Особенно британцам. Тех до сих пор интересуют некоторые детали одного события, связанное лично с вами, которое имело место в конце тридцатых годов? Напомнить о нём?

– Нет. Не стоит. – Шелленберг прикрыл глаза. – Я… Я всё понял. Я… Поймите меня. Мне ещё никогда… Я не знаю, как это делать!

– Ну, вот, это уже лучше. – Ханссон откинулся на кожаную спинку кресла. – Я, конечно, мог бы скрыть истинную причину, по которой мы вынуждены были обратиться к вам за помощью. Но, думаю, этого не стоит делать. Я считаю, вы должны знать, во имя чего поможете нам совершить, скажем, так, данный поступок.

– Я не хочу ничего знать!

– Да нет, Вальтер. Иначе я перестану вам доверять. А без веры не состоится дальнейшее сотрудничество. Вам придётся меня выслушать. Итак, повторюсь. Вам нужно ликвидировать несколько сотен евреев, которые, как неожиданно выяснилось, до сих пор живы. Наследники этих жи… евреев, находясь в полной уверенности, что владельцы данных состояний мертвы, некогда вступили в право собственности их имуществом. Понятно, за прошедшее время эти люди сжились с мыслью о том, что то уже их личная собственность и что на неё более никто не претендует. И вот теперь, в свете последних событий, в связи с поездкой графа к рейхсфюреру выяснилось: оказывается, не все евреи мертвы. А потому новые владельцы состояний оказались крайне недовольны тем обстоятельством, что им придётся вернуть прежним владельцам теперь уже свою собственность. Потому как бывшие основатели фирм, банков, ювелирных магазинов, владельцы контрольных пакетов акций, которые сейчас сидят в концлагерях, в скором времени могут оказаться на свободе.

– И эти люди согласны заплатить за то, чтобы их родственники не вернулись из того ада, в котором они находятся?

– Отвечу иначе. Эти люди согласны пронспонсировать операцию по вывозу ваших людей за океан. Чтобы вы в этом не сомневались, мы вам устроим с ними встречу. Обещаю, – Ханссон предупредил негативные эмоции генерала. – Никто никаких вопросов по поводу своих родственников вам не задаст. Во-первых, потому, что они понятия не будут иметь, что именно вы займётесь их роднёй. А во-вторых, они приедут не сами: их интересы будут представлять адвокаты.

– Гиммлер узнает об этой встрече. – Уверенно произнёс Шелленберг.

– А вы её от него и не скрывайте. Доложите, будто вышли на финансовые структуры Парагвая, Аргентины, Чили, которые заинтересованы в том, чтобы переправить ряд немецких учёных в Южную Америку для создания там мощной индустриальной инфраструктуры. За что и согласны заплатить большие деньги, что сохранит личный капитал господина Гиммлера. Думаю, за такой интерес ваш рейхсфюрер ухватится двумя руками.

– Гиммлер не падок на деньги.

– На деньги падки все. Только одни умеют скрывать эмоции, а другие нет. К тому же Гиммлер вам поможет и с нашим делом. Он после столь откровенного разговора наверняка распахнётся перед вами. Сообщит о беседе с Бернадоттом. О том предложении, которое граф ему озвучил. Одно совпадёт со вторым. Вот тогда и посоветуйте ему отправить тех людей, о которых с вашим рейхсфюрером говорил граф, одним пароходом или поездом. А дальше – дело техники. Магнитная мина. Торпеда, выпущенная вашей подводной лодкой. Можно просто открыть кингстоны, в конце концов. Да, пожалуй, лучше всего пароход. Точнее, паром. И поздняя осень, когда вода очень холодная.

– А если их ликвидировать в концлагере? – еле слышно поинтересовался Шелленберг.

– Нет. Могут быть накладки. А нашим клиентам нужен гарантированный стопроцентный результат. Один раз они уже понадеялись на ваши концлагеря, и каков результат?

– Вы рассуждаете, как наш гестапо-Мюллер. Спокойно, хладнокровно. Будто речь идёт не о людях, а скоте.

– Помните, по ходу, чья корова?.. Я только что вам говорил. Так вот, господин эсесовец. – Взгляд представителя Международного Красного Креста твёрдо смотрел прямо в глаза Шелленбергу. – Раньше нужно было думать о том, где скот, а где люди. Сейчас поздно сопли по щекам размазывать. Вы проиграли – мы диктуем условия. У меня в этой войне погибли брат и друг. Один был убит месяц назад, во Франции. Второго замордовало ваше гестапо. Но я фаталист. И прекрасно понимаю, ничего изменить нельзя. Всё случилось так, как и должно было произойти. Да, я вас ненавижу. Не как человека, а как нациста. И что? Предположим, не стану иметь с вами дел? Дальше? Что будет после? А после на моё место придёт другой человек, у которого вся семья цела и у которого нет никаких претензий к вам и вашему прошлому. Он заработает состояние, а я, со своими идеалами, останусь с голым задом? Ну уж нет. Лучше уж я поимею со всего этого дерьма, нежели кто-то другой. Судя по вашей мимике, вам неприятно слушать меня?

Шелленберг прищурился.

– Теперь я прекрасно понимаю Гитлера. Самое смешное, раньше я его не понимал. А вот теперь, благодаря вам, понял.

Желваки на скулах Ханссона заиграли.

– Вы забываетесь…

– Не обижайтесь на правду, Густаф. На неё нет смысла обижаться. Разве не так?

* * *

Как говорят, заставь дурака Богу молиться…

Именно эта поговорка вспомнилась Натану Гельману, когда он увидел результат «допроса» майора Гавриленко.

Богдан Фёдорович лежал на боку, еле дыша в грязный, заплёванный пол. Лицо майора было в кровоподтеках, губы разбиты, левый глаз заплыл. Из груди «особиста» вырывался хрип, а левая рука неестественно вывернута.

Гельман при избитом решил не разбираться с подчинёнными, оставить разнос на потом.

– Я вас предупреждал, Богдан Фёдорович. А вы мне не поверили.

– Повторяю, я не понимаю, о каком капитане идёт речь, – откашлялся кровью майор.

– О том, кто прибыл в расположение вашего особого отдела из Москвы вместе с лейтенантами Иванцом и Свиридовым!

– Лейтенанты прибыли одни. Вдвоём.

– И капитана с ними не было?

– Я уже говорил…

На этот раз не смог сдержать эмоции сам Гельман и от всей души ударил ногой по спине лежащего перед ним человека. Внутри Гавриленко что-то хрустнуло, тело майора вытянулось от боли.

– Где капитан? Зачем он к тебе приезжал? Куда ты его дел?

– Ну, ты дурак… – с кровью выплюнул слова Гавриленко. – И Абакумов твой дурак. Берия вас всех…

– Что? Ах ты, падла… – помощник Гельмана сорвался с места и с силой ударил майора ногой в висок.

– Ты… – выкрикнул было майор и осёкся.

Тело Богдана Фёдоровича несколько раз дёрнулось в предсмертных судорогах, вытянулось, обмякнув.

– Твою мать… – Заорал Гельман на подчинённого. – Ты что натворил? Ублюдок! Что теперь делать?

Помощник растерянно развёл руками:

– Так кто ж думал? Он же на товарища генерала… И товарища Берию приплёл… – Убийца принялся нервно потирать кулаки. – Его бы и так шлёпнули.

Майор резким движением стянул с головы фуражку, с силой ударил ею об пол.

– Вот Бог послал помощничков… – вторично выматерился Гельман и по лестнице кинулся наверх, вон из подвала.

Выбежав на улицу, чекист в растерянности остановился в полной темноте.

Ночь вступила в свои права, а потому в городке было хоть глаз выколи.

Гельман сделал шаг вперёд, споткнулся, едва не упал со ступенек. Ещё раз в голос выматерился.

Вот что теперь делать?

То, что Гавриленко умер – ерунда. Они от самого Абакумова получили приказ о его аресте и дальнейшей ликвидации. Но он от него не услышал главного. И вот где теперь искать этого Рыбака? Дал же бог фамилию! Зачем он сюда приезжал? Здесь он или уже уехал? А если уехал, то с чем?

Гельман резко развернулся, вернулся в церквушку.

– Скворцов! – Крик звоном отозвался в каменном помещении. – Капитан!

– Я здесь. – Скворцов опрометью выбежал на зов грозного московского начальника. – Простите, капитан Скворцов, по-вашему…

– Отставить! Капитан, с кем в последнее время общался Гавриленко?

– Товарищ майор…

– Враг, а не товарищ майор! – Рявкнул Гельман, но тут же взял себя в руки. – Итак, с кем?

– Я не знаю, – запинаясь, начал оправдываться Скворцов. – Последние трое суток това… Простите, Богдан Фёдорович работал самостоятельно. Я занимался окружёнными эсесовцами. И местные бузят. Постреливают.

– Кто приезжал к нему? Ты капитана видел?

– Никак нет! Я же говорю, что был…

– Пошёл вон!

Скворцов тут же исчез. Впрочем, вскоре его голова проявилась в двери.

– Товарищ майор. Он, то есть Гавриленко, в последнее время кого-то ждал. Но кого – не знаю.

Гельман развернулся всем телом к Скворцову.

– Из Москвы? Ждал откуда? Из тебя что, каждое слово тянуть? Из Москвы?

– Нет, – затряс головой капитан. – Про Москву ничего не знаю. А вот про то, что кто-то должен то ли приплыть, то ли прилететь – слышал. Товарищ майор… Простите, Богдан Фёдорович по телефону с кем-то говорил о том, что сразу, как прибудет, сообщит и доставит. Так и говорил: прибудет и доставит.

– Когда он говорил по телефону?

– Четыре… Нет, пять дней назад. Точно, пять, мы ещё тогда стояли под…

– Связист у вас с того часа не менялся?

– Никак нет. Сержант Мисюна. Всё это время…

– Давай его ко мне! Мухой!

* * *

Отец Ляйбер положил на стол перед Папой только что изготовленные, ещё не просохшие фотоснимки.

– Густаф Ханссон. Тот самый представитель Красного Креста, которого встречал отец Домотер. Интересная деталь, Ваше Святейшество. После встречи на мосту, к сожалению, весь ход беседы зафиксировать не смогли: Кросетта могла рассмотреть только губы немца и Орсо Клементо. Ханссон и Домотер стояли к ней спиной. А Орсо Клементо в основном молчал. Потому составить связанный диалог не представляется возможным.

– Они не заметили, что мы за ними наблюдаем?

– Нет, Ваше Святейшество. Исключено. Никто из них ни о чём не подозревает.

Пачелли взял новое фото, а Ляйбер продолжил комментарий:

– Итак, после встречи на мосту Ханссон посетил дом терпимости. Но ненадолго. Буквально на несколько минут. Мы успели заметить, как он воспользовался вторым выходом. На третьей фотографии вы можете увидеть, как он заходит в дом, где живёт генерал Вольф. И его гости.

– Долго он был в гостях?

– Два часа.

– О чём говорили?

– К сожалению…

– Что в это время делали отец Домотер и Орсо Клементо?

– Находились в гостинице. Их разговор записан. При желании можете прослушать.

– Позже. Отец Домотер в курсе, куда пошёл второй гость?

– Нет, Ваше Святейшество. Эдуардо находился в полной уверенности, что Ханссон отдыхает в своём номере.

Папа постучал отлакированным ногтём указательного пальца по одной из фотографий:

– Ханссон в машине сидел сам за рулём? Или у него был водитель?

– Сам.

– Где взял машину? Выдал Красный Крест?

– Нет, Ваше Святейшество. В том-то и дело, что машина принадлежит Акиве Ватшалю. А он находится в дружеских отношениях с главным раввином Рима, Исраэлем Золлером.

– Вот даже как… – Пачелли более внимательно всмотрелся в изображение на липком глянце. – Роберт, в двух словах: о чём говорили промеж собой Домотер и Клементо?

– О деньгах, Ваше Святейшество. Нужно отдать должное отцу Домотеру. Он собирается большую часть полученных средств передать в Рим.

– Что ж, это делает ему честь. Вот что, Роберт. Снимайте наблюдение с отца Домотера. Пусть он спокойно занимается своим делом. Не станем ему мешать. Здесь для меня всё открыто: просто и примитивно. Сейчас меня больше интересует вот этот человек.

Лакированный палец священника вторично постучал по фотографии, в том месте, где находилось лицо представителя Международного Красного Креста.

* * *

Сержант-связист, мальчишка с пухлыми губами, доложил Гельману о том, что майор Гавриленко, теперь уже покойный майор Гавриленко, о чём Мисюна не знал, но знал о том, что Богдан Фёдорович арестован, неоднократно связывался по телефону с Москвой. С кем – сержант, естественно, понятия не имел. На вопрос: кто может знать, Мисюна пожал плечами и ответил, что связь налаживал через «Тайгу», то есть отдел связи фронта.

* * *

– Простите, доктор, что потревожил вас в столь позднее время, – проговорил Гиммлер, повернувшись в кресле на шаги доктора Керстена, после чего поднялся тому на встречу. – Но тому имеется уважительная причина. Присядьте. – Рейхсфюрер указал на другое кресло, одновременно продолжая говорить. – Никогда бы не подумал, что вы увлекаетесь сочинительством. Но мне вот в руки попалась одна очень любопытная тетрадь. Ваш дневник.

Керстен напрягся. Об этой тетради никто не знал. Он её тщательно прятал от чужих глаз. И вот каким-то непостижимым образом дневник оказался в руках чудовища. Но откуда он у Гиммлера?

Доктор начал вести записи сравнительно недавно. С сорок второго года. Что его подтолкнуло в то время к данной мысли, он бы сейчас сказать не смог. Но что-то подтолкнуло. Но, если доктор не мог вспомнить, почему он начал этот труд, то вот о причине, почему он его продолжает, Керстен знал превосходно.

Доктор надеялся в будущем издать книгу мемуаров, на основе данного сочинения. Книгу воспоминаний о том, как ему тяжело жилось под гнётом варвара Гиммлера.

Теперь же, судя по всему, с мечтами о книге, впрочем, как и с самой жизнью, придётся распрощаться. У Керстена до сих пор стояла в памяти страшная картина: врачи из Вольфшанце, умоляющие на убивать их, и как ствол пистолета выстрелил одному в голову, оросив кровью и кусочками мозга сапоги Гиммлера.

Доктор вздрогнул, невольно сжался.

Гиммлер, казалось, этого не заметил.

– А вы знаете, некоторые моменты в вашем творчестве меня очень даже заинтересовали. К примеру, детальное описание, как я сжигал бумаги в день покушения на фюрера. Или встреча с графом Бернадоттом. Очень, очень впечатляюще.

– Вы… – Керстен прокашлялся, однако хрипотца никуда из горла не пропала. – Вы меня казните?

– За что? – Рейхсфюрер исподлобья посмотрел на врача. – За это? – Рука Гиммлера подняла со стола тетрадь, потрясла ею. – Перестаньте. – Дневник со шлепком вернулся на стол. – Пишите, ради бога. Мало того, я сам, лично, буду вам подсказывать, что нужно оставить в воспоминаниях потомкам, а что нет. К примеру, эти оба момента обязательно оставьте. Они меня высвечивают несколько с иной стороны, чем привыкли видеть окружающие. А вот о том, что вы лечили фюрера, писать не стоит.

– Я не лечил фюрера, – робко улыбнулся доктор. – Я только поставил диагноз.

– Нет, мой дорогой Керстен, речь идёт не о настоящем Гитлере. А о том человеке, которого вы будете лечить в самое ближайшее время.

– Вы имеете в виду…

– Именно.

– Но он абсолютно здоров!

– Нет, доктор, он болен. – Гиммлер встал напротив врача. – И очень сильно. Помните, мы с вами как-то обсуждали действия некоторых препаратов?

– Вы хотите… – Керстен с силой сжал пальцы рук. – Лишить его воли.

– Не совсем. – Прищёлкнул острым языком Гиммлер. В тот момент, с пенсне на носу, чуть склонившись, рейхсфюрер был похож на ядовитую змею. – Фюрер нам нужен вменяемым. Думающим. Логично рассуждающим. И одновременно покорным. Возможно такое?

– При небольших, но постоянных дозировках…

– Не мямлите, доктор. Ведите себя естественно. Перед вами пациент. Его следует лечить. И лечить будете вы.

– А может, кто-то другой? – Керстен тут же понял, что сморозил глупость.

– Доктор, если бы у меня был кто-то иной, вы бы уже давно повторили судьбу своих коллег из бункера. Надеюсь, я привёл достаточно убедительный аргумент?

* * *

Только Гельман покинул узел связи, как сержант Мисюна тут же связался с «Тайгой» и сообщил о странном майоре из Москвы, о его вопросах, об аресте Гавриленко и о том, что майор скорее всего, в скором времени появится у них, в штабе фронта.

* * *

«Тайга» оказалась молоденькой девчонкой, коротко стриженой хохотушкой, с огромными, синими глазами. Впрочем, о глазах Гельман в скором времени забыл.

«Тайга» сообщила «смешному майору» следующее: в последнее время Гавриленко действительно часто просил связать его с «Рубином». Мало того, «Рубин» сам выходил на связь с ним. То есть связь носила двусторонний характер. На вопрос, кто сидит под позывным «Рубин», девчонка, как и Мисюна, только пожала плечами, стрельнув в майора смешливым взглядом.

* * *

Начальник связи, подполковник Лопарёв, вместо того чтобы дать Гельману ответ на поставленный вопрос о «Рубине», неожиданно попросил у того документы. Причём все.

Майор оторопело уставился на связиста.

– Вы что, подполковник, белены объелись? Меня сам генерал Абакумов прислал.

Но данная фраза не произвела на Лопарёва никакого впечатления.

– Хорошо, – только и произнёс он, протягивая руку.

Пришлось Гельману доставать документы.

На выяснение личности майора ушло полчаса. После чего, когда злому Гельману вернули все бумаги, Лопарёв, без какой-либо интонации в голосе, произнёс:

– Прощения я вам приносить не стану: служба есть служба. А Виктор Семёнович вам приказал вернуться в Москву.

– То есть…

– Вот там вам и расскажут, что такое «Рубин». Прощайте, товарищ майор.

* * *

Информация о присланном в район Тукумса генералом Абакумовым майоре Гельмане, о заинтересованности майором правительственной связью и об аресте Гавриленко легла на стол Лаврентия Павловича Берии в два часа двенадцать минут ночи. В два часа тридцать восемь минут товарищу Берии сообщили о том, что майор Гельман и оба его помощника выехали на аэродром и через час вылетают в Москву самолётом с группой документалистов, которые работали в прифронтовой полосе. Майора Гавриленко с ними нет. Ещё через двадцать минут Берии доложили, что майор Гавриленко скончался, судя по всему, во время допроса (данное предположение сделал капитан Скворцов: именно он сообщил по телефону о том, что Богдан Фёдорович был избит арестовавшими его сотрудниками госбезопасности, но ни пулевых, ни ножевых ранений на теле нет). Тело будет захоронено на местном кладбище.

* * *

Шелленберг запахнул на груди ворот офицерской шинели: в самолёте было очень холодно. Машина летела на предельной высоте, а потому все пассажиры в салоне дрожали от пронизывающего холода.

Вальтер посмотрел на Канариса. Тот спал. Или делал вид, будто спит.

Было ли ему жаль старика? Шелленберг и сам не мог разобрать. «С одной стороны, – говорил себе разведчик, – тот заслужил то, что сейчас с ним происходит. В конце концов, он мог отказаться от места руководителя абвера. Сидел бы на своей пенсии. Строчил мемуары. Конечно, приврал бы них, как это некогда сделал Николаи. Но зато не в камере, а в тепле и довольствии. Его бы даже русские, и те бы не тронули. А теперь что? Теперь всё!»

Шелленберг прижался к спинке кресла, впрочем, теплее не стало.

«С другой стороны, как-то слишком безобидно сейчас выглядел этот некогда всемогущий, сидящий напротив, старик. К нему действительно непроизвольно рождалась в душе жалость. Поможет ли он ему, как обещал? Вряд ли. Слишком опасно. Своя рубашка ближе к телу. Правда, с Гиммлером О нём поговорит. Но не потому, чтобы сохранить адмиралу жизнь. По иной причине». В этой поездке Шелленберг убедился в одном: у Канариса действительно имеются связи по всей Европе. «И не эфемерные связи. И не за деньги, которые моментально забываются с прекращением финансирования. У старика имелись твёрдые контакты на личном уровне. Такие связи, которые не предаются и не забываются. Паскуалина Ленерт была тому подтверждением. А сколько таких паскуалин у старика в Испании? Голландии? То-то. Нет, уничтожать Канариса рано. Впрочем, окончательное решение будет за фюрером».

Самолёт тряхнуло, видимо, машина попала в зону турбулентности.

Мысли Шелленберга продолжили свой путь, только в ином направлении.

«Итак, цель достигнута. “Тропа” в самое ближайшее время будет открыта. Первую партию, на пробу, нужно будет провести в самом скором времени. Так сказать, «прочувствовать» маршрут. Ну а далее… Далее нужно с кем-то из вышестоящих создавать тандем. Потому, как ему одному контролировать “тропу” никто не позволит. Вот только с кем? Кто не предаст его Гиммлеру? Мюллер? Отпадает. Ханссон чётко определил ориентиры: с гестапо не связываться. Нет, тут же опроверг себя генерал, сказано было не так. Условие ставилось не связываться с Гиммлером. О Мюллере не было сказано ни слова. Значит, они делают ставку и на него. Но гестапо-Мюллер человек ненадёжный. Он может подставить в любую минуту. Это раз. У него нет финансов. Больших финансов. Это два. Но, – тут же вставил новый аргумент разведчик, – под ним вся структура безопасности, а это беспроблемный выход на границу. Это три, которое перетянет первые два. Да, всё это хорошо, но там, за границей, нужно на что-то жить. И потом: почему я забыл о Гиммлере? Ведь тот будет в игре до самого конца. А он не даст мне помешать Мюллеру».

Вальтер встрепенулся. «А если так: создать временное трио Гиммлер – Шелленберг – Борман? Почему бы нет? Ханссон открытым текстом сказал: они поддержат его ложь, которой он станет кормить рейхсфюрера. А Борман – это его жизнь после перехода через перевал. Гиммлер станет страховкой до часа “Х”. Кстати, действительно нужно будет сделать Гиммлеру паспорт и водительские права. Чтобы тот был спокоен. А Борман станет страховкой после часа “Х”. Потому как, судя по всему, из всех лидеров Третьего рейха в живых и на свободе окажется всего два человека: Геринг и Борман. Выбирать не из кого».

– Строите планы? – донёсся до Шелленберга глухой голос Канариса.

«Оказывается, не спит», – усмехнулся генерал.

– Фантазирую.

– О прошлом? Или будущем?

– Как можно фантазировать о прошлом? Конечно, о будущем.

– Вы не можете фантазировать о прошлом только потому, что ещё слишком молоды. – С хрипотцой в горле отозвался адмирал. – Когда вам исполнится столько, сколько мне, вспомните мои слова: вы будете фантазировать только о днях своей юности. По причине того, что у стариков нет будущего. После шестидесяти, когда знаешь, что стоишь на краю могилы, нет никакого смысла мечтать о будущем. Есть только один смысл: вспомнить прошлое.

– Я запомню ваши слова.

– И ещё один совет, Вальтер. Не мечтайте, пока носите форму СС.

– Почему?

Из-под солдатской шинели донёсся хриплый, надсадный смех:

– Глупец, вы так и не поняли, с кем имеете дело.

– Перестаньте!

А смех всё продолжался и продолжался. До тех пор, пока не перешёл в удушливый кашель.

* * *

Группу Натана Гельмана арестовали прямо на аэродроме. Не дав тем никакой возможности связаться с Абакумовым.

* * *

Из оперативных сводок: «В течение 2 августа западнее города Резекне наши войска вели наступательные бои, в ходе которых овладели городом Вараклани. Севернее города Каунас советские войска с боями продвигались вперёд и овладели уездным центром Литовской ССР – городом и железнодорожной станцией Кедайняй. Войска 1-го Белорусского фронта вышли на рубеж западнее Суража, Цехановена, севернее Калишина, восточнее предместья Варшавы – Праги и далее на юг по р. Висле».

* * *

Второго августа по Берлину поползли слухи, будто фюрер чувствует себя очень скверно и нуждается в срочном лечении. Что, мол, Гитлер теряет сознание, у него головокружение и слабость. Так специально подготовленные люди Геббельса подвели сознание берлинцев к тому, чтобы они спокойно восприняли отсутствие фюрера в Берлине. Вечером того же дня Бургдорфа вывезли из столицы на «лечение» на две недели. На военных совещаниях фюрера заменил Кейтель, который, подражая канцлеру, стал вести заседания в духе «а-ля Гитлер»: точно так же нанося на карты жирные синие стрелы, стуча кулаками по столу и стреляя грозным взглядом в подчинённых. За что и получил от молодых офицеров шутливое прозвище «полководец».

* * *

– Успокойтесь. – Пачелли, силой усадив госпожу Ленерт в кресло, стоял за её спиной и нежно гладил плечо пожилой женщины. – Такова судьба. Нужно смириться с тем, что нам уготовано Господом.

– Его расстреляют, – всхлипнула Паскуалина, прижимая ладошку ко рту.

– Почему вы в этом так уверены? – Пачелли продолжал гладить плечо и впопад вести разговор, хотя мысленно был далёк и от этого кабинета, и от Паскуалины Ленерт, и от её проблем. – Ведь, в отличие от многих в Германии, ваш друг до сих пор жив. А это многое значит. Адмирал слишком проинформирован, в этом его минус. Но у него имеются огромные связи в мире мировой политики. Это плюс. Уверен: в нынешней нестабильной ситуации Канарис, со своими связями, необходим Гитлеру живым, нежели мёртвым.

– Вы так думаете? – в глазах женщины мелькнул огонёк.

«Слава Всевышнему, – мысленно воскликнул Папа, – теперь она хотя бы отстанет от меня на некоторое время».

– Я в этом уверен. – Пачелли склонился над креслом и поцеловал женщину в лоб. – Конечно, он будет не на свободе, но, он будет жить. К тому же я попрошу, чтобы меня информировали из Берлина по данному поводу.

На щеках госпожи Ленерт моментально заиграл румянец.

– Вот и замечательно. Приготовьте мне кофе. И пригласите Роберта.

Едва отец Ляйбер вошёл в кабинет, Пачелли произнёс:

– Роберт, подготовьте мне детальный материал на следующих лиц: Эвери Брендедж, Джон Линберг, Дориан Стэйн.

– Последний – лидер американской профашисткой организации?

– Да.

– Компромат?

– Нет. Родственные связи. Деловые связи. Желательно получить точную информацию об их весе в обществе и правительстве. Работать напрямую с нацистами нам не с руки. Церковь, как это было и до сих пор, должна оставаться в стороне. А потому нам следует найти посредников в Штатах.

– Кто-то из беглецов будет переправлен в США?

– Вполне возможно.

– В таком случае Линберг однозначно отпадает. Все знают его как сторонника фюрера. А потому активная деятельность американского нациста в конце войны привлечёт к себе внимание. Что моментально приведёт к нам.

– А что вы скажете по поводу Брендеджа и Стэйна?

– Первый уже доказал свою лояльность нацистскому движению. В 1936 году. По поводу второго нужно собрать материалы.

– И всё-таки подготовьте информацию на всех троих. Мы ни в коем случае не должны оступиться. Потому как в данном деле каждый неверный шаг будет стоить престижа церкви. И не только престижа.

* * *

Группа Щербакова ждала прибытия санитарного поезда напрасно. Ким покинул состав на одном из переездов, в пригороде столицы. Оттуда на попутке добрался до явочной квартиры. Пока люди Щербакова перетряхивали весь поезд и допрашивали медицинский персонал, капитан, хромая, успел заскочить в ближайшее почтовое отделение, оттуда сделать звонок в управление и произнести нейтральную, условную фразу помощнику Фитина: «Передайте, пожалуйста, товарищу Старкову, ему нужно срочно пройти обследование. Просим зайти в медчасть в понедельник».

После чего Ким знакомым ходом проник в известное только ему и полковнику жилище и, упав на кровать, заснул мёртвым сном.

Старкову о звонке передали через двадцать минут. Глеб Иванович сразу понял: Ким в Москве, на явочной квартире. Потому как в переданном сообщении упоминались вместе медчасть и понедельник.

* * *

В то утро, когда группа Щербакова работала на вокзале, Лаврентий Павлович решил пройтись вдоль набережной. Хоть и жутко хотелось спать, однако нынешняя ночь выдалась такой активной, что нарком понимал: сразу заснуть не удастся. Нужно было немного прийти в себя. Дома, в машине, в кабинете это бы никак не получилось. Да и давненько он, вот так, просто, не стоял у реки. Не смотрел на воду. На небо. На деревья…

Машина осталась на проезжей части, но охрана вышла вслед за ним, держась за спиной метрах в пяти.

Было сыро и пасмурно. Берия поднял голову, посмотрел на небо: рассветного солнца не увидел. «К дождю, что ли?» Присел на скамейку.

«Вот и всё. – Как итог проговорил чуть слышно нарком. – Поляки начали восстание. Теперь будем пожинать плоды почти годичной подготовки. На завтра Коба назначил совещание Ставки. С завтрашнего дня Жуков может начать отсчитывать последние часы своей жизни».

Лаврентий Павлович даже не улыбнулся. Он в ту минуту вообще ничего не чувствовал, кроме усталости. Как рабочий человек ощущает усталость после тяжёлого рабочего дня. Да, не всё гладко вышло в этот день. Не прибыл диверсант. Погиб Гавриленко. Впрочем, второе даже к лучшему. Благодаря смерти майора он, Берия, теперь возьмёт Абакумова за одно место и хорошенько прижмёт. Так что, спасибо тебе, Богдан Фёдорович.

Гельман «раскололся» сразу. Даже не пришлось бить. Его помощники всё подтвердили.

– Ай да Абакумов… – Берия прищёлкнул языком. – Захотел самостоятельно поиграть со мной… Мальчишка. В таких играх всегда нужно иметь поддержку. Придётся попугать. Несильно. Но так, чтобы понял, кто хозяин. В конце концов, убрать генерала всегда можно. А вот кого поставить на его место? Тем более, впереди большие перестановки. Нет, пусть пока сидит. От испуганного Абакумова будет больше толку, нежели от нового человека. А вот то, что диверсант не прибыл – плохо. Очень плохо. Он должен был стать большой, жирной точкой в комбинации с Рокоссовским. Теперь придётся импровизировать. Ну да что поделаешь. Накладки случаются со всеми. Будем исходить из того, что имеем.

Лаврентий Павлович снова посмотрел на реку. Поёжился. По телу пробежали колкие мурашки. Как в детстве. И Берии вдруг стало хорошо.

* * *

Мюллер заметил слежку не сразу. Потому как у него не было опыта подобного рода. До сих пор шеф гестапо сам назначал, кому и за кем следить. За ним же никогда и никто не «топал». И если бы совершенно случайно он не обратил внимания на лысого субъекта, которого видел идущим мимо своего дома, на Корнелиусштрассе, а после заметил его же, в пяти кварталах от дома входящим в булочную, с чудом уцелевшими, огромными стеклянными витринами, заклеенными крест-накрест полосками бумаги, то ни за что бы не поверил, что за ним наблюдают. Но никаких сомнений не осталось, после того как группенфюрер сел в идущий в центр города трамвай.

Лысый «топтун» последним профессионально вскочил на заднюю площадку, отметив, что никто с транспортного средства не спрыгнул, не прошёл внутрь, хотя места были, остался стоять на площадке, отвернувшись к окну.

Мюллер отметил и второй факт: тут же, вслед за трамваем, тронулся автомобиль «хорьх», с номерами комендатуры. В этом тоже заключалась ошибка «топтунов». Бензин был строго лимитирован, всё шло на нужды фронта, а потому с недавнего времени сотрудникам комендатуры запретили пользоваться легковым транспортом. «Топтуны» об этом, в отличие от приближённого к верхам Мюллера, не знали.

«Кто? – билась в голове гестаповца одна мысль. – Кто “прицепил хвост”? Точнее, не так? Это личная инициатива Кальтенбруннера? Или тот вообще не имеет к этому никакого отношения, а во всём причина – Гиммлер? Или третий вариант: мне намекают. Нужно делиться».

О том, что Гиммлер точно знает о его встрече с Даллесом, Мюллер убедился вчера. Короткая встреча с рейхсфюрером, тот торопился на встречу с Герингом, о чём открыто сказал шефу гестапо, дала ответы на многие вопросы. Казалось, Гиммлера интересовала только подготовка судебного процесса по делу «заговорщиков двадцатого июля». По крайней мере, весь диалог крутился вокруг данной темы. Но короткие, на первый взгляд, ничего не значащие вопросы «фермера», как бы между прочим вставленные в ход беседы, убедили группенфюрера в том, что Гиммлер извещён о многом. Но слава Всевышнему, не обо всём. Мюллера не пугало то, что Гиммлер может быть проинформирован о встрече с Даллесом. В конце концов, он и сам начал приходить к выводу, что в той ситуации, которую предложили американцы, без помощи «фермера» не обойтись. А потому на вопрос о погоде в Швеции и Швейцарии Мюллер ответил спокойно, мол, как ему сообщили, там всё замечательно. Даже пошутил: а не съездить ли нам вместе туда? «Фермер» шутку оценил. Шефа гестапо по-настоящему испугал другой вопрос Гиммлера о том, что делал Мюллер у Скорцени? Вчера он моментально придумал причину поездки: мол, снял показания с Отто, о событиях двадцатого июля, в штабе резервистов. И вчера вроде бы этот ответ рейхсфюрера удовлетворил. А сегодня Мюллер замечает за собой слежку.

Итак, по причине каких из этих двух пунктов ему «прицепили хвост»?

Группенфюрер посмотрел в окно трамвая. Берлин лежал в руинах. «Любопытно, сколько мы продержимся?» Впрочем, раздумывать дальше над этим вопросом Мюллер не стал. Все мысли перекинулись на Шумахера. Теперь от того зависело будущее патрона. Точнее, от того, как скоро он найдёт Небе.

«Если я прижму Гиммлера Артуром, – рассуждал гестаповец, – а его им прижму, а после предложу будущее, то тому станет просто не до Скорцени. А по поводу Отто нужно переговорить с Борманом. Пусть отправят его куда-нибудь на выполнение новой безрассудной миссии. Глядишь, он там голову-то и свернёт. Так что паниковать пока ещё рано».

Мюллер непроизвольно обернулся и тут же мысленно выругал и себя, и «топтуна»: чёрт, и как всё-таки неприятно, когда тебе смотрят в спину.

* * *

– Ну, здравствуй, Ким. – Старков с силой обнял капитана. – Эка как тебя изукрасили! Что морщишься? Ранен? Где Шилов?

– Всё в порядке, Глеб Иванович. – Ким смахнул со щеки слезу. – Думал, уже не встретимся.

– А я вот как раз наоборот. – Полковник осмотрел Кима с ног до головы. Заметил, как тот осторожно становится на правую ногу. – Кость задета?

– Ерунда. – Рыбак, с трудом присел на кровать. – В мякоть. Голова только кружится. С Шиловым всё в порядке. Встретил. Пообщаться с ним, к сожалению, не успел. Там такое творилось…

– Где он? – Глеб Иванович вышел в прихожую, покопался там в одёжном шкафу, снова вошёл в комнату, на этот раз с деревянной тростью в руках. – Держи. Сохранилась от прежнего хозяина квартиры. Конечно, вид староват для тебя, но тут уж ничего не поделать. Так где Шилов?

– В надёжном месте. У «куксовцев». Мы его определили с партизанами. В скором времени вылетит в тыл немцев…

– Всё. Понял. – Старков вскинул руку. – Больше ничего не говори. Люди надёжные?

– Вроде да.

– А почему так неуверенно? Раз Сергей до сих пор не объявился в Москве, значит, не выдали. Гавриленко помог?

– Майор? Сукой оказался ваш майор, товарищ полковник. Редкостной падлой. Он Серёгу ждал ещё раньше нас, ещё до того, как вы ему позвонили. Ему Берия сообщил время и место высадки. Меня грохнуть хотел. Если бы не один капитан… Кстати, из Берлина ничего не поступало от «Вернера»?

– Молчит. – Задумчиво отозвался Старков. – Будто в рот воды набрал. С Гавриленко ты точно уверен?

– Глеб Иванович… А как там…

Старик вскинул голову.

– С Галей всё в порядке. Сидит на месте. Если ты это имел в виду.

– Спасибо. – Лицо юноши осветилось улыбкой.

– Только не больно-то радуйся. – Старик с сожалением посмотрел на юношу. – Тут дело такое. Исчезнуть тебе нужно. Как можно скорее. И, что самое главное, надолго.

– Не понял. – Ким попытался привстать, но Глеб Иванович рукой насильно усадил его обратно на кровать.

– Ошиблись мы с тобой. Точнее, я. Детально обсказывать смысла нет. А вкратце выглядит так. Если останешься в Москве, погибнут все. Ты, твоя мама, Галя… Все. Твоё исчезновение, может быть, их спасёт.

– Что значит, может быть?

– А то, что я тебе ничего гарантировать не могу. Но сделаю всё, что в моих силах. – Старков, засунув руки в карманы, принялся ходить по комнате. – Лаврентий Павлович нас просчитал. Точнее, подтолкнул к тем шагам, что мы наметили. Таким образом, мы с тобой попали в очень хитроумную разработку. Опять же, точнее, попал ты, случайно, потому как состоишь при мне. Был бы на твоём месте другой человек – попал бы он. Но это так, лирика. Одним словом, Берия добился от нас того, что хотел. Мы начали плясать под его дудку. Но недолго. И в этом плюс. И кое в чём мы ему игру уже поломали. К примеру, тем, что не дали Шилову появиться в Москве. Теперь осталось завершить этот спектакль так, как нужно нам.

– Но он же без Серёги там ничего не сможет сделать.

– Как сказать. Я бы на твоём месте был более пессимистичен. Потому как Лаврентий Павлович вряд ли простит тебе или мне то, что произойдёт завтра.

Глеб Иванович подошёл к громоздкому комоду, вытянул верхний ящик.

– Вот, – на стол упал большой бумажный конверт, – здесь документы и детальная инструкция. Если ты её выполнишь точно так, как она описана, выживешь. Любое отклонение от неё – смерть. Правда, – Старков кивнул на раненую ногу капитана, – придётся внести некоторые коррективы. Но тут сам сообразишь.

– Это обязательно? – Ким облизнул вмиг пересохшие губы. Конверт, лежащий на столе, пугал. Капитан понимал, как только он его возьмёт в руки, в мире тотчас что-то изменится. И не в лучшую сторону.

– Да. И обсуждению не подлежит.

– Куда я должен уехать?

– Улететь. В Стокгольм. Это единственное место, где они не смогут тебя достать.

– Но там же…

– Детали в инструкции.

Старков присел на край кровати.

– Самолёт вылетает завтра, в одиннадцать дня. До этого момента должен привести себя в порядок. Костюм и чемодан в шкафу. Гримерный набор в ящике комода: спрячь синяки. Полетишь в качестве будущего второго секретаря посольства по связям с общественностью. Впрочем, при посадке тебя никто ни о чём спрашивать не станет. Там будут предупреждены, что ты наш человек.

– А дальше…

– Повторяю – всё в инструкции.

– А как же мама?

– За неё не беспокойся. Я про неё подумаю. И про Галю тоже. Но предупреждаю: никаких звонков! Никаких попыток встреч! Тебя сейчас разыскивают по всей Москве.

– Как же я завтра выберусь на аэродром, если меня ищут?

– Утром за тобой заедет машина. Всё будет в порядке, сынок. Должно быть. Сейчас отдыхай, учи инструктаж. Бумагу после сожги.

– Мы больше не увидимся?

На лице старика не отразилось никаких эмоций, и лишь подрагивающий, острый кадык на худой морщинистой шее выдавал внутреннее состояние полковника.

– Нет, Ким. Больше не увидимся. Держись. И поживи за меня. На всю катушку.

* * *

Георгий Константинович получил оба сообщения одновременно. Хоть они исходили из разных источников. Первая информация гласила о том, что в Варшаве вчера, 1 августа, ближе к вечеру, началось вооружённое восстание. Она была передана маршалу генералом Серовым. Тот, в свою очередь, её «отсеял» из последних разведданных, полученных из различных источников. О самом ходе восстания пока никто ничего не знал. Второе сообщение пришло из Ставки. На завтра, на двенадцать дня, Сталин вызывал командующих всех фронтов на экстренное заседание.

Жуков положил оба листа рядом, долго на них смотрел.

Всё, что говорил чекист, начинало сбываться. Причём в деталях. Старик-полковник сказал, что о начале восстания САМ сообщит маршалу только во время совещания. Чтобы тот не успел нормально отреагировать и приготовиться к ответу. Так оно и произошло. В сообщении из Ставки не было ни слова о Варшаве.

«Любопытно, – мысли Жукова перекинулись к Рокоссовскому, – Костя успел написать на тыловиков “телегу” или нет? По идее, должен. Те сейчас по-полной срывают сроки поставок продовольствия и снарядов 1-му Белорусскому».

Взгляд снова наткнулся на лист от Серова.

«А если, всё-таки, старик неправ? Или что-то недоговорил при встрече? Утром, до совещания, нужно будет обязательно его найти».

* * *

Лаврентий Павлович обессилено упал на стул. Он не мог поверить своим глазам. Перед ним лежала фотография его самого, сделанная год назад, на той самой даче, где готовили диверсанта. Рядом с фото лежало письмо, написанное на бланке британского посольства. Две страницы. На одной текст на английском языке, на второй – на русском, в которых посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр благодарил наркома внутренних дел СССР за подарок, присланный ему по почте. Но, как уточнил господин посол, видимо, Лаврентий Павлович очень торопился, а потому в спешке не успел оставить памятную запись, в связи с чем Арчибальд Керр просил господина Берию оставить на оборотной стороне фотографии свой автограф. Как выразился господин посол, на долгую память, в знак сотрудничества двух стран – союзников в борьбе против гитлеризма.

Лаврентий Павлович почувствовал дрожь в руках и коленях. Этот снимок был сделан в ту самую поездку, когда он решил проверить, как Старков готовит диверсанта. Да, именно в тот день. Вон и правая рука перебинтована. Значит, Старков нашёл вторую плёнку. Но зачем он выслал фото британцам?

«Нет, не может быть… – Берия похолодел от ужаса. – Неужели на плёнке есть тот момент, когда он жмёт руку ублюдку? Если так, всё пропало. Делу с фотографиями Шилова, где тот расстреливает красноармейцев и получает орден из рук Гитлера, нужно давать отбой. Всё дело против Рокоссовского шилось именно на этих фото и на самом диверсанте. Чтобы все увидели воочию, как маршал, тогда ещё генерал, находясь в сговоре со своим другом-сокамерником, готовят будущего убийцу Сталина. А теперь, если то фото находится в руках британцев, то лучше о нём молчать. Забыть. Но как забыть, когда САМ ждёт его всплытия? А может, ещё не всё потеряно? Может, Старков не успел передать фото англичанам?»

Нарком схватил трубку телефона: вызвать Фитина? Нет. Нельзя. Фитин и Старков – одно целое. Но старика следует срочно изолировать. Пока не поздно».

Рука сама приняла решение и быстро набрала цифры знакомого номера.

– Абакумов? – Хорошо голос не сорвался, прозвучал твёрдо, убедительно. – Не занят? Срочно ко мне!

Да, именно Абакумов. Сначала он его крепко прижмёт Гельманом, а потом тот станет плясать под его дудку. Это очень хорошо, что Гельман убил Гавриленко. Майор, даже мёртвый, помогает ему.

* * *

Ким прочитал инструкцию несколько раз подряд. Но не для того, чтобы выучить. Читая её, капитан понял: в его судьбе наступил переломный момент. Именно переломный, иначе и нельзя было назвать. Потому как завтрашний день ломал всё в его жизни.

То, что было написано большим, крупным почерком Старкова на ученическом листе бумаги, в косую клетку, говорило об одном: Ким никогда не вернётся в Союз. Никогда он больше не будет бродить по московским улицам. Никогда не сядет в московский трамвай. Никогда не постоит на Красной площади. Да что там площадь. Он никогда не увидит маму. Никогда не поцелует Галю. Никогда! При любом исходе событий.

Ким отшвырнул листок, зарылся в подушку и завыл в неё.

* * *

– Как думаете, полковник, мы поступили правильно, отправив фото Берии?

Хилл достал фляжку, приложился к ней. В комнате сразу запахло спиртным.

– Не знаю. – Тейлор, не отрываясь, смотрел в окно. – А здесь красивое лето. Осень, наверное, тоже.

– Не замечал, – отмахнулся Хилл. – Вы не ответили на мой вопрос.

– А о чём говорить? Если мы правы, вскоре будем наблюдать ответную реакцию Берии. Если ошиблись: получим письмо обратно, с автографом. А где Букмастер?

– Убыл вместе с Миколайчиком на Кузнецкий Мост. Поляк вне себя от радости, что скоро станет премьером настоящей, а не придуманной Польши. Глупец! Думает, сидя в Лондоне, будет снимать пенки.

– Вы считаете, его не пустят в Варшаву?

– Я уверен в том, что «дядюшка Джо» не пустит в Варшаву никого. В том числе и нас. Не хотите коньяку?

* * *

Премьеру Миколайчику в тот день не везло.

Восстание началось. Теперь, как было заранее запланировано, следовало передать официальное уведомление о его начале всем лидерам союзных государств. И если с Черчиллем и Рузвельтом проблем не было: телеграммы ушли и пришли подтверждения их получения, то с руководством Советского Союза произошли непредвиденные заминки. В секретариате Наркомата иностранных дел сказали, что товарищ Молотов на данный час отсутствует. Его заместители тоже. А все официальные документы, как тот, что держал в руках Миколайчик, имеют право принимать исключительно вышестоящие лица. Которые, как ему только что доложили, на данный момент отсутствуют. А потому, если господин премьер может, по желанию, либо подождать прибытия вышеперечисленных товарищей, либо прийти завтра, желательно в первой половине дня.

Секретарь Молотова улыбнулся широкой, открытой улыбкой: к сожалению, господин премьер не предупредил руководство НКИД о своём визите, а потому лично он и рад бы, но ничем не может помочь.

Станислав Миколайчик хотел было остаться, но Букмастер, мило улыбнувшись секретарю, потянул премьера за рукав.

– Пустая трата времени, – уже на лестнице проговорил разведчик польскому политику. – Они вас сегодня не примут ни в коем случае.

– Почему? – Миколайчик едва поспевал за относительно молодым и, в сравнении с ним, физически сильным человеком. – Почему вы так уверены в этом?

– Поверьте моему опыту.

Выйдя на улицу, Миколайчик с силой вырвал рукав пиджака из цепких пальцев сотрудника британских спецслужб.

– Вы не понимаете! Сейчас дорога каждая минута. Мне нужно дождаться Молотова!

– Не глупите. Повторяю: сегодня Молотов вас не примет.

– Он обязан принять меня!

– Завтра. Завтра он вас примет с распростертыми объятиями. О чём вам только что сказал его секретарь.

– Я еду к Сталину.

Букмастер промолчал, но когда Миколайчик сел в авто, разведчик, расположившись рядом с водителем, приказал:

– В посольство! – И обернувшись к негодующему премьеру, заметил: – Завтра я вас сам, лично, отвезу к Молотову. Поверьте, завтра он вас будет ждать. Хоть целый день.

* * *

Глеб Иванович нашёл этот подвал давно. Случайно. В дом во время авианалёта попала бомба, разрушив две трети строения. В нём, то есть в этом доме, некогда проживала двоюродная сестра полковника. Она погибла во время того авианалёта. Старков пытался найти хоть что-то от неё, чтобы похоронить останки. Но вместо этого обнаружил подвальное помещение. Собственно, он о нём забыл. И вот вспомнил почти два года спустя. Два дня назад Глеб Иванович специально проехал мимо дома, проверил, велись ли тут ремонтные работы. Убедился: до данного квартала рабочие ещё не добрались.

И вот теперь, осторожно ступая, чекист пробрался вовнутрь тёмного, затхлого помещения. Проверив наличие посторонних и убедившись в их отсутствии, Старков кинул на пол шинель, которую прихватил с собой, сверху бросил вещмешок. Поставил на ящик, который нашёл в углу, свечу, зажёг её.

Присел на шинель, откинув рукав гимнастёрки, посмотрел на часы. Почти шесть вечера. Обхватив колени руками, вжал голову в ноги. То ли холодно, то ли морозит. Да бог с ним. Недолго осталось. И усмехнулся: «Любопытно, что сейчас делает Берия?»

* * *

Черчилль протянул телеграмму от Миколайчика Мензису.

– Итак, восстание началось. Теперь следует ждать, что предпримет «дядюшка Джо»?

– Не понимаю, зачем Миколайчик прислал телеграмму нам? – Разведчик повертел в руках листок и кинул его на стол.

– Официоз, Стюарт. – Премьер провёл рукой по редким волосам на голове. – Наконец-то он почувствовал себя премьером! Это хорошо. – Палец потомка рода Мальборо постучал по тексту телеграммы. – Это именно то, ради чего я отправил Миколайчика в Москву. Теперь никто не сможет обвинить нас в том, что именно мы стали инициаторами восстания в Варшаве.

– Я вами восхищён!

– Бросьте, Стюарт. Это так, мелочь. Кстати, вы никогда не подумывали о том, чтобы уйти в политику?

– Нет, сэр.

– Напрасно. Будь я на вашем месте, то обязательно бы ею занялся. Политика – она, как женщина. Горячит кровь, возбуждает, завораживает.

– И предаёт.

– Потому и возбуждает, – парировал Черчилль. – Главное, не быть в политике ослом, перед которым держат морковку. Политик – только тогда настоящий политик, когда он эту морковку держит сам. Миколайчик, к нашему счастью или несчастью, относится к категории ослов.

– Это значит, мы не станем помогать полякам, как обещали Миколайчику?

– Это значит, мы им поможем в меру. В зависимости от того, какие шаги предпримет Москва. Стюарт, Британия нас не поймёт, если мы сейчас влезем в драку между поляками и русскими. Я специально выделил слово «сейчас». Скоро выборы, а мне бы не хотелось потерять свой электорат. Но, с другой стороны, мы не имеем права стоять в стороне. Вот такая дилемма, Стюарт. И ничего личного. Политика.

* * *

Абакумов стоял навытяжку перед наркомом и тупо смотрел перед собой, уставившись невидящим взглядом в точку в стене.

– Товарищ Абакумов, – Берия говорил медленно, так, чтобы до генерала доходило каждое слово, произнесённое им, – вы понимаете, чем вам грозит ваша, скажем так, самостоятельность? Ваши подчинённые, действовавшие по вашему приказу, убили начальника особого отдела!

– Виноват, товарищ Берия.

– Нет, вы не понимаете, что вы натворили. – Берия встал напротив руководителя СМЕРШа. – Или понимаете, но делаете вид, будто не понимаете. А это очень большая разница. Если вы не понимаете, мы вас поправим. Но если делаете вид… Сегодня я доложу товарищу Сталину о вашем поведении. Пусть наш вождь решает, как дальше поступить с генералом Абакумовым. Мне с вами больше говорить не о чем.

Берия замолчал. По тому, как он просчитал ход беседы, Абакумов должен был в данную минуту после этих слов кинуться в ноги наркому и умолять, простить его о помиловании. Такое однажды уже имело место в их отношениях. Однако на этот раз Виктор Семёнович неожиданно повёл себя более чем странно.

Генерал вскинул голову, словно сбросил с себя наваждение, и, глядя прямо в глаза наркому, проговорил:

– Товарищ Берия, разрешите вам показать одно фото?

Лаврентий Павлович завороженно смотрел, как тонкие пальцы «танцора» принялись расстёгивать накладной карман кителя и извлекать из него некий предмет, напоминающий фотоснимок.

Генерал мог и не показывать фотографию. Народный комиссар внутренних дел и так понял, что было изображено на принесённом снимке. И тем не менее Виктор Семёнович его показал. Со своим комментарием.

– Эту фотографию мне прислал полковник Старков. Два часа назад. На нём вы и один молодой человек. – Глянец снимка теперь смотрел в Берию. – Этого человека год назад по вашему личному распоряжению готовили, в качестве диверсанта, для заброски в тыл противника. – За эти два часа Абакумов успел съездить на дачу, и показать фото коменданту объекта. Тот узнал Шилова. – И именно этого человека ждал майор Гавриленко. Мало того, могу показать ещё одно фото, из немецкой газеты. На котором заснят именно этот молодой человек. Только там он жмёт руку не вам, а самому Гитлеру. Как вы объясните такое феноменальное совпадение товарищу Сталину и представителям Ставки?

Руки Берии заходили ходуном. Пришлось прятать их за спину.

– Этот человек – «нелегал».

– Охотно верю. Только не каждому нашему разведчику Гитлер пожимает руку. Тем более, на камеру прессы. – Абакумов, видя состояние Берии, «дожимать» не стал. – Лаврентий Павлович, предлагаю перемирие. Я, со своей стороны, молчу об этих снимках. Вы, со своей стороны, никому не сообщаете о моей ошибке. Это не шантаж. Я прекрасно понимаю, мне в одиночку будет крайне трудно продолжать продвижение по службе. А вы – прекрасный организатор. Умеете подбирать кадры. Как смотрите на то, чтобы подобрать меня?

Берия молчал очень долго.

Лаврентий Павлович в ту минуту жутко хотел, чтобы Абакумов первым делом уничтожил фотографии, а вторым делом – застрелился. Но он прекрасно понимал, Виктор Семёнович не сделает ни первого, ни второго. А потому придётся принять его предложение. Но так долго Берия думал не только над данной проблемой. Наркома интересовали совсем иное вопросы А сколько всего снимков отпечатал Старков и кому он их отослал? Кто ещё придёт к нему с предложением «подобрать его»? Но на эти вопросы мог ответить только старик.

– Хорошо, будем считать, вы мой человек. – Наконец медленно проговорил Лаврентий Павлович и тут же добавил: – А теперь докажите свою преданность и доставьте ко мне Старкова. Живым!

* * *

– Джек, что вы сделали с нашим поляком? Он сам не свой. – Хилл посмотрел на себя в зеркало и недовольно поморщился: на левой щеке появился прыщик. – Чёртова московская погода! Мой организм никак не может привыкнуть к ней. Так чем вы расстроили нашего польского друга?

– Вы стали лучше относиться к полякам?

– Нет. Просто привык к соседу. Он стал частью нашего маленького клуба. Когда уедет, станет скучно.

– Просто признайтесь, вам не у кого станет выигрывать в покер.

– Тоже аргумент. Так что всё-таки его так огорчило?

– Его отказался принять Молотов.

Букмастер упал в кресло, с наслаждением вытянув длинные, стройные ноги.

– И вы, конечно, думаете, он это сделал специально?

– Естественно.

– И каковы ваши прогнозы?

– Вариантов два. Либо Советы хотят отказаться от своих слов и не поддержать восстание. Либо намечается большая игра. Я придерживаюсь второй версии.

– То есть хотите сказать, настал русский час «Х»?

– Похоже на то. – Букмастер с силой ударил себя по ляжкам. – Предполагаю, в скором времени мы станем свидетелями очень любопытных событий. Джордж, на кого поставите ставку? На Жукова или «дядюшку Джо»?

– Джек, – Хилл, искоса смотря в зеркало, принялся выдавливать прыщик двумя пальцами, – в этой стране как бы вы ни играли, выигрывает всегда одна партия. И один человек. А потому нет никакого смысла делать ставки.

– Что ж, зато посмотрим на комедию под названием «арест заговорщиков». Джордж, сходите к медикам. Честно говоря, неприятно наблюдать за тем, что вы делаете с собой.

– А как станут арестовывать невинных людей, вам приятно будет наблюдать? Странный вы парень, Джек.

* * *

В половину десятого вечера Абакумов сообщил Берии, что Старкова нигде нет. И Лаврентий Павлович видел: тот не врёт. Да и не только видел.

Берия подстраховался, выслал своих людей домой к полковнику. Опять же, через руководителя шифровального отдела выяснил, что Старков отсутствовал и на службе. Фитин, по донесению полковника Студнева, неоднократно пытался найти полковника, вызванивал медчасть, но пока все поиски оказались безрезультатны. Чекист пропал. Исчез.

Его подчинённого, Рыбака, в городе тоже не нашли. Устроили засаду в доме, где проживал капитан, на квартире девчонки, в которую, по слухам, был влюблён мальчишка, но, как и в случае со Старковым, это не дало никаких результатов. Капитан будто сквозь землю провалился.

В доме Старкова всё перерыли дважды. Ничего не обнаружили. Полковник буквально вылизал квартиру перед исчезновением, не оставив Щербакову ни одной зацепки.

После чего майор прошёлся по родственным и дружеским связям обоих офицеров. Но и тут его ждало разочарование. Ни полковника, ни капитана никто нигде не видел. Опрашивали не только родню и близких, но и их соседей, дворников, мальчишек во дворах – полная тишина.

В одиннадцать ночи Берии позвонил Сталин. Предупредил, чтобы Лаврентий Павлович к полудню был полностью готов к бою. Как рассмеялся Коба: «Завтра у птички коготок увязнет. Лаврентий Павлович шутку оценил, посмеялся над ней, с трудом разжимая рот. «Хорошо, – подумал в тот момент нарком, – что “хозяин” не может видеть его лица по телефону. А Сталин, видимо, находился в очень хорошем расположении духа. Когда тот клал трубку, Берия чётко услышал, как вождь запел. Это был редкий случай».

После телефонного общения Лаврентий Павлович большую часть ночи не мог заснуть: всё ворочался в кровати, представляя, что произойдёт завтра.

* * *

Из оперативных сводок: «В течение 3 августа западнее города Резекне советские войска вели наступательные бои, в ходе которых заняли более 300 населённых пунктов. Северо-западнее и западнее города Каунас наши войска с боями продвигались вперёд и заняли более 200 населённых пунктов. Юго-западнее города Сандомир наши войска форсировали реку Висла, захватили плацдарм на левом её берегу протяжением по фронту в 30 километров и в глубину до 25 километров, заняв при этом 50 населённых пунктов. На правом крыле 1-го Белорусского фронта противник, отойдя на заранее подготовленный рубеж, организованным огнем и частными контратаками оказал ожесточенное сопротивление наступавшим войскам. Одновременно, продолжая усиливать Варшавскую группировку, частями танковой дивизии СС “Мертвая голова”, танковой дивизии СС “Викинг”, 19-й танковой дивизии и танковой дивизии “Герман Геринг”, перешёл в контрнаступление против частей 2-й танковой армии, стремясь отбросить их в юго-восточном направлении».

* * *

На аэродроме Жуков, как планировал, встретиться с Рокоссовским не смог: самолёт того опаздывал на полчаса. И увидеться со Старковым тоже не удалось: Георгию Константиновичу поступил приказ срочно явиться в Ставку. В сердцах выругавшись, маршал сел в машину, приказал ехать в Кремль.

Жуков всё ещё сомневался в словах полковника. Ему не хватало доказательств в подтверждение его слов. И эти доказательства он думал получить либо из уст самого чекиста, либо от Кости. Но сейчас он утратил такую возможность. И это злило Жукова. «Как быть? Как поступить? Послушать старика или сделать, как всегда: отдать инициативу “хозяину”, а тот разберётся? А если полковник прав? Если на них с Костей действительно началась охота?»

Как ни странно, ответ Георгий Константинович получил вскоре. И не от Старкова, и не от Рокоссовского.

Машина маршала на этот раз поехала не как обычно, через улицу Грановского, где проживал командующий, а по «правительственному маршруту». Домой он бы всё одно не успел заскочить, а потому отдал приказ ехать так называемым «сталинским путём». То есть одним из тех маршрутов, по которым Иосиф Виссарионович каждодневно ездил из Кунцево в Кремль.

Едва машина командующего выехала на проспект Горького, как тут же набрала скорость и понеслась по нему. Георгий Константинович, желая отвлечься от мрачных мыслей, посмотрел в окошко и… онемел. То, что он увидел на улице, подтверждало слова Старкова о том, будто Абакумов стягивает своих людей в столицу. Тогда, во время разговора, маршал в эти слова старика не поверил. Теперь же их подтверждение предстало перед глазами командующего.

Впервые Георгий Константинович, оценивая Москву другим, более пристальным взглядом, увидел на улицах столько праздношатающихся офицеров младшего и среднего командного состава. Молодые командиры, вместо того чтобы воевать на фронте, странными небольшими группами, по три-пять человек, словно школьники-пионеры, гуляли по тротуарам, ели мороженое, некоторые, те, что в чине постарше, даже пили пиво. И их было не десять, не сто – значительно больше. По крайней мере, Георгий Константинович насчитал более пятидесяти таких «отрядиков».

Тут же припомнилась усиленная в последние дни охрана и возле его собственного дома. И Серов вчера по телефону сказал, будто к его дому тоже приставили охранение как заместителю наркома внутренних дел. А в голосе слышался страх.

Жуков достал из кармана кителя носовой платок, вытер пот, выступивший на лбу.

Тигр вышел на охоту. Метки выставлены. Осталось дело за одним: чтобы дичь угодила в силки.

Георгий Константинович отметил, как рука с платком мелко задрожала. Нервы.

Сделал над собой неимоверное усилие, маршал взял себя в руки: сейчас, главное, не паниковать. Всё, панике уже нет места. Нужно срочно встретиться с Костей, пока тот не напортачил! Сейчас он будет на взводе: в Варшаве восстание, а ему до города – рукой подать. Точно вылезет с инициативой. Нужно успеть его увидеть до совещания. Как и говорил старик. Иначе – конец!

* * *

Письмо наркому внутренних дел пришло за два часа до заседания Ставки. Из-за грифа срочности и «лично в руки» пакет привезли из наркомата и передали Берии уже в Кремле, в приёмной Поскрёбышева.

Лаврентий Павлович, отойдя к окну, вскрыл пакет и тут же обернулся: следит ли кто за ним? Но все были заняты своими делами. Поскрёбышев с кем-то разговаривал по телефону. Командующие, Маленков, Антонов, Баграмян, кучковались, как обычно, в углу приёмной, негромко переговариваясь промеж собой. Жуков в одиночестве сидел перед секретарём, листая какой-то журнал. Рокоссовского ещё не было: как доложили, самолёт маршала ещё не прилетел. Молотов тоже отсутствовал: тот, насколько было известно Берии, сейчас общался с Миколайчиком.

Лаврентий Павлович снова повернулся к окну, посмотрел внутрь пакета. Ноги вновь, как и вчера, стали ватными: внутри конверта лежали фото Берии с Шиловым, Шилова с Гитлером и письмо. Последнее нарком вынул. Развернул лист.

«Уважаемый Лаврентий Павлович!

Это не шутка. Я действительно уважаю Вас, Лаврентий Павлович, за то, что Вы сделали для нашей Родины. В том числе и для меня лично. Благодарен за то, то Вы вытащили меня из тюрьмы и дали возможность ещё хоть немного поработать на благо нашей Родины. Но оставим лирику поэтам. Обращаюсь к Вашему здравомыслию. Прежде чем решите порвать это письмо, прочтите его. В противном случае Вам придётся пенять только на самого себя.

Вы уже обратили внимание на фотографии, вложенные в пакет. Перед Вами – один из восьми вариантов снимков. С ещё одним вариантом Вы наверняка успели познакомиться через генерала Абакумова. Шесть остальных пока не находятся, но будут находиться, если Вы не выполните мои условия, в руках следующих лиц: посла Великобритании, посла США, посла Швейцарии, у товарищей Жукова, Рокоссовского и товарища Сталина. Как Вы должны понимать, если даже товарищ Сталин, в чём я очень сомневаюсь, и сделает попытку Вас прикрыть, все остальные Вас с удовольствием “утопят”.

Теперь мои условия. Вы перестаёте искать меня. Это первое. Второе. В одиннадцать часов в Стокгольм вылетает самолёт с дипломатической миссией. На его борту будет лететь капитан Рыбак, о котором Вы извещены и которого Ваши люди ищут уже пятые сутки. Предупреждаю: если машину, в которой будет ехать Рыбак, остановят, а его арестуют, если его ссадят с самолёта, если по каким-то причинам самолёт не долетит до Стокгольма, дубликаты фотографий, которые Вы сейчас держите в руках, немедленно окажутся в руках вышеупомянутых лиц. Любые попытки пресечь их передачу Вам не удадутся: фотографии уже находятся на территориях вышеупомянутых посольств, и у доверенных лиц маршалов, которые на данный момент в Москве. Ни у родственников, ни у друзей, а у тех лиц, кому доверяют маршалы и кто ненавидит вас лично. Замечу, из этих людей пока никто не знает о ценности того, что у него в руках, потому как им передан только Ваш снимок с Шиловым. В территории посольств находятся полные комплекты.

Клянусь, как только Рыбак даст известие о том, что прибыл в Стокгольм, я дам отбой на передачу фотографий всем абсолютно корреспондентам. На Вашу порядочность не надеюсь. Надеюсь на Ваш здравый смысл.

Полковник госбезопасности Старков Г. И.».

Лаврентий Павлович быстро спрятал письмо в конверт, который засунул в карман галифе, и скорым шагом покинул приёмную Сталина.

* * *

Капитана Рыбака Щербаков проводил до самого самолёта. О чём и доложил Берии по телефону. Одновременно майор сообщил и о том, что Старкова ни на аэродроме, ни вблизи не было: группа прочесала весь район в радиусе километра.

За тот час, что оставался до вылета самолёта, Лаврентий Павлович успел подготовить своего человека и «подсадить» к Киму.

Берия понимал: Старков не блефует. Тому было яркое подтверждение – фотография, присланная послом Британии. Значит, чекист нашёл лазейку, по которой смог передать снимки в посольства. И насчёт маршалов старик тоже был прав. За три часа арестовать всех знакомых двух командующих – невозможно даже ему. А у него имелось только три часа, время нахождения самолёта в воздухе. Потому как задержать капитана его люди могли только в Швеции. Значит, до того момента оставалось только одно: терпеливо ждать развязки. А уже после отыграться. По-полной!

* * *

У человека Берии, что летел в одном самолёте вместе с Кимом, задача, казалось, была простой: арестовать капитана в столице нейтрального государства. Никаких иных вариантов. Телеграмма в Стокгольм по поводу того, чтобы посольство выслало машину с «сопровождением» на аэродром, была отослана. В самом самолёте работы не было: «клиент» сидел в трёх рядах от него. Спал. Ничего не оставалось, как вздремнуть до окончания полёта и ему.

* * *

Пока Лаврентий Павлович занимался личными делами, он упустил главное. Он упустил из внимания Жукова. Что и решило дальнейшее течение событий.

Сталин не случайно вызвал маршала срочно в Кремль. Позавчера на стол Главковерху лёг рапорт маршала Рокоссовского о том, что тыловые части слишком медленно продвигаются вслед за стремительно наступающими войсками 1-го Белорусского фронта. Фактически это была жалоба. Сталин терпеть не мог тех кто жалуется. Донос – другое дело. Мог бы написать, мол, такие-то враги народа (перечислить поимённо) специально саботируют продвижение тыловых частей, тем самым потакая фашистам. Чётко и понятно. Сразу знаешь, кого посадить. Так нет, всё расписал обтекаемо, размыто. Не хочет маршал никого сажать. Вот ведь в чём корень проблем.

Сталин сразу отбросил рапорт и забыл о нём. Но только до сегодняшнего дня. Утром, снова наткнувшись взглядом на бумагу, Иосиф Виссарионович ощутил неприятные предчувствия: не случайно к нему попала эта бумага именно позавчера. Нет, не случайно. Раньше Рокоссовский никогда не жаловался на тыловиков. Он вообще никогда ни на кого не ябедничал. Всегда сам справлялся со всеми проблемами. А тут будто кто-то надоумил его.

Вот в тот момент чисто интуитивно Сталин и решил разделить маршалов, чтобы те не успели пообщаться между собой. На всякий случай. И «занимать» Жукова поручил Берии. Но тот получил письмо от Старкова и тут же забыл о распоряжении Кобы. Своя рубашка ближе к телу.

А потому Лаврентий Павлович упустил момент, когда Рокоссовский прибыл в Кремль.

До начала совещания оставалось двадцать минут.

Жуков, едва маршал вошёл в приёмную, тут же отвёл того в сторону.

– Костя, чтобы ни происходило во время совещания, поддерживай меня, – быстрым шёпотом заговорил командующий. – Не задавай никаких вопросов. Так надо. Тебе знаком полковник Старков?

– Да, вместе сидели. Это он…

– Всё, Костя. Всё! Ничего больше не говори. Старков просил передать, чтобы ты поддержал меня. Вопрос жизни и смерти. Ясно? Разошлись.

И Жуков первым отошёл от маршала, вернулся к своему журналу, название которого, спроси его сейчас, он бы даже не вспомнил.

* * *

Фитин вошёл в приёмную вслед за Рокоссовским. Пожалуй, он был единственным из присутствующих, кто обратил внимание на то, как два маршала на несколько минут уединились.

Генерал с силой сжал папку, которую держал в руках, отвернулся, чтобы не выдать на лице эмоции.

«Всё, Глеб Иванович, – мысленно проговорил генерал, уткнувшись глазами в список, лежащий на столе, в котором ему нужно было расписаться, – кажется, тебе удалось. Конечно, не факт, но судя по всему…»

И тут же вздрогнул, увидев входящего Берию.

* * *

Лаврентий Павлович сразу отметил: Жуков по-прежнему сидел на стуле, уткнувшись в журнал. Рокоссовский стоял у окна, в том самом месте, где недавно стоял он, и равнодушно смотрел за стекло. Фитин тоже ни с кем из них говорить не мог: не успел бы. Потому как нарком видел: тот зашёл в помещение секретариата прямо перед ним.

Берия облегчённо перевёл дух: «Ну, хоть тут всё в порядке».

Спустя несколько минут Поскрёбышев пригласил всех пройти в кабинет Иосифа Виссарионовича.

* * *

Ким сразу вычислил топтуна. «Нет, – сказал себе капитан, – это уже не топтун. Он человек из группы захвата. Значит, на аэродроме меня ждут».

Рыбак откинулся на деревянную спинку скамьи, поправил в ногах тросточку: итак, ещё раз пройдёмся по инструкции.

* * *

Иосиф Виссарионович в своей обычной манере вести заседания и совещания ходил по ковровой дорожке. Правда, на этот раз он держал в руке не курительную трубку, а несколько листов бумаги.

– Товарищи, – на лице «хозяина» Жуков увидел ту улыбку, которой тот награждал некогда Тухачевского, Блюхера, Фрунзе, Якира, Эйдельмана – всех тех, кого с ними уже не было, – сегодня товарищу Молотову передали крайне важное сообщение. В Варшаве началось восстание. Несколько тысяч человек, сколько, мы ещё точно не знаем, выступили против немецко-фашистской группировки, сосредоточенной в столице Польши. То же самое подтвердил и особый отдел 1-го Белорусского фронта: через Вислу к нам смогли пробраться польские патриоты, которые подтвердили данную информацию.

С последними словами взгляд Иосифа Виссарионовича устремился на Рокоссовского.

«Вождь» отметил, как в глазах маршала промелькнуло удивление.

Сталин воспринял такую реакцию командующего как радость по поводу услышанного.

Однако на самом же деле Рокоссовский находился в полном недоумении. О восстании ему стало известно на рассвете вчерашнего дня, от Серова. И было крайне странно, что Сталин об этом узнал только сегодня.

Рокоссовский бросил взгляд на Жукова: «Не по этой ли причине Георгий просил поддержать его? Но в чём?»

По залу прошёл шёпот восторга: наконец-то, а то всё ждали, когда поляки выступят против гитлеровцев? Сколько можно тянуть…

А Иосиф Виссарионович тем временем продолжил мысль:

– Конечно, плохо, что правительство Миколайчика, которое находится в Лондоне, слишком поздно поставило нас в известность о том, что происходит в их стране. Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. Вы согласны со мной, товарищ Рокоссовский?

Константин Константинович вскочил со стула.

– Согласен, товарищ Сталин.

– Сидите, сидите. Мы сегодня думали собраться совсем по иному поводу, – Сталин специально выделил интонацией слово «иному», чтобы каждый из присутствующих понял, сообщение о Варшавских событиях застало врасплох всех, в том числе и САМОГО. – Но, если так вышло, что наши братья встали против врага, мы на это должны как-то отреагировать. Мы уже частично вошли в Польшу. Это замечательно. Но этого мало. Фактически мы ещё не освободили ни одного крупнонаселённого пункта. Ни одного большого города. Столица Польши – разве не повод изменить немного нашу тактику? – В зале снова послышался ропот одобрения. – Вот и я говорю, хоть и не вовремя варшавяне начали восстание, но и не помочь им мы никак не можем. Верно, говорю? Верно. К тому же совсем недавно было озвучено мнение некоторых наших товарищей, в частности товарища Жукова, о нанесении решительного удара в направлении Люблин – Варшава. Я, признаюсь, долго сомневался в правильности этого предложения. Но, вполне возможно, я ошибался. Товарищ Жуков, ознакомьте нас ещё раз со своими соображениями.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Маршал поднялся с места, привычным движением рук одёрнул китель. Боковым зрением отметил, как внимательно за ним наблюдает Рокоссовский.

«Вот и всё, – дыхание перехватило, слова забылись, мысли спутались, – как в омут с головой? Пожалуй, так».

Георгий Константинович собрался с духом, прокашлялся в кулак и произнёс твёрдо, уверенно:

– Товарищ Сталин, вы не ошибались. За последние несколько суток я был вынужден изменить свою точку зрения. Считаю, дальнейшее наступление наших войск, особенно наступление 1-го Белорусского фронта, на Западном направлении, в том числе и на Варшавском направлении, следует приостановить.

* * *

Глеб Иванович посмотрел на часы: заседание началось. Если Жуков ему поверил, то сейчас Сталин получает хороший пинок под зад. Старков даже представил эту картину: нагнувшийся Иосиф Виссарионович, с откляченным, старческим задом, придерживая у живота полы кителя, с неизменной трубкой во рту, стоит в ожидании удара, а сзади готовится его нанести сапогом хитро прищурившийся Жуков. Представил и захохотал. В голос, открыто, так, как давно уже не смеялся.

* * *

В кабинете установилась гробовая тишина.

Сталин, как стоял с листочками в руках, так и замер с ними. Иосиф Виссарионович в удивлении не мог понять: он ослышался? Или Жуков бредит? Как так случилось, что он, САМ Сталин, только что дал понять, что он хочет, и вдруг, в ответ слышит совершенно противоположное мнение.

А Берия в тот момент смотрел не на вождя, а в другой конец стола, на Рокоссовского. И видел оторопелое удивление на лице маршала. Взгляд Лаврентия Павловича тут же переместился на Фитина. Но и тот смотрел на Жукова, едва не раскрыв рот. «Выходит, – Берия с недоумением, снова перевёл взгляд на маршала, – они не в курсе того, что происходит? Неужели Жуков сам догадался? Бред. Такого не может быть».

А Георгий Константинович, воспользовавшись длительной паузой, заполнившей кабинет Сталина, теперь уже более смело продолжил мысль:

– Наше наступление развивается стремительными темпами. В день наши части проходят до двадцати километров, оставляя за спиной целые вражеские группировки и соединения. Которые, в свою очередь, оказываются между нашими основными частями и тыловыми формированиями. В результате тыловые части, занимаясь одновременно подвозом всего необходимого фронту, в тот же час ведут боевые операции с оказавшимся в нашем тылу противником, а потому не поспевают за основной частью войск. Есть данные по 1-му Белорусскому фронту, отставания тыловиков от линии фронта почти на сто километров. В реалиях такого стремительного наступления подобное недопустимо! В результате, если мы сейчас выдвинем вперёд боевые части 1-го Белорусского фронта, а тыловые части не успеют вовремя подвезти снаряды и патроны, мы можем добиться того результата, что весь 1-й Белорусский окажется в кольце и повторит судьбу фельдмаршала Паулюса. К тому же части, которые находятся в голове фронта, требуют пополнения и отдыха. Они уже более полугода на передовой. Физическая и моральная усталость людей тоже могут сказаться в последующем. Точнее, уже сказываются: мы вчера форсировали Вислу, однако закрепиться на данном участке вот уже как сутки не в состоянии. Несём большие потери. А потому я придерживаюсь той точки зрения, что в нынешних условиях, когда тылы отстают, когда мы не готовы к дальнейшему форсированию такой мощной реки, как Висла, даже несмотря на то что в Варшаве поднято вооружённое восстание, приостановить дальнейшее продвижение войск на Западном направлении. Те же части, что уже переправились через реку и не смогли закрепиться, вернуть, заменив их составом из резерва. У меня всё, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович долгим, пронизывающим, испепеляющим взглядом окинул фигуру маршала (тот продолжал стоять) от края стола до головы. «Нет, “хозяин” не ослышался. И ему не почудилось». Жуков встал против него.

– А что нам скажет по данному поводу товарищ Рокоссовский?

«Этот-то, – решил Сталин, – встанет за своих. Должен встать. Вон как радовался, когда именно у него создали польский комитет. Даже, говорят, что-то на польском болтал».

– Мы вас внимательно слушаем, товарищ Рокоссовский.

Константин Константинович медленно поднялся с места.

В Константине Константиновиче боролось два чувства. Долг перед Родиной. Той Родиной, которая лежала за Вислой. Желание помочь ей. И восхищение неожиданным отпором, который нанёс Жуков Сталину.

Маршал был потрясён: Георгий Константинович, пожалуй, впервые на его памяти не подыграл, а именно встал против САМОГО. Жёстко встал. Уверенно. Это могло означать только одно: Георгий владел некоей информацией, о которой не знал он, Рокоссовский. И которая стоила очень многого, раз Жуков не побоялся открыто выступить против Сталина. Именно потому он и просил его поддержать. И ещё: слова о Старкове. Просьба Глеба. Старик вышел на Жукова, минуя его, Рокоссовского. И это в то время, как совсем недавно он, Глеб, просил его, Костю, связаться с Жуковым, по поводу…

Константин Константинович прикрыл глаза и вдруг увидел камеру, в которой сидел. Глеба, отхаркивающего кровью. Баланду в миске. Глеб ещё тогда смеялся: в стране не хватает металла для танков и авиации, а мы из него ЗК кормим. Свои руки, со сломанными пальцами. И охранника, когда выпускали на волю, его взгляд, полный удивления: когда он вернулся в тюрьму: на улице шёл холодный ливень, ночь, а пересидеть дождь, кроме как в тюрьме, как оказалось, было больше негде.

Маршал набрал полную грудь воздуха и так же твёрдо, как это сделал до него Жуков, произнёс:

– Я поляк. Я родился в Польше. И мне больно за то, что сейчас там происходит. – Взгляд Сталина помягчел. – И тем не менее я поддерживаю маршала Жукова. – По залу пронёсся в третий раз ропот, на этот раз ещё большего удивления. А Рокоссовский, боясь, что его остановят и не дадут договорить, быстро продолжал аргументировать. – К сожалению, 1-й Белорусский фронт не готов к тому, чтобы продолжить наступление на Западном направлении, как это было ранее. Мы уже начали сдавать темпы наступления с двадцати до пятнадцати, а то и десяти километров в день. Это говорит о физической и моральной истощённости не только солдат и офицеров, но и техники. Также я согласен с маршалом Жуковым и по поводу тыловых частей. Не далее как два дня назад я подал рапорт в Ставку о крайне плохом положении дел с тыловыми частями на моём участке. А потому прошу поддержать предложение маршала Жукова.

Сталин почувствовал, как земля стала уходить из-под ног.

* * *

Внучка пани Ядвиги, маленькая Зося, что с Вольной улицы, на этот раз не успела добежать до набережной Вислы. Как бабка Ядвига её ни отговаривала, как ни ругала, но только старуха отвернулась, девчонка, вмиг подхватила ведёрко и кинулась со двора. Правда, сделать от калитки успела всего три шага. Шальная пуля, которая была выпущена из немецкой винтовки и которая предназначалась сорокалетнему повстанцу Казимиру Остриньскому, решила оставить в живых учителя гимназии (того убьёт другая пуля, вечером), решила слегка изменить направление полёта и ударить в маленькую девичью грудь, в маленькое девчоночье сердечко.

Зося не успела понять, что произошло. Она даже не почувствовала горячего, обжигающего металла в теле. Вот только ноги отчего-то споткнулись, и земля кинулась к лицу.

* * *

– Вы считаете, мы летаем в облаках и понятия не имеем, что творится на фронтах? Да как вам в голову могло такое прийти? – Наконец-то Лаврентий Павлович смог «выпустить пар». Нет, в душе-то нарком как раз был искренне рад тому, что оба маршала сорвались с крючка. Теперь Кобе будет не до него, с фотографиями. Сейчас, здесь, рушился весь план, над которым он, Берия, под руководством «хозяина» работал целый год. Но это радовало Лаврентия Павловича. Потому как, если бы Жуков или Рокоссовский поддержали Кобу, следующим этапом операции должны были стать фотографии и диверсант. А теперь «хозяин» забудет и о первом, и о втором. Потому как просто «заговор» Сталина не устраивал. Эмоциональное перенапряжение последних суток вырвалось из Лаврентия Павловича криком. – Там наши братья! Там проливается кровь славян! Что мы после скажем нашим потомкам?

– Скажем правду, – тихо, но жёстко проговорил Жуков. Теперь, в данную минуту он был благодарен старику-чекисту. Эка как тот просчитал САМОГО. Гений! – Скажем о том, что в районе Варшавы немцы сконцентрировали мощную группировку танковых соединений Скажем о том, что восстание не было согласовано с нами. О том, что такие вещи, как вооружённый мятеж, следует согласовывать, а не действовать с кондачка, а потом кричать: мама, помогите!

Берия, опешивший, уставился сквозь очки на маршала. Такого ответа он не ожидал.

Как, впрочем, и Сталин. Если у «хозяина» ещё и имелись аргументы, как заставить двух строптивых маршалов взяться за дело, то после столь эмоционального всплеска, когда на лицах генералов заиграли улыбки, все аргументы сами собой растворились. Жуков выиграл битву. И Сталин это понял. Дальше продолжать давить на маршалов не имело никакого смысла.

Хотя после Берии слово взял и Молотов и тоже, как мог, пытался усовестивить командующих, его выступление Сталин уже не воспринимал. Потому как весь план Иосифа Виссарионовича строился на том, что именно Жуков и Рокоссовский самостоятельно примут решение о помощи и будут настаивать на стремительном наступлении на Варшаву. И привселюдно будут стараться убедить его, Сталина, в своей правоте. Только в этом случае всё, что должно было произойти в ближайшие дни в Варшаве, захват города и ликвидация Армии Крайовой, легло бы на плечи обоих маршалов. Теперь же, после столь жёсткого отказа, любое решение по польской столице не имело никакого смысла. Потому как, если он, Сталин, прикажет продолжить наступление, то он же автоматически и станет ответственным за ликвидацию АК. И именно с его именем будет ассоциироваться кровавая расправа над поляками. И от этой «Катыни» ему уже будет никак не откреститься. А в свете будущего передела мира, предстоящих переговоров с Черчиллем и Рузвельтом Сталин подобного допустить никак не мог.

– Товарищ Антонов. – В голосе Иосифа Виссарионовича звучала злость, рождённая бессилием. – Восставшим полякам следует оказать помощь оружием, продовольствием, боеприпасами. Как начальник Генерального штаба, что вы сможете выделить им в ближайшие несколько дней?

Алексей Иннокентьевич поднялся с места, распахнул блокнот. Отменный штабист, он всегда имел при себе необходимую информацию.

– На данный момент мы сможем выделить пятьдесят миномётов, сто противотанковых ружей, полмиллиона патронов…

– Мало! – зло выплюнул «хозяин». – Миллион патронов. Двести противотанковых ружей. И десять тонн продовольствия…

* * *

Ким, замешкавшись с тросточкой и вещами, дал возможность «топтуну» покинуть самолёт раньше него. Тот спокойно спустился по металлической лесенке, скорым шагом прошёл в здание аэродрома.

«Топтун» торопился: следовало предупредить людей из посольства, чтобы те «взяли», как он выразился, «хромого» красиво и аккуратно. Всякого рода эксцессы с местной полицией дипломатической миссии были ни к чему.

Именно этого Рыбак и ждал. Чтобы «топтун» покинул здание аэродрома.

Подчиняясь инструкции, Ким, пройдя паспортный и таможенный контроль, хромая, прошёл в сторону указателя туалета и служебного помещения. Некогда, в сороковом году, этот маршрут проработал «Лис», после чего детально изложил его Фитину и Старкову.

Завернув за угол, Ким обнаружил две двери: одна вела в «нужник» (так написал полковник), вторая, рядом с первой, в технические помещения. Капитан распахнул вторую дверь. Миновав три больших сквозных комнаты, заполненных разного рода оборудованием, и небольшой, пустой ангар, молодой человек оказался на улице с правой стороны здания, где его ожидало такси.

* * *

Уже на лестнице, спускаясь вниз, Жуков обратился к Рокоссовскому:

– Костя…

– Не надо. – Маршал, не останавливаясь, рванул верхний крючок кителя. – Сейчас не надо никаких слов.

– Так было нужно! – негромко, чтобы более никто не слышал, проговорил Жуков, перед тем бросив взгляд наверх, не идёт ли кто следом.

– Может быть. Только мне от этого не легче. – Константин Константинович даже и не думал говорить тише.

– Подожди!

– Что тебе от меня нужно? – Маршал резко развернулся к Жукову. – Ты просил помощь? Ты её получил. Только не знаю, правильно ли я поступил? Понимаешь? Это не с твоим, а с моим именем будут ассоциировать гибель земляков. Это не тебе, а мне придётся смотреть им в глаза. И что я в них увижу, кроме презрения?

– Мы ещё успеем провести наступление.

– Когда? Когда фашисты их раздавят? Тогда мы им будем не нужны. Покойники освободителей не ждут. И вообще, если бы не Глеб… Ладно, всё. Мне пора.

– Так может, ко мне? К моим.

Рокоссовский резко мотнул головой:

– Не сегодня.

* * *

– Лаврентий, что это было? – Сталин в упор смотрел на подчинённого, будто желая, чтобы его взгляд воспламенил сжавшуюся и ставшую вмиг бесформенной фигуру наркома. – Я повторяю: что это было?

– Товарищ Сталин, не знаю… Всё время следил за ними. Они не общались. Рокоссовский прилетел позже… Жуков…

– Я не о том, – прохрипел Иосиф Виссарионович, стиснув зубы. – Как Жуков смог догадаться о наших планах? Лаврентий, если ты…

– Товарищ Сталин, – губы наркома нервно запрыгали, – не знаю. Никто не был посвящён, кроме нас с вами. Я никому! Клянусь! Вы же знаете моё отношение к Жукову! Чтобы и ему? Но я, честно, не знаю, как он догадался! Товарищ Сталин, только прикажите, я же его сгною! Он же мне…

– Пошёл на х… – через силу выдавил из себя Иосиф Виссарионович. В данную минуту Берия был ему противен.

– Что? – нарком внутренних дел решил, будто он ослышался. – Что вы сказали, товарищ Ста…

– Пошёл на х…! – заорал не своим голосом «хозяин», и Лаврентий Павлович пулей вылетел из кабинета.

* * *

Посольское авто сразу «вцепилось» в такси, в котором ехал Ким.

Как и предполагал Глеб Иванович, за капитаном шло наблюдение и внутри помещения аэродрома. Едва он свернул за угол, двое мужчин спокойно проследовали вслед за ним. Но их сбил с толку туалет. Пока мужчины вошли вовнутрь него, пока исследовали кабинки, они упустили драгоценные две минуты, которых Киму хватило с головой.

Теперь «хвост» тащился за таксомотором, не делая никаких попыток остановить машину. О чём тоже говорилось в инструкции.

Старков всё рассчитал правильно, исходя из законодательства нейтрального государства. Глеб Иванович знал: никто не станет задерживать Кима на глазах у местного населения. Нет, задержать, конечно, смогли бы, но тогда нарвались бы на большие неприятности. Потому как вывезти Кима тайно из нейтральной страны у Берии бы не вышло. Если бы попытка задержания Кима произошла на улице, в тот же миг включилась вся юридическая система Швеции в защиту капитана. А подобной огласки Лаврентий Павлович допустить не мог.

Потому посольская машина и тащилась еле-еле по узким улочкам Стокгольма, вслед за едущим точно так же, еле-еле, такси.

А ехать медленно водителя попросил сам Ким. Опять же исходя из инструкции. По тому маршруту, что был указан в ней. Машина петляла по улочкам, будто в поисках пристанища. Когда водитель после получасовой езды по городу наконец выехал на старую часть города, Гампластан, и по просьбе пассажира въехал в узкую старинную улочку, Ким бросил на переднее сиденье деньги с просьбой:

– Притормозите.

Едва машина сбавила ход, капитан выскочил из машины, кинулся к входной двери нужного дома. Рука рванула тяжёлую, толстую, обитую медью дверь на себя. Через секунду Ким захлопнул дверь за собой и, как того требовала инструкция, защёлкнул замок на три оборота.

Далее он прошёл к лестнице, спустился вниз, в подвальное, освещённое электрическим светом помещение, прошёл сквозь него, одновременно стягивая с себя пиджак. В конце прохода стоял стол, на котором лежали сложенные аккуратной стопочкой мужские вещи и картонная коробка. Ким быстро переоделся, открыл коробку, извлёк из неё несколько ватных тампонов, заложил их в рот между щеками и дёснами, отчего лицо молодого человека сразу преобразилось: стало казаться полным, отёчным. На нос Ким нацепил очки, вынутые из той же коробки, что совершенно изменило его внешний вид. Тросточка, которой он пользовался до сих пор, полетела в угол. Проверил карманы: во внутреннем лежали портмоне, с небольшой суммой денег, но достаточной на первое время, чековая книжка на то же имя, что значилось в паспорте и водительских правах, которые он получил в Москве от Старкова, и билет на сегодняшний поезд Стокгольм – Генуя.

Спустя минуту на улицу вышел молодой, слегка сутулый, пышущий здоровьем, начинающий полнеть мужчина, в самом расцвете сил. Медленной походкой, заложив руки за спину, он пересёк улицу и так же медленно, нисколько не хромая, пошёл в направлении железнодорожного вокзала.

* * *

Группа преследования, едва «объект» вошёл в дом, тут же кинулась к дверям, но не тут-то было. Двери оказались запертыми. Нажатие на кнопку звонка никакого результата не дало. Кто-то из сотрудников посольства заметил: некоторые дома в этом районе имеют второй выход на соседнюю улицу. Оставив у двери двух человек, остальные кинулись к машине. Но сразу выполнить задачу у группы не получилось: улица, на которой они в данный момент находились, была с односторонним движением, а сзади их уже «подпёр» другой автомобиль. Пришлось сделать крюк, чтобы добраться до цели. А на это ушло ещё семь минут.

Когда авто с чекистами притормозило у искомого объекта, Ким был в двух кварталах от них и садился в другое такси.

* * *

Старков проверил пистолет. Перезарядил его.

Итак, у него осталось несколько часов. Если Берия не испугался, если решился на арест Кима, то в соседнем уцелевшем здании вскоре появится стая бериевских шакалов. В инструкции Старков учёл и это. Приказ Киму в данном случае был однозначен: выдать Старкова по данному адресу. В этом случае его, полковника, жизнь продлится ещё на пару часов: придётся покинуть подвал, добраться до ближайшего телефона и позвонить ФЭДу. Тот передаст фото Фитину. Паша знает, как поступить дальше.

Глеб Иванович нащупал в кармане гранату. На тот случай, если вдруг откажет оружие.

А если никто не придёт, значит, мальчишка ушёл. Тогда пулю в лоб.

Полковник никаких иллюзий по поводу будущего не строил. «Уйти из Москвы ему никто не даст. Спрятаться у кого-то из своих – заранее обречь людей на смерть. Выжить в сыром помещении подвала с его-то больными лёгкими? Да и продукты будут нужны, а где их взять? Да и ради чего? Ради двух-трёх месяцев прозябания в этой грязной, мокрой пещере? Нет, такая жизнь превратится в медленную, ещё более мучительную смерть. Да и не жизнь теперь – главное. Теперь главное, чтобы Берия поверил».

* * *

Как только поезд тронулся, Ким откинулся на мягкую спинку сиденья и, сцепив зубы, чтобы в голос не застонать, с трудом вытянул раненую ногу. Рану давно следовало обработать, перебинтовать: он вот уже как вторые сутки ходит со старой повязкой. Эдак и воспалительный процесс может начаться. Всё необходимое капитан приобрёл в аптеке, но вот где это сделать, ответ был один: только в туалете поезда. Но не сейчас. Окровавленные бинты нужно будет куда-то спрятать: если у проводника появятся хоть малейшие сомнения, это приведёт к катастрофе. Тем более впереди ждала австрийская граница. Точнее, граница рейха.

Ким прикрыл глаза. Старков правильно сделал, что приказал нелегалу, проживающему в Стокгольме, взять билеты именно на этот поезд. Первым делом люди Берии перекроют, точнее, уже перекрыли, все подходы к водному, авиа-, авто– и железнодорожному транспорту. Он сам отметил двух парней, которые топтались по перрону. Но в чём и заключалась правильность решения полковника, те сконцентрировали своё внимание на местных поездах и на тех, что отъезжали в Швейцарию. Никто из них не мог подумать, что Ким кинется из огня да в полымя. Да, это был риск, но оправданный. В Швеции бы его нашли в течение нескольких суток. Это только на первый взгляд казалось, будто Швеция совсем не принимает участия в происходящих событиях. Страна буквально кишела представителями различных спецслужб воюющих между собой стран. А потому тут бы Кима вычислили в два счёта.

Нога нестерпимо ныла. Пока подавали состав, пришлось почти час стоять на платформе, читая газету. А после сделать вид, будто у тебя нет никакой раны. Лёгкой походкой пройти к вагону, так же легко взобраться по лесенке. При этом ощущая режущую боль, от которой хотелось выть.

«Ну, спасибо тебе, Андреев. Удружил. На всю жизнь память о встрече. И захочешь забыть, посмотришь на ногу – вспомнишь».

Состав качнуло, и боль снова обожгла ногу. «Скорее бы доехать до лесистой местности. Пройти в туалетную комнату, сделать перевязку, выбросить бинты в окно. И спать…»

* * *

Глеб Иванович посмотрел в щель, что открывала визуальный обзор к соседнему зданию. На улице никого не было. Два человека прошло за полчаса в обе стороны. И всё.

На душе отлегло. «Берия поверил. Ким ушёл. Нет, он ещё в поезде, но там его никто не посмеет задержать, даже если они и додумались, каким путём он станет уходить. Единственное, что они смогут с ним сделать в поезде, убить. Но тут всё в руках мальчишки. Сумеет выпутаться – бог с ним».

Рука опустилась к кобуре. Нащупала рукоять оружия. «Пора».

А душа вдруг засопротивлялась. «Куда спешишь? Зачем торопишься? Подожди. Будет завтра. Может, как-то можно всё решить иначе?»

А мозг ответил: «Все так думали, что будет иначе. Что ЭТО может произойти с кем угодно, только не с ним. И его жена так думала. Наверняка думала. Но ушла. Как некогда от него ушёл отец, мама, друзья».

И всё равно душа сопротивлялась: «Не смей. Ещё можно многое изменить. Нужно драться до последнего».

Да только мозг говорил об ином. Если не покончит с собой, рано или поздно он как-то, чем-то да выдаст себя. Это обязательно произойдёт. На этом провалилось большинство агентов. На мелочи. Предположим, захочется в туалет. Не станет же он испражняться прямо здесь, опускаться до скотского состояния? И в этот момент его кто-то увидит. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. А по поводу любого подозрительного человека сам знаешь, куда сообщают. И тогда люди Берии его обязательно возьмут. И не факт, что он не сломается. Не выдаст маршрута Кима. А вместе с ним и Шилова. И потащит он вслед за собой двух мальчишек, которые ему доверились и которые сейчас уверены в том, что он их спас. И тогда всё вернётся на круги своя. Шилов окажется в руках Лаврентия Павловича. Из Кима вытряхнут всё, что тот знает. Его мать замордуют. И всё это произойдёт только по одной причине: что кто-то пожалел себя, струсил, ублажая надеждой на призрачное будущее…

Рука чекиста рванула пистолет из кобуры, поднесла к голове и силой вдавила ствол в висок…

* * *

Из оперативных сводок: «В течение 4 августа западнее города Резекне наши войска, с боями продвигаясь вперёд, заняли более 40 населённых пунктов. Северо-западнее и западнее города Каунас советские войска вели наступательные бои, в ходе которых заняли более 200 населённых пунктов. Юго-западнее и южнее города Мариамполь наши войска, преодолевая сопротивление противника, с боями заняли более 100 населённых пунктов.

Войска 1-го Белорусского фронта частью сил вели наступательные бои. 2-я танковая армия отражала атаки противника восточнее города Варшава».

* * *

– Том, – Букмастер стремительно вошёл в кабинет, с силой распахнув двери, – Тейлор только что сделал объезд города. Военные исчезли. Будто их и не было.

– Вы уверены? – Викерс как-то странно посмотрел на коллегу.

– Точнее не бывает. Простите, мне кажется или вам смешно?

– Джек, это смех сквозь слёзы. – Викерс прикрыл рот рукой.

– Не вижу ничего смешного.

– Бросьте. – Разведчик чуть успокоился. – Джек, нас поимели.

– В смысле?

– В самом прямом. Утром в Лондон поступило донесение из штаба Комаровского. От нашего человека. Так вот, Джек, присядьте. Думаю, вам это сообщение стоит выслушать сидя. Не знаю, что у Сталина на уме, но наш человек сообщил: русские стали возвращать обратно те части, что уже форсировали Вислу.

– То есть…

– Да, Джек, русские нас провели. Они не собираются помогать братьям-славянам. Так что, Комаровский может полностью овладевать столицей и быть её полноправным хозяином. На несколько дней. «Дядюшка Джо» нас на этот раз обыграл. Британия теперь находится в самом гадком положении, которое себе только можно представить. Ведь решение о восстании было принято в Лондоне.

– Миколайчиком!

– Бросьте! – Викерс отмахнулся. – Вы прекрасно знаете, как всё происходило на самом деле. Большевики провернули очень красивую комбинацию. Они заставили нас поверить в то, чего на самом деле не планировали. Заговор Жукова, Рокоссовского… – Голос Викерса противно взлетел вверх. – Бред! Не было никакого заговора! Нас обвели вокруг пальца! Нас заставили поверить во всё это, хотя на самом деле ничего не было! Блеф! Мы поверили в блеф! «Бульдог» в бешенстве, потому как русские полякам не собираются оказывать помощь, а мы не в состоянии помочь восставшим. В результате немцы вырежут всю Армию Крайову. А выиграют от всего этого одни большевики. Вот так-то, мой дорогой Букмастер! И теперь у нас одна проблема, одна головная боль: как сделать так, чтобы не помочь полякам и одновременно сохранить лицо?

– Вы уверены в выводах?

– На сто процентов. Нас обманули, Джек. Провели, как мальчишек. Мотивация отступления, правда, пока ещё не известна, но они её придумают. «Дядюшка Джо» впервые поступил так, как до сих пор поступал «бульдог»: в нужный момент ушёл в сторону. Что ж, следует признать: русские талантливые ученики. И заметьте, этому их научили мы. Если мы не придумаем для Черчилля выход из положения, попадём в немилость. Джек, а вы знаете, что значит быть в немилости у «бульдога»?

– В таком случае посоветуйте премьеру, поступить так, как поступил Сталин, – задумчиво проговорил Букмастер.

– В смысле?

– Заставить поверить в то, чего нет на самом деле. – Разведчик сделал паузу, было заметно, что ему с трудом удаётся подобрать слова. – Варшаве, по условиям договора, мы обязаны помочь. Но нет никакого смысла помогать обречённым. А потому используйте «крота» в штабе «Монти».

– Как?

– Пусть к нему поступит информация о том, что русские не предпримут в ближайшее время наступление на Варшаву.

– Немцы развернут всю артиллерию на город… – продолжил мысль подчинённого Викерс.

– И не просто артиллерию, а зенитную артиллерию. Что и станет причиной официальной версии отказа от предоставления помощи. Какой смысл посылать самолёты, если они всё равно не долетают до цели?

Викерс прищурился:

– А в смекалке вам не откажешь. Не жалко родственников?

– В любом деле нужен рациональный подход.

– Что ж, благодарю за идею.

– А как поступим с Миколайчиком?

– Он останется в Москве. Пусть выходит на Сталина, Молотова – кого угодно. В конце концов, это уже его, а не наша война. А мы убываем сегодня вечером. Передайте Тейлору, пусть собирается.

* * *

– Группенфюрер, – новый, старый адъютант (Мюллер пока не мог привыкнуть к тому, что Альберт снова в его команде) Духштейн, слегка просунул голову в щель двери, – звонит Зейдлиц, просит передать: он нашёл Штольца.

– Какого ещё Штольца? – не сразу сообразил шеф гестапо.

– Говорит, Карла Штольца, – растерянно добавил адъютант. Духштейн, тот тоже ещё не успел привыкнуть к тому, что вернулся к Мюллеру. Отвык от его манеры поведения. – Тот сейчас в Зальцкаммергуте

«Журналист, – едва не хлопнул себя по лбу Мюллер, – который пропал десять дней назад. И он под боком сокровищницы Геринга. Вот это нечто… Случайно или нет?»

– Просит инструкций дальнейших действий, – снова послышался голос Духштейна.

– Передай ему… А, чёрт.

Мюллер вскочил с места, кинулся в приёмную. Выхватив трубку из руки адъютанта, группенфюрер прокричал:

– Зейдлиц, это точно он? Нет никакой ошибки? Нет, ни в коем случае! Только наблюдение! Нет, повторяю, пока не нужно. И держи со мной связь. Хайль!

Мюллер кинул трубку на аппарат.

Духштейн всё это время терпеливо стоял возле стола.

– Что ещё, Альберт?

– Также пришло сообщение от Шумахера, группенфюрер. Как раз перед вашим приходом. Он сообщает, Артур Небе у него. Старика сдала любовница.

С последними словами адъютант не смог сдержать улыбки.

– Альберт, я старик? – Мюллер выстрелил в адъютанта колючим, пристальным взглядом.

Духштейн растерянно заморгал глазами.

– Расслабьтесь, шутка. – Гестапо-Мюллер улыбнулся, хлопнул помощника по плечу. – Сегодня отличный день, Альберт! Просто потрясающий.

Адъютант с удивлением смотрел вслед уходящему в свой кабинет патрону: он никогда раньше не слышал, чтобы Мюллер насвистывал.

* * *

Ближе к вечеру полковник Шварц получил приказ командования развернуть мортиры

Sturmmoerser RW-61 в сторону Варшавы и их 380-миллиметровыми 350-килограмовыми минами нанести сокрушительный удар по практически беззащитному городу. Причиной появления данного приказа стало сообщение из штаба армии, о том, что русские в ближайшее время не предпримут наступления на польскую столицу. В штаб же армии информация поступила из ведомства Гиммлера, к которому данная информация пришла от агента, работающего в штабе генерала Монтгомери.

Первая мина накрыла хлебную лавку пана Ясинского, что на улице Соколовской, оставив о ней одно лишь воспоминание. Вторая легла близ костёла Святого Вавжинца, оставив громадную воронку в мостовой, по краям которой вскоре после того как рассеялся дым стали видны почерневшие фрагменты человеческих тел: будто кто-то из преисподней специально их выбросил на эту грешную землю. Домов пани Ореси и пани Дануты, вместе с обеими женщинами и со старым, полусгнившим забором, уничтожил второй залп мортир. Во время этого же залпа рухнул и тот дом, в котором спал Януш. Мальчик так и не успел проснуться: обломки здания придавили тощее мальчишеское тело. И лишь пивная толстого Сибора продолжала стоять на месте, щеря во все стороны слепые, разбитые окна в ожидании, когда хозяин, получивший осколочное ранение в живот, перестав сучить ногами, умрёт под своей любимой стойкой.

* * *

– Господин Ханссон?

Представитель Красного Креста обернулся. Перед ним стоял молодой человек в строгом, цивильном костюме. Белый воротничок на шее выдавал в нём священнослужителя.

– Разрешите представиться. Я – Роберт Ляйбер, личный секретарь…

– Я знаю кто вы, святой отец. – Ханссон сделал неглубокий поклон. Он был католик.

– Его Святейшество, зная, что вы завтра покидаете Рим, просили передать вам свою благодарность за участие в деле спасения нескольких заблудших душ. И вот это.

Ляйбер протянул мужчине книгу.

– Библия. Очень редкое издание.

– Спасибо. Для меня большая честь…

– Обязательно ознакомьтесь с её содержанием. – Роберт Ляйбер провёл тонкими пальцами по корешку священной книги. – Не откладывая. Поверьте, вы в ней найдёте много полезного для себя. Прошу простить за мою назойливость. Счастливого вам полёта.

Ханнсон покорно склонил голову. Секретарь, с секунду подумав, перекрестил мужчину.

* * *

Поезд притормозил на небольшой станции, окружённой со всех сторон горами.

Ким, выглянул в окно. Чистая, аккуратная платформа, за ней – здание вокзала. Чуть в стороне – небольшая, ухоженная церковь.

– Как называется данное поселение? – поинтересовался Ким у проводника.

– Бреннербат, – с поклоном отозвался железнодорожный служащий. – Некогда спорная территория между Австрией и Италией. На данный момент – Италия.

– Сколько часов ехать отсюда до Генуи?

– Девять часов тридцать восемь минут. Вам принести кофе?

– Да.

Ким без проблем пересёк обе границы. Шведский паспорт совершал просто чудеса. Немецкому патрулю достаточно было увидеть на обложке тесненный золотом герб нейтралов, как они тут же принимались раскланиваться и расшаркиваться. И куда вся их спесь подевалась?

Австрию поезд проехал ночью. И хотя Ким практически не спал, тем не менее страны он не видел. Причиной тому была боль. Не телесная, душевная.

«Мама и Галя. Галя и мама. Что будет с ними? Неужели он не вернётся к ним? Нет, нужно будет что-то придумать. Обязательно придумать. Вывернуться, выкрутиться. Каким-то образом выйти на Фитина. Старков… Дед имел в виду, что ему сказали врачи. И тут он прав, – говорил сам себе капитан. – За полгода я никак не смогу возвратиться. К этому времени, тот…»

Не хотелось об этом думать, но так оно и произойдёт. Старик и так уже столько лет кровью харкает. Как ещё дотянул до сорок четвёртого – удивительно. А ему, чтобы вернуться, нужно время. Мысли снова пошли по второму кругу. Обязательно нужно будет выйти на контакт с Фитиным. Тот был с ними. Он придумает, как поступить.

Глаза начали сами собой слипаться.

«Не спать!» Ким тряхнул головой. Снова выглянул в окно. «Горы. Побродить бы по ним. Наверное, там чистейший воздух. Как в Прибалтике. А ведь верно. Когда он лежал там, в лесу, воздух-то был какой чудный! А он тогда этого не заметил.

Так, при чём тут воздух? Думай дальше. Какие возможности контакта с Фитиным у тебя могут появиться? В Бразилии или Чили – никаких. Только Америка. Там “сидит” Эндрю. Значит, из Южной Америки я должен попасть в Штаты. Через него установить контакт с Фитиным. Стоп. Все сообщения Эндрю всегда проходили сначала через Берию и только после ложились к нам на стол. Эндрю отпадает. Связаться с посольством? Нет, на посольство выходить нельзя. Чужое ведомство. Информация пойдёт к Молотову, от того к Сталину и опять к Берии. А выход нужен именно на Фи…»

Когда проводник принёс в чашечке крепко заваренный кофе, пассажир пятого купе сидя спал, прислонившись головой к оконному стеклу.

Эпилог

Капитан Паульсен сразу же после сигнала тревоги, присев перед перископом, проинформировал команду по системе внутренней связи:

– Всем приготовиться! Мы вышли на конвой. Никаких звуков! Полный вакуум!

На мостике установилась тишина. Только вибрация корпуса, казалось, издавала звук.

– Как думаешь, они не заметили наш перископ? – Зигман наклонился к уху капитана.

– Надеюсь, – также шёпотом ответил Паульсен, глядя в потолок субмарины. – Сверху идёт более двадцати сторожевиков. Если заметили, будем скоро кормить крабов.

Акустик жестом показал: враг над нами.

Зигман перекрестился. Паульсен стянул с головы фуражку, почесал отросшую за двое суток щетину.

Через толщу воды и слой металла сначала еле-еле, а потом всё более отчётливо послышалось верещание гребных винтов шедших по поверхности судов.

– Один, второй, третий… – еле шевеля губами, считал помощник.

– Перестань. – Паульсен сжал руку Зигмана. – Если первые прошли, остальные последуют за ними.

Неожиданно с правого бока, выше борта лодки, ухнул мощный взрыв. За ним второй, третий, четвёртый…

– Всё-таки увидели, – выдохнул старпом.

– Нет. – Паульсен сильнее сжал локоть помощника. – Это не по нашу душу. Слишком далеко. И почему ушли в сторону?

Взрывы следовали один за другим. И с каждым из них Зигман убеждался в том, что капитан был прав: лодка вздрагивала всё меньше и меньше.

Загадку разрешил радист.

– Капитан, У-717 только что сообщила: «Атакована сторожевиками. Тону». Передача «чистая», в нашем квадрате.

Старпом и капитан переглянулись.

– Бугс. Его лодка.

Зигман утвердительно кивнул головой.

– Вот почему конвой прошёл над нами. Руперт принял их на себя.

Помощник отвернулся. Его плечи вздрогнули: с Рупертом Бугсом Зигман дружил.

Паульсен положил руку на плечо старпома.

– Это война, Хельмут.

Помощник тряхнул плечом.

– Мы могли ему помочь.

– Мы не могли ему помочь, и ты это знаешь. У нас нет торпед. А протаранить весь конвой – силёнок не хватит.

– Эберт, – Зигман редко называл капитана по имени, но это был как раз тот редкий случай, – ты уверен, что мы вернёмся в Германию?

– Что ты имеешь в виду?

– Мы крадёмся по Атлантике. Избегаем встреч. У нас практически нет оружия. Ползём по курсу, который прокладывают чернорубашечники.

– Ты боишься, что нас потопят?

– Нет, я не об этом. Утонуть в Атлантике, как сейчас тонет Руперт, я согласен. Ты уверен, что нам разрешат вернуться на базу? Я – нет. Это рейс в один конец.

– В тебе говорит горечь потери.

– Нет, во мне говорит здравый смыл. И ты это тоже знаешь.

Паульсен натянул на голову фуражку.

– У нас приказ.

– Приказ бросать товарищей? Приказ уходить от боя? Приказ спрятаться за спинами друзей? Я не знаю таких приказов.

– Хорошо, что ты хочешь?

– Я хочу знать, зачем мы выполняем приказы, которых нет в уставе.

– Ты хочешь нарваться на гестапо?

– А мне плевать! – дышал в лицо капитану старпом. – Ты что, так и не понял, что с нашей помощью кое-кто начал сбегать из Германии? Война ещё не закончилась, а крысы уже бегут. Наши парни ещё гибнут во имя рейха, а их командиры перевозят шмотки за океан. Что думаешь в тех ящиках? То-то.

– Ладно, – Паульсен оглянулся по сторонам, – следи за эсесманами. Только осторожно. И раздай офицерам оружие. Акустик, что у нас наверху?

Примечания

1

Delegatura Rządu na Kraj – тайный высший орган административной власти в оккупированной Польше, образованный в 1940 году. Во главе Делегатуры стоял премьер-министр правительства в изгнании.

2

СИС – сикрет интеллиндженс сервис (англ. Secret Inteligence Service), главный разведывательный орган Англии, существующий на правах самостоятельного правительственного ведомства, подчиненного премьер-министру.

3

Генерал Сосновский – член кабинета министров польского эмиграционного правительства, генерал, командующий из Лондона польскими вооружёнными силами «Отечественной Армии» (Армией Крайовой).

4

Энтони Иден – министр иностранных дел Великобритании с 1940 по 1945 год.

5

Арчибальд Кларк Керр – посол Великобритании в СССР с 1942 по 1946 год.

6

Джордж Хилл – в июле 1944 года советник Британского посольства в СССР, сотрудник МИ-6 (секция внешней разведки).

7

«Задница» – такое прозвище получил Мартин Борман в узком кругу своих «партийных товарищей».

8

Бульдог – Армстронг имел в виду Уинстона Черчилля.

9

Конкорда́т (лат. concordatum – соглашение, от лат. concordo – нахожусь в согласии) – по канонической терминологии договор между Папой Римским как главой Римско-католической церкви и каким-либо католическим государством, регулирующий правовое положение Римско-католической церкви в данном государстве и его отношения со Святым Престолом.

10

Знаменитые советские стайеры 1930-х годов.

11

Фотоаппарат ФЭД – получил своё название по инициативе коммунаров трудкоммунны имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, которые и изготавливали данную копию немецкой версии фотоаппарата «Leica II».

12

КУКС – курсы усовершенствования командного состава.

Content

Станислав Рем
Капкан на маршала

1

2

3

4

Эпилог

Примечания