Джеймс Эйтчесон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Они пришли на рассвете, когда небеса на востоке были еще серыми, и в усадьбе не успел проснуться ни один человек. Вся земля была погружена в сумрак: длинный дом на насыпи, поля вокруг него, лес, река и длинный земляной Вал, протянувшийся от моря и до моря. Они вышли из этого сумрака с мечами, ножами и топорами и подступили к Эрнфорду: несколько десятков мужчин, человек тридцать, скорее всего. На самом деле никто не знал точно, сколько их, потому что к тому времени, когда мы успели проснуться, вооружиться и выступить против разбойников, они уже бежали, ускользнув среди деревьев и прихватив собой семь девушек и женщин из деревни.

Это был уже третий с прошлого месяца подобный набег из Уэльса, и первый, когда нападающие добились успеха. До сих пор наша стража успевала поднять крик, и у нас было время, чтобы отразить их нападение. Несмотря на свою варварскую жестокость, они были трусливыми псами и редко принимали открытый бой, если не были уверены в своем численном превосходстве. Я каждый вечер выставлял часового, но сегодня стражник, похоже, заснул, потому что сигнал тревоги не был подан, пока не послышался шум из деревни.

После себя они оставили троих мужчин, убитых вместе со скотом и гору дымящихся развалин на месте, где когда-то стояли дома. И когда небо над усадьбой посветлело, в воротах моей усадьбы Эрнфорд, моего новоприобретенного дома, уж стояли жители деревни и ждали меня, Танкреда Динана. Они жаждали справедливости, они стремились отомстить, но больше всего они хотели, чтобы их женщины целыми и невредимыми вернулись домой. Как сюзерен я обязан был защитить их и потому приказал моим рыцарям — моим верным паладинам, принесшим мне вассальную клятву — вооружиться и приготовиться к погоне вместе с мужчинами из деревни, решившими присоединиться к ним. Мы пристегнули наши ножны с мечами и ножами к поясам, надели кольчуги и шлемы, а те из нас, кто имел лошадей, оседлали их для дальнего пути. С первыми лучами солнца, озарившими холмы на востоке, мы отправились в погоню за мужчинами, пролившими кровь наших людей.

Но сейчас тени снова начали удлиняться, близился вечер, а мы так и не настигли ни их, ни похищенных женщин. Мы шли по их следу через извилистые долины, через лес с таким густым подлеском, что зачастую не могли разглядеть даже друг друга, и на много миль удалились от нашего дома. Я уже не узнавал ни форму холмов, ни берега реки, и был уверен, что большинство деревенских, которые шли со мной, никогда в жизни не отваживались уходить так далеко из родного края.

— Они ушли, — пробормотал ехавший рядом со мной Серло. — Скоро совсем стемнеет, и мы уже никогда не найдем их.

Он был самым стойким из рыцарей моего Дома, один из трех, живших в моей усадьбе: медвежьего сложения, с крепкими руками и крутым нравом. Он не был быстр ни умом ни телом, но мало кто мог выстоять против его упорной силы, поэтому хорошо было иметь такого человека на своей стороне в любом сражении.

Я бросил на него короткий взгляд, не забывая, что сразу за нами следуют остальные: дюжина мужчин и подростков, которые надеялись на нас, чьи жены и сестры могли лишиться жизни, не говоря уж о чести, если нам не удастся их догнать.

— Мы найдем их, — ответил я. — Мы не для того весь день преследовали этих сукиных сыновей, чтобы сдаться так просто.

Я говорил уверенно, хотя испытывал те же сомнения. С самого утра мы ни разу не останавливались, хотя день стоял очень жаркий даже для середины лета. И все же я до сих пор не имел ни малейшего представления, насколько мы приблизились к цели и где вообще находимся.

Даже к концу дня солнце продолжало жарить нас, как на сковородке, а горячий безветренный воздух лип к телу. Плечи болели под тяжестью кольчуги, сделанной словно из свинца, а не стали. Едва мы отъехали на милю от поместья, как я уже начал жалеть, что надел ее, и испытывал большой соблазн повернуть назад, но с каждым часом наши противники все больше отдалялись от нас, так что я терпел из последних сил. Рубашка и поддоспешник прилипли к коже и, наверное, насквозь пропитались потом, а при каждой остановке в ожидании, пока остальная часть отряда догонит нас, мне приходилось отбиваться от роя мух, неустанно следовавших за мной.

Я взглянул на сутулую, прочно сбитую фигуру Эдды, который остановился шагах в двадцати впереди нас. Он был моим конюхом и самым лучшим следопытом в Эрнфорде, а может быть, и во всем графстве. Сейчас я полностью полагался на него. Он жил в этих краях дольше, чем большинство из нас, и только он один знал, где мы сейчас находимся. По крайней мере, я надеялся, что знал.

Не я один уже готов был поверить в неудачу, но и деревенские мужчины тоже приуныли. Я плохо говорил на их языке, но мне и не нужно было с ними разговаривать, чтобы заметить безнадежность в их глазах, опущенных к земле, в молчании, с которым они брели за мной милю за милей.

— Милорд! — позвал Эдда.

Нагнувшись к земле, он помахал мне рукой. Я нахмурился. Если он потерял след, нам не остается ничего другого, как повернуть назад. Эта мысль принесла мне неожиданное облегчение, но через мгновение я уже презирал себя за слабость. Если мы вернемся домой без женщин, я надолго потеряю с таким трудом завоеванное уважение. Я сгоряча дал клятву найти их, что, наверное, было глупо с моей стороны, но это уже случилось, и я был связан обещанием.

— Что такое? — спросил я, спрыгнув с седла.

Мои ноги погрузились в сырую и мягкую землю. После полудня прошел короткий ливень, и земля под деревьями оставалась влажной, а значит, наши враги вполне могли оставить здесь следы своих сапог и копыт лошадей.

Но он собирался показать мне нечто другое. Он держал на раскрытой ладони плоский предмет длиной не больше среднего пальца: гребешок, сделанный из рога и украшенный зелеными и красными крестами и треугольниками. Я всмотрелся внимательнее: на одном его конце была вырезана крошечная, почти неразличимая буква «Х».

Я взял у него гребень, несколько раз повернул в пальцах и ногтем соскреб грязь, прилипшую к некоторым зубцам.

— Думаешь, он принадлежит одной из женщин? — спросил я, приглушив голос.

— А кому же еще, милорд? — ответил Эдда. Из всех англичан в деревне и поместье он был одним из немногих, кто мог говорить по-французски. — Мы в часе езды до ближайшей деревни.

Он смотрел на меня своим единственным глазом, второй, как я слышал, он потерял в бою много лет назад. На месте глаза остался уродливый черный шрам. Его внешность была поистине устрашающей: вдобавок к потерянному глазу его лицо сильно обгорело с одной стороны и кожа спеклась в огромный белый рубец. Дружелюбием он тоже не отличался: вспыльчивый, он был склонен к приступам гнева, так что находилось мало желающих встать у него на пути. И хотя многие в Эрнфорде побаивались его, мне он казался вполне безопасным, особенно по сравнению с некоторыми из мужчин, рядом с которыми я сражался на протяжении многих лет.

Я мрачно кивнул и убрал гребешок в кожаный кошель для монет. По крайней мере, мы на верном пути. Но был ли это добрый знак или дурной, я еще не знал.

— Вперед, — приказал я остальным, как только вернулся к лошади. Я вскочил в седло и, чувствуя прилив новых сил, ударил лошадь пятками в бока. — Мы догоняем их.

Вскоре тропа свернула и повела нас вверх по крутому склону, поэтому нам пришлось спешиться и вести своих лошадей в поводу. Солнце опускалось прямо перед нами, так что всякий раз, как ветерок раздвигал листву, потоки золотого света слепили глаза. Лес был наполнен неумолчным гулом: щебетом птиц, преследовавших друг друга между деревьями, жужжанием насекомых, вьющихся перед моим лицом. И все же мне казалось, что здесь стоит странная тишина, никаких признаков человека, кроме нас. Моя правая рука зудела, а пальцы сжимались, готовые обхватить рукоять меча. Я никогда особенно не любил лес. Здесь легко потеряться в двух шагах, а между папоротниками, низкими ветвями и стволами упавших деревьев слишком много удобных мест для засады.

— Будьте наготове, — приказал я Серло и двум другим моим рыцарям, молодому Турольду, всегда готовому к хорошей драке, и Понсу, чей взгляд был остер и холоден, как сталь в его ножнах. Они были не самыми лучшими фехтовальщиками, которых я знал, и не самыми лучшими наездниками, но все вместе составляли немалую силу. Зная их всего лишь год, я уже готов был доверить им свою жизнь. Они принесли мне присягу, посвятили мне свои мечи, так что мы были связаны друг с другом, а наши судьбы неразрывно сплетены между собой.

Солнце опустилось еще ниже, тени удлинились, и оранжевый свет мерцал кое-где между стволами. Вскоре нам придется поворачивать назад либо останавливаться на ночлег. Невдалеке слышалось уханье совы, начинающей свою охоту. В глубине души я уже начал сомневаться в успехе нашей погони, как вдруг шедший передо мной Турольд резко остановился.

— Что случилось? — спросил я.

Он не взглянул на меня, напряженно всматриваясь во что-то далекое справа от нас.

— Кажется, я что-то услышал.

— Не придумывай, малец, — сказал Понс. — Наверное, это был просто ветер.

— Или олень, — предположил Серло.

— Это не ветер… — начал Турольд.

— Тихо. — Я поднял руку, приказывая им замолчать. — Слушайте.

Я всегда считал, что хорошо слышу, но у Турольда слух был просто волчий; когда он думал, что что-то слышит, чаще всего оказывался прав. К своим восемнадцати годам он был чуть выше подростка, но имея за спиной уже несколько сражений, был опытным бойцом, а там, где ему не хватало умения, добирал отвагой и наглостью.

Я замер, положив руку на гриву коня, едва дыша, наверное. Сначала не было ничего, кроме тишины. Воздух под лиственными сводами потемнел, птицы примолкли, и я уже собирался отдать приказ двигаться дальше, когда звук повторился: голос, возможно, не один, и смех, тоже отдаленный и тихий, но определенно смех. Как далеко и в каком направлении, трудно сказать. Звук странным образом проходит между деревьями. Я не мог ничего разглядеть сквозь густой подлесок, хотя догадывался, что источник звука не мог находиться дальше пары сотен шагов от нас.

— Слышите? — спросил Турольд, понизив голос.

Я чувствовал, как сердце подпрыгнуло у меня в груди. Конечно, я понятия не имел, те ли это люди, которых мы преследовали, но это были первые признаки человеческого присутствия после многих часов пути. Ветер снова принес голоса, немного севернее, подумал я, с холма.

— Оставайся здесь с остальными, пока я не подам сигнал, — сказал я Эдде.

Он молча кивнул. Убедившись, что ножны прочно закреплены у меня на поясе, я сделал знак моим рыцарям следовать за мной и направился на звук голосов. Наклоняясь под низкими ветвями и выбирая дорогу среди папоротников, я уже чувствовал, как упруго напрягается тело в предвкушении боя, но все же помнил, что мы должны двигаться тихо, и принуждал себя идти медленно и осторожно, чтобы не наступить на сухую ветку или что-то еще, что может выдать нас.

Мы поднимались вверх по склону. Постепенно голоса становились все отчетливее. Их речь была мне незнакома: не французская, не бретонская, не латынь. Она казалась и не английской, насколько я знал этот язык, разве что это был диалект, не слышанный мной ранее.

Наконец я заметил движение. Примерно через двадцать шагов впереди деревья расступались, образуя поляну, посреди которой вокруг небольшого костра сидела группа мужчин. Я остановился перед упавшим поперек нашего пути деревом, присел за ним и махнул рукой своим парням тоже опуститься на землю. Я положил руку на шероховатый ствол, а вторую на рукоять меча. Запах влажной земли наполнил ноздри.

— Что дальше? — прошептал Серло.

Их было больше, чем я думал: человек десять, по крайней мере, и я не сомневался, что были и другие, которых я не мог разглядеть из своего убежища. Большинство мужчин носили длинные усы, впрочем, как и многие народы этого острова, но их подбородки были чисто выбриты, а волосы коротко острижены над ушами. Все были одеты в любимые валлийцами широкие клетчатые штаны. У того, кто оставался стоять, через спину был перекинут топор, и я заметил несколько круглых щитов, прислоненных к деревьям на краю поляны. Стало быть, они были воинами. Но сквозь ветви и бьющее прямо в глаза солнце мне было трудно разглядеть что-либо еще.

— Надо подойти ближе, — сказал я.

— Ближе? — повторил Понс, забыв понизить голос.

Должно быть, он понял, что говорил слишком громко, потому что бросил на меня виноватый взгляд.

Я посмотрел на него и приложил палец к губам. Не говоря ни слова, мы встали и начали обходить поляну, держась в тени деревьев. Я разглядел неуклюжие палатки, разбитые на противоположной стороне, спокойно пасущихся невдалеке лошадей и семерых женщин, сидевших в центре поляны. Они сидели на голой земле, низко склонив головы, со связанными за спиной руками.

Мы нашли их. Погоня заняла целый день — казалось, мы преследовали их через половину острова — но мы сделали это.

Хотя праздновать было еще рано, впереди была самая трудная часть работы. И мое сердце упало, поскольку внимательно осмотревшись по сторонам, я насчитал на поляне не меньше шестнадцати валлийцев. Слишком много, чтобы вступать в открытый бой, особенно когда только горстка из нас умеет пользоваться мечом должным образом. Так что единственным способом справиться с ними было внезапное нападение.

Я оглянулся в сторону, откуда мы пришли, но основной части нашего отряда не было видно за деревьями. Я повернулся к Турольду.

— Иди, — приказал я ему, — скажи Эдде привести сюда всех остальных.

Он кивнул, и, отправившись вниз по склону, вскоре исчез в зарослях.

— Теперь подождем, — сказал я, пригнувшись к земле и стараясь сидеть неподвижно, хотя было непохоже, что валлийцы опасаются нападения.

Некоторые из них то и дело прикладывались к кожаным флягам, в то время как другие чистили зубы молодыми веточками или натирали их лоскутами ткани. Похоже, они очень заботились о своей внешности, а зубами были одержимы больше, чем бессмертной душой. Время от времени кто-то из них бросал взгляд через плечо на женщин или отходил от огня, чтобы проверить лошадей. Большинство из них отстегнули свои ножны и положили копья на землю, чего я никогда бы не позволил сделать моим людям, но возможно, они тем самым дали нам необходимый шанс. И с чего бы им было ожидать неприятностей? Валлийцы наверняка были уверены, что мы давно отказались от погони, и это было их главной ошибкой.

Я огляделся в поисках того, кто мог быть похож на их вожака. Это было нелегко, потому что все они были одеты одинаково, ни один не имел кольчуги, и только немногие выглядели так, будто могли носить шлемы. Но когда тот с топором обернулся, я разглядел у него на шее толстую серебряную цепь и золотое кольцо, которое он гордо демонстрировал, скрестив на груди руки. Какая-то жидкость, скорее всего пиво, капала с его мокрых усов. Ну что, дружок, убью тебя первым.

— Вот они, — пробормотал Серло у меня над ухом.

Я посмотрел вверх и увидел возвращающегося Турольда. За ним шел Эдда, а дальше остальные мужчины. Я стиснул зубы, молясь про себя, чтобы они помалкивали, потому что малейший шум мог выдать нас. Но воздух звенел от смеха валлийцев, и они, казалось, ничего не слышали.

Один за другим крестьяне подходили и садились на землю рядом с нами: четырнадцать копий в дополнение к нашим четырем мечам. Я мог только надеяться, что их будет достаточно. Турольд присел рядом с нами:

— Каков наш план?

— Мы могли бы обойти их с двух сторон и добить в середине, — предложил Серло.

Я покачал головой. Для атаки с двух сторон нам требовалось гораздо больше людей, чем мы имели, да и времени тоже. Чем больше времени мы потратим на подготовку, тем больше вероятность, что нас обнаружат.

— Будем нападать все вместе, — сказал я, убедившись, что все мои люди слышат меня. — Мы четверо пойдем впереди и постараемся убить как можно больше при первом натиске. Если повезет, к тому времени, как они сообразят, что происходит, у нас уже будет численный перевес.

Вряд ли это был очень хитроумный план, но я не мог придумать ничего лучше. Наверное, они тоже, потому что все молча согласились со мной.

Я повторил инструкции Эдде, который пересказал их своим соотечественникам на их языке, когда они собрались вокруг него. Мой щит висел на длинном ремне у меня за спиной, я перекинул его на плечо, продел руку сквозь кожаные петли, потом поправил шлем, проверив, чтобы наносник не елозил перед глазами.

До противника оставалось не больше двадцати шагов, мы должны были очень быстро преодолеть это расстояние, чтобы сохранить за собой преимущество внезапности. Я не сомневался, что это возможно, потому что всем валлийцам требовалось время, чтобы вскочить на ноги и найти свое оружие, прежде чем принять бой. Но все же мы должны были выбрать правильный момент, когда враги совсем позабудут об осторожности.

— Хильд, — произнес один из крестьян у меня за спиной.

Это был Лифинг, сын мельника, угрюмый парнишка с желтыми, как солома, волосами. Он встал, глядя вперед, и намеревался идти к поляне. Я успел схватить его за плечо и одновременно зажать рот, чтобы он не закричал во весь голос.

— Тихо, — прошипел я. — Еще рано.

Он попытался бороться, но я был сильнее, и в конце концов он сдался. Эдда пробормотал что-то мальчишке на ухо: перевел мой приказ, догадался я. Я посмотрел в сторону противника, надеясь, что нас никто не слышал, и заметил то, что так взволновало его. Рыжий валлиец отошел от огня, приблизился к кучке женщин и попытался оттащить от них одну из младших. Точно, это была Хильд. Теперь я узнал ее, потому что их с Лифингом часто видели вместе в Эрнфорде, хотя до этой минуты я был не состоянии распознать ее среди остальных женщин. Ее волосы растрепались и закрыли лицо, она визжала и пыталась отбиться ногами. Кажется, ее мучитель, получал удовольствие от сопротивления, потому что по его лицу расползлась широкая ухмылка. Когда она, получив оплеуху, упала на колени, я был вынужден снова схватить мальчика, чтобы удержать его на месте.

Одна из пожилых женщин бросилась на помощь Хильд и, несмотря на связанные руки, попыталась укусить валлийца, но он оттолкнул ее и бросил лицом на землю, вызвав смех своих друзей, которые обернулись, чтобы наблюдать за происходящим. Словно это была игра, они начали выкрикивать непонятные слова, скорее всего подбадривая рыжего и оскорбляя женщин. Хильд на спине пыталась отползти прочь. Смеясь, валлиец пнул ее ногой в бок, и она скорчилась на траве.

— Хильд, — снова крикнул Лифинг. С неожиданной силой он вырвался из моих рук и бросился вперед. — Хильд!

— Лифинг… — начал я, но останавливать его было слишком поздно.

Проклиная глупого мальчишку, я вскочил на ноги и, звеня сталью, выхватил меч из ножен.

— В атаку! — позвал я.

Мы все, как один, бросились вперед из лесного сумрака, крича по-французски и по-английски, объединенные одной целью, потрясая поднятыми к небу клинками мечей и наконечниками копий.

— Бей их, — орал я. — Мочи эту сволочь!

Я увидел испуганные лица противников и почувствовал прилив радости, потому что понял: все произойдет быстро. Я устремился к их предводителю, который стоял передо мной, слишком ошарашенный, чтобы успеть поднять оружие или даже двинуться с места. В мгновение ока я оказался перед ним и воткнул меч ему в живот, так что он был мертв, прежде чем понял, что произошло. Прежде, чем я успел высвободить меч из раны, прежде чем кровь брызнула на траву, на меня бросился следующий: я ударил его в лицо острым краем щита, и он с криком повалился мне под ноги.

Остальные спешили подняться, схватить свое оружие, но было слишком поздно. С каждым толчком, каждым выпадом, усвоенным во время долгих часов тренировок, привычный ритм все больше овладевал моим телом, я действовал, не задумываясь и не колеблясь. Новый противник поднял меч против меня, но это было мужество отчаявшегося человека, и я легко уклонился от его клинка, прежде чем ударить его поперек плеча и шеи. Вокруг началась настоящая бойня. Сверкали мечи и копья, в ушах звенело от скрежета стали о сталь, воздух был насыщен густым смрадом вспоротых кишок. Уже пятеро валлийцев валялись на земле убитыми или ранеными, и только один из наших, насколько я мог видеть, был убит.

— За Святого Уана и короля Гийома, — крикнул я. — За Нормандию, Англию и Эрнфорд!

Я заметил вспышку света справа и успел повернуться как раз вовремя, чтобы отразить новый натиск врага. Подняв щит, я парировал удар, клинок отскочил от железной шишки, плечо задрожало от напряжения, но прежде чем мой противник успел изготовиться к новой атаке, я бросился на него и выбил из равновесия. Он рухнул на землю и выпустил оружие из рук. Все, что я успел заметить, стоя над ним, это его рыжие волосы. Он встретился со мной взглядом, но только на один миг. Он даже не успел испустить крик, когда мой меч прошел между его ребер и вонзился в сердце.

Я огляделся вокруг в поисках следующей жертвы, но бойцы рассредоточились по поляне, и рядом со мной не было никого, ни врага ни друга. Никого, кроме девушки по имени Хильд, которая, не глядя на меня, с полными слез глазами стояла на коленях рядом с одним из трупов. Ее лицо и платье были испачканы кровью, и на мгновение я подумал, что ранил ее, пока не взглянул на тело и не понял, что оно принадлежит Лифингу. Его глаза были закрыты, а туника вся пропитана кровью из зияющей в груди раны. Эта рыжая сволочь успела достать его.

— Мне жаль, — сказал я Хильд, хотя эти слова ничего не значили для не.

Я должен был защитить Лифинга, подумал я, защитить от себя самого. Мне следовало знать, что он попытается спасти свою женщину, так же, как на его месте сделал бы и я сам.

У меня не было времени сожалеть о нем, потому что бой еще не был закончен. По ту сторону костра кони валлийцев, напуганные шумом, поднимались на дыбы и, пытаясь освободиться, дергали веревки, которыми были привязаны к деревьям. Паника охватила и самих валлийцев, которые, увидев убитыми своего предводителя и нескольких товарищей, желали теперь избежать их участи. Некоторые пытались бежать, их преследовал Серло с большей частью нашего отряда, остальные продолжали сражаться, надеясь отбиться, но они не могли выстоять против таких умелых бойцов, как Понс с Турольдом, и их число быстро сокращалось. Наконец, их осталось всего шестеро, вставших в кольцо спиной к спине и выставивших перед собой копья. Но нас было много, а их слишком мало; они понимали безнадежность своего положения, и потому, переглянувшись, позволили своему оружию упасть на землю.

Я приказал выстроить их в линию и поставить на колени. Тем временем крестьяне бросились к своим бабам, чтобы развязать веревки и обнять покрепче. Всего час назад они почти потеряли надежду когда-либо увидеть их снова, но теперь вновь обрели друг друга. Вряд ли я мог представить себе их радость, мне не приходилось возвращать утраченных близких.

Понс кивнул в сторону тех, кто сдался:

— Что будем делать с ними?

Я посмотрел на каждого из них и увидел в их глазах страх. Но сегодня они убили нескольких моих людей, и я не был склонен к милосердию.

— Оставь их пока, — сказал я, а потом обратился к валлийцам: — Кто-нибудь из вас говорит по-французски?

Сначала никто из них не ответил, и я собирался повторить свой вопрос на английском языке, когда один заговорил. Наверное, он был младшим из всех, одного возраста с Лифингом, подумал я: тощий парень с гладкими волосами. Возможно, это был его первый набег.

— Я, — сказал он дрожащим голосом.

Звеня кольчугой при каждом шаге, я подошел и встал перед ним.

— Кому ты служишь?

Он опустил глаза.

— Риваллону ап Кинвину, господин.

— Риваллону? — переспросил я.

Я уже слышал это имя раньше, но он был всего лишь одним из валлийских князьков, что правили по ту сторону Вала. Правда, я еще слышал, что он называет себя королем, но откуда взяться королям в этой глуши? До сих пор я не встречал ни одного человека, видевшего Риваллона живьем.

— Это он послал вас?

Мальчик осторожно кивнул, словно не совсем уверенный, правильный ли это ответ.

— Вы взяли то, что не принадлежит вам, — произнес я достаточно медленно, чтобы он мог понять меня. — Смерть твоих товарищей будет честной ценой, которую вы заплатите за свои преступления.

Он кивнул, но промолчал. Совсем молодой, он хранил хладнокровие лучше многих мужчин, вдвое старше его.

— Возвращайся к своему господину и скажи ему, что вы проиграли. Расскажи ему, что здесь произошло, и назови имя Танкреда Динана. Если тебе повезет, он пощадит твою жизнь, как это сделал я. Ты понял?

— Да, господин. — Я видел, как дернулся его кадык, когда он сглотнул, но он не двигался.

— Теперь иди, — сказал я, — пока я не передумал.

Он вскочил на ноги и мгновение колебался, глядя на своих соотечественников. За их спинами сверкали клинки моих людей, они низко склонили головы и ждали в молчании. Должно быть, он наконец понял, что его может постигнуть та же участь, потому что отбросил колебания и бросился прочь с поляны на запад в сторону умирающего в глубине леса света. Я помахал рукой Серло и Эдде, чтобы они пропустили его, а затем отправился обследовать валяющиеся на поляне трупы, чтобы посмотреть, было ли на них что-нибудь ценное.

— А что насчет остальных? — окликнул меня Понс. — Собираетесь взять их с собой, милорд?

Я посмотрел в сторону Хильд, обнимающей безвольное тело Лифинга, слезы текли по ее щекам. Я вспомнил тех людей в Эрнфорде, чьи жизни были прерваны еще до восхода солнца, и подумал, что слишком много семей будет скорбеть о них. Они были добрыми христианами и не заслуживали такой смерти.

Поэтому я знал, что должно быть сделано.

— Убейте их, — сказал я, не оборачиваясь. — Убейте всех.

Они были воинами, как и мы, и должны были уметь встречать свою смерть с достоинством. Тем не менее, когда настал их конец, они кричали, как обыкновенные крестьяне, и я надеялся, что мальчик, бегущий к своему господину, хорошо слышал эти крики и понимал, как повезло ему на этот раз.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мы не могли задерживаться там надолго. Среди холмов могли затаиться другие валлийцы — друзья и братья тех, кого мы убили — и если мальчишка вернулся к ним, а не к своему господину, они рано или поздно захотят отомстить нам. Хотя все мы очень устали, и было уже поздно, я знал, что нам еще нельзя отдыхать.

Прежде чем уйти, мы переловили лошадей противника и обыскали их лагерь на предмет чего-нибудь полезного или ценного. Мужчины имели право на собственность убитых ими врагов, но серебро и драгоценности надлежало отдать мне. Всего нам удалось найти тридцать девять пенни, которые я собирался позже разделить между моими рыцарями. Так как я лично убил вражеского предводителя, то заявил, что имею право на его серебряную цепь и золотое кольцо, в то время, как наши люди спорили друг с другом из-за шлемов, ножей, щитов и прочего оружия, а так же брошей, туник и даже обуви. Я заметил, как Эдда застегивал на себе добротный зеленый плащ, отделанный чем-то вроде меха выдры, а один из крестьян пытался застегнуть на себе пряжки кожаного доспеха, явно слишком узкого.

Всю найденную пищу я разделил на равные части, хотя ее было совсем немного: пара десятков хлебцев размером с мой кулак, горсть маленьких шариков сыра и немного ягод и орехов. Это нельзя было назвать пиром, учитывая, что нам надо было наполнить два десятка пустых желудков, но было больше, чем каждый из нас съел за весь день, так что всем немного полегчало.

Мы оставили место бойни и с чувством облегчения направились по собственным следам обратно на восток. С наступлением ночи идти стало труднее; месяц был слишком тонким, а наплывающие облака заслоняли тусклый свет звезд. Цепочка бредущих друг за другом людей растягивалась все шире, и уже несколько раз те, кто шел впереди, были вынуждены остановиться, чтобы дать возможность отстающим подойти ближе.

— Скоро они не смогут идти дальше, — сказал мне Эдда, когда мы остановились пополнить запасы воды у ручья. — Женщинам пришлось многое вынести. Им надо отдохнуть.

Я оглянулся на наших спутников, хотя было слишком темно, чтобы разглядеть что-то, кроме смутных силуэтов. Колонну замыкали Серло с Турольдом, которые прилагали все усилия, чтобы заставить идти выбившихся из сил людей, я узнал их по блеску кольчуг. Перед ними ехали женщины на вновь приобретенных лошадях, в то время как мужчины шли либо впереди либо рядом, направляя животных между камней и поваленных деревьев, перегородивших путь. В середине ехала Хильд. Ее голова была низко опущена, конечно, для того, чтобы остальные не видели ее слез.

— Пока мы не можем остановиться, — сказал я.

Мне совсем не нравилось задерживаться во вражеской стране. В лучшем случае, нам придется сделать еще три или четыре мили.

— Мы должны хотя бы перебраться через Вал.

Земляной Вал Оффы[1] был древней границей между Англией и Уэльсом, построенным еще во времена легендарного короля Мерсии, правившего, как мне рассказывали, в здешних краях триста лет назад. За ним лежали дружественные земли, здесь же ничто не могло гарантировать нам безопасности, так что я мог почувствовать себя уверенне, только добравшись до Вала.

— Посмотрите на них, милорд, — возразил Эдда. — Они уже на ногах не держатся.

Я стиснул зубы, в глубине души понимая, что англичанин прав. Не у всех оставались силы, чтобы идти еще несколько часов, и никакими уговорами невозможно было придать им бодрости. Последнее, что я хотел, это потерять еще кого-либо из моих людей. Поэтому, хоть слова Эдды не понравились мне, я не стал с ним спорить.

— Ладно, — согласился я. — Поднимемся на этот холм и там остановимся.

Эдда передал мои слова своим соотечественникам, и как только отставшие догнали нас, мы пересекли ручей и начали подъем по склону, пока не нашли подходящее место для лагеря рядом с родником, с хорошим обзором во все стороны. Нескольких палаток, захваченных у врага, было недостаточно, чтобы вместить всех, но ночь стояла тихая и безветренная. Если не пойдет дождь, деревья будут для нас достаточно надежным убежищем.

До сих пор мне удавалось преодолевать усталость, но теперь начало сказываться напряжение этого дня. Мои веки отяжелели, руки и ноги болели, но я все же заставил себя бодрствовать. Кто-то должен был нести стражу, а я никому не доверял больше, чем себе. Взяв Серло для компании, я решил нести караул в первые часы.

Стояла ночь. Только журчание родника и тихая песня стали под точильным камнем в руках Серло нарушали молчание окружающего мира. Внизу в долине между деревьями мелькали летучие мыши, они внезапно бросались к земле, а потом, извернувшись в полете, снова скрывались в тени. Больше не было заметно никаких признаков движения. Я сидел на земле, скрестив ноги, все еще в кольчуге, и прихлебывал пиво из кожаной фляги, отнятой у врага. Оно было горьковатым и не совсем в моем вкусе, но валлийцам этот напиток, похоже, нравился.

— Милорд? — сказал Серло через некоторое время.

Он сидел рядом со мной, хотя и повернувшись спиной, и равномерно проводил точильным камнем вдоль лезвия клинка.

— Да? — откликнулся я.

— Эти люди, которых мы убили сегодня, сказали, что их отправил король Риваллон…

— И что?

— Как вы думаете, это они напали на нас на прошлой неделе?

Возможно, его так же интересовало, были ли это те же люди, что пришли в полнолуние две недели назад, или в прошлом месяце, или за месяц до того.

— Я не знаю, — сказал я.

Это было возможно, хотя я с трудом мог поверить такому предположению. Уэльс был беззаконной страной, где люди поступали так, как им заблагорассудится, где клятвы и союзы разрушались по собственному желанию; земля, где каждый год появлялись новые князья, где человек, утвердивший свою власть в одной долине, уже смел называть себя королем. Чтобы поверить в целенаправленность этих набегов, нужно было предположить, что за ними стоит единая дальновидная воля. Большинство из них шли сюда только за овцами и женщинами. И за серебром, если повезет.

Но тогда почему эти сказали, что были посланы самим Риваллоном? Группа из полутора десятков мужчин была слишком мала, чтобы причинить серьезное беспокойство, поэтому, встретив мало-мальски существенное сопротивление, все, что они могли сделать — это бежать. Просто сегодня они не успели. Поэтому, перебив их, мы послали предупреждение их господину.

— Они осмелели, — сказал Серло, и хотя он сидел спиной ко мне, я явственно представил себе его сосредоточенный хмурый взгляд. — Там что-то назревает, что-то серьезное. Разве не так, милорд?

Я задумался. Если не считать набегов, прошлый год оказался довольно спокойным. Хотя до нас доходили слухи о бунтах то в одной, то в другой части королевства, это были, как правило, местные неурядицы, и их можно было легко уладить. От северных мятежников, скрывающихся в лесах и горах Нортумбрии, не было никаких известий. Так же не было ничего слышно об Эдгаре Этлинге, человеке, которого я поклялся убить, и который стал причиной гибели моего господина в прошлом году в Дунхольме. Он был где-то там с ними, но никто не мог сказать, где именно, и хотя многие подозревали, что он сделает новую попытку завладеть короной, не было слышно ни слова ни о его людях, ни о кораблях.

Много месяцев прошло с той зимы, вполне достаточно, чтобы подготовиться к новой кампании, и я ни на миг не сомневался, что Этлинг, что-то замышляет. Поэтому какая-то часть меня не могла не разделять подозрения Серло. При одной мысли об этом моя правая рука зачесалась. Слишком давно у меня не было возможности проверить ее в бою, то есть в настоящем сражении, а не в тех коротких стычках и набегах, которыми докучали нам назойливые валлийцы в этом пограничном краю. Я тосковал по звону стали о сталь, приливу горячей крови, восторгу атаки, дружному топоту копыт, тяжести копья в руке, готовности нанести удар, единому кличу, когда мы все вместе мчались на сомкнутые щиты врага. Жажда крови. Радость сражения.

— Милорд? — Снова позвал Серло.

Но у меня не было ответа для него. Вместо этого я передал ему флягу, из которой пил.

— Держи. Попробуй валлийское пойло. Мне нужно отлить.

Я отошел чуть ниже по склону к наклонившейся над ручьем иве, но не так далеко, чтобы потерять из виду палатки наверху. Моя правая нога онемела от долгого сидения, и пытаясь размять ее, я шел, слегка прихрамывая.

Я подошел к ручью и уже собирался развязать штаны, когда слабый ветерок донес до меня звуки рыданий. Нахмурившись, я нырнул под ветви и, отводя их от моего лица, двинулся в сторону шума. Далеко идти не пришлось. В десяти шагах от меня, закрыв лицо руками, на коленях стояла Хильд.

Как ей удалось незаметно проскользнуть мимо нас с Серло? Наверное, пока мы говорили, подумал я, и про себя обругал за невнимательность. Если я не могу уследить за собственным лагерем, что помешает противнику застать нас врасплох?

Она увидела меня, стоящего под деревом, и испуганно вскочила на ноги, стряхивая грязь с юбки и быстро бормоча что-то непонятное. Это была невысокая худенькая девушка, незамужняя, судя по распущенным волосам, и достаточно привлекательная, даже с царапинами на щеке.

— Не бойся, — сказал я, поднимая верх ладони, чтобы показать, что не собираюсь причинить ей зла.

Ей было, вероятно, лет шестнадцать или семнадцать, хотя я никогда не умел правильно угадывать возраст. Я попытался вспомнить, чья она дочь, но не смог.

Она не двигалась, словно вросла ногами в землю. Я чувствовал, что должен сказать что-то еще. Весь прошлый год я учился говорить по-английски, но сейчас мне пришло на ум всего несколько слов.

— Не бойся, — повторил я и совершенно не был готов, когда она снова залилась слезами и обняла меня.

Я был слишком удивлен, чтобы сделать что-нибудь, и потому стоял на месте, а она вцепилась в меня скрюченными пальцами и уткнулась лицом в плащ.

— Лифинг, — повторяла она, всхлипывая. — Лифинг.

Я почувствовал укол сожаления. Мы не имели возможности отвезти тело за много миль обратно в Эрнфорд, и не успели даже вырыть ему достойную могилу, поэтому у нас не было иного выбора, как оставить его там на съедение волкам и воронам.

И все же я понимал, что значит потерять близкого человека. В ту ночь, когда мой господин погиб от рук нортумбрийцев, я так же потерял Освинн. У меня не было возможности ни попрощаться, ни сказать, как много она на самом деле значила для меня, и теперь этот шанс был утрачен навсегда. Время от времени она по-прежнему приходила ко мне во сне: черные волосы, не связанные и ничем не скрепленные, свободно разметавшиеся по плечам и белой груди, нежные объятия, которые я никак не мог забыть. Но больше всего я тосковал не по ее дикой красоте, а по силе воли, гордости и бесстрашию даже перед лицом самых необузданных из моих соратников-рыцарей. Может быть, мужчины и правят миром, но женщины правят сердцами мужчин, и я никогда не знал женщины, подобной Освинн. Хоть наше время вместе и было недолгим, и многое изменилось с тех пор, одно оставалось неизменным — моя скорбь по ней.

Именно в этот момент я вспомнил о маленьком гребешке с вырезанной на нем буквой «Х», который Эдда нашел на мокрой земле, и который до сих пор лежал в моем кошельке.

Я осторожно отцепил от плаща руки Хильд, потом отстранил ее от себя и вытащил кусочек рога.

— Наверное, это твое.

Ее глаза, распухшие от долгих слез, широко раскрылись. Она взяла у меня гребень и обеими руками прижала к груди, прежде чем поднести его к губам. Я подумал, что, должно быть, это Лифинг подарил ей гребешок. Как много, наверное, пришлось ему работать и как долго откладывать каждую монетку, чтобы купить ей этот подарок и завоевать ее любовь. И несмотря на все его усилия, они оба не получили ничего. Может быть, он будет ждать ее в конце пути, как, я надеялся, ждет меня Освинн.

Она что-то пробормотала: слова благодарности, а может быть, молитву. Вдалеке взвыл волк, на его призыв ответил второй, потом третий. Стая возвращается с охоты, подумал я. Совсем как мы.

— Ну, — сказал я, — здесь небезопасно.

Она смотрела в сторону ручья, глядя как вода крутится между камнями. Я не знаю, слышала ли она меня, но я положил руку ей на плечо, и она посмотрела мне в глаза.

— У нас впереди долгая дорога, — сказал я. — Тебе надо отдохнуть.

Не говоря ни слова, она кивнула. Бросив на меня последний горестный взгляд, она склонила голову и ушла.

* * *

Было уже поздно, когда мы вернулись домой на следующий день. Со стертыми ногами, с добычей и женщинами, мы шли медленнее, чем мне хотелось, но наконец лучи уходящего солнца осветили вершину Красного Холма — Red Dun, как называли его крестьяне, живущие у его подножия. Его поросшие густым лесом склоны отмечали западную границу моих владений, и я знал, что нам осталось пройти совсем немного. Вскоре мы вышли из его тени, и перед нами заколосились поля густой, но еще зеленой пшеницы, а за ними серебрилась лента реки, извивающейся по всей долине. Дома и лачуги, стоящие на берегах, струи дыма, поднимающиеся над соломенными крышами. Чуть выше за ними располагались конюшня и амбар, скотный двор и курятник, пустой пока дом для слуг, которые вместе с домом управляющего и Большим Залом в центре были окружены сухим рвом и деревянным частоколом.

Эрнфорд. Усадьба, которую дал мне мой новый лорд Роберт Мале. Место, которое я теперь называл домом, хотя это и казалось странным, когда я оглядывался назад на свою прошлую жизнь. Конечно, тогда я не мог знать, что ждет меня впереди, какой путь избран для меня Богом, так что, может быть, Танкред Динан, живущий в собственном доме, был естественным этапом моей жизни. Кроме того, к этому лету — двадцать седьмому моей собственной жизни и одна тысяча семидесятому от Рождества Господа нашего — я уже провел в усадьбе больше года. Точнее, пятнадцать месяцев прошло с того дня, когда король Гийом одержал победу при Эофервике,[2] когда мы разгромили английских мятежников и их предводителя, самозванца Эдгара и оттеснили их из города в их северные норы. Тогда я был простым рыцарем на службе у моего господина, приведенным к присяге и жаждущим битвы ради свершения мести и возможности показать себя. Теперь я был господином в собственном феоде с крестьянами, землей и домом под защитой частокола, с верными рыцарями, носящими мой герб.

Ветер налетал порывами с запада. Над воротами зала развевался мой стяг: черный ястреб на белом поле. Когда-то он был символом моего прежнего господина, графа Нортумбрийского, до того дня, когда он встретил свой конец под мечами мятежников, и из уважения к нему я выбрал ястреба к качестве собственного герба. Роберт де Коммин научил меня владеть мечом, стал мне взамен отца и помог стать тем человеком, которым я был сейчас. В ответ я поклялся служить ему до смерти, и я надеялся, что взяв своим знаменем ястреба, продолжаю служить его памяти.

Рог Понса издал могучий рев, так что крестьяне, не заметившие нас издали, вполне могли подумать, что это враг вернулся для нового нападения. Но когда мы приблизились к деревне, поднялся радостный крик, и молодые и старые бежали нам навстречу с полей и из домов, бросив телеги с волами, и косу, и прялку, чтобы приветствовать нас. Дети, вопя от счастья, бросались к своим матерям и обнимали их за ноги, в то время как другие спасенные нами женщины бежали к мужьям и отцам, которые были слишком стары или немощны, чтобы пойти с нами. Повсюду мужчины и женщины обнимали друг друга и плакали слезами счастья, радуясь, что остались в живых.

Турольд улыбнулся мне, а я улыбнулся ему. Семейная жизнь была для меня тайной. У меня самого ее никогда не было, отец с матерью умерли, когда я был еще слишком мал. Но это зрелище не могло не тронуть сердца.

Мужчины старались коснуться наших рукавов и плащей, когда мы ехали сквозь толпу. Другие опускались на коленях прямо в грязь, повторяя слова, которые я воспринимал, как слова благодарности. Наконец их стало так много, что мой конь едва мог идти, и мне пришлось спуститься с седла, чтобы вести его в поводу.

— Hlaford Tankred![3] — крикнул Эдда, подняв кулак к небу.

Его слова были подхвачены другими людьми и повторялись, пока все вокруг не начали петь в один голос:

— Hlaford Tankred!

А потом посреди толпы я увидел Леофрун. Ее каштановые волосы свободно лежали по плечам, как мне всегда нравилось, и сияли в лучах заходящего солнца. Она мягко улыбалась, и в ее глазах стояли слезы радости. Я сунул кому-то в руки поводья моей лошади, когда она бросилась ко мне. Приняв ее в свои объятия, я крепко прижал ее к себе.

— Вас так долго не было, — сказала она по-французски. — Я думала, что вы уже не вернетесь. Я рада, что теперь вы в безопасности.

— Я тоже, — с улыбкой ответил я.

Ее щеки пылали, а живот показался мне больше, чем два дня назад. Она уже несколько месяцев носила ребенка, и я считал, что ее время придет уже скоро, к концу лета самое позднее. Я волновался, как и она сама. Хотя я думал, что она заботилась обо мне больше, чем я заслуживал, она делала меня достаточно счастливым, и я не хотел потерять ее. Она была сильной и телом и духом, с широкими бедрами, которые должны облегчить роды, но я все равно беспокоился.

Положив одну руку на живот, а другой вытерев слезу, катившуюся по ее щеке, я осторожно поцеловал ее.

— Те люди, — сказала она, — они?..

— Да.

— Все?

— Все.

Она кивнула, как будто пытаясь осознать этот факт, а потом закрыла глаза и обняла меня.

— Я рада, что ты вернулся.

* * *

Прежде всего, мы похоронили троих, убитых во время нападения валлийцев: отца и двух его сыновей. Мы положили их в землю рядом с его женой, которая умерла прошлой осенью от оспы. Эрхембальд, священник, выполнил все обряды, в то время, как жители деревни молча стояли рядом; после чего он сказал несколько слов о Лифинге, предлагая утешиться мельнику Нортмунду, его жене и Хильд. Никакая скорбь не вернет его обратно.

Правильно было помянуть тех, кто погиб, но, тем не менее, у людей была причина порадоваться своему счастью. И к тому времени, когда день перешел в сумерки, жители Эрнфорда собрались, чтобы отпраздновать благополучное возвращение. На берегу реки развели большой костер, и все собрались вокруг него. Я велел принести из кладовой соленую говяжью ногу и положил ее на длинный стол среди ломтей копченой рыбы, выловленной около плотины, головок сыра, караваев свежего хлеба, горшками меда с моей пасеки, кувшинами эля, бочкой сидра, привезенной из Нормандии и бочонком вина из самой Бургундии. Вот так мы пировали, наполняя воздух смехом и радуясь с трудом завоеванной победе.

Дети гонялись друг за другом вокруг костра, боролись на земле, играли на мелководье, брызгаясь водой, пока не промокли до нитки. Мужчины плясали со своими женщинами, по всей долине разносились веселые песни, которые наяривал на своей кротте[4] старик-свинопас Гарульф. Говорят, его научил играть его отец-валлиец. Его пальцы яростно метались вверх и вниз по струнам, с каждым ударом смычка он топал ногой по земле. Вскоре к нему присоединился второй музыкант с деревянной флейтой, который начал вплетать мягкие переливы в мелодию свинопаса, затем кто-то еще принес барабан и стал отбивать устойчивый ритм.

Песня неслась к небесам, и я провел улыбающуюся Леофрун под сводом скрещенных рук, не отводя от нее взгляда, глядя в глубину этих серо-голубых глаз и думая, что я не заслуживаю такую преданную и заботливую женщину, как она.

Эль тек рекой, и веселье было в самом разгаре, но я не мог не думать о тех, кого здесь не было: мельника с женой и их троих маленьких детей, не говоря уже о тех, кого убили валлийцы. Когда танец ускорился, и танцующие сменили партнеров, я ускользнул в тень, подальше от всех. Уже совсем стемнело, и никто не мог заметить, как я поднимаюсь по травянистому склону к частоколу. Довольно долго я сидел там, прихлебывая из кружки, которую захватил с собой, глядя на пламя, взвивающееся к небу. Два крестьянина, Одгар и Рэдвульф, бросили на прогоревшие дрова новое полено, в ответ костер исторг струю скрученного черного дыма и густые снопы искр.

И все же я не мог избавиться от ощущения, что в смерти Лифинга была большая доля моей вины. Невольно перед моим внутренним взором снова возникало его безвольное тело с багровым пятном на груди и его женщина, беспомощная глядящая на меня. Он не был воином, всего лишь помощником мельника, но тем не менее он, не колеблясь, взял в руки оружие, чтобы следовать за мной в сражение, рискуя своей жизнью ради меня, своих односельчан, своей Хильд. Он не должен был драться, но сделал это из любви и преданности, и потому потерял все.

Прошло больше десяти лет, когда я встал на путь меча, принес свою первую вассальную клятву и видел за это время множество смертей своих товарищей. Многих я уже не мог вспомнить ни в лицо, ни по имени, но многие из них были моими близкими друзьями, и я бы солгал, сказав, что их смерть не повлияла на меня. С другой стороны, Лифинга я почти не знал, хотя он был одним из моих людей, тем, кто принес мне присягу, и кого я поклялся защищать. Может быть, я потому и переживал так тяжело его потерю, что не смог выполнить свое обязательство, и не только перед ним, но и перед его семьей, его женщиной и всем Эрнфордом.

— Нехорошо для вас, милорд, проводить столько времени в одиночестве.

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть; я быстро обернулся и обнаружил отца Эрхембальда. Это был норманн, невысокий толстый человек, чье моложавое лицо противоречило его настоящему возрасту и мудрости. После прошлогодних событий и предательства капеллана Гилфорда я стал настороженнее относиться к людям в рясах, но не смог устоять перед обаянием этого человека, который, казалось, всегда пребывал в хорошем настроении.

— Я уже не один, — ответил я.

Моя кружка была почти пуста, но я все равно предложил ему последние пару глотков.

Он отмахнулся и сел, скрестив ноги, на траву рядом со мной. Я пожал плечами и выпил последние несколько капель, плескавшихся на дне, в то время как он рассматривал меня то ли озабоченно, то ли неодобрительно.

— Что такое? — спросил я.

— Вы должны быть там, с ними, — сказал он. — С Леофрун.

Я не знал, что ответить на это, и после нескольких мгновений молчания он вздохнул и попытался снова:

— Это из-за вас Эрнфорд сегодня радуется, а не скорбит.

Внизу началась новая песня, несколько девушек отошли от огня и, взяв за руки Турольда, Понса и Серло, потянули их в круг. Французы веселились вместе с англичанами: я и не думал, что доживу до этого дня. Даже сейчас, наверное, мятежники где-то далеко на севере собирали свои силы, готовясь к выступлению. Но когда я смотрел на наших деревенских мужчин, танцующих и пьющих пиво вокруг угасающего костра, никак не мог представить их с оружием в руках под знаменем Эдгара. Все они, как правило, хотели пасти свой скот, пахать свои поля, чтобы сеять зерно и кормить свои семьи. Их мало заботили дела королевства. Какое значение для них имело, кто будет носить английскую корону — их соотечественник или чужак из-за моря? Пока у них есть лорд, который защищает их от валлийцев, приходящих в их долину с огнем и мечом, у них есть все, что нужно.

Кроме одного: позавчера я не смог защитить их, и четверо мужчин умерли понапрасну.

— Это из-за меня вчера был убит тот мальчик. — Я не мог смотреть в глаза священнику и потому уставился в землю. — Я должен был остановить его. Вместо этого я думал только о собственной славе.

— Мы все самостоятельно делаем наш выбор, — сказал отец Эрхембальд, — и потому юный Лифинг решил сражаться. Он знал, чем рискует, и я уверен, что вы сделали для него все, что смогли. Вы не можете винить себя за его смерть.

Я смотрел на пылающий огонь и вспоминал, как потоки пламени пронеслись через весь город к крепости и Большому Залу однажды холодным зимним вечером. Я долгое время винил себя в том, что случилось там, и не мог простить себе, что не убил человека, ответственного за смерть моего господина. Убийца Лифинга, по крайней мере, лежал мертвый рядом с ним, в этом смысле цена крови была уплачена, что, впрочем, не делало меня счастливее.

— Если бы не вы, эти женщины не вернулись бы домой, — сказал священник, указывая на фигуры, танцующие на берегу реки. — Вы сделали доброе дело, Танкред, и не должны забывать об этом. Эти люди обязаны вам, позвольте им показать свою благодарность.

— Может быть.

— Так-то лучше, — сказал Эрхембальд. — Мне кажется, когда человек слишком долго блуждает в своей голове, он забывает о мире вокруг него. О действительно важных вещах.

— Что вы имеете в виду, отец?

— Я знаю, что вы все еще мечтаете отомстить. Вы давно мечтаете снова пойти в бой со своими старыми товарищами, чтобы встретить того человека, который убил вашего бывшего господина.

Он слишком хорошо знал меня, так что я не пытался ничего отрицать, а просто молчал.

— Я не могу винить вас за это желание, — продолжал он, — но ваше место здесь, и вы не должны забывать, что в Эрнфорде живут преданные вам люди. Мужчины и женщины, которые уважают вас. А также женщина, которая вас любит и скоро родит вам ребенка.

Последние слова меня удивили. Эрхембальд никогда не был особенно расположен к Леофрун, может быть, потому что она носила ребенка, не будучи замужем, чего Церковь не одобряла, хотя такая ситуация и не была необычной.

— Этого недостаточно, — сказал я, и как только эти слова слетели с моего языка, я понял, как себялюбиво они звучат.

Если священник был удивлен, он сделал все, чтобы скрыть это.

— Когда нам было достаточно того, что мы имеем? — тихо спросил он. — Постарайтесь не слишком много думать о прошлом или будущем, о том, что не в нашей власти изменить. Лучше будьте благодарны за то, что у вас есть здесь и сейчас, и если вы сможете сделать это, то обретете душевный покой. Я это точно знаю.

Не будучи полностью убежденным, я, тем не менее, кивнул. Отец Эрхембальд поднялся на ноги и, не говоря больше ни слова, оставил меня. Я смотрел, как он спускается по деревянным мосткам вниз по склону, как идет к огню, где перед ним внезапно возникли фигуры Серло, Понса и Турольда. Неожиданно под восторженный визг женщин он оказался в центре хоровода.

Я сидел, размышляя над его словами, и как обычно, пришел к выводу, что он прав, хоть мне и не хотелось это признавать.

В те дни я был ужасно упрям, и как только одна мысль западала мне в голову, мне очень трудно было от нее избавиться, это могли подтвердить все, кто хорошо меня знал. Тем не менее, истина состояла в том, что у меня причин для счастья было больше, чем большинство мужчин могли когда-либо мечтать.

Музыка и смех плыли по ветру вместе с запахом жареного мяса. Я слышал, как Леофрун зовет меня по имени, спрашивая остальных гуляк, не знают ли они, куда я ушел.

— Вы видели его? — повторяла она, но все только качали головами в ответ.

Так она и стояла там — темный силуэт на фоне огня с тлеющими искрами, летящими над головой — прикусив губу, как она делала всегда, когда волновалась. Действительно, она любила меня больше, чем я заслуживал. Сказать, что на нее было просто приятно смотреть, было бы преуменьшением, потому что она была настоящей красавицей, и мне очень повезло заполучить такую женщину, как она. С волнами густых каштановых волос, мелодичным смехом, упругой грудью, она имела мало соперниц среди девушек что в Англии, что за морем.

Никаких соперниц, за исключением одной. Которую я даже спустя год так и не смог изгнать из своих мыслей.

Я опять услышал голос Леофрун, и то ли из чувства вины, или из привязанности или чего-то еще, на этот раз я заставил себя подняться на ноги и присоединиться к ней.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В последующие дни от валлийцев не было ни слуху ни духу. Каждое утро мы с Эддой седлали лошадей и объезжали округу в поисках их следов: свежих кострищ, или троп, возможно, проложенных группой разведчиков, но ничто не указывало на их присутствие. Сам не знаю, что бы я делал, столкнувшись с ними лицом к лицу, но, по крайней мере, так мне казалось, что я занимаюсь чем-то полезным.

Даже после года практики я чувствовал себя неловко, исполняя обязанности господина, во всяком случае, так, как их понимал отец Эрхембальд. Я был гораздо счастливее в седле, с ножнами на поясе и щитом за спиной. Именно так я прожил последние тринадцать лет жизни, и именно так надеялся провести тринадцать следующих. Некоторые лорды, получив имение и богатство, рабов и слуг, быстро забывали о ратных трудах и боевых походах. Вместо этого они предпочитали толстеть от жирной пищи и густого пива, лишь изредка оставляя свои залы, чтобы посмотреть на мир за пределами своих владений. Я был полон решимости не идти по этому пути и потому день за днем поднимался на рассвете, надевал кожаную куртку и шлем и выезжал в чащобы.

И тем не менее, за все то время, что мы прочесывали одни и те же холмы, одни и те же леса, мы так и не обнаружили признаков противника. Очевидно, Риваллон, их так называемый царь, передумал посылать против нас еще один отряд. Может быть, он услышал историю о том, как я расправился с последними налетчиками, а, может быть, и нет. В любом случае, он сделал правильный выбор, потому что я твердо решил, что в следующий раз, когда он вздумает угрожать моей усадьбе, я не буду так добр. В следующий раз я не оставлю в живых ни одного человека. Так я и сказал Эдде, когда мы возвращались домой после одной из наших утренних вылазок.

— А если вас не будет здесь, господин, что тогда?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, нахмурившись.

Мне показалось, что в его словах скрыт некий тайный смысл.

— Когда вас и ваших людей позовут служить королю на его войне, кто будет защищать нас?

За годы, прошедшие со времени вторжения я научился доверять только нескольким англичанам. Эдда был одним из тех, кто завоевал мое расположение, и, признаться, я был ошеломлен его словами. Конюх имел независимый и гордый характер, совсем не расположенный к шуткам, но это был первый раз на моей памяти, когда он высказывался так откровенно.

Он был лет на десять старше меня, и я полагал, что он давно потерял счет своим зимам. Его кожа обветрилась и задубела за многие годы, проведенные под солнцем, ветром и дождем, и он выглядел, как человек, много испытавший на своем веку. Очень может быть, что когда-то он и сам был воином, потому что хоть и не был высок, но идеально скроен для пешего боя со щитом, с широкими плечами и мощными руками. Я не сомневался, что в свое время он отправил на тот свет немало противников.

— Их мог бы защитить ты, — сказал я.

Я довольно быстро заметил, что он был не просто способным бойцом, но исключительным.

Эдда был по-особенному ловок в доспехах и шлеме и одинаково опытен и с копьем и с длинным английским ножом, который они называли саксом. Большинство английских бойцов могли только мечтать о такой технике.

— Значит, собираетесь отказаться от нас? — спросил Эдда.

Я взбесился от его прямоты, но успел обуздать свой нрав и только бросил ему предупреждающий взгляд.

— Если мой король позовет меня сражаться, у меня не будет другого выбора, как пойти. Ты это знаешь.

Он вызывающе уставился на меня своим единственным взглядом, но я прямо смотрел ему в лицо, и в конце концов он отвернулся.

— Ты хорошо сражался тогда, — сказал я, и был абсолютно честен. В тот вечер он убил валлийцев больше, чем любой из его соплеменников. — Если они снова нападут, мужчины пойдут за тобой.

Действительно, он пользовался странным уважением среди крестьян Эрнфорда, отчасти из-за своего утраченного глаза и изуродованного лица, которое, казалось, в равной мере интриговало и пугало их. Но он прочно вбил себе в голову, что люди боятся его уродства.

— Они не пойдут за калекой, — сказал Эдда. — Они презирают меня.

— Пойдут, если я прикажу. Кто еще сможет вести их, если не ты?

Англичанин насмешливо фыркнул.

— Эти дни позади, господин.

Мгновение я смотрел на него, размышляя, что же он имел в виду. Если он дал мне понять, что когда-то уже вел людей в бой, то меня это не удивило. Возможно, это было еще до того, как он потерял глаз. Насколько я знал, он никому не рассказывал эту историю, и никто из местных так и не осмелился спросить. Я тоже не собирался выяснять, так что весь остальной путь мы проделали в молчании, словно Эдда и так сказал мне слишком много.

* * *

Впервые за долгое время жизнь в Эрнфорде начала возвращаться в нормальную колею, и со временем память о валлийском набеге стала казаться чем-то нереальным, как сон. Деревенские жители ухаживали за соей скотиной и посевами, которые зрели с каждой неделей, вскоре их перестало интересовать все вокруг, кроме их урожая. За неделю до конца лета по ухабистой дороге из Леоминстера и Херефорда к нам пришел усталый коробейник. Он привел с собой такого же усталого мула, запряженного в хлипкую тележку, украшенную алыми и зелеными лентами. Как обычно, тележка была нагружена больше, чем она, казалось, была в состоянии вместить: деревянные доски, крючки, железные горшки для приготовления пищи, фляги с маслом, свечи и множество других полезных вещей, в том числе кувшины с медом и благовонными травами, бочонки вина, горки с мазями, травами и другими средствами, которыми, как он обещал, можно вылечить все болезни сразу.

Разносчика звали Бартвалдом, и он был хорошо известен как мне, так и всем людям в Эрнфорде, потому что неоднократно посещал мою усадьбу в прошлом году. Наряду с различными товарами, которые возил в тележке или таскал в мешке за спиной, самые мелкие и ценные вещицы он сберегал в кошеле или под рубашкой, и среди них на этот раз оказался бронзовый медальон в виде украшенного золотом креста, который висел на кожаном ремешке у него на шее.

— Что это? — спросил я, заметив крест.

Он снял ремешок через голову и протянул мне.

— Я купил его несколько лет назад у фламандского купца, который приобрел его во время паломничества в Святую землю. Я верю, что он защищает меня в моих долгих странствиях.

Я осторожно расстегнул замочек и раскрыл обе половинки подвески. Мне в ладонь выпал сверток ткани размером чуть больше желудя с чем-то твердым внутри. К ткани, тонкой как шелк, скорее всего это и был шелк, была прикреплена узкая полоска пергамента, исписанная такими крошечными буквами, что трудно было разобрать слова.

На мой вопросительный взгляд Бартвалд ответил:

— Это кость святого Игнатия.

Я понятия не имел ни об этом святом, ни о том, когда и где он жил, и потому послал одного из слуг за отцом Эрхембальдом, который, конечно, лучше разбирался в таких вопросах.

— Епископ Игнатий Антиохийский, — пробормотал он мне, когда реликвия из медальона была показана ему. С осторожным благоговением он вертел ее в руках, щурясь на мелкие буквы. — В детстве он был благословлен самим Христом, а потом замучен римским императором, который скормил его львам, насколько я помню. Он был одним из первых святых. — Он пристально посмотрел на Бартвалда. — Сколько ты хочешь за это?

— Вы же не попросите меня расстаться с таким ценным имуществом? — вполне правдоподобно ужаснулся разносчик. — Святой Игнатий со мной повсюду, а я хожу по дорогам уже больше семи лет.

— Прости нас за грубость, — сказал я.

Он бы не позволил ни мне ни священнику рассматривать свою реликвию, если бы не имел намерения продать ее. К тому же я не видел на нем этого креста во время прошлогодних посещений и, несмотря на рассказ о фламандском купце, сделал вывод, что святой Игнатий совсем недавно попал ему в руки.

— Сколько?

— За него? Два фунта серебра.

— Целых два фунта? — переспросил я. Столько стоила отличная боевая лошадь, если не меньше. — Откуда мне знать, может, это простая овечья кость.

Бартвалд выглядел оскорбленным.

— Я когда-нибудь прежде обманывал вас, милорд?

Этот вопрос не требовал ответа, и мы оба это знали. Но я подумал, что до сих пор он был честен во всех отношениях, и потому, возможно, говорил правду и в этот раз. Я отвернулся, чтобы посоветоваться со священником.

— Танкред, — сказал Эрхембальд, стараясь говорить тихо, чтобы не выдать очевидного волнения, — эта древняя реликвия заключает в себе огромную силу. Я думаю, что этот святой разговаривал с самим Иисусом Христом. — Он перевел дух. — Наш друг не может знать, сколько в действительности стоит эта вещь.

Я постарался подавить смех.

— Держу пари, он точно знает, сколько это стоит.

Хотя если Бартвалд не соврал о происхождении косточки, то защита святого для владельца реликвии будет гораздо ценнее серебра.

Я развязал кошелек с монетами, который свисал с моего пояса.

— Даю полфунта, — сказал я купцу.

— Полфунта? Вы хотите пустить меня по миру, чтобы моя бедная жена и дети голодали!

— Помнится, при нашей последней встрече ты сказал, что твоя жена умерла.

Его щеки покраснели.

— Она выздоровела, — пробормотал он.

— Выздоровела?

— Благодаря Игнатию! — Он выглядел довольным, что так быстро придумал ответ. — Оказалось, что она впала в глубокий сон, вызванный ее тяжелым недугом. Все мы решили, что она умерла, но в день похорон она чудесным образом проснулась благодаря заступничеству блаженного святого.

Ясно было, что он лжет, но я затруднялся сказать, что в его сказке было ложью, а что правдой. Тем не менее я не мог не восхититься его крепкими нервами и находчивостью. Как всегда, я обнаружил, что он развлекает меня, даже когда пытается надуть.

— Две трети, — сказал я. — И ни монеты больше.

Он колебался, что-то подсчитывая в уме, потом поднял руки вверх, показывая, что сдается.

— Две трети, — согласился он. — При условии, что получу сегодня в вашем зале постель, горячий ужин и кувшин эля.

Сделка казалась честной, и потому мы взвесили серебро сначала на его весах, а потом на тех, что хранились в доме священника, чтобы договориться о правильной мере. Наконец, косточка святого великомученика Игнатия перешла в мое владение. Если Бартвалд и получил меньше, чем надеялся, он не выглядел разочарованным. В тот вечер он дорвался до еды и пил столько, что едва мог устоять на ногах. Вместе с тем отец Эрхембальд был убежден, что мы выторговали хорошую цену, так что все были довольны и счастливы.

Вместе со своим товаром Бартвалд часто приносил новости со всех краев королевства, и как я смог убедиться, они были вполне достоверными. На следующее утро перед расставанием он поделился своими знаниями. Учитывая, сколько эля вчера вечером исчезло в его глотке, он казался несколько утомленным. Впрочем, его аппетит не пострадал, и глядя, как он совал в рот хлеб и сыр, можно было подумать, что бедняга ничего не ел несколько дней.

— Говорят, — сказал он между двумя глотками, — что Дикий Эдрик снова готовится выступить в поход.

Он многозначительно посмотрел на меня, словно ожидая, что я знаю всех Диких Эдриков наперечет, а затем сделал большой глоток из чашки с козьим молоком. На самом деле, я впервые слышал о человеке с таким именем.

— И кто это такой? — спросил я.

Бартвалд вскинулся и затрещал, как сорока.

— Вы никогда не слышали о нем? — Белые капли стекали по его подбородку и терялись в бороде. — Эдрик, которого они называют Se Wilda, Дикий?

— А должен?

— Он был одним их самых влиятельных английских танов, которые правили этими землями при старом короле. Очень грозный муж и очень мстительный, как мне говорили те, кто встречался с ним; я, слава Богу, не имел такого удовольствия. Три года назад он со своей армией поднял восстание против короля Гийома, возглавил людей здесь и даже в графствах к югу отсюда и вовсю кошмарил большую часть страны, пока не был разбит под Херефордом и изгнан.

Значит, это было в тысяча шестьдесят седьмом, на следующий год после нашей высадки. В то лето по всей стране полыхало множество мелкий восстаний, слишком много, чтобы помнить их все. Большинство из них были разгромлены почти сразу после начала, а их главари с соратниками преданы мечу. Их подавил Гийом ФитцОсборн, ближайший друг и советник короля, оставленный для управления королевством, когда сам король вернулся в Нормандию.

— Откуда идет этот Эдрик? — спросил я.

— Вдоль всего Вала. Говорят, что он объединился с валлийцами и принес совместные клятвы с братьями-королями Бледдином из Гвинета и Риваллоном из Поуиса. В последние три года о нем ничего не было слышно.

— До сих пор, — сказал я.

— Это верно.

Я ждал, что купец продолжит свой рассказ, но он молчал. Понимая, чего он хочет, я послал слугу в мою комнату за кошельком.

Как только серебряная монетка перекочевала в его ладонь, он продолжил:

— Ходят слухи, что валлийцы планируют выступить этим летом. Все говорят, что они собрали армию даже больше чем у Этлинга при Эофервике в прошлом году. Много тысяч человек.

При этих словах я не удержался от смеха.

— Валлийцы всего лишь воры, таскающие у нас овец и женщин. Они не способны собрать настоящую армию.

— Тем не менее, это происходит. Я скажу вам еще кое-что важное. Я сообщу вам это бесплатно, потому что мы друзья, к тому же скоро вы все равно об этом узнаете. Эдрик ищет вас.

— Меня?

— Я слышал, что Этлинг пообещал хорошую награду серебром и золотом тому, кто доставит вас к нему. Кажется, он затаил на вас обиду, не представляю, по какой причине, но вам лучше знать.

Он бросил на мня вопросительный взгляд. Я подозревал, что у него есть кое-какие догадки, и он ждет их подтверждения. Но это была игра для двоих, и у меня было не больше желания выдавать ценные сведения бесплатно, чем у него.

— А ты как думаешь?

— Хорошо, — он пожал плечами, словно речь шла о пустяке. — Вот почему я решил, что он ищет именно вас. Говорят, вы тот самый человек, что захватил ворота Эофервика, который вел людей в атаку на Этлинга, вступил с ним в единоборство на мосту, который пролил его кровь и даже чуть не убил.

Он сделал паузу, может быть, ожидая моего согласия. В основном, история была правдой, хотя некоторые ее детали были сильно преувеличены в первые же недели после битвы. Я брал ворота не один, а с моими побратимами Эдо и Уэйсом, а так же еще тремя крепкими ребятами. И хотя я скрестил клинки с Эдгаром и даже ранил его, драться с ним было чистым безумием, на что я решился только под воздействием боевой ярости. Это меня тогда чуть не убили, а не его. Если бы не помощь моих друзей, я бы не сидел здесь сейчас, и конец истории сильно отличался бы.

— Хотя, — внезапно заявил Бартвалд, — может быть, я ошибаюсь, и они говорят о совсем другом Танкреде.

Больше не было смысла отрицать очевидное.

— Ты сам знаешь, что прав.

Он печально покачал головой и закусил губу.

— И все же мне стыдно, что я не догадался раньше. Почему-то я представлял себе, что человек, совершивший все эти подвиги, должен быть выше ростом.

— Выше?

Никто не считал меня слишком высоким, но и коротышкой я тоже не был.

— Шучу, — сказал англичанин. — Но давайте поговорим серьезно, милорд. Ваша слава бежит впереди вас. В залах на Севере ваше имя произносят шепотом, потому что Этлинг бесится, услышав его. Он слишком хорошо помнит, как вы напугали его, и жестоко наказывает любого, кто осмелится заговорить о вас в его присутствии. Именно потому он и предложил награду за вас. Дикий Эдрик не просто хочет получить деньги, этого человека вам следует опасаться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что он могучий противник и очень опасный для тех, кто осмелится пойти против него. Он хитрее, чем вы можете себе представить, и совершенно беспринципен в преследовании своей цели. Нельзя его недооценивать, особенно теперь, когда он заключил союз с валлийцами.

— Если бы со стороны Уэльса планировалось нападение, как ты говоришь, я бы уже знал об этом, — сказал я. — Я бы получил известие и мы уже собирали бы свою армию.

— Можете не верить, если хотите, потому что я всего лишь разношу новости по стране. Не моя забота, захотите ли вы прислушаться к моим словам или нет. Но только знайте, что я никогда не продавал вам неправды.

Я не был так уверен, и еще меньше доверия у меня вызывали слухи о сборе валлийского ополчения. Тем не менее, я промолчал, и вскоре разговор перешел на другие темы. Бартвалд ни разу не упомянул ни о мятежниках на Севере, ни о датчанах за морем. Тем не менее, они беспокоили меня, и я все чаще спрашивал себя: а вдруг Серло был прав? Возможно ли, что неприятель просто выжидает время, собирая свои силы для нового нападения? Что-то затевалось, хотя мы еще не знали, что именно.

Да, враг не показывался, и мы ничего не могли с этим поделать. Нам не оставалось ничего, кроме ожидания, и это тоже было частью жизни воина. В горячке рукопашной схватки, среди звона клинков, треска щитов, от которого закладывало уши, не было времени для страха и сомнений, но бою предшествовали часы размышлений, когда смущение поневоле закрадывалось в душу. Каждый мужчина, мечом зарабатывавший себе на жизнь, чувствовал то же самое, независимо от того, насколько опытен он был, сколько кампаний провел или скольких противников убил. Теперь каждый день ожидания беспокоил меня все больше.

* * *

Нам не пришлось долго ждать новых вестей. После валлийского набега прошло чуть больше месяца, хотя казалось, что гораздо больше. Колосья на полях уже поднялись в полный рост, зрея под летним солнцем, а новые дома и ограды выросли недалеко от старых пепелищ.

В день, когда пришли новости, Эдда отправился на разведку с Турольдом и Понсом, а я остался в Эрнфорде выслушивать жалобы сельчан друг на друга и выносить свое суждение. Один из кабанов сбежал от свинопаса, подрыл соседский плетень и сожрал половину овощей на огороде, за что его владелец был приговорен отдать двух поросят потерпевшей стороне. Жена мельника, Годе, была застигнута в лесу за сбором хвороста без моего разрешения, за что была вынуждена отдать мне все собранное, а также три мешка муки из лучшего зерна. После смерти Лифинга она и ее муж Нортмунд очень тяжело работали, пытаясь справиться с потерей сына-работника. Она была не в состоянии выносить еще одного ребенка по причине, не понятной ни ей самой, ни отцу Эрхембальду, ни любому другому человеку, сведущему в различный людских недугах. Смерть Лифинга пошатнула рассудок бедной женщины, и она постоянно пребывала в усталости и отчаянии, особенно в последние дни, когда стояла засуха и уровень воды в реке сильно понизился. Это значило, что бывали дни, когда силы воды было недостаточно, чтобы вращать мельничное колесо. Но ни одна из этих причин не могла смягчить ее вины, так что я вынужден был прибегнуть к правосудию.

Обычно этими делами занимался мой управляющий Альберик, но этот сукин сын сбежал со службы за неделю до Пасхи. Этот поганец, которому я, впрочем, никогда не доверял, был виновен в том, что, напившись, устроил потасовку с одним из деревенских мужчин, чья дочь ему приглянулась. Бросив избитого им отца умирать на земле, Альберик оседлал моего лучшего жеребца и, прихватив столько серебра, сколько мог унести, сбежал, прежде чем его успели остановить. С тех пор его никто не видел. Мы послали вести в ближайшие города и на ярмарки, требуя его ареста, но он так и не был пойман. В результате его земля перешла мне в качестве компенсации, а его плачущая жена была вынуждена взять себе другого мужа, но я до сих пор не нашел никого, годного на место управляющего. Поэтому все дела барского двора свалились на мои плечи.

Было уже довольно поздно, и солнце давно миновало зенит, когда вдали были замечены два десятка всадников. Их знамя, было разделено на черные и желтые полосы, и желтые были, вероятно, затканы золотой нитью, потому что ярко блестели на свету. Я хорошо знал эти цвета, потому что не так давно сам сражался под ними. Это были цвета семьи Мале и моего лорда Роберта. Его редко видели в наших краях, большая часть его поместий находилась на другой стороне острова в графстве Саффолк, и потому он проводил время либо там, либо в Нормандии, в своем доме в Гравилле. Одним словом, было большой неожиданностью обнаружить его знамя летящим над долиной Эрнфорда теплым летним вечером.

Быстро закончив дела, я послал сообщить Серло, а так же отправил за моим мечом, который мне вскоре принес один из близнецов, четырнадцатилетних братьев, работавших на конюшне вместе с Эддой — то ли Снокк, то ли Снебб. Даже спустя год я замечал, что не всегда умею отличить их друг от друга. Кто бы это ни был, я поблагодарил мальчика и застегнул пряжку ремня у себя на поясе. Несколько месяцев назад я заказал себе новый меч из лучшей стали, какую только мог себе позволить, с двумя кроваво-красными камнями на рукояти и красивые ножны, должным образом отражающие мой статус. Усиленные полосами меди, в свою очередь инкрустированными серебряным узором в виде растений, они показывали, что у меня достаточно золота, чтобы платить людям, которые захотят следовать за мной. Это обещание богатства уже привлекло на мою сторону моих первых трех рыцарей.

Я уже мог видеть самого Роберта, едущего во главе отряда, сопровождаемого десятью рыцарями с каждого бока и знаменосцем по левую руку. В отличие от рыцарей в шлемах, его голова была обнажена, и я ясно видел лицо своего господина: угловатые черты, высокий лоб, острый нос. Под кольчугой он был одет во все черное, от туники до штанов: мода, которую он считал эффектной, а я находил несколько странной, хотя никогда не сказал бы этого вслух.

Они проехали мимо мельницы, рыбных садков и сенокосов, после чего проселочная дорога вывела их к броду, а потом к церкви. Косари, остолбенев, смотрели на всадников, двумя стройными рядами поднимавшихся вверх по склону к частоколу и Главному Залу. Сопровождаемый Серло, я шел по тропинке, чтобы первым приветствовать гостей.

Увидев меня, Роберт широко улыбнулся.

— Танкред, — сказал он, когда отряд остановился, и он спрыгнул с седла. — Рад тебя видеть. Сколько времени прошло.

— Слишком много, милорд, — ответил я и обнаружил, что тоже улыбаюсь от уха до уха.

Действительно, я не видел его несколько месяцев, вернее, с зимы, когда он приезжал сюда после Рождества при королевским дворе в Глостере.

Ему уже исполнилось двадцать семь лет, как и мне. Он обнял меня, как брата, да мы и были братьями, если не по крови, то по оружию, потому что в прошлом году сражались плечом к плечу в великой битве с Этлингом и выжили.

— Вы должны были послать гонца вперед, — сказал я. — Я не знал, что вы решили посетить наши края.

Его улыбка пропала, сменившись мрачной гримасой.

— Значит, ты еще не знаешь новостей?

Я нахмурился, и у меня мелькнула мысль: а вдруг разносчик Бартвалд был все-таки прав?

— Какие новости, милорд?

— Ну, — сказал Роберт. — Давай не будем обсуждать их здесь. Мы с рассвета в седле. Давай поедим, выпьем, а потом поговорим.

Я на мгновение задержал на нем взгляд, пытаясь найти ключ к разгадке в выражении его лица, но оно казалось непроницаемым.

— Конечно.

Крестьяне вернулись с полей, чтобы посмотреть, что происходит. Я заметил в толпе Снокка с братом и знаком приказал им показать людям Роберта загон позади зала, где они могли оставить своих лошадей. Что и говорить, народ у Роберта подобрался разный: от румяных молокососов, жаждущих славы и грабежа, до обветренных ветеранов, с многочисленными шрамами, обретенными за годы службы. Кое-кого я знал еще со времен Эофервика, а некоторых даже вел за собой в сражение, хотя не всех помнил по именам. Но, конечно, вспомнил молодого Урса, с его румяным и широконосым лицом, напоминающим мне поросячью морду, а так же Анскульфа, командира личной гвардии Роберта. Они никогда не питали ко мне симпатии, хотя я с ними особо и не ссорился. Проезжая мимо, оба окинули меня холодным взглядом.

По правде говоря, колонна рыцарей в блистающих кольчугах и шлемах, въезжающая в ворота Эрнфорда, представляла собой великолепное зрелище, и мои крестьяне разделяли это чувство. На лицах мужчин, женщин и детей можно было прочесть смесь любопытства, страха и благоговения.

— Ты счастливый человек, Танкред, — сказал Роберт, прервав мои размышления.

— Почему, милорд?

Наши сапоги с чавканьем погружались в сырую землю. Над дальним лесом кружила пара орлов.

— Ты живешь вдали от беспорядков и кровопролития, опустошающих другие края, — объяснил он. — Я завидую тебе.

Я ответил ему кривой усмешкой. Если он думал, что у нас здесь царит идиллия и нет собственных проблем, то сильно ошибался. Он либо не заметил, либо проигнорировал мое несогласие, потому что продолжал, качая головой:

— Меня поражает, что прошло почти четыре года с тех пор, как мы пересекли Узкое море[5] и убили узурпатора при Гастингсе, и все же месяца не проходит без восстания в той или иной части королевства.

Я вспомнил, что его отец Гийом Мале говорил нечто подобное, когда принимал меня на службу. На мгновение, пока я смотрел на Роберта, мне снова показалось, что я стою перед виконтом, и ко мне вернулось то же самое тревожное предчувствие.

— В этом нет ничего неожиданного, милорд.

— Может быть, но это беспокоит меня, — ответил Роберт, по-прежнему мрачно. — Мы каждую неделю слышим о норманнах, убитых в засаде на дороге или в собственных залах. До нас доходят слухи о вооруженных людях, сотнями собирающихся на болотах, строящих укрепления, готовящихся к восстанию, чтобы вытеснить нас с этого острова навсегда.

— И вы верите этим слухам? — спросил я с легкой насмешкой, но Роберт не дал втянуть себя в спор.

— Я не знаю, — признался он. — Тем не менее, разве мы можем позволить себе игнорировать их? Если они окажутся верными, то мы можем потерять все, чего с таким трудом добились за эти годы.

Конечно, доходившие до него слухи были сильно приукрашены в рассказах и пересказах. И все же я знал, что глубоко среди корней этих историй похоронено семя правды.

На мгновение между нами воцарилась тишина, а потом я спросил:

— А что Этлинг? Есть известия о нем?

— Пока нет, — сказал Роберт. — Он скрывается в дебрях Севера, хотя никто не знает, где именно.

От этих слов я почувствовал некоторое облегчение, хотя и небольшое. В моих глазах Эдгар Этлинг был единственной фигурой, способной объединить разрозненные семьи Нортумбрии и поднять их на восстание против нас. Последний оставшийся в живых наследник старинного английского королевского рода, он уже дважды пытался претендовать на корону Англии. Сначала после поражения при Гастингсе, хотя ему не хватило поддержки графов, и он был вынужден подчиниться королю Гийому; и снова в прошлом году, когда с помощью северян и многочисленных наемников из-за границы, попытался взять Эофервик. Его сторонники уже успели провозгласить его королем не только Нортумбрии, но и всей Англии.

И потому я был уверен: пока Этлинг находится на Севере, королевство в большой опасности. Ибо никто больше не имел достаточной репутации и положения, чтобы собрать армию, способную победить нас. Последней фигурой подобного масштаба был сам Гарольд Годвинсон, и при Гастингсе ему это почти удалось, несмотря на все песенки трубадуров о правоте нашего дела. После его смерти оставался один Эдгар, и пока он не выступил, все слухи, беспокоившие Роберта, так и оставались слухами.

Мы прошли через главные ворота и подошли к залу. Я позволил Роберту ступить на порог первым и последовал за ним. В зале не было оконных щелей, забранных роговыми пластинками, чтобы пропустить дневной свет, огонь в летнее время зажигали позже, так что моим глазам понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к сумраку в зале после яркого сияния дня снаружи. Вдоль одной из стен стоял длинный дубовый стол и скамьи, которые выдвигались на середину зала во время еды, а так же в тех редких случаях, когда нас посещали гости. На стенах для защиты от сквозняков висели полотнища алого и зеленого сукна; хотя это не были роскошные гобелены со сценами из легенд, охоты или сражений — вышитые картины с кораблями и чудесными зверями были мне не по карману — но свои функции они выполняли вполне.

Роберт обвел взглядом зал.

— А ты здесь хорошо устроился, — заметил он.

В его голосе слышалось подлинное удовлетворение, хотя при его образе жизни, мое существование должно было показаться более, чем скромным. Но для чего мне могли понадобиться дорогие ковры, драгоценные чаши и позолоченные подсвечники? Это всего лишь блестящие побрякушки, ценные не сами по себе, а только в качестве подтверждения могущества и влиятельности их хозяина. И некоторые из слов отца Эрхембальда снова вернулись ко мне: в конце концов настоящее значение имели только люди, которым я мог доверять, поклявшиеся служить мне и ожидающие моей защиты. Мужчины, готовые следовать за мной в самое сердце битвы и в тяжкие опасности. Их верность была дороже серебра, золота и драгоценных камней.

— Танкред, — раздался голос снаружи, и я обернулся.

Серло не спешил присоединиться к нам, но стоял посреди двора, напряженно глядя за ворота вниз в сторону полей и домов. Он снова взглянул на меня, выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

В тот же миг я услышал снаружи крики, сопровождаемые суетой и переполохом среди крестьян. Я взглянул на Роберта, который выглядел таким же удивленным, как и я; мы поспешили наружу.

Во дворе возникла какая-то неразбериха, и сначала, глядя против низкого солнца, я не мог понять, что происходит. Но потом рядом с овчарнями я заметил Турольда и Понса. Они шли пешком, заведя руки под плечи человека, который мешком висел между ними. Понс обратился за помощью, и некоторые из мужчин бросились вперед, приняв груз обмякшего тела и помогая уложить человека на кучу соломы.

Я пробежал через двор к стремительно увеличивающейся толпе, пробился в первый ряд и наклонился над человеком, чтобы разглядеть его лицо. Даже тогда мне понадобилось время, чтобы узнать его по особым приметам. Грудь его туники казалась сплошь бурой, из-под руки торчала застрявшая в боку стрела, а лицо было залито кровью, которая продолжала стекать в бороду, когда он кашлял. Потом я разглядел выжженный черный шрам на месте, где должен находиться глаз.

Это был Эдда.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я присел рядом с англичанином. Эдда был жив, но веки сомкнуты, и каждый глоток воздуха он втягивал через стиснутые зубы с таким трудом, словно ему на грудь давила неимоверная тяжесть.

— Найдите священника, — крикнул я тем, кто стоял у меня за спиной. — Приведите его сюда сейчас же.

Отец Эрхембальд был лучшим лекарем в долине. У себя дома он держал большой запас трав, мазей и других лекарств. Он поймет, что надо делать.

Эдда застонал, казалось, такой жалобный звук не мог выйти из этого крепкого тела. Его веки дрогнули, потом все тело начало сотрясаться, когда он опять закашлял. На губах появилась свежая кровь. Он приоткрыл здоровый глаз, но совсем немного и только на мгновение.

— Милорд? — сумел выговорить он, словно был не совсем уверен, что видит именно меня.

Он выглядел таким слабым и странно беспомощным для человека, умевшего прекратить спор одним лишь взглядом. Я взглянул на Турольда и Понса.

— Что случилось?

— Нападение валлийцев, — ответил Понс. — Они пробрались к нам через соседнюю долину и застали нас врасплох. Мы только-только повернули к дому, как вдруг нас обстреляли с опушки соседнего леса. Эдда был ранен, и нам пришлось отступить.

Новый набег, как я и подозревал.

— Вы знаете, сколько их было?

— Мы их не видели, милорд, — сказал Турольд. — Все произошло слишком быстро. Мы не стали останавливаться, чтобы пересчитать. Хотели скорее убраться оттуда.

Эдда снова закашлялся. Его туника прилипла к коже вокруг раны. Я начал осторожно отгибать ткань, надеясь лучше рассмотреть место, куда впилась стрела. При моем прикосновении он отшатнулся, его лицо исказила судорога нестерпимой боли. Было понятно, что ни Понс, ни Турольд не пытались выдернуть стрелу, чтобы не разорвать рану. Крепко ухватив древко, я выдернул его так, что в глубине плоти остался один стальной наконечник.

Я повернулся к Понсу.

— Принеси воды.

Большая часть моей юности прошла в монастыре, где старый монах передал мне некоторые сведения о ранах и способах их лечения. Среди других полезных вещей, которые я там узнал, была необходимость держать рану в чистоте, чтобы предотвратить нагноение, и я был глубоко благодарен брату лекарю за науку, которая не раз помогла мне спасти не только чужие жизни, но и свою.

— Держи его крепче, — приказал я Турольду.

Ножом я обрезал часть туники, чтобы лучше видеть рану. Стрела ударила его примерно в середину туловища, чуть ниже ребер. К счастью, она выглядела так, словно наконечник погрузился не слишком глубоко, конечно, я видал раны и похуже. Однако я вспомнил, что терял друзей и товарищей от ран, гораздо менее серьезных на вид, чем эта.

Вернулся Понс с ведром воды и лоскутом чистой ткани, которую я смочил, а затем приложил к ране конюха, пытаясь смыть кровь и грязь, уже застывшую вокруг раны. Эдда пытался вырваться, но Турольд крепко держал его за плечи и прижимал к земле, пока я не смыл почти всю кровь, хотя после этого, она потекла из раны сильнее, обильно смачивая мои пальцы, такая густая и теплая.

— Как он? — раздался голос среди толпы, и повернув голову, я увидел спешащего к нам отца Эрхембальда.

— Плохо, — сказал я и поднялся на ноги, чтобы уступить ему место возле раненого.

Он опустился на колени, взял у меня лоскут ткани и прижал его к ране англичанина, пытаясь остановить кровотечение, а потом обмотал вокруг туловища, чтобы сделать своего рода повязку.

— Что нам делать? — спросил я.

Священник поднялся на ноги.

— Сначала нужно отнести его ко мне домой, — ответил он. — Здесь я ничего не смогу сделать.

Мне не нужно было повторять дважды.

— Давай, — сказал я Турольду. — Помоги мне нести его.

Эдда был крупным мужчиной, но теперь он оказался даже тяжелее, чем я ожидал, и я чувствовал, как быстро заныли от напряжения мои спина и плечи. Но вместе нам удалось поднять его. Он был почти без сознания; не было и речи, чтобы он шел сам, и потому мы, шатаясь, побрели через двор к воротам, в то время, пока Роберт и остальные мои рыцари разгоняли крестьян с нашего пути. Некоторые из людей Роберта, вероятно, услышали шум и оставили своих лошадей, чтобы попытаться выяснить, что происходит во дворе, но, должно быть, кто-то им рассказал, потому что в ту минуту я думал только о том, как перенести Эдду в дом священника.

Дом стоял меньше, чем в ста шагах вниз по широкой тропе, но сейчас мне казалось, что он находится намного дальше. Эрхембальд уже ждал нашего прибытия. Рядом с ним на табурете стоял открытый короб со всяческими лекарскими принадлежностями: оловянными ложками, костяными пестиками, плоскими стальными лопатками. Он махнул рукой в сторону кровати с соломенным матрасом у противоположной стены комнаты.

— Положите его туда, — сказал он.

Я стиснул зубы. Нам с Турольдом удалось дотащить безвольное тело конюха на другой конец комнаты и опустить на кровать. Эдда снова застонал, но на этот раз его голос звучал слабее, чем раньше.

— Прежде всего нужно удалить стрелу, — сказал Эрхембальд. — Вот, возьмите это.

Как я понял, он обращался ко мне и держал в руке плоскую склянку чуть шире ладони, наполненную какой-то прозрачной жидкостью.

Нахмурившись, я взял непонятное снадобье.

— Что это?

— Настойка паслена и мака на спирту, — ответил он, а потом подошел к полке на стене и достал костяную иглу с длинной нитью. — Смешайте одну часть этого средства с тремя частями вина. Кувшин и чаша на столе. — Он посмотрел на Турольда. — Принеси мне из короба щипцы и круглую деревянную палку.

Я сделал, как он просил, откупорил бутылочку и заполнил чашу прозрачной жидкостью на четверть объема, или около того, а затем добавил вино. На дне склянки осталось немного снадобья, но того, что в чаше, было вполне достаточно.

— Что дальше? — спросил я.

— Теперь перемешайте, — ответил Эрхембальд. — Потом он должен будет это выпить. Если повезет, напиток облегчит боль. А ты, — он снова кивнул Турольду и вручил ему свернутую в комок ткань, — подойди и встань здесь. Когда я скажу, ты должен будешь нажать на рану, чтобы остановить кровь.

Взяв одну из лопаточек из короба священника, я перемешивал смесь, пока она не приобрела однородный цвет, а потом подошел к кровати. Я опустился на колени рядом с Эддой и одной рукой прижал его голову к подушке, а другой поднес чашу к губам. Сначала он сопротивлялся и не хотел пить, но я заметил стоящего за дверью Роберта, и позвал его на помощь. Вдвоем нам удалось удерживать голову англичанина неподвижно и зажать ему нос. Сначала Эдда стиснул зубы, но потом ему понадобился глоток воздуха, так что когда он чуть-чуть приоткрыл рот, я уже был тут как тут наготове с чашей. Я влил часть смеси ему в горло, он закашлялся, но я просунул край чаши ему между зубов и придерживал челюсть, пока он не проглотил все до капли. Он задыхался и бормотал что-то, что вполне могло быть оскорблением, но я не отступал. Наконец его голова откинулась на подушку.

— Принесите еще вина, — сказал Эрхембальд, ни к кому персонально не обращаясь и закатывая рукава рясы. — лучше крепкого. Оно нам еще понадобится.

— Я об этом позабочусь, — предложил Роберт.

— И отгоните зевак, — попросил его священник. — Мне нужен свет, чтобы видеть, что я делаю.

Я посмотрел в сторону двери и увидел лица Понса и Серло, а так же любопытные физиономии крестьян, вытягивающих шею в попытке разглядеть, что происходит в домике священника. Все вместе они загораживали солнечный свет.

Эрхембальд осмотрел наконечник стрелы.

— Похоже, тут нет бородки. Это облегчает нашу задачу. — Он повернулся ко мне. — Держите его, не давайте шевелиться. Иначе операция займет больше времени. Дайте ему эту палку, пусть держит в зубах.

Он указал на деревяшку, которую Понс принес и положил на пол позади меня. Она вся была покрыта неглубокими отметками, оставленными зубами прежних пациентов.

— Держи крепче, — сказал я англичанину, помещая палку у него между челюстей.

Я услышал, как снаружи Роберт кричит на толпу, разгоняя всех по домам, и внезапно яркий солнечный свет залил комнату.

Всем своим весом я навалился на плечи Эдды, прижимая его к кровати, и внезапно встретился с его глазами. Взгляд, полный стальной решимости, к которому я так привык, куда-то исчез: вместо него я видел стоящие в единственном глазу слезы. Слезы катились по его израненной щеке, и хоть он пытался их сдержать, и я всем существом чувствовал его страх.

А потом началось. Сначала священник завел в рану две ложки с длинными ручками, которые он сомкнул вокруг наконечника, чтобы осторожно извлечь его. Эдда захрипел и стиснул зубами палку, но это была не самая трудная часть дела.

— Ткань, — сказал Эрхембальд, когда струйка свежей крови побежала по боку англичанина.

Пока Турольд в точности выполнял указание, священник вытащил наконечник, а затем осмотрел рану.

— Не вижу внутри осколков дерева и стали.

Он решительно взял из короба стальное шило, и я увидел, как Эдда закатил глаза. Эрхембальд сказал Турольду:

— Возьми эти щипцы. Когда я скажу, ты будешь стягивать ими плоть по обе стороны раны, пока я делаю отверстия. Держи крепко и не отпускай, пока я не прикажу. — Он повернулся ко мне. — Вы готовы? Он будет сопротивляться, но мне нужно, чтобы он не двигался.

— Я готов.

Пока Турольд щипцами стягивал края раны, священник протыкал шилом кожу и делал отверстия, через которые потом протягивал льняную нить. Постепенно оба края раны соединялись вместе. Я видел, как это делали и раньше, но никогда так ловко и быстро.

Конечно, Эрхембальд оказался мастером своего дела, но Эдде от этого было не легче. Он не переставал вопить в течении всей операции. Он кричал сквозь стиснутые зубы, так отчаянно кусая дерево, что оно должно было вот-вот треснуть у него во рту; все его тело сотрясалось от боли. Его крики, наполнявшие воздух, были такими громкими, что Эрхембальду, когда он приказывал Турольду крепче сжать щипцы, в свою очередь тоже приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Но я продолжал наваливаться на плечи конюха всем своим весом, не давая ему возможности вырваться. Я не желал причинять ему боль, но знал, что если мы не зашьем рану, его страдания только усугубятся.

Роберт вернулся с двумя бурдюками, когда священник заканчивал шить, да в них уже и не было необходимости, потому что Эдда потерял сознание. Это значило, что Эрхембальд теперь мог без помех закончить свое дело, а я получил возможность отдохнуть. И все же я до самого конца оставался около постели англичанина на случай, если он придет в себя. Но он лежал спокойно, и когда наконец священник убрал свою иглу и завязал последний шов, Эдда мирно спал, а его грудь равномерно вздымалась и опускалась.

— Дело сделано, — сказал отец Эрхембальд.

Когда он встал, вытирая руки испачканной кровью тканью, его лоб блестел от пота. Следы крови запятнали его пальцы и руки до самых локтей, а края подвернутых рукавов окрасились в темный малиновый цвет.

Не говоря ни слова, он вышел за порог, а я последовал за ним к ручью, который бежал рядом с аптечным огородом за его домом. Солнце уже висело низко над холмами, и я удивился теплу, разлитому вокруг: в хижине было прохладно, хотя до сих пор я и не замечал этого. На нас набросились мухи, привлеченные запахом свежей крови, и мне приходилось отгонять их от лица.

— Он выживет? — спросил я.

Священник медлил с ответом, и я было подумал, что он не услышал меня. Он сидел на краю ручья, опустив обе руки в его прозрачные воды и отирал от крови одну из тряпиц, которую мы использовали при операции.

— Отец?

Он плеснул воды в лицо и, щурясь на солнце, встал.

— Один Бог ведает, — произнес он с торжественным выражением лица. — Я сделал все, что мог, но трудно сказать наперед. Некоторые раненые выживают, другие умирают. Я закрыл рану и остановил кровотечение, но многое зависит от степени повреждения его внутренностей, а тут я ничем не могу помочь.

Именно это я и ожидал услышать, но его слова не обнадежили меня. Я вздрогнул, словно от холода. Я знал, что он был всего-навсего честен со мной, но все же думал, что человек Церкви постарается предложить некоторое утешение, дать надежду на спасение.

Вероятно, он догадался о моих мыслях, потому что быстро добавил:

— Я могу только сказать, что он очень силен. Большинство мужчин не смогли бы терпеть такую боль и сразу впали бы в беспамятство, но он держался почти до конца. Если Бог дарует ему такую же силу в ближайшие несколько дней, у него будет хороший шанс выжить.

— А что нам делать все это время?

— Лучшее, что все мы можем сделать, это молиться, — сказал отец Эрхембальд. — А теперь мне нужно приготовить ему припарку для раны. Швы предотвратят дальнейшее кровотечение, но от нагноения не спасут.

— Позвольте мне помочь, — предложил я.

— Вы ничем не сможете помочь, милорд, разве что попросите крестьян не беспокоить меня. Я знаю, что жители деревни испуганы, но у меня сейчас нет времени говорить с ними.

Действительно, я заметил группу мужчин и женщин, собравшихся перед церковью и взволнованно поглядывавших в нашу сторону. Они хотели знать, что произошло.

— Я все сделаю, — сказал я.

— В таком случае, прошу извинить, но я должен идти.

Он поспешил обратно, оставив меня смотреть на текущую воду. Я наблюдал, как над тканью, которую он прижал камнем и оставил на дне ручья поднимались розовые усики, тянулись вслед за бегущей водой, скручивались друг с другом в маленьких водоворотах.

Наверно, я сидел на берегу не один, потому что в скором времени почувствовал на моем плече теплую руку, повернулся и увидел Роберта.

— Мне очень жаль, что так получилось с твоим англичанином, — сказал он. — Ты хорошо его знаешь?

Лучше, чем большинство местных жителей, подумал я.

— Он мой конюх, — сказал я. — Самый способный объездчик из всех, кого я знал, и хороший друг.

— Он выживет, Танкред. Я уверен.

Он пытался приободрить меня, но после слов отца Эрхембальда мои уши были глухи к его словам.

— Вы не можете этого знать, милорд.

— Нет, — вздохнул он после короткого молчания. — Не могу.

— Сегодня по дороге в Эрнфорд вы не заметили никаких признаков вражеских лазутчиков?

— Нет, — ответил он. — Но это не значит, что их там не было. Они могли сбежать при нашем приближении.

Это было вполне возможно. Если они пришли небольшой группой, то легко могли спрятаться.

— Я возьму дюжину всадников, чтобы проверить окрестности, — сказал Роберт, угрюмо глядя в сторону леса. — Если враги рядом, мы их найдем.

Не то, чтобы я сомневался, но те, кто напали на конюха, Понса и Турольда, уже давно сбежали, и у Роберта было слишком мало шансов догнать их.

Однако, когда он дал команду своим рыцарям, и они снова начали седлать коней, у меня снова возникло тревожное ощущение, что Бартвалд прав, что где-то за Валом Оффы в валлийских дебрях собираются неведомые нам силы. Как орлы, кружащие высоко над головами, они наблюдают, выжидая момент, когда смогут камнем пасть в английские долины и застать своих жертв врасплох.

Чтобы напасть снова и на этот раз убить.

Мои сомнения были подтверждены, когда Роберт вернулся со своими людьми несколько часов спустя. Уже сгущались сумерки, и я сидел у огня в своем зале, после того, как потратил большую часть дня, чтобы успокоить мужчин и женщин Эрнфорда. Они видели, что случилось с Эддой и теперь опасались за собственные жизни, а также за детей.

На некоторое время ко мне присоединилась Леофрун, чтобы попытаться развеять мое мрачное настроение, и я был благодарен ей за ее присутствие и усилия, хоть и безуспешные. Теперь она ушла в нашу комнату, а я остался один. Я сидел на табурете перед горящим очагом, проводя точильным камнем вдоль лезвия моего старого ножа, не потому что он нуждался в заточке, а оттого, что я не знал, чем еще занять руки. Этот нож дал мне мой первый сеньор, когда я в возрасте тринадцати лет поступил к нему на службу. После многочисленных заточек клинок утратил часть своего веса, и был уже не так хорошо сбалансирован для боевого ножа, но я не мог заставить себя расстаться с ним, и потому он всегда висел в ножнах у меня на поясе.

Я поднес лезвие ближе к огню и попытался разглядеть возможные вмятины в металле, когда дверь зала широко распахнулась, и с потоком холодного воздуха внутрь шагнул Роберт.

Я поднялся на ноги, вложил нож в ножны, а камень бросил на ступеньку у очага.

— Вы видели что-нибудь?

Он покачал головой, одновременно развязывая ремни шлема под подбородком.

— Были следы нескольких лошадей, ведущих от того места, где произошло нападение на твоих людей. Мы шли по следу до холмов, потом через перелесок, а затем потеряли его. Тогда сразу повернули назад, было слишком опасно задерживаться на открытом пространстве в сумерках.

— Сколько всадников?

— Двое или трое, как нам показалось, возможно еще несколько пеших, но это трудно сказать.

Эдда бы знал, подумал я, он бы не потерял след. Чертовым валлийцам удалось подстрелить самого полезного из моих людей. А что, если те несколько всадников были просто авангардом большого отряда?

— Как твой англичанин?

— Жив пока, — ответил я. — Он по-прежнему страдает от боли, но кровотечение прекратилось.

— Я слышал, что это не первое нападение за последние несколько недель.

— Нет, милорд.

— Я поговорил с парнем по имени Серло, который рассказал мне, как вы догнали банду в прошлом месяце. Ты не думаешь, что перебив их всех, мог в конечном итоге только спровоцировать врага?

— Я убил не всех, — упрямо возразил я. — Одного отпустил.

— Одного, чтобы рассказать. Да, я знаю.

— Разве у меня был выбор? — спросил я, повернувшись к нему. — Они отправили в могилу нескольких моих людей, перебили скот и сожгли дома на моей земле. Они не заслужили ничего, кроме смерти.

— Я только предположил, что если бы те валлийцы остались живы, другие не пришли бы отомстить за них, и англичанин не лежал бы сейчас раненый, а может быть даже умирающий.

— Валлийцы всегда были бандитами, пользующимися любой возможностью, чтобы грабить и убивать людей, — возразил я. — Так что сегодня их привела сюда не месть, а их обычная повадка. Кроме того, если бы я отпустил их тогда, они просто вернулись бы сюда в большем количестве. Они дикари, не имеющие никакого понятия о чести.

— Меч не решит всех проблем, — сказал Роберт, словно не услышав моих слов. — Иногда лучше оставить его в ножнах и опустить карающую руку. Тебе стоит помнить об этом.

— Не говорите мне, что делать, — ответил я. — Это моя земля. Я здесь господин.

Кровь в моих жилах кипела, а сердце бешено колотилось в груди, когда я взглянул ему в лицо. Да, он был моим сюзереном, но даже он не имел права появляться словно из ниоткуда, чтобы попросить пищи и крова, а затем поучать меня и рассказывать, как вести дела в собственной усадьбе.

— Ты забываешься, Танкред, — сказал Роберт, и в его голосе прозвучало предупреждение.

До сих пор я знал его как человека очень терпеливого и сдержанного, редко показывающего свой гнев. Но каждый человек имеет свои пределы терпения, и сейчас я чувствовал, что преступил границу дозволенного.

Он не был ни особенно высок, ни крепок телом, но его всегда окружала некая аура власти, которую некоторые принимали за высокомерие; кроме того, он мог быть упрям не меньше меня. Я встретил его взгляд, но не собирался отступать.

— Скажите мне, милорд, — спросил я, — зачем вы сюда приехали?

Отсюда до Саффолка было не меньше двухсот миль, и я сомневался, что он проделал столь дальний путь без убедительной причины. Он еще не рассказал мне, что за новости привез, и это тоже беспокоило меня, потому что не предвещало ничего хорошего.

Несколько мгновений он молча смотрел на меня, потом заговорил:

— Ты все такой же упрямый, — сказал он со вздохом, то ли разочарованно, то ли насмешливо. А может быть, это была смесь и того и другого. — Тем лучше. Пора нам поговорить, и полагаю, сейчас самое подходящее время.

Он указал мне на табурет, на котором я сидел в момент его прихода, а сам принес короткую скамейку с помоста в дальнем конце зала. Его серьезный вид несколько нервировал меня, но я без возражений выполнил его приказ, заняв свое место у огня.

— Ты спрашиваешь, зачем я приехал, — повторил Роберт. — Должен признаться, я не был с тобой до конца откровенен.

Это меня не удивило. Как и многие из дворян Роберта, я успел узнать, что он редко сообщал что-то сверх необходимого. В этом отношении, подумал я, он был в полной мере сыном своего отца. Не самая лучшая черта, потому что именно скрытность Мале-старшего и его привычка говорить полуправду повлекли за собой тяжелые последствия и чуть не стоили нам королевства.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Я уже говорил тебе об Эдгаре и мятежниках, — сказал Роберт. — Все, что я рассказал, правда, по крайней мере, насколько нам известно. У короля есть свои шпионы в Нортумбрии, но они не могут успеть везде сразу, и новости зачастую доходят до нас через одну-две недели.

— Но вы не призываете меня воевать на Севере, так?

— Нет, — сказал он. — Потому что есть дела более важные, о который тебе следует знать. Опасность из-за Вала Оффы.

Именно об этом говорил Бартвалд, хоть я и отмахнулся тогда от его предупреждения.

— Продолжайте, — попросил я.

— Сотни лет длилась вражда между народами, живущими на этом острове. Валлийцы всегда ненавидели англичан, которые, как они считали, захватили Британию и украли ее у них после того, как римляне вернулись к себе домой.

— Я знаю.

— Помолчи и слушай, — сказал он резко. — С тех пор они все время пытались отвоевать свое царство, и часто посылали большие армии, чтобы вернуть земли, которые считали своими. Именно поэтому и был построен Вал Оффы, который лежит к западу отсюда: так мерсийские короли сдерживали валлийскую угрозу.

Кое-что из этого я уже слышал раньше, но большая часть рассказа была для меня в новинку, в любом случае я не понимал, к чему ведет такое длинное предисловие.

— Почему это важно? — спросил я.

— Это важно для понимания того, что я тебе сейчас скажу, — ответил Роберт, словно беседуя с маленьким ребенком. — С момента вторжения все изменилось. Ты знаешь, что английские таны при Гастингсе сражались на стороне узурпатора, и потому были изгнаны, а их имения конфискованы королем Гийомом. Но, похоже, что многие из тех, кто правил землями в здешних краях, не сбежали на Север или за море, а просто перешли через Вал. Теперь мы узнали, что они связали себя клятвами с валлийскими королями в попытке вернуть свои земли. Впервые два народа объединились для общего дела.

— Среди этих танов, — спросил я, — есть такой по имени Дикий Эдрик?

— Верно, — с некоторым удивлением ответил Роберт. — Значит, ты слышал о нем?

— Совсем недавно.

— В таком случае, ты догадываешься, что я собираюсь сказать, — продолжал он. — Мы собираем армию в Шрусбери. Ты должен оставить Эрнфорд и ехать со мной.

Его слова повисли в воздухе как дым. Начиная с прошлого года я только и мечтал, как поведу своих людей в бой, но никогда не думал, что получив вызов, буду чувствовать себя так, как сейчас. Эрнфорд стал моим домом, я столько лет провел в сражениях ради него. Собственная усадьба с вассалами, которые принесут мне клятву: я мечтал об этом с моей первой кампании.

— Нет. — Я встал и повернулся к огню. — Я не могу идти. Не сейчас.

— Не тебе это решать, Танкред.

Это было именно то, чего боялся Эдда, когда мы говорили с ним несколько дней назад. Теперь его опасения сбылись, хотя он мог и не выжить, чтобы убедиться в своей правоте.

— Мой человек был тяжело ранен сегодня, — сказал я. — враги крутятся вокруг моего дома, и вы ожидаете, что я брошу свою усадьбу на их милость?

— Если бы это зависело от меня, все было бы иначе, — ответил Роберт. — Но, к сожалению, это не так. Нас вызывает сам Гийом ФитцОсборн.

ФитцОсборн. Тот самый человек, который подавил восстание Дикого Эдрика три года назад. Его приказ был законом для любого жителя королевства, кроме самого короля. Самый мощный из вассалов Гийома, ФитцОсборн нес ответственность за управление всеми графствами. Опытный воин и способный командир, он возглавил правое крыло нашей армии при Гастингсе. Я видел его несколько раз и знал, что это не такой человек, которому можно отказать. Если вызов исходил от него, я не мог остаться в стороне.

Некоторое время я молчал, пытаясь сообразить, что сказать, но слова не шли на ум.

— Значит, ты поедешь? — сказал Роберт.

Хотя он придал своим словам вопросительную интонацию, мы оба знали, что это не вопрос.

— В Шрусбери?

— Да. Пока мы с тобой разговариваем здесь, по всем графствам уже собираются бароны. Они будут сходиться туда, пока ФитцОсборн решает, что делать дальше. Он уже движется на север из своего замка в Херефорде с авангардом более ста рыцарей.

Конечно, норманны умели воевать быстро. То, что ФитцОсборн шел так скоро, наводило на мысли, что на этот раз мы столкнулись не с небольшими волнениями, но с серьезной угрозой.

— Когда выступаем? — спросил я.

— Как можно скорее. Завтра на рассвете.

Снаружи совсем стемнело, было слишком поздно, чтобы выходить на ночь глядя. Мне потребуется некоторое время, чтобы собраться в дорогу и приготовиться к бою. Упаковать припасы, наточить оружие, проверить упряжь и прочее.

Прошедший год был более или менее мирным. Однако теперь казалось, что мир заканчивается.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Перед отъездом у меня оставалось одно последнее дело. Проснувшись очень рано, еще затемно, я оставил свою теплую постель, где спала Леофрун, и проскользнул через ворота, едва обмолвившись парой слов с часовым. Окутанный ночным сумраком, как саваном, я направился за запад, в каскаде брызг пересек брод и мимо спящих домов под стук копыт поехал по узкой тропе в сторону леса к зловещей тени, которая звалась Red Dun.

Мало кто из деревенского люда осмеливался даже приблизиться к холму, не говоря уже о том, чтобы подняться на него. Давным-давно здесь случилась великая битва, жестокое столкновение между соперничающими князьями, в которой пало так много людей и лошадей, что их тела покрыли всю землю, как листья осенью. В тот день было пролито столько крови, что и воды ручья и вся земля вокруг окрасились в багровый цвет, тем самым дав холму его нынешнее имя. С тех пор никакие цветы и травы не росли на этой проклятой земле, по крайней мере, так считали местные жители. В самом деле, люди Эрнфорда предпочитали пить из своих источников и не ступать на склоны Красного Холма.

Тропа была неровной и местами исчезала совсем, теряясь среди больших камней. Через некоторое время я был вынужден спешиться и вести свою кобылу в поводу, потому что покрытый сыпучей галькой подъем стал слишком крутым для всадника, но после короткого перелеска земля выровнялась, так что дальше мне оставалось всего несколько минут езды по гребню холма до большого вертикального камня, который стоял на вершине словно одинокий дозорный.

Рассвет уже начал кровоточить на восточном горизонте, и в полумраке я уже мог разглядеть мой Эрнфорд и окрестные поля. Мой зал за деревянным частоколом в излучине долины, словно призрак поднимался из тумана, стлавшегося по равнине. Холодные бледные руки обнимали ивы на берегу, мельницу и церковь, ползли к пастбищам и сенокосам. Каким маленьким все это выглядит, подумал я, каким беззащитным.

После того, что недавно случилось с Эддой, выйти из дома в одиночку было не самой лучшей идеей. Впрочем, отсюда я получал прекрасный обзор во всех направлениях, и даже в полумраке мог прекрасно различить, кто приближается ко мне, враг или друг. Кроме того, при мне был мой меч и нож, так что если врагам и удалось бы напасть на меня, я причинил бы им больше неприятностей, чем они мне.

Внизу среди деревьев жизнь уже просыпалась: воздух полнился пением птиц, предвещавшим новый день. Здесь же было тихо. Стояло слишком ранее утро, люди еще спали, и ни один столб дыма не поднимался над соломенными крышами. Дыхание ветра не тревожило неподвижный воздух. Долина подо мной лежала словно мертвая на несколько миль вокруг.

Я спешился и порылся в седельной сумке в поисках морковки для моей лошади. Потом стреножил ее, чтобы потом не тратить время на поиски, и подошел к камню, возвышавшемуся надо мной на девять или десять футов, словно колонна, поддерживающая невидимую крышу. Говорили, что он был установлен здесь древним народом, теми, кто жил здесь еще до римлян, первых иноземных покорителей этого острова. Возможно, он служил неким пограничным знаком, а может быть, это было местом сбора, куда в праздничные дни люди приходили для танцев и исполнения неведомых обрядов старой религии. Отец Эрхембальд говорил, что это дьявольское место и не одобрял моих поездок сюда, где по его словам обитали силы зла, а по ночам призраки мертвых высасывали душу у ничего не подозревающих путешественников. Но я поднимался сюда время от времени и не чувствовал никакого потустороннего влияния. Наоборот, в предрассветной тишине меня охватывало чувство восхищения людьми, сумевшими водрузить так высоко над долиной этот огромный обломок скалы.

Я провел рукой по поверхности камня. Холодный на ощупь, он был гладким, словно отшлифованный волнами неведомого моря. Но все же, исследуя его дальше, я нащупал небольшие выбоины и другие дефекты, а обойдя вокруг, заметил, что в нескольких дюймах над землей камень рассекает глубокая трещина, из которой, словно трупный гной, сочится зелень лишайника. Даже камень не может существовать вечно. Однажды дворцы и города римлян пали, как когда-нибудь падут и наши замки с их башнями и крепостными стенами и величественные каменные церкви, которые мы возводили на этой земле.

Все проходит в конечном счете, и нет на свете большей истины, чем эта. Через год с небольшим и мое время в Эрнфорде тоже близилось к завершению. Сегодня я должен был покинуть это место, где мне было так хорошо, и я не знал, вернусь ли сюда снова.

Дрожь пробежала по моему телу, но у меня не было времени жалеть себя. Плотнее завернувшись в плащ, я вернулся к своей лошади, чтобы отцепить привезенные с собой две седельные сумки — причину моего визита к камню. В них хранилось серебро и золото: часть досталась мне от валлийцев, которых мы преследовали за месяц до того, часть из других набегов, остальное — доходы от продажи зерна, рыбы и шерсти, проданных на рынке или проезжим торговцам. Общая его стоимость составляла несколько фунтов, не большой клад, но слишком значительная сумма, чтобы брать ее с собой. Если жители Уэльса нападут на мой дом после нашего ухода, я не собирался позволить им прибрать к рукам мое достояние. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как похоронить свои деньги.

На небольшом расстоянии от стоячего камня кольцом лежали более мелкие валуны, они были разной формы и не выше моего колена, но все прочно укоренились вокруг центрального столба. Все, за исключением одного. Поменьше размером и более плоский, он был почти скрыт высокой травой. Я пошарил рукой у его основания, где как я знал, было углубление, позволяющее просунуть руку под камень. Собрав все силы, я смог приподнять его с мягкой земли и откатить в сторону, открывая полость внизу. Там уже лежал принесенный сюда несколько месяцев назад кожаный мешочек с монетами, парой позолоченных застежек для плаща и три серебряных кольца с языческими письменами, которые не смог разобрать даже священник, умевший читать почти на всех языках христианского мира. В дополнение к сокровищу я оставил в тайнике три сакса, старых английских клинка, взятых мною в прошлых сражениях, а так же один меч, которым уже перестал пользоваться. Добротно выкованный, он хорошо послужил мне во время предыдущей кампании, но теперь я обзавелся лучше сбалансированным быстрым клинком, который брал с собой на этот раз.

Прежде чем опустить под камень второй мешок, я зачерпнул из него горсть монет и наполнил свой кошель. Часть из них я собрался было вернуть обратно, но всегда лучше иметь небольшой избыток серебра, чем терпеть недостаток, никто не знает, когда оно может оказаться полезным. Потом я уложил валун на место, чтобы он лежал точно так же, как до моего прихода, полностью скрывая клад от постороннего взгляда.

Небо значительно посветлело, день быстро приближался, и мне нельзя было задерживаться. Скоро проснется весь Эрнфорд, а Роберт и его люди будут готовы выступить. Я вернулся к кобыле, распутал ей ноги и вскочил в седло.

— Вперед, — пробормотал я, пиная ее в бока, — Пора ехать.

На обочине проселочной дороги рядом с церковью меня встретил отец Эрхембальд. Он не выказал удивления моей ранней прогулкой, потому что знал о кладе, хотя был достаточно благоразумен, чтобы не спрашивать меня о его местонахождении.

— Он очнулся, — сказал священник, и я догадался, что он имеет в виду Эдду, — и спрашивал о вас. Он очень слаб и страдает от боли, но если вы хотите поговорить с ним перед отъездом, то это единственная возможность.

Отец Эрхембальд указал мне в сторону своего дома, где англичанин лежал в постели такой тихий и спокойный, что поначалу я подумал: священник ошибся. Наверное, Эдда услышал, как я вошел, потому что сразу приоткрыл единственный глаз. Сначала он смотрел на меня безучастно, как будто не мог уразуметь, кто я такой и зачем явился. То ли он просто устал и измучился, то ли был одурманен маковым настоем Эрхембальда. Но через несколько мгновений его взгляд принял осмысленное выражение и сосредоточился на моем лице.

— Милорд, — он приподнял одну руку с шерстяного одеяла, закрывающего его до подмышек, и протянул в мою сторону.

Я крепко сжал ее обеими ладонями и сел рядом с ним.

— Эдда, — ответил я, — рад видеть, что ты еще с нами.

— Я тоже, милорд. — Его голос был похож на тихое карканье. — Я тоже.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. — Он попытался улыбнуться, и я заметил, как блеснули между искусанных губ его желтые кривые зубы. — Дайте мне копье и щит, и я поеду с вами.

Его шутка застала меня врасплох, потому что Эдда редко шутил, если вообще шутил когда-нибудь. Я не знал, было ли это добрым признаком выздоровления, или, наоборот, означало, что он ранен не только в бок, но и в голову.

Я улыбнулся ему в ответ.

— Мы за тобой не угонимся.

Он издал странный звук, что-то среднее между ворчанием и смехом. Наш разговор отнимал у него много сил, мне не придется задержаться здесь надолго.

— Священник сказал, что вы уезжаете воевать с валлийцами, — прошептал он.

— Да, — ответил я, не зная, как много рассказал ему отец Эрхембальд.

Знал ли он, что мы собираемся присоединиться к армии ФитцОсборна, или думает, что мы будем преследовать тех, кто напал на него?

— Убейте за меня пару ублюдков, — сказал он. — Не давайте им пощады.

Его лицо исказилось от боли, и он закашлялся. Я помог ему сесть. На табурете у изголовья стояла деревянная чаша с вином, и я поднес ее к губам, помогая сделать глоток. Он кивнул, когда напился достаточно, а потом снова лег, натянув одеяло на свои дрожащие плечи и крепко сомкнув глаза.

— Никакой пощады, — ответил я. — Обещаю.

Но он уже спал, его грудь равномерно поднималась и опускалась. Я обернулся, услышав за спиной шорох, и увидел стоящего в дверях священника.

— Думаю, он проспит большую часть дня, — сказал он. — Вы хорошо сделали, что навестили его. Он несколько раз просыпался ночью, хотя все еще был не в себе.

Зрелище этого до недавних пор здорового и крепкого мужчины, который теперь лежал на узкой кровати, слабый и беспомощный как ребенок, заставило меня вздрогнуть. Если одна неглубокая рана могла свалить с ног такого здоровяка, как Эдда, то что же говорить о любом из нас?

— Он бормотал что-то во сне, — продолжал Эрхембальд, — одни и те же слова снова и снова. Сначала я не мог понять, что он говорит, но когда он повторил их несколько раз, я записал их все.

Он подошел к письменному столу у окна, на котором лежал лист пергамента с одной аккуратно выписанной черными чернилами строкой. Я поднялся на ноги, и он протянул его мне. Пергамент был сухой, как кость и потрескался по краям.

— По крайней мере я так услышал, хотя могу только догадываться, что он имел в виду.

Десяток слов. Они были мне незнакомы, хотя я уже видел нечто подобное раньше и предположил, что это написано по-английски.

— «Crung on walo wide; cwoman wold agas, swyite all fornom sec grofrawera…» — прочитал я вслух странное сочетание букв, пытаясь уяснить, что они могут означать на французском.

— «В битве полегли могучие воины, потом пришла чума, и смерть увела всех храбрых мужей…»[6] — сказал священник. — Это лучший перевод, на какой я оказался способен.

Я посмотрел сначала на него, потом на Эдду, лежащего на кровати без сознания.

— Не понимаю.

— Я тоже, — согласился Эрхембальд. — Сначала я подумал, что это могут быть последствия макового настоя, это снадобье странным образом действует на разум человека. Но когда он повторил эти слова несколько раз, я подумал, может быть, он пытается сообщить нам нечто важное?

«В битве полегли могучие воины, потом пришла чума, и смерть увела всех храбрых мужей». От одного повторения этих слов холодок пробежал у меня по спине. Если они были переданы мне в качестве предупреждения, то не сулили ничего хорошего. Я коснулся висящего на шее креста, словно он мог каким-то образом защитить меня от власти мрачного пророчества.

— Разве это не из Писания? — спросил я.

— Не из стихов, которые я слышал раньше. Но признаю, что существует несколько книг, которые я не читал, так что не исключаю такой вероятности.

— Вы думаете, он пытался нас предупредить о чем-то?

— Кто знает? — вздохнул Эрхембальд. — Он явно не понимал, где находится, когда пришел в себя, и мы не можем надеяться, что позже он вспомнит свой сон. Может быть, это просто бред, и нам не стоит придавать ему значение.

Но для меня эти слова не звучали бредом. Я не мог не думать, что пытался сообщить нам англичанин. О каких могучих воинах он говорил? Имел ли в виду меня и моих рыцарей?

— В любом случае, я не могу задерживать вас больше, — сказал священник, прерывая мои размышления. — Я знаю, что вам предстоит проделать долгий путь, чтобы добраться до Шрусбери к ночи.

— Еще одно слово, прежде чем уйду, — ответил я. — Я хочу, чтобы в мое отсутствие вы представляли меня здесь в качестве моего управляющего. Позаботьтесь об Эрнфорде и Леофрун.

— Хорошо, — он не удивился, вероятно, ожидая моей просьбы.

Действительно, то был очевидный выбор: я не видел более подходящего человека, готового принять на себя такую ответственность, кроме того, он завоевал не только мое доверие, но, что не менее важно, уважение моих крестьян.

— Держи часового на смотровой площадке день и ночь, — поручил я ему. — Если заметите противника, не пытайтесь сражаться с ним, просто запритесь в крепости.

— Да, милорд.

Я пожал ему руку, надеясь, что видимся не в последний раз. В душе я молился, чтобы когда все закончится, и валлийцы будут разбиты, Эрнфорд по-прежнему будет стоять на своем месте.

— Чуть не забыл, — спохватился он. — Я хочу, чтобы вы кое-что взяли с собой.

Он привел меня в церковь и из тайника под алтарем извлек бронзовый крест с реликвией, которую мы приобрели у Бартвалда.

— Да сохранит вас святой Игнатий, — торжественно сказал он, вкладывая холодный металл в мою ладонь и крепко смыкая пальцы над ним.

Я проглотил комок в горле, зная, какое могущество приписывает священник этому маленькому кусочку кости, даже если я сам не мог заставить себя поверить в его подлинность. Он выглядел очень серьезным, что, как я знал, говорило о его решимости и несогласии поддаваться на уговоры.

— Спасибо, — сказал я, завязывая на шее кожаный шнурок. — Я буду беречь его и привезу домой в целости и сохранности.

Он кивнул и после того, как запер сундучок, мы вышли в рассвет, где в последний раз простились на пороге церкви.

— Храни вас Бог, отец, — сказал я.

— И вас, — сказал он мне вслед. — Бог с вами, Танкред.

Я оглянулся и попытался улыбнуться, но на сердце у меня было тревожно, и с этим я оставил его.

* * *

Когда я вернулся в зал, небо уже полнилось утренним светом. Люди Роберта свернули лагерь, который накануне разбили во дворе и на лугу за домом, скатали одеяла и готовились к походу, в то время как мои рыцари седлали в конюшне лошадей. Каждый из нас отправлялся в поход с двумя лошадьми. У нас были сильные боевые кони, подготовленные и для ближнего боя и для конной атаки; а также надежные и выносливые животные, которые повезут наши мешки, палатки, запасную одежду и оружие, провизию и котелки для приготовления пищи.

Я позволил двум помощникам конюха — Снокку и его брату Снеббу — позаботиться о моей кобыле, а сам надел поддоспешник, натянул кольчугу, застегнул пряжки и завязал шнурки, которыми крепились на бедрах кольчужные шоссы. Мои дорожные сумки уже были упакованы и ждали, когда их привяжут к седлу. Оба мальчика должны были ехать с нами, ведь нам нужен был кто-то, чтобы заботиться о животных, следить, чтобы они были накормлены и ухожены, а так же чистить кольчуги и точить клинки. Ни один из них не сказал ни слова. Возможно, они почувствовали мое настроение, а может, были поглощены собственными мыслями. В конце концов, сегодня они, как я и, покидали свой дом.

Мой боевой конь Найтфекс был уже оседлан. Как мне объяснил хозяин табуна, у которого я купил его, это имя переводилось как «Ночная грива» и вполне ему подходило, потому что шкура животного и его грива были черны, как смоль; единственной светлой отметиной была белая звездочка между глаз. Горячий и отважный, он был со мной уже больше года. Скоро он получит шанс показать себя во всей красе.

Вскоре я заметил Леофрун, глядящую на меня с порога зала. В одно мгновение позабыв о лошадях, я подбежал к ней. Она обвила меня руками и, рыдая, уткнулась лицом в плечо.

Я прижал ее к себе, зная, что это последняя возможность попрощаться с моей женщиной.

— Ты знаешь, что я остался бы, если б мог.

— Понимаю, — ответила она тихим голосом. — Как долго тебя не будет?

— Не знаю, — сказал я. — Это может занять несколько недель или месяцев, в зависимости от того, как много валлийцев выступит против нас.

— Вернувшись, ты уже сможешь взять на руки маленького сына.

— Я с нетерпением жду этого дня, — ответил я, нежно улыбнувшись и положив руку на ее живот.

Конечно, один Бог ведал, был ли там мальчик или девочка. Она надеялась на девочку, а я хотел сына, которого в один прекрасный день начну учить верховой езде, военному искусству и радостям охоты.

— Я хотела бы поехать с тобой, — сказала Леофрун.

— Нет, только не ты, — сказал я и тихо рассмеялся. — Если бы ты когда-нибудь видела армию на марше, то знала бы, что это слишком опасное место для женщины. Ожидание битвы распаляет мужчин, вызывает их на ссоры, и они не останавливаются даже перед убийством, чтобы получить то, что может утолить их желание. Если бы ты ехала со мной, у меня не было бы ни минуты спокойной, потому что пришлось бы постоянно отгонять от тебя наглых соперников. Тебе бы там не понравилось.

Она покраснела и даже смогла улыбнуться сквозь слезы.

— Я бы не испугалась, — сказала она. — Я вынесла бы все тяготы, только чтобы остаться с тобой.

Даже если бы она была достаточно здорова, чтобы ехать со мной, я бы не допустил этого. Я слишком хорошо помнил, что случилось, когда я в последний раз взял с собой женщину в поход, и был полон решимости не допустить, чтобы то же самое произошло со мной дважды. Я бы не рискнул потерять Леофрун, как я потерял Освинн.

— Но я бы боялся, — возразил я. — Поверь мне, для тебя будет безопаснее остаться здесь.

Она понимала, что я прав, хотя и не желала этого признать. Леофрун склонила голову, слезу потекли по ее щекам, и я снова прижал ее к себе, поглаживая прядь волос, упавшую ей на щеку, чувствуя ее тепло, вдыхая ее запах, упиваясь ее красотой и молодостью, чтобы не забыть их в течение следующих недель.

Мне хотелось бы не размыкать объятий до конца жизни, но меня ждали, и я вынужден был наконец снять ее руки с моих плеч. Последовал прощальный поцелуй, прежде чем Снокк подвел ко мне Найтфекса, и я поднялся в седло.

— Я буду молиться о твоей безопасности утром и вечером, — сказала Леофрун.

— А я о твоей.

К нам подъехал Роберт. В каждой руке он держал по копью, украшенному флажком. Один был окрашен в черный и золотой цвета, а на другом, которое он передал мне, был вышит черный ястреб на белом поле.

— У вас есть все необходимое? — спросил он, взглянув сначала на меня, потом на Леофрун.

Похоже, ему не терпелось ехать, и он был прав, потому что между нами и Шрусбери лежал день пути в хорошем темпе. Конечно, летний день долог, но нам следовало использовать его наилучшим образом.

Я наклонился с седла и сжал руку Леофрун.

— Я вернусь. Обещаю.

— Я знаю, что вернешься, — ответила она.

Она провожала нас до ворот. За частоколом на склоне, ведущем к воротам замка, ждали крестьяне. Одни склоняли головы при нашем приближении, другие молча смотрели на меня тревожными глазами, кое-кто не смог удержать слез. Дети цеплялись за клетчатые штаны отцов и юбки матерей, испуганные приближением такого большого отряда. Мы проехали мимо них, пересекли брод и направились на восток вдоль берега извилистой реки. Ветер дул нам в спину, поднимающееся над холмами солнце несло с собой тепло нового дня, но это не могло подбодрить меня, потому что моей душой овладел холод и оцепенение. На противоположном берегу возвышался холм, на вершине которого, окруженный частоколом, гордо стоял мой зал, хотя снизу я мог разглядеть только его фронтон и соломенную крышу. Мы быстро, слишком быстро, миновали и его, и лес, на опушке которого кормились свиньи, луга, где пасся скот, мельницу с медленно вращающимся колесом, стоящую на краю моей усадьбы. Эрнфорд остался за спиной.

Болезненный спазм стиснул мои внутренности, но я не остановился и даже не замедлил шаг. И ни разу не оглянулся назад.

Мы свернули на север, следуя неровной дорогой в направлении города Стратуна, который лежал на пути в Шрусбери. Солнце поднялось над лесами, покрывающими восточные холмы, прогнало из долин туман и согрело землю. День обещал быть жарким. Не чувствовалось ни одного дуновения ветерка, способного пригнать облако для защиты от солнца. Очень скоро мое лицо начал заливать пот, и мне пришлось снять и шлем и капюшон. Большинство норманнов стригло волосы по французской моде, коротко обрезая их над ушами и выбривая затылок, но в прошлом году я решил, что мне нравится более длинная прическа. Теперь я носил длинные волосы, хотя и не такие длинные, как у англичан, потому что у меня не было ни малейшего желания быть похожим ни на одного из них. Однако теперь, длинные пряди липли к шее, и когда я провел рукой по волосам, моя ладонь оказалась влажной.

Я ехал рядом с Робертом во главе колонны, а наш отряд, разбившись на пары, тройки и четверки, следовал на небольшом расстоянии за нами. Сначала мы выслали вперед разведчиков на случай засады, но примерно через час выехали на открытую местность с пшеничными полями по одну сторону дороги и просторными пастбищами по другую. Если кто-то и попытается напасть на нас здесь, мы сможем увидеть их издалека.

У меня за спиной рассмеялся Серло: хорошо знакомый хриплый хохот. Он и все остальные, кажется, были довольны обществом рыцарей Роберта: хороший знак для людей, которым в скором времени, возможно, придется идти в бой плечом к плечу или скакать вместе на стену валлийских щитов.

— ФитцОсборн будет рад снова принять твои услуги, — заметил Роберт.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что он обращается ко мне. С момента, когда мы покинули Эрнфорд, он не промолвил ни слова, хотя усадьба осталась уже в нескольких милях позади.

— ФитцОсборн, милорд?

— Конечно. — Он с улыбкой хлопнул меня по плечу. — В конце концов, это ведь ты тот герой, который захватил ворота Эофервика и впустил в город армию короля Гийома. Именно ты сделал возможной ту победу.

Странно, Бартвалд сказал мне то же самое. Тем не менее, мне было трудно поверить, что мои поступки оценивались так высоко.

— И сам ФитцОсборн тоже так думает? — поинтересовался я, бросая на Роберта язвительный взгляд.

— Наверное, нет, — ответил он. — Но так говорят многие люди. Твоя слава растет, Танкред.

При этих словах я не мог не рассмеяться. Многие рыцари мечтают о военных трофеях, золоте, серебре и мече с украшенной драгоценными камнями рукоятью, но больше всего они жаждут славы: ведь когда мы умрем, и наши души покинут бренный мир, это единственное, что останется на земле после нас. Мы стремились стать героями легенд, песен о боях, в которых мы сражались, о врагах, убитых нами и подвигах, которые мы совершили; песен, которые будут долго петь у костров и в королевских палатах по всему христианскому миру. Песен, которые проживут много веков, подобно истории о рыцаре Роланде и его печальной кончине при Ронсевале.[7]

Я не был исключением. Но вместе с тем очень хорошо понимал, что на поле битвы репутация человека не стоит ничего. Единственное, что имело значение, это сила его меча и руки. Хотя я готов был признать, что если сказки о моих подвигах заставят моих врагов уважать меня, то я готов был признать их пользу.

— Я уверен, что Беатрис будет рада видеть тебя, — сказал Роберт. — Должно быть, прошло много времени с тех пор, когда вы виделись в последний раз.

При упоминании имени его сестры я с удивлением повернулся к нему.

— Беатрис?

Я не думал о ней больше и почти не вспоминал. В прошлом году я был призвал ее отцом на службу для ее защиты и благополучно сопроводил ее в Лондон. Там мы разделили наш единственный поцелуй, первую ласку женщины, которую я испытал после смерти Освинн. По правде говоря, Беатрис была одной из причин, по которой я принес клятву Роберту, а не стал искать применения своему мечу в другом месте, потому что лелеял глупую надежду когда-нибудь увидеть ее снова.

Однако, после подавления прошлогоднего восстания она вернулась в Нормандию, а я уехал в Эрнфорд, и медленно, почти незаметно память о ней поблекла в моем сердце. Я встретил Леофрун и позабыл о Беатрис. Забыл до сегодняшнего дня.

Конечно, Роберт не знал ничего о наших отношениях. Он считал меня своим верным другом и паладином своей сестры, и я был уверен, что она не упомянула о нашем свидании ни одной живой душе.

— Она едет вместе с отрядом ФитцОсборна, — сказал Роберт. — Они должны были выступить вчера утром. Возможно, сейчас она уже ждет нас в Шрусбери. Я хотел сказать тебе раньше, но со всем, что случилось вчера, просто выпало из памяти. Почему, как ты думаешь, я лично доставил тебе вызов, а не поручил это одному из людей ФитцОсборна? Она единственная причина, по которой я оказался на границе Валлийской марки.

Я предполагал, что он посещал некоторых из своих вассалов, живущих в этих местах, и не догадывался, что его поездка касается личных дел.

— Что вы имеете в виду, милорд?

— Она снова выйдет замуж, по крайней мере, мы надеемся.

При этих словах я почувствовал острую боль в сердце, тем более неожиданную, что я не мог понять ее причины. Не любовь, не ревность, нечто другое, имени чему я не знал.

— Замуж? — переспросил я. — За кого?

Я возблагодарил Бога за то, что Роберт смотрел прямо перед собой и не заметил моего смятения.

— За сына ФитцОсборна, — сказал он. — Я сопровождал Беатрис в Херефорд и вел переговоры, чтобы укрепить связь между нашими Домами.

У ФитцОсборна было несколько сыновей, но я не мог вспомнить их лиц, хотя раньше наверняка пересекался с ними. Тем не менее, я не мог не понимать, что этот брак станет основой мощного альянса, потому что ФитцОсборн властвовал над большей частью юга и запада королевства, а Мале были одной из сильнейших благородных семей на востоке и севере.

— Когда?

— Не в ближайшее время, — ответил Роберт. — Едва мы прибыли, как пришла весть, что неприятель собирает силы за пределами Вала Оффы. Я в частном порядке переговорил с ФитцОсборном, и он дал свое предварительное согласие на брак, хотя официальные договоренности еще не были сделаны. Думаю, пока Уэльс угрожает королевству, говорить о свадьбе преждевременно.

Я не знал, что сказать, даже не понимал, что чувствую. Мысль о ее предстоящем браке легла мне на сердце тяжким камнем, что несказанно меня удивило. Я не видел ее больше года, и в течение всего этого времени даже не догадывался о глубине моих собственных чувств. Я слишком хорошо помнил тот момент, когда ее губы оторвались от моего рта, и она вывернулась из моих объятий, словно испытав внезапный стыд. В последующие месяцы я часто вспоминал эту сцену, так что забвение принесло мне в некотором роде облегчение.

— А что насчет тебя? — спросил Роберт, вырывая меня из моих мыслей. — Тебе пора подумать о жене, чтобы дать жизнь сыновьям и продолжить свой род.

— У меня есть Леофрун.

— Я не это имею в виду, — сказал он. — У нас всех есть потребности, и я не вижу ничего постыдного в их удовлетворении. Однако, как бы ни было тебе приятно ее общество, она вряд ли годится в жены благородному человеку.

— Она моя женщина.

По какой-то причине я испытал потребность защитить ее, хотя признавал истину его слов. Даже если ребенок Леофрун окажется мальчиком, он не сможет стать моим наследником, потому что родится ублюдком.

Роберт безразлично пожал плечами.

— Впрочем, это не мое дело.

— Я женат на своем мече, — сказал я. — Сейчас этого для меня достаточно.

Хотя это было совсем не так. Как только слова покинули мои губы, я сразу почувствовал их ложь. Сколько бы я ни заботился о Леофрун, в глубине своего сердца я все еще тосковал по другой женщине, которая была мертва уже больше года. А потом была Беатрис, которая с первой нашей встречи одновременно притягивала и отталкивала меня. Чем ближе мы подъезжали к Шрусбери, чем ближе я становился к ней, тем больше я беспокоился. Нам предстояло в первый раз встретиться после того поцелуя, когда наши пути разошлись так далеко, когда так многое изменилось.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мы достигли Шрусбери уже в сумерках. Первым, что мы увидели, были побеленные стены его каменной башни над воротами и блестящие в лучах заходящего солнца острия частокола, слепившие нас даже с расстояния в несколько миль. Северн, изгибавшийся здесь широкой дугой, почти обращался вспять, а в самом узком месте этой петли стоял замок, выходящий воротами на реку и причалы вдоль ее берегов. Я заметил торговые суда и их команды, занятые разгрузкой товаров, которые они доставили вверх по течению от Вустера и Глостера, а может, и более отдаленных мест: из Нормандии и Дублина, я бы даже не удивился, если из Дании.

Небеса на западе горели оранжевым светом, выцветая до бледно-розового в зените, где над нашими головами медленно плыли перистые облака. На почти-острове разбили лагерь те из рыцарей, кто первым прибыл на зов нашего господина. Берега Северна густо заросли ивами и другими деревьями, но в просветы между ними я разглядел скопления палаток, выстроившихся вокруг горящих костров. Ветерок нес через реку в нашу сторону легкий дымок, а вместе с ним запах жареного мяса. Мужчины смеялись, кто-то пел, хотя я не мог издали разобрать слов, но в любом случае, настроение у всех было хорошее.

— Посмотри, — сказал Роберт.

Он указал в сторону центра лагеря, где перед длинной палаткой развевалось прочно установленное знамя. В вечернем свете трудно было разобрать изображенный на нем символ, но я прищурился, и вскоре увидел: белоснежный волк на кроваво-красном поле.

Резиденция ФитцОсборна. По-видимому, он уже прибыл, и это означало, что Беатрис где-то рядом.

— Я вижу, милорд.

Я пытался сохранить спокойствие в голосе, но не мог расслабить пальцы, судорожно сжимавшие поводья.

Всего второй раз со времени переезда в западное графство я посещал Шрусбери. Насколько я мог видеть, здесь мало что изменилось, разве что с южной стороны в том месте, где находился узкий брод, над быстротекущими водами реки лежал, опираясь на пять арок, новенький мост. На обоих берегах вокруг него теснились склады и соломенные хижины за плетнями, где работали ремесленники, одновременно пытаясь продать свой товар мимо едущим путешественникам. Мои ноздри наполнил знакомый запах: коровий навоз и моча, значит мастерские дубильщиков находились недалеко.

На мосту поджидала горстка нищих, и нам пришлось замедлить шаг, когда они бросились к нам навстречу с протянутыми руками и горестными стонами. Они знали, что у людей меча, вроде нас, обычно водится серебро, и в отличие от большинства своих соотечественников, не боялись нас, когда наши кольчуги и шлемы были отполированы и не запятнаны кровью сражения.

Кованые копыта лошадей глухо стучали по деревянным доскам. На просторной полосе противоположного берега раскинулся лагерь. Несколько человек поднялись при нашем приближении; Роберт назвался и приветствовал их, в ответ они подняли к небу кулаки и деревянные чаши.

— Черный ястреб! — крикнул один из них, узнав вымпел под наконечником моего копья. — Это Танкред Динан!

Грянуло «ура». Роберт был прав, моя слава бежала впереди меня, хотя до сегодняшнего дня я и не верил в нее. Неуверенный, что надо делать, я тоже поднял руку, проезжая мимо них.

Вдоль берега реки, где трава была пышной и обильной, деревянными брусьями были огорожены загоны, где лошади могли пастись и вдоволь пить воду из небольшого ручья. В тени пузатого дуба десяток мужчин тренировался с деревянными палками и щитами, терпеливо кружа вокруг друг друга, ожидая, когда соперник сделает ошибку, чтобы напасть и осыпать вражеский щит градом ударов, а затем снова отступить.

Судя по количеству лошадей, здесь собралось меньше пятисот воинов. По правде говоря, это было совсем небольшое войско, оставалось рассчитывать только на то, что оно будет увеличиваться с каждым днем, потому что вассалы ФитцОсборна продолжали прибывать со всех концов страны. Роберт сказал, что повестки разосланы вдоль всей границы, а это значило, что ожидаются вооруженные силы из таких дальних мест, как Честер на севере и Стригуил на юге. Чтобы собрать их всех понадобится время, и я мог только надеяться, что они успеют подойти, прежде чем валлийцы со своими английскими союзниками выступят против нас.

Ехавший впереди Роберт вскрикнул и пустил коня в галоп. Я обернулся на шум, прикрывая глаза от яркого света. Крылья большой палатки распахнулись и между ними появилась тонкая фигурка. Она стояла под знаменем волка на фоне заходящего солнца, ее лицо было скрыто тенью, но ему понадобилось всего одно мгновение, чтобы узнать ее. Ее волосы сияли словно золотые нити, лицо лучилось теплом, а щеки розовели на солнце.

Роберт осадил коня прямо перед ней, спрыгнул на землю и шагнул вперед, чтобы прижать сестру к своей груди. Я медленно следовал за ним.

— Сестра, — сказал он. — Рад видеть тебя здоровой.

— И я тебя, Роберт, — ответила Беатрис, когда они разомкнули объятия.

Она была точно такой, как я помнил, с ее большими глазами на молочно-бледном лице и светлыми волосами, выбивающимися из-под платка. Высокая для женщины, она была очень стройная, с красивой фигурой и такими тонкими чертами лица, что многие мужчины, не задумываясь, отдали бы остаток своей короткой жизни, чтобы приласкать ее. Серебряные браслеты украшали ее запястья, а из ворота простого платья выглядывала собранная в складки на английский манер ослепительно белая рубашка.

Вдруг я снова очутился в ее горнице в Лондоне, чувствуя, как ее тело прижимается ко мне, теплое дыхание щекочет щеку, мягкие губы касаются моего рта. Я снова почувствовал укол боли, и попытался похоронить его в сердце, но не торопился уходить.

— Ты ведь не забыла Танкреда, правда? — спросил Роберт, хлопнул меня по плечу, когда я спешился и присоединился к нему.

Улыбаясь, Беатрис повернулась ко мне.

— Конечно, — сказала она. — Хотя прошло немало времени с нашей последней встречи.

Внезапно мое горло пересохло, и я сглотнул, чтобы увлажнить его.

— Вы хорошо выглядите.

— Как и ты, — сказала она, оглядев меня от шлема до сапог. — Ты выглядишь, как сеньор.

— Сеньор и защитник Эрнфорда, — доложил Роберт. — Месяц назад он целый день преследовал валлийских разбойников, чтобы отомстить за своих людей. И убил не меньше десятка злодеев.

Я ответил ему вопросительным взглядом. Еще вчера вечером он осуждал меня за мои действия, а теперь чуть ли не гордился ими.

— Действительно? — спросила Беатрис таким тоном, что я не мог понять, то ли она впечатлена новым подвигом Танкреда Динана, то ли просто не верит.

— Он преувеличивает, миледи. Всего четырех.

Роберт рассмеялся.

— Ты всегда берешь в поход свою скромность?

— Это не скромность, милорд, — сказал я. — Мне проще говорить правду.

Я взглянул на Беатрис, и ее карие глаза встретились с моими. Я смотрел в них, надеясь увидеть… не знаю, что. Может быть, какой-то намек, что она помнит о произошедшем между нами много месяцев назад. Но ее взгляд был безмятежен.

Она повернулась к Роберту.

— ФитцОсборн просил тебя увидеться с ним, как только прибудешь. Он хочет обсудить с тобой какое-то дело.

Роберт кивнул:

— Где он?

— В зале замка, — ответила Беатрис. — Они с кастеляном держат совет уже час, по крайней мере.

— Я присоединюсь к ним и узнаю, что он хочет, — сказал Роберт.

— Позволь мне ехать с тобой.

Беатрис махнула рукой, и я наконец заметил двух служанок, ожидавших у входа в палатку. Одна из них была румяной толстушкой средних лет, а вторая совсем молоденькая, лет тринадцати или четырнадцати, с каштановыми волосами, свободно падающими на плечи, и именно она поспешила прочь.

— Есть ли новости о валлийцах? — спросил я Беатрис.

— Пока никаких, — ответила она. — По крайней мере, я не слышала. Но мне редко сообщают о том, что происходит вокруг.

— ФитцОсборн наверняка в курсе, — сказал Роберт. — Я разузнаю у него и расскажу тебе.

Девушка вернулась с пятнистой серой кобылой. Без единого слова Беатрис взяла из ее рук уздечку и поднялась в седло.

— Была рада видеть тебя, Танкред, — сказал она. — Уверена, что мы скоро встретимся снова.

— Уверен, что да, миледи, — ответил я.

Она улыбнулась еще раз, тепло, но без привязанности. Это выглядело так, словно мы встретились случайно, как будто она забыла все, что произошло между нами, либо похоронила эти воспоминания так глубоко, что они никогда не поднимутся из памяти. Это не должно было иметь значения для меня, но почему-то задевало.

Роберт тоже сел в седло и стоял рядом с ней.

— Я скоро вернусь, — сказал он мне. — Придержи для меня миску тушенки и кувшин эля.

Наконец брат с сестрой уехали. Я наблюдал за ними, когда они поднимались от лагеря к замку на холме, а я стоял на берегу в одиночестве, оцепенев от странного чувства обиды и разочарования.

Анскульф бодро распоряжался среди людей Роберта, отправляя одних позаботиться о лошадях, а других наполнить водой бурдюки. Кто-то из слуг Роберта приехал вместе с Беатрис и ФитцОсборном и успел разбить лагерь в удобном месте, под защитой березовой рощицы и недалеко от кромки воды.

Я дал знак Серло и другим моим парням, которые расхаживали вокруг, разминая ноги. Все вместе мы последовали за людьми Роберта к их костру, где уже кипел котелок с водой. В нос ударил запах вареной рыбы с морковью, но я не чувствовал голода.

— Ставьте палатки здесь, — указал я своим рыцарям, когда снял с лошадей сдельные сумки, а потом близнецам Снокку и Снеббу: — Принесите дров для огня.

Как я и ожидал, погода менялась: ветер усиливался, а небо было ясным. Хотя минувший день был теплым, ночью похолодает. Оглядевшись вокруг, я принялся за работу.

Мы разошлись почти сразу, как стемнело. Вскоре после этого из замка вернулся Роберт, но я только слышал его голос, когда он пожелал спокойной ночи некоторым из своих людей, засидевшимся рядом с затухающим костром за пивом и игрой в кости. Я не попытался встать. К тому времени я до смерти устал и едва мог держать глаза открытыми. Независимо от того, какими были новости, я решил, что они могут подождать до утра, и это была последняя мысль, с которой я уснул.

* * *

Когда я проснулся в следующий раз, стояла ночь. До утра было еще далеко, и птицы не начали петь. Стояла тишина, и поначалу я не мог понять, что же меня разбудило. Я напряг слух, но снаружи не долетало ни звука, и я уже приготовился повернуться к стенке и снова заснуть, как различил движение: приглушенный шорох шагов в траве.

Лежа неподвижно, почти не дыша, я прислушивался. За стенкой палатки кто-то был, скорее всего около кострища, но это было трудно определить. Он бродил кругами тихо и медленно, словно боясь быть услышанным. Вряд ли это мог быть кто-то из наших людей, но кто мог прятаться в нашем лагере в такое время ночи?

На марше мужчины обычно спали в палатках по двое, но будучи их командиром, я предпочитал оставаться один. В то время, как многие бароны по своему обыкновению принимали в палатках шлюх, следующих за войском вместе с торговцами и лекарями, я не делил постель ни с кем, кроме Освинн. Теперь моими постоянными спутниками оставались лишь меч, лежавший рядом на одеяле, и нож спрятанный под свернутым плащом, который я использовал вместо подушки. Медленно, чтобы не спугнуть незваного гостя, я потянулся за кинжалом и бесшумно извлек его из ножен. Если дело дойдет до драки, то в тесноте будет удобнее пользоваться коротким лезвием.

Стараясь не шуметь, я подкрался к выходу из палатки. Створки были опущены, но не связаны, и я слегка раздвинул их, чтобы выглянуть наружу. Небо было звездным, но луна пряталась за облаками, костер давно умер, оставив после себя лишь слегка курившийся пепел. Тот, кто был здесь, не подавал никаких признаков. Я выставил вперед нож, нагнул голову и выскочил из палатки.

Ночь была действительно холодной. Я был одет в одну рубашку и клетчатые штаны. Привыкнув ходить босиком, я оставил башмаки около постели. Присев к земле, я огляделся. Вокруг костра стояло восемь палаток, одна чуть ближе, а остальные позади нее, и, оглядевшись по сторонам, я заметил невысокую фигурку, одетую в черный плащ, притулившуюся в тени за палаткой Серло и Понса в десяти шагах от меня.

Неизвестный потянулся ко входному полотнищу, и в этот момент я бросился вперед. Он услышал мои шаги и начал поворачиваться, но я успел раньше и вздернул его на ноги, обхватив одной рукой поперек туловища и зажав рот, а другой приставив клинок к горлу. Сталь неярко поблескивала в свете звезд.

Он дернулся изо всех сил и попытался закричать, но я был намного сильнее и до предела отогнул его голову назад, прикоснувшись холодным железом к коже.

— Только пикни, я перережу тебе горло, — тихо пообещал я.

Он был не выше ребенка, к тому же тощий, хрупкого телосложения и, наверное, полуголодный. Скорее всего, вор или один из тех нищих, которых мы видели на мосту. В любом случае, он был не робкого десятка, если собирался обокрасть людей, вроде нас.

— Кто ты такой? — спросил я. — И что здесь делаешь?

Его дыхание казалось прерывистым, он трясся всем телом, слишком напуганный, чтобы ответить, и когда сквозь мои пальцы прорвалось рыдание, я понял, что он плачет.

— Перестань реветь, пацан. — Если он рассчитывал разжалобить меня, то сильно ошибался. — Говори.

— Не у-убивайте меня, милорд, п-пожалуйста.

Я замер в удивлении. Это был девичий голос. Я опустил нож и повернул девочку лицом к себе, капюшон упал с ее головы и я, наконец, разглядел ее лицо. Это была молоденькая служанка Беатрис, ее каштановые волосы темным ореолом окутывали бледное лицо.

— Пожалуйста, милорд, — повторила она, заливаясь слезами и не смея посмотреть мне в глаза.

— Зачем ты здесь?

Но она рыдала так, что не могла вымолвить ни слова. Страх почти парализовал ее, я не сомневался в этом. Мы не могли оставаться среди палаток, рискуя, что нас могут услышать. Свободной рукой я сжал ее запястье и потянул в сторону реки, сверкающей под звездным небом. Она не сопротивлялась и позволила вести себя до тех пор, пока я не решил, что мы отошли на достаточное расстояние от лагеря, чтобы говорить свободно, не приглушая голосов.

— Простите, милорд, — сказала она, как только мы остановились. — Я не знала, какая из палаток ваша. Я не замышляла ничего дурного.

Ее плечи снова задрожали, и я поднял руку, чтобы успокоить ее.

— Все хорошо. Я не сделаю тебе больно. Как тебя зовут?

Она склонила голову?

— Папия.

— Ты служанка леди Беатрис?

Она кивнула, все еще дрожа, но, по крайней мере, слезы уже прекратились.

— Ты знаешь, кто я? — спросил я.

— Танкред Динан, — сказал она, и я увидел, как тень скользнула по ее горлу, когда она сглотнула. — Сеньор Эрнфорда и рыцарь графа Нортумбрии Роберта де Коммина, да спасет Господь его душу.

Очевидно, она знала меня в лицо, потому что видела раньше. Но моя слава была не настолько велика, чтобы каждая служанка помнила, как я когда-то служил Роберту де Коммину.

— Это леди Беатрис прислала тебя?

Девушка опять кивнула.

— Она встретится с вами сегодня ночью, если вы хотите увидеть ее.

— Сегодня?

— Прямо сейчас она ждет вас в церкви святого Элмунда.

Мне показалось более, чем странным, что она послала за мной так скоро. Мое сердце встрепенулось, а в голове зашевелились подозрительные мысли. Как я смогу убедиться, что меня не пытаются заманить в ловушку?

— Она пришла одна? — спросил я Папию.

— Одна, милорд.

Конечно, мой вопрос не имел смысла, и ответ был известен заранее, потому что именно так ответила бы служанка, если действительно собиралась бы заманить меня в западню.

— Мы должны идти сейчас, милорд, — сказал девушка. — Моей леди грозит большая беда, если ее хватятся и не найдут.

Я закрыл глаза и обратился к Богу с короткой молитвой, но ответа не последовало. Решение оставалось за мной, и Господь не собирался вмешиваться в мои личные дела.

— Ладно, — согласился я. — Подожди здесь, пока я возьму плащ.

Было не очень холодно, но я не мог встретиться с Беатрис в пропотевшей и пыльной одежде, хотя не взял с собой туники, наряднее той, что была на мне сейчас.

Я вернулся в палатку, нашел ножны для ножа и пристегнул их медной пряжкой к поясу. Я не знал Шрусбери, но все города были одинаково опасны по ночам, так что я должен был приготовиться к любой неожиданности, которая могла ждать меня наверху. Кроме того, я чувствовал себя голым, выходя за порог без клинка. Жизнь мужчины всегда зависит от меча, как кто-то сказал мне однажды: самые разумные слова, которые я когда-либо слышал.

Обувшись и взяв плащ, я снова спустился к тому месту у реки, где оставил Папию. Сначала мне показалось, что она ушла, но потом я увидел, что она сидит на земле, прислонившись спиной к стволу березы. При моем приближении она встала и отряхнула грязь с плаща. Ее слезы высохли, и самообладание вернулось.

— Идем, — приказал я. — Покажешь мне дорогу.

Мы углубились в лабиринт теней и узких улиц, приземистых деревянных домов и купеческих залов, из которых состоял Шрусбери. Единственными звуками, которые я мог различить, были мужской смех и пьяные крики на другой стороне города, где, вероятно, шла бойкая торговля ночными удовольствиями.

От главной улицы ответвлялся темный переулок, и Папия свернула туда. Некоторые из голосов зазвучали ближе, я расслышал английские слова, а также французскую речь. Залаяли собаки, заплакали дети, разбуженные шумом. Этот шум насторожил меня, но девушка не останавливалась и спешила вперед, решительно подобрав юбки, чтобы уберечь их от коровьих лепешек и комьев лошадиного навоза, что валялись по всей улице. Мы свернули за угол, и я увидел церковь. Ее каменная колокольня выросла прямо передо мной, такая высокая, что с ее верхней площадки, наверное, открывался обзор на много миль вокруг.

— Леди Беатрис ждет вас внутри, — сказала Папия, когда мы подошли к двери со стороны нефа. — Я буду следить здесь, на случай, если кто-то придет.

Я кивнул, но не мог вымолвить ни слова, глядя на дверь: единственную преграду, отделявшую меня от Беатрис. Я чувствовал страх, от которого болезненно сжимались мои внутренности, смешанный с нетерпением. Сделав глубокий вдох и попытавшись унять бешено бьющееся сердце, я схватил дверное кольцо и сжимал пальцами холодное витое железо, пока не ощутил возвращения боевого куража.

Я толкнул. Дверь легко подалась и открылась почти без шума. Не успев подумать дважды, я шагнул внутрь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Она стояла на коленях перед алтарем, откинув на плечи капюшон. На каменных плитах рядом с ней стоял маленький фонарь, в его свете ее волосы блестели, словно золотые нити. Я закрыл за собой дверь, этот звук заставил ее оглянуться через плечо. Увидев меня, она поспешила подняться на ноги, но так неловко, что чуть не опрокинула фонарь.

— Беатрис, — сказал я.

— Я думала, что ты уже не придешь.

Честно говоря, это было не совсем то приветствие, которого я ожидал. Мои шаги эхом разносились под арочным сводом, когда я шел к ней через весь неф. Время между двумя ударами сердца казалось мне вечностью.

— Вы послали за мной, и вот я здесь, миледи, — просто ответил я, стараясь придерживаться нейтрального тона.

Кровь так шумела у меня в голове, что, кажется, я плохо соображал. Даже в эту минуту я не совсем был уверен, зачем пришел сюда. Остановившись в нескольких шагах от нее, я спросил:

— Мы здесь одни?

Я взглянул на раскрашенные каменные столбы, арки между ними, вгляделся в темную щель бокового нефа в поисках малейшего движения. Вдоль одной из стен тянулась узкая галерея, где можно было спрятаться без особого труда. Наверное, я зря беспокоился, но какая-то часть меня все еще ожидала ловушки, и я чувствовал себя невольной жертвой коварного обмана. Даже если здесь больше не было ни души, я все же не мог избавиться от ощущения, что за нами следят.

— Конечно, мы одни, — сказала Беатрис. — Ты считаешь меня дурочкой? Одна Папия знает, что мы здесь, а она никому не расскажет об этом.

— Можете ли вы быть уверены? — спросил я, уже понимая, что осторожничать поздно.

Время для подобных вопросов прошло.

— Она самая верная из моих служанок, — с негодованием ответила Беатрис. — Я доверяю ей, насколько это вообще возможно, как никому на свете.

У меня было ощущение, что она произнесла это, как раньше, когда я последний раз видел ее в Лондоне, много месяцев назад, хотя я не помнил, о чем мы говорили.

— Очень хорошо, что вы доверяете этой девушке, — сказал я. — Но она почти ребенок, а вы отправили ее ночью в военный лагерь. Разве вы не думали, что может произойти, если кто-то найдет ее раньше меня?

Ей действительно повезло разбудить меня раньше других, потому что тогда все сложилось бы совсем иначе.

— Я понимаю, что могли возникнуть вопросы, — возразила она. — Я нашла бы способ ответить на них.

— Одними вопросами дело бы не кончилось. Большинство рыцарей являются людьми чести, но на каждый десяток обязательно найдется один, достаточно развратный или просто пьяный, для которого не будет иметь значения ни положение Папии, ни ее возраст.

— Вы осуждаете меня за то, что я послала ее? — Беатрис резко повернулась ко мне. — Я поступила так, потому что была должна.

Я нахмурился.

— Должна?

Внезапно смутившись, она отвернулась.

— Кроме того, — поспешно добавила она, — никакого вреда не случилось, и вы уже здесь.

Все верно. В конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы ссориться.

— Почему вы послали за мной, миледи?

Беатрис отвернулась к алтарю. Взамен светлого платья, в котором была раньше, она надела под отделанный мехом черный плащ что-то синее: так незаметнее в ночи. Хорошо, что хоть в выборе одежды она проявила благоразумие.

— Я должна поговорить с тобой, — сказала она. — Чтобы сказать тебе, хотя, может быть, ты уже слышал новости. Я не знаю, когда это случится. Может быть даже через несколько недель или месяцев, когда все уладится. ФитцОсборн договорился с Робертом о моем браке.

— Я знаю, — ответил я с некоторым нетерпением. — Роберт уже рассказал мне.

Уязвленная моим безразличием, она снова повернулась ко мне, и когда слабый свет фонаря осветил ее лицо, я заметил слезы, блестевшие в уголках глаз. Тем не менее, она была все той же Беатрис, которая год назад в Лондоне отвернулась от меня. В этот момент я понял, по какой причине нахожусь здесь сегодня ночью, но не готов был играть в ее игры. Любовь, которую я чувствовал к ней, была мимолетной, но искренней, и без ее ответного знака теперь превратилась в призрак, смутное воспоминание.

— Я не видела тебя больше года, — тихо сказала она. — Ты мог бы вернуться после Эофервика. Почему ты не пришел?

— Почему? — Я подавил смешок. — Вы сестра моего господина. Разве это не достаточная причина?

— Раньше тебя это не останавливало.

Все верно. Тогда я был глуп, и она тоже. Как были глупы и сегодняшней ночью, придя сюда неизвестно зачем.

— Если нас обнаружат, это навлечет позор на нас обоих, — сказал я, хотя, несомненно, она рисковала больше меня. — Вы знаете это сейчас, как знали тогда.

Даже в эту минуту я ждал, что кто-то явится за нами. При достаточной осторожности выследить нас было парой пустяков: в этом городе было так много темных закоулков для воров, убийц и шпионов. Если кто-то узнает о нашей встрече, эта новость очень скоро дойдет до Роберта, и нетрудно будет угадать последствия его гнева.

Сознавая мою правоту, Беатрис уставилась в плиты пола и покачала головой. Она пришла сюда, цепляясь за крохотную надежду, не зная, чем обернется наш разговор, не догадываясь, что я отвечу. Она решила сделать последнюю попытку.

— Так странно, — тихо сказала Беатрис. — Ты точно такой, каким я запомнила тебя, и все же странным образом изменился.

Была ли эта перемена существенной или небольшой, я не был уверен, хотя я не мог не видеть правды в ее словах. Возможно, она тоже немного изменилась, но я уж точно не был тем человеком, что год назад в Лондоне. Тогда прошло совсем немного времени после Дунхольма, где я потерял все. Мой господин, моя женщина, многие из моих самых близких товарищей были убиты, а без них, без моего меча, серебра и коня я был ничем. Однако уже чуть более, чем через год я стал владельцем земли, собственного зала и сеньором присягнувших мне рыцарей. Если раньше мне было нечего терять, но я мог выиграть все, теперь расклад изменился.

Я вздохнул, не зная, что сказать. Каким-то образом я должен был объяснить ей: то, что было между нами когда-то, не могло продолжаться, оно изгладилось из памяти. Но, вероятно, в моей душе теплилось еще достаточно любви, потому что мне понадобилась пауза, чтобы подобрать нужные слова.

— Беатрис…

Прежде чем я мог продолжить, шум снаружи нарушил тишину, то был громкий, отчаянный крик. Почти сразу его заглушили мужские голоса и смех, звучавшие достаточно громко, чтобы перебудить весь город. Моя рука сама собой потянулась к рукояти на поясе, я повернулся к двери, ожидая, что в любую минуту дверь распахнется и внутрь ввалятся мужчины с мечами в руках, но ничего не произошло.

— Папия, — прошептала Беатрис, в ее глазах мелькнул страх.

Кто-то следил за нами, подумал я, и теперь они нашли девочку. Я выругал себя за беспечность и уже с клинком в руке бросился к двери, рывком распахнул ее и выбежал в ночь.

Я увидел их почти сразу. Пять темных теней шагах в сорока вниз по улице. А среди них маленькая служанка. Она барахталась на земле, отчаянно отбиваясь кулаками и ногами, пока они пытались растянуть ее. Двое рвали на ней платье, в то время как один стоял над ней, широко расставив ноги, и расшнуровывал штаны. Остальные наблюдали, прихлебывая из кожаных фляг и насмехаясь над девушкой. Все говорили на французском языке.

Пока я стоял там, почти оцепенев и соображая, что делать, Беатрис проскочила мимо меня. Путаясь в юбках и выкрикивая имя служанки, она выбежала на улицу. Мужчины, все как один, услышали ее и повернулись, кое-кто отбросил свои фляги и потянулся за оружием.

— Беатрис! — крикнул я.

Я бежал за ней, крепко сжимая рукоять ножа, мои башмаки глухо стучали по мягкой земле. Через несколько шагов я поймал ее и схватил за талию, чтобы удержать.

— Папия, — выкрикнула она, пытаясь освободиться из моих рук, но я был слишком силен для нее, и вскоре она сдалась.

Девушка все еще лежала на земле, хотя теперь, когда внимание мужчин было приковано к другому предмету, она начала отползать и одернула юбки, пытаясь вернуть себе скромность.

— Это кто у нас такой резвый? — крикнул тот, кого я принял за вожака не только потому, что он заговорил первым, но так же из-за золотых колец на пальцах. — Англичанин со своей шлюхой?

Они выглядели пьяными и не очень твердо держались на ногах, но это не означало, что они стали менее опасны. Выпивка притупила их внимательность, но также делала безрассудными и непредсказуемыми, а я по опыту знал, что человек, мало дорожащий своей жизнью, может быть очень опасным противником.

— Держите свои лапы подальше от девушки, — предупредил я. — Или будете иметь дело с моим клинком.

Я понятия не имел, как справлюсь с пятью мужчинами, но не мог остаться в стороне и ничего не делать, тем более, что кровь моя уже кипела, а правая рука зудела от желания пустить кровь ублюдкам.

— Что я слышу? — захохотал вожак. — Он собирается биться с нами.

Остальные дружно хихикнули в ответ. Теперь, когда они вышли на середину улицы, я видел, что все они были разного роста и сложения: высокие и низкорослые, некоторые коренастые и приземистые, другие тощие с длинными руками. Все были при мечах, что означало, что они почти наверняка были рыцарями, но никто не надел доспехов поверх свободных туник и клетчатых штанов. Мне понадобится всего пять метких ударов, но я надеялся, что до этого не дойдет.

— Танкред, — сказала Беатрис.

Она положила руку мне на плечо, я встряхнулся и шагнул вперед, перекинув нож в левую руку, а правой вытягивая меч из ножен. Я редко бился двумя клинками, но так как у меня не было ни щита, ни кольчуги со шлемом, выбирать было не из чего.

Я пристально посмотрел на вожака. Его лицо, изрытое следами оспы, было так же искромсано старыми шрамами, нос сломан, а глаза спрятаны в черных провалах под густыми бровями.

— Проваливай, — сказал я.

Я надеялся, что они протрезвеют и поймут, что сейчас им нет никакого смысла рисковать жизнью. Они переглянулись и, должно быть, уверенные в своем численном превосходстве, не двинулись с места.

Их предводитель фыркнул.

— Или что?

— Перебью вас всех, и оставлю ваши туши на съедение собакам.

— Да ты у нас герой, — сказал он, вызвав новый взрыв смеха у своих людей. — Беги отсюда, дружок, пока не попробовал моей стали.

Те, кто еще не обнажил оружия, с тихим свистом вытянули мечи из ножен. Их лезвия сверкнули при свете звезд. Не более десяти шагов отделяло меня от первого из них. Если они двинутся на меня все вместе, то скоро окружат нас с Беатрис, лишив надежды на спасение. Но я уже не мог отступить. Я не был готов оставить Папию ее судьбе.

— Посмотрите-ка на его бабу, — сказал один из них, указывая свободной рукой на Беатрис. — А она милашка. Я бы поскакал на такой кобылке.

— Еще успеешь, Гисульф, — ответил его коренастый приятель с большими ушами, торчавшими из-под коротко остриженных волос. — Думаю, мы все будем не прочь ублажить ее.

Я взглянул на Беатрис, которая сжалась под их взглядами и начала медленно отступать к двери церкви, откуда падала полоса слабого оранжевого света, хотя я понимал, что она не найдет там убежища. Встречаться здесь было большой ошибкой. Вся эта ночь была ошибкой с того самого момента, когда я решил идти за девушкой к ее госпоже, и я только усугубил ситуацию, бросив вызов этим мерзавцам. Теперь они убьют меня и, вероятно, Беатрис тоже, когда закончат с ней.

— А она чистенькая, — заметил тот, со сломанным носом, присоединяясь к своим приятелям. Похоже, им было весело. — Не такая, как остальные шлюхи в этой забытой Богом дыре. Получше этой. — Он шагнул в сторону Папии и, схватив ее за руку, как раз когда она поднялась на ноги, дернул так, что девочка опять потеряла равновесие и упала в грязь прямо лицом. — Где ты ее нашел?

— Она не шлюха, — ответил я, сжимая рукоять меча.

Во мне рос гнев, кровь в жилах кипела, и это все, что я мог сделать, чтобы сдержаться, пока ждал, когда они на мгновение утратят бдительность и откроются.

— Она вдоволь накричится, когда я присуну ей, — ответил тот, ухмыляясь, словно уже представил эту картину во всех красках. — Уж я вспашу ее так, как ни один конь не вспашет. Я ее…

Спасибо, дальше не интересно. Я не дал ему возможности закончить. Боевая ярость захлестнула меня, я рванулся вперед, почти оглушенный ревом крови в висках, думая только о том, как срубить эту поганую ухмылку с его рожи.

Первый из них стоял передо мной с мечом в руке, улыбаясь в ожидании легкой крови, но я оказался перед ним, прежде чем он успел что-нибудь сообразить. Он успел только поднять свой клинок навстречу моему, и они столкнулись друг с другом, звеня сталью о сталь. Краем глаза я заметил, как тот, кого они называли Гисульфом, обходит меня с фланга. Перехватив клинок противника ножом, я быстро отвернулся от моего первого противника и рубанул воздух лезвием меча. Оно вспороло тунику Гисульфа и полоснуло по плечу; его оружие выпало из рук, когда он, крича от боли, схватился за рану.

Остальные тоже закричали, но я уже был среди них, размахивая обоими моими клинками, описывая широкие сверкающие дуги, чтобы напугать их.

— Я не хочу убивать вас, — сказал я. — Уходите, и больше никто не пострадает.

Но они не слушали. Один из них, посмелее, чем остальные, бросился на меня, вопя от пьяной ярости и занеся меч над моей головой. Забыл, что у него нет щита, открылся, дурачок. Легко отведя острие меча, я глубоко погрузил нож в его бедро, и оставил там, когда густая и липкая кровь брызнула мне на пальцы. Он сразу согнулся пополам, а я ударил его в грудь коленом и отбросил назад. Он приземлился прямо на кричащую Папию, которая еще не успела встать с земли.

— Вставай, — крикнул я ей. — Вставай!

Оставшиеся трое окружили меня кольцом, но глядя на своих раненых товарищей, уже держались не так уверенно. Не определившись, держать ли им дистанцию или атаковать, они колебались, хотя и не долго. Вперед выступил вожак со сломанным носом, его глаза горели яростью и жаждой мести.

— Ты мне заплатишь, — прорычал он, и я увидел, как двое остальных испуганно переглянулись. — Ты мне за все заплатишь.

Он бросился на меня, размахивая мечом. Собираясь обойти его с фланга, я отскочил в сторону, но он оказался быстрее, чем я ожидал, и не успел я поставить ногу на землю, как острие его клинка впилось в мое правое плечо. Боль пронзила меня, я зажал рану свободной рукой и непроизвольно опустил меч. У меня не было времени остановить кровь, потому что мой противник снова пошел на меня.

— Сдохни, черт возьми, — сказал он. — Сдохни, сукин сын!

Стиснув зубы, я заставил себя снова поднять меч, чтобы отразить его следующий удар, а потом следующий и все остальные, которыми он начал осыпать меня. Я мог только отбиваться и медленно отступать, пока он теснил меня к домам на краю улицы. Моя спина уперлась во что-то твердое, и я понял, что отходить дальше некуда.

Я встретил его взгляд и увидел победное торжество в его глазах. Он высоко поднял меч, готовясь нанести последний удар, когда со стороны улицы раздался предсмертный крик. Странно, но это был крик мужчины, а не девушки. Этого было достаточно, чтобы на мгновение смутить главаря бандитов, но мне было вполне достаточно и этого маленького шанса. Согнувшись пополам, я боднул его головой в живот, дернул за штаны и сбил с ног. Земля полетела нам навстречу, а затем мы оба ударились о затвердевшую грязь. С полным ртом пыли и крови он еще продолжал бороться, но его меч отлетел в сторону, и, вскочив на ноги первым, я приставил острие клинка к его горлу.

— Только дернись, прирежу, как свинью, — предупредил я.

Противник замер, внезапно широко распахнув глаза и увидев сталь в моей руке, он понял, что его жизнь может быть закончена одним ударом.

— Милосердия, — прошептал он. — Милосердия, прошу тебя. Умоляю.

Задыхаясь, мокрый от пота, я стоял над ним в тишине ночи. Я не слышал ничего, кроме биения собственного сердца. Из двух оставшихся пьянчуг, один лежал на боку, скорчившись в луже крови. Кровь стекала под него из такой широкой раны под ребрами, что даже я не знал, можно ли ее остановить. Над телом стояла Папия, в ее руке блестел нож, по лицу текли слезы. Это мой нож, понял я, я узнал бы его из тысячи. Она не двигалась, словно приросла к земле, вероятно, в ужасе от себя и того, что она сделала.

Последний из забияк, оцепенев, стоял посреди дороги, его квадратная челюсть отвисла, когда он посмотрел на своего умирающего друга, потом на меня, потом на своего господина и, наконец, на двух раненых спутников: Гисульфа, все еще сжимающего плечо, и другого, который корчился на земле, отчаянно ругаясь и держась за порезанную ляжку.

— Уходите, — повторил я Гисульфу и его приятелю с квадратной челюстью, из всей компании только эти двое остались на ногах. — Если не желаете себе той же участи, или увидите, как погибнет ваш хозяин.

Они взглянули на меня, словно не понимая моих слов, потом снова на своих товарищей, наконец, придя в себя, бросились в один из темных переулков. Я слушал, как их шаги затихают в ночи, вскоре стало совсем тихо.

Я снова сосредоточился на их предводителе. Все его недавнее высокомерие исчезло, и теперь он дрожал на острие моего меча, всхлипывая и умоляя о пощаде.

— Почему я должен тебя пощадить? — поинтересовался я. — Ты пытался изнасиловать девочку. Ты собирался убить меня.

У него не было ответа на мой вопрос, и потому он закрыл глаза, бормоча молитву ко Всевышнему и дрожа в ожидании удара, который закончит его жизнь. Я оставил его лежать в грязи и поспешил к Папии, сжал ее запястье, осторожно вынул нож из пальцев и обтер клинок плащом мертвеца. К нам присоединилась Беатрис, которая теперь, когда опасность миновала, спустилась с церковного крыльца и бросилась к рыдающей девушке, крепко прижав ее к себе.

— Прости, — сказала она, поправляя волосы Папии. — Прости меня. Тебе больно?

Папия покачала головой, но я понимал, что она лжет. Даже если ей не причинили явного вреда, все равно этой ночью она видела ужасные вещи, которые не должна видеть ни одна женщина, ни, тем более, девушка ее возраста. И это была моя вина, потому что из-за меня в первую очередь она оказалась здесь.

Сжимая окровавленное плечо, я попытался рассмотреть рану. Я не мог ничего разглядеть в темноте, но чувствовал новый укол боли при каждом движении.

— У тебя кровь, — сказал Беатрис.

— Жить буду.

В конце концов, все могло закончиться гораздо хуже: если бы я двигался хоть немного медленнее, клинок моего противника вонзился бы мне в лицо или в грудь, тогда я, наверное, не стоял бы здесь. Я постарался выкинуть эту мысль из головы.

Залаяли собаки, я уже слышал голоса, доносящиеся из некоторых домов. Скоро горожане наберутся мужества, чтобы выглянуть на улицу и узнать, что случилось, и когда они это сделают, мне хотелось бы оказаться подальше отсюда.

— Нам нельзя оставаться здесь, — сказал я. — Эти люди вернутся и приведут с собой других.

Однако в тот же миг я услышал ворчание, а затем тяжелые шаги и обернулся. Главный злодей поднялся на ноги и, размахивая перед собой мечом, медленно надвигался на меня. Похоже, при падении он повредил лодыжку, так что теперь заметно хромал.

— Отойдите, — сказал я женщинам. — Назад, быстрее.

Их не надо было просить дважды, они повиновались без вопросов. Я вперил взгляд в своего противника, в его распаханное шрамами лицо, а он смотрел на меня, крепко сжав разбитые губы.

— Все кончено, — сказал я. — Ты не обязан драться со мной. Брось меч, и я отпущу тебя.

Он остановился в десяти шагах от меня.

— Я не побегу, ублюдок, — ответил он и сплюнул на землю. — Твоя шлюха убила моего человека. Он не причинил зла никому из вас.

Я чуть не рассмеялся. Не моя вина, что им не удалось убить меня. Не моя вина, что этот дурень впустую истратил свою жизнь ради утоления похоти.

— Прими мой совет и уходи, — повторил я. — Или я убью тебя.

Ничего не слыша, он перехватил меч обеими руками и с яростным воем, с безумными от бешенства глазами бросился на меня. Раненая нога мешала ему, но я не стал повторять прежнюю ошибку и встретился с ним лицом к лицу. Он метил мне в горло, но я поднял меч, чтобы парировать удар, и, не обращая внимание на боль в раненом плече, молясь про себя, чтобы клинок выдержал, отбил его в сторону. Он споткнулся и, пытаясь восстановить равновесие, открылся, чего я и ждал.

Прежде чем он успел снова поднять свое оружие, чтобы нанести новый удар, я стиснул зубы и бросился вперед, направив меч ему в грудь. Он заметил мой выпад и в отчаянии попытался увернуться в сторону, но было поздно. В один миг острие клинка рассекло его кожу и плоть, до половины погрузившись в живот. Когда я повернул лезвие и выдернул его наружу, мой злодей закричал так, как не кричал ни один из моих врагов в настоящей битве.

И все же он не выпустил из рук оружия, хотя уже осознавал его бесполезность. Он захлебнулся своим дыханием, с отчаянием посмотрел на меня и опрокинулся спиной в лужу. От подножия холма уже слышались крики и приближающийся стук копыт, и, когда я оглянулся через плечо, мне показалось, что я вижу мерцание фонаря из-за угла, хотя я и не был уверен. В любом случае, к нам спешили вооруженные люди, а я больше не хотел проливать кровь в эту ночь. Пора было уходить.

— Кто ты… такой? — удалось выговорить моему противнику, хотя его голос напоминал скорее тихое карканье.

Он уже уходил из жизни. Я присел рядом с ним.

— Меня зовут Танкред, — сказал я. — И я твоя смерть.

Он уставился на меня, его глаза увлажнились, когда он понял, что истекают последние минуты его жизни, что он никогда больше не поднимет меча, не почувствует прикосновения женщины, не будет есть, пить, дышать.

— Сделай это, — прошептал он. — Сделай это быстро.

Я кивнул, поднял меч обеими руками, держа его, словно кинжал, и одним чистым ударом вогнал между ребер, проталкивая глубже, пока не нашел его сердце. Последний вздох сорвался с его губ, затем его глаза закрылись, а голова откинулась в сторону. Я легко вырвал клинок из обмякшего тела и, больше не глядя на него, быстрыми шагами направился в сторону церкви к Беатрис и Папии. Крики звучали все громче, все ближе, и если нас застигнут здесь, все мои усилия пойдут прахом.

— Туда, — сказал я, убрав меч в ножны и указывая в сторону одной из пустынных улиц, спускавшихся обратно к реке. — Быстрее!

Беатрис стояла неподвижно. Она смотрела на мертвые тела посреди дороги, и мне показалось, что ее сейчас вырвет, но я схватил ее за руку и потянул в сторону. Наконец она очнулась от своих мыслей.

— Бежим, — повторил я. — Скорее.

Ей не нужно было повторять, она бросилась вслед за мной, а в нескольких шагах за нами Папия: все трое, мы мчались узкими переулками и дворами мимо свинарников и полуразвалившихся лачуг, прячась в спасительной тени.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я дважды оглядывался, чтобы убедиться в отсутствии погони. Я не видел никого, но все же мы продолжали бежать, пока не увидели впереди реку, слабо мерцающую в свете звезд. Здесь тревожные крики и стук копыт почти не были слышны. Теперь тишину нарушал только шорох крыс, снующих по причалу и в пришвартованных к нему лодках, дальняя перекличка часовых и звук нашего собственного дыхания.

Мы нырнули в узкий переулок, начинавшийся за большим складом, где нас невозможно было заметить с реки. Как правило, капитаны судов оставляли на борту несколько человек из команды, чтобы охранять груз или защищать лодки от тех, кто попытается их украсть, поэтому я решил, что лучше бы им нас не видеть.

Даже сейчас я не мог поверить, что все еще жив, что нам всем троим удалось уйти целыми и невредимыми. Правда, меня беспокоило плечо. Теперь, когда азарт битвы миновал, оно начало пульсировать: словно крошечные огненные стрелы вонзались в разорванную плоть. Струйка крови побежала вниз по руке и я зажал рану, одновременно осматривая улицу, внимательно глядя в сторону, откуда мы пришли. Церковь святого Элмунда стояла на холме, ее колокольня высоко поднималась над домами, и на ее стенах были заметны блуждающие всполохи фонарей. Задержав дыхание и сосредоточившись, я смог расслышать далекие голоса. Однако, к нашему счастью, не было никаких признаков погони. Глубоко вздохнув и закрыв глаза, я прислонился к стене склада, позволяя прохладному ночном воздуху наполнить мои легкие. Я всеми силами старался не обращать внимания на боль. В нос ударило зловоние гниющей рыбы, помоев и коровьего навоза.

— Сейчас, — сказала Беатрис.

Пытаясь остановить кровь, она прижала комок темной ткани к моему плечу. Я поморщился от укуса боли, но не отстранился. Она закатала рукав и начала вытирать кровь вокруг раны.

— Я могу взять твой нож?

Я молча кивнул.

— Держи, — сказала она и положила ткань мне на плечо.

Я прижал ее к ране, а она потянулась к ножнам у меня на поясе, осторожно вытащила клинок, который до сих пор был покрыт кровью. Подняв полу своего плаща, она воспользовалась ножом, чтобы отрезать от подкладки длинную полосу, которую можно было использовать для перевязки. Теперь, когда я мог лучше разглядеть рану, она выглядела не такой уж и страшной, как казалось сначала, хотя это знание не помогло облегчить боль. Сложив отрезанную от плаща полосу вдвое, Беатрис пропустила повязку у меня под рукой, а затем связала оба конца вместе достаточно туго, чтобы закрыть рану и остановить дальнейшее кровотечение.

— Спасибо, — пробормотал я, когда она закончила.

— Ты выздоровеешь?

— Все будет хорошо, — ответил я, морщась, так как новый приступ боли полоснул плечо, словно ножом.

— Мне нельзя оставаться здесь дольше, — сказала она. — Я должна вернуться, пока меня не начали искать. Если кто-нибудь заметит, что я ушла…

Она не закончила, но я понимал, о чем она думает. По крайней мере, ей пришлось бы давать объяснения, почему она ушла из дома так поздно и в сопровождении всего лишь одной служанки, не способной ее защитить.

— Я пойду с вами, — предложил я. — Улицы небезопасны.

— Нет, не надо. Будет хуже, если нас увидят вместе.

Немного поздно об этом беспокоиться, подумал я. В самом деле, если бы она поняла это час назад, то не послала бы свою девушку за мной; я бы мирно спал в своей палатке, а двое мужчин не расстались бы с жизнью в бесполезной драке.

Впрочем, я слишком устал, чтобы спорить. Мне нужно было найти воду, а еще лучше спирт, чтобы промыть рану, и чем раньше, тем лучше. Эта царапина должна была зажить сама по себе без всяких швов, но надо было держать ее в чистоте.

Она взяла мою руку и нежно пожала ее, и я понял, что после всего случившегося я уже не смогу убедить ее, что между нами больше ничего не существует. Впрочем, прежде чем я успел открыть рот, она уже сосредоточилась на Папии, которая сиротливо ютилась на земле, прислонившись спиной к старой бочке, дрожа от холода и страха и подтянув колени к подбородку. Девушка прятала лицо в ладонях, но я видел, как трясутся ее худенькие плечи. Засохшая кровь пятнала ее пальцы и платье.

Беатрис присела перед ней.

— Нам пора идти.

Служанка, рыдая, затрясла головой. Ее волосы в беспорядке упали на глаза, и Беатрис, протянув руку, ласково отвела их в сторону, а потом прижала девочку к груди.

— Идем, — сказала она.

На этот раз девушка кивнула и поднялась на ноги. Она ни разу не взглянула на меня. Беатрис указала рукой в дальнюю сторону переулка, где он выходил на одну из главных улиц.

Я посмотрел на дорогу, чтобы убедиться, что за нами не следят. Один ее конец поднимался на холм к сердцу города, другой вел в направлении лагеря. Вся улица была пустынна.

— Здесь мы расстанемся, — сказал я.

— Береги себя, Танкред.

— И вы, миледи.

Она взглянула мне в глаза, но только на мгновение, а потом они со служанкой поспешили прочь по неровной улице. Небо было затянуто облаками, луна и звезды давали мало света. Вскоре они исчезли в ночи.

* * *

На следующий день я проснулся и обнаружил, что солнце вовсю светит в щель между клапанами моей палатки, вводя меня в заблуждение, потому что в своих ночных снах я сидел в моем зале в Эрнфорде с Эддой, отцом Эрхембальдом и всеми остальными. Но потом я вспомнил, где нахожусь: в Шрусбери.

Жмурясь от яркого света, я повернулся на бок и слишком поздно вспомнил о своей ране. Плечо пронзила горячая боль, я вцепился в него и, морщась и проклиная все на свете, сел в постели. На мое счастье порез давно перестал кровоточить, помогла повязка Беатрис. Я ослабил узел в надежде получше рассмотреть рану при свете дня, хотя смотреть там было особенно не на что. Узкая полоска запекшейся крови, не длиннее моего мизинца, тянулась вдоль плеча: доказательство того, что события прошлой ночью были явью, а не бредом. Доказательство того, что я встречался с Беатрис в церкви и дрался с теми людьми. Я развязал ткань и спустил рукав до запястья, чтобы никто не увидел рану.

Когда я вышел из палатки, костер горел вовсю. Серло, Турольд и Понс сидели вокруг него вместе со Снокком и Снеббом, а так же несколькими рыцарями Роберта и их слугами: положив щиты на колени, они использовали их вместо столешниц и передавали по кругу бурдюк с водой из реки.

Но среди знакомых лиц я увидел одно, которое встретить совсем не ожидал. Я не видел его уже длительное время, но узнал с первого взгляда: стройная фигура с длинными руками и ногами, узкое лицо с густыми бровями, шапка темных волос.

— Эдо! — Я рассмеялся при виде моего старого друга и боевого товарища.

— Танкред, — воскликнул он, ухмыляясь так же широко и вскакивая на ноги. — А я все думал, когда же ты проснешься.

Больше десяти лет мы с ним служили одному господину, воевали под одним знаменем, шли в атаку в одном строю. Плечом к плечу стояли со щитом в стене, колено к колену мчались в конной атаке. Мы вместе пережили столько сражений, что я давно потерял им счет, и таким образом обрели связь сильнее кровного родства, связь братьев по оружию, которая не распадется никогда.

— Немало воды утекло, — сказал он.

— Да уж, — согласился я.

Действительно, в последний раз мы виделись прошлым летом, чтобы встретить датское войско, которое должно было приплыть к нам с великим флотом. Флот, который мы ждали весь прошлый год, взял да и не приплыл.

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты, — ответил Эдо. — Я был с лордом Робертом в Херефорде, когда пришли новости о валлийцах. Мы прибыли сюда позавчера, но вчера вечером я с моими людьми был на страже, и потому узнал о твоем приезде только сегодня утром.

Значит, он вместе с Робертом проделал путь через все королевство. Когда мне был дан Эрнфорд, Эдо с Уэйсом получили свои феоды в землях Роберта в далеком Саффолке, на границе с болотами, за которыми уже начиналось море: один из самых беспокойных краев, потому что это побережье часто подвергалось набегам пиратов и всяческого отребья со всего Немецкого моря.[8]

— Роберт не сказал, что ты с ним, — заметил я.

Эдо пожал плечами.

— Наверное забыл в суете. В последнее время ему было не до нас: сначала брачный договор сестры, а теперь угроза из-за Вала. Ты знаешь, что леди Беатрис снова выйдет замуж?

— Слышал уже, — это прозвучало неожиданно сухо и неприязненно.

Впрочем, Эдо, казалось, ничего не заметил. Но даже если бы заметил, я сомневаюсь, что придал бы значение.

— Так странно думать, что прошел целый год после нашего бегства из Эофервика, — сказал он задумчиво. — Ты, я, Уэйс, дамы. И капеллан Мале.

Действительно, больше года прошло после того дела с Гилфордом: как мы сражались на берегу Темзы с его наемниками, как он пытался убить меня на вершине утеса и сам разбился до смерти. Человек, преступивший клятву, он остался предателем до конца. Конечно, Эдо не сказал об этом открыто, но я понимал, о чем он думает.

— И больше года после битвы, — добавил я. — В Дунхольме.

Я сразу пожалел о своих словах, потому что Эдо странно притих. Я не хотел омрачать его настроение, но трудно было вспоминать события прошлого года и не упомянуть о том, что произошло в ту холодную зимнюю ночь.

Эдо первым нарушил молчание.

— И тем не менее, — сказал он, вздыхая. — Теперь мы здесь. И скоро снова пойдем вместе в бой.

— А Уэйс с вами?

— Был до вчерашнего дня. ФитцОсборн послал его в Честер отвезти повестку тамошнему графу Гуго.

— Похоже, он обеспокоен, раз ищет помощи у Волка, — заметил я.

— У Волка?

— У Гуго Вольфа, — объяснил я. — Под этим именем он известен здесь, в Марке. Это на латыни.

Точное прозвище, надо сказать. Гуго д'Авранш, граф Честер, был известен своим диким нравом и жестким характером, а также жестокостью, которую он проявлял к своим врагам и вообще всем, кто осмеливался противоречить ему. Его боялись и уважали, несмотря на довольно юный возраст — говорили, что ему было всего двадцать лет.

Как случается в большинстве подобных историй, в первый раз он был назван Вольфом в шутку, но узнав о прозвище, так полюбил его, что взял образ этого животного в качестве своего символа, чем сильно разозлил ФитцОсборна, который так же носил волка на знамени. С тех пор эти двое были не в ладах, и я принял тот факт, что ФитцОсборн призвал Гуго на помощь, в качестве прозрачного намека на серьезность валлийской угрозы.

— А ты слышал, что случилось прошлой ночью? — спросил Эдо.

— Нет, — сказал я. — Что?

— В городе были убиты двое мужчин. Они шли по улице вместе с еще тремя из их компании, когда на них напали. Двое из пятерых расстались с жизнью.

Я замер. Слышать рассказ о вчерашних событиях из чужих уст казалось по меньшей мере странным.

— И еще говорят, что это дело рук одного-единственного человека, — добавил Понс. — Во всяком случае, так говорят.

— Один против пяти? — удивился Турольд.

— Так утверждают выжившие, — ответил Понс и откусил большой кусок хлеба. — Они уверяют, что на них напали из засады; он налетел на них, как ночная тень, и прикончил их товарищей прежде, чем они успели вынуть мечи.

Серло презрительно фыркнул.

— И вы поверили этим трусам? Они бросили друзей, чтобы спасти свою шкуру. Неудивительно, что они сочинила эту сказку себе в оправдание.

— Это кажется маловероятным, да? — согласился Эдо. — Скорее всего, они перепились и подрались с кем-то. Просто им не повезло оказаться не на той стороне.

Мое горло пересохло. Я понял, что еще не сказал ни слова, и заставил себя заговорить:

— Они разглядели, кто на них напал?

— Говорят, что нет, — ответил Понс. — Все произошло слишком быстро, они сильно перебрали пива, к тому же было очень темно.

— Еще одна причина считать, что они врут, — проворчал Серло. — Скорее всего, передрались из-за какой-нибудь девчонки и в конце концов поубивали друг друга.

— Этому может быть сто разных объяснений, — сказал Турольд. — Может, деньги, может, старая вражда, что-то такое, о чем они теперь не хотят говорить.

По крайней мере, мне не нужно беспокоиться, что кто-то из этих пьяниц узнает меня. Эта мысль не давала мне покоя несколько часов. Впрочем, я и сам не вспомнил бы их, разве что Гисульфа и того, лопоухого, так что теперь мне не надо было бояться, что наши пути пересекутся.

— По какой бы причине это ни случилось, ФитцОсборн в ярости, — сказал Эдо. — он приказал закрыть все похабные дома, чтобы ничего подобного не повторилось снова.

— Кто знает? — заметил Понс с озорной искрой во взгляде. — Может быть, тот убийца скрывается среди нас и прямо сейчас планирует новое злодейство. Ведь это может быть кто угодно. Может быть, он сидит у нашего костра. — Он с деланной тревогой обернулся по сторонам и пристально уставился на сидящего рядом Серло, затем ухмыльнулся. — Может быть, его зовут Серло.

Здоровяк в ответ нахмурился.

— Я знаю, кому отрежу язык, если он не захлопнет свой рот.

Он подхватил корку сыра со щита и бросил ее в Понса, который хоть и поднял руку, чтобы защититься, но опоздал: сыр ударил его по щеке.

— Эй, — сказал он. — Не угощай друзей гнилыми корками.

Он поднял сыр и швырнул его обратно, метко попав не успевшему отвернуться Серло прямо в глаз.

— Что это было? — спросил тот, потирая ушибленное место.

— Кто шуток не понимает, тому козья какашка в глаз прилетает, вот что.

Взревев как бык, Серло бросился на Понса; щиты с остатками хлеба и сыра полетели в сторону. Схватив приятеля за плечо, Серло попытался опрокинуть его на землю, но Понс, слишком быстрый для него, ловко вывернулся, и хотя рука Серло все еще держала его за ворот, он уже сидел на груди здоровяка, прижав его к траве.

— Сдаешься? — спросил Понс, сжимая шею Серло.

— Хрен тебе.

Серло стиснул зубы и встал, используя свою огромную силу, чтобы сбросить Понса. Держа друг друга за одежду, они покатились через лужу к большому кусту ежевики. Остальные едва успели отскочить с их пути, подбадривая дерущихся и подзывая своих друзей подойти и посмотреть на бесплатное развлечение. Скоро вокруг них собралось не меньше тридцати человек, которые толкались и вытягивали шеи, стараясь получить более четкое представление о драке.

— Мы должны вмешаться? — спросил Эдо.

— Пусть барахтаются, — сказал я, когда сначала Серло, а за ним Понс оказались среди зарослей ежевики, в вящему удовольствию всех собравшихся.

Проклятия перемежались треском рвущейся ткани, но ни один из них не собирался сдаваться.

Насколько я знал Понса, он был самым беспокойным из моих рыцарей, и в ожидании боя любил подразнить своих братьев по оружию. Он частенько задирал Серло, который несмотря на весь свой суровый вид, имел в душе нечто ребяческое и, хоть не спускал Понсу его шуточки, но ни разу не покалечил его серьезно.

Мальчик лет тринадцати оттолкнул меня, пытаясь протиснуться в первый ряд зрителей. Сейчас передо мной стояло довольно много людей, так что я мог только слышать дерущихся, но не видел их. Впрочем, я уже много раз наблюдал их возню и был уверен, что эта не последняя.

— Вообще-то, — продолжал Эдо, — я пришел сюда не разносить слухи. Есть новые сведения, если не о валлийцах с Этлингом, то о датчанах.

— О датчанах? — повторил я.

Для меня это было действительно новостью, хотя, конечно, Эдо в своем продуваемом всеми ветрами зале имел больше источников информации, чем я, и мог знать даже то, что происходит за морем, поскольку его земли были весьма уязвимы для любого разбойничьего судна.

— Конечно, мы не знаем наверняка, — сказал он. — Но все же купцы, которые часто заходят в датские порты рассказывали нам, что король Свен снова собирает флот, а это значит, что он собирается отплыть этой осенью.

После того, как прошлогодние планы вторжения Свена сошли на нет, я полагал, что он откажется от претензий на английскую корону. Но похоже, что раскол в королевской семье и склоки между ярлами — его дворянами и военачальниками — которые помешали королю в прошлом году покинуть Данию, были урегулированы или оказались менее серьезными, чем мы надеялись. Или те самые ярлы уже прослышали о беспорядках по всей Англии и теперь рассчитывали на легкую добычу: все они были жадными до серебра, приключений и возможности прославить свое имя на чужбине.

Люди, толпившиеся вокруг Серло с Понсом разразились смехом, когда эти двое выбрались из ежевики, демонстрируя явное намерение заключить перемирие до следующей стычки. Их туники были разорваны и покрыты сухими листьями и грязью, у каждого были расцарапаны руки и лицо, но они оба широко улыбались и, несомненно, наслаждались всеобщим вниманием.

Постепенно зрители стали возвращаться к своим кострам, а я повернулся к Эдо.

— Насколько можно доверять этим купцам?

— Не очень, — признался он. — Некоторые более надежны, другие менее, но мы слышали одни и те же истории в течении нескольких недель, так что доля истины в них, несомненно, есть.

Сначала нортумбрийцы, теперь валлийцы, потом датчане. Если то, что говорил Эдо, окажется правдой, я не знал, как мы сможем справиться с ними со всеми. Несмотря на теплое утро, холодная дрожь пробежала у меня по спине, и я ощутил сосущую пустоту под ложечкой.

— Не хочу сказать, что это случится в ближайшие месяцы, — Эдо заговорил громче. — Если случится вообще. В любом случае, нас ждут новые сражения, так что без дела не останемся.

Новые сражения, новые враги. Я окинул взглядом море палаток, над которыми развевались разноцветные знамена. На овец и быков, даже на кур, которых захватили с собой многие лорды, чтобы кормить своих людей и которые теперь шныряли среди травы в поисках корма. На многие десятки людей, которые пришли сюда со своими мечами и щитами, в кольчугах и шлемах, готовые скрестить свое оружие с оружием врага.

Это уже было большое войско, и больше сотни рыцарей придет в ближайшие дни, когда Гуго Вольф и другие откликнутся на призыв ФитцОсборна к оружию. И все же, глядя на наш лагерь, я не мог остановить сомнений, которые уже вползали в мое сердце. Впервые я задал себе вопрос, достаточно ли у нас будет сил для новой войны?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Дни становились все жарче, и в ожидании баронов, которые придут к нам в ответ на призыв ФитцОсборна вместе с Волком из Честера и Уэйсом, люди становились все нетерпеливее. Мужчины всегда испытывают нетерпение, когда им нечем заняться, и это тем более справедливо в отношении людей меча. Всю следующую неделю я наблюдал, как растет волнение среди нашей армии. Почти каждый день вспыхивали драки: на пристани, на улицах, в пивных и даже время от времени посреди лагеря; иногда между норманнами и англичанами, но чаще между самими французами.

Я часто сравнивал Марку с лоскутным одеялом из обрезков земель и сотен разных дворянских титулов, сшитых вместе королевскими пожалованиями за службу, вассальными клятвами и общим желанием отразить валлийцев, угрожающих их землям. Однако части этого единого целого зависели от крепости соединяющих их нитей, и так как эти нити были сотканы из одних только слов, они часто рвались. В то время, как многие из феодов принадлежали новым дворянам вроде меня, кто получил свои титулы в первые годы вторжения, значительное влияние в приграничье сохраняли старые нормандские семьи, чьи родословные насчитывали множество благородных поколений и восходили ко временам Карла,[9] который был королем франков две с половиной сотни лет назад. Они видели в новичках всего лишь суетливых и амбициозных выскочек, жаждущих богатства, приключений и власти, и потому не доверяли им. Ответом им были если не враждебность, то до крайней степени холодное безразличие.

Теперь, когда обе стороны были вынуждены соседствовать на одном небольшом пятачке, их мелкие склоки и зависть переросли в открытое противостояние. За неделю было убито не меньше дюжины мужчин. Однажды утром в реке было найдено три тела, плывущих лицом вниз; их так раздуло от воды, что они почти потеряли человеческий облик, и никто не мог сказать, кто были эти бедолаги. Так же было немало раненых: один мужчина потерял руку, когда ссора за игрой в кости закончилась поножовщиной; другой сильно обгорел, когда на него опрокинули жаровню за шашни с чужой женщиной; я видел и тех, кто за реальные и воображаемые обиды расстался с ушами и пальцами.

Среди моих людей напряжение так же возрастало. Поначалу не было ничего серьезнее обычного обмена ехидными замечаниями и пошлыми шутками, к чему я давно уже привык. Но очень скоро нетерпение и беспокойство переполнило плотину терпения, и им становилось все труднее удерживать язык за зубами. Даже мне порой было нелегко сдержать негодование от кипящей во мне обиды: обиды на Роберта, на Гийома ФитцОсборна, но прежде всего на валлийцев, по чьей вине нас притащили сюда. Мы оставили Эрнфорд в такой спешке, а ФитцОсборн все никак не мог решить, с чего начать кампанию, и теперь нам не оставалось ничего другого, как сидеть на своих задницах и ждать. Все это довело меня до такого состояния, что я уже сам был готов убивать людей за любой пустяк.

Даже Эдо мог засвидетельствовать мое дурное настроение после того, как я чуть не снес ему голову в учебном бою. Мы использовали дубовые дубинки вместо мечей, но даже удар этой деревяшки мог быть очень болезненным, если попадал в цель, это я знал по собственному опыту. Когда Эдо открылся в слишком глубоком выпаде, мой инстинкт убийства взял верх. Пока он пытался восстановить равновесия, я заметил свой шанс и изо всех сил хлопнул его по голове. Он не успел увернуться и, как подкошенный, рухнул лицом прямо в грязь под сдержанное хихиканье наблюдавших за нами зевак.

Ругаясь на чем свет стоит и не обратив внимания на мою протянутую для помощи руку, он поднялся на ноги и повернулся ко мне красным от злости лицом.

— Смерть Христова, Танкред. Убить меня захотел?

— Тебе больно?

— Жить буду, спасибо за заботу.

Он не сплюнул на землю, но его лицо исказилось от отвращения, когда он вытер грязь со щеки рукой, а потом обтер ладонь о свои клетчатые штаны.

— Не знаю, о чем я думал.

— Ну, в следующий раз думай о чем-нибудь приятном. Ты смотрел на меня так, словно дрался с Эдгаром Этлингом.

Солнце почти коснулось горизонта, мы с Эдо уже были не в настроении продолжать бой, и потому покинули тренировочную площадку и медленно шли мимо загонов, где под черно-золотым значком паслись лошади. Мимо катили запряженные волами телеги, нагруженные сеном, охапками соломы и бочонками с пивом. По ветру плыл запах тушеных овощей и жареного мяса. От реки доносились мягкие звуки флейты, к которой вскоре присоединились пьяные голоса, распевающие песню о дальних странах.

— Надоело все, — сказал я, пока мы шли рядом друг с другом. — Чем дольше мы ждем, тем хуже все становится. Иногда мне хочется, чтобы валлийцы напали прямо сейчас, если они вообще не передумали воевать с нами.

— Все, что тебе сейчас нужно, это теплая подружка, — заметил Эдо. — Конечно, ФитцОсборн приказал закрыть бордели, но если ты с серебром зайдешь в некоторые пивнушки, там тебя ублажат, как в раю. Недалеко от городских ворот есть одна такая, девушки там симпатичные и недорогие.

— Меня не беспокоит их стоимость, — сказал я. — Это ты у нас великий эконом. Последний раз, насколько я помню, ты подсунул мне какую-то жирную хрюшку, которая воняла, словно не мылась десять лет.

Он рассмеялся.

— Тебе всегда нравились тощенькие. Когда пойду к девкам в следующий раз, присмотрю для тебя подходящую.

— Кстати, — сказал я, — а что случилось с Ченсвит?

Я знал, что после всех своих девушек Эдо всегда возвращался к ней, к тому же, он часто говорил о ней и называл по имени. Насколько я знал, он никогда не был озабочен сердечными делами, но в прошлом году после Эофервика вдруг заговорил о том, что хочет выкупить ее у того человека в Судверке, который владел ею, и даже жениться на ней.

— Она умерла, — ответил Эдо. — Подхватила лихорадку прошлой весной и не оправилась. Я видел ее в последний раз, когда она лежала на смертном одре. Никогда не забуду, какой она казалась слабенькой и хрупкой, я даже не уверен, что она признала меня.

— Мне очень жаль. — Я не знал, что еще могу сказать другу.

Эдо вздохнул.

— Я никогда бы не смог освободить ее. И все же, если на небе есть бордели, я надеюсь когда-нибудь найти ее там.

Я сочувственно похлопал его рукой по плечу. Мы уже приближались к большой палатке, когда раздался призыв военного рога. Я обернулся, чтобы увидеть колонну вооруженных всадников, приближающихся с другой стороны реки к нашему лагерю. Их было несколько сотен на коренастых лошадках, больше похожих на больших пони; над ними летел незнакомый мне стяг с желто-золотым змеем на зеленом поле.

— Чьи это люди? — спросил Эдо.

— Сам не знаю.

Ясно, что они не принадлежали графу Гуго. На самом деле, я не помнил, чтобы кто-то из приграничных лордов использовал в качестве своего знака змею. Человек, имеющий такое войско, должен был располагать большой властью, обширными поместьями и множеством вассалов, разбросанных по нескольким графствам. И все же я был уверен, что никогда не слышал о таком сеньоре.

Они остановились на открытой площадке ближе к берегу, снова взревели рога. Несколько человек спешились и помахали рыцарям, охранявшим переход, которые уже успели сомкнуть свои щиты в стену, на случай, если нас собираются атаковать. Хотя на мой взгляд они не выглядели так, словно пришли воевать, скорее собирались вести переговоры.

Двое из них выехали вперед, чуть позади за ними следовал знаменосец, высоко держащий желто-зеленое знамя. Я мало что мог разобрать издали, но все же увидел, что оба мужчины одеты в доспехи, рукоятки их мечей поблескивают алыми искрами рубинов, а наносники и боковые пластины шлемов выложены золотом. Очевидно, они были не просто богаты, но и не боялись выставлять свое богатство напоказ.

— ФитцОсборн, — крикнул один из них, сложив руки рупором у рта. — Мы хотим говорить с ФитцОсборном!

Он говорил по-французски немного медленно, как если бы это был не его родной язык, и я подумал, уж не англичане ли они: может быть, кто-то из тех танов, которые принесли присягу королю Гийому через несколько недель после Гастингса. В обмен на разрешение сохранить свои земли они должны были сражаться вместе с нами против своих соотечественников, и часто присоединялись к нашим кампаниям, хотя к ним, как к перебежчикам, было мало доверия, и их клятвы многими рассматривались, как бесполезные. Но их имена и цвета знамен были широко известны, и золотого змея среди них не было.

ФитцОсборна не было в его палатке, и сообщение отправили в замок, где он держал совет с кастеляном — своим заместителем по имени Роже де Монтгомери, наследным виконтом Нормандии, а также некоторыми другими дворянами, в числе которых был и Роберт. Пришлось подождать его появления, но в конце концов я увидел его и узнал по высокому с залысинами лбу и седеющим волосам. Он ехал во главе облаченных в кольчуги рыцарей, чтобы встретиться с двумя мужчинами на мосту. Я не мог разобрать, что там было сказано, но оба опустились перед ним на колени и, сняв позолоченные шлемы, склонили головы. Через некоторое время ФитцОсборн жестом поднял их на ноги, и эти двое в сопровождении десятка копейщиков проследовали за ним на лошадях к замку.

* * *

— Они валлийцы, — объявил нам Роберт, когда вернулся из замка несколько часов спустя.

— Валлийцы?

Я не верил своим ушам. Я заметил, как остальные, гревшиеся у костра, напряглись и подались вперед.

— Чего они хотят от ФитцОсборна?

— Они хотят присоединиться к нам, так они заявили, по крайней мере. Их зовут Маредит и Итель, они сыновья великого короля Гриффидда, который правил всем Уэльсом, пока лет семь назад не был свергнут и убит Гарольдом Годвинсоном.

— Узурпатором Гарольдом? — уточнил Турольд.

— Им самым, — ответил Роберт. — Хотя это случилось задолго до того, как он захватил корону, когда он был всего лишь графом Херефорда и Уэссекса, но уже тогда был очень влиятельным человеком. Они говорят, что королевства Поуис и Гвинед принадлежат им по праву, что они были лишены наследства братьями Бледдином и Риваллоном, которых Гарольд усадил на трон после войны.

— Не нравится мне все это, — сказал я. — Если они действительно собирались отвоевать свое наследство, зачем ждали целых семь лет, чтобы выступить?

— Кажется, до недавнего времени им не хватало поддержки других благородных семей, — ответил Роберт. — Но, кажется, после того как Бледдин и Риваллон объединились с изгнанными английскими танами, в стране начало расти недовольство. Многие из этих семей помнили войну с Гарольдом и смерть, которую англичане принесли на их земли. Многие потеряли свои дома и сыновей от меча тех самых людей, с которыми сейчас заключен союз.

— Любой враг узурпатора, безусловно, наш друг, — подытожил Турольд. — Раз они привели нам людей, какое это имеет значение?

По крайней мере, предположил я, они забрали людей, которые могли стоять со щитами на стороне противника. Но хотя я вполне мог поверить в силу их ненависти к англичанам, трудно было представить, что они готовы были принести присягу иноземному господину, не имея на то личного интереса.

— У них должна быть еще какая-то причина, более серьезная, чем обида и месть, — сказал я. — Иначе зачем им поднимать оружие против своих собственных соотечественников, рискуя утратить те земли, которые у них еще остались?

— Ты совершенно прав, — заметил Роберт. — Они привели своих людей под наши знамена, но в обмен хотят получить ни больше ни меньше, как нашу помощь в восстановлении их первородства и права на земли предков.

Серло закашлялся, капли вина брызнули ему на подбородок, и он вытер их рукавом.

— Ради нескольких сотен копий, которые они дают нам сейчас, мы пойдем отвоевывать им королевство?

— Два королевства, — кисло поправил его Понс. — Гвинед и Поуис.

Конечно, если Маредиту и Ителю удастся их затея, все, кто примкнул к ним, будут щедро вознаграждены. Вместе с тем, они должны были иметь не только великую веру в сынов Гриффидда, но и уверенность, что мы примем их цену.

— ФитцОсборн никогда не согласится, — пробормотал Серло. — Только дурак будет заключать сделку с валлийцем. У них нет ни чести ни совести, все они без исключения предатели.

Обычно я держал сторону Серло, прошлогодний опыт жизни в Марке научил меня доверять валлийцу еще меньше, чем англичанину. Но в то же время я понимал, что речь идет о много большем, чем просто наследовании власти. Ибо если ФитцОсборн сможет гарантировать, что правители вдоль всего вала через клятвы верности и предоставление заложников обеспечат нам мир, что они заплатят дань королю Гийому, тогда нам, возможно, не придется опасаться новых набегов со стороны валлийцев. Во времена, когда существование королевства подвергалось угрозам со всех сторон, это могло дать передышку, необходимую для подавления остальных наших врагов.

— Если ФитцОсборн сможет тем самым купить нам мир в Марке, это дело стоит того, — сказал я. — Даже если это будет временный мир. Один Бог знает, как он нужен людям.

Мы находились в Шрусбери уже пять дней, и за это время не получили ни одного слова из Честера; я знал, что ФитцОсборн все больше беспокоится, придет ли граф Гуго вообще. Шпионы, которых он отправил на разведку земель за дамбу, тоже еще не возвращались, так что у нас не было никакой возможности узнать, когда враг двинет на нас свои силы.

— Не доверяю я им, — заявил Серло. — Кто знает, не явились ли они сюда с какой-либо хитростью, чтобы заманить нас в ловушку?

— Тогда ради чего им столько хлопот? — спросил я его. — Зачем заставлять армию проделать такой путь, если есть вероятность, что ФитцОсборн пошлет их куда подальше?

Серло пожал плечами и ничего не ответил. Затем, немного помолчав, сказал:

— Я скажу вам, что произойдет. Они постараются войти к нам в доверие, а потом при первой же возможности предадут нас. Будет гораздо лучше, если ФитцОсборн прикажет перебить их всех прямо сейчас.

— В таком случае, — резко сказал Роберт, — очень хорошо, что нашими войсками командует он, а не ты.

* * *

Действительно, казалось, что ФитцОсборн расположен доверять валлийцам, потому что к явному неудовольствию некоторых баронов Маредиту и Ителю было разрешено остаться и разбить свой лагерь на противоположном берегу реки, где было меньше шансов на столкновение их людей с нашими, большинство из которых уже имело достаточный опыт жизни в Марке и, подобно Серло, было настроено слишком воинственно.

Тем не менее, нам не пришлось слишком долго ждать хороших новостей. Они явились на следующий же день в виде Гуго д'Авранша, Волка Честера, чье черное знамя и развевающиеся вымпелы были замечены на северной дороге около полудня. Он прибыл во главе отряда из пятидесяти рыцарей и ста двадцати пехотинцев, еще больше должно было явиться в ближайшие дни, когда его вассалы и арендаторы вооружатся и покинут свои дома.

Вместе с ним прибыл Уэйс со своими тремя рыцарями. Я видел его в первый раз с прошлого лета, хотя он не сильно изменился за это время. Вернее, был таким, каким я всегда его знал: коренастым и плечистым, вооруженным до зубов. Под глазом белел все тот же шрам от удара мечом, полученный при Гастингсе; из-за него глаз открывался не полностью, что, впрочем, не мешало Уэйсу отлично видеть все вокруг.

— Пора тебе навестить цирюльника, — были его первые слова, когда он заметил меня. — Ты сейчас похож на этих волосатиков.

Он имел в виду англичан, и, конечно, я мгновенно взбесился. Но такова была обычная манера Уэйса: лезть со своими замечаниями, куда не просят, так что мне не следовало ожидать, что он вдруг изменит своим привычкам. Его неуклюжие повадки в течение долгих лет часто доставляли неприятности ему самому, а заодно и нам с Эдо. Мы трое росли все вместе, обучаясь искусству фехтования и верховой езды; вместе мы ринулись в наш первый бой, вместе прошли походами вдоль и поперек весь христианский мир. И теперь из всех рыцарей, когда-либо сражавшихся под черным ястребом лорда Роберта де Коммина, злополучного графа Нортумбрии, остались в живых только мы трое.

— А мы все думали, когда же вы приедете, — сказал я. — Поговаривали, что Волк вообще откажется.

— Он здесь не из преданности Гийому ФитцОсборну, уж это точно, — ответил Уэйс в своей обычной прямолинейной манере. — Он заставил нас прождать два дня и две ночи, прежде чем в конце концов принял решение. Я уж начал думать, что он никогда не даст нам ответ, и нам ничего не останется, как убираться восвояси.

Несмотря на молодость, Гуго, видимо, был далеко не простак. Он знал, что эта история быстро распространится среди армии, и отказом немедленно ответить на призыв четко обозначил независимость своей власти. Я подозревал, что ФитцОсборн не обрадуется, когда этот слух достигнет его ушей, но, по правде говоря, он мало что мог поделать. Впрочем, он был достаточно опытен и мудр и понимал, что их взаимная нелюбовь не помешает их людям стоять плечом к плечу со щитами и прикрывать друг друга с флангов в бою; только это имело значение сейчас. Судьба королевств, выигранных и проигранных раньше, слишком часто зависела от крепости связей между теми, кто выступал на одной стороне, так что не было смысла в разжигании пламени ссоры, если это могло привести к гибели наших людей во время сражения.

— Я тоже удивлен, что он все-таки пришел, — сказал Эдо. — Эти двое недолюбливают друг друга.

Лицо Уэйса помрачнело.

— Честно говоря, я думаю, графу Гуго было нелегко принять такое решение. Весь Честер полнится слухами о валлийцах; они опасаются нападения людей из Гвинеда вдоль побережья. Графу Гуго пришлось оставить несколько сотен человек в гарнизоне города.

Конечно, это было шагом назад, хотя я понимал, что у Волка не было выбора, когда собственное графство находилось в опасности. Никто не мог сказать, что замышляет враг, и я предполагал, что собирая все силы в одном месте, ФитцОсборн был готов к любому развитию событий, так как не мог надеяться защитить всю границу Марки одновременно.

Через некоторое время мы отвлеклись от валлийских новостей. Я начал расспрашивать Уэйса о его поместье в Саффолке, а он познакомил меня со своими людьми, которые устанавливали палатки и разводили костер рядом с черно-золотым знаменем. И все же мои мысли постоянно возвращались к графу Гуго и его опасениям о нападении на наши земли. Как Волк беспокоился о своем Честере, так и я о своем Эрнфорде. Я хотел знать, как отец Эрхембальд справляется с делами управления в мое отсутствие, и идет ли на поправку Эдда под его опекой. Я полагал, что если бы что-то случилось, новости уже дошли бы до нас. Но опять же, если враг будет действовать достаточно быстро, мы узнаем о произошедшем, когда станет слишком поздно. Все, что я мог сделать, это молиться, чтобы с ними не случилось никакого несчастья, молиться, чтобы я мог сдержать свое обещание. И я молился.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ночью прошел дождь, такой сильный, что сточные канавы между домами переполнились и по извилистым улочкам Шрусбери хлынули целые реки, неся с собой грязь, солому с крыш и коровье дерьмо. Вода стекала с каменной мостовой на рыночной площади и сливалась в обширные лужи за ее пределами, в одном месте образовав чуть ли не озеро, и нам пришлось ехать прямо через него, поднимая копытами лошадей грязь со дна вперемежку с останками мелких животных и птиц, погибших в тот день. Ветер, не переставая, яростными порывами хлестал по соломенным крышам, угрожая сорвать их со стропил, и гнул деревья, словно собираясь вырвать с корнем. Уэйс, Эдо и я между ними ехали узкой улочкой к замку и деревянному залу, ютившемуся под защитой его стен.

К тому времени, как мы привязали лошадей и вошли в зал, там собралось почти сто баронов, в таких же как у нас мокрых плащах, липнущих к телу шерстяных туниках и штанах, со слипшимися в сосульки волосами. В воздухе висел запах сырой ткани, смешанный с потом. В очаге тлела солидная груда торфа, а посреди зала стояла железная жаровня с углями. Вокруг нее пыталось обсушиться несколько человек. Остальные сидели на скамьях, держа в руках винные чаши и вполголоса обсуждая последние слухи и сплетни. Все ждали появления ФитцОсборна и графа Гуго.

Некоторые из этих лиц были мне знакомы с предыдущей кампании или со времен, когда наши пути пересекались при королевском дворе, хотя я не многих знал по имени. Но было множество и таких, кого я не видел раньше, что, впрочем, неудивительно, так как в Шрусбери, похоже, собралась вся Марка. Конечно, в зале были только мужчины: молодые и старые, простые воины и богато одетые вельможи, братья по оружию и соперники одновременно. Низкий гул наполнял воздух и поднимался к высоким стропилам, где во мраке прятались летучие мыши, чей покой был нарушен шумом дождя и присутствием множества людей. Хоть ненамного больший, чем мой собственный зал, этот был украшен гораздо богаче: вышитые гобелены и суконные полотнища на стене с белыми и зелеными полосами — цветами кастеляна.

Я оглянулся в поисках Роберта, но возможно его призвали к ФитцОсборну и графу Гуго, потому что его нигде не было видно. Слуги спешили сквозь толпу с горячей пищей на деревянных блюдах и под одобрительное дружное ворчание стоящих рядом мужчин ставили ее на длинные столы перед очагом.

— Не могу припомнить, когда я видел столько баронов зараз, — заметил я.

— Я тоже, — согласился Эдо, уже раздобывший где-то кувшин.

Он сделал глоток и передал его мне. Я поднял кувшин к губам, вдохнул густой запах ячменя и сделал большой глоток. Это пиво было получше того пойла, которое я пил последнее время, и даже крепче того, которое мы варили в Эрнфорде.

— Оставь глоток другу, — сказал Уэйс.

Я проглотил густую пряную жидкость.

— Держи, — я передал кувшин ему. — Пей.

Не успел он это сделать, как я заметил намек на движение в передней части зала. Стремясь увидеть как можно больше, я двинулся через толпу. На противоположной стороне за помостом висел длинный расшитый занавес, из-за которого теперь выступили несколько фигур. Зал затих, когда первым показался сам ФитцОсборн в дорогой на вид тунике синего сукна, украшенной золотой нитью, об руку со своей женой, приличных габаритов носатой леди с острым и жестоким взглядом. За ними следовал светловолосый и широкоплечий Гуго д'Авранш, шагающий с самоуверенностью, которую я часто замечал у молодых воинов. Следующим шел кастелян Роже де Монтгомери, маленький человек с беспокойным взглядом и узкими глазками, и, наконец, лорд Роберт, как всегда одетый в черное, ведущий за руку Беатрис.

Я не видел ее уже неделю и меньше всего ожидал встретить здесь, на совете баронов, но это была она в темно-зеленом английском платье со свободными рукавами в ожерелье и с серебряными браслетами. ФитцОсборн жестом пригласил обеих леди, Роберта и других дворян сесть на стулья, установленные на возвышении, и она вежливо улыбнулась. Ее глаза скользнули над толпой и, если и задержались на мне, то лишь на мгновение. Выражение ее лица было безмятежным, манеры спокойными.

Сам ФитцОсборн уселся посреди помоста на сооружение, больше похожее на трон: высокая спинка, широкие подлокотники, замысловатые изображения животных, вырезанные из темного дерева и отполированные так, что блестели в мягком свете огня жаровни, как волосы молодой красотки.

— Добро пожаловать, — сказал он.

В его голосе, привыкшем повелевать и приказывать, звучало мало тепла.

— Я благодарю всех, что прибыли в Шрусбери, хотя, конечно, желал бы видеть вас при более счастливых обстоятельствах. Как всем вам известно, я собрал вас из-за объединенной валлийской и английской угрозы из-за Вала. Угрозы, которая растет с каждым днем, пока Бледдин и Риваллон собирают свои силы. Угрозы, которая не могла прийти в более неподходящее время.

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что завладел вниманием всех присутствующих, и значение его слов доходит до каждого.

— Я уверен, что вы уже слышали о намерениях короля Свена за морем в Дании. Пожалуй, меньше нам известно о том, что происходит на Севере, где снова собираются последователи Этлинга, которые рассылают послов по графствам, чтобы поднять новое восстание.

— А что насчет самого Эдгара? — крикнул незнакомый мне голос. — Он уже показался или все еще прячется под щитом шотландского короля?

Раздался дружный смех. Мы слышали, что после последнего поражения он пробрался в дикие и мрачные земли за пределами Нортумбрии, известными как Альба, чей король был женат на его сестре и являлся нашим недругом. Действительно, он один раз уже дал Этлингу своих людей и корабли, и мог сделать это снова.

— О его действиях мы ничего не знаем наверняка, — мягко ответил ФитцОсборн, вперив холодный взгляд в человека, прервавшего его. — Однако, нам известно, что он отправил послов через Немецкое море к датскому королю. Мы уверены, что эти двое по-прежнему союзники.

В зале поднялся беспокойный шум, и ФитцОсборн поднял руку, чтобы установить тишину.

— У вас всех будет возможность высказаться, если захотите, — сказал он. — Но сначала выслушайте меня. Я уверен, вам всем известно, что мы получили помощь с неожиданной стороны: братья Маредит и Итель, сыновья покойного короля Гриффидда, привели нам четыреста человек в обмен на помощь в возвращении их земель.

— Я скорее сгнию в аду, чем помогу валлийцу, — крикнул кто-то из задних рядов.

Он был не одинок в своем мнении, так как некоторые из дворян подняли свои голоса в его поддержку. Один из них, самый горячий, а может быть, самый пьяный, вскинул в воздух кулак, напугав проходящую мимо служанку, которая со страху выронила кувшин. Он с грохотом упал на пол, обдав каскадом брызг плащ задиры.

— Тихо! — граф Гуго вскочил на ноги, его молодое лицо покраснело от ярости. — Нарушитель будет исключен из собрания, а его земли немедленно конфискованы.

Постепенно ропот утих. Покрасневшая и готовая расплакаться девушка опустилась на колени, пытаясь собрать осколки разбитого кувшина, вскоре к ней присоединилось еще несколько слуг, а лорды очистили пространство вокруг них.

— Позвольте напомнить вам о том, что говорит здесь лорд Гийом, — добавил Вольф. — Если вы не обратите внимания на его слова, то очень скоро будете дрыгаться на конце валлийского копья.

Несмотря на свою молодость, он чувствовал себя вполне уверенно. На самом деле, он сильно напоминал мне Эдгара, который был примерно того же возраста, всего на пару лет моложе, так как про Этлинга говорили, что ему восемнадцать лет. Оба были прочно скроены и, насколько я мог судить, обладали схожими характерами, смелыми в речах и готовыми к открытому столкновению, что, впрочем, не исключало хитрости.

— Спасибо, Гуго, — сказал ФитцОсборн, хотя, как я заметил, он не совсем оценил поддержку молодого человека.

Слуги вынесли остатки разбитого кувшина в кухню, и в зале снова возникло небольшое движение. Волк наклонил голову, величаво и торжественно, словно седой архиепископ, причащающий к Святому Таинству, а не юноша двадцати лет. На другой стороне помоста я заметил, как Беатрис перегнулась через подлокотник стула и что-то шепнула на ухо Роберту. Что бы она ни сказала, это вызвало на его лице улыбку, хотя он и не ответил.

— Как я уже говорил, — продолжал ФитцОсборн, — принцы Маредит и Итель пришли искать нашей помощи, и я намерен предложить ее им. Они не только враги тех людей, кто стремится уничтожить нас и с кем мы воевали последние четыре года, но они так же являются врагами узурпатора, ибо Гарольд Годвинссон убил их отца.

Он подождал нового всплеска возмущения, но его не последовало.

— Теперь, — сказал он, — у нас остался один вопрос о том, каким образом нам лучше сразиться с врагом из-за Вала. Это я собираюсь обсудить на нашем совете здесь с вами, а так же с валлийскими князьями. Сейчас мы имеем в своем распоряжении для защиты Марки армию в три тысячи человек.

Я неуверенно посмотрел на Уэйса и Эдо, которые нашли меня в толпе и ответили такими же взглядами. Эта армия была значительно меньше той, с которой мы взяли Эофервик в прошлом году.

— Эти три тысячи, милорд, — сказал толстый мужчина в алой тунике и с густой бородой, — они все воины?

Такой вопрос был не лишен смысла, так как не все, кто пришел со своим сеньором, владели мечом. Кроме рыцарей, лучников и копьеносцев каждый лорд привел нескольких слуг своего Дома, таких же, как мои близнецы Снокк и Снебб: конюхи с помощниками, оруженосцы, лекари, священники и оружейники с кузнецами, чтобы исправлять порванные кольчуги и сломанные мечи. Хотя многие из них вполне могли нести копья и стоять со щитом в стене, все же они не обладали достаточными навыками и не были надежны в бою.

— Они все воины, милорд? — Повторил бородач.

Если ФитцОсборн и обиделся на бесцеремонное вмешательство, он не показал этого.

— Нет, Беренгар, — решительно ответил он, не отводя взгляд. — Не все.

В один миг бароны вскинули в воздух кулаки, все, кто сидел на боковых скамьях, оказались на ногах. Волк кричал, требуя тишины, в то время как Роберт стоял с вытянутыми руками, успокаивая крикунов жестом. Но ФитцОсборн просто сидел на своем троне с хладнокровным терпением короля перед своими подданными, ожидая, когда крики затихнут сами собой.

Его заявление означало, что в нашем распоряжении не больше полутора тысяч копьеносцев, вдвое меньше рыцарей и около двухсот лучников. Я повернулся к стоящим рядом Эдо и Уэйсу.

— Как он думает сражаться такими малыми силами?

— Может быть, он еще не собирается сражаться? — предположил Уэйс. — Может, он ждет подкрепления из Лондона?

— Сомневаюсь, что король Гийом может оправить нам подкрепление сейчас, — сказал Эдо. — С датчанами, которые могут свалиться нам на голову в любой момент, ему нужен будет каждый человек, которого он сможет призвать к обороне побережья вдоль Немецкого моря.

Именно там предпочли бы сейчас находиться Уэйс и Эдо: рядом со своими поместьями, которые стали для них не только источником богатства, но и домом, как Эрнфорд для меня. Вместо этого они могли только просить Бога о защите и надеяться, что король даст отпор датчанам раньше, чем те успеют причинить какой-либо значительный ущерб.

— Как же тогда, милорд, — снова спросил настырный Беренгар, — вы предлагаете нам защитить наши усадьбы от врага, который, как говорят, собрал войско большее, чем узурпатор при Гастингсе?

— Наши шпионы несколько последних недель следили за Бледдином и Риваллоном, пока они ездили по стране, собирая ополчение, — сказал ФитцОсборн. — Они считают, что против нас выступит не больше полутора тысяч.

— Гореть вашим шпионам в аду! — Беренгар сплюнул на камыш. — Если бы вы им верили, то не собрали бы здесь людей со всех концов Марки. А что насчет тех бандитов, которые не сидят по домам, а не дают нам спокойно жить уже несколько месяцев? Ваши шпионы их тоже сосчитали?

Я ждал, что ярость ФитцОсборна вот-вот прорвется, и он прикажет своим рыцарям выкинуть этого человека из зала, но этого не случилось.

— Нет, не сосчитали, — спокойно сказал он. — Но они знают намного больше тебя, Беренгар, уж поверь мне. И еще поверь, что если ты еще хоть раз откроешь рот, я больше не буду так снисходителен. Держи язык за зубами, если не хочешь, чтобы я его тебе отрезал. — Он оглядел зал. — Осмелюсь спросить, есть ли у кого из вас что-то добавить, или я могу говорить дальше?

На мой взгляд единственной ошибкой Беренгара было дать волю своему гневу. Его вопрос был задан правильно, но ФитцОсборн на него не ответил. Действительно, он не собрал бы всех нас здесь, в этом зале, если действительно верил, что нам предстоит столкнуться всего лишь с полуторатысячным войском.

— Я хочу сказать, — крикнул я, почти не сознавая того.

Я шагнул вперед и стал пробиваться в первые ряды толпы. Мужчины расступались, когда я отталкивал их в сторону.

— Танкред, — произнес Роберт, приподнимаясь на стуле.

Впрочем, я не собирался его слушать.

— Милорд, — сказал я, обращаясь прямо к ФитцОсборну и не глядя на волну беспокойства, пробежавшую по залу.

Неожиданно я оказался в центре всеобщего внимания. Кровь стучала у меня в висках, пульсировала во всем теле, но я не собирался отступать.

— Многие из нас держат земли вдоль Вала. Наши усадьбы враг опустошит в первую очередь. Как мы сможем защитить всю границу с такими малыми силами?

В зале повисли тишина, ФитцОсборн не пытался мне ответить. Вместо этого он, нахмурившись, смотрел на меня, и свет факелов отражался на его лысеющем лбу.

— Я тебя знаю. По крайней мере, мне знакомо твое лицо, а значит, мы уже встречались. — Он взглянул на Роберта. — Один из твоих вассалов, полагаю?

— Да, милорд, — ответил Роберт. — Это Танкред Динан, человек, который возглавил рыцарей, открывших нам ворота Эофервика. Тот самый, что в одиночку бился на мосту с Этлингом и чуть не убил его.

— Танкред, — задумчиво повторил ФитцОсборн. — Бретонец. Конечно, я помню. Твои подвиги мне хорошо известны. Насколько я помню ты принес присягу графу Нортумбрии и служил ему до его смерти в прошлом году.

— Это так, — ответил я, не понимая, важно ли это.

Он сделал паузу, словно размышляя, оперев локоть на один из сверкающих подлокотников и положив подбородок на кулак.

— Ты говоришь, что нам не хватит людей для защиты всей границы, и я считаю, что ты прав. И все же отсюда, из Шрусбери, нам меньше трех дней до Херефорда и всего два до Честера. Если враг решит напасть, мы услышим о нем, как только он пересечет Вал. Тогда мы сразу выступим и обрушимся на него всеми нашими силами.

— За те несколько дней, что мы будем догонять его, он успеет разорить половину Марки, сожжет наши залы и перережет скот, — возразил я. — Вы позволите им это делать, пока мы сидим здесь на заднице?

ФитцОсборн прищурился.

— У тебя есть предложение получше?

Не мое дело было спорить с ним, и до сих пор он был необычайно терпелив со мной, но я чувствовал, что этот спор его уже утомляет. Если я хотел быть услышанным, мне следовало говорить быстрее.

— Да, милорд, — заявил я, встретившись с ним взглядом. — Я хочу сказать, что мы сами должны атаковать их, атаковать сейчас.

Мгновение все в зале молчали, либо не в состоянии поверить в то, что я сказал, либо ошеломленные моей дерзостью. Можно было слышать, как за дверью дождь стучал по стенам зала, ветер свистел в соломенной крыше, проникал в щели между бревен, шевелил гобелены и играл огнем факелов.

— Атаковать их? — повторил наконец кто-то в толпе, и, повернувшись в сторону голоса, я понял, что это опять Беренгар.

— Почему нет? — спросил я. — Если они до сих пор не успели собрать все свои силы, у нас есть шанс измотать их, не дожидаясь, пока они перейдут через Вал.

— Довольно, Танкред, — сказал Роберт. — Это не ко времени.

ФитцОсборн поднял руку, заставляя его замолчать.

— Я хочу услышать, что он скажет дальше. Что ты предлагаешь сделать?

Последние слова были обращены ко мне. Я не думал, что все зайдет так далеко, но всем телом чувствовал, что на меня смотрят сто пар глаз, и сто пар ушей ждут, что я скажу дальше.

— Говори! — крикнул кто-то снизу, и я не знал, поощряет ли он меня или подстрекает.

— Может, он охрип? — подхватил другой.

Раздался смех. Обычно я не спускал насмешки, но сейчас сдержался, потому что этот шутник выиграл мне немного времени на размышление.

— Я предлагаю двойное направление удара, — ответил я, когда смех начал угасать, возвысив голос, чтобы меня было слышно в каждом углу. — Мы разделим нашу армию на три части: одна останется здесь охранять Шрусбери, а две остальные вторгнутся в Уэльс, охватывая север и юг, в направлении вражеского лагеря, заставив их сражаться, до того, как они будут готовы.

Мои слова вызвали ропот. Обычно считалось, что только глупец может разделять свои силы, это действительно было рискованной стратегией, потому что тем самым мы ослабляли обе части армии, которые становилось легче победить по отдельности. Но те, кто прошел через столько сражений, как я, понимал, что этот риск может быть оправдан, потому что противник редко ожидал подобной стратегии и не знал, где находятся наши главные силы.

— Смеху подобно, — уверенно заявил Беренгар. — Даже голову не стоит забивать такой ерундой.

Я удивленно смотрел на него, потому что до этой минуты считал его своим единомышленником. Его товарищи согласно взревели, в то время как другие начали выкрикивать мне в лицо издевательские оскорбления, говоря, что я ничего не понимаю, называя меня бестолковым шлюхиным сыном и сообщая мне еще много интересного о моей персоне, чего я не мог разобрать в общем гвалте.

— Мы разделили наши силы при Эофервике, — крикнул я, почти не слыша сам себя. — И это принесло нам победу.

Мне повезло, что ФитцОсборн слышал все. Именно он тогда вел второй отряд на город, так что понимал, что я имею в виду. Именно его удар с фланга обратил Этлинга и его армию в отчаянное бегство. Кажется, сегодня в зале оказалось немало воинов, участвовавших в той битве, потому что с задних рядов начали раздаваться возгласы поддержки, которые стали быстро шириться после того, как Эдо с Уэйсом присоединили к ним свои голоса, и внезапно весь зал взорвался криками поддержки или осуждения, а в центре всего это безумия стоял я с дурацкой улыбкой на лице.

ФитцОсборн беседовал с Волком, сидевшим от него по правую руку, затем кое-что добавил Роберт, и двое других кивнули. Я взглянул на Беатрис, которая до сих пор просто сидела и слушала, не выказывая своего интереса ничем, кроме легкой улыбки в уголках губ. Сейчас она продолжала улыбаться, несомненно развлекаясь зрелищем взрослых мужчин, ссорящихся, как малые дети.

ФитцОсборн поднялся на ноги, давая понять, что совет закончен.

— Сейчас мы обсудим это предложение в узком кругу, — сказал он, указывая на сидящих по обе стороны от него. — Завтра я сообщу об окончательном решении. Сейчас вы можете вернуться к своим людям и рассказать им все, что было сказано сегодня вечером.

Проиграл я или выиграл? Я стоял растерянный, пока остальные лорды выходили через широкие двери в конце зала, ворча друг на друга. Я уже собирался последовать за ними, когда вдруг услышал, как Роберт зовет меня по имени. Я обернулся.

— Да, милорд?

— Ты пойдешь с нами.

Его лицо было суровым, рот сжат с узкую линию, взгляд отчужденный. Похоже, меня ждало наказание за опрометчивые речи. Краем глаза я заметил, что Беренгар ухмыляется, но его торжество было недолгим.

— И ты, — резко добавил Роберт. — ФитцОсборн желает говорить с вами обоими.

Теперь настала очередь ухмыльнуться мне, на что он ответил ледяным взглядом, словно пострадал исключительно по моей вине.

— Увидимся в лагере, — сказал Уэйс, а Эдо добавил со смехом: — Только если ФитцОсборн не съест тебя живьем.

Я наградил их саркастическим взглядом, но ничего в ответ придумать не успел.

Роберт поманил нас следовать за ним и прочими вельможами сквозь вышитые занавеси позади помоста, и мне пришлось покинуть моих друзей.

Около занавеса стояла Беатрис.

— Это было самое большое безумие, которое я когда-либо видела, — сказала она, делая шаг ко мне.

Ее замечание сопровождалось улыбкой, которая меня порадовала, но не до такой степени, чтобы ответить ей тем же, так как я понимал, что за ее ласковым взглядом теплилась надежда. Надежда, которая не могла принести ничего, кроме боли и разочарования, потому что я не мог разделить ее чувства.

— По крайней мере, я развлек вас, — сухо ответил я, когда мы вынырнули из-под занавеса в маленькую прихожую позади зала.

Наверное, она заметила мою холодность, потому что ответила вопросительным взглядом.

— Уже поздно, — сказала она. — Я должна идти отдыхать. Надеюсь, наши пути скоро снова пересекутся.

— Уверен в этом, миледи, — ответил я как можно безразличнее.

Она быстро попрощалась с братом и извинилась перед графом Гуго, кастеляном Роджером и ФитцОсборном, прежде чем взять плащ у ожидавшей ее служанки. Я заметил, что на этот раз с ней была не Папия, а полная девица с черными бровями и угрюмым взглядом.

А потом она исчезла. Я почувствовал укол совести. Я не хотел выглядеть невежливым, но что еще я мог ей сказать?

ФитцОсборн пожелал жене спокойной ночи, а затем жестом пригласил нас сесть. Круглый стол с несколькими стульями стоял в центре комнаты. Беренгар взял один из них, и я, подождав, когда он усядется, сел напротив, чтобы внимательно наблюдать за ним. Не сомневаюсь, что он собирался вести себя так же, потому что его маленькие глазки неотступно следили за мной.

— Что? — спросил я, и он молча отвернулся.

ФитцОсборн все еще стоял, прочно оперев руки в столешницу перед собой.

— Итак, — сказал он мне и Беренгару. — При других обстоятельствах я упрекнул бы вас обоих за вашу несдержанность. Но так как сегодня у нас есть более важные вопросы, я готов простить вам ваш неблаговидный поступок при условии, что вы выслушаете то, что я должен сказать.

Он сделал паузу и, убедившись, что мы его слушаем, обратился ко всем в комнате:

— Я считаю разумным предложение двойной кампании против валлийцев. Поэтому сейчас мы должны согласовать, как действовать дальше и как лучше всего разделить наши силы.

На мгновение я был застигнут врасплох. Я не ожидал, что мое предложение будет услышано.

Первым заговорил Беренгар:

— Я не согласен, милорд. Почему вы вообще слушаете его? С какой стати он решает, как должно действовать наше войско?

— Не он, — ответил ФитцОсборн. — А я. Я уверен в достоинствах этого плана, если тебя беспокоит только это. Я с удовольствие выслушаю другие предложения, если они у тебя есть, но считаю, что наша лучшая тактика заключается в следующем: меньшая партия ударит на юг с целью проникнуть вглубь Поуиса, совершая набеги по всей стране, чтобы захватывать скот, сжигать посевы и таким образом лишить валлийцев ресурсов, а так же отвлечь их внимание. Между тем вторая, большая армия двинется на север в Гвинед, истребляя врага, где только встретит его.

— Скольких людей вы собираетесь отправить с каждой из экспедиций? — спросил кастелян Роджер да Монтгомери.

Это были его первые слова, что я услышал за весь вечер. Он говорил медленно, но спокойно и уверенно, что, несмотря на невысокий рост, придавало ему значительности.

— Не больше тысячи на север и пятисот на юг, — ответил ФитцОсборн. — С последними пойдут братья Маредит и Итель со своими людьми. Таким образом они завоюют свои царства, а также докажут нам свою преданность. Кроме того, нам очень пригодится их знание западных земель.

— Это значит, что по эту сторону Вала вы собираетесь оставить всего четыреста человек, — сказал кастелян, нахмурившись и как будто размышляя вслух.

— Думаю, этого будет достаточно, чтобы при необходимости защитить Шрусбери.

Достаточно, чтобы защитить замок, но вряд ли достаточно, чтобы не впустить противника в город, подумал я. Тем не менее, казалось маловероятным, что валлийцы пойдут на Шрусбери, так как им, несомненно, нужно будет сначала разгромить обе наши армии, чтобы устранить угрозу с тыла.

— И кто, по вашему мнению, должен возглавить эти армии? — спросил Роберт.

Вопрос был адресован ФитцОсборну, но первым на него ответил граф Гуго.

— Я пойду во главе северного крыла, — заявил он, оглядывая стол в поисках противника, готового бросить ему вызов. — Гвинед граничит с моим графством, так что это моя обязанность и право.

— Не имею возражений, — сказал ФитцОсборн.

Я подозревал, что он был более чем рад отправить Волка на охоту в другое место и лучше куда-нибудь подальше, где честолюбивый молодчик не сможет кусать его за пятки.

— Что касается командования диверсионным отрядом, я предлагаю высказаться всем желающим.

Возникла непонятная мне тишина. Если план удастся и валлийцы потерпят поражение, то доля добычи командира этого набега будет более чем значительной. И все же из этих двух армий, большей опасности подвергнутся те, кто уйдет маршем в самое сердце вражеских земель на много миль от наших замков и крепостей, далеко за пределы Вала. Кроме того, такому небольшому отряду будет слишком легко отрезать путь к отступлению, что грозит неминуемой потерей жизни всем участникам набега.

И все же за годы службы я успел узнать, что жизнь редко бывает безопасной для любого человека в нашем мире. Иногда лучшее, что может сделать мужчина, это выступить навстречу опасности.

— Я поведу их, — сказал я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Только после того, как эти слова слетели с моего языка, я понял, каким самомнением они были наполнены и как глупо прозвучали. Роберт рядом со мной нахмурился и медленно покачал головой. Снова все глаза были устремлены на меня.

— Ты? — спросил Беренгар. — С чего ты решил, что сможешь командовать такими силами?

— Спокойно, Беренгар, — произнес ФитцОсборн со своего края стола. — Думаю, что никто другой не подходит для этой задачи лучше, чем Танкред.

Но Беренгар не желал ничего слушать. Он вскочил на ноги, его лицо исказилось от ярости и отвращения.

— Вы доверите ему вести диверсионный отряд?

— Почему бы нет? — мягко возразил ФитцОсборн, как будто идея, что я могу не справиться, забавляла его.

— Для такого предприятия нужен человек с большим опытом, — заявил Беренгар. — Что он сделал, чтобы заслужить эту честь?

Честно говоря, я вполне разделял его сомнения, хоть он об этом и не догадывался. За все годы моей службы мне ни разу не доводилось возглавить целую армию. При моем прежнем господине я командовал отрядом, а иногда и двумя; когда при Гастингсе под ним была убита лошадь, именно я собрал его людей, все шестьдесят человек, и отбил осаждавшие нас вражеские полчища. Правда, это было не совсем то же самое, так что я все еще сомневался в своих способностях.

— У тебя есть на примете кто-то получше? — поинтересовался ФитцОсборн у Беренгара. — Может быть, ты сам готов взять на себя ответственность за экспедицию?

Беренгар открыл рот, словно желая возразить, но потом, видимо, передумал и закрыл его. Я наблюдал, как он разрывается между двумя противоречивыми чувствами: на одной чаше весов лежало обещание чести и славы, а на другой понимание, что если он потерпит неудачу, его имя будет запятнано навсегда. Он уставился в стол, не моргая и крепко стиснув зубы.

ФитцОсборн не собирался позволить ему так легко уйти от ответа:

— Ну, что скажешь?

— Милорд, — начал Беренгар, и по морщинам на его лбу я понял, что он тщательно подбирает слова. — Я могу сказать только, что вся эта затея — глупость. Вы отправляете две тысячи человек в дикую страну, куда до сих пор не ступала нога француза. Если все эти люди погибнут, что тогда?

— С каждой неделей валлийцы собирают все больше сил, — заметил граф Гуго. — Если они все явятся сюда к нам, нет никаких гарантий, что мы сможем их отбить. Об этом ты подумал?

ФитцОсборн кивнул, на этот раз полностью соглашаясь с Волком.

— Конечно, это будет не легкая задача, Беренгар, но думаю, ты переоцениваешь врага. Впрочем, это не имеет значения, потому что ты не хочешь принять на себя командование. — Он повернулся ко мне. — Я считаю, что Танкред имеет достаточный опыт. Для героя Эофервика — человека, который руководил наступлением на Эдгара Этлинга, который осмелился вступить с ним в единоборство — командование небольшим диверсионным отрядом не будет слишком сложной задачей.

Похоже, я был навсегда заклеймен тем подвигом, и хотя он был результатом не мужества, а глупости, казалось, я один понимал это. Тем не менее я почувствовал вызов в словах ФитцОсборна, и не мог отступить. Только с его молчаливого согласия я смог в этот вечер выступить перед сотней баронов. Теперь мне предоставлялась возможность заслужить честь и славу, которая выпадает простому рыцарю, наверное, только раз в жизни. Если бы я сейчас отказался от своего предложения, то выглядел бы трусом и потерял все уважение, которое успел завоевать с таким трудом.

— Это твой выбор, — сказал ФитцОсборн, возможно, почувствовав мою нерешительность. — Если хочешь отказаться, я уверен, что смогу найти других людей, готовых выполнить эту задачу.

Он говорил подчеркнуто безразлично, но я знал, что он не пытается поддержать меня, а подстрекает. Такая возможность показать себя подвернется мне не скоро, если вообще никогда. Год, проведенный в Марке, не притупил моего стремления к борьбе. Даже наоборот: меня пожирал свирепый голод, а правая рука зудела при одной мысли о новых сражениях.

— Ты не должен этого делать, Танкред, — предупредил Роберт. — Помни, что ты не обязан соглашаться.

— Роберт прав, — сказал ФитцОсборн, пристально глядя на меня. — Ты ничего мне не должен.

Тем не менее я не сомневался. Это была моя возможность атаковать врага, чтобы положить конец непрекращающимся нападениям, которые обескровливали Эрнфорд и соседние долины. Это так же был шанс после года безделья увидеть черного ястреба, гордо парящего в небе, и вести в сражение воинов под его крыльями. Думая об этом, я мог дать только один ответ.

— Я согласен, милорд, — сказал я.

Опять мерцание улыбки на его лице удивило меня, потому что Гийом ФитцОсборн не славился своей жизнерадостностью. Впрочем, его улыбка выражала не приветливость, а скорее удовлетворение, как если бы он не ожидал от меня другого ответа. Как будто непостижимым образом понимал, что я единственный из всех в этом зале готов буду принять на себя эту ответственность и опасность. Не знаю почему, но мне она показалась уверенной улыбкой победителя.

* * *

Мы были готовы выступить на следующий день с первым лучом солнца, озарившим восточное небо. Меньше всего ФитцОсборн желал, чтобы враг получил сведения о нашей стратегии, а потому, чем раньше мы могли ударить по валлийцам, тем было лучше. Весь лагерь бодрствовал, горели костры, раздавали корм лошадям. Все это я наблюдал с другой стороны реки, с кургана, который выбрал нашим пунктом сбора. Утро было холодным, поднялся ветер, и я плотнее запахнулся в плащ и скрестил руки на груди, прогуливаясь в компании Серло, Понса и Турольда, в ожидании полного сбора моего отряда.

Всего мне было дано под командование полтысячи воинов: отряд из сорока рыцарей Дома ФитцОсборна, а так же множество мелких сеньоров со своими людьми, среди которых я узнал тех, кто накануне вечером поднял голос в мою поддержку. Половину моего войска составляли валлийцы, которых привели братья-изгнанники Маредит и Итель. Это была самая большая войсковая часть, которой я когда-либо командовал, но теперь наша цель состояла не в том, чтобы сойтись с врагом в открытом сражении, а по возможности избегать его. Мы должны будем передвигаться быстро, опустошая как можно более земель и всеми силами отвлекая противника, пока войско графа Гуго будет продвигаться маршем на север.

По крайней мере, таков был план, скоро нам предстояло убедиться, насколько он окажется успешным. Тем не менее, я был уверен в Волке, несмотря на его возраст. Не успел ФитцОсборн отпустить нас с совета, как граф явился лично пожелать мне удачи.

— Ты отважный человек, — сказал он мне. — Мало кто осмелится возглавить такое рискованное предприятие. Я хотел выразить тебе мое уважение.

Было бы странно слышать подобные слова от столь юного мужа, и если бы он не был одним из могущественных дворян королевства и опытным боевым командиром, я бы рассмеялся. Поэтому я скрыл свое веселье, зная, что оно может мне дорого обойтись.

— Спасибо, милорд.

Он пожал мою руку.

— Дай Бог, в один прекрасный день мы встретимся снова. Тогда ты сможешь рассказать мне о своих подвигах. Мне будет интересно послушать о них, когда все закончится.

Мне удалось растянуть губы в вежливой улыбке.

— Буду с нетерпением ждать этого дня, — сказал я, кажется, не очень искренне.

Трудно сказать, что настораживало меня в нем. Была ли это его молодая самоуверенность, его беспардонное нахальство? Возможно, но эти черты были присущи многим людям, живущим мечом. Помнил ли я себя таким же в его возрасте?

* * *

Все это случилось прошлым вечером. Теперь солнце должно было скоро показаться из-за горизонта, и к тому времени мне хотелось быть готовым к выступлению. Недалеко от места, где я стоял, наши валлийские союзники сворачивали лагерь, хотя я послал предупредить их, что они должны оставить свои пожитки в Шрусбери. Все, что им понадобится, это смена одежды, доспехи и оружие. Я собирался идти налегке, чтобы успеть пройти как можно дальше, и по этой же причине приказал не брать с нами никого из маркитантов, способных замедлить наше продвижение.

Валлийские братья уже заметили меня и подошли, чтобы поприветствовать. Они оба говорили по-французски — по крайней мере достаточно, чтобы мы понимали друг друга — и это уже было хорошо, потому что я совсем не знал валлийского, а начинать учиться сейчас было совсем некогда.

— Мы много слышали о тебе, — сказал Маредит после того, как мы обменялись приветствиями.

Он был выше ростом и, как я догадался, старше, хотя это и не бросалось в глаза. Его щеки были покрыты россыпью веснушек и, в отличие от валлийцев, которых я видел до сих пор, под носом красовались пышные усы.

— Ты бретонец.

— Верно.

Я так давно не возвращался на землю моего рождения, что уже привык считать себя французом, поэтому мне странно было услышать напоминание о моей родине. С другой стороны, мне было известно, что многие люди считают бретонцев родичами валлийцев, и рассчитывают на их более тесные связи. Конечно, я слышал заявления, что оба наши языка тесно связаны, и даже видел одного бретонского купца, который утверждал, что может свободно общаться с людьми в разных портах Уэльса. Может быть, слух у него был лучше моего, потому что я иногда мог разобрать слово или два, которые звучали знакомо для моего уха, но о смысле всех остальных только догадывался, тем более, что странное валлийское произношение звучало слишком жестко, и я находил его большей частью невнятным, даже несмотря на то, что нам приходилось нередко иметь дело друг с другом в прошлом году.

— ФитцОсборн много говорил нам о тебе, — добавил Итель.

Он был немного круглее лицом, с румяными щеками и розовыми ушами, любознательно оттопыренными по обе стороны головы.

— Надеюсь, только хорошее, — ответил я с вежливой улыбкой.

За все время, прожитое в этих краях, я не узнал ни одного человека с той стороны Вала, который не был бы моим врагом, так что не мог относиться к ним без подозрения, хотя на вид они казались довольно честными ребятами.

Грубо говоря, они оба были моими ровесниками, хотя на первый взгляд можно было подумать, что они старше; такое уверенное выражение и холодный взгляд были больше присущи людям, много лет проведшим в сражениях. Их лица были покрыты боевыми шрамами: рубцами, которые говорили мне о давней славе, забытых победах, украденных королевствах и поверженном первородстве.

Даже не зная заранее, я бы сразу предположил, что они были братьями. Помимо общих черт лица, оба были темноволосы и обладали широкими плечами и мощными руками кузнеца. Они коротко стригли волосы, как и большинство их людей, среди которых я заметил мужчин всех возрастов и различного телосложения, от длинноногой молодежи, до пузатых сорокалетних вояк, вооруженных всеми видами оружия от простых ножей, охотничьих луков и топоров с короткими ручками до длинных копий и мечей. Самое разношерстное войско, которое мне приходилось видеть, хотя по-настоящему значение имел только их боевой дух в пылу рукопашной, о котором я еще ничего не мог знать. Тем не менее, они выглядели людьми, которые вполне смогут оправдать себя в бою, и это было больше, чем я ожидал.

Лорд Роберт пришел пожелать мне удачи. Он уже был одет по-военному и готов выступить под знаменем Волка: в доспехах и кольчужных шоссах, недавно отполированных и сияющих в свете утра. Было заметно, что под всем этим железом он чувствует себя несколько неловко. Несмотря на достаточный опыт в рукопашном бою, он по природе своей не был воином. Ему не хватало боевого голода мужчины, для которого меч был частью его существа, и мы оба знали это.

— Я надеюсь, ты понимаешь, за какое дело взялся, — сказал он. — Беатрис сказала, что ты совершил глупость, и она права. Ты не должен был предлагать себя.

— Вы могли бы остановить меня, если бы захотели.

Он был в своем праве и вполне мог сделать это. То, что он промолчал, я воспринял как знак уважения ко мне.

— Я не имею ни малейшего желания терять ни тебя ни любого из моих вассалов, — ответил он. — Но я понимаю, что ты долго ждал подобной возможности взять судьбу в свои руки. Ведь это не так просто, как истребить десяток бандитов, как ты сделал в прошлом месяце. Волк, ФитцОсборн и я должны верить в тебя, если хотим добиться успеха.

— Я знаю это и ценю ваше доверие.

— Верь в то, что делаешь. — Его лицо казалось суровым. — Могу дать только один совет: будь осторожен с принцами Маредитом и Ителем. Они будут хранить верность лишь до тех пор, пока надеются получить свои королевства, независимо от клятв, которые она принесли. Внимательно следи за ними и доверяй лишь по мере необходимости.

— Да, милорд.

— Никогда не стоит недооценивать врага. Валлийцы хитрее, чем думает ФитцОсборн, а с Диким Эдриком и английскими мятежниками на своей стороне, они будут наглее, чем когда-либо.

Если он думал, что я этого не знаю, то сильно ошибался, тем не менее, я терпеливо выслушал его. Я заметил в его поведении непривычное волнение, хотя не мог знать, беспокоится ли он обо мне или не может забыть о собственных проблемах. Что бы это ни было, это заставило меня вздрогнуть. Только сейчас я понял, какую необъятную ответственность взвалил на себя.

— Береги тебя Бог, Танкред, — сказал Роберт.

— И вас, милорд.

Мы обнялись на прощание, и он вернулся туда, где граф Гуго готовился перевести свои силы на другой берег. Он оставил мне отряд своих рыцарей и Эдо с Уэйсом в придачу. Мы так давно не ходили в поход все вместе, что мое настроение сразу улучшилось, но только до той минуты, как я увидел под полосатым ало-голубым знаменем крепкую фигуру Беренгара с десятком его бойцов.

— А ты что здесь делаешь? — спросил я, совершенно ошарашенный.

— Будь уверен, я здесь не по собственному желанию, — кисло ответил он. — ФитцОсборн в своей мудрости решил, что я должен сопровождать тебя в этом безумном предприятии, хотя один Бог знает, почему он решил, что мне будет приятно подчиняться приказам выскочки вроде тебя.

Сказать, что его резкость не задела меня, было бы ложью, но раз нам предстояло сражаться плечом к плечу, все ссоры надо было уладить.

— Беренгар, если я тебя обидел…

Он прервал меня:

— Не трать слова, пытаясь понравиться мне. Можешь не беспокоиться, я выполню свой долг. Но позволь мне сразу предупредить тебя, друзьями мы не станем.

Прежде чем я успел что-то сказать в ответ, он дал знак своим людям, а затем поехал в направлении группы лордов, собравшихся на берегу под своими вымпелами.

— Что это было? — спросил Уэйс, когда вместе с Эдо присоединился ко мне.

Я пожал плечами, сам понимая не больше него.

— Это ты скажи мне.

— Ты всегда умел заводить себе врагов, — с усмешкой заметил Эдо. — Что ты натворил на этот раз?

Когда мы впервые встретились еще мальчишками, Эдо я тоже не понравился, хотя на тот момент у него было оправдание в виде расквашенного носа и уязвленной гордости.

— Если бы я только знал, — пробормотал я, бросая взгляд в сторону берега, где Беренгар уже смеялся над шуткой одного из своих рыцарей, внезапно сменив гнев на милость.

Кажется, его плохое настроение предназначалось исключительно для меня. Впрочем, я тоже начал испытывать неприязнь к его опухшей роже и клочковатой бороде.

Не желая больше останавливаться на этом, я сменил тему.

— Это последние из наших людей? — спросил я, кивнув в сторону недавно прибывшего отряда.

— Насколько мне известно, — сказал Эдо.

Я приказал Снокку принести мой шлем с недавно прикрепленными к нему полосами алого сукна — султан, означавший, что я являюсь руководителем экспедиции — а затем поднялся в седло Найтфекса. Затем я махнул Понсу, который быстро дал два резких гудка рога, являвшихся для нашего войска сигналом сплотиться, а потом позвал Эдо и Уэйса присоединиться ко мне в начале колонны. Новый день уже вступал в свои права, яркий диск солнца показался над скоплением соломенных крыш Шрусбери, и в этот миг меня охватило новое чувство: острая радость, которой я не испытывал уже много месяцев.

Черный ястреб гордо реял по ветру, его широко раскинутые крылья трепетали в небе, распущенные когти готовы были вонзиться в добычу — Танкред Динан ехал на войну.

* * *

Наш маршрут лежал в сторону юга. Конечно, мы могли бы следовать широкой долиной Северна, такой удобной для верховой езды, но враг будет ждать нас там, и было известно, что валлийцы часто посылают разведчиков на берега реки и к отмелям, чтобы отследить любой признак передвижения войск и принести обратно весть о приближающемся нападении. Поэтому выбрав старую римскую дорогу на Херефорд, я надеялся, что смогу обмануть их и внушить мысль, что мы просто отправляем подкрепление в замки, охраняющие южную часть Марки.

Мы держали хороший темп всю первую половину дня, придерживаясь нашей хитрости достаточно долго, чтобы вражеские разведчики, возможно, наблюдающие за нами, оставили свои подозрения. Через несколько миль после Стратуна мы покинули дорогу и резко свернули в сторону гряды холмов, тянущихся на запад. Дальше мы поднимались по крутым долинам, сквозь густые леса и через бурные горные потоки. Тропа был узкая и малопроезжая, над ней нависали густые ветви, закрывавшие обзор, и часто нам не оставалось ничего другого, как идти друг за другом цепочкой: длинная колонна всадников на лошадях, тянущаяся на целую милю, а может и больше. Всякий раз, когда мы оказывались на открытом пространстве, я объявлял остановку, давая возможность арьергарду подтянуться; это не позволяло нам двигаться с нужной мне скоростью, но тем не менее, мы продвигались вперед, и я старался не выказывать недовольства.

К сумеркам мы уже вели лошадей по высокой пустоши, заросшей пурпурными цветами, точь-в-точь соответствовавшими цвету неба. Под нами лежали все новые и новые долины: бесконечные складки на мантии земли, поднимающиеся и опадающие до самого горизонта. Скалистые обнажения, подобно островам, вырастали из моря вереска, и когда свет погас, мы разбили лагерь около одного из этих земных клыков, не потому что это место было достаточно защищенным, но за неимением лучшего, а также потому, что здесь было достаточно корма для лошадей. До равнины на другой стороне горы оставался еще немалый путь, и я подумал, что лучше рискнуть нашими шкурами и остаться здесь, чем спускаться с кручи в темноте. По крайней мере, я надеялся, что здесь мы найдем защиту от ветра, который налетал ожесточенными порывами с запада: верный признак ухудшения погоды.

По правде говоря, это было не лучшее место для сна; мало того, что сама земля была твердой, как камень, она еще была вся завалена острой галькой. Мое предложение ехать налегке также не имело успеха, так как многие из воинов оставили свои палатки в лагере, им пришлось спать вместе по четыре-пять человек, что не улучшило их настроения на следующий день.

И что самое неприятное, не успели мы покинуть Шрусбери, как начали вспыхивать ссоры между валлийцами и французами, которых возмущала перспектива сражаться вместе, некоторые даже успели подраться, и по мере нашего движения ссоры только учащались. К счастью, Маредит и Итель, как и я, были готовы способствовать сближению обеих частей нашей армии, и чтобы подать пример, со второго дня пути ехали все вместе во главе колонны: я с моим отрядом, куда входили рыцари Дома лорда Роберта и ФитцОсборна, а также мои собственные, и они со своими teulu,[10] сердцем их армии, их личной гвардией, самыми способными и стойкими воинами, посвятившими всю свою короткую жизнь служению своим господам. Это не мешало каждой из сторон время от времени бросать друг другу оскорбления, но, по крайней мере, драк больше не было, и этого было достаточно, чтобы удовлетворить меня в первые дни пути. Я только молился про себя, чтобы этот хрупкий мир длился как можно дольше.

— Они успокоятся, когда вместе понюхают вражеской крови, — уверенно заявил Маредит. — Думаю, тогда у нас будет меньше проблем.

Я ответил ему скептическим взглядом, но промолчал. По своему опыту я не брался предсказать поведение мужчин, как только они почувствуют жажду крови. Я своими глазами не раз видел, как соратники гибли после боя, сражаясь друг с другом за трофеи.

Через несколько часов после того, как мы покинули лагерь и спустились с горы, наше войско перешло через Вал Оффы. К этому времени солнце почти достигло зенита. Чем дальше мы углублялись в Поуис, хорошо знакомый нашим принцам, выросшим в этой стране, тем быстрее мы шли. Валлийцы указывали нам не только ориентиры, за которыми нам следовало следить, но и броды через реки, и тайные тропы в лесах, густо покрывших крутые холмы. По пути мы пополняли запасы продовольствия, наполняя наши бурдюки в ручьях и источниках, посылая небольшие группы охотников, чтобы добыть оленей или украсть овец в деревнях и на фермах, мимо которых мы продвигались, все время пытаясь скрыть истинную численность нашего войска. Новость о норманнском рейде должна была быстро распространиться по окрестностям, и такова была часть плана ФитцОсборна, но я хотел, чтобы наша точная численность оставалась в тайне, чтобы враг как можно дольше оставался в неведении о нашей настоящей стратегии.

Не то чтобы мы видели признаки вооруженных людей; нет, их не было до конца второго дня. Мы с братьями послали самых быстрых наездников, чтобы разведать земли впереди и на флангах и определиться с нашими следующими шагами; один из них вернулся почти в сумерках и доложил, что обнаружил не меньше сотни вооруженных валлийцев в земляной крепости примерно в часе езды вверх по реке.

— Каэрсвис, — сказал Итель, вытирая пот со лба, а его брат согласно кивнул.

— Что вы знаете о нем? — спросил я его.

— Что знаем? — повторил Маредит. — Мы сражались там против англичан много лет назад и одержали великую победу, впрочем, ненадолго.

Итель торжественно кивнул, и в его глазах я заметил грусть.

— Уже через месяц наш отец был убит, наша когда-то гордая армия разбита, а наше царство украдено у нас.

Я вполне мог посочувствовать их бедственному положению, но сейчас было не время предаваться воспоминаниям. Сейчас имела значение только та сотня валлийцев и то, что мы собирались с ними сделать.

— Что это за место?

— Один из фортов, оставленных римлянами, — ответил Итель. — Мы в свое время возвели частокол на вершине крепостной стены и установили заточенные колья во рвах, но даже если они еще на месте, эту крепость будет нетрудно захватить.

В этом я не сомневался, но у нас было мало времени на осаду. Вероятность, что все эти люди составляют гарнизон крепости, была ничтожно мала: если разведчик не ошибся, их было слишком много для маленького форта, который лежал так далеко от границы. Поэтому я просто предположил, что они остановились там на ночлег, и завтра двинутся на север, чтобы присоединиться к армии Бледдина и Риваллона.

Надежда, что я легко смогу взять крепость штурмом, исчезла, как только я увидел ее. Ночь быстро опустилась на долину, и во мраке, да еще в тумане, выползшем из поймы, трудно было что-либо разглядеть, но валлийцы развели костры во дворе цитадели, и их слабого свечения было достаточно для моих глаз, чтобы различить рвы под глинистым обрывом, окружавшие прямоугольник стен со столбами каменных ворот на восточной стороне. Деревянный частокол действительно тянулся по вершине земляного вала, хотя с такого расстояния невозможно было оценить его состояние: ремонтировался ли он после того, как Итель с Маредитом учредили там свою ставку, или уже сгнил, в любом случае требовалось поработать топором, чтобы обрушить его.

— Вижу зазор в северной стене, — сказал Эдо, у которого зрение было получше моего. — Но слишком узкий для атаки.

Остальные стены выглядели не более перспективными, потому что Каэрсвис стоял в месте слияния двух быстрых речек и был защищен с запада и юга; и хотя валлийские братья заверили меня в наличии бродов, я понимал, что враг легко заметит нас еще на подходе к валу и сможет достаточно долго удерживать на расстоянии градом стрел и камней. Единственным возможным направлением штурма были ворота, но они тоже были хорошо защищены, и сражение за них означало, безусловно, потерю многих жизней, чего мы не могли себе позволить, тем более имея под рукой другие варианты.

— И что ты предлагаешь? — спросил Уэйс.

— Подождем до утра, — сказал я. — Рано или поздно они выйдут из крепости, и тогда мы нападем на них.

Разместив часовых со строгим приказом держать ухо востро и оповестить меня о любых признаках движения, я вернулся к остальной части нашего войска. Оттуда мы прошли вдоль хребта, протянувшегося к северу от крепости, оставляя за собой группы не более двадцати человек, чтобы рассредоточиться. Туман окутал холмы, облака закрыли небо, так что казалось сомнительным, что враг обнаружит нас, но ни при каких обстоятельствах не следует пренебрегать осторожностью.

Из ворот крепости вело несколько проселочных дорог, направлявшихся во все стороны вдоль двух речных долин, а так же в горы, но только одна их них сворачивала к северу. Подозревая, что враг двинется именно по ней, я оставил Маредита примерно в полумиле от форта с группой копьеносцев и сорока лучниками. Заросли дрока там были достаточно густыми, чтобы легко укрыть стрелков от ответного огня со стороны дороги. В то же время мы с его братом Ителем взяли оставшуюся часть нашего войска — около трехсот человек, большинство из них конные — и перевели их в рощу, стоявшую на четверть мили дальше по другую сторону дороги на самой высокой части холма, откуда мы могли хорошо видеть врага, а он нас нет.

Итак, ловушка была готова, оставалось только подождать. К том времени, как наша армия заняла свои позиции, по моим подсчетам до рассвета оставалось несколько часов. Мои глаза слипались от усталости, но я знал, что буду не в состоянии заснуть, даже если попытаюсь; я уже чувствовал, как колотится сердце, напрягаются плечи, хотя до возможного боя было еще далеко. Эдо и Уэйс, а также мои рыцари разделяли мое нетерпение, и потому, чтобы занять их, я отправил всех обойти наших людей, поговорить с баронами и убедиться, что каждый из них знает, что делать. Мы имели преимущество не только в численности, но и в положении, и потому ожидали легкой победы, но все же я знал, что лучше проявить предусмотрительность, чем почивать на лаврах. Когда дело доходило до кровопролития, все могло пойти не так просто, как ожидалось перед боем.

— Лучше бы твой план сработал, — сказал Беренгар, когда я подошел к нему и его рыцарям. — Иначе я прослежу, чтобы ты дорого заплатил за каждого из моих людей, который потеряет жизнь в этом сражении.

Я пожал плечами.

— Если не сработает, мы все будем мертвецами.

Он насупился, но, видимо, не придумал ничего в ответ, и я пошел дальше. Тем не менее, даже отойдя на несколько шагов, я чувствовал тяжесть его взгляда у себя между лопатками, и вздрогнул от мысли, что он может достать нож у меня за спиной. Впрочем, я сразу выругал себя за эти подозрения. Независимо от неприязни, которую он ко мне испытывал, она не могла быть настолько глубока, чтобы он пожелал убить меня.

Тем не менее, когда я сел той ночью точить свой меч, я позаботился выбрать место, откуда мог следить за ним, и пообещал себе, что буду готов, если он со своими людьми придет за мной. И если в конце концов мне придется выбирать между его и моей жизнью, я знал, где будет лежать мое решение.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Неприятель оставил Каэрсвис позже, чем я ожидал; уже вовсю светило солнце, когда мы получили первое сообщение, что отряд валлийцев замечен у ворот форта. Небо было серым, моросил нудный дождь, начавшийся еще до рассвета, моя одежда постепенно пропитывалась сыростью, и я уже представлял себе, как ругаются лучники Маредита, которым нужно было беречь тетивы луков от влаги, чтобы они не растянулись и не стали бесполезными. Я мог только надеяться, что они смогли найти укрытие от дождя под густыми зарослями кустарника и дрока.

В любом случае, поздно было что-либо предпринимать, потому что сквозь деревья и папоротники я уже видел, как в нескольких сотнях шагов от нас выходят на дорогу наши противники. Наконечники их копий блестели, когда они начали подниматься на холм по дороге, ведущей к нам, и хотя в тот момент они этого не знали — к своей смерти. Я оказался прав, так как они действительно двигались на север, но мне показалось, что наши разведчики ошиблись вчера, и валлийцев гораздо больше. На самом деле, я бы сказал, что их было полторы сотни, хотя сосчитать точно было невозможно; они шли не упорядоченной колонной, а небольшими группами от пяти до двадцати человек. Впрочем, не все они были воинами, потому что я разглядел и женщин — солдатских жен, а также обычных спутников армии: собирателей хвороста, знахарей, цирюльников, кашеваров.

— Помните о тех, кто с вами рядом, — сказал я своему отряду и остальным рыцарям вокруг. — Не теряйте из виду свои фланги, не вырывайтесь из линии.

Конечно, они знали все это давно, но битва странным образом влияет на человеческий разум. Много раз я наблюдал, как люди расчетливые и хладнокровные бывали ослеплены яростью, жаждой крови и славы. Забыв о своей безопасности и своей задаче, они с радостью бросались на смерть, и слишком поздно понимали, какую глупость совершили. У меня не было ни малейшего желания смотреть, как мои люди поддаются этому безумию — среди них были мои друзья и братья по оружию — поэтому я решил потратить время на это напоминание, независимо от того, нуждались они в нем или нет.

Первые группы валлийцев уже приближались к тому месту, где залег в засаде Маредит. Мои пальцы крепко сжали поводья, пока я ждал, когда он даст сигнал своим лучникам на первый выстрел. Конечно, это должно было произойти скоро. К сожалению, враг двигался не одной колонной, как я надеялся, а далеко растянулся по дороге, что усложняло задачу лучников. Найтфекс беспокойно рыл землю копытом, и я похлопал его по шее, чтобы успокоить. Как и воины, лошади тоже чувствуют беспокойство перед боем; ощущают ли они запах страха в воздухе или догадываются о приближающейся опасности, но они точно знают, что вот-вот ринутся в сражение, так было и сегодня.

Не он один испытывал волнение. Мне тоже было не по себе, отчасти оттого, что я впервые вел в бой так много людей, а отчасти и потому, что где-то в лесном сумраке за моей спиной стоял Беренгар. Я предпочел бы не терять его из виду, но не настолько доверял ему, чтобы поставить его вместе с его людьми в мой отряд или даже в первую линию, и потому он был скрыт листвой где-то позади, наверняка даже сейчас подстрекая бойцов против меня, потому что казался мне говнюком, который не может оставить свои склоки даже в последние мгновения перед атакой. Моя кровь бурлила, когда я представлял себе его хмурый взгляд: единственное выражение, с которым он поворачивался ко мне за все то короткое время, что я знал его. Тем не менее, я не мог позволить своему гневу возобладать над разумом; я мог только верить, что он и его люди исполнят свой долг, как и обещали. До окончательной победы я не мог позволить себе отвлекаться на подобные мелочи, независимо от того, как настойчиво он испытывал мое терпение.

Я закрыл глаза, глубоко вдохнув запах влажной земли и листьев, представляя, как буду действовать, когда мы сойдемся с первой валлийской линией, воображая в уме каждый взмах меча. За моей спиной выругался Понс, слишком громко, по моему мнению, и я бросил на него взгляд через плечо; он вытирал свежий белый помет с левой руки. Над нашими головами каркала стая вздорных галок; меньше всего я хотел напугать их и поднять в воздух, так как внезапная паника птиц могла стать явным знаком для нашего врага, и все усилия по подготовке ловушки были бы развеяны по ветру.

— Тихо, — сказал я ему.

Понс сплюнул на землю, а затем поднял вверх искаженное отвращением лицо, выискивая среди ветвей нарушителей спокойствия.

— Чертовы птицы, — прошипел он.

— Пусть срут на тебя сколько угодно, мне все равно. А теперь заткнись.

Ждать оставалось недолго. Последние отставшие уже взбирались верх по дороге, это были пешие воины, а не всадники, и люди, сами несущие свои мешки, в то время как их женщины несли их щиты на длинных ремнях за спиной.

— Любой, кто хоть пальцем тронет этих женщин, будет иметь дело с моим мечом, — сказал я и проследил, чтобы это сообщение было передано по всей линии.

Эдо зашевелился рядом со мной.

— Чтобы поиметь их первым? — с усмешкой спросил он.

— Чтобы они могли пойти и рассказать своим соотечественникам, что мы уже здесь, — ответил я.

Это было отчасти верно, но не было главной причиной. Прежде всего я собирался проверить, могу ли сохранить дисциплину в рядах моей маленькой армии. Мы пришли сюда с определенной целью, и я был уверен, что ФитцОсборн послал нас в Уэльс не для того, чтобы при каждом удобном случае удовлетворять свою похоть. Мы так же не могли брать с собой пленников, так как те только затрудняли бы наше передвижение.

Кроме того, я слишком хорошо знал, что может произойти, если людям дать волю поступать так, как им хочется. Если бы те, кто ушел грабить и пьянствовать в Дунхольме, успели вернуться вовремя, возможно, нортумбрийцы не застали бы нас врасплох. С дисциплинированной армией мы, конечно, одержали бы победу и столько хороших бойцов не остались бы гнить в далеком и диком краю. Бессмысленно было задавать себе вопросы о том, как могли бы повернуться наши дела, потому что прошлого не изменить, но я был полон решимости не допустить повторения той страшной ошибки. И потому если я объявил, что женщин трогать нельзя, любой, кто осмеливался пренебречь моим приказом, должен был столкнуться с моим гневом.

Я снова повернулся к дороге, где авангард валлийского отряда уже успел подняться на гребень хребта и остановился в ожидании. Я замер, внезапно решив, что нас заметили, и наш замысел раскрыт, но потом сообразил, что они отдыхают и дожидаются отставших. Конечно, они не могли знать, что сейчас представляют собой очень удобные мишени для лучников Маредита.

Как только эта мысль пришла мне в голову, тут все и завертелось. Внезапное движение в зарослях дрока у дороги, и туча черных стрел бесшумно взвилась к серым небесам, а затем еще и еще, все так же быстро и безмолвно. Они ярко блеснули своими серебряными головами в тусклом свете, прежде чем описать дугу и направиться к земле. Мужчины и женщины криком предупреждали друг друга, но все было напрасно. Один мужчина упал со стрелой в груди, другой закричал, сжимая раненое плечо, за его спиной заржала раненная лошадь, взвившись на дыбы и выбросив всадника в грязь.

Началось.

Я поднял руку, чтобы придержать рыцарей, которые все, как один, смотрели на меня в ожидании сигнала.

— Подождите, — сказал я. — Еще нет.

Я смотрел на темные силуэты лучников Маредита, стоявших на другой стороне дороги в ста шагах от все еще ошеломленного и растерянного противника. Они продолжали выпускать залп за залпом, как только успевали доставать из колчанов новые стрелы. Было поражено уже немало целей, хотя большинство стрел, не причинив вреда, падало на дорогу и среди вереска. Хотя этого было достаточно, чтобы напугать пони, которые с визгом метались посреди всеобщей суматохи и сбрасывали седоков; одна лошадь тащила за собой всадника, не успевшего освободить ногу из стремени. Его крики были напрасны, потому что животное галопом неслось обратно к крепости; его голова несколько раз отскочила от земли, прежде чем он ударился о камень и затих.

— Ysg wy deu![11] — прозвучал голос одного из валлийцев среди криков паники.

Я не мог сказать, был ли он их командиром, так как на этом расстоянии все они выглядели одинаково, но его призыв был подхвачен другими людьми, которые сплотились вокруг него и стали повторять:

— Ysg wy deu! Ysg wy deu!

Все женщины, как одна, бросились к своим мужчинам, перекидывая через плечо длинные ремни и передавая их воинами, а затем так же быстро бросились обратно, чтобы вывести своих животных из-под обстрела. Сталь продолжала низвергаться с неба, но враг и не думал формировать строй, чтобы поднять стену щитов и защитить головы. Вместо этого, придя в ярость от гибели товарищей, они повернули в сторону людей Маредита и с треском начали ломиться через вереск и дрок, не сохраняя ряда, а просто стараясь добраться до лучников как можно скорее. Они ревели в один голос, что-то выкрикивая на своем языке и высоко подняв оружие: копья, ножи и топоры.

Этого-то момента я и ждал, ждал не только со вчерашнего вечера, но уже много месяцев. Я крепко сжал скобу щита левой рукой и плотнее обхватил ладонью рукоять копья. Сердце выпрыгивало у меня из груди, и я чувствовал, как разгорается кровь, пульсирующая в венах.

Военный рог взревел дико и зловеще, как стон чудовищного зверя: сигнал от Маредита.

— Пора, — крикнул я так, чтобы слышали не только мои рыцари, но и каждый участник отряда. — За Нормандию и Сант-Уана, за ФитцОсборна и короля Гийома!

Высоко подняв мой вымпел с черным ястребом, я послал Найтфекса вперед, управляя одними ногами, и мы вырвались из-под прикрытия деревьев на пустошь; мои братья по оружию прикрывали меня с флангов, копыта били в мягкую землю так, что казалось, земля дрожала от нашей тяжести, когда больше ста всадников мчались вперед колено к колену; и теперь я крепко зажал копье под мышкой, готовый встретить своего первого противника. За спиной я услышал, как Итель подал боевой клич на валлийском, крик, которому дружно вторили его копейщики, идущие вслед за нами, но вскоре их голоса были заглушены громом крови в ушах.

Всего в двухстах шагах перед нами враг гнался за лучниками Маредита. Они настолько были поглощены мыслями о мести за своих павших товарищей, что не сразу заметили наше приближение. Неуклюже передвигаясь со своими щитами и оружием в руках, они цеплялись за нижние ветви кустарника и падали во рвы и ямы, которые мы выкопали прошлой ночью, а затем прикрыли травой и ветками. Кроме того, они постепенно рассредоточивались: Маредит подавал знаки своим людям, посылая их в разные стороны, и враг не знал, кого преследовать в первую очередь.

Те из женщин, которые заметили, что происходит, выкрикивали предупреждения идущим в арьергарде, но их мужья и братья, похоже, не слышали их, либо не желали слышать. По крайней мере, до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Земля исчезла под нами, когда я послал Найтфекса в галоп. Краем глаза я заметил, что несколько рыцарей выпали из линии и отстали на несколько шагов, я кричал, чтобы они догнали нас. Но у меня не было времени следить, слышат ли меня, потому что теперь враги были прямо перед нами. Некоторые из них догадались об опасности сзади и уже разворачивались, но их было слишком мало, и они были слишком разрозненны чтобы встать стеной против нас. Я увидел перед собой свою первую жертву, широко распахнутыми глазами глядящую на сотню всадников в сверкающих кольчугах, которые надвигались на него грозной волной. Онемев от страха, он не знал, бежать ли ему или сражаться, и в конце концов не успел предпринять ничего. Я ударил его копьем в плечо, опрокинул на землю, где его тело было вмято в землю тяжестью многих копыт.

В следующее мгновение он был уже забыт, я продолжал двигаться дальше, увлекаемый общим порывом. Второй валлиец, увидев смерть своего товарища, метнул в меня копье, я нырнул головой к конской гриве, и оно проплыло над моим плечом. Выругавшись, он бросился вперед с ножом в руке. Но если он рассчитывал, что сможет достать хоть одного из нас, то сильно ошибался, потому что острие моего копья нашло его грудь, ударило между ребер и пронзило сердце. Кровь брызнула на мои шоссы, и когда он повалился назад, я оставил оружие в его теле и выхватил меч.

— Никакой пощады! — закричал я.

Мы уже были в центре вражеских рядов, распространяя вокруг себя волны паники. Слева от меня Уэйс и его люди отражали удары щитами и вонзали мечи во вражескую плоть, а справа всадники на лошадях волной стали и крови неслись по пустоши, сметая все на своем пути, обходя врага и повергая его на землю. Крики боли и страха зазвенели в воздухе, когда они обнаружили себя в ловушке, зажатые с одной стороны моими всадниками, а с другой лучниками Маредита, которые снова сплотились и убивали тех, кто пытался бежать. Тела валялись на поле боя, корчились в канавах, были разбросаны среди вереска: некоторые с древками стрел, торчащими из спины или боков, другие с ярко-красными ранами на головах и спине, их одежда была порвана, лица залиты кровью.

— На, — повторял я. — На! На!

Я не чувствовал тяжести щита и меча, моя кольчуга больше не давила на плечи. Каждый вздох нес прилив бодрости моим рукам, мой клинок вызванивал песнь битвы, каждым своим ударом посылая врагов на смерть. Весь мир вокруг меня замер: я чувствовал каждый взмах своего оружия, каждое движение щита, еще до того, как совершить его, и вдруг я рассмеялся, радуясь счастью борьбы и восторгу убийства. Победа была почти у меня в руках, я знал это и потому больше не подгонял Найтфекса и не заботился о сохранении единой линии. Теперь я должен был только найти следующего противника, который кончит жизнь на острие моего меча. Враг падал передо мной, и впервые за долгое время я чувствовал себя свободным. Мной овладело полузабытое спокойствие, я полностью подчинился воле моего меча, поднимая его снова и снова, прорубая путь вреди врагов, отражая, парируя и атакуя, инстинктивно подчиняя противника своей воле, прежде чем отправить его в ад.

Все закончилось слишком быстро. Последний удар моего клинка вспорол горло парню с льняными волосами, и я обнаружил, что стою один, больше не видя перед собой противника. Пот катился по моему лбу, я вытер его с глаз, с последним вздохом выпустил из себя жажду крови и огляделся. Последние из валлийцев обратились в бегство, большинство из них бежало вниз по склону за своими женщинами, которые были уже на полпути к форту. Некоторые пытались бежать через пустошь, вероятно, надеясь скрыться от преследователей среди зарослей вереска и дрока, но их попытки были тщетны, потому что скоро они были повергнуты на землю, а их тела растоптаны в грязи и крови. Враг был разгромлен и теперь поле битвы принадлежало нам.

— За Нормандию! — воззвал я, поднимая меч к небесам.

Приветствие было подхвачено рыцарями, которые все, как один, скандировали:

— За Нормандию!

— Cymry![12] — Раздался новый крик, и я увидел, что его повторили воины с копьями, стоящие вокруг Ителя, а затем подхватили люди его брата на другой стороне поля.

Насколько я мог видеть, мы потеряли всего несколько человек, чего можно было ожидать, учитывая наше численное преимущество. Возможно, у Маредита пало человек десять и примерно столько же у Ителя. Глядя по сторонам я насчитал семь трупов в кольчугах, которые, вероятно, принадлежали французам, что, на мой взгляд, было слишком много. Рядом с некоторыми из них лежали лошади, некоторые мертвые, а некоторые раненые и визжащие от боли. Они корчились на земле рядом с вывалившимися из живота кишками. Я выстроил свой отряд и убедился, что присутствуют все, никто не выглядел тяжело раненым, и это было хорошо, так как нас ожидали испытания, серьезнее этого.

Понс выдернул мое копье с вымпелом из груди трупа и передал мне. Некогда белая ткань теперь была окрашена розовым.

— Чистая победа, милорд, — сказал Серло.

Кровь забрызгала его лицо и кольчугу, но его это, похоже, не беспокоило. На этот раз серьезное выражение исчезло с его лица, сменившись широкой улыбкой.

— Первая из многих, — добавил Турольд, убирая меч в ножны.

— Если Бог того пожелает, — ответил я, тоже улыбаясь.

За всю свою жизнь я не знал ничего пьянее вкуса победы, так это было и теперь. Мои бойцы хлопали друг друга по спине, обнимались, как пьяные и кричали от восторга, перечисляя товарищам количество убитых врагов. Некоторые уже приступили к грабежу трупов тех, кто пал с обеих сторон, многие из них спорили за наиболее ценные по их мнению вещи: кошельки, кожаные куртки, шлемы, ножны, пряжки и даже обувь до тех пор, пока большинство трупов не остались в чем мать родила.

Мне следовало бы вмешаться, поскольку большая часть добычи принадлежала мне, как командиру экспедиции. Но мое внимание уже было приковано к другому. Рядом с дорогой я заметил Беренгара. Он все еще сидел в седле, хотя почему-то довольно далеко от места боя, и был окружен примерно двадцатью рыцарями и дружинниками. Их ало-голубые вымпелы мокрыми тряпками висели под наконечниками копий. Хоть я и не мог разобрать издали, чем они там заняты, все же что-то в том, как ни стояли там все вместе, вызвало мои подозрения.

— Пойдемте со мной, — сказал я, кивнув Понсу, Турольду и Серло.

Они удивленно переглянулись, но не стали задавать вопросов и, оставив своих лошадей на попечение остальных членов отряда, направились вслед за мной через пустошь. Завидев меня, мужчины поднимали свои мечи и кулаки, выкрикивали мое имя, и я принимал их признание, проходя мимо, хотя отлично понимал, что не я один выиграл битву: эта победа принадлежала скорее им, чем мне, и они в первую очередь заслуживали похвалы.

Когда мы приблизились, Беренгар уже спешился, его друзья образовали вокруг него кольцо и громко выкрикивали издевательские оскорбления, хотя за массой людей и лошадей я не мог разглядеть, кому они были адресованы. Протиснувшись ближе, я расслышал голос женщины, хотя не мог разобрать ее слов, а потом вздрогнул от вопля младенца.

— Что здесь происходит? — спросил я.

Люди Беренгара не собирались ничего мне объяснять, и, казалось, не слышали меня. Крича им, чтобы расступились, я начал протискиваться сквозь толпу, игнорируя проклятия.

— Эй, приятель, — запротестовал один из рыцарей, когда я попытался встать перед ним. — Не тебе одному хочется посмотреть.

Я посмотрел в его близко посаженные глаза, хоть он и был на полголовы выше меня.

— Тебе не мешало бы проявить уважение, — сказал я, тыча пальцем ему в грудь. — Особенно если не знаешь, с кем говоришь.

— Слушай внимательно, что он говорит, — добавил Серло достаточно громко, чтобы нас могли слышать и все остальные. — Или вы не узнали лорда Танкреда?

Это заявление, по крайней мере, спровоцировало гулкий шум, когда мое имя стало передаваться по кругу, и все головы одна за другой повернулись в мою сторону.

Тот, кто бросил мне вызов, поклонился со словами:

— Простите, милорд, не хотел вас обидеть.

Я не собирался ждать окончания его извинений.

— Прочь с дороги, — сказал я, продвигаясь вперед.

Остальные были более любезны и быстро расступились. В центре круга стоял Беренгар с ножом в одной руке и комком ткани на согнутом локте другой. У его ног на коленях, удерживаемая двумя крепкими рыцарями, стояла валлийская женщина. Судя по хрупкому сложению и гладкой коже, ей было не больше шестнадцати-семнадцати лет. Ее платье и плащ были в грязи, рукава наполовину оторваны, каштановые волосы в беспорядке. Ее уста извергали поток слов, которые я не мог разобрать, но судя по тону, они выражали крайнюю степень отчаяния. Слезы затопили ее глаза и текли по лицу, а руки были сложены вместе, как будто она умоляла его.

Я опять услышал плач младенца и на этот раз понял, откуда он раздается. Под складками ткани в руках Беренгара угадывалось хрупкое тельце ребенка, такого маленького, что он вполне мог оказаться новорожденным.

— Что ты делаешь? — спросил я Беренгара, который даже не оглянулся в мою сторону.

Его обнаженный клинок был готов, я не мог понять для чего, но у меня возникли подозрения, и эта догадка привела меня в такой ужас, что я не хотел поверить.

— А ты как думаешь? — ответил он. — Хочу убедиться, что ее сын не выживет, чтобы когда-нибудь не выйти против нас с копьем и щитом.

Я смотрел на него с недоверием. При всем его мерзком нраве я не представлял, что этот человек способен на подобную жестокость.

— Мы не убиваем детей, — сказал я.

— А тебе не все равно?

— Ради Бога, Беренгар, это всего лишь младенец.

— Сейчас да. Но что будет, когда он достаточно вырастет, чтобы взять в руки оружие? Скольких французов он успеет убить?

Я не собирался отвечать только для того, чтобы получить в ответ новый глупый вопрос.

— Дай его мне, — приказал я.

— Зачем? Собираешься отпустить его на свободу вместе с его шлюхой-матерью?

Я шагнул к нему, зная, что двадцать пар глаз сейчас смотрят на нас, и осознавая, какая мертвая тишина повисла над толпой. Он попятился и приблизил острие ножа к груди ребенка. Женщина забилась в тисках удерживающих ее рук и пронзительно закричала.

— Никто не должен умирать таким образом, — сказал я. — Ни эта женщина, ни ее ребенок, ни наши враги.

— Может быть, вы сделаете так, как он предлагает, милорд? — сказал один из друх крепышей, сдерживающих валлийку.

Его лицо было мне знакомо, потому что я уже видел его в компании Беренгара, хотя и не мог вспомнить его имя — если вообще его знал. Один из рыцарей Дома Беренгара, догадался я.

— Может, ты заткнешься, Фредерик, — огрызнулся Беренгар. — Ты принес свою клятву мне. Ты ничего не должен этому человеку.

Оскорбленный Фредерик замолчал.

— Мне надоели его приказы, — продолжал Беренгар, тыкая грязным пальцем в мою сторону. — Он ничем не лучше любого из нас, он наш командир только по милости ФитцОсборна. И что он сделал, чтобы заслужить эту честь?

Я сжал кулак, пытаясь сдержать свой гнев. Если он сомневался в моих силах, он должен был говорить со мной наедине. Высказывая свои сомнения принародно, он ясно давал понять, что стремится подорвать мое влияние.

— Танкред был при Эофервике, — крикнул новый голос из толпы. — Если бы не он, мы ни за что не взяли бы город.

Раздался согласный рев, и я заметил, как Фредерик обменялся взглядами с некоторыми из рыцарей Беренгара.

Но сам Беренгар не колебался.

— Да, мы постоянно слышим эти сказки, — заявил он, фыркнув. — Но кто-нибудь из вас видел его там своими глазами? Кто-нибудь видел, как он сражался с Этлингом, как он сам про себя рассказывает?

Я двинулся вперед, цедя сквозь зубы:

— Беренгар…

— Нет, — оборвал он меня. — Ты больше не будешь мне приказывать. Эти люди наши враги, и такова справедливость.

Он снова отступил, на этот раз повернувшись ко мне спиной, словно пытаясь защитить ребенка, хотя я знал, что он собирается сейчас сделать. Он поднял свой клинок, тускло поблескивающий в сером утреннем свете, его острие опасно сверкнуло.

Внезапно валлийка вскрикнула, и вдруг оказалось, что она сумела освободиться из рук своих мучителей, а может быть, они сами решили выпустить ее. В любом случае, это не имело значения, потому что она сразу бросилась к Беренгару, чуть не споткнувшись о рваный подол, но он заметил ее приближение. Обернувшись, он ткнул в ее сторону ножом, но оказался недостаточно проворен. Сталь прошла в дюйме от ее лица, зацепив щеку и нос и отбросив на землю посреди круга.

Однако, прежде чем он успел сделать что-то еще, я уже был рядом с ним. Пока его внимание было приковано к женщине, я бросился к нему и вывернул назад руку с ножом так, что ему не оставалось ничего иного, как выронить оружие. В тот же момент я левой рукой выхватил свой клинок, и обхватив Беренгара сзади, приставил нож к его горлу.

— Отдай мальчика матери, — тихо сказал я. — Сделай это медленно и осторожно, иначе, Богом клянусь, я вспорю тебе глотку.

Ошеломленная женщина успела встать только на колени. Кровь бежала по ее лицу, смешиваясь со слезами. Она неловко прижала руку к порезу, пальцы и ладонь окрасились кровью.

— Помогите ей, — обратился я к людям, стоящим в кругу. — Кто-нибудь, помогите ей.

Ни один не двинулся с места, и я понял, что никто сейчас не видит валлийку; все глаза были устремлены на меня, на мое лезвие, прижатое к шее их товарища. Человека, который был господином и защитником для многих из них.

Я проглотил комок, понимая, что только что совершил, но не мог отступить и не должен был колебаться.

— Серло, прими у него ребенка. Турольд, Понс, поднимите женщину на ноги.

Вопли младенца звенели у меня в ушах. Можно привыкнуть к крикам умирающих, но плач человека, только вступившего на жизненный путь звучит совершенно иначе. Честно говоря, я даже представить не мог, что услышу детский плач в подобном месте.

Этот ребенок был рожден во время бойни среди ненависти, кровопролития и жестокости. Даже если он переживет чуму, голод и меч, он будет расти среди рассказов о том, что мы совершили здесь и в других местах. Стремясь отомстить, он, скорее всего, закончит свою жизнь там же, где и начал. Так уже бывало раньше и будет повторяться снова, и снова, и снова в течение многих столетий до часа окончательной расплаты.

Но не это печалило мою душу: скорее ощущение хрупкости и уязвимости нашего тела, удерживающего душу на этой земле; как легко могла быть отнята жизнь этого младенца, какая тонкая грань отделяла его жизнь от смерти.

И среди этой тишины стоял я, Танкред Динан, несущий жизнь и смерть. Защитник слабых и убийца воинов. Щит и меч. Вершитель судеб. Одной рукой я давал жизнь и надежду, а другой отправлял на страдание и смерть.

Тьфу, чертовщина какая.

Пот катился с моего лба, щипля глаза и размывая зрение, и я моргнул, пытаясь смахнуть его с ресниц. Беренгар заворчал и только тогда понял, как близок мой нож к его горлу: едва на волосок от кожи. Не двигаясь, не говоря ни слова, он позволил Серло мягко принять ребенка из его рук, без сомнения, прекрасно понимая, как близко он подошел к вечной муке в аду.

Понс с Турольдом помогли валлийке подняться. Захлебываясь от плача, она схватила ребенка, крепко прижала к груди и ласково накрыла рукой крошечную головку.

— Теперь иди, — сказал я ей и посмотрел на остальных: — Расступитесь, пропустите ее.

На этот раз они сделали, как было сказано, без вопросов и колебаний. Мгновение женщина смотрела на меня, словно ожидая подвоха.

— Уходи, — повторил я более решительно, на мгновение отняв руку от Беренгара, чтобы махнуть вниз по склону в сторону Каэрсвиса.

Он уже понимал, что лучше не дергаться; он был бы действительно смелым человеком, если бы попытался освободиться сейчас, или очень глупым, что для меня было все равно.

Кажется, женщина наконец поняла, что я сказал. Опустив голову, она со всех ног поспешила вниз по дороге. Трое мужчин, занятых грабежом трупов поблизости, двинулись было к ней, но я крикнул им оставить ее в покое. К счастью, они послушались и вернулись обратно, чтобы продолжить спор из-за помятого шлема.

Я медленно отвел нож от шеи Беренгара и опустил его в ножны. Не успел я сделать это, как он вывернулся из-под моего локтя и повернулся ко мне с горящими от гнева глазами.

— Ублюдок, — выкрикнул он, его трясущаяся рука шарила в поисках рукояти меча. — Чертово семя, шлюхино отродье!

Он сжал меч, а потом отпустил его, и я понял почему: Эдо, Уэйс и другие уже ехали к нам, увидев, что происходит. Он сообразил, что если даже успеет ударить меня, то будет поднят на копья, и решил, что его жизнь стоит больше, чем честь.

— Я должен был бы убить тебя сейчас, — сказал он, его голос звучал глухо. — Тебе повезло, что рядом с тобой твои люди, но в следующий раз ты не будешь так осторожен, так что я подожду. Подожду, когда ты сделаешь ошибку, и когда я убью тебя, ты будешь знать, за что.

Он сплюнул на землю у моих ног, а потом со злобной улыбкой повернулся и двинулся прочь, махнув своим людям следовать за ним.

— Не попадайся мне больше, Беренгар, — крикнул я ему в спину. — Ты слышишь меня?

Конечно, он слышал, но не подал виду и даже не взглянул в мою сторону. Ему подвели лошадь, он вскочил в седло и поехал в сторону, а я остался стоять на месте, чувствуя, как постепенно уходит гнев и стихает кипение крови. Все вокруг меня молчали, бароны ждали моего следующего приказа: никто не хотел заговаривать первым, опасаясь вызвать мой гнев.

— Соберите людей, — сказал я им. — Давайте оставим это место.

Затем я повернулся и направился к чахлому ясеню, под которым валлийские братья Маредит и Итель обнимались и поздравляли друг друга с победой.

— Было ли это разумно? — спросил Уэйс, шагая в ногу со мной. — Угрожать ему в присутствии всех его людей, я имею в виду.

Мы это скоро узнаем, не так ли?

Я больше не хотел думать о Беренгаре. И о том ребенке тоже. После всей этой суеты он вполне мог, например, умереть от лихорадки на следующей неделе. Или от голода, ведь он казался таким худеньким.

— Ребенок не заслужил смерти, — сказал я. — И женщина тоже. Беренгар не остановился бы на ребенке.

Об этом легко было догадаться, и я вполне мог представить все дальнейшее. Он бы позабавился с ней, а когда закончил, ткнул бы ее ножом в грудь.

— Если ты будешь так его провоцировать, он просто должен будет выступить против тебя. Скоро у тебя будет столько врагов, что и сосчитать не сможешь.

— Он ненавидел меня с того самого момента, как увидел впервые, — заметил я. — И теперь я хочу знать, почему.

— И как ты собираешься это узнать?

— Хочу, чтобы кто-нибудь из твоих рыцарей или людей Эдо поговорил с теми, кто ближе к нему. Пусть выяснят, что им известно.

— А почему не твои собственные люди? — нахмурившись, спросил он.

В его голосе звучала нотка негодования.

— Они узнают моих парней, — ответил я. — Они слишком часто видели их рядом со мной и будут опасаться их.

Уэйс остановился, как будто что-то подсчитывая в уме.

— И что ты будешь делать, когда узнаешь?

Я покачал головой.

— Еще не решил.

— Ты не можешь ожидать, что все вокруг будут твоими друзьями, Танкред. Не стоит бередить эту ссору сейчас. Что бы этот Беренгар ни имел против тебя, он не сможет навредить тебе. Не теперь.

Уэйс был одним из моих самых давних друзей, я всегда доверял его суждению. Он был более уравновешенным, чем Эдо, и сколько я его знал, высказывал свое мнение прямо в лицо, что не нравилось очень многим и частенько доставляло ему неприятности, но я его уважал. Тем не менее, при всем благоразумии его совета, я не мог сейчас с ним согласиться, просто нутром чувствовал, что он неправ. Только поняв причину такой внезапной ненависти ко мне Беренгара, я был в состоянии справиться с этой проблемой.

— Ты сделаешь это для меня? — спросил я.

Он строго посмотрел на меня, как на упрямого ребенка, и поджал губы: знак, что его терпение на пределе.

— Думаю, тебе лучше забыть, что здесь произошло, и надеяться, что он сделает то же самое.

Он говорил медленно, словно обращаясь к слабоумному.

— Это не ответ.

Уэйс вздохнул.

— Если настаиваешь, я посмотрю, что тут можно сделать. Но что бы это ни было, тебе лучше оставить его в покое.

Он отошел, явно недовольный, и я почувствовал, что за его словами стоит нечто большее, чем недовольство, но не мог понять, что именно.

Теперь, после стольких лет оглядываясь назад, я понимаю, как мне повезло иметь такого друга, как он, хотя, возможно, я не всегда ценил его в то время. Действительно, Эдо с Уэйсом стали для меня братьями, ближе кровных родственников, которых я когда-то имел; годы, которые мы потратили на обучение ратному делу, на пиры в замке Коммин, на сражения плечом к плечу, были лучшими годами моей жизни. И все же я видел, что после смерти нашего лорда многое изменилось. Ведь мы уже были не просто рыцарями, поклявшимися в верности, а баронами в собственных уделах, теперь у нас были собственные слуги, и мы имели обязательства перед ними, а не только перед своим сюзереном и друг перед другом. И хотя никто из нас не собирался изменять старой дружбе, ни один из нас не мог отрицать, что она уже не так безраздельна, и потому я чувствовал странную печаль, глядя, как Уэйс идет по пустоши к своим людям.

Впрочем, одну вещь я не мог выкинуть из головы. Хотя я не признался бы никому, но угроза Беренгара заставила меня насторожиться. Сам не знаю, почему. Многие мужчины на протяжении долгих лет клялись убить меня, но обычно это происходило в пылу сражения, и они выходили против меня открыто и с обнаженным оружием. Та ненависть была совсем иной, и чем больше я размышлял об этом, тем большее беспокойство испытывал.

Дождь усилился. Я плотнее запахнулся в плащ и натянул капюшон на голову. И неожиданно для себя самого вздрогнул.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Перед уходом я приказал вытащить всех мертвых врагов из вереска и уложить кучей посреди дороги прямо на гребне холма, откуда их будет хорошо видно на много миль вокруг. Ветра почти не было, и над этим местом в воздухе висел гнилой смрад, густой запах крови и дерьма из распоротых животов. Рядом с этой грудой растерзанных тел и отрубленных конечностей я воткнул в землю мое копье с ястребом на красном от крови поле, в надежде, что кто-нибудь из их соотечественников пройдет мимо и узнает, кто это совершил. Слава Ястреба Эрнфорда еще не настолько распространилась в этих землях, чтобы каждый валлиец мог признать его. И все же, решил я, если они еще не слышали имя Танкреда Динана, то узнают его очень скоро.

Некоторые из врагов, которые предпочли сложить оружие, вместо того, чтобы сражаться или бежать, предстали передо мной. Их было всего десять, но мы и не стремились брать пленных. Среди них были люди разного возраста и телосложения. Все они стояли со связанными за спиной руками и одним и тем же обреченным выражением лица, словно утратили последнюю искру надежды на сохранение жизни. Одного взмаха меча было достаточно, чтобы оборвать их жизни и позволить присоединиться к погибшим товарищам. Мне достаточно было сказать слово, и это свершилось бы.

Но я не имел намерения убивать их. Во всяком случае, пока. Сначала они должны были рассказать нам, что знали о передвижении армии противника или хотя бы о местонахождении лагеря: несомненно, им было известно, куда направлялся их отряд.

— Mathrafal, — сказал Итель, переговорив с ними.

Он переводил для меня, в то время, как его брат выстраивал наше войско и готовился выступить дальше. Его лицо казалось румянее чем обычно, возможно, он еще не остыл после волнения и острых ощущений схватки. Он выглядел более крепким, чем большинство известных мне воинов, и хотя я не видел его в бою, был уверен, что он проявил себя хорошо.

— Матрафал? — повторил я, чтобы убедиться, правильно ли я расслышал.

Это вообще не было похоже на слово или имя, скорее звук, с которым можно сплюнуть мокроту. Зловещее название, надо признать.

— Место, где узурпаторы собирают свои силы, — ответил Итель. — По крайней мере, пленные так говорят.

У меня не было сомнений насчет их честности. Зная, что вся их жизнь зависела от правдивости их ответов, эти люди не стали бы нам лгать.

— Как далеко отсюда?

Он пожал плечами.

— Полный день марша по старой дороге, и раза в полтора дольше, если пойдем по холмам. Я много слышал о нем, но никогда там не был, и потому не могу сказать наверняка.

— Тогда найди мне того, кто знает, — предложил я.

Утренняя схватка не утолила моей жажды боя, и хотя я еще не признался в этом даже себе, мне хотелось добраться до этого Матрафала, хотя бы для того, чтобы увидеть лагерь и выяснить, насколько верны наши сведения о численности противника.

Вскоре ко мне подтащили одного из захваченных валлийцев. В отличие от большинства своих соотечественников, которые заботились о своей внешности и гладко брили подбородок, он носил окладистую бороду; кроме того, большая часть зубов в верхней челюсти у него либо отсутствовала либо была сломана, так что он сильно шепелявил и иногда брызгал слюной. Зато кольчуга на нем была нарядная, хотя и слишком широкая в плечах, и я догадался, что он снял ее с покойника, потому что сам не выглядел достаточно богатым, чтобы купить такие доспехи.

— Кто такой? — спросил я.

— Он называет себя Херарддуром, — ответил Итель. — Он был командиром этого отряда.

Я поднял бровь. Может быть, он и был командиром, но совсем никудышным, раз бросил свой меч, пока его соотечественники продолжали сражаться. Судя по тому, как он вздрогнул, когда был вынужден встать передо мной на колени, ему не стоило доверять места ни в стене со щитом, ни в передней линии атаки.

— Пусть расскажет мне, что это за Матрафал, — приказал я.

Я подождал, пока Итель задаст ему вопрос и получит ответ.

— Он говорит, что был там в последний раз несколько лет назад, — доложил румяный валлиец. — Как ему помнится, это поселение, чуть больше деревни. Оно находится на дне широкой речной долины в окружении лугов и пастбищ с большим залом в центре.

— Тогда почему они собираются там?

Я размышлял вслух. Это место не казалось подходящим для армейской ставки.

— Это оплот и прародина Бледдина и Риваллона. Сердце королевства Поуис, а может быть, и всего Уэльса.

Тогда все логично.

— Этот зал, — сказал я, в то время как перед моим мысленным взором возник мой Эрнфорд, — насколько хорошо он защищен? Есть вал, стена, частокол?

Он нахмурился.

— Ты ведь не думаешь о нападении, конечно?

— Просто спроси его, — сказал я, хотя понимал, что Итель прав.

Независимо от того, насколько надежна была оборона противника, нам не хватало сил, чтобы ворваться в сердце лагеря. Кроме того, где-то на севере армия графа Гуго уже вступила в валлийские земли, его разведчики не будут сидеть без дела и определят подходящий момент для атаки. Моей целью было отвлечь внимание врага настолько, чтобы запутать его и заставить изменить первоначальный план. Эту задачу поставил передо мной ФитцОсборн, и независимо от того, нравилась она мне или нет, я поклялся выполнить ее.

— Частокол, да, — Итель снова вернулся с ответом. — А вдоль него по всей длине канал, соединенный с рекой. Двое ворот: одни в южной и другие в западной стене, где спускается дорога из деревни.

Я внимательно посмотрел на Херарддура, пытаясь понять, говорит ли он правду. Он не упомянул ни о башне, ни о насыпи, ни о чем-то более существенном, чем ров с водой. Мне уже начинало казаться, что это не замок, а мирная усадьба, кратковременное убежище в случае необходимости. Ров, в зависимости от его глубины и ширины, мог оказаться сложным препятствием для банды злоумышленников, но не представлял большой трудности для нашей армии. Тем не менее, эти сведения, хотя и полезные, были недостаточны, чтобы соблазнить меня: там не было ничего, что заставило бы меня рискнуть нашим предприятием, если конечно, победа не обещала быть такой же легкой, как сегодняшняя.

— Очень хорошо, — сказал я Ителю. — Развяжите остальных, пусть уходят.

— А этот?

— Возьмем с собой. Если окажется, что он солгал, заплатит своей жизнью.

Итель кивнул, потом рявкнул на Херарддура, который неуклюже поднялся на ноги со все еще связанными руками. Он гордо поднял подбородок, словно бросая вызов любому, кто осмелится встретиться с ним взглядом, хотя не знаю, чем он мог гордиться.

Оставив его на попечение валлийцев под знаменем змея, я вернулся к своему отряду и Найтфексу. Над телами уже копошились вороны, их острые клювы копались в разверзнутых ранах, царапали кожу, отрывая плоть от костей, выдергивали глазные яблоки из глазниц с такой жадностью, словно птицы не ели больше месяца. Другие кружили над нашими головами, дружно каркая и призывая своих сородичей принять участие в пире, который мы устроили для них. Их доля в добыче была нашим прощальным подарком, они должны были закончить то, что начали мы; и если случайному путнику доведется подняться здесь на гребень холма, он не сможет узнать ни в одном из этих трупов тех мужчин, которыми они когда-то были. Смерть уравнивала всех.

Только когда Серло передал мне знамя, я смог оторвать взгляд от ужасного зрелища. Развернув ткань, я поднял ее высоко в небо, чтобы было видно каждому, Понс дунул в рог, и мы двинулись в путь. Тем не менее, даже много часов спустя мне все еще казалось, что смертный запах этого места остается со мной; он поднимался от капель крови, забрызгавшей мой шлем и волосы, казалось, кровь пропитала всю мою кольчугу, проникнув через звенья колец, просочившись сквозь поддоспешник, прилипнув к коже. Я всем своим существом ощущал, что теперь понадобится нечто большее, чем вода, чтобы очиститься от этого смрада.

Мы не пошли на Матрафал, во всяком случае, не сразу. Вместо того, чтобы следовать по старой римской дороге на север, мы свернули на запад к широким речным долинам, где по заверениям братьев наша охота будет удачной и мы сможем направить врагу дополнительное напоминание о нашем присутствии. Их слова полностью подтвердились, потому что где-то через час после того, как мы покинули Каэрсвис, мы наткнулись на скромную деревню в тринадцать-четырнадцать лачуг, что составляло чуть меньше, чем в Эрнфорде. Вокруг нее колосились поля густого ячменя, а выше на склонах паслись овцы: россыпь белых пятнышек на сочной зелени травы.

Возможно, они приняли нас за своих сородичей, или не могли поверить, что группа вражеских воинов рискнет зайти так далеко за пределы Вала; по крайней мере, сначала они ничего не предпринимали. Только когда мы спустились вниз с холма и подошли достаточно близко, чтобы они смогли разглядеть наши знамена, кольчуги и гербы на щитах, наконец поднялся крик. Мужчины по все долине позабыли о своих волах и стадах, побросали лопаты и ведра, в то время как их жены и дочери, подхватив на руки детей, врассыпную бежали по направлению к лесу или мельнице на берегу реки, туда, где они могли спастись от наших мечей.

Воевать с нами осталось не больше полудюжины — самых храбрых и безрассудных, все они были убиты быстро и деловито. Их было мало, а нас много, и в то время как они вооружились серпами, косами и топорами, мы встретили их мечами и копьями. В убийстве крестьян нет никакой славы и мало кто из наших рыцарей получил удовольствие от этой стычки. И все же, выбрав сопротивление вместо отступления в лес вместе со стариками и женщинами, они сами выбрали свою смерть. Какая-то часть меня восхищалась ими: несмотря на их скудное количество и беспомощность при владении оружием, они показали себя как бесстрашные воины, тем более, что им даже удалось сбросить с лошадей двух наших рыцарей и ранить одного в руку, что можно было признать маленьким подвигом.

Однако вскоре их перебили, и мы приступили к работе, разрывая солому на крышах и поднимая половицы в поисках скрытых ценностей, убивая свиней и овец в загонах, забрасывая факелами зернохранилище и мельницу. Деревня была небольшая, и обыск не занял много времени, так что вскоре на месте недавнего людского жилья валялись туши убитых животных, сломанные заборы и обрушившиеся почерневшие развалины. Ветер разносил вокруг струи дыма, швырял в лицо горячий пепел, вызывая кашель и жгучие слезы.

Люди, жившие здесь, больше не вернутся. Теперь, если у них есть хоть немного разумения, они должны были пойти в ближайшие деревни и передать своим сородичам вести о том, что произошло здесь, потом слово будет распространяться все дальше и дальше, пока однажды не дойдет до Риваллона, Бледдина и Дикого Эдрика. Пусть они и все их люди знают, что мы уже здесь.

* * *

Вскоре речные долины сменились крутыми холмами, которые в свою очередь превратились в высокие остроконечные горы, чьи вершины я не мог разглядеть за облаками. Идти стало труднее, и мы осторожно пробирались среди пучков длинных трав в перелесках низких сосен, цеплявшихся за склоны. За все время моих странствий по христианским странам я не видел земли, похожей на эту. Конечно, это было не то место, где я бы хотел сражаться в открытом бою, потому что здесь почти не было открытой земли, чтобы выстроить армию; земля на пустошах была либо слишком вязкой и заболоченной либо неровной, пересеченной бесчисленными ручьями и изрытой норами барсуков, сусликов и другого зверья. Я неустанно продолжал осматривать лес в поисках любого признака движения. Я не замечал ничего, но предпочитая соблюдать осторожность, старался вести нашу колонну подальше от деревьев.

— После того, как мы достигнем прохода в верхней части долины, идти станет легче, — заверил меня Маредит.

Голос Ителя звучал не так уверенно, но будучи младшим, он был рад сложить всю ответственность на брата. Я спросил бы Херарддура, который, казалось, знал эту местность хорошо, но с каждым днем я все меньше доверял его словам. Действительно, сейчас, когда угроза смерти больше не казалась неизбежной, он словно обрел былую уверенность. Его прежний страх уменьшился, и несмотря на то, что он оставался нашим заложником, он уже пытался завязать разговор со своими охранниками, и даже однажды отпустил шутку, после чего они долго не могли прекратить смех. Я положил конец этой неуместной дружбе, передав валлийца под охрану Эдо, рядом с которым, как я надеялся, он окажется менее разговорчивым.

Во второй половине дня мы миновали несколько других сел и по большей части оставляли их в покое, иногда изымая скот или забирая овец, которых могли вечером заколоть на мясо, но не более того. Армия из нескольких сотен мужчин постоянно нуждается в провианте, запасы, взятые в Шрусбери, быстро таяли, так что нам предстояло жить на то, что мы сможем добыть здесь. Кроме того, чем больше столбов дыма мы будем оставлять за собой, тем легче врагу будет нас обнаружить, а я надеялся избежать открытого столкновения, потому что их было заведомо больше, чем нас. Пока они знали, что мы хозяйничаем у них в тылу, меня все устраивало, но было бы лучше, если бы они не имели точных сведений о наших передвижениях и верили, что мы можем появляться везде одновременно.

Большую часть недели мы придерживались той же тактики, продвигаясь, как мне казалось, по широкой дуге к западу от Матрафала. Но на протяжении всех миль, которые пролегли под копытами наших лошадей, пока мы кружили по лесистым холмам и переходили вброд реки, мы так ни разу и не столкнулись с врагом. Среди наших людей росло недовольство; многим из них уже надоело бродить без всякой, как им казалось, цели по незнакомым землям, рискуя затеряться среди холмов вдали от Вала, к тому же без перспективы грабежа и хорошей пьянки. Ибо, как я знал, мужчина будет идти за тобой до тех пор, пока у него есть выпивка для веселья, мясо для желудка и вера в обещание серебра, которое наполнит его кошелек. Заберите одну из трех составляющих, и он станет беспокойным и непредсказуемым, а беспокойный союзник зачастую может быть опаснее закоренелого врага.

Так оно и оказалось. Хоть Беренгар все еще стремился разжечь недовольство в рядах моей армии, большинство баронов начало уставать от его замечаний и насмешек, за что я им был благодарен в душе. Всякий раз, как мы делали привал, чтобы наполнить свежей водой бурдюки, я слышал его голос. Он больше не пытался высказывать свое беспокойство у меня за спиной, но всякий раз убеждался, что я нахожусь в пределах слышимости, чтобы подразнить меня. Какое-то время после Каэрсвиса он едва ли утруждался произнести слово в моем присутствии, и я уж подумал, что он наконец взялся за ум. Очевидно, что я принимал желаемое за действительное.

— Из того, что я слышал, он был в большой милости и короля и ФитцОсборна, — сказал как-то Уэйс, подъехав ко мне поближе. — Он хорошо проявил себя при Гастингсе. Это он собственными руками убил брата узурпатора Гирта, когда тот сплотил силы англичан после смерти Гарольда.

Насколько я помнил, то была наиболее ожесточенная часть сражения. Это случилось в конце дня, все поле уже было залито кровью, но стена щитов еще держалась. Тысячи их соотечественников пали мертвыми, но Гирт со своими хускерлами[13]{1} продолжали сражаться, защищая знамя Виверна[14] и своей семьи до последнего. Только после того, как он пал на поле боя, линия обороны была разрушена и начался окончательный разгром. Но то, что это сделал возможным Беренгар — пузатый, щекастый Беренгар — в это мне было трудно поверить.

— Ты уверен? — спросил я.

— Все так говорят.

— Ты говорил, что король высоко ценил его. Что же случилось?

— Кажется, он был щедро вознагражден землями и следующие несколько лет безвылазно сидел у себя в имении, становясь все толще и ленивее. Когда его в последний раз призвали на войну, его задница оказалась настолько велика, что лошадь рухнула под его весом. А несколько месяцев спустя он каким-то образом во время учебного боя умудрился убить двух своих юных племянников и после выплаты штрафа лишился большей части земель. Все, что у него осталось на сегодняшний день, это небольшая усадьба вблизи Херефорда, совсем не богатая.

— И все же это не объясняет, почему он так сильно возненавидел меня.

— Это же очевидно, — возразил Уэйс. — Разве ты не видишь? Ты был не ровней ему, пока он не объелся баранины и не убил двоих сыновей своей родной сестры. Он терпеть не может всех, кто сейчас продвигается наверх мимо него. Теперь он считает, что перебив его на совете, ты занял его место. Конечно, он ненавидит тебя.

— За что?

Уэйс пожал плечами.

— Мужчины убивали друг друга и за меньшее.

Он был прав, но эти сведения ничего не говорили мне о том, как я смогу уладить ситуацию и возместить Беренгару воображаемый ущерб. Если бы он мог ограничиться одними неприятными словами, я бы не беспокоился, но он убил двух своих родичей и тон, которым Уэйс излагал обстоятельства этого происшествия, заставлял предположить, что эти смерти не были случайностью. Я так же не мог забыть, что он чуть не убил молодую мать с ребенком. Если даже их жизни ничего не стоили для него, то что же говорить о моей?

* * *

На следующий день я послал Эдо и Ителя вперед во главе партии из десяти человек с Херарддуром впридачу исследовать земли вокруг Матрафала и, если им удастся подобраться достаточно близко, установить местонахождение лагеря врага. Они отсутствовали дольше, чем я рассчитывал, и к моменту их возвращения уже несколько часов, как стемнело. Мы разбили палатки внутри древнего городища, и я ходил вокруг лагеря, с тревогой ожидая разведчиков, когда со стороны восточного вала услышал приветственные крики часовых. Я поспешил между палаток, чтобы увидеть, как из темноты поочередно возникают темные фигуры тринадцати всадников и начинают подъем к освещенному кострами входу. В ту ночь небо было плотно затянуто тучами, и я не сразу смог разглядеть их лица.

— Они ушли, — были первые слова Эдо, когда он подъехал ко мне. — И пусть кто-нибудь позаботится о моей лошади.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Мы хорошо видели и зал со рвом и деревню, но армии там уже не было, — со вздохом ответил он.

Его плечи были устало опущены, он выглядел совсем измученным, но тогда я подумал, что его измотала долгая дорога, так как он пробыл в седле почти сутки.

— Их костры еще тлели, значит, они оставили их незадолго до нашего прибытия. За несколько часов, но не больше половины дня.

Я уже не в первый раз пожалел, что с нами нет Эдды. Он бы сказал точно.

— Судя по всему, в гарнизоне осталось не больше пятидесяти копий, — добавил Итель, и в его тоне я расслышал незнакомое до сих пор волнение. — Мы могли бы штурмовать палисад и захватить крепость, это будет не трудно.

Эдо фыркнул.

— Ты бы попытался? — спросил он, как будто сама эта идея уже казалась смешной; в душе я полностью разделял его чувства.

Итель выглядел озадаченным.

— У нас же целая армия, — сказал он, защищаясь. — Почему нет?

У меня уже возникали сомнения в его опыте и полководческих способностях, и его слова только укрепили их.

— Даже если нам удастся захватить крепость, — предположил я, — что мы будем с ней делать?

Эдо кивнул в знак согласия. Мы оба знали, что там нет ничего, на что стоит тратить время и людей, когда мы могли просто обойти ее стороной.

— Это же Матрафал, — сказал Итель, словно этого было достаточно, чтобы объяснить все причины. Когда он увидел, что мы ждем продолжения, он добавил. — Он был резиденцией их семьи больше ста лет, там живут их близкие, там хранятся их сокровища. Если мы ударим в самое сердце, тем вернее поразим потом голову. Как их вассалы и ополченцы смогут держать стену щитов для правителей, которые не смогли защитить собственный дом?

Все это было высказано с таким возбуждением и спешкой, что теперь я мог видеть в Ителе всего лишь румяного юнца, каким он по сути и был. Благородный юноша, наверняка не глупый, но нетерпеливый и не обладающий знаниями, как ведется настоящая война. Час был поздний, и я слишком устал, чтобы выслушивать его бред.

Не обращая на него внимания, я повернулся к Эдо.

— Вы смогли установить, в какую сторону ушел противник?

— Остался широкий след, ведущий вниз к реке, — сказал он. — Я могу только догадываться, что они получили вести о том, что Вольф покинул дом и ушел на север, и двинулись ему навстречу. Иначе почему они снялись так внезапно?

Это известие означало, что либо они не видят в нас серьезной угрозы, либо они по-прежнему ничего не знают о нашем присутствии, потому что только круглый дурак мог выйти на марш, оставив нас в незащищенном тылу. В любом случае, у нас был шанс поймать их врасплох. Я только надеялся, что граф Гуго успеет подготовиться к встрече с ними, потому что в противном случае нас всех ждал бесславный конец.

Итель позвал своего брата из палатки присоединиться к нам. Они обменялись несколькими словами на валлийском языке. Глаза Маредита были мутными со сна, и, заговорив, он быстро перешел от радости к гневу.

— Что такое? — он выпучил на меня глаза. — Матрафал лежит перед нами незащищенный, а мы собираемся обойти его, как кучку говна?

— Атаковать его было бы безумием, — сказал я. — Только воспользовавшись этой возможностью и преследуя противника, мы можем надеяться разгромить их одним ударом с двух сторон.

Отказ от двуединой стратегии означал бы, что мы напрасно разделили наши силы, и Волк останется с врагом один на один. Как эти двое не понимали очевидного?

— Ваш лорд ФитцОсборн обещал нам королевство, — упрямо сказал Маредит. — Матрафал сердце этого королевства. У нас не будет другой возможности взять его.

— Мы провели вас сюда через холмы и болота, — добавил Итель. — Мы сражались вместе с вами, без нас вы бы давно уже были мертвы. Теперь мы можем захватить серебряную казну, а ты отказываешь нам в этом.

Так вот в чем дело. В конце концов, они желали того же, что и все мужчины: побольше монет, чтобы наполнить свои кошельки, чтобы украсить свои залы золоченой мебелью и серебряными кубками с драгоценными камнями и тем самым прославить самих себя.

— И вы думаете, что враг не прихватил свое серебро с собой? — спросил я, не в силах сдержать смех. — Думаете, они такие простаки, чтобы оставить все свое достояние под защитой каких-то пятидесяти копейщиков?

У них не было ответа на этот вопрос, да я и не ожидал его услышать. Конечно, они, как и любой сюзерен, нуждались в серебре, и не только для себя, но и для своих сторонников, чтобы вознаградить их за службу. И все же они были глупцами, если надеялись найти его в Матрафале, который судя по всему, едва ли мог сойти за королевский дворец, а больше походил на укрепленный жилой дом, чуть больше моего Эрнфорда.

— Мы не позволим ущемлять наши права, — заявил Маредит. — Нам обещали королевство. Это наше неотъемлемое право, как сыновей Гриффидда ап Ллиуэллина!

— Получите вы свое королевство, — сказал я. — В свое время будет у вас и Матрафал и весь Уэльс, как и обещал ФитцОсборн. Но не сейчас.

По правде говоря, мне до лампады было их предполагаемое первородство, их отец, а также законность и справедливость их требований. Они были врагами наших врагов, и только это имело значение: тот факт, что они окажут нам поддержку в борьбе с теми, кто угрожал уничтожить нас. Копья и щиты, которые они могли привести нам на помощь, вот все, что интересовало меня в данный момент.

Ни один из братьев больше не имел, что сказать, и это само по себе было отрадно, так как я уже сомневался, что смогу сдержать свой нрав в этой перепалке. После всего, что произошло в последние несколько дней, я не желал ничего большего, как убраться отсюда и вернуться в Шрусбери, а еще лучше в мой собственный Эрнфорд к теплу родного очага, где ждала меня моя Леофрун.

— Будите людей, — сказал я Ителю и Маредиту. — Мы выступим, как только сможем.

— Прямо сейчас? — спросил Эдо. — Мы в седле с рассвета. Проехали не меньше тридцати миль. Ты не можешь гнать нас в дорогу совсем без отдыха.

— Мы должны, если надеемся догнать врага. Ты сам сказал, что они ушли за несколько часов, как вы добрались до Матрафала. И сейчас они на день пути впереди нас, чтобы напасть на Волка.

Маредит и Итель неохотно отправились на свою половину лагеря, криком поднимая людей. Загорались факелы, сообщение передавалось от палатки к палатке, и одно за другим начали появляться опухшие со сна лица, злые на то, что их разбудили так рано. Я не сомневался, что братья про себя ругали меня, но что я мог поделать? Граф Гуго верил, что мы выполним свою часть плана, но так как наш рейд не смог отвлечь валлийских королей, мы должны были быть уверены, что наша маленькая сила пригодится, когда произойдет решающее столкновение обеих сторон. Любой из нас понимал, что наши пятьсот человек вполне способны склонить чашу весов от поражения к победе.

Я повернулся к Эдо, который сверлил меня неприятным холодным взглядом. Я очень хорошо понимал его раздражение, и чувство усталости. Но неужели он не понимал, что чем дольше продлится наша задержка, тем меньше у нас будет шансов догнать противника?

— Что ты еще от меня хочешь? — спросил я.

Его губы искривились в гримасе то ли неодобрения, то ли отвращения.

— Это неразумно, Танкред, — сказал он, предусмотрительно не повышая голоса и посматривая в сторону валлийских братьев, хотя они отошли достаточно далеко, чтобы не услышать нас. — С каждым днем мы все дальше и дальше уходим в неизвестную страну. И все больше и больше зависим от валлийцев, а я доверяю им все меньше и меньше.

— Им доверяет ФитцОсборн, — ответил я, понимая, что такой ответ его не удовлетворит.

Эдо тоже это знал и потому ответил мне язвительным взглядом.

— Под их знаменами насчитывается столько же копий, сколько у нас. И они в любой момент могут обратить их против нас.

— Они этого не сделают.

Я старался говорить уверенно, стараясь убедить не только его, но и себя, потому что слишком сильно чувствовал нашу уязвимость и зависимость от валлийцев. Впрочем, я надеялся, что они нуждаются в нас не меньше.

— Ты не можешь знать, — сказал он. — Они что-то затевают, я уверен.

— Если бы они собирались заманить нас в ловушку, то сделали бы это уже давно, — ответил я. — Зачем ждать до сих пор?

— Я не знаю, — сказал он. — И это мне тоже не нравится.

Эдо не был человеком, склонным к подозрительности, и тот факт, что он открыто высказал мне свою тревогу, уже вынуждал меня отнестись к ней всерьез. И все же, время сомнений давно прошло. Нравилось нам это или нет, мы должны были доверять Ителю и Маредиту. И потому я должен был возместить ущерб, который нанес сегодня их гордости, чтобы они в свою очередь могли доверять мне.

— Что нам еще остается, как не следовать за ними? — спросил я. — Если они поведут нас на смерть, то мы, по крайней мере, знаем, что это случится скоро. Но если мы начнем сеять недоверие между нами, то оно разобщит нас еще раньше.

Это было сомнительное утешение, и не могло удовлетворить Эдо, но я не мог предложить ничего лучшего. Если я еще мог рассчитывать на нашу дружбу, то он примет мое суждение, как делал это много раз в прежние годы.

Покачав головой, он сказал:

— ФитцОсборн мог доверить тебе людей, но это не значит, что у тебя есть ответы на все вопросы, Танкред. Помни об этом.

— Эдо…

Он не дал мне возможности ответить, просто вскочил в седло и ускакал.

Группа пеших воинов остановилась поглазеть, что происходит.

— Что уставились? — отрезал я. — Собирайте вещи и готовьте лошадей. Мы выступаем.

Я отправился на другой склон холма, где стояли французские палатки. Мои мысли уже были обращены к будущим событиям: к предстоящему сражению с Бледдином и Риваллоном, чьи люди много раз вторгались в мои земли в прошлом году, к Эдрику и англичанам, что присоединились к ним. К завоеванию всей Марки и валлийских королевств, к грядущей славе.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мы вышли к Матрафалу к середине утра, обогнул поля с запада и сохраняя дистанцию, на случай, если Эдо со своим патрулем ошибся, и валлийцы оставили засаду, которую он не смог заметить. Усадьба вполне соответствовала описанию Херарддура: скопление домов и амбаров, выстроенных квадратом по сто шагов в каждую сторону с крепким частоколом над глубоким рвом и россыпью хижин за его пределами.

Над крышами поднимался дым; со склона холма я заметил маленькие фигурки, которые метались внутри крепости и поднимались по лестницам на возвышение за частоколом. Они заметили нас, хотя могли бы не опасаться, потому что я не имел намерения подойти ближе. Их копья и железные шишки щитов тускло поблескивали под пасмурным небом. Я насчитал по крайней мере три десятка мужчин, и это были только те, кого мне удалось разглядеть. Достаточно, чтобы оборонять стены в течение нескольких часов, особенно если у них хватало копий и стрел. Мы бы взяли их в конце концов, но заплатили бы за штурм большим количеством жизней, чем могли себе позволить.

Краем глаза я заметил, как Итель с Маредитом обмениваются взглядами, хотя они уже понимали, что не следует снова бросать мне вызов. Я принял решение и не собирался его менять.

От лагеря, недавно располагавшегося севернее по берегу реки, вела неширокая дорога. Сохраняя осторожность, мы проследовали по ней, останавливаясь только, чтобы напоить наших лошадей, и по возможности обходя деревни. Я не хотел, чтобы мои люди отвлекались на грабеж.

Впрочем, местные жители, завидев нас со своих полей, бросали скот, хватали тех детей, которые были слишком малы, чтобы бежать самостоятельно, и стремились под укрытие лесов или холмов на другой стороне реки. Один раз я отправил Серло с горсткой людей захватить некоторых из отставших. Он вернулся с семьей из пяти человек, все они были худыми и кудрявыми, с испуганными бледными лицами. Они рассказали нам о великой армии, которая прошла здесь накануне вечером под знаменем соломенного цвета, на котором плясал алый лев с лазурным языком.

— Знамя дома Кинвинов. Это Бледдин и Риваллон, — сказал Итель, снова переводивший для меня.

За прошедший день его настроение несколько улучшилось, хотя его брат продолжал держать дистанцию и отвечал мне издали враждебным взглядом.

— Сколько их было? — спросил я.

Вопрос был задан отцу семейства, сорокалетнему мужчине с седыми волосами. Глядя себе под ноги и дрожа от страха, он пробормотал что-то невнятное.

— Сколько их было? — рявкнул Итель.

Крестьянин поколебался, прежде чем заговорить, и я увидел, как дернулся его кадык, когда он сглотнул ком в горле. Наконец он ответил, на этот раз громче, хотя так и не набрался смелости оторвать свой взгляд от земли.

— Сотни и сотни, — сказал Итель. — Тысячи две или больше.

Я выругался про себя. Если это было правдой, валлийская армия с большим перевесом превосходила силы графа Гуго, и тем важнее было для нас найти способ вести своих людей в бой вместе с ним, или ударить по врагу с тыла, если не успеем присоединиться к главным силам перед сражением.

— Он не знает наверняка, — добавил Итель. — Он просит вас помиловать его и его семью.

Я взглянул на бедолагу и его женщин, сгрудившихся в двух шагах позади него. Две его маленькие дочери вцепились ручонками в юбку матери, которая безмолвно старалась успокоить их. Я встретился с ней глазами, серо-голубыми, как у моей Леофрун. За всем, что случилось в последние дни, я совсем не успевал подумать о ней и моем еще не рожденном ребенке, который очень скоро должен был вступить в этот мир. Внезапно меня затопило чувство вины, но эта вина несла оттенок гнева. Гнева на валлийцев и их английских союзников, которые оторвали меня от Эрнфорда, а так же на себя самого за то, что отказался от моего дома, позволив увлечься глупыми мечтами о славе, которые в конечном счете и привели меня в эту глушь.

Я отвел взгляд от серых глаз, не в силах смотреть в них больше.

— Отпусти их, — приказал я. — Идем дальше.

Небо потемнело, и тяжелая туча сползла на долину с холмов. Дождь, ослепляя нас яростными вспышками молний, хлестал с флангов порывами холодного ветра. Вскоре все мы промокли до нитки, наши плащи и туники отяжелели от воды. К тому времени мы шли, должно быть, не меньше двенадцати часов. С каждой милей мы все больше теряли темп, хотя это происходило по вине лошадей, которые устали больше людей. Они тяжело трудились в течение нескольких дней, и я уже начал беспокоиться, будут ли он достаточно свежими для предстоящей нам битвы.

Чуть после полудня к реке присоединился новый небольшой поток, в котором мы рассчитывали найти брод. На другом берегу дорога разветвлялась на два рукава, и было невозможно определить, пошла ли армия одним путем или разделилась надвое. Следы на обеих дорогах казались недавно проложенными, а бычий навоз вонял, как свежий.

— Как давно они были здесь, как думаешь? — спросил я Серло, присевшего рядом со мной и внимательно разглядывавшего отпечаток копыта.

— Полдня назад, не больше, если вас интересует мое мнение.

Ни один из нас не был особенно осведомлен в чтении следов, но я думал примерно то же самое. Мы догоняли их. Правда, быстрее, чем я ожидал, но их могли задержать повозки со скарбом и прислугой.

Я снова отправил вперед разведчиков, чтобы определить местонахождение врага, и, если возможно, найти Волка и предупредить его, что мы уже близко; теперь он должен был быть где-то рядом. Если котелок у него варит, он будет ожидать подхода валлийцев, подготовив свое войско к обороне в подходящем для этой цели месте: может быть, в каком-нибудь старом городище, вроде того, что мы нашли вчера вечером. Было очевидным, что вид его знамен заставит врага забыть об осторожности и атаковать его. Я спросил принцев, есть ли рядом подходящее место.

— Не вижу ничего лучше Mehain, — ответил Маредит, пожав плечами.

Я нахмурился, не узнавая названия.

— Мехайн?

— Так называют эту часть Поуиса, — пояснил его брат. — Там есть хороший выпас, но сама деревня никогда не была особенно богатой. Там нечего защищать.

Я искренне надеялся, что Волк сознает, что делает, и заранее подготовится к встрече с врагом. Тем временем мы прошли дальше, ожидая возвращение наших разведчиков. Через час вернулся один из них. Он видел сорок всадников, нашедших убежище от дождя в развалинах старой мельницы в излучине реки милях в двух впереди по долине.

— У них восемь повозок, каждая запряжена двумя волами, — доложил Джиро, так его звали. — Наверное, по десятку бочек в каждой телеге.

Провиант для армии, догадался я, возможно, отставшая часть обоза.

— Как они вооружены?

Оказалось, что у четверых есть мечи, они были облачены в кольчуги, но без капюшонов и шосс. У остальных были саксы, у некоторых шлемы.

— Не воины, — сказал я, — иначе они были бы вооружены лучше.

Джиро пожал плечами.

— Не знаю, милорд.

Легкая добыча, подумал я. И если мы захватим нескольких из них, то сможем узнать, куда направляется вся армия.

— Пора поохотиться, — объявил я.

Дождь ослаб, и спустя примерно час мы уже наблюдали за валлийцами из укрытия, хотя они, казалось, не спешили отъезжать. Волы были выпряжены из телег и отпущены на выпас, в то время, как лошади привязаны к столбам недалеко от мельницы. Судя по состоянию деревянных стен и разросшимся кустам ежевики, здание было заброшено уже давно. Крыша большей частью обрушилась, и мне показалось странным, что они выбрали для укрытия это место, особенно когда неподалеку начинался густой перелесок. Вдоль реки, шага в ста от берега, тянулась низкая каменная стена, тоже старая, обрушенная во многих местах.

— Это ваш план, милорд? — спросил Джиро.

Он указал в сторону гребня холма, откуда впервые увидел всадников, и где березовая роща могла послужить нам отличным укрытием.

Я надеялся, что пара залпов лучников Маредита ослабит их, но развалины предоставляли им достаточную защиту, так что не стоило тратить боеприпасы впустую. Если же мы атакуем их в лоб, они сразу заметят нас, и успеют уйти. Но, еще раз осмотрев долину, я вдруг четко представил себе нашу стратегию.

— Видишь заросли на том подъеме? — cпросил я Джиро, указывая место примерно в полутора милях на север от нас. Там уклон долины резко падал в сторону реки, образуя естественный перепад высот, ступень шириной в сто шагов. Мы могли бы пройти берегом до сужения оврага и вылететь на врага, как пробка из горлышка фляги.

— Отправляйся к принцам Ителю и Маредиту. Передай им, пусть ведут сотню копейщиков и всех лучников на гребень хребта и ждут в том месте. Мы погоним врага прямо на них.

Непрерывная стена деревьев тянулась вдоль всей линии хребта, она должна была обеспечить прикрытие валлийцам, когда они займут свои позиции, и не позволить заметить их с мельницы.

— А остальные, милорд? — спросил Джиро.

— Они присоединятся к нам здесь. Мы загоним врага в ловушку у реки.

Рядом не было моста, а вода казалась слишком глубокой и быстрой, чтобы рискнуть переходить ее вброд. Мы заманим всадников либо в этот угол, либо погоним вверх по долине прямо на стену валлийских щитов. В любом случае им придется сдаться.

По крайней мере, таков был план. Не успела остальная часть нашего войска собраться в роще, как передо мной возник Беренгар с перекошенным от ярости лицом.

— Прочь с пути, — сказал он, протискиваясь мимо Понса и Турольда.

— Тихо, — прошипел я. — Чего тебе понадобилось сейчас?

— Что за идиотизм отправлять валлийцев вперед? Как ты собираешься следить за ними сейчас?

Каким-то чудом мне удалось сохранить спокойствие.

— Следить за ними?

— Неужели ты не понимаешь, что произойдет? Или ты так же слеп, как и глуп?

— Бе-рен-гар.

— Они предадут нас, — прорычал он, приблизив свое лицо так близко к моему, что капля слюны ударила меня в щеку. — И это будет твоя вина. ФитцОсборн сделал ошибку, назначив тебя нашим командиром, но расплачиваться за нее придется нам.

— Довольно, — сказал Турольд. — Займи свое место.

Но Беренгар не слушал его.

— Ты убьешь нас, — повторил он. — Ты погубишь нас всех своей глупостью. Неужели я один понимаю это?

Серло сжал рукой его плечо. Беренгар развернулся быстрее, чем я мог ожидать от человека его комплекции, и ткнул Серло локтем в нос. Тот отпрянул и прижал руку с лицу, кровь сочилась сквозь его пальцы.

Недолго думая, я бросился на Беренгара. Он не ожидал моей вспышки и, несмотря на его вес, мне удалось опрокинуть его. Мы рухнули на землю, я оседлал его огромное брюхо и обеими руками сжал горло, продолжая душить, пока не почувствовал, как чьи-то руки перехватываю меня поперек туловища, оттаскивают назад и ставят на ноги.

— Танкред! — крикнул кто-то мне на ухо. — Забудьте о нем, милорд. Он не стоит даже собачьего дерьма.

Я вырывался изо всех сил, но бесполезно. Постепенно звон в ушах прекратился, я обнаружил себя между Понсом и Уэйсом, которые с обеих сторон сжимали меня, не давая пошевелиться. Беренгар лежал на земле, красный от гнева, одышки и, как я подозревал, страха. Он смог подняться только с помощью двух своих рыцарей. Пару раз глотнув воздух, он плюнул в мою сторону, его глаза были полны выражением такой ненависти и жажды мести, какую мне редко доводилось видеть.

— Ты зашел слишком далеко, бретонец, — сказал он. — Слишком!

Я собирался ответить, когда кое-что другое привлекло мое внимание. В сорока шагах от нас несколько рыцарей оставили своих лошадей и вышли из линии, преследуя одинокую фигуру в подлеске. Кольчуги и щиты замедляли их движения, и я уже видел, что они не успеют поймать его.

— Эй! — крикнул один. — Вернись.

Я не сразу понял, что произошло. Пока охрана глазела на нас с Беренгаром, Херарддуру, валлийцу, которого мы захватили под Каэрсвисом, удалось бежать. Теперь он ломился сквозь кусты крапивы и низкие ветки, спотыкаясь о корни и направляясь к опушке леса.

Выругавшись, я стряхнул руки Понса и Уэйса.

— Приведите мне Найтфекса! — приказал я, в одно мгновение позабыв о Беренгаре.

Херарддур достиг поля между рощей и мельницей и теперь отчаянно размахивал руками, крича что-то на валлийском языке. Он предупреждает, догадался я, потому что сквозь листву и ветви вдруг заметил движение у разрушенной мельницы, когда люди вышли посмотреть, что происходит. Тю-тю преимущество внезапности, подумал я.

Снокк подвел мне боевого коня. Я вдел ноги в стремена, принял у Снебба копье, перехватил уздечку и крепче сжал в ладони скобу щита.

— Вперед! Вперед! — крикнул я своему отряду и остальным баронам. — В атаку!

Мы высыпали из-под деревьев в погоне за валлийцем, который оказался вполне приличным бегуном для своих лет. Враги реагировали медленно, наверное ошеломленные видом своего соотечественника, несущегося с раскинутыми руками вниз по склону, но внезапно они все поняли. Они бросились к своим лошадям, стремясь как можно скорее перерубить веревки, которыми животные были привязаны. Валлийцы уже заметили, что нас больше, и ни один из них не собирался сражаться.

У меня за спиной взревел военный рог. При его звуке Херарддур рискнул оглянуться через плечо. Он увидел, как мы надвигаемся на него, но не замедлил бега, казалось, мы даже подстегнули его, хотя он не мог надеяться уйти от нас. Я поднял копье над плечом, плотнее обхватил ладонью, а затем швырнул в приближающуюся спину. Оно, чуть покачиваясь, проплыло по воздуху, преследуя беглеца, словно гончая. Стальной наконечник вошел между ребер и прошил туловище насквозь. Херарддур опустился на колени и, задыхаясь, сжал выступающее у него из груди острие. Эдо уже был позади него. Он свернул чуть влево, давая простор для замаха правой руке; это выглядело так, словно он упражняется на тренировочном дворе на кочанах капусты. Клинок опустился вниз, лезвие вонзилось в шею валлийца, одним ударом отделив от тела голову с разинутым ртом, и послал ее в полет. Она приземлилась среди высокой травы, в то время как остальная часть трупа рухнула вперед.

Перед нами тянулась низкая каменная стена, а за ней мельница и река. Несколько запоздавших вражеских всадников скакали туда, побросав в спешке телеги и волов. Животные были напуганы звуком рога и массой надвигающихся на них лошадей, так что теперь разбрелись в разные стороны, не прекращая тревожно мычать.

Противник имел в запасе пару сотен шагов, но если Маредит с Ителем уже заняли свои позиции, это не имело значения. Скоро валлийцы должны были оказаться в зоне действия их боевых луков. Зажатые между двумя половинами нашей армии, они окажутся в ловушке и не смогут уйти.

Кровь бросилась мне в голову, когда я закричал:

— Вперед! За Нормандию!

Крик был подхвачен вдоль линии, когда мы пересекали луг. Несколько человек вырвались вперед меня, их лошади радовались открывшемуся перед ними простору. В обычных обстоятельствах я призвал бы их обратно в линию, но сейчас значение имела только скорость. Большая часть врагов не была обременена кольчугами и шоссами, как мы, и значит, их лошади несли меньший груз, чем наши, и постепенно увеличивали расстояние между нами. Они уже почти достигли подножия холма, на вершине которого их должны были ждать Итель и Маредит со своими людьми. Я только надеялся, что они уже на месте; теперь в любой момент из-за деревьев мог вылететь шквал стрел, потом из укрытия выйдут копейщики и сомкнут щиты в стену, а мы насядем на врага сзади.

Но стрел не было, как не было никаких признаков копейщиков, так что валлийцы продолжали улепетывать от нас.

— Быстрее! — кричал я изо всех сил. — Быстрее! Гоните лошадей!

Враги уже были на склоне за сотню шагов от зарослей, где должны были ждать наши валлийские союзники. Я сжимал ремни щита в одной руке, поводья в другой и молча молился Богу и всем святым: пусть полетят стрелы. Но их по-прежнему не было. Где же они? Может быть, валлийцы нашли лучшую позицию чуть дальше, хотя я не мог понять, где именно? За этим перелеском лежала широкая долина, где единственным препятствием для всадников была полоса колючего шиповника вдоль берега реки.

Копыта стучали по мягкой земле, взметая в воздух торф и камешки. Грива Найтфекса развевалась по ветру, мои щеки были мокры от влажного ветра, смешанного с моросящим дождем. Я ударил пятками в конские бока, пытаясь заставить его отдать последние крупицы сил.

— За Нормандию, — крикнул кто-то рядом со мной.

Я рискнул оглянуться и увидел Эдо с горящими от боевого азарта глазами, устремленными на всадников перед нами.

— За короля Гийома!

Это случилось так быстро, что сначала я даже не поверил. Залп черных стрел вылетел из чащи, но их серебряные наконечники смотрели на нас, а не на врага. Через в мгновение воздух наполнился свистом, почти одновременно одна стрела ударила в мой шлем, а другая вонзилась в землю под копытами Найтфекса, а затем они посыпались на нас дождем из десятков зарядов.

— Щиты! — услышал я чей-то крик.

Это мой собственный голос казался странно далеким, я даже не осознавал, что говорю.

Потом началась суматоха. Даже когда все было кончено, я с трудом мог вспомнить точный порядок произошедшего. Кто-то выкрикнул предупреждение, но оно пришло слишком поздно. Лошади визжали, когда сталь впивалась в их бока, и выкидывали всадников из седел. Некоторые из рыцарей замирали на месте, не зная, что делать, но это только превращало их в легкую мишень. Другие пытались справиться с лошадьми; животные поднимались на дыбы, в судорогах катались по взрытой копытами земле, смешанной с травой и кровью, калеча своих хозяев. В десяти шагах от меня стрела вонзилась в горло одному из рыцарей Уэйса, найдя щель под ремнем шлема. Он откинулся на круп коня и был мертв еще до того, как сполз на землю.

— Отступаем! — кричал Уэйс. — Отступаем!

Новый залп стрел описал дугу над лугом и устремился к своим жертвам. Из зарослей, колотя рукоятями мечей и древками копий в свои щиты, выступили люди в доспехах. Нас встречал боевой гром.

Моей первой мыслью было, что Беренгар прав, что принцы действительно предали нас. Что я должен был послушать его. Меня опалила вспышка ярости: на братьев, которые обманывали нас так долго, на себя самого, что верил им.

— Назад, — позвал я, размахивая мечом, чтобы привлечь внимание моих рыцарей.

Несколько десятков их лежали на земле с кровавыми ранами на теле, которые никому не суждено было исцелить.

— Отряд, ко мне!

Со всех сторон, глухо стуча копытами в промокший дерн, ко мне устремились всадники. Найтфекс развернулся, и через мгновение мы скакали назад по направлению к мельнице, где собиралось остальное наше войско под руководством баронов и командиров отрядов.

В ту же секунду я увидел Ителя и Маредита, вместе со своими teulu галопом мчащихся с холма: сорок или пятьдесят человек всадников с зелено-золотыми вымпелами на копьях. За ними, спотыкаясь о кочки, бежали пехотинцы в кожаных безрукавках, с луками в руках или за спиной, со щитами, болтающимися на кожаных ремнях через плечо.

Не похоже было, что они собираются напасть на нас, скорее тоже убегали от кого-то. И скоро я увидел, от кого. Из леса на гребне холма выдвинулась плотная стена окованных железом щитов со шлемами над ними, слишком много людей, чтобы сосчитать, но их вполне могло оказаться больше тысячи. В середине линии реяли два одинаковых знамени, которые я узнал в одно мгновение, хотя никогда раньше не видел собственными глазами. Бледно-желтое поле с алым львом, который дразнил нас синим языком. Символ дома Кинвинов. Символ самозваных королей Риваллона и Бледдина.

Холодок пробежал у меня по спине, рот пересох настолько, что даже не мог исторгнуть проклятие. Я собирался заманить в ловушку вражеских всадников, не понимая, что они сами были приманкой в ловушке более сильного зверя.

А я проглотил наживку. Теперь я болтался, как рыба на крючке, и нам предстояло сражение, подобного которому я не видел в своей жизни. Избежать этой битвы значило спасти наши жизни. Но они заняли и хребет и долину к северу от мельницы, и уже послали отряд пехоты, чтобы отрезать нас с юга. За нами лежала река, и у нас почти не было шансов переправиться через нее в кольчугах; а сняв доспехи, мы становились легкой мишенью лучников, к тому же могли потерять большую часть наших лошадей.

— Мы в ловушке, — сказал Турольд, когда наш отряд достиг мельницы.

Я видел, как его лицо постепенно бледнеет, как и лица многих наших мужчин, стоящих со щитами в стене.

— Они загонят нас в воду, и утопят, как слепых щенков.

— Заткнись, — сказал я ему. — Дай подумать.

Турольд был слишком молод; он никогда раньше не сталкивался с подобной ситуацией. Тем не менее, у меня в жизни было множество случаев, когда приходилось сражаться в условиях, хуже сегодняшних, и я до сих пор был жив. Впрочем, сейчас я ничего вспомнить не мог. У врага, скорее всего, было три бойца против одного нашего, и они уже успели нанести поражение нашему арьергарду.

Выстроившись вдоль хребта, они били копьями в землю, выкрикивая проклятия и оскорбления. Вместо того, чтобы атаковать, не откладывая, они ждали, пока вся их армия не выстроится в боевые линии, рассчитывая, что мы либо нападем первыми, либо сдадимся, когда страх ослабит наших бойцов. Возможно, они рассчитывали подождать, когда мы совсем утратим боевой дух, чтобы потом спуститься и перебить нас всех. На их месте я, наверное, делал бы то же самое, поскольку видел, как работала подобная тактика в других сражениях. Кажется, она сработала и сейчас. В нашем войске люди уже толкались, чтобы не оказаться в первых рядах, несмотря на усилия лордов удержать строй.

— Сомкните ряды! — гаркнул я, проезжая вдоль первой линии.

Я развязал ремень под подбородком, отстегнул подбородник, снял шлем с алыми лентами и откинул капюшон, чтобы все могли видеть мое лицо.

— Стойте и держите линию.

Я увидел Снокка и Снебба рядом с вьючными лошадьми и дал им знак подать мое знамя. Они выполнили приказ, и я развернул его, высоко подняв перед войском, прежде чем отнести к небольшому пригорку.

— Вот, — сказал я. — Здесь мы будем сражаться. Командиры, выводите ваших людей вперед, защищайте знамя.

Наше войско стояло почти в реке, здесь все закончится очень быстро, если мы не оставим позади хотя бы небольшое открытое пространство.

Бароны нервно переглянулись, но не двигались с места, пока ко мне не присоединился Эдо.

— Выполнять команду! — рявкнул он, показывая свой клинок. — Если не хотите прямо сейчас понюхать мой меч!

Он говорил с такой убежденностью, что даже я на мгновение поверил в его угрозу. Похоже, он убедил баронов, потому что они один за другим начали выводить вперед своих людей, подбадривая их угрозами и проклятиями, и постепенно линия передвинулась вперед. С другой стороны мельницы, недалеко от Уэйса, валлийские братья спешились с коней и выстраивали правое крыло нашей боевой линии, крича на людей, чтобы удерживали свои позиции.

— Присмотри здесь пока, — попросил я Эдо, а потом спрыгнул с седла и бегом направился к валлийцам.

Земля здесь лежала ниже мельницы, чья запруда была переполнена, и через несколько шагов мои сапоги уже хлюпали по затопленной водой траве.

— Они нас ждали, — задыхаясь сказал Маредит, когда я подошел к нему.

У него на коже виднелось несколько ярко-красных царапин, и его лицо болезненно сморщилось, когда он сжал предплечье левой руки, которое не было защищено доходящей только до локтей кольчугой.

— Они застали нас врасплох в лесу. У нас не было никаких шансов.

— Это все, кто у вас остался? — спросил я, указывая на небольшую группу, которую он привел.

Я послал с ними около ста пятидесяти человек, вернулось не больше половины. Кое-кто стоял, согнувшись и содрогаясь в приступах рвоты; другие, слишком обессиленные, чтобы даже держаться на ногах, повалились на землю.

— Вставайте! — говорил им Уэйс, и когда они не ответили, Итель присоединился к нему, крича:

— Cael hyd nawr![15]

Маредит кивнул.

— Это все, что у нас есть.

Я громко выругался, но у нас не было времени на сожаления, если мы надеялись пережить этот день. Враг не будет ждать вечно; вскоре их боевой голод пересилит терпение, и они двинутся с холма вниз со своими мечами и копьями в руках, с жаждой крови в глазах.

Однако, пока они этого не сделали, нам было чем заняться.

— Собирайте своих людей, — сказал я братьям. — Их копья скоро нам понадобятся.

Когда я покинул их, в моем мозгу начала формироваться идея, единственная, которая, на мой взгляд, могла дать нам надежду. Это было чуть больше, чем ничего, но у нас не было выбора между смертью и отчаянной попыткой, и если она сработает, мы, по крайней мере, получим шанс забрать с собой побольше врагов.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Снокк и Снебб ждали, когда я вернусь к управлению нашим войском. Другие мальчики шли к своим господам, чтобы передать им щиты и копья и увести их боевых лошадей прочь. Теперь все лошади были размещены на открытой площадке за нашими линиями. Эта битва начнется не с кавалерийского удара, но со столкновения щитов, людской толчеи и яростных криков. Не с военного искусства, а упорной и тяжелой работы копий и мечей.

— Идемте со мной, — приказал я близнецам, а затем еще группе крепких парней, несущих пучки дротиков. — И вы тоже.

Мне нужны были сильные руки, и потому я позвал также Понса, Турольда и Серло.

— Видите эти телеги, те, что оставили враги? Я хочу повалить их на бок и закрыть ими проломы в стене.

Стена бежала вдоль всего твердого участка земли на нашем левом фланге и заканчивалась у мельничной запруды. В большинстве мест она доходила мне только до пояса и кое-где до груди, и поэтому сама по себе практически не представляла серьезного препятствия. Но вместе с телегами, я надеялся, этого будет достаточно, чтобы сорвать планы противника и поставить их перед выбором. Либо они тратят свое время и жизни, пытаясь преодолеть стену, чтобы потом встретиться с нами щитом к щиту, либо им придется идти в атаку по раскисшему грунту справа от нас, где их ждали Уэйс и наши валлийские союзники.

Мы приступили к работе незамедлительно. Телеги были тяжелые, и потребовалось несколько человек, чтобы дотащить каждую к проломам. Остальные, увидев чем мы занимаемся, начали выкатывать бревна из разрушенной мельницы и укреплять нашу импровизированную баррикаду. Бревен было немного, но они тоже пригодились. Если бы у нас было больше времени, я бы попытался найти способ поджечь все эти груды дерева, но времени не было, и я не стал отвлекаться на бесполезные мысли.

— Быстрее! — кричал я, одновременно подперев спиной и плечами одну из телег, хватаясь за поперечину, в другой конец которого вцепились Снокк и Снебб.

Усилиями нас троих, а так же пришедшего на помощь Серло, я наконец почувствовал, как телега выскальзывает из моих пальцев, накреняется и с треском падает на бок. Бочки высыпались и покатились по траве между нами и противником. Я надеялся, что в них хоть что-то есть, чем мы могли бы воспользоваться, но здесь удача была не с нами: бочки оказались пусты.

— Еще одну, — сказал Серло. — Сюда.

Оставались еще две телеги, но пришлось от них отказаться, так как в этот момент Турольд выкрикнул предупреждение.

Крик был передан вдоль рядов вниз по линии, и я посмотрел вверх. Враги заметили, что мы делаем, и теперь послали людей остановить нас. Их первая колонна уже начала свой путь вниз по склону и в середине долины люди начали колотить в щиты, вызывая боевой гром. Мое сердце забилось в груди громко, как никогда раньше, но грохот копий о щиты заглушил его звук.

— К оружию, — крикнул я мужчинам и мальчикам. — Занять свои места!

Большинству из них не нужно было повторять дважды, но несколько мальчиков не послушались. Бросившись через луг, четверо из них схватились за ярмо, которую одевали на шею волам, в то время как двое остальных толкали телегу сзади. Колеса подскакивали на неровном грунте, в результате чего несколько бочек опрокинулись на землю.

— Бросайте все, дураки, — взревел Серло, но было поздно.

Группа вражеских лучников остановилась, чтобы наложить стрелы на тетивы, и выпустила первый залп. Сейчас стрел было меньше, но направлены они были верно, так что черная стрела воткнулась в бочку в дюйме от носа одного из мальчиков. Дружный смех пробежал по рядам вражеских воинов, находящихся уже на расстоянии чуть больше фарлонга[16] от нашей баррикады.

— Выдвигайте ваших людей вперед, — уже не в первый раз крикнул я баронам.

Если мы хотели максимально использовать защиту из стены и телег, нам нужны было стоять со щитами прямо за ними, чтобы ударами копий и топоров отбить врага, когда он попытается пробиться на нашу сторону.

Теперь, когда вражеские лучники заняли свои позиции, сталь посыпалась на упрямых парней, все еще не желавших бросить телегу. Серебряный наконечник ударил одного из них между лопаток, он упал, а остальные, подбадривая друг друга криками бросились к нашим линиям, оставив своего раненого товарища на земле с закрытыми глазами и стиснутыми зубами; он отчаянно молил о помощи, которой не суждено было прийти никогда.

Враги были уже перед нами, ревя в несколько сотен глоток. Они даже не пытались держать ряды, но спешили к нам неорганизованной толпой, разделившись на две группы: одна приближалась в нашему левому крылу, перед которым стояла стена с опрокинутыми повозками, другая хлюпала по заболоченному лугу к Уэйсу и валлийским принцам, в то время как лучники выстроились цепочкой прямо за ними. Река защищала наши спины, и враг не мог обойти нас с тыла, впрочем этого и не требовалось. Все, что им нужно было делать, это бросать все новых и новых людей на наши щиты, пока наша решимость не будет сломлена, что в конце концов и должно было случиться.

Я занял место между Эдо и Турольдом с Понсом. Торопливо я нахлобучил на голову шлем, затянул ремни под подбородком и принял копье от бойца из заднего ряда.

— Как думаешь, сколько мы сможем продержаться? — спросил Эдо, перекрывая мой щит своим.

У меня не было ответа на этот вопрос, так что я ничего не ответил.

— Я никогда не думал, что встречу свою смерть вот так, — сказал он. — Я всегда верил, что это случится в конной атаке, в седле, а не в забытом Богом грязном углу Уэльса, где я буду, как крыса, отбиваться от вилланов с топорами.

— Мы все когда-нибудь умрем, — ответил я. — И если сегодня пришло наше время, то хотя бы постараемся убить побольше этих вилланов.

Первый ряд противников был уже в ста шагах от нас. Я пристально смотрел, как они бегут к нам по высокой траве и приближаются так быстро, что я уже видел их налитые кровью глаза. Некоторые из них спотыкались на бегу о брошенные бочки, падали, но их было не так много, как я надеялся.

— Стойте и держите стену! — хрипло крикнул я тем, кто стоял рядом со мной и позади. — Держите щиты, не позволяйте им пробиться через линию. Запомните лица своих товарищей с флангов. Враг может быть силен, но мы сильнее! Мы защитим наши знамена, мы отстоим нашу землю любой ценой, мы утопим из в грязи, перебьем на***н всех!

Слова рвались из горла так быстро, что иногда звучали неразборчиво. Это был не самый красивый призыв к бою, но его надо было произнести.

— Бей их! — повторил Эдо, и крик пронесся по нашим рядам.

Слова сопровождались ударами оружия о щиты, и через мгновение все в один голос вопили:

— Бей их!

Если бы у меня было больше времени, я попытался бы добавить что-нибудь еще, чтобы подкрепить их боевой дух и вдохновить на еще большую ярость. Но все же слова — это только слова, и сама по себе доблесть никогда не выигрывала сражений. Ее нужно было подкрепить тяжестью меча и силой руки, только они имели значение, и я надеялся, что наша маленькая армия в достаточной мере обладала этими качествами. Достаточными, по крайней мере, для преодоления страха. Независимо от того, сколько лет человек провел в походах и сражениях, насколько он был опытен с мечом, копьем и топором, он бы солгал, если бы сказал, что не испытывал страха в последние мгновения перед боем.

Я глубоко вздохнул, изо всех сил ободряя себя, и крепко сжал древко копья, ладонью ощущая твердость древесины.

И тогда они навалились на нас. Некоторые из них трудились парами, пытаясь оттащить телеги в сторону и образовать зазоры, через которые остальные смогут пройти за стену, в то время как остальные стояли рядом с ними, прикрывая их щитами от дротиков, летевших из наших задних рядов. Большинство их отскакивало от железных шишек или застревало в дереве щитов, но по крайней мере один нашел свою цель, глубоко погрузившись в грудь валлийца, где были его сердце. Его глаза потускнели, рот широко раскрылся, и колени подогнулись. Однако, не успел он удариться о землю, как через его окровавленное тело переступил другой, чтобы занять его место.

Мои уши были заполнены криками гнева, ярости и боли умирающих людей. Мы напирали, проталкивали наши копья поверх каменной кладки и сквозь зазоры между телегами, направляя острия поверх валлийских щитов, потому что у большинства противников не было шлемов. Только сейчас я понял, что этот сброд был всего лишь крестьянами, отправленными, без сомнения, чтобы проверить наш боевой дух, утомить и измотать нас, прежде чем более закаленные воины воспользуются своим шансом добить нас. Тем не менее, у простых крестьян и батраков, вроде этих, как правило, при всей их первоначальной ярости, не хватало закалки для долгой борьбы; они были способны держать копье, и только. И потому я наделся, что у нас не займет много времени покончить с ними.

Мое лезвие нашло шею валлийца, пропоров ему шею от мочки уха до ключицы, и он отшатнулся назад, зажимая рукой кровь, фонтаном бьющую из раны. Тем временем его соотечественники сумели сдвинуть вправо одну из повозок, образовав в стене брешь достаточно широкую, чтобы в нее плечом к плечу могли встать несколько мужчин, но ни один из них не хотел первым испытать свою удачу против крепости наших щитов. Двое передних колебались, не зная, что делать, пока в конце концов давление массы тел за ними не вытолкнуло их на нормандские копья.

— Ут! — Взвыли враги; это был глубокий горловой звук, которым гонят волков в облаве. — Ут, ут, ут!

Я хорошо знал этот боевой клич. Я помнил, как впервые услышал его октябрьским утром при Гастингсе, когда первые лучи солнца, пробив облака на востоке, осветили верхушки деревьев. Мы смотрели верх по склону на хребет холма, который они называли Senlac, и дрожали при виде сотен и сотен вассалов узурпатора и их вассалов, чьи вымпелы дерзко развевались на ветру, а кольчуги и шлемы блестели под лучами осеннего солнца.[17]

Это означало, что стоящие перед нами люди были не валлийцами, а англичанами, возможно даже теми, кто взял в руки оружие, чтобы встать под знамя Эдрика.

Над стеной их щиты встретились с нашими. Раздался глухой треск и скрежет стали, когда столкнулись доски и железные шишки наших щитов. Я напряг ноги, приготовившись к удару, но он так сотряс все мое тело, что я был вынужден отступить на полшага назад, чтобы не упасть. Человек, который толкнул меня, был настоящим гигантом, больше шести футов ростом, он возвышался надо мной на полголовы. Жажда крови горела в его глазах, он без слов закричал, когда попытался ударить меня в пах копьем, но я разгадал его намерение и использовал свой щит, чтобы железным ободом ударить англичанина снизу вверх в подбородок. Его челюсть окрасилась кровью, он отшатнулся, ошеломленный. Прежде чем он успел восстановить равновесие, я рванулся вперед, стремясь к его животу; стиснув зубы, я вонзил копье в его утробу, а затем быстро вырвал мое оружие назад. Как огромный дуб, пораженный молнией, он повалился на одного из своих товарищей, которому только чудом удалось увернуться в сторону, прежде чем он рухнул на землю.

Кровь с дерьмом разлились вокруг его обмякшего тела. Воздух наполнила вонь из свежевспоротых кишок, такая густая, что я почти чувствовал ее вкус. Едкая желчь поднялась у меня в горле, но я сглотнул ее обратно. Я смутно осознавал, что происходит вокруг меня, крики мужчин с обеих сторон звучали словно из-за закрытой двери; мой мир сузился, теперь я видел только себя, мое копье, щит и следующего англичанина, который шел навстречу своей судьбе. Тот самый момент, о котором так часто пели трубадуры и поэты. Когда начинается убийство, говорили они, на воина снисходит боевое спокойствие, и они были правы, потому что именно это происходило со мной сейчас. Кровь пульсировала в жилах, наполняя руки новой силой. Мне больше ни о чем не нужно было беспокоиться, я полностью отдался танцу клинков, столкновению щитов, ритму выпадов и уклонений, укоренившемуся в сознании за годы обучения; каждое движение совершалось помимо моей воли, пока новый англичанин вдруг не падал передо мной на землю.

Ослепленные жаждой крови и глухие к предупреждениям своих лордов и товарищей, некоторые из наших людей вырывались вперед из строя, карабкались по стене и бросались на врага либо в одиночку либо группами по два, три, четыре человека. Они добивали раненых и уставших, но при этом сами становились уязвимы.

— Прикрывайте спину! — рявкнул я, надеясь, что другие бароны услышат меня и удержат своих воинов от подобного безрассудства.

Если бы враг бежал, я позволил бы им вынуть мечи и начать избиение отступающих, но англичане стояли; это было всего лишь затишье, прежде чем враг соберется с духом и пойдет на следующий штурм.

Когда люди, ничего не знающие о ратном деле, слушают рассказы о битвах, они иногда представляют сражение как бесконечное столкновение стали, когда воины, стоя лицом к лицу наносят друг другу удары, вступая во все новые и новые поединки. Конечно, бывают моменты, когда линия сталкивается с линией, и вдоль фронта прокатывается буря мечей, но затем линии расходятся, и наступает странное затишье. Моменты, подобные этому. Их бывает трудно пережить, потому что когда горячка боя отступает, боец видит разбросанные по полю трупы, и решимость может оставить его. В конечном счете, сражения выигрывают не самые опытные воины и умелые фехтовальщики, а самые стойкие рыцари и самые упорные лидеры.

— Идите сюда и сдохните, сволочи, — выкрикнул Эдо, то ли для того, чтобы раздразнить врага, то ли для того, чтобы вдохновить наше собственное войско. — Вы, дерьмо собачье, шлюхино отродье, чертовы недоноски! Бейтесь с нами!

Даже если враги смогли расслышать его из-за боевого грома, я сомневался, чтобы его поняли, вряд ли кто из них понимал по-французски. Но, тем не менее, они снова двинулись на нас, ведомые своими танами, которые в мирное время были их лордами, а во время войны боевыми командирами. Я узнавал их не по флажкам, прибитым к копьям, но по кольчугам и шлемам, по богатым ножнам, выложенным серебром и золотом, украшенным драгоценными камнями. Я искал взглядом Дикого Эдрика, надеясь определить его по украшениям и большой свите, потому что никогда не видел его лица и не знал его символа. Может быть, он и был среди них, но я его не обнаружил.

Англичане атаковали во второй раз, в третий, и с каждым натиском наш заслон постепенно расшатывался. Телеги либо оттаскивали в сторону либо рубили на куски топорами, а не скрепленная раствором стена рассыпалась и кое-где обрушилась целиком. Она выполнила свое предназначение и помогла нам отразить первый натиск, что позволило нам убить больше врагов, чем можно было рассчитывать. Теперь я видел, что от нее остались только груды камней, разбитые бревна, обломки телег и разбросанные между ними тела англичан, которых было несомненно больше, чем наших. По следам крови на траве было трудно определить наши потери, хотя окинув взглядом первую линию щитов, я заметил несколько лиц, которых не было там в начале боя.

На правом фланге, где командовали Уэйс, Итель и Маредит, мы, кажется, потеряли меньше людей, но там земля была неудобна для боя, и враг, казалось, не стремился пересечь болото. Несколько залпов накрыли лучников Маредита прежде, чем они успели укрыться за щитами. Теперь их тела лежали в грязи с торчащими из груди и боков длинными древками стрел, которые оставшиеся в живых пытались собрать до возвращения врага.

Я нащупал под рубашкой маленький серебряный крест, которые много лет защищал меня, а так же ковчежец с косточкой святого Игнатия, крепко сжал их в кулаке и обратился к Богу с тихой молитвой.

— Господи Иисусе, защитник мой, — пробормотал я, закончив, на мгновение прижал крест к губам, а потом заправил обратно под кольчугу.

Англичане опять двинулись вперед, теперь выступая стройными рядами под командованием своих танов; казалось, что они бросили основную часть своего войска против нашего крыла: против меня с моими рыцарями и Эдо. Они знали, что если смогут разрушить нашу линию в одном месте, остальные ряды долго не продержатся. Впрочем, это не означало, что Уэйс с валлийцами получили краткую передышку, потому что я увидел, что одно из знамен с алым львом, покачиваясь, поплыло вниз с холма. Под ним маршировали орды валлийцев, и во главе ехал один из королей: то ли Бледдин, то ли Риваллон, один хрен.

Очевидно, они решили, что играли с нами достаточно долго. Теперь валлийцы собирались бросить против нас основные силы, и должно было начаться настоящее сражение. Пот катился у меня со лба, щипал глаза, и я постарался сморгнуть его, потом сделал глубокий вдох, зная, что если мы не удержим линию, то очень скоро будем все мертвы.

— Держитесь рядом, — напомнил я. — Плечом к плечу. Щиты вместе. За Нормандию!

Это все, что я успел сказать, прежде чем наши щиты столкнулись снова.

Стена щитов — самое суровое испытание для воина. За все годы службы я не знал ничего подобного, и тот, кто не стоял в ней, ничего не поймет ни по песням поэтов, ни по воспоминаниям бойцов. До тех пор, пока мужчина не встанет плечом к плечу со своими товарищами и не посмотрит в лицо смерти, пока он не сойдется с человеком, стремящимся убить его, так близко, что будет глядеть ему в глаза, чувствовать его гнилое от эля дыхание, запах дерьма, сползающего в штаны, пота, струящегося из-под мышек; пока он не погрузит свой клинок в живот врага и не увидит как мужество покидает того вместе с жизнью, пока он не совершит всего этого и не останется жив — он не может говорить, что жил по-настоящему.

Как долго мы сдерживали их напор, я не мог бы сказать. Мне казалось, прошли часы, но позже я мог вспомнить только дождь, нависший над нами черной тучей, хлеставший меня по лицу, каплями отскакивавший от шлема, стекавший по лицу и падавший с подбородка, сочившийся под кольчугу и пропитавший насквозь всю одежду. Враги падали передо мной, и я не раз должен был позволить бойцу из заднего ряда занять мое место, когда отходил за новым копьем, потому что старое невозможно было вырвать из трупа или оно было изрублено топорами. Я потерял счет убитым врагам, так много их было, но этого было недостаточно. И все же враг наступал, постепенно тесня нас от останков стены к берегу реки. Мы отходили медленно, короткими шагами, но с каждым шагом назад я чувствовал, что теряя позицию, мы проигрываем бой.

Слева от меня Турольд вскрикнул от боли и отшатнулся назад. Его щит был расколот, и он зажимал кровоточащую рану в боку, когда тощий черноволосый валлиец занес над ним сакс, намереваясь прикончить его. Увлекшись, враг забыл, что покинул безопасное место под прикрытием щитов. Выступив всего на шаг вперед, он оказался в окружении французов, и прежде чем его клинок коснулся Турольда, Серло одним ударом покончил с ним, погрузив широкое острие в его легкие. Пузырящаяся кровь хлынула из глубокой раны на кожаную куртку черноволосого.

Турольд лежал на спине, широко распахнув глаза, по его кольчуге расплывалось багровое пятно.

— Вставай! — Отчаянно крикнул я ему. — Вставай!

Не успели это слова сорваться с моих губ, как я понял их тщетность. Он не мог даже приподняться, не говоря о том, чтобы сражаться. Его место в первом ряду занял новый боец, а затем его за руки оттащили назад в недоступное для противника место, и больше я не видел его никогда.

Впрочем, у меня были свои заботы. Надо мной блеснул топор: слабые удары, которые я отражал без труда, пока моему противнику не удалось зацепиться изогнутой частью топорища за верхний край моего щита. Я слишком поздно сообразил, что он собирается сделать. Одним махом он отвел вниз мою левую руку со щитом и одновременно дернул на себя, заставив меня потерять равновесие и выпасть из стены. Земля была скользкой от грязи и кишок убитых мной валлийцев, я поскользнулся и упал на колени, когда он занес оружие для смертельного удара.

Боевые рога вдали разразились заупокойным воем. Вокруг раздавались крики, но кровь так шумела у меня в голове, что я не смог бы разобрать ни слова, даже если бы они были обращены ко мне. Мне удалось откинуться на спину и поднять щит как раз вовремя, чтобы отбить удар англичанина. Боль пронзила мою руку, когда топорище опустилось на железную шишку щита, сорвало кожаную обивку и раскололо обод. Как он не зацепил мою шею, я не узнаю никогда. Он снова поднял оружие над головой, и его лицо расплылось довольной щербатой улыбкой, когда он заметил мой алый султан и понял, что скоро покроет себя славой.

— Godemite![18] — Выкрикнул он, и его рябое от оспы лицо покраснело от гнева.

Мое копье лежало на земле за пределами вытянутой руки, и я одним махом выхватил из ножен меч. Прежде, чем он успел опустить свой топор во второй раз, я метнулся по земле, устремившись к его ногам. Это был страшный, жестокий удар, не имеющий ничего общего с искусством фехтования, но он не ждал его, и это было главное. Край лезвия вонзился в лодыжку, разрывая сухожилия, круша кости, и прошел насквозь, так что на месте его ноги остался только красный обрубок. Англичанин с криком повалился навзничь, размахивая руками, и когда он сполз на землю по щитам стоящих позади людей, топор выпал из его рук.

Еще не веря, что остался в живых, я вскочил на ноги и снова занял свое место в стене, все еще ожидая, что вот-вот несколько копий вопьются в мое тело. Но Эдо с Серло защищали мои фланги и сдерживали противника. В этот момент мне показалось, что англичане колеблются, и почему-то не развивают свое преимущество, хотя должны были видеть, как сокращаются наши ряды. В бою даже малейшее колебание может оказаться решающим, как мне часто доводилось наблюдать, и я знал, что нам следует использовать наш шанс.

— Вперед! — закричал я, потрясая моим расщепленным щитом. Мой голос звучал хрипло, когда я поднял меч к небу. — Вперед!

Мощь стены щитов заключается в тесно сомкнутых рядах, но она может рассыпаться в одно мгновение. Именно это и случилось, когда мы бросились вперед, чтобы вбить клин в ту щель, где только что стоял человек, который лишился ноги в поединке со мной, и которую англичане не успели закрыть новым бойцом. Мой меч жил собственной жизнью, порхая вокруг меня, перелетая от одного врага к следующему: парируя, рассекая, пронзая, прорубая себе путь через тела противников. То был ближний бой, истинная проверка мастерства воина и его силы, и мы побеждали: обращали англичан в бегство под знамена своих союзников валлийцев, либо посылали на смерть. Мы могли бы воспользоваться удачей первой атаки, но я оглянулся на наше войско и увидел, какова была цена этой победы. Десятки раненых и десятки мертвых. Их истерзанные тела лежали, вытянувшись в грязи, из животов торчали копья с поникшими вымпелами, густая корка красно-бурой грязи покрывала одежду и лица. Среди них я узнал некоторых рыцарей моего отряда, с которыми мне случалось говорить в последние несколько дней, а так же копейщиков и рыцарей других баронов. Мы не могли выдержать второго подобного натиска.

Но оба знамени со львами уже колыхались в руках знаменосцев. К моему удивлению валлийцы не спускались с холма в долину, чтобы покончить с нами; они шли на север долины, за мельницу. Снова взвыли рога, и на этот раз я понял, откуда исходит этот звук, и что он означает.

На севере из дождя и тумана один за другим, взрывая грязь и камни копытами лошадей, выезжали отряды всадников в кольчугах и шлемах. Высоко над их головами по ветру реяли вымпелы и флаги, и на них был изображен белый силуэт волка, который я узнал с первого взгляда.

Пришел граф Гуго.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Это он в окружении своих рыцарей скакал к нам по долине по полям и лугам, мимо перелесков и зарослей шиповника под проливным дождем.

— Волк! — закричал Эдо, одновременно смеясь и плача от радости. — Это он!

Должно быть, наша весть дошла до него, и теперь он пришел со своей армией в полторы тысячи человек, чтобы дать валлийцам открытый бой. В один миг наши роли переменились, и валлийцы криком созывали бойцов, раздавая приказы и пытаясь укрепить мужество своих людей. Они сплотились под двумя флагами с алыми львами, чтобы противостоять на этот раз более серьезной угрозе, надвигающейся на них с севера; и теперь я отлично видел обоих королей, Бледдина и Риваллона, верхом на лошадях и в окружении их teulu. Между тем, англичане, недавно с безумной яростью бросавшиеся на наши щиты, теперь отходили назад, оставляя своих валлийских товарищей в одиночестве противостоять наступающему валу нормандских всадников, несущихся вдоль поймы долины. Комья дерна и грязи летели из-под сотен копыт, земля и воздух наполнились устрашающим гулом.

Над этим грохотом взлетел второй крик, который был повторен вдоль всей линии, и скоро все мы дружно ревели в один голос:

— За Нормандию!

И тогда они обрушились на врага. Часто лошади отказываются идти против сплоченной и ощетинившейся копьями стены, но конная атака страшна не меньше, и достаточно, чтобы одному-двум щитоносцам не хватило мужества или дисциплины, и линия защиты распадется. Так случилось и сейчас, когда конные рыцари Волка клиньями врезались в массив валлийских щитов. Подобно стальным когтям, они ворвались в ряды врагов, нанизывая их на копья и повергая их трупы в грязь под копытами коней. Линия сражения непрерывно перемещалась, и в какой-то момент враг был отброшен к подножию холма; теперь между нами и графом Гуго было чистое пространство, усеянное камнями из разрушенной стены, обломками телег, изувеченными телами, сломанными копьями и расколотыми щитами.

— Садитесь на лошадей, — сказал я стоявшим рядом Серло и Эдо, а потом крикнул громче, чтобы слышали все остальные. — По коням!

Я вытер клинок своего меча, прежде чем вложить его в ножны, а затем направился к участку у реки, где ждали наши лошади. Мои руки налились усталостью от убийств и тяжести кольчуги и щита, мышцы ног откликались болью на каждый шаг, но я знал, что этот бой еще далек от завершения. Снокк и Снебб помогли мне выпутать руку из ремней разбитого щита и отбросить его в сторону. Сломанный щит был только помехой в бою, потому что не давал никакой защиты, а только затруднял движения. Я поднялся в седло Найтфекса.

— Sceld, — сказал я ребятам. — Bring athme sceld.[19]

Снебб отошел, а Снокк передал мне деревянную флягу, наполненную водой. Я старался пить как можно быстрее, жидкость стекала вниз по подбородку и лилась на грудь кольчуги; закончив, я отбросил пустую флягу в сторону.

Рыцари стекались под знамена своих лордов, их лошади нетерпеливо фыркали. Среди них я видел людей всех возрастов: совсем молодые, наверное, недавно принесшие свои клятвы, с боевым голодом в глазах; несколько мужчин старше меня, чьи лица были отмечены рубцами прошлых сражений, у многих не хватало ушей или пальцев.

— Так что мы будем делать сейчас? — проворчал знакомый голос.

Я повернулся, это был Беренгар. Его лицо пылало, и он обзавелся новым порезом, который бежал по его щеке чуть выше линии челюсти. По крайней мере, подумал я, он показал себя полезным в бою, а не прятался в задних рядах за копьями других бойцов.

— А теперь мы идем в атаку. — Помахав рыцарям, которые входили в мой отряд, вернее тем, кто из них оставался на ногах, я закричал хриплым голосом. — Отряд, ко мне!

Валлийцы, отброшенные на склон хребта, начали собираться. Сила конной атаки заключается, в основном, в ее скорости и единстве удара, но она может быстро разбиться о плотную массу копий и щитов. Оправившись от шока первого столкновения, враг уже сомкнул стену против рыцарей графа Гуго, заставив их отказаться от атаки под угрозой окружения. Норманны отступали вниз по долине, где собиралось основное войско Волка: его пятьсот рыцарей, к которым мы могли сейчас добавить триста своих, которые оставались у меня по приблизительному подсчету. Итого восемьсот против в два раза превышающего по численности противника. Где-то среди них должен был быть лорд Роберт. Я спрашивал себя, где сейчас пехотинцы Волка, но потом взглянул на север и увидел ряды щитов и копий, спешащих присоединиться к нам; они были в миле от места боя. Должно быть, враг тоже заметил их и понял, что должен использовать свое преимущество прямо сейчас, чтобы получить шанс на победу. Они снова двинулись вперед, на этот раз бросив в бой все силы, спеша вниз по склону в поисках рыцарей Гуго, оттесненных от общей массы всадников.

— Защитим знамя Волка, — воскликнул я. — Вперед-вперед-вперед!

Остатки нашей армии выстроились в боевой порядок, и я махнул им, указывая в сторону левого крыла армии Вольфа, где линия щитов выглядела совсем тонкой и отчаянно нуждалась в подкреплении.

Я уже собрался пришпорить Найтфекса и вести людей в бой, как вдруг краем глаза заметил скачущих ко мне Ителя и Маредита с остатками своего войска. Оба выглядели усталыми, их волосы и лица были забрызганы грязью и кровью врагов, а может быть, и собственной, но в их глазах горела не знакомая мне раньше решимость.

— Держимся все вместе, — сказал я.

Принцы промчались мимо нас, и мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать другие крики и стук копыт:

— Пока мы вместе, у нас есть шанс встретить завтрашний день с головами на плечах.

Итель яростно покачал головой.

— У нас не будет другого случая убить узурпаторов, осквернителей Церкви и права, самозванцев. Они слишком долго отрицали наше первородство!

Опять они со своим первородством.

— Нет, — сказал я. — Если вы с вашими вассалами пойдете против Бледдина и Риваллона в одиночку, вы найдете только собственную смерть. Сейчас нам нужно сдержать врага, пока не подойдут копейщики графа Гуго, чтобы поддержать наши ряды.

— Мы пришли искать помощи вашего графа ФитцОсборна, чтобы изгнать захватчиков из наших земель, из Уэльса, — присоединился Маредит, его голос звучал чуть тише, чем страстная речь брата, но не менее решительно. — Мы молились об этом дне долгих семь лет. Теперь мы не отступим.

— Мы вонзим свои мечи в их животы, вырвем сердце из груди, — добавил Итель прежде, чем я успел вставить хоть слово. — Мы бросим их трупы собакам, а головы насадим на частокол в Матрафале. Мы поклялись убить их, и сделаем это сегодня, в этой долине, здесь, в Мехайне! — Он обернулся к своим людям. — Niae ladwynt![20]

Валлийские всадники, которых, возможно, осталось не больше двух десятков, взревели, как один. Может быть, они успели выпить вина в перерывах между схватками, а может быть, одного вида крови их убитых братьев по оружию оказалось достаточно, чтобы разбудить их боевую ярость.

— Нет, — резко сказал я и схватил Ителя за плечо, заставляя повернуться ко мне. — Послушай меня.

Он мгновенно вывернулся.

— Убери руку!

— Заткнись и слушай, — перебил я его. — Если мы хотим добиться успеха и пережить этот день, мне нужно, чтобы вы и ваши люди оставались со мной.

Я в отчаянии пытался поймать взгляд Маредита. Я надеялся, что будучи старшим из них, он скорее согласится с моими доводами.

— Вы ведь понимаете, что вас мало?

— Милорд, — вмешался Серло.

Он указывал вверх по реке на юг, откуда двигался отряд пеших воинов, посланных врагом, чтобы отрезать нам путь к отступлению. А потом я увидел развевающееся над ними знамя с грубо намалеванным изображением кабана.

— Это флаг Дикого Эдрика, — сказал Маредит. — Я уже видел его раньше.

Мне все равно, чей это был кабан, хотя, признаюсь, от этих слов дрожь пробежала у меня по спине. Если мы в ближайшее время не присоединимся к графу Гуго, его людей опрокинут, и все будет потеряно.

— Дайте клятву, что будете держаться рядом с нами, — сказал я обоим принцам.

С выражением недоверия и гнева Итель уставился на меня.

— Ты хочешь, чтобы сыновья Гриффидда, законные короли Уэльса, дали тебе клятву?

— Я хочу, чтобы вы оба поклялись.

Они обменялись несколькими словами на родном языке, которых я не мог понять. Маредит положил руку на плечо брата, пытаясь успокоить его, но Итель гневно стряхнул ее и сердито указал на меня пальцем. Щеки его горели ярче обычного, он произнес несколько коротких жестких слов, которые, как я догадывался, были проклятиями, но тогда старший брат повысил голос, и Итель, качая головой, отступил.

— Мы клянемся, — торжественно сказал Маредит, а Итель пожал плечами.

Я не понимал, то ли он с неохотой уступил нам, то ли собирался нарушить слово, но добиться от него большего я бы не смог. Мне оставалось только надеяться, что он не наделает глупостей. Он казался достаточно надежным воином и, насколько я успел заметить, во владении мечом был лучше большинства валлийцев; конечно, он был готов снова идти в бой. Тем не менее, все его положительные качества теряли цену, если ему не хватало воли обуздать свой нрав: если он позволит жажде мести взять верх над разумом, он потеряет жизнь.

— Помните о тех, кто рядом с вами, — добавил я, обращаясь на этот раз к своим рыцарям, а Маредит и Итель повторили мои слова своим teulu. — Не теряйте их из виду. Они будут защищать ваши фланги, как вы защищаете их. Держите строй, и, прежде всего, оставайтесь вместе!

Я обменялся последним взглядом с Понсом и Серло, а затем посмотрел вниз по линии на Уэйса и Эдо. Они неотрывно глядели на массу всадников под двумя львиными знаменами, возможно, уже представляя, что они будут делать, когда наши ряды сойдутся, повторяя в уме приемы боя и выискивая слабые места во вражеском строю. Внезапно Эдо перекрестился, чего с ним почти не случалось перед боем, и холодная рука предчувствия сжала мое сердце.

Я попытался избавиться от сомнений, повернулся и, освободив свой меч из ножен, поднял его к небесам:

— За Святого Уана! Вперед!

— Cymry, — выкрикнули валлийские принцы, и их люди дружно подхватили этот крик. — Cymry!Cymry!

Я вонзил шпоры в бока Найтфекса и поднял его с места в галоп. Наши судьбы больше не принадлежали нам, мы передали их в руки Бога, и я молился, чтобы он благополучно провел нас через испытания.

В сражении часто наступают моменты, когда воля целиком подчиняется инстинктам тела, именно это произошло со мной. Я помнил неприятный запах вспоротых кишок, отрубленных рук и ног, разбросанных по лугу, жжение, наполнявшее мою грудь с каждым новым вздохом, холодный ветер, пронизывающий мою кольчугу и одежду под ней, неприятное ощущение, с которым холодный дождь жалил мое лицо, едкость смешанного с водой пота, стекавшего мне на глаза, грохот копыт, окровавленную траву, стремительно летящую подо мной, когда кони поднялись в галоп. Совсем недалеко, справа от нас я увидел черно-золотое знамя лорда Роберта, и почему-то его вид наполнил меня новыми силами.

У подножия холма бесчисленная орда валлийцев и англичан напирала на рыцарей Вольфа. Львиные знамена Риваллона и Бледдина реяли в центре, в самом сердце ближнего боя, в то время как остальные — легко вооруженные копейщики и стрелки, которые не имели даже шлемов и кожаных курток, чтобы защитить себя — старались проломить фланги Гуго.

Не сбавляя скорости, мы ворвались в этот хаос. Широкие ряды врагов разбились об острие нашего отряда, словно волны о скалу. Копыта опускались на деревянные щиты, отбрасывая валлийцев назад, крошили ребра и черепа; мой клинок блистал серебром, когда я с силой врубался в шеи и плечи, погружал его острие в лица и груди противников. Мы продвигались все глубже и глубже в тело вражеской армии, пока не оказались среди них и не позволили нашей ярости разойтись широкими кругами, повсюду сопровождаемыми звоном мечей. Кто-то из валлийцев выходил против нас с копьем и щитом, другие метали дротики, в то время как остальные, вооруженные луками, выстроились в линию выше по склону, осыпая нас ливнем колючих стрел. Так как мы уже были рассредоточены, большинству из этих выстрелов не удавалось поразить цель, стрелы безвредно падали в торф, но пару раз мне пришлось вскинуть щит, чтобы помешать острой стали вонзиться в мою шею.

— Идут! — взревел Уэйс у меня над ухом, я обернулся и увидел, что одно из львиных знамен плывет в нашу сторону. Их король со своими teulu, пятьюдесятью или шестьюдесятью хорошо вооруженными всадниками двигался к нам, чтобы поддержать своих пеших воинов, поднять их дух, окружить и перебить нас.

— Riwallawn Urenhin, — скандировали они.

Сквозь скрежет стали и крики умирающих я слышал только их голоса и эти два слова:

— Riwallawn Urenhin!

Имя я узнал, и достаточно слышал валлийский язык, чтобы понять смысл второго слова. Король Риваллон. Тот самый сукин сын, который был виноват в набегах на Эрнфорд. В опустошении моей усадьбы и смерти моих людей. В убийстве Лифинга. Я едва мог разглядеть его за спинами вассалов, так плотно окружали его защищенные кольчугами слуги. Он был меньше и ниже ростом, чем я ожидал, и не выглядел слишком грозным, но первое впечатление вполне могло обмануть меня. Красные усы украшали его лицо, а поперек шлема бежал гребень с черными перьями, несомненно, чтобы выделить его среди его людей.

Такая тактика, казалось, сработала, потому что увидев своего короля на коне, враг начал восстанавливать боевой дух. Они сплотили ряды и сомкнули щиты в стену. С каждой минутой петля все туже затягивалась вокруг нашей шеи. Я снова посмотрел в сторону севера, где наши пехотинцы уже были ближе, но все-таки недостаточно близко, расстояние между нами сократилось до половины мили. Похоже, у них не было шанса добраться до нас вовремя. Если мы не предпримем срочных мер, то можем во второй раз за сегодняшней день оказаться в ловушке, и уже не выбраться из нее. Граф Гуго и лорд Роберт сражались, чтобы сдержать вражью орду, и я понимал, что если мы надеемся дождаться подхода наших стрелков, нам надо снова собраться в единый кулак.

— Ко мне! — сзывал я рассредоточенных вокруг рыцарей, пытаясь собрать их под свое знамя. — Отряд, ко мне!

Этот призыв был обращен к Эдо, Уэйсу, Беренгару и другим баронам, а так же к нашим союзникам валлийским принцам Маредиту и Ителю.

Но их уже не было рядом. С громко бьющимся сердцем я оглянулся, и обнаружил, что змеиное знамя летит через усеянное трупами поле. У меня даже живот свело от злости. Они пренебрегли моим приказом, нарушили свою клятву и, вместо того, чтобы следовать за нами, уже неслись, позабыв о своих скудных силах, к Риваллону и его телохранителям. Их кровожадный рев заглушил грохот битвы, когда они с обнаженными мечами бросились на ненавистного врага.

— Cymry! — Взывали они друг к другу.

Этот крик привлек внимание лучников, которые развернули свои ряды, чтобы плотными залпами стрел оказать поддержку своему королю.

— Cymry, Cymry, Cymry!

— Назад! — Кричал я им вслед, но все было напрасно.

Либо они не слышали меня, либо не хотели слышать, но они не остановились.

Громко ругаясь, я натянул поводья Найтфекса. Свита принцев была слишком малочисленна, чтобы бросить вызов свежим войскам во главе с их врагом и соперником. Вместе мы имели шанс на успех, но разделение наших сил не сулило ничего, кроме поражения. И все из-за их себялюбия, глупости и безрассудства.

— Сукины дети, — сказал Понс, когда его конь поравнялся с моим.

Стоящий по другую руку от меня Серло был мрачнее тучи.

— И что теперь?

В такие моменты действительно решается судьба сражений. Какое бы решение не принял я сейчас, я должен был принять его быстро и твердо держаться своих намерений.

— Идем за ними, — хмуро сказал я и ударил пятками в бока Найтфекса.

Враги перед нами вызывали нас прийти и умереть на их копьях, но я повернул Найтфекса вправо, в сторону львиного знамени и подпрыгивающего под ним шлема с черным гребнем.

— Мы примем бой от короля валлийцев!

Я пристально смотрел, как Риваллон ап Кинвин и его люди встретились с сыновьями Гриффидда; каждая из сторон стремилась ударить копьем в грудь или шлем противника, чтобы выбить его из седла, а потом добить мечом или краем щита. Бойцы с обеих сторон падали на землю, летели щепки, когда лезвия клинков вонзались в щиты. Даже тяжелораненые стремились подняться и продолжить бой, присоединившись к пешим воинам, в то время как их менее удачливые собратья погибали под конскими копытами, пока пытались встать на ноги или отползти в сторону.

Коленом к колену мы мчались в сердце сражения: сквозь дождь, через поле, усеянное трупами, через лужи, покрасневшие от крови там, где она смешалась с дождевой водой. Я больше не знал, сколько нас осталось вообще; все, о чем я заботился, это не выпустить из виду черный гребень под алым львом. Впереди бушевала схватка, валлийцы бились с валлийцами, и я уже не мог отличить союзника от противника. Ни одна из сторон не пыталась держать строй, вместо этого они бросались на любого, кто попадался им на пути, позабыв о дисциплине и выдержке, потому что ярость и долгие годы соперничества взяли верх над осторожностью.

— Будьте рядом, — призвал Уэйс нескольких из рыцарей с левого фланга, которые вырвались вперед остальных, разгоряченные жаждой убийства. — Оставайтесь с лордом Танкредом!

И наконец я увидел их: братья Итель и Маредит в сияющих золотом шлемах, скакали бок о бок с высоко воздетыми к небу мечами прямо на усатого Риваллона, который непостижимым образом оказался посреди бойни почти один, всего лишь с четырьмя телохранителями. Обе стороны встретились, их сталь запела, когда клинок столкнулся с клинком.

Дальше все произошло очень быстро, так быстро, что никто из нас не успел бы ничего сделать. Для своего небольшого роста Риваллон оказался умелым воином, ловким всадником и быстрым фехтовальщиком. Итель, который первым скрестил с ним меч, яростно взмахнул своим клинком у него над головой, но король резко послал коня влево, одновременно отклонившись в сторону. Меч прошел на волосок от его щеки, и пока Итель готовился к новому удару и поднимал клинок, Риваллон, обернувшись, чиркнул лезвием над запястьем юноши, одним ударом отсекая руку, все еще сжимающую рукоять оружия. Итель в ужасе закричал, глядя на окровавленный обрубок руки.

— Повернись! — крикнул я, но было слишком поздно; один из людей Риваллона закончил то, что начал его король, вонзив острие копия сквозь кольчугу Ителя прямо ему в живот. Принц схватился за рану единственной оставшейся рукой, и когда его конь взвился на дыбы, он вылетел из седла. Его шея громко хрустнула, когда он ударился о землю.

— Итель! — в отчаянии закричал Маредит.

Он повернулся к Риваллону лицом, вонзил шпоры в бока коня и бросился вперед с теми, кто остался от его teulu и отряда копьеносцев, оставив позади меня с моими рыцарями. Столкнувшись с таким количество противников, на этот раз король Поуиса заколебался, всего лишь на мгновение, но в разгар сражения любое промедление может оказаться смертельно опасным. Не решаясь ни встретить наскок принца, ни отступить за спины своих пехотинцев, он остался на месте. В тот же миг Маредит уже был перед ним и вонзил свой меч в щит Риваллона с такой силой, что алые и желтые щепки брызнули по сторонам. Но все же король не отступил даже тогда, когда его вассалы с флангов были вырублены или сметены в стороны; и когда Маредит пропустил следующий удар и открылся, король воспользовался возможностью, вонзив клинок в незащищенное бедро принца.

Для Риваллона этот удар стал последним в его жизни. Взвыв от боли и ярости, Маредит прямо с седла бросился на своего врага, обхватил его поперек груди и потащил за собой на землю.

Я не имел возможности увидеть, что произошло дальше. Королевские телохранители снова рванулись вперед и знамя дома Кинвинов поднялось к небу опять, хоть и ненадолго.

— Львиное знамя, — закричал я. — Его вес в серебре тому, кто захватит его!

У меня не было в распоряжении такого богатства, но вряд это ли имело значение, чтобы поощрить мужество моих людей. Те, кто совсем недавно думал только о достойной гибели, вдруг узрели перед собой победу и славу. Воспрянув духом, они пришпорили лошадей и ворвались в ряды разбегающихся врагов. Может быть, не видя своего короля, валлийцы утратили боевой дух, но теперь мы косили их словно крестьянин спелую пшеницу. Подчинившись воле своих мечей, мои люди обрели новую силу. Казалось, безнадежная битва за стеной у мельницы случилась целую жизнь назад. Вдруг раздался ликующий клич, и я увидел, как один из наших рыцарей ударил мечом в горло юноши, несшего вражеское знамя.

— За Нормандию! — крикнул рыцарь, спрыгивая с седла.

Прежде чем снова поднять знамя вверх, он мечом вспорол брюхо алому льву, и теперь размахивал им перед всеми желающими увидеть позор Дома Кинвинов. Остатки вражеского войска бежали, и уже никто не желал оспаривать его добычу.

— За ФитцОсборна и короля Гийома!

Я не поверил глазам, когда разглядел щекастую рожу и объемистое брюхо. Беренгар, сукин сын. Для меня не должно было иметь значения, кто именно захватил знамя, но непостижимым образом это ухитрился сделать именно он. Мне оставалось только надеяться, что он не напомнит мне о моем обещании.

Увидев свое знамя и короля поверженными, люди Риваллона обратились в бегство, но они были не единственными. Бледдин и его вассалы глубоко вгрызались в ряды графа Гуго и истребляли норманнов десятками. Кровь лилась на кольчуги рыцарей, бойцы падали под копыта лошадей, и вдруг их ряды дрогнули. Взревел рог: один длинный стон давал сигнал к отступлению. Белый волк и черно-золотое знамя развернулись, и внезапно вся боевая линия рыцарей отступила и бросилась бежать. Это не было притворным отступлением, которое мы практиковали довольно часто и которое так хорошо сработало при Гастингсе, когда нам удалось выманить врага с позиций и разделить его силы. Я сражался достаточно долго и умел отличить панику от военной хитрости.

Валлийцы во главе с Бледдином и его телохранителями преследовали их дикой ордой, добивая тех, кто был ранен или слишком устал, вырезая всех без разбора.

Сражение было проиграно. После всех наших жертв нам не удалось победить, и теперь поле боя принадлежало врагу. Гнев вскипел в моих жилах.

Пока я сидел там, окаменев в седле, краснолицый Уэйс кричал не только своим людям, но и всем вокруг:

— Отступаем! Идем на север по реке!

Остальные бароны кричали то же самое, терзая шпорами бока утомленных лошадей, и мне не оставалось ничего другого, как следовать за ними. Вокруг меня бежали объятые страхом люди, отказавшись от борьбы и преследования противника.

Люди Маредита помогли ему встать на ноги и подняться в седло. Его глаза были плотно зажмурены, лицо искажено болью, клетчатые штаны потемнели от крови. Его люди собирались вокруг него по одному, останавливая лошадей, не обращая внимания на все происходящее вокруг — ни на звук рога, ни на бегущих мужчин. Я видел, как выживали люди и с худшими ранами, правда, не часто. И еще одно я знал наверняка: он обязательно умрет, если мы не заберем его отсюда.

В десяти шагах лежало тело Риваллона с широко распахнутыми глазами и разинутым ртом, словно он умер от удушья. Черный хохлатый шлем все еще красовался у него на голове, но даже без него я узнал бы короля по огненно-рыжим усам. Его горло было перерезано, а золоченая рукоять кинжала Маредита торчала в животе, как прощальный подарок смертельного врага.

— Он заплатил, — сказал Маредит, когда я подъехал к нему, — за жизнь моего брата.

Он задыхался, и я видел, как трудно ему вспоминать французские слова.

— Едем, — попросил я. — Надо убираться отсюда, пока можем.

Только сейчас я осознал, насколько глубоко разделяю его горе. При всей его самонадеянности, я слишком любил Ителя. Но горевать о нем мы будем позже. Сейчас Серло кричал мне, уговаривая оставить валлийских сукиных сынов, если они хотят, чтобы их передавили здесь, как цыплят; это их выбор, а не мой.

Боевой клич валлийцев раздавался все ближе и ближе. Я перевел взгляд от лежащих под ногами тел к линии ярко раскрашенных щитов со сверкающими шишками, затем повернул моего Найтфекса и послал его галопом вдогонку моему отряду, не думая больше ни о чем, кроме быстрой езды. Копыта месили то, что осталось от дерна, крики противника поднимались к каменно-серым небесам, мы мчались сквозь туман и моросящий дождь прочь от этого места.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Противник не преследовал нас. Не было сомнений в том, что смерть Риваллона потрясла их и лишила воли для долгой погони. В этом было небольшое преимущество победы нашего отряда. В остальном результат был плачевный: наша диверсионная армия, которая чуть больше недели назад выступила на войну с мечтами о подвигах и славе, была разбита. Из пятисот человек мы могли бы насчитать сейчас едва ли половину. Когда мы нагнали графа Гуго, я заметил, что его армии повезло чуть больше. Он покинул Шрусбери во главе полутора тысяч бойцов, его пехота оставалась по большей части свежей и боеспособной, но половина рыцарей — его лучшие бойцы — теперь была мертва.

Оставшиеся в живых представляли собой печальное зрелище: все в синяках и кровоподтеках, они пали не телом, но духом; люди шли, прихрамывая, опираясь на древки копий и плечи друзей; их лица были забрызганы грязью, туники замараны блевотой, клетчатые штаны зловонны от мочи и дерьма. Многие из них были тяжело ранены и должны были вскоре покинуть этот мир, не успев получить никакого утешения, кроме сожаления товарищей.

Среди тех, кто покинул нас был Турольд. Мне сказали, что он долго цеплялся за жизнь, но копье слишком глубоко вонзилось под ребра, и рана оказалась смертельной. Его последний вздох сорвался с губ в тот самый миг, когда его вынесли из боя.

— Он был хорошим бойцом, — сказал Серло, когда священник покинул нас.

Этот здоровяк редко выказывал свои чувства, но я заметил, как он сглотнул комок в горле. Понс низко склонил голову к земле.

— Хорошим бойцом, — произнес он непривычно торжественным тоном, — и хорошим другом.

Я молча кивнул; мне больше нечего было добавить. Турольд первым из рыцарей поступил ко мне на службу, буквально через несколько дней после того, как лорд Роберт передал мне Эрнфорд. Когда я встретил его, он, единственный сын виноторговца из Рудума, изгнанный из дома отцом-пьяницей, попрошайничал у дверей лондонских пивных. По какой-то причине три парня, его ровесника, невзлюбили его: может быть, он чем-то оскорбил их, а может, они просто искали возможности подраться. Какое-то время он справлялся с ними, ударив одного коленом в пах и бросив его на землю; укусив за руку второго и расквасив нос третьему. Однако в конце концов, они набросились на него все вместе и прижали к стене. Если бы я тогда не разогнал их, драка могла закончиться переломами или чем похуже. Тем не менее, не имея никакой подготовки, он показал себя свирепым бойцом, и я понял, что под его юной внешностью скрывается гордая вспыльчивость и верное сердце.

То ли мне стало жаль его, то ли он напомнил мне меня самого в юном возрасте, но я взял его. Среди мужей благородного происхождения бытовало мнение, что мальчик, не ездивший верхом и не начавший практиковаться с мечами до двенадцати лет, годился только в священники. Тем не менее, я встал на путь меча в возрасте четырнадцати лет, и в моей жизни все сложилось неплохо. Турольду, по его подсчетам, было семнадцать, впрочем, точно он не знал. Будучи крепким парнем, он в придачу оказался и талантливым всадником с врожденным пониманием лошадей: даже более опытным, чем многие мужчины вдвое старше него. Радуясь новым знаниям, он каждый свободный час проводил на учебном дворе, отрабатывая выпады и наскоки на соломенном чучеле. Уже через несколько месяцев он вовсю использовал эти навыки на валлийцах, которые совершали набеги на мои земли.

Неужели все это было так давно? Трудно поверить, что я знал Турольда чуть больше года, мне казалось, прошло полжизни. Но если Понс и Серло восприняли его смерть так тяжело, я чувствовал только странное онемение.

Наконец, через несколько часов наше войско остановилось. К счастью, мы не обнаружили никаких признаков вражеских разведчиков, и потому позволили себе небольшую передышку, чтобы отдохнуть и решить, что делать дальше. И все же, мы находились среди полей в нижней части глубокой долины, где местность не могла дать нам естественной защиты. Единственной причиной нашей остановки было то, что люди стали просто падать от изнеможения. Чем раньше мы сможем двинуться дальше, тем будет лучше.

Я пошел искать черно-золотое знамя. Выжившие рыцари лорда Роберта отделались, на первый взгляд, порезами и ссадинами, кое-кто лишился зубов. И все же их было заметно меньше, чем в тот день, когда я последний раз видел их в Шрусбери.

Несколько мужчин уставились на меня холодным взглядом и сплюнули на землю, когда я проходил мимо.

— Ты, — сказал один из них, поднимаясь, чтобы заступить мне дорогу. Я узнал широкого в плечах и резкого в манерах Анскульфа, командира рыцарей Роберта. — Чего тебе надо, Танкред?

Мы уже несколько раз встречались годом ранее. Я не особенно любил его, а теперь он понравился мне еще меньше. Как всегда, от него исходил густой запах бычьего навоза, в кармане он его носил, что ли? Он был на несколько лет старше меня, и страшно возмущался тем, что нас с Эдо и Уэйсом так щедро наградили после Эофервика, в то время пока он все еще оставался без земли и чести, которую могла ему дать собственная усадьба. Я отлично помнил это обстоятельство, потому что он успел не раз и не два высказать мне свою обиду.

— Я хочу поговорить с лордом Робертом, — сказал я. — Дай пройти.

— Тебе здесь не рады. Это из-за тебя Урс, Адсо, Теселин и другие лежат сейчас мертвыми.

Я поразился его тону. Мне было знакомо только одно имя, и я попытался представить себе этого Урса; через некоторое время его поросячья физиономия всплыла в моей памяти.

— Из-за меня? О чем ты говоришь?

— Оставь его, Анскульф, — сказал лорд Роберт. Он шагнул ко мне с усталым и печальным лицом. — Я сам с ним поговорю.

Но Анскульф не собирался отступить легко.

— Милорд, этот человек…

— Хватит, — резко прервал его Роберт. — Танкред, идем со мной.

Я следовал за ним, пока мы не вышли из зоны слышимости рыцарей, хотя она продолжали обстреливать меня насмешливыми взглядами, и я еще мог уловить обрывки их разговора. Они громко обсуждали, какой шлюхой была моя мать, и дочерью шлюхи, к тому же; о том, что по слухам я больше предпочитаю общество мужчин, а не женщин: все это, несомненно, предназначалось для моих ушей и должно было спровоцировать меня на драку.

— Они злятся, — небрежно заметил Роберт. — Их братья по оружию мертвы, и им надо кого-то обвинить в этом.

— Тогда им лучше винить тех, кто нанес смертельный удар, — ответил я. — Чем я могу быть виноват в их смерти?

Слова прозвучали более язвительно, чем я предполагал, и я заметил, что они больно ранили Роберта. Мгновение мне казалось, что он хочет прогнать меня, но после минутного колебания он просто покачал головой.

Мы продолжали идти, пока не вышли к волчьему знамени, врытому в землю у края одного из пастбищ. К моему приходу вокруг Гуго д'Авранша собралось немало зрителей, среди которых я узнал многих баронов из зала в Шрусбери. Их лица пылали от гнева, в то время как молодой граф пытался перекричать их, требуя порядка.

При моем приближении все они замолчали и по очереди развернулись, чтобы направить свои взгляды на меня.

— Наконец он решился показать свое лицо, — высказался один из них. — Бретонец, из-за которого была пролита нормандская кровь.

Я чувствовал себя, словно в суде, обвиняемым за неизвестный мне проступок.

— Что? — спросил я, но казалось, никто не собирается мне отвечать.

Волк смотрел на меня с каменным лицом и странной для его молодости уверенностью, как будто я неизвестным образом должен был догадаться сам. Как будто я настолько глуп, что не вижу очевидного.

— Он норманн не меньше любого из вас, — сказал Роберт. — И потому, если вы не можете сказать ничего полезного, вам лучше будет придержать язык.

Один из баронов толкнул меня в плечо, когда мы прокладывали путь через толпу. Даже через много часов после битвы кровь во мне еще не остыла. Боль поражения была еще настолько свежа, что и малого повода было достаточно, чтобы мой гнев прорвался на поверхность еще раз. Недолго думая, я толкнул его в ответ. В следующее мгновение он выхватил нож, а я свой, и мы злобно уставились друг на друга.

— Уберите оружие, — рявкнул Вольф. — Сейчас не время для грызни.

— Я уберу, как только он извинится, — сказал я, глядя в холодные голубые глаза того, кто посмел поднять на меня руку.

— Извиниться? — фыркнул он. — Перед человеком, из-за которого погибли мои лучшие рыцари? Это твое безрассудство привело нас всех в ловушку. Было бы гораздо лучше, если бы мы предоставили тебя с твоими валлийскими приятелями твоей судьбе.

— Если бы вы оставили меня? — спросил я, нахмурившись. — Что ты имеешь в виду?

Я взглянул на Роберта, но он отвел глаза.

— Я не должен был идти и спасать твою жалкую шкуру, — сказал граф Гуго. Его голос звучал хрипло, но в нем явственно слышалось разочарование. — Ты не должен был выходить на бой против целого войска. Если бы ты не сплоховал с засадой, мы могли бы заставить их встретиться с нами на более удобных для нас позициях.

— Тогда зачем вы пришли? — требовательно спросил я. — Скажите мне. Если то место не давало вам никаких преимуществ, зачем тогда вы вообще рисковали своими людьми?

— Из-за твоего сеньора. Это он убедил меня встретиться с врагом в бою, чтобы сразу покончить с Бледдином и Риваллоном. Если бы не он, ты бы не стоял сейчас здесь, так что имей уважение и будь благодарен за то, что ты и часть твоих людей еще живы, в то время как многих уже нет с нами.

Его огненный взгляд прожигал меня насквозь, но я не отвел глаз. В конце концов, он отвернулся, качая головой. Над толпой повисла тишина, никто не решался заговорить первым.

Наконец лорд Роберт нарушил молчание, спросив:

— Что же мы теперь будем делать?

— Мы вернемся в Шрусбери и приготовимся встретить врага там, — ответил Вольф.

— Вы собираетесь отступить? — поразился я.

— Мы не выдержим новую битву, — возразил Вольф. — А уверенность противника возрастет после победы. Как только новость распространится, под его знамена соберется еще больше людей. Вскоре они выступят снова.

— Один из их королей лежит мертвым на поле Мехайна, — сказал я. Если мы собираемся сразиться с ними, это нужно делать сейчас, прежде чем они получат возможность сплотиться и увеличить свою численность.

— Посмотри вокруг, Танкред, — сказал Гуго, огонек раздражения блеснул в его глазах. — Посмотри на лица людей. Как ты думаешь, сколько из них хочет драться снова? Они потеряли друзей и братьев, и давно не ели к тому же. Как долго они смогут сражаться на пустой желудок?

При отступлении нам пришлось отказаться от тяжело нагруженных мулов, которые несли наши палатки и провизию. Мы сумели сохранить небольшое количество вьючных лошадей только за счет того, что быстро перерезали ремни седельных мешков. Среди них были и мои лошади, и я испытал облегчение, когда увидел, что надежные Снокк и Снебб смогли не только спастись сами, но и выполнили свой долг; обоим удалось отделаться синяками и царапинами, рваными туниками и грязью на лицах.

— Мы продолжим наш рейд, — сказал я, приходя в отчаяние. — Добудем себе провиант в валлийских деревнях. Как только люди отдохнут и насытятся, мы сможем атаковать Бледдина снова. У нас осталась большая часть копейщиков, они все годятся для сражения.

Я оглянулся, пытаясь воодушевить баронов и найти сочувствие в глазах тех, кто не так давно поддержал меня в замке. Напрасно. Они молча и отстраненно смотрели на меня, сложив руки на груди. Многие начали уходить, отворачиваясь от меня то ли в смущении, то ли с отвращением, я не мог разобрать. Я уже чувствовал, что дело мое проиграно, но почему-то не мог остановиться.

— Да, — повторил я, возвысив голос, — Мы можем выступить еще раз, противник не ожидает, что мы еще раз атакуем его на его же земле.

Я замолчал только когда увидел, что Роберт качает головой, словно в предупреждение. Они победили, я отступил. Впервые после битвы я чувствовал полное опустошение, руки налились свинцовой тяжестью, в груди образовалась сосущая пустота.

— Возвращайтесь к своим людям, — обратился Волк к баронам. — Ешьте, что найдете, постарайтесь отдохнуть. Через час мы выступаем.

Я шел назад, когда валлийский капеллан, невысокий человек по имени Ионафал, заметил меня и позвал туда, где сидели его соотечественники. Священник только что закончил исповедовать Маредита и дал ему причастие Святых Даров из сумки, что носил под мантией. Его господин недолго задержится в этой жизни, сказал он мне, если я хочу поговорить с ним, то сейчас последняя возможность.

В суматохе нашего бегства из боя и за всем, что случилось позднее, я совсем забыл о нем. Когда я подошел к нему, он был бледен, как снег, казалось вся кровь отхлынула от его лица. Он не мог унять дрожи, хотя день был далеко не холодный. Его люди сняли свои плащи, плотно укутав его в меха. Маредит был моим ровесником, но сейчас выглядел гораздо старше.

— Танкред, — сказал он, увидев меня.

Его голос звучал не громче шепота, он едва мог держать глаза открытыми, но, по крайней мере, узнал меня. Теперь, когда я сидел рядом с ним, слова покинули меня.

— Вы хорошо сражались, — сказал я. — Ты и твой брат.

— Недостаточно хорошо, — сказал он, и ему удалось даже улыбнуться, хотя улыбка быстро сменилась слезами в глазах. — Если бы хорошо, то Итель был бы жив, узурпаторы лежали мертвыми, а мы праздновали бы победу.

Я с волнением взял его за руку. Его ладонь была влажной от пота и горячей от лихорадки.

— Ты был верным союзником, Танкред, и я благодарю тебя.

Его лицо исказилось от боли, и он закашлялся: сухой, отрывистый звук, который говорил, что его время приходит.

— Отдыхай, — сказал я ему. — Береги силы.

Его вассалы толпились вокруг, и я прошел сквозь их ряды. Лучше Маредиту провести свои последние мгновения с ними: с людьми, которые были рядом с принцами все эти годы, с их верными спутниками, которые предпочли следовать за ними в изгнание, но не согнуть колени перед захватчиками. Кроме того, я видел слишком много смертей в этот день, и не желал наблюдать их больше. Насколько я помнил, только при Гастингсе мы понесли столь тяжкие потери.

Я не долго знал валлийских братьев, но пришел к мнению, что успел сродниться с ними. Да, они были амбициозны и упрямы, и как люди высокого происхождения часто высказывали свои мысли с откровенной прямотой. Но даже за эти качества я научился уважать их не меньше, чем за бесстрашие и воинскую доблесть, потому что узнавал те же черты в себе.

Вот почему, когда в конце концов пришли новости, что Маредит скончался, холод проник в мое тело, просочился до мозга костей и охватил всю мою душу. Ибо я знал, что то же самое легко могло случиться со мной.

* * *

Несмотря на сложную местность, ехали мы быстро. Хоть граф Гуго и назвал наших людей слишком усталыми и голодными для сражения, гнал он их почти без остановок.

В тот день мы несколько раз замечали отряды вражеских всадников, преследующих наш арьергард, хотя они редко подходили ближе, чем на пару миль. Волк с Робертом отправляли конных рыцарей преследовать их в надежде, что тем удастся убить или захватить нескольких, но это нам ни разу не удалось. Враг был слишком быстр и либо исчезал под кровлей густого леса, либо, оказавшись на открытой местности, раскалывался на мелкие группы и рассыпался в разных направлениях, так что наши люди уже не могли гнаться за ними. Ни один из этих отрядов не имел намерения сойтись с нами в открытом бою. Их задачей было держать нас в постоянном напряжении и не давать разжиться провиантом; они преуспели в обоих целях. Так что раз за разом наши охотники возвращались с пустыми руками.

За все время отступления Волк не сказал мне ни слова. Впрочем, он вообще мало говорил, все свое время проводя в авангарде армии и целеустремленно задавая темп. Его лицо, когда он позволял его увидеть, было искажено от ярости. Я не сомневался: он размышлял о том, что скажет, когда мы достигнем Шрусбери. Потому что именно он должен был изложить историю нашего поражения ФитцОсборну, и я не завидовал этой его миссии.

* * *

Тьма еще царствовала над землей, когда мы въехали в городские ворота на следующее утро. Мы шли всю ночь, несмотря на то, что многие были близки к истощению и, полумертвые, продолжали идти вперед только под воздействием проклятий и угроз своих лордов. Посланники были отправлены вперед с вестью к ФитцОсборну, но он не встречал нас у городской стены, а, как нам сообщили, ждал в своих покоях в замке. Волка и Роберта почти сразу вызвали к нему, но не было ни слова, желает ли он видеть меня тоже.

— Не сомневаюсь, что скоро он захочет услышать и тебя, — сказал Роберт, — но сейчас тебе лучше подождать и постараться отдохнуть. Один Бог знает, как мы все в этом нуждаемся.

— Вы хотите, чтобы я молчал, в то время как Волк будет обвинять меня во всем случившемся?

— Конечно, графу Гуго разрешат изложить свою версию истории, но я знаю ФитцОсборна лучше, чем большинство людей; он обязательно выслушает тебя. Он поймет, что это не твоя вина. Ты не мог знать, что валлийцы устроили засаду.

— Волк смотрит на дело иначе, — кисло заметил я. — Он высокомерный и испорченный юнец, который заботится только о себе. Единственная причина, по которой ему позволяют говорить, это его богатая семья.

Роберт устремил на меня строгий взгляд.

— Я понимаю, что ты злишься, — сказал он. — Ни один из нас не желал такого исхода. Но ты ничего не выиграешь, заимев себе такого врага, как Гуго.

— Я злюсь, потому что вчера было убито много людей, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Среди них один из рыцарей моего Дома и Итель с Маредитом. Они были хорошими воинами и не заслуживали смерти.

С этим я отвернулся и пошел прочь. Нам больше нечего было обсуждать. Я вообще не хотел ни с кем говорить. Мне нужно было время, чтобы побыть наедине с собой, собраться с мыслями и решить, что я хочу сказать ФитцОсборну, когда он пошлет за мной.

* * *

Мне удалось отдохнуть, хоть и недолго, потому что до рассвета оставалось всего несколько часов. На рассвете я поднялся на холм, чтобы посмотреть через лагерь на запад, где дальние холмы начинали сиять золотом, как только первые лучи солнца падали на их склоны. Где-то среди них затаились Бледдин и Эдрик; вскоре они выступят в поход, и один Бог знает, что случится тогда со всеми нами.

Я все еще сидел там, погруженный в свои мысли, когда меня нашла Беатрис. Они приехала без сопровождающих, с одной только девочкой Папией, которая ждала с лошадью невдалеке.

— Полагаю, вас послал ваш брат, — сказал я вместо приветствия.

Она не обиделась на мою грубость, как можно было ожидать, по крайней мере, имела осторожность не показать этого. По правде говоря, я почти не спал, так что за прошедшую ночь мой гнев едва ли остыл.

— Нет, он не посылал, — сказал она. — Когда я услышала о произошедшем, я подумала, что ты, возможно, захочешь поговорить с кем-нибудь. Я нашла твоих людей, они точили мечи, но не знали, куда ты ушел.

— И вы пошли искать меня?

— Ты бы предпочел, чтобы я не приходила?

Я не был уверен, испытываю ли я раздражение или благодарность, так что решил остановиться на последнем. Пожалуй, я был рад компании. В Эрнфорде меня бы утешила Леофрун, или я поговорил бы с отцом Эрхембальдом. Здесь же, в окружении всех этих отчужденных лиц и людей, затаивших на меня обиду, я чувствовал себя одиноким, как никогда раньше.

— Нет, — сказал я уже спокойнее. — Я рад, что вы пришли.

Она уселась рядом со мной на влажную от росы траву и аккуратно обернула ноги юбками.

— Ты, наверное, рад будешь узнать, что граф Гуго покинул нас.

— Я уже слышал.

Он ушел незадолго до того, как я поднялся, и мало кто видел его уход. В Честере случилась беда, его горожане восстали против графского управляющего. Причиной стало то, что его рыцари избили и посадили в тюрьму городского рива.[21] Ему отрубили руку за то, что он позволял торговцам на рынке использовать старое серебро: монеты с именем узурпатора Гарольда. Когда вооруженные горожане столкнулись с рыцарями на улицах, кровь пролилась с обеих сторон, и сейчас гарнизон был заперт в замке, держа оборону и отчаянно нуждаясь в помощи. Было ли это событие истинной причиной ухода Волка, или между ним и графом ФитцОсборном во время последней встречи все-таки имела место ссора, никто не знал.

— Роберт сказал, что у тебя с графом были некоторые разногласия, — сказала Беатрис.

Я рассмеялся, хотя не чувствовал никакого веселья.

— Это не самое подходящее слово, полагаю.

— Ты должен быть рад его уходу.

Честно говоря, мои чувства были довольно противоречивы. Несмотря на мою обиду, я был слишком хорошо осведомлен о трудностях, которые причинил нам его внезапный отъезд. Он забрал с собой больше половины своих рыцарей и почти столько же пехотинцев: почти четыре сотни копий. Лишиться четырехсот бойцов было для нас неслыханным расточительством.

— Я не знаю, — сказал я, и это была правда. — Я не доверяю ему, но сколько у нас шансов защитить Шрусбери без его людей?

— Уже говорят, что некоторые бароны тоже могут дезертировать. Увидев, как Волк уезжает, чтобы защитить свое имущество, многие начали думать о том же самом.

Я с отвращением фыркнул и покачал головой. Это последнее, что следовало делать верным вассалам короля. Теперь все, за что мы так тяжело боролись четыре последних года, грозило разлететься в щепки.

— Можно ли обвинять их? — спросила Беатрис. — Как и ты, они потеряли часть своих лучших воинов и преданных слуг. Если они останутся сражаться, то лишатся всех остальных.

— Но если они уйдут, то тем самым упростят задачу для врага, который передавит их всех по очереди в их имениях, как тараканов, после того как расправится с нами здесь.

Я сам удивился горечи, с какой прозвучали эти слова. Ведь совсем недавно я сам разделял их страхи и с такой неохотой оставил место и людей, которые стали мне родными за последний год. Что же изменилось? Случилось ли это от того, что я своими глазами увидел угрозу, нависшую над королевством? Или я искал мести за смерть Турольда, Ителя, Маредита и всех остальных?

— И все же, как ты можешь быть уверен, что враг придет? — спросила Беатрис. — Ведь они тоже сильно пострадали в бою. Погиб один из их королей.

— Именно поэтому они и придут. Бледдин хочет отомстить за брата и всех своих соотечественников, и он не успокоится, пока мы все не умоемся кровью.

И, конечно, был еще Эдрик вместе с остальными английскими мятежниками, которые шли под валлийским знаменем. Они по-прежнему жаждали вернуть утраченные земли и не собирались останавливаться ни перед чем, чтобы покончить с нами.

Какое-то время мы сидели молча. Я не знал, что еще сказать, она, казалось, тоже. Солнце скользило по крышам домов внизу и играло золотыми бликами в воде. Даже несмотря на ранний час я чувствовал, как нагревается моя спина, и теплый запах поднимается от земли.

Через некоторое время Беатрис попросила:

— Расскажи мне об Эрнфорде.

— Что вы хотите узнать?

— Ничего, — сказала она. — И все. О земле, о людях. Каково жить в тех местах, так близко от Вала?

Она впервые спросила меня о моем поместье. Я покосился на нее, пытаясь понять причину столь внезапного интереса. Потом вздохнул и закрыл глаза.

— Это особенное место, — начал я. — Честно говоря, я уже не понимаю, как можно жить где-нибудь еще. Зал стоит на насыпи над рекой, вокруг золотятся поля пшеницы и ячменя, на склонах холмов пасутся овцы. Мы ловим рыбу в запруде и ставим ловушки на зайцев в лесу. Вся моя жизнь там.

— Я бы очень хотела увидеть его когда-нибудь.

— Увидев его хоть раз, вы уже никогда не захотите его покинуть. Даже зимой, когда земля замерзает, ветер рвет солому с крыш, а снег и грязь делают дороги непроходимыми. — Я улыбнулся, казалось, впервые за долгое время. — На рождество свинопас Гарульф подарил мне своего самого жирного хряка. Мы забили его во дворе и жарили над очагом в моем зале. Пришла вся деревня, и мы, как короли, объедались мясом три дня, пока не осталось ничего, кроме костей. Было пиво и были танцы; весь зал был освещен факелами и огонь горел ночи напролет.

— Ты счастлив там. — Это прозвучало почти как вопрос.

Я пожал плечами.

— Это мой дом. Если бы вы спросили меня год назад, смогу ли я найти где-нибудь покой, я, наверное, рассмеялся бы. Теперь я знаю, что в этом маленьком поместье я счастлив. У меня есть моя Леофрун, и, если все будет хорошо, скоро у нас будет ребенок.

Точнее, через месяц. Я мог только надеяться, что успею вернуться обратно, когда придет ее время, хотя с каждым днем эта надежда казалась все более и более призрачной.

— Леофрун? — спросила Беатрис, нахмурившись.

Я забыл, что она еще не знает. И не было лучшего времени, чем сейчас, сказать ей правду.

— Моя женщина. Она была со мной почти год.

Беатрис быстро опустила глаза, но я заметил, как покраснели ее щеки. Внезапно она показалась мне моложе своих двадцати одного года.

— Я не знала, — пробормотала она.

— Мне следовало сказать вам раньше. Простите.

Она резко махнула рукой, словно отстраняясь от меня. Я не знал, что могу еще сказать, наверное, она тоже, потому что без дальнейших слов она поднялась на ноги и оставила меня в одиночестве.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда в полдень наконец прибыл гонец от ФитцОсборна, я купался в реке: пытался смыть накопившуюся за неделю грязь, пот и кровь с моей одежды и кожи, а вместе с ними память о битве и черную тоску по Турольду.

Я заметил посланника, когда он был еще далеко: ехал вдоль берега, будучи направлен в мою сторону группой мальчиков, упражнявшихся на краю лагеря на деревянных мечах. Он был немного моложе меня, с улыбчивым лицом и жестким взглядом.

— Танкред из Эрнфорда? — спросил он, останавливаясь и глядя на меня с высоты своего коня.

Глядя на него, я ладонью прикрыл глаза от солнца.

— Это мое имя, — ответил я. — Чего тебе надо?

— Лорд Гийом хочет говорить с тобой сейчас.

Не раньше, чем я закончу, подумал я, хотя ничего не сказал вслух. Вместо этого я кивнул, повернулся к нему спиной и плеснул в лицо горсть холодной воды.

— Немедленно, — добавил посланник, возможно решив, что я не понял его должным образом. — Он ждет тебя в замке, в своем зале.

Похоже, он был человеком, которому нравится звук собственного голоса, который привык, чтобы его слушали и подчинялись беспрекословно.

— Я услышал тебя, — ответил я, растирая подмышки лоскутом мокрой ткани. — Можешь передать своему господину, что я буду, как только смогу.

Гонец ответил мне неодобрительным взглядом; но если он думал, что я сейчас все брошу и поспешу в крепость, я был вынужден его разочаровать. Вскоре он уехал, наверное, для того, чтобы сообщить своему господину о моей дерзости.

Если ФитцОсборн хочет поговорить со мной, пусть наберется терпения. Он заставил меня ждать довольно долго, пусть немного потерпит сам. В любом случае, мне не следует являться ко второму человеку в королевстве с влажной кожей и мокрыми волосами, как едва не утопшая мышь. К счастью, утро было теплым, небо безоблачным, солнце ярким, и вскоре я высох. Накинув мою еще мокрую одежду для просушки на холст палатки, я надел свободную тунику и клетчатые штаны, и как всегда, затянул на поясе пряжку ремня с мечом в ножнах.

Вскоре я уже ехал через ворота замка. Над ними развевались шпалеры, окрашенные в белый и малиновый цвета ФитцОсборна, указывавшие, что он официально принял на себя командование замком взамен прежнего кастеляна Роже де Монтгомери.

Я оставил Найтфекса на попечение одного из замковых конюших и направился в дальний конец двора, где стоял Главный Зал. Слуги катили бочки со склада в кухню, другие, которым сегодня меньше повезло с работой, лопатами кидали конский навоз в большие корзины, над ними роились тучи золотистых мух. Из кузницы слышался равномерный стук железа по железу, на тренировочной площадке щиты трещали под деревянными дубинками, за забором ревели и фыркали волы.

— Лорд Гийом у себя в солярии, — сказал слуга у дверей внутренних палат, когда я назвал свое имя. — Он не привык ждать. Он звал вас полчаса назад и теперь, скажу вам, он в плохом настроении.

Я поблагодарил человека за его любезное предупреждение, потом он подвел меня к лестнице, где и оставил. Из приоткрытой двери солярия по полу тянулась длинная дорожка света. Я постучал и вошел.

Ставни были сняты, но в комнате все равно было душно. Толстые ковры покрывали половицы, а стены украшали богато вышитые гобелены со сценами, как мне показалось, свадебного пира. В длинном зале за длинным столом, уставленным всевозможными блюдами, сидел лорд; он широко раскинул руки, словно в знак приветствия, рядом с ним улыбалась его невеста в голубом платье. Вокруг них слуги разносили чаши с супами, блюда с дикой птицей и позолоченные винные кубки; жонглеры танцевали, а менестрель играл на арфе.

В дальнем конце комнаты, глядя в открытое окно и сцепив руки за спиной, стоял ФитцОсборн. К окну был придвинут круглый стол, а на нем стоял кувшин и кубок зеленого стекла, искусно украшенный золотой решеткой, наполовину полный, как мне показалось, вином. Он не пошевелился, даже услышав звук закрывающейся двери.

— Милорд, — сказал я. — Вы хотели меня видеть.

— Ты опоздал, — как всегда, он был краток.

— Я пришел, как только смог, — ответил я так же коротко.

Он не отвернулся от окна.

— Когда я вызываю тебя к себе, ты должен не упираться, а просто выполнять приказ. Ты понял?

Я прикусил язык, зная, что если только приоткрою рот, то выплесну все разочарование и неприязнь, которые могут мне дорого обойтись в будущем. ФитцОсборн не стал повторяться, вместо этого он молча ждал моего ответа. Когда стало ясно, что ответа не последует, он повернулся ко мне.

— Это сын Мале научил тебя дерзости? Сеньору лучше позаботиться о том, чтобы его вассалы понимали значение послушания. Истинный лидер должен следить, чтобы они не забывали своего места. Но теперь Роберту придется хорошо потрудиться, чтобы завоевать уважение своих людей. Если оно рухнет, нас уже ничто не спасет.

Последние слова он пробормотал почти себе под нос. Что он имел в виду?

— Милорд… — начал я.

— Предупреждаю тебя, Танкред Динан, — резко остановил он меня. — Опасайся сделать из меня врага. Я говорю с королем Гийомом. Если бы я захотел, я мог бы лишить тебя земель, изгнать за море и даже больше. Так что если собираешься сейчас что-то сказать, сначала подумай и выбирай слова с осторожностью.

Он посмотрел мне в глаза, его лицо выражало брезгливость, словно он смотрел на вошь: неприятную и надоедливую, но которую легко раздавить. Я уловил запах вина в его дыхании: острый и кислый, слабый, но достаточно заметный. Сколько он успел выпить до моего прихода?

— Нет? — Он приподнял брови в притворном удивлении. — Очень хорошо. — ФитцОсборн начал расхаживать по комнате. — Я не глупый человек, Танкред, но не настолько терпелив, чтобы прощать неуважение к себе. Считай, что на этот раз тебе повезло, но не рассчитывай, что я буду так же добр в следующий раз.

— Да, милорд.

Он кивнул, казалось бы, довольный, и когда заговорил снова, его голос звучал мягче:

— Я не возлагаю на тебя ответственность за то, что случилось в Уэльсе, и считаю, что Гуго не прав в свох обвинениях.

— Спасибо, — ответил я.

По крайней мере, хоть какое-то облегчение.

— Я не ищу благодарности. Я говорю это только для твоего спокойствия. — Он вздохнул. — В любом случае, все это дело прошлое, теперь нам предстоит решить более насущные вопросы. Мы должны сохранить свою ненависть для врага, а не тратить ее на друзей. Это не принесет нам ничего хорошего, только разрознит наши ряды, когда враг почти на пороге нашего дома.

— Есть вести о передвижении валлийцев?

— Пока нет, — сказал ФитцОсборн. — Я разослал самых быстрых разведчиков по всей долине Северна и устроил сигнальные костры отсюда до самого Вала; их зажгут при первом появлении врага. Однако, до сих пор никаких признаков вражеской армии на нашей земле не было.

Мы видели несколько таких маяков, когда спускались по долине Северна к Шрусбери. В лучшем случае они могли предупредить нас за два дня, в худшем — за несколько часов; так что часовые на башне, должно быть, проводили все время в ожидании черного дыма над западными холмами.

— Рано или поздно они явятся, — заметил я. — Они знают, что мы ослаблены и захотят воспользоваться своим преимуществом, прежде чем мы сможем получить подкрепление из Лондона.

ФитцОсборн покачал головой и повернулся к окну.

— Подкрепления не будет, — тихо сказал он.

— Что вы имеете в виду?

— Вчера утром к нам прибыл курьер из южных графств с сообщением, что люди в Девоншире и Сомерсете восстали и даже разослали своих посланников, чтобы бунтовать народ по всему Уэссексу. А наши враги в Бретани и графстве Мэн, как говорят, сговорились против нас с французами.

Он почти выплюнул имя моей родины. Многие уже позабыли, когда Бретань воевала с Нормандией в последний раз, но хотя войны давно прекратились, старая вражда между двумя народами не совсем умерла. Может быть, ФитцОсборн забыл, с кем говорит, а может быть, сделал это преднамеренно, чтобы напомнить мне о моем месте. Честно говоря, я давно уже перестал думать о себе, как о бретонце, так много лет прошло со дня моей юности, когда я поступил на службу господину, принесшему клятву верности нормандскому герцогу. Не то, чтобы мои враги забывали попрекнуть меня моим происхождением — я давно не обращал внимания на подобные оскорбления. Но знатные люди, вроде Гийома ФитцОсборна, позволяли это себе крайне редко.

— Мэн и Бретань всегда мутят воду, милорд, — сказал я. — Это ничего не значит.

— Может быть и нет, — ответил он. — Но это не все. Уже сейчас к нашим берегам направляется датский флот в три сотни кораблей.

— Три сотни? — повторил я.

Этот флот превышал наш собственный четыре года назад.

— Эти слухи принесли нам купцы, во всяком случае те, которым мы платим, так что они вызывают больше доверия, чем остальные.

Триста кораблей. Эта цифра казалась неправдоподобно огромной. Это означало, что на них может плыть около пятнадцати тысяч человек, и мы могли ожидать, что по крайней мере, половина из них будет воинами. По сравнению с ними наши собственные силы в Шрусбери казались песчинкой на берегу. И самым неприятным было то, что, судя по моему опыту, каждый датчанин стоил двух англичан, потому что они были родом с самого холодного и ветреного побережья Немецкого моря, где люди вынуждены сражаться с соседями за каждый клочок земли, чтобы не голодать. Они были известны своей звериной жестокостью в бою и держали в страхе весь христианский мир от ледяных островов к северу от Британии до иссохших под знойным солнцем земель восточного императора, где некоторые из их лучших воинов служили в его личной гвардии. В прежние времена они уже не раз завоевывали это королевство. Теперь они шли сюда снова: вторжение, которого мы ожидали больше года. Многие уже перестали верить, что это когда-нибудь произойдет. Всю зиму мужчины шутили о датчанах и их короле Свене, чьи угрозы всегда заканчивались пшиком.

Однако, теперь, когда угроза стала явной, я обнаружил, что в мою душу закрадываются сомнения, которые я не в силах побороть. Только не сейчас, когда у нас достаточно проблем здесь, в Марке. Кроме того, я не мог забыть, что где-то на Севере ждет Этлинг, о чьих планах можно было только догадываться, так мало нам было известно о нем.

— Они, скорее всего, высадятся на юге и попытаются захватить Лондон, как это сделали мы в свое время, — продолжал ФитцОсборн. — Король Гийом поспешил вернуться из Нормандии и сейчас разбил лагерь в Вестминстере. Он не может позволить городу пасть. Вот почему ему нужен каждый здоровый мужчина, которого он сможет завербовать в южных графствах, каждый шлем с кольчугой, топор и даже вилы, чтобы отбить датчан.

— Тогда нам следует сделать то же самое, — предложил я. — Мы должны поднять фирд не только вдоль Вала, но по всей Мерсии.

Фирдом называлось крестьянское ополчение, собранное графами и шерифами; боевые сотни в нем формировались из земляков и родственников. Конечно, эти мужчины были не воинами, а крестьянами, по большей части не способными отличить один конец копья от другого, и было бы глупо полагаться на их умение и стойкость со щитом в стене. Я предложил созвать фирд не ради их боевого умения, а только для увеличения нашей численности.

— Мы можем призвать их, но это не значит, что они придут, — сказал ФитцОсборн. — И у меня не так много людей, чтобы я мог разослать их по графствам для раздачи повесток, не сейчас, когда противник может появиться в любую минуту. Ситуация в Уэссексе отличается от нашей, там люди ненавидят и боятся датчан. Мерсийцы же не захотят воевать с соотечественниками. Если они и соизволят поднять копья, то только для того, чтобы перебежать на сторону Эдрика и воевать рядом с теми, кто уже присоединился к нему раньше.

— Что же тогда? Если король не пришлет нам людей, с кем мы будем защищать Шрусбери, не говоря уже обо всей остальной Марке?

Он не ответил. Конечно, он был близким другом короля и одним из самых доверенных его советников; эти двое знали друг друга еще со времен юности, потому что оба воспитывались при графском дворе в Нормандии. Раз король оставил без поддержки своего самого верного слугу, это было неоспоримым доказательством, насколько серьезной он считает датскую угрозу.

Около стола стоял стул, и ФитцОсборн упал на него, спрятав лицо в ладонях и испустив разочарованный вздох, больше напоминавший стон.

— Все так плохо, милорд? — спросил я.

— Враги наступают со всех сторон, а мы только и делаем, что лаемся и грыземся друг с другом, как стая дикий зверей. — Он показал головой и болезненно поморщился. — Как стая волков, — пробормотал он.

На мой взгляд, это замечание могло относиться только к одному человеку. Возможно, именно из-за него ФитцОсборн пребывал в таком плохом настроении.

— Вы говорите о графе Гуго? — уточнил я. — Я слышал, сегодня утром он вернулся в Честер.

Он резко вскинул голову, словно я подслушал его мысли. На самом деле, эту связь было очень легко установить.

— Гуго, — сказал он с тяжестью в голосе. — Он предпочитает воевать только за собственные интересы. Все его самомнение и вера в собственную исключительность не может скрыть того факта, что он всего лишь мальчишка, вздорный ребенок. Он всегда поступает по-своему, не принимая советов и не слушая никаких доводов. И все это в ущерб общему делу, как сейчас, когда он оставил нас без четырехсот копий, в которых мы так нуждаемся.

— Говорят, что некоторые из баронов собираются последовать его примеру, — я вспомнил слухи, переданные Беатрис. — Они хотят покинуть лагерь и вернуться в свои усадьбы.

— Думаешь, я этого не знаю? Думаешь, у меня нет людей в лагере, и я собираюсь полагаться на обрывки слухов, что ты можешь мне принести?

— Я не имел в виду, что вы не знаете.

— Ну, конечно, нет, — согласился он с легким сарказмом. — К счастью, я отлично знаю всех этих баронов, и в ближайшее время объясню им, насколько они заблуждаются.

— Но, милорд, — сказал я, пытаясь сдержать разочарование, — их наказание станет еще одной причиной отказаться от нас. Не лучше ли будет успокоить их обещаниями золота, серебра и всего остального, что они надеются получить от войны?

— Я разберусь с ними по собственному усмотрению, — отрезал он. — Я не нуждаюсь в твоих советах.

Тогда зачем он вообще вызвал меня сюда, если не собирался ни наказывать, ни искать совета и поддержки, подумал я? Может, он забыл?

— Всего этого можно было бы легко избежать, — с горечью произнес он. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. — Я надеялся, что отправив диверсионную армию за Вал, смогу справиться с Эдриком и валлийцами до того, как они соберут свои войска. Теперь вместо этого я вынужден сидеть здесь и ждать, когда они явятся к нам, и молить Бога, чтобы у нас было достаточно сил отбиться.

— Мы найдем способ, — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Когда придет время, они побегут от нас за Вал с поджатыми хвостами. Мы устроим им такую бойню, какой они никогда не видели.

Возможно, я говорил это себе, потому что ФитцОсборн не слушал. Наверное, он полностью ушел в свои мысли, так как продолжал:

— Враги обложили нас со всех сторон, дразнят и готовятся наброситься на нас, а мы бессильны сделать что-либо вообще!

Его глаза вспыхнули яростью, когда он со всех сил хлопнул кулаком по столу так, что стеклянный кубок опрокинулся. Стиснув зубы, он схватил и кубок и кувшин и запустил их в стену, откуда они разлетелись осколками, разбрызгивая повсюду алые капли.

Впрочем, это его не удовлетворило. Он вскочил с места, ухватился за край стола и с треском опрокинул его, а затем, выругавшись, снова повернулся к окну.

В течение многих лет мне приходилось разговаривать со многими влиятельными баронами, но ни один из них не забывался настолько, чтобы потерять контроль в присутствии человека более низкого ранга, вроде меня. И хотя я уже наслышался рассказов о крутом нраве ФитцОсборна, я впервые стал свидетелем его проявления. Я во второй раз спросил себя, сколько вина он успел выпить за сегодняшнее утро? Естественно, он был зол на ситуацию, в которой мы оказались, но я подумал, что ему следует приберечь толику гнева для себя самого, за то, что недооценил силы противника и сам послал нас в эту безнадежную экспедицию. И все же я не мог не думать, что бой при Мехайне мог закончиться иначе. Если бы Итель не поддался жажде мести, если бы его брат не пошел за ним, то их жизни и жизни их людей не были бы растрачены впустую. Они могли спасти нас от разгрома и бегства. Жаль, что они так и не поняли, что в подобные моменты безумие, отчаяние и храбрость могут решить судьбу целого королевства.

Все эти мысли пролетели в моей голове, пока я ждал, когда же ФитцОсборн нарушит молчание. Наконец он заговорил, его голос звучал тише, и я подумал, не является ли это признаком, что буря миновала?

— Вся рушится прямо на глазах, — сказал он. — Все, что мы так упорно строили последние четыре года, рассыпается в прах: королевство подобно дому с гнилыми стенами, чья кровля обваливается под весом соломенной крыши. Мы пытаемся залатать прорехи, но все напрасно. Ветры воют все яростнее, дожди хлещут и день и ночь, и мы не можем ничего сделать, чтобы сохранить наше жилище.

Я снова не нашелся, что ответить, если, конечно, он вообще ожидал услышать мой голос. Его спина сгорбилась, и я был не совсем уверен, помнит ли он о моем присутствии.

Из окна доносились звуки команд с тренировочной площадки, а также визг пил и стук молотков строительных рабочих. По пути сюда я видел, как они устанавливают острые колья во рву, чтобы сдержать противника, который попытается с ходу захватить городские стены. Ничего не будет оставлено на волю случая. Конечно, ФитцОсборн должен был помнить, что произошло в прошлом году в Эофервике, когда Мале решил, что одних стен будет достаточно, чтобы не пустить осаждающих; но только горожане, пришедшие на помощь штурмующим ворота нортумбрийцам, заставили его вернуться в замок, потеряв по пути большую часть норманнского гарнизона. Мы не могли ни повторить ту ошибку, ни позволить себе успокоиться чувством ложной безопасности; именно поэтому так много усилий тратилось сейчас для устройства дополнительных укреплений.

И все же, если ФитцОсборн был прав, даже этого могло оказаться недостаточно, чтобы остановить Эдрика, валлийцев и всех остальных, кто угрожал нашему королевству. В минуты смятения люди обычно обращаются в поисках уверенности к своим лидерам, но даже этой поддержки я не мог сейчас получить от ФитцОсборна. Казалось, он утратил надежду защитить не только Марку, но и Англию в целом. В отличие от некоторых других вельмож, которых я знал на протяжении многих лет, я всегда считал его грозным бойцом, сильным соперником даже для первых князей христианского мира. Убежденный и непоколебимый лидер, он внушал уважение всем: от беднейшего рыцаря до самого короля Гийома, который, как говорили, обращался к нему за советом чаще, чем к любому из своих соратников. Однако сегодня я увидел его с другой стороны, и привычное восхищение исчезло, словно с моих глаз отдернули расшитую завесу. Стоя в той красивой комнате, я чувствовал странную неловкость, как будто стал свидетелем того, что не предназначалось для моих глаз.

Я осторожно прочистил горло.

— Милорд, если вы больше во мне не нуждаетесь, я должен вернуться к своим людям.

Он не соизволил ответить, просто рассеянно махнул рукой, и я понял, что могу быть свободен. Без лишних слов я оставил его уныло пялиться во двор в полном одиночестве, и тихо затворил за собой дверь. Как только я сделал это, беспокойные мысли вновь зароились в моей голове, и тихий голос в глубине сознания произнес: что, если он был прав?

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Рынок в Шрусбери стал тише. Вероятно, большая часть купцов предпочла отправиться в более безопасные порты, где они могли продавать свои товары, не опасаясь в один прекрасный день обнаружить у себя в животе валлийскую сталь. И все же, пробираясь обратно мимо тюков шерсти и клеток с курами и дикой птицей, я обрадовался, заметив в торговых рядах знакомое лицо.

— Бартвалд!

Эта повозка с алыми и зелеными вымпелами по бортам и задумчивый серый мул не могли принадлежать никому другому. При звуке своего имени купец посмотрел вверх. Сначала он не видел меня, но когда я, обогнув пару фургонов, подвел Найтфекса прямо к его повозке, по его лицу расползлась улыбка.

— Лорд Танкред, — сказал он, крепко пожимая руку, когда я наклонился к нему с седла. — Я слышал, вы пережили немало приключений. Значит, валлийцам не удалось убить вас.

— Пока нет. — Я улыбнулся в ответ. — И надеюсь, у них это никогда не получится. Что ты здесь делаешь?

— Продаю и покупаю, — ответил он. — А что же еще? Нет лучше места, чтобы делать деньги, чем город, в котором расположилась армия.

— И нет лучше места, где можно выгодно продать новости.

— Вы слишком хорошо меня знаете, — сказал он. — Честно говоря, я мало что могу добавить к уже известным новостям. И все же, я оказался прав насчет Дикого Эдрика с валлийцами, а?

— Да уж, — признал я. — Правда, не могу сказать, что это знание мне очень помогло.

— Я вижу, вы носите ковчежец, — заметил он, кивая на бронзовый крест у меня на шее. — Я думал, он найдет место на алтаре вашей церкви. Кажется, священник был заинтересован в нем больше, чем вы.

— Он попросил меня не снимать реликвию, чтобы святой мог защитить меня в бою, — сказал я. — И так как я все еще жив, то полагаю, он хранит меня.

— Должен сказать, что жалею об этой сделке. Моя жена очень огорчилась, когда я сказал ей, что продал святые мощи всего за фунт серебра. Она бы никогда не согласилась на эту цену. Она даже стукнула меня по голове. — Он потер затылок. — Я потом несколько дней ходил с шишкой.

— Значит, твоя жена теперь здорова?

— Ну, вполне, спасибо, — вежливо поблагодарил он. — Вообще-то она крепкая женщина, сильная, как бык.

— Надеюсь, болезнь к ней больше не вернулась?

— Болезнь, милорд? — Бартвалд нахмурился, а потом, кажется, вспомнил. — Ах, да, — поспешно сказал он. — Ужасное было время, слава Богу, теперь все хорошо. Честно говоря, я не видел ее в лучшем здравии, чем сейчас. — Он указал на ковчежец. — Но думаю, ее с нами не было бы, если бы не помощь благословенного святого Матюрена.

— Матюрен? — перебил его я. — Ты же говорил, что это святой Игнатий.

— Игнатий, конечно, — ответил он, внезапно покраснев до корней волос. — Я так и хотел сказать. Волосы святого Игнатия.

— То есть кость.

— Что?

— Ты мне сказал, что это косточка с его ноги.

— Точно! — воскликнул он, просияв, как будто только что доказал свою правоту. — Кость с ноги, в самом деле.

Разочарованный, я сдался. Я подозревал, что Бартвалд просто морочил меня, но не был полностью уверен. Бесполезно было пытаться вывести его на чистую воду. Несмотря на всю мою симпатию к нему, мне часто казалось, что мы играем в некую игру, правила которой я не совсем понимаю. Хуже того, в результате этой игры я всегда оказывался в проигрыше. Быстрый на словах и уверенный в манерах, Бартвалд имел вид человека, способного продать вам вашу собственную рубашку, если решит, что это может принести ему выгоду. И сумел бы убедить вас, что вы заключили хорошую сделку.

— Валлийцы придут, — сказал я. — Они знают, что мы ослаблены, а Бледдин, несомненно, захочет отомстить за смерть своего брата. Я не знаю, как скоро они будут здесь, но уверен, что ты не захочешь их дожидаться. Впрочем, мы могли бы обратиться к ФитцОсборну, чтобы он дал тебе копье и отправил на стену защищать город.

— За меня не опасайтесь, — успокоил Бартвалд. — Обещаю, что мы с Квилмендом, — он потрепал шею мула, — уберемся отсюда задолго до появления врага.

— Квилменд? — Мое знание английского было далеко от совершенства, но я уже знал достаточно, чтобы перевести это слово. — Ты назвал этого кабысдоха Мучителем?

— Выбирайте выражения в его обществе, — быстро сказал он, зажимая руками уши мула и с негодованием глядя на меня. — Он мой верный друг и очень даже сильный. Просто не любит выставлять напоказ свои достоинства. На прошлой неделе один человек попытался ударить моего мула, так он укусил его за руку так, что оттяпал все пальцы, кроме большого. Если бы он захотел, то наверное, мог бы и голову наглецу снести.

Не догадываясь, что мы говорим о нем, Квилменд продолжал печально жевать свое сено. Над его спиной жужжали мухи, и он иногда лениво взмахивал хвостом, чтобы отогнать их.

— Тогда постарайся, чтобы слухи о нем не дошли до ФитцОсборна, — предупредил я. — Если он узнает, что твой мул такой бравый вояка, он поставит его в первом ряду со щитом.

— Я никогда не говорил, что Квилменд убил кого-то вреднее мухи. Честно говоря, он совсем не кровожадный, просто не привык давать себя в обиду.

Он оставил меня на минуту, чтобы переговорить со своим соотечественником, седобородым стариком, который предлагал жареную на палочке курицу в обмен на горшочек мази, один из тех, которые купец расставил на скамейке перед своей тележкой.

Сделка была заключена, и Бартвальд вернулся ко мне, уже разрывая жареную курицу на куски.

— Извините меня, — сказал он между двумя глотками. — Я давно не ел. Не хотите ножку?

Я поблагодарил, отказался и уже собирался спросить, где он успел побывать после нашей последней встречи, как он махнул куриной ножкой в сторону церкви Святого Элмунда на другой стороне площади.

— Ваши друзья? — спросил он.

К нам направлялся отряд из пяти рыцарей во главе с Беренгаром. После возвращения из экспедиции я, как мог, избегал его, и сейчас у меня не было ни малейшего желания видеть его рожу.

— Не совсем, — ответил я.

Сказка о том, как Беренгар захватил в бою валлийское знамя, уже начала распространяться по лагерю, так что теперь все вокруг пели ему дифирамбы, чествуя как героя за его подвиги и количество убитых врагов. Кое-кто даже начал поговаривать, что именно он убил Риваллона, и хотя мы оба знали, что это неправда, он не делал никаких попыток отрицать это.

Толпа расступилась, чтобы дать дорогу ему и его свите. По лицам рыцарей я догадался, что все они вместе с Беренгаром были в моей диверсионной армии и сохранили непоколебимую преданность ему. Как обычно, Беренгар сохранял кислый вид: не припомню, чтобы я видел его с другим выражением лица.

— Болтаешь с нашим врагом, Танкред? — сказал он, останавливаясь перед нами. — Или собирался сказать мне, что ничего не знаешь?

— Не знаю чего? — спросил я.

— Мы должны арестовать всех оставшихся в городе странствующих торговцев и коробейников и конфисковать их товары. Сегодня утром был отдан приказ.

Я нахмурился.

— Это еще зачем?

— Чтобы помешать им продавать сведения о нашей численности и расположении на ту сторону Вала. Трое уже признались в шпионаже в пользу противника. Не сомневаюсь, что и остальные развяжут языки, когда мы правильно зададим им вопросы.

— Почему я не слышал об этом?

Беренгар пожал плечами.

— Откуда мне знать?

Он сурово уставился на Бартвалда, хотя англичанин всем своим видом показывал, что не замечает норманнов.

— А теперь, если у тебя больше нет вопросов, я намерен задержать этого человека и отвести его в замок.

Я не двинулся с места.

— Кто дал этот приказ?

— Сам ФитцОсборн дал мне это задание.

— Он не упоминал об этом при мне, — удивился я. — Я говорил с ним не больше получаса назад.

— И поэтому ты полагаешь, что я лгу? — усмехнулся Беренгар. — Думаешь, ты теперь такая важная персона, что он будет обсуждать с тобой все свои решения? После всего, что случилось, тебе повезет, если тебя не бросят в яму в собачьем ошейнике. По крайней мере, он должен был понять, что зря доверял тебе. Он и так слишком долго был слеп. Мы-то все давно уже поняли.

Он оглянулся на пятерых своих товарищей, которые согласно захихикали. Я уже успел привыкнуть к этим детским шуточкам и не реагировал на них. Беренгар спрыгнул с коня и, встав передо мной, вытянулся во весь рост.

— Если не желаешь присоединиться к своему английскому другу, я предлагаю тебе убраться с моего пути, — сказал он.

Мы смотрели друг другу в глаза. Он был немного выше меня и, как мне показалось, обладал более длинными руками, что давало ему некоторое преимущество в ближнем бою, но толстое пузо наверняка мешало ему двигаться быстро и уверенно держать равновесие.

— Ну, подвинь меня, если хочешь, — предложил я.

Он ответил мне вопросительным взглядом, словно ожидал, что одного его слова будет достаточно, чтобы заставить меня отступить. Как будто я должен был выполнить любой приказ, исходящий от этого сукина сына. Не зная, что делать дальше, он несколько мгновений удерживал мой взгляд, прежде чем неторопливая улыбка расплылась по его лицу; рассмеявшись, он повернулся к своим друзьям.

— Он думает, что сможет остановить нас. — Он повысил голос, чтобы все вокруг могли услышать его, и широко развел руки, как бы призывая толпу в свидетели моего упрямства. — Он думает, что может пренебречь приказом ФитцОсборна.

Кое-кто из продавцов и покупателей поворачивали головы, чтобы посмотреть на нас, но большинство предпочло отойти подальше. Даже не понимая французской речи, они уже догадались, что сейчас здесь произойдет нечто такое, в чем им не хотелось бы участвовать. Женщина поспешила отвести своих детей вниз по улице, тревожно оглядываясь на ходу через плечо. Фермер с сыном, гнавшие стадо свиней с другой стороны площади, решили не пытаться пройти мимо нас, а обойти более длинной дорогой по боковым улочкам.

— Это не имеет ничего общего с ФитцОсборном, — сказал я Беренгару. — Ты просто хочешь отомстить мне.

Он плюнул на землю, едва мне не на ногу.

— Я с тобой не ссорился, — заявил он не совсем убедительно. — Много чести для такого бараньего дерьма, вроде тебя. А теперь либо иди в овечью задницу, из которой вылез, либо увидишь, как я выпущу тебе кишки.

— Ты не сможешь убить меня, — ответил я. — Еще прежде чем достанешь меч, я насажу тебя на свой клинок, и квакнуть не успеешь.

Он подошел ближе, так что я уже чувствовал на лице жар его смрадного дыхания, и видел все оспины на щеках.

— А я тебя не боюсь, Танкред. Может, кто и дрожит перед твоей репутацией, но я вижу тебя насквозь. Ты ничем не лучше любого из нас и так же смертен. Если отойдешь в сторону, я остановлю свою руку. В противном случае, ничего не обещаю. Тебе решать.

Положив ладонь на диск, венчающий рукоять его меча, он другой рукой дал знак своим сопровождающим. Они спешились и, вынув из ножен мечи, встали полукольцом вокруг нас с Бартвалдом. Позади нас стояла телега к Квилмендом, который продолжал жевать сено, не обращая внимания на все происходящее.

— Не самое мудрое решение, милорд, — заметил Бартвалд.

Сейчас я не особенно нуждался в его советах.

— А что, по-твоему, мне следовало сделать?

На этот раз у него не нашлось ответа. У него на поясе висел длинный охотничий нож в ножнах, обшитых оленьей кожей. Я никогда не видел англичанина в бою, и потому понятия не имел, насколько он опытный боец, но он должен был быть на редкость хорош, если мы собирались вдвоем драться против шестерых. Легкая бледность на его лице не внушала мне особого доверия. Если Беренгар действительно ищет способ убить меня, то он не найдет лучшей возможности, чем эта. И все же я не мог отвернуться и бросить разносчика на произвол судьбы; и даже сделав это, я не был уверен, что Беренгар будет верен своему слову и пощадит меня. Не после всего, что произошло между нами за последнее время.

— Пусть твои люди уберут оружие, — сказал я, надеясь, что он не почувствует моего беспокойства. — Мы можем сами решить это между собой.

Его пальцы сжали рукоять.

— Слишком поздно. Если бы ты не спорил, пытаясь опозорить меня перед моими людьми, до этого не дошло бы.

— Позорить тебя? — повторил я. — Это ты начал ссору. Ты в ней виноват.

Я не успел закончить. Его меч молнией вылетел из ножен. В следующее мгновение он уже мчался на меня с выпученными глазами, яростно размахивая клинком. Я отскочил в сторону как раз вовремя, чтобы остро заточенная сталь рассекла воздух в нескольких дюймах от моей головы и вонзилась в борт телеги. Пока Беренгар сопел, пытаясь освободить меч, я успел повернуться и выхватить свой клинок, чтобы отбить атаку одного из его людей. С громким звоном стали о сталь, я парировал его удар, заставив опустить оружие, а потом быстро шагнул вперед и ударил свободной рукой в челюсть. Яркая полоса крови окрасила его подбородок, в то время как он, потеряв равновесие, покачнулся в сторону, споткнулся о скамейку с горшочками и кувшинчиками и, наконец, растянулся в грязи на спине.

Я не стал дожидаться, пока он поднимется, или кто-нибудь другой из людей Беренгара бросится на меня с поднятым мечом. Вместо этого я бросился за телегу. На холстине была аккуратно разложена коллекция медных котелков, я схватил один из них и швырнул в голову Беренгару, который с красным лицом и крепко стиснутыми зубами все еще пытался выдернуть меч из древесины. Он успел заметить летящий в него снаряд и вовремя пригнулся; котелок проплыл у него над головой и с грохотом покатился по земле. Бросив меч и вынув нож, он начал обходить меня с одной стороны телеги, в то время, как два его рыцаря заходили с другой стороны.

Понимая, что не смогу в этот раз справиться с ними со всеми, я побежал. С рыночной площади расходилось множество улочек и переулков, и я нырнул в ближайший, расталкивая всех на пути и стараясь не споткнуться о стоящие на земле корзины и бочонки. Куры с испуганным кудахтаньем, громко хлопая крыльями, разбегались у меня из-под ног. Вокруг стоял крик, кто-то громко взвизгнул у меня за спиной, и, оглянувшись, я увидел, как Беренгар отшвырнул с дороги молодую женщину. Кто-то из торговцев нашел убежище за своими тележками и лотками, в то время как другие при виде обнаженной стали бежали в разные стороны, бросив свои товары и животных.

Беренгар кричал им, приказывая остановить меня, но ни один не пожелал рискнуть жизнью, так что все проворно освобождали мне путь. Я обогнул ряд лотков, чуть задержавшись, чтобы пнуть низкий столик с корзинами, полными блестящих мокрых угрей и другой рыбы.

Поинтересовавшись про себя, успел ли уйти Бартвалд, я почти сразу услышал крики англичанина дальше по улице. Оставив Беренгара и других спорить вокруг рассыпавшейся рыбы, я бросился за ним. Он оказался проворнее, чем позволяли предположить его возраст и комплекция, и ловко пробирался между лотками, пытаясь выбраться из толпы. Перед нами маячила мастерская кузнеца, из которой облака сизого дыма тянулись вдоль всей улицы.

— Сюда! — поманил Бартвалд, прежде чем броситься сквозь дым к нижнему переулку, который спускался от кузницы к мастерской дубильщика.

Вслед за ним я нырнул в густое облако, успев закрыть лицо рукавом. Мои глаза щипало от дыма и сажи, но я быстро выбрался наружу.

И с размаху налетел на запряженный волами фургон, доверху груженый сосновыми бревнами. Животные с негодованием фыркнули, их владелец крикнул что-то непонятное, но у меня не было времени на извинения, даже если бы я и вспомнил хоть одно английское слово. Не успев прийти в себя, я повернулся и со всей силы ударился лбом о доску, торчавшую над бортом фургона. Оглушенный ударом и ругаясь от боли, я поскользнулся на мягкой почве и в следующее мгновение обнаружил, что лежу посреди густой лужи грязи и коровьего навоза. Кровь, липкая и теплая, сочилась из раны на лбу и струйкой стекала промеж глаз. Одуревший и еще не совсем понимая, что здесь произошло, я приложил к лицу руку, моя ладонь окрасилась малиновыми пятнами.

Где-то в дыму двигалось темное пятно. Человек с волами и телегой исчез, но зато послышались новые голоса, и они приближались. Одна из теней обрела форму человеческой фигуры. Сначала я подумал, что это разносчик пришел за мной, но фигура приблизилась, я моргнул, чтобы сфокусировать взгляд и увидел красную рожу, как обычно, искаженную ненавистью и злобой.

Беренгар. Он стоял надо мной с мечом в руке. Кончик лезвия смотрел в мою грудь, предупреждая, чтобы я оставить попытки встать на ноги. А я и не пытался: в голове гудели колокола, и я уже чувствовал, как на лбу вспухает здоровая шишка. При падении я выронил свой меч, и теперь он лежал вне пределов досягаемости в глубокой колесной колее. Слишком далеко, чтобы я успел схватить его, когда клинок Беренгара начнет опускаться на мою голову.

— Когда-то великий Танкред Динан считал себя вершителем судеб. — Он плюнул мне в лицо; я моргнул и отвернулся, так что мокрота ударила меня в щеку, а не в глаз. — У тебя есть что сказать?

— Только то, что, убив меня, будешь иметь дело с моими людьми, — заявил я с большей уверенностью, чем мог чувствовать в подобных обстоятельствах. — Как только они узнают, что ты сделал, начнут охотиться за тобой, как за бешеной собакой. А когда поймают, повесят вниз головой на ближайшем дереве, вырвут кишки и полюбуются, как ты будешь корчиться, когда их изжарят у тебя под головой. Они…

— Тихо! Размечтался. — Он переместил острие ближе к шее. Я почувствовал холодное прикосновение стали. — Я боюсь твоих людей не больше, чем тебя.

Но дрожь в голосе выдавала его сомнения.

— А что насчет ФитцОсборна? — спросил я, меняя тактику и делая все возможное, чтобы сохранить в голосе бодрую наглость. Я не мог позволить себе выказать хоть каплю слабости. — Он не одобрит кровопролития на улицах своего города.

С каждой минутой мое отчаяние усиливалось. Я надеялся, что хоть Бартвалду удалось уйти, и он успеет вызвать помощь, но тут я увидел, как его ведет мимо меня один из рыцарей Беренгара — я вспомнил, его звали Фредерик — прижав к горлу нож. Он встретился со мной виноватым взглядом.

— ФитцОсборну будет не до тебя, — заверил Беренгар. — У него сейчас есть заботы посерьезнее, чем смерть одного дурака, посмевшего ослушаться его приказа.

Я не был так уверен в бездушии ФитцОсборна, рано или поздно справедливость восторжествует. Если Беренгар не планирует покинуть город, он будет сражаться, чтобы защитить его. Даже если ему удастся избежать встречи с теми, кто захочет отомстить за меня, ему в конечном счете придется держать ответ перед Богом. Возможно, эти же мысли удерживали его руку сейчас или, по крайней мере, заставили усомниться в своих намерениях. Он стоял молча, играя желваками и пристально глядя на меня. Я считал каждый свой вздох, ожидая, что он станет последним, пока, наконец, и не выдержал и не прервал молчание:

— Ну так ты убьешь меня? Или так и будешь глазки строить?

Я собирался бросить ему вызов, но мой голос прозвучал тише, чем я ожидал.

— Не думаю, что оставлю тебя в живых, — сообщил Беренгар. — Просто хочу насладиться зрелищем, чтобы не забыть его как можно дольше.

Пока он говорил, дым за его спиной трансформировался в фигуру всадника. У Беренгара даже не было времени развернуться, когда он обнаружил у себя под подбородком наконечник копья, лезвие которого плотно прижалось к его нижней челюсти.

— Убери меч, Беренгар ФитцВарин, — сказал всадник, и никогда еще я не был так рад услышать этот голос, потому что он принадлежал лорду Роберту. — Двигайся осторожно. Я бы не хотел, чтобы ты случайно напоролся на мое копье.

Беренгар колебался. В его глазах металась дикая ярость. С отчаянно бьющимся сердцем я вдруг подумал, что он может все-таки воспользоваться своим шансом, и убить меня, даже если это будет означать его собственный конец.

— Сделай это, — повторил Роберт, а затем добавил кому-то: — Отпусти англичанина.

К счастью, момент сомнений миновал. Не отводя от меня глаз, Беренгар неохотно отвел клинок и отбросил его в сторону, где он упал в лужу. Это было не совсем то, что было предложено, но вполне достаточно. Командир рыцарей Роберта Анскульф поднял его.

Освобожденный, я глубоко вздохнул, позволяя воздуху полностью заполнить мою грудь.

— Вставай, — рявкнул мне Роберт несколько грубо, учитывая, что потерпевшим был все-таки я. — А ты, — приказал он Беренгару, — уводи отсюда своих людей и будь благодарен, что я позволил вам всем унести голову на плечах.

Беренгар, похоже, не слышал.

— Это еще не конец, — сказал он, когда я поднялся на ноги. — Ты расплатишься за все свои грехи, я лично прослежу.

— Не раньше, чем подавишься собственным дерьмом, — пообещал я, потирая лоб.

— Хватит, — сказал Роберт. — Вы оба. Теперь уходи, Беренгар, если не хочешь, чтобы я дал Танкреду шанс сдержать обещание.

Беренгар метнул в меня последний злобный взгляд, потом дал знак своим людям и они все вместе зашагали прочь. Я не сомневался, что он постарается как можно шире распространить свою версию происшедшего, чтобы именно ее первую услышал ФитцОсборн. Впрочем, если последний вообще пожелает провести расследование.

Я повернулся к Роберту. С ним была половина его отряда, все вооружены и в кольчугах, бока их лошадей блестели от пота, и я предположил, что они, должно быть, только вернулись из разведки.

— Спасибо, — сказал я. — Если бы не вы, он бы меня прикончил.

— Избавь меня от благодарностей. — Он покачал головой с разочарованным видом. — Тебе повезло. Насколько я помню, мне уже не в первый раз приходится спасать твою шкуру. Как получается, что я всегда обнаруживаю тебя в центре драки?

— Вряд ли это моя вина, милорд.

— Ты никогда не бываешь виноват, правда?

Его тон был холоден, без единого намека на улыбку. Похоже, он был сильно зол, но я не понимал, что именно вызвало его гнев. Кровь не пролилась, никто не был ранен, за исключением, пожалуй, гордости Беренгара, хотя я считал, что это достаточная плата за мою шишку.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, желая опровергнуть все обвинения.

Он не ответил прямо, а только сказал:

— Из этой вражды не выйдет ничего хорошего. Надо покончить с ней, если ни один из вас не желает однажды проснуться с ножом в спине. Если ты не уладишь свои разногласия с Беренгаром, все станет только хуже, поверь мне. Я уже видел подобное.

— Может быть.

Даже если бы это было возможно, мне вовсе не улыбалась идея мириться с Беренгаром, особенно если учесть, что именно он был зачинщиков всех наших ссор. На протяжении многих лет я повидал много врагов и соперников, но никто из них не был так откровенно враждебен, как он.

— Если тебе скучно жить без врагов, по крайней мере, выбирай более предсказуемых. Последнее дело связываться с этим сумасшедшим, потому что его сердцем правит одна ненависть, и он ни перед чем не остановится, чтобы получить то, что захочет.

— Я разберусь с ним, если он пойдет против меня, — пообещал я.

— Как сегодня, хочешь сказать?

Я не удостоил этот вопрос ответом. Беренгару просто повезло. Если бы не та телега с быками, если бы я вовремя заметил их и не ударился головой, он никогда не получил бы преимущества надо мной.

— Что бы он ни задумал, я буду готов.

Роберт вздохнул.

— Конечно, ты должен поступать так, как считаешь правильным, Танкред. Но я должен предупредить тебя, если ты не покончишь с вашей враждой, она так или иначе приведет тебя к гибели, если не сразу, то когда-нибудь.

Когда-нибудь, это слишком большой срок, чтобы я начал беспокоиться. Когда-нибудь открывало длинный путь в будущее: несколько недель, месяцев или даже лет, за это время я мог быть тысячу раз убит людьми и посимпатичнее Беренгара. Кроме того, я сомневался в его терпении; вполне возможно, что он устанет ненавидеть меня и переключится на более легкую цель.

Роберт повернулся к Бартвалду, который нянчил свое плечо, вероятно, ушибленное кем-то из людей Беренгара. Он выглядел ошарашенным, но невредимым.

— Кто это? — спросил Роберт.

Я назвал ему имя англичанина.

— Мой друг, — добавил я. — Он приезжал в Эрнфорд каждые несколько месяцев со своими товарами и новостями.

— И мне за них хорошо платили, — сказал Бартвалд, улыбаясь. — А вы, должно быть, сеньор Танкреда, сын благородного и знаменитого Гийома Мале.

— Верно, — ответил Роберт.

Он не предложил свою руку для приветствия, должно быть, пытаясь понять, был ли искренен англичанин в своей похвале, или отпустил какую-то шутку на его счет. У Бартвалда было действительно странное чувство юмора, так что даже я, зная его достаточно хорошо, не всегда понимал.

— Ты в порядке? — спросил я, быстро меняя тему.

Мне не нужна была новая стычка.

— Твердо держусь на ногах, — ответил разносчик. — Всего несколько ушибов, впрочем этого будет достаточно, чтобы получить нагоняй от жены, когда она увидит мои синяки. Впрочем, не в первый раз. Она всегда очень боится, что я могу подраться всерьез. Говорит, что я уже слишком стар для подвигов.

— И она, думаю, будет права, — сказал я. — Надо сказать, что сегодня ты внял ее совету. Ты бежал с площади очень резво.

— Я заметил, что вы прекрасно справлялись и без меня. Не хотел путаться под ногами и портить вам удовольствие.

— Прими мой совет, англичанин, — прервал нас обоих Роберт, — если дорожишь жизнью и не хочешь встретиться с валлийцами, покинь этот город как можно скорее. Я слышал, что большинство купцов уехало несколько дней назад.

— Есть еще одна причина, — добавил я. — Если ты останешься в Шрусбери, Беренгар усмотрит в этом личное оскорбление и примет все меры, чтобы ты оказался в цепях как можно скорее. Особенно после сегодняшнего.

Роберт нахмурился.

— В цепях? Что он натворил?

Я повторил то, что узнал от Беренгара об указе ФитцОсборна: все оставшиеся в городе купцы должны быть немедленно арестованы по подозрению в шпионаже в пользу врага.

— Впервые об этом слышу, — пробормотал Роберт. — Если это правда, то ФитцОсборн совсем рехнулся. Ведь если бы не купцы, приносящие новости из своих поездок, мы бы знали о противнике и его перемещениях еще меньше, чем сейчас. — Он снова повернулся к Бартвалду. — Я бы меньше беспокоился о цепях и больше о мече Беренгара, когда он снова увидит тебя. Уходи и возвращайся к жене и детям. Если тебя не убьет он, это сделают валлийцы.

— Не тревожьтесь на мой счет, милорд, — ответил англичанин со своей обычной плутоватой улыбкой. — Я выживу. Я умею прятаться.

Уж в этом я не сомневался. В некоторых отношениях Бартвалд напоминал мне крысу, не такую грязную, но очень хитрую и пронырливую: достаточно шуструю, чтобы ускользнуть прочь, учуяв признаки надвигающейся опасности; достаточно нетребовательную, чтобы жить объедками того, что отбрасывают в сторону другие, но никогда не упускающую возможности наполнить свой желудок. Или кошелек.

Мы вернулись к рынку, где несколько молодых людей решили воспользоваться отсутствием хозяина и уже шарили в тележке Бартвалда в поисках вещей, которые могли бы украсть. Пока один набивал карманы горшочками с мазями, которые валялись на земле, высокая светловолосая девушка в рваном платье взобралась на телегу разносчика и уже передавала своим друзьям вязанки дров, пачки свечей и латунный фонарь, которые они складывали в большой мешок. При виде нас с Бартвалдом они бежали вместе с девушкой, которая попыталась унести мешок, оказавшийся для нее слишком тяжелым и громоздким. Наконец, решившись расстаться с добычей, она бросила мешок и, резко прибавив скорость, затерялась среди животных и людей, ловко избежав столкновения с одним из стражников, попытавшимся остановить ее. Вскоре я потерял ее из виду.

Один из людей Роберта подвел мне Найтфекса, я с благодарностью принял поводья из его рук. Бартвалд закинул в телегу скамейку и занялся сбором рассыпанных товаров. Я предложил помочь, но он отказался.

— Будь осторожен в дороге, — сказал я. — Валлийцы могут появиться с любой день.

— Спасибо.

Он протянул руку, и я пожал ее.

— Если повезет, наши пути снова пересекутся.

Хотя если противнику удастся взять Шрусбери, мой путь может оказаться совсем коротким. И все же какая-то часть меня подозревала, что пройдет не слишком много времени, когда я снова увижу англичанина. Он имел привычку появляться, когда его меньше всего ожидают.

— Уверен в этом, милорд, — сказал Бартвалд.

— Держи свои шуточки при себе, — предупредил я. — Желаю безопасного путешествия.

— И вам, милорд, — ответил он. — Что бы ни случилось, и куда бы не завела вас судьба.

Странные слова, подумал я, но меня ждал лорд Роберт, и я быстро распрощался с разносчиком. Мы направили наших коней в узкую, провонявшую мочой улочку, спускавшуюся к лагерю. Был разгар лета, и жара стояла такая палящая, что напомнила мне о тех долгих войнах, где я сражался под безжалостным солнцем Сицилии задолго до вторжения. Мухи роились в дрожащем воздухе над кучей лошадиного навоза и закружились перед моим лицом, когда мы проезжали мимо. Одна умудрилась залететь Роберту в рот, и он выплюнул ее, скривившись от отвращения.

После того, как мы отъехали немного дальше, он произнес:

— Мы уходим отсюда.

Я опешил, не только от самих его слов, но и от неожиданности.

— Уходим?

Внезапно мелькнула мысль, не на это ли намекал Бартвалд. Но откуда он мог знать?

— Не говори об этом слишком громко. — Роберт оглянулся.

Его отряд ехал за нами, чуть отстав, все смеялись над какой-то шуткой, и кроме нищего, одиноко сидящего, скрестив ноги, на обочине улицы, нас некому было услышать.

— Я принял это решение после того, как узнал, что граф Гуго покинул нас рано утром. Я достаточно сидел в этом городе. Все разваливается на глазах, а ФитцОсборна, кажется, разбил паралич. С каждым днем уходит все больше баронов, а те кто остался, ничего не делают полезного, только грызутся между собой с утра до вечера.

Скорее всего, последние слова касались меня; однако, он не стал развивать эту тему.

— Если мы уйдем, милорд, то только усугубим положение тех, кто останется. Сейчас нашей армии катастрофически не хватает людей.

— Я пришел сюда не воевать. Иначе я привел бы по меньшей мере двести человек. Под моим знаменем осталось едва сорок человек, считая тебя с твоими людьми, Эдо и Уэйса. ФитцОсборн не станет беспокоиться из-за такой малости, и они не сделают погоды, когда придет враг.

— Наверное, Волк забрал больше людей, чем привел.

— Да уж, — ответил Роберт с тяжелым вздохом. — В любом случае, будь я проклят, если стану рисковать своей жизнью и жизнями моих людей в безнадежном деле. Вот почему завтра перед рассветом мы едем отсюда вместе с Беатрис.

Если случится худшее, и враг захватит Шрусбери, город перестанет быть безопасным местом даже для женщины высокого происхождения, как она.

— А что с ее помолвкой? — спросил я. — ФитцОсборну это не понравится.

— Пусть сам решает, желает он этого брака или нет. Но сейчас я должен проводить ее в безопасное место.

— Где оно, это место, милорд? Датский флот скоро начнет совершать набеги вдоль побережья. Вы не можете взять ее обратно в Саффолк или в дом вашего отца в Лондоне. Если король Свен высадится на юге и осадит город, она окажется еще в большей опасности, чем здесь.

— Знаю. Есть только одно место, где я смогу найти для нее надежное убежище.

Он посмотрел на меня, словно ожидая, что я уже угадал его мысли. Я был не в настроении для игр.

— Скажите мне, — попросил я.

— Эофервик.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Мое сердце сжалось. Роберт уведет меня еще дальше от Марки и Эрнфорда, ставшего моим домом. От Леофрун и моего первенца, который очень скоро придет в этот мир. А меня не будет рядом, когда это случится.

— Эофервик? — переспросил я.

— Лучше и не придумаешь, — сказал Роберт. — Он находится достаточно далеко от Марки и датской опасности, к тому же там сейчас мой отец.

— А что же Этлинг? — возразил я. — Если новости с Севера верны, он обязательно выступит, и скорее раньше, чем позже. И когда он это сделает, все его мысли будут устремлены к Эофервику.

— Не забывай, что его там уже разбили однажды, и там он потерял свою армию. Если у него осталась хоть крупица разума — если он хоть чему-то научился — он не захочет второго поражения подряд. Он провел немало месяцев, пытаясь снова добиться поддержки от дворян Нортумбрии. Теперь, когда он ее получил, он не станет рисковать.

— Если только гордость не потребует совершить то, что ему не удалось в прошлом году, — заметил я. — А он именно такой человек: целеустремленный и амбициозный.

Роберт пожал плечами.

— Пусть пытается, сколько хочет, но у него ничего не выйдет. Он не возьмет город во второй раз. Его стены восстановлены, для защиты речных берегов построены две крепости; для любого флота или армии нападение будет означать самоубийство.

Я не чувствовал подобной уверенности. Я прожил достаточно долго, чтобы знать, как опасно недооценивать противника, особенно такого самолюбивого и изобретательного: два качества, которыми, как мне было известно, Эдгар обладал в избытке.

— Вы не можете верить, что Этлинг откажется от своей цели только потому, что дорога к ней трудна, — сказал я. — Не забывайте, что он молод и высокомерен. Он скорее выберет рискованный маршрут, если в конце его ждет великая награда. Вы не встречались с ним, но я его знаю.

Действительно, Эофервик был поистине драгоценным камнем в короне Англии: самый большой и процветающий город на севере королевства, уступающий одному лишь Лондону. Учитывая эти соображения, мне казалось маловероятным, что Эдгар остановится только из-за чуть более глубоких рвов или крепостной стены, выше прежней всего на пару футов. Он жаждал реванша и теперь, когда войска короля были рассредоточены по всей Англии, для него настало время попытать удачи еще раз.

— Если у тебя есть на примете что-то получше, скажи мне сейчас, — предложил Роберт, явно разочарованный моим сопротивлением.

Его слова застигли меня врасплох, но мне нечего было добавить, и лучших предложений я не имел. Итак, это будет Эофервик. Место, где Беатрис предстояло в безопасности переждать шторм, было, конечно, ничем не хуже Шрусбери. Когда я был там в последний раз, строительство второго замка под наблюдением ФитцОсборна только начиналось. Это было больше года назад; как раз спустя несколько недель после великой битвы на улицах этого города мы с Эдо и Уэйсом принесли Роберту наши клятвы. А за месяц до того мы провожали его мать и сестру из объятого восстанием Эофервика в Лондон. Было что-то странное и нелепое в том, что я должен был вернуться туда по той же причине.

Иногда человек с удивлением обнаруживает, что его жизненный путь пролегает не прямо, а разворачивается по кругу, и каждый шаг ведет нас не вперед, а вокруг да около, пока в конце концов мы не оказываемся там, где когда-то начинали.

В Эофервике я впервые присягнул на верность Дому Мале и его черно-золотому знамени. Тогда его слава несколько пошатнулась, и я невольно выиграл для себя неплохие условия. Если бы Бог был поэтом и сочинил мою жизнь, как песню, Эофервик в ней стал бы припевом.

* * *

В ту ночь я спал лучше, впервые за долгое время. Ветер менял направление, поворачивая на восток, и воздух стал холоднее, не таким душным, как в последние две недели. Во время кампании я не получал полноценного отдыха после дня в седле из-за коротких привалов и неудобной постели на каменистой земле, где жесткие бугры впивались в бока и спину. Но я проснулся в одно мгновение, когда полость палатки отодвинулась, и голос Роберта позвал меня из сна в реальную жизнь.

С мутными глазами и еще затуманенным разумом, я откинул одеяло и сел, потом быстро оделся и вылез наружу. Роберт и его рыцари уже были готовы. Один из них держал знакомое черно-золотое знамя, обернутое вокруг древка таким образом, чтобы привлекать меньше внимания. Другой держал факел, и я болезненно прищурился на яркий огонь.

— Я собираюсь встретить Беатрис, — сказал Роберт. — Присоединяйся к нам у северных ворот как можно скорее.

Он оставил нам в помощь нескольких слуг, я отправил их за нашими лошадьми. Седельные сумки уже были упакованы, меха заранее наполнены свежей водой. Пока Снебб и Снокк вместе грузили их на лошадей, остальные совместными усилиями сворачивали лагерь. Чем быстрее мы уйдем, тем меньше внимания привлечем к себе. И чем меньше людей будет знать о нашем отъезде, тем меньше будет вопросов.

Мы уже привязывали наши одеяла поверх вьюков, когда Понс громко вскрикнул. Я быстро повернулся, готовый к любой неожиданности. Яростно ругаясь, он вытащил ногу из отхожей ямы; в темноте ее было трудно заметить, и он, скорее всего, потерял равновесие. С его башмаков и низа клетчатых штанов капала моча.

— Тихо! — сказал я ему, застегивая на поясе пряжку ремня с ножнами. Последнее, чего я хотел, это поднять шум посреди лагеря. — Будь осторожнее.

Он возмущенно взглянул на меня, но потом уже бранился вполголоса, бормоча проклятия себе под нос.

Полностью собравшись, мы сели в седла и выехали. Не было ни чести ни гордости в том, как мы потихоньку убирались с поля боя, и хотя я знал, что мы поступаем так по правильной причине, эта мысль заставляла меня испытывать неловкость, как будто я в чем-то предавал своих соотечественников. Я постарался выкинуть беспокойство из головы. Моя верность принадлежала в первую очередь моему лорду и его семье, моим долгом было защищать их; все остальное было вторично.

Несколько человек, которых, вероятно, разбудили проклятия Понса, вышли из своих палаток. Они окликали нас, спрашивая, кто мы такие и куда направляемся так рано.

— Не отвечайте, — пробормотал я. — Никому ни слова.

По нашему багажу они скоро поймут, что мы отправляемся не в разведку, и тогда им понадобится совсем немного времени понять, что мы дезертируем. И все же я не собирался облегчать им умственный процесс. Я надеялся, что к тому времени, когда новость распространится по лагерю, и ФитцОсборну сообщат, что сын Мале со своими людьми покинул город, мы уже будем в нескольких милях от него.

Роберт ждал нас у северных ворот в тени городских стен. Беатрис была с ним; она зябко куталась в плащ, отчего казалась как-то меньше, лицо ее было очень бледно в лунном свете. Она не поднимала глаз ни на кого из нас. Ее брат передал серебро часовым у ворот; я удивился, как много он заплатил им, чтобы нас выпустили из города и держали язык за зубами. Ворота распахнулись с металлическим скрежетом, достаточно громким, чтобы перебудить весь город. Я вздрогнул от этого звука, вместе с Серло и Понсом занимая место позади колонны. В полной тишине мы прошли сквозь ворота под бдительными взглядами часовых. Перед нами открылись безлюдные просторы, холмы и леса тускло серебрились в неясном свете затуманенной облаками луны. Не было заметно никаких признаков приближающегося рассвета.

Эдо с Уэйсом не было в свите Роберта. Они со своими людьми ушли накануне во второй половине дня, потому что Роберт отослал их в свое имение в Ай, чтобы помочь защитить его на случай, если датчане высадятся в Саффолке. После Уэльса они всячески избегали меня, как будто вместе с Волком и другими винили в гибели своих людей; но я, по крайней мере, любил их по-прежнему и пожелал хорошей дороги перед отъездом.

Мы проехали по дороге из Шрусбери шагов сто, когда я услышал позади звук копыт и мужской голос, произнесший что-то похожее на мое имя. За звоном сбруи и шелестом пшеницы на окрестных полях трудно было разобрать, и сначала я решил, что ошибся. Но, взглянув на Понса и Серло, понял, что они слышали тоже. Насколько я знал, мы покинули лагерь последними, так что это не мог быть кто-то отставший. А может быть, Бартвалд, который тоже должен был покинуть город и пронюхал, что мы уезжаем?

— Танкред, — снова раздался крик. — Танкред Динан!

Желая узнать, кто это мог быть, я обернулся и увидел под аркой ворот в мерцающем свете факелов одинокого всадника. Как только он заметил, что привлек мое внимание, его крики прекратились.

— Кто ты? — крикнул я в ответ. — Что тебе за дело до меня?

Он не ответил. Вместо этого он заговорил с часовыми, хотя с такого расстояния у меня не было никакой возможности услышать, о чем они беседуют. Трудно было разобрать его черты, хотя он выглядел толще, чем большинство мужчин.

— Это ты, Беренгар?

Он посмотрел еще раз. Если там действительно был Беренгар, который собирался мне что-то сказать, то пусть выскажет это мне в лицо, а не как трус с расстояния в сто шагов. Я повернул к воротам и пустил Найтфекса в галоп. Однако, не успел я это сделать, как он развернулся ко мне хвостом и исчез, оставив часовых в колеблющемся свете факела над погруженным во тьму городом.

— Вернись, Беренгар, — крикнул я. — Не бегай от меня, как заяц, дерьмо ты собачье.

У меня не было возможности узнать, слышал ли он меня, но я надеялся, что слышал. Эту вражду начал он, и я не мог отступить. Конечно, я бы предпочел выяснить с ним отношения один на один, но вместо этого он имел удовольствие наблюдать мой отъезд, который теперь обратит к своей выгоде. Среди своих товарищей он будет называть меня трусом; он будет хвастаться тем, как я, слишком напуганный, чтобы встретиться с ним при свете дня, крадучись покинул город под покровом темноты и тем самым признал свое поражение. Он возведет на меня напраслину, а я ничего не смогу сделать, чтобы опровергнуть ее. Я стиснул зубы. Я не был трусом, и это мог подтвердить любой, кто знал меня. Я обязательно вернусь и докажу свое мужество, а заодно прослежу, чтобы каждый мог видеть, каким брехливым псом был Беренгар на самом деле. Но не сейчас.

Я вернулся, чтобы присоединиться к отряду. Роберт уже не скрывал своей ярости.

— Если в лагере еще не знали о нашем уходе, то обязательно узнают сейчас, — сказал он. — Кто это был?

— Беренгар, — ответил я.

— Опять твой Беренгар, — возмутился Роберт. — Как ты думаешь, что меня беспокоит? Всем известно, что ты мой человек. Он быстро сообразит, с кем ты уехал, и доложит в замок. Я буду сильно удивлен, если ФитцОсборн не пошлет за нами в течение часа.

Мы гнали лошадей до рассвета, пытаясь уйти как можно дальше от города, пока покров темноты еще скрывал нас. Наконец, лучи солнца прорезали темное небо на востоке, и вскоре пришел новый день. Я оглядывался через плечо, не следует ли за нами кто-нибудь, не блеснет ли на солнце острие копья или макушка шлема. Однако, никого не было, и когда солнце начало припекать, мы сошли с наших боевых коней, передав их на попечение ехавших с нами конюхов и слуг, и пересели на запасных лошадей, менее быстроногих, но более подходящих для лежавшего перед нами долгого пути.

Вместо более известной дороги на Дерби и Ноттингем, мы обогнули самую южную из высоких гор и направились на север. Это будет самый короткий маршрут, сказал нам Роберт, чуть больше ста миль по его расчетам. Я не мог оспорить его слова, но знал, что этот путь под холодным и сырым ветром по каменистым долинам высокогорья, через крутые и безлюдные перевалы будет труден даже для самых сильных людей и животных. Честно говоря, я ждал от этого путешествия не меньше неприятностей, чем любой из людей Роберта. Усталость после битвы при Мехайне все еще сидела у нас в костях; даже через день отдыха в Шрусбери наши задницы болели от марша по Уэльсу и вынужденного отступления за Вал Оффы.

Солнце поднималось выше, день становился теплее. Когда к полудню так и не было замечено никаких признаков посланца от ФитцОсборна, мы постепенно начали сбавлять темп. Если Роберт почувствовал облегчение, он не подал виду, но остальные его люди, казалось, воспрянули духом впервые за последние несколько дней. Мы ненадолго остановились у ручья, чтобы наполнить фляги, напоить лошадей и дать им отдохнуть в первый раз после ухода из города.

Некоторое время назад примерно в миле за нами появилось небольшое облачко пыли, которое могло быть поднято копытами лошадей. Оно было слишком далеко, чтобы различить какие-либо очертания, но, казалось, все время держало дистанцию и не приближалось, так что казалось маловероятным, что эти всадники были посланы преследовать нас. Скорее всего, эту пыль подняли обыкновенные путешественники, хотя сейчас были не самые подходящие времена для дальних поездок. Действительно, в тот день мы встречали очень немногих людей из тех, кого обычно ожидаешь увидеть на дороге: пастухи и гуртовщики, ведущие своих животных на рынок; монахи, путешествующие из одного монастыря в другой; купцы и коробейники, вроде Бартвалда. Я спрашивал себя, где он теперь, и увижу ли его еще когда-нибудь.

* * *

Вскоре мы въехали в густые заросли дуба и граба, березы и вяза. Тот, кто владел этими землями, явно пренебрегал своими обязанностями, потому что дорога выглядела так, будто ее не расчищали много месяцев. Местами она была настолько заболочена и утопала в грязи, что ни одна телега не могла бы проехать здесь; в других местах дорога терялась под низкорастущими ветвями или в густых зарослях крапивы.

— Нам надо найти другой путь, — сказал я.

Без ощутимой пользы мы истратили почти час времени, вырубая ножами подлесок и обламывая ветви перед мордами лошадей. По мере углубления в лес дорога становилась все уже, пока я не начал подозревать, что это всего лишь оленья тропа.

— Должно быть, мы сбились с пути, — согласился Роберт с красным от напряжения и разочарования лицом.

Сначала мы двигались по одной из старых римских дорог, где в мирное время поддерживалось довольно оживленное движение, и где нетрудно было встретить местного жителя, способного указать нам направление. Но мало того, что сегодня на дороге было непривычно тихо, все, кто успевал заметить нас издалека, поспешно прятались при виде такого большого количества вооруженных всадников. Вот почему, когда дорога неожиданно раздвоилась, нам пришлось полагаться исключительно на собственное суждение. Вернее, на мнение Роберта, так как он решил, что знает дорогу лучше всех нас. Короче, барчук решил поиграть в следопыта и завел нас в эти дебри.

— Я видела усадьбу на холме, прежде чем мы въехали в этот лес, — Беатрис заговорила в первый раз за весь день. — Мы могли бы съездить туда и спросить, знает ли кто дорогу.

— А заодно дать их лорду пару советов, как управлять своими землями и содержать дороги в порядке, — пробормотал Понс.

Это вызвало ропот одобрения, так как идея Беатрис была действительно лучшей из всех предложенных. Роберт неохотно согласился. По нашему собственному следу, отмеченному пучками срезанной крапивы и кучами конского навоза мы двинулись назад, ведя наших лошадей друг за другом, но я так и не начал понимать, где мы находимся. Мы впустую потратили еще час или больше, но даже если бы смогли снова найти дорогу, это уже не имело значения.

Серло рассказывал какой-то скучный анекдот про прачку, монахиню и селедку, хотя я не мог расслышать большую часть истории, потому что он каким-то образом оказался позади меня. По его тону я догадался, что рассказ подходит к концу, как вдруг Роберт окликнул нас из головы колонны. Я вытянул шею посмотреть, что происходит.

Он стоял на краю тропы, держа в руках кожаную флягу.

— Кто-нибудь из вас потерял свою флягу?

Все мои вещи были надежно уложены в корзины нашей вьючной лошади. Когда мы наконец остановились, я еще раз проверил надежность узлов. Был небольшой шанс, что кто-то пил на ходу и уронил ее. Я посмотрел через плечо на двух моих рыцарей, оба пожали плечами.

— Никто? — в голосе Роберта нарастала тревога. — Анскульф? Танкред?

Теперь мы все стояли на месте, но отряд так растянулся вдоль тропы, что находившиеся позади еще не знали, что произошло.

Отдав поводья моей лошади подъехавшему Снеббу, я спешился и по грязи поплелся к Роберту.

— Где вы ее увидели?

— Здесь рядом, под папоротниками, — ответил он, указывая на место в пяти шагах от тропы.

Я повертел флягу в руках. Она казалась легкой, и когда я встряхнул ее, на дне забулькала жидкость, а ведь свои фляги мы наполнили совсем недавно. Может быть, кто-то очень хотел пить — в конце концов расчистка дороги была не самой легкой работой — но никто не признался в потере фляги.

И что-то странное было в воздухе. Внезапно стало очень тихо, я не слышал ничего, кроме слабого жужжания оводов и фырканья лошадей. Я оглянулся на лесную чащу в поисках неведомой опасности, и почему-то мне стало очень холодно.

— Не нравится мне все это, — сказал я. — Нам надо идти дальше. Надо как можно быстрее выбраться из этого леса.

Роберт кивнул и отдал приказ. С сильно бьющимся сердцем я поспешил обратно к Снеббу.

— Что такое? — спросил Серло, когда я взял уздечку.

— Смотрите в оба, — приказал я, готовясь сесть в седло. — Скажите сразу, если заметите что-то подозрительное.

Это произошло прежде, чем я закончил говорить. Вспышка стали за деревьями, и из-за кустов вылетела стрела; она глубоко погрузилась в грудь стоящего прямо передо мной Снебба. Он был мертв еще до того, как упал на землю. В один миг воздух наполнился свистом стрел, криками людей, ржанием лошадей. Мой испуганный мерин взвился на дыбы.

— Уходим, — закричал я и услышал, как Роберт впереди повторяет те же слова. — Быстро, быстро!

Копыта моего коня ударили в землю, я вскочил в седло и ударил пятками в лошадиные бока, жалея, что подо мной не Найтфекс, который все еще оставался на попечении конюхов Роберта. Еще один залп серебряных точек взвился у меня над головой, и я низко пригнулся в седле, пытаясь спрятаться от них. Остальные позади меня должны были поступить так же, но сейчас не было времени проверить.

Чуть впереди визжащая Беатрис пыталась удержаться на своей кобыле. Из конского крупа торчало оперенное древко стрелы; густая и темная кровь стекала по шкуре животного. Вдруг ноги лошади подкосились, и она с криком рухнула на передние ноги в грязь посреди папоротников. Похоже, мужчины вокруг Беатрис больше заботились о собственной жизни, потому что, не останавливаясь, бежали и скакали мимо нее, не замечая своей хозяйки.

— Беатрис! — крикнул Роберт, резко натянув поводья и повернувшись в седле.

Уже четверо из его рыцарей лежали мертвыми поперек тропы, и их могло стать намного больше, если мы задержимся хоть на несколько мгновений.

— Уезжайте! — закричал я ему, спрыгнул с лошади и бросился к его сестре.

Она упала очень неудачно, скорее всего, подвернула ногу и ушибла запястье, но нужно было срочно забрать ее оттуда. Чтобы привлечь внимание Беатрис, я громко выкрикнул ее имя.

— Возьмите мою руку, — сказал я ей. — Скорее.

Ее глаза были наполнены страхом, но она сохранила достаточно присутствия духа, чтобы сделать, как я сказал. Я помог ей подняться на ноги, одновременно перебросив висевший на спине щит на грудь, быстро продел руку в ремни и поднял его высоко над головой, чтобы защититься от новых стрел. Он не давал надежной защиты, особенно для двух человек, но это было лучше, чем ничего.

— Идемте, — сказал я и обнял за талию, чтобы помочь идти быстрее.

Через несколько шагов я понял, что это бесполезно. Беатрис слишком сильно ушибла ногу и почти не могла идти; она передвигалась, наполовину хромая, наполовину спотыкаясь, и мы рисковали остаться здесь на милость тех, кто напал на нас из лесной чащи.

— Беатрис!

Роберт пытался пробиться через бегущих ему навстречу людей, но тропа была слишком узкой, и даже его ближние рыцари не могли сплотиться, чтобы обеспечить его безопасность. Он был слишком далеко, и я не мог ждать, когда он до нас доберется.

Услышав за спиной стук копыт, я оглянулся и увидел мчащегося прямо на нас Понса. Я назвал свое имя, он остановился и посмотрел вниз.

— Милорд?

— Возьми ее и увези в безопасное место, — сказал я ему. Опустив щит, я взял его в ладони. — Быстро, — крикнул я ей.

Морщась от боли, она послушно подняла ногу и шагнула на приготовленную мной площадку. Несмотря на свой рост, она оказалась легкой, и я подкинул ее прямо в руки Понсу, который помог ей неуклюже усесться в седло позади него.

— Держитесь за Понса и перекиньте ногу через седло! — К счастью, ей удалось это сделать.

Не успела она обхватить Понса поперек груди, как я хлопнул его лошадь по крупу.

— Теперь вперед! — приказал я. — Скорее!

Ему не нужно было повторять дважды. Вокруг нас царил хаос. Трупы лежали, растянувшись в грязи, лошади разбегались во все стороны, и я увидел мою верховую, продирающуюся между деревьями через сломанный подлесок. Корзины свалились с седел, их содержимое высыпалось под ноги бегущим: завернутые в льняную ткань припасы, серебряные монеты, связки растопки, колышки для палаток, холсты. Я потерял из виду Понса, Серло и другие знакомые лица, мысли бешено кружились в голове, я пытался сообразить, что нужно предпринять в первую очередь. Обстрел прекратился, но из незамеченной нами канавы за деревьями уже поднимались вооруженные люди, сверкая шишками щитов и лезвиями копий, воя и ругая нас на чем свет стоит.

— К оружию! — закричал я. — К оружию!

Выше по тропе я видел Понса с Беатрис, Роберта рядом с ними и еще пару десятков уцелевших рыцарей. За ними, выстроившись поперек дороги и блокируя их возвращение, ощетинилась копьями стена щитов. Мы оказались в ловушке между этим отрядом и теми, кто надвигался на нас из темной чащи.

У меня осталось достаточно времени, чтобы поднять щит и выхватить из ножен меч. И тогда они бросились на нас, крича от восторга перед битвой, с горящими от жажды крови глазами, дико размахивая мечами и копьями: орда обезумевших валлийцев, судя по их внешнему виду. Я кричал, призывая людей Роберта сплотиться вокруг меня, но почти напрасно. Кое-кто достал оружие и присоединился ко мне, но многие пытались бежать, пока не поняли, что отступать им некуда. Даже когда они все наконец собрались и сомкнули щиты, я видел, что мы в безнадежном меньшинстве.

— Будьте рядом со мной! — призвал я всех, кто еще мог держать оружие, но это было бесполезно.

Они не могли противостоять такому напору и падали вокруг меня, пораженные копьями в горло или грудь, выплескивая на землю пузырящуюся кровь.

Я тяжело опустил клинок на незащищенную голову врага. Он пробил череп валлийца и раскрошил кость. Широкая малиновая полоса перечеркнула его лицо, когда я выдернул меч, и он, пошатнувшись вперед, рухнул на мой щит. С ворчанием я отшвырнул его безвольное тело в сторону; он соскользнул мне под ноги как раз вовремя, чтобы я успел отразить быстрые удары топором, которые обрушил на меня один из его товарищей, высокий широкогрудый мужчина с седеющими усами. При всей своей силе и опыте, он, однако, не смог блокировать мой удар прямо по ногам. Когда он сделал глубокий выпад вперед, чтобы, используя вес своего тела, сокрушить мой щит, я ответил, воткнув острие моего клинка ему в башмак и пришпилив ступню к земле. Взвыв от неожиданности, он наклонился вниз. Как только он это сделал, я хлопнул его краем щита по голове, а затем рубанул лезвием по руке с такой силой, что послышался треск разбитой кости.

— Ymau aelwch ef![22] — крикнул тот, кого я принял за их предводителя.

Маленького роста с красными усами, он был увенчан шлемом с отделанными серебром нащечниками и гребнем из черных перьев, какой я уже видел у Риваллона в битве при Мехайне.

И тогда я все понял. Это был его брат Бледдин, король Гвинеда, который в том сражении обратил в бегство Волка.

— Ymau aelwch ef! — Повторил он, указывая на меня.

Нанося режущие и колющие удары, парируя, толкая, я старался сдержать их. Врагов было так много, а нас так мало, и становилось все меньше с каждой минутой. Вот упал Снокк, пораженный в грудь валлийской сталью. Через несколько мгновений мы уже были окружены: я и семь последних рыцарей встали тесным кольцом, прикрывая друг другу спины.

— Танкред!

Отбив шишкой щита удар одного противника и поднырнув под топор другого, я оглянулся в сторону, откуда донесся крик. Это был Роберт. Вместе с Анскульфом и тремя другими рыцарями он прорубал мечом дорогу в нашу сторону, попирая копытами коня тела пораженных врагов, вкладывая весь вес тела в силу клинка, которым крушил диски валлийских щитов. Но так как все больше воинов выходило из-за деревьев, чтобы отрезать им путь к отступлению, я уже видел, что все его усилия будут напрасны. Даже если ему и его людям удастся пробиться ко мне, мы все будем окружены без надежды вырваться из вражеского кольца, и я не мог принять такой жертвы. Не теперь, когда они еще могли спасти свои жизни.

— Уходите, — крикнул я во всю силу легких. — Спасайтесь, только это имеет значение!

Я не был уверен, услышал ли он меня через скрежет стали и крики умирающих. Противник собрался, образовав ряды и начал теснить Роберта, наставив на него острия копий. В этот момент я понял, что все потеряно, они не спасут меня; то была всего лишь горстка мечей против бесчисленного леса копий.

— Уходите! — снова крикнул я, отирая пот с глаз.

Француз справа от меня вскрикнул, пронзенный валлийским копьем. В кольце образовалась брешь, и враг хлынул в нее. В одно мгновение они оказались среди нас, рубя и кромсая тех, кто еще держался на ногах.

С бессловесным ревом, изо всех оставшихся сил я крушил головы врагов направо и налево. Если мой смертный час пришел здесь и сейчас, я встречу его не как трус, но с радостно звенящим мечом в руках.

— Сдохните, гады! — хрипел я. — За Эрнфорд и лорда Роберта!

Их крики и смех почти оглушили меня, когда я бросился вперед, но мой клинок встретил только воздух. Тоска сжала грудь и сердце похолодело, когда я оглянулся вокруг и увидел, что остался один в окружении валлийских щитов. Краем глаза я заметил хохлатый шлем, и на какой-то момент в голове мелькнула короткая мысль, что неплохо бы закончить жизнь над трупом валлийского царька, но он был слишком хорошо защищен своими teulu, и у меня не было никакой надежды добраться до него.

А потом без предупреждения они все бросились на меня. Я успел убить только одного коренастого воина, а другой уже сжимал мою правую руку, и третий тянул верхний край щита, пытаясь выбить меня из равновесия. Я не сдавался и продолжал бороться изо всех сил, решив принять смерть здесь, среди моих товарищей, которые останутся лежать посреди леса без могилы.

Тяжелый удар обрушился мне на затылок под основанием черепа, и мир внезапно затуманился и перевернулся перед глазами. Ноги, казалось, перестали держать меня, и я, шатаясь, шагнул вперед и выпустил рукоять меча из онемевших пальцев. Я смутно видел мужчин, толпящихся надо мной, когда я ударился о землю. Последним, что я запомнил, был широкий белоснежный оскал на лице Бледдина, когда он стоял, глядя на меня сверху вниз. Потом мое сознание померкло, и я погрузился во тьму.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я проснулся с резким вкусом крови во рту. Мои губы пересохли, и тупая боль билась под сводом черепа, как птица в силках. Я лежал на боку на голой земле; моя кольчуга, шлем и щит исчезли, даже рубаха и башмаки куда-то делись, я остался в одних подштанниках. Камни впивались в тело, я попытался приподняться, но оказалось, что мои руки и лодыжки туго стянуты грубой веревкой, которая больно впивалась в кожу и не давала мне свободно двигаться.

Несколько мгновений я лежал, пытаясь оглядеться и сообразить, где я нахожусь, и что тут вообще происходит. Лошади, чуть больше дюжины, оседланные для верховой езды, но стреноженные, чтобы не разбежались, паслись на краю то ли рощи, то ли леса. Непонятно. Бледно-желтое знамя с изображением красного льва с синим языком, показалось смутно знакомым, хотя в тумане, все еще окружавшем мое сознание, я не мог вспомнить его владельца. Лев красный. Язык синий. Дурацкая идея.

Слабый ветер принес голоса, речь казалась английской или валлийской. Я перевернулся на другой бок и внезапно встретился со взглядом холодных голубых глаз. Мужчина сидел на корточках рядом, глядя мне в лицо. Его волосы, как и усы, были почти красными, а лицо испещрено оспинами и рубцами от неправильно заживленных ран. Шлем с черным хохлатым гребнем лежал на земле рядом с ним.

И тут я вспомнил.

— Ты проснулся.

По-французски он говорил с сильным акцентом, хотя не настолько коряво, чтобы не быть понятым.

Мое горло пересохло, я не мог вымолвить ни слова.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Бледдин, — удалось произнести мне. Натужный кашель сотряс мою грудь. — Бледдин ап Кинвин. Так называемый король Гвинеда.

В руке он сжимал кожаный ремешок с прикрепленным к нему бронзовым крестом, который я узнал в одно мгновение. Только теперь я сообразил, что моя шея обнажена. Вместе с косточкой святого Игнатия с меня сняли и мой серебряный крест: тот самый, который я не снимал с груди много лет, который так часто целовал перед боем, который хранил меня в бесчисленных сражениях и стычках.

— Отличная вещь, — заметил Бледдин, глядя на ковчежец, потом открыл замочек и, щурясь, уставился на лоскуток пергамента.

То ли зрение у него было не очень, то ли его светлость не умел читать, но он сдался: быстро защелкнул крест и нацепил ремешок на шею.

— Увы, твой благословенный святой, кажется, оставил тебя, Танкред.

Я сглотнул, пытаясь смочить горло.

— Откуда вы знаете мое имя?

Он улыбнулся, демонстрируя волчьи зубы.

— Кто же не слышал о знаменитом Танкреде Динане под ястребиным знаменем? Я многое о тебе знаю. Например, что ты был в том бою, когда был убит мой брат.

Вот и познакомились. И снова моя слава бежала впереди меня. Постепенно воспоминания возвращались ко мне. Путь через лес, где нам пришлось повернуть назад. Нападение. Если бы только мы не сбились с дороги, или выбрали более длинный путь на Дерби. Если бы Роберт не был так упрям, возможно, я не лежал бы сейчас здесь в одних подштанниках.

— Что с остальными? — спросил я, желая и в то же время боясь ответа. — Они мертвы?

Он колебался, как будто не зная, что ответить, и я догадался, что означает его молчание. Если они живыми и невредимыми доберутся до Эофервика, у меня появится крошечная надежда на помощь.

— Мы получили то, что искали, и это все, что имеет значение, — сказал Бледдин. — На самом деле, я должен поблагодарить вас всех, за то, что не доставили нам хлопот.

— Не доставили?

— Мы шли за вами с той самой минуты, как вы оставили Amwythic, который вы называете Шрусбери. Когда вы свернули в этот лес, мы поняли, что Бог на нашей стороне.

Это нападение не было простым несчастьем и засада оказалась не случайной. То облачко пыли на дороге, должно быть, принадлежало их разведчикам. И мы подарили им прекрсную возможность подстеречь нас.

— Вы следили за нами? — спросил я.

Должно быть, их проинформировали, что мы собираемся уйти. И я знал, кто это сделал.

— Это дело рук Беренгара, да? Он нашел способ связаться с вами? Он предал нас.

— Я не знаю имя этого человека, — сказал Бледдин.

Для меня эти слова были равноценны признанию. В течение двух последних дней Беренгар однажды уже пытался убить меня, не преуспев в этом, он продал меня врагам, и вероятно, за приличное количество серебра. И не меня одного, но так же Роберта и леди Беатрис. Я знал, что у него холодное и мстительное сердце, но никак не ожидал, что он готов стать предателем. Но если он надеялся, что враг прикончит меня, то сильно просчитался. Да, я был в плену, но живой.

— Вы могли убить меня, — сказал я. — Почему не убили?

Бледдин рассмеялся.

— Твой труп ничего не стоит. Эдрик хочет, чтобы ты был жив, когда он повезет тебя на Север к тому, кого он называет своим королем. Иначе Этлинг не заплатит.

— Этлинг?

И тут я вспомнил о награде золотом и серебром, которую Эдгар обещал человеку, который доставит меня к нему. Бартвалд говорил мне о ней, когда в последний раз посещал поместье, кажется это было всего несколько недель назад, но с тех пор столько всего произошло, что тот день казался мне почти сном. Как и сам Эрнфорд: сном, который с каждым днем отступал все дальше и дальше.

— Он послал сказать, что уже идет за тобой, — сообщил Бледдин, поднимаясь. — Уверен, он уже с нетерпением ждет встречи с тобой. Уж я-то знаю Эдрика.

С этими словами он оставил меня, и отправился гавкать приказы своим людям. Кто-то подошел, чтобы развязать мои лодыжки, но я не успел насладиться вновь обретенной свободой, как рукоять копья больно ткнула меня в ребра.

— Kyuoda ty, — сказал дородный валлиец, от которого за милю разило мочой, и я догадался, что он хочет, чтобы я встал.

Все еще ошеломленный и плохо чувствуя свои ноги, я поднялся на колени и замер, чуть покачиваясь. Путы на моих ногах были тугими, но сквозь онемение я уже чувствовал острые уколы, с которыми кровь возвращалась к ступням; впрочем, я еще не был уверен, что ноги выдержат меня, когда я попытаюсь перенести на них весь свой вес.

— Kyuoda ty, — повторил мужчина, резко ударив меня по спине.

Я вздрогнул и подавил стон. Решив, что лучше продемонстрировать готовность подчиняться, я попытался встать, сначала на одну ногу, потом на вторую. Мне это удалось, правда, не с первой попытки.

Не успел я выпрямиться, как меня опять хлопнули копьем поперек спины. Я воспринял это как знак идти вперед, хотя одному Богу было известно, что ждало меня в конце того пути.

Мы шли весь день, направляясь на запад. Время от времени люди Бледдина развлекались, швыряя в меня камешки и пытаясь ругаться на том языке, который они принимали за французский. Я делал все возможное, чтобы снести это молча, стискивая зубы при каждом укусе боли, полностью сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги: раз-два, правой-левой. Плечи горели под солнцем, со лба бежал пот, а ушибленный затылок налился свинцовой тяжестью.

Уже давно стемнело, когда наше путешествие подошло к концу в небольшой деревне с полуразрушенными хижинами и Главным Залом, который теперь больше напоминал сарай, хотя когда-то знавал и лучшие времена. Остальные приехали раньше нас; если судить по количеству палаток и костров, это был настоящий походный лагерь армии. Я не мог сказать, сколько миль мы преодолели, но, вероятно, были недалеко от Вала. Какое-то время я лелеял смутную надежду, что Роберт с отрядом вернется за мной, надежду, что таяла с каждым шагом. Не то, что я стал бы обвинять его в бездействии. Здесь было несколько сотен мужчин, в то время как мы выехали из ворот Шрусбери с отрядом всего в пятьдесят человек, половина из которых теперь лежали мертвыми, обобранными, голыми, забытыми всеми, кроме диких зверей.

Если Роберт сохранил остатки здравого смысла, то он не попытается идти за мной. Независимо от его ответственности передо мной, как перед своим вассалом, прежде всего он обязан был защитить Беатрис.

Сопровождаемый двумя охранниками, я прошел через лагерь. Валлийцы и англичане бесились, как голодные псы, когда меня вели мимо них. Некоторые плевались, другие бросали комья земли, хотя любого, кто пытался подобраться поближе, охрана решительно отгоняла копьями. Позволив своим воинам немного пошутить в дороге, Бледдин, похоже, не хотел, чтобы меня ранили или покалечили до того, как передадут Дикому Эдрику.

Меня подвели к залу и на некоторое время оставили у входа в яму, которая когда-то была, скорее всего, винным погребом. Один охранник заставил меня встать на колени на землю, а другой снял ключ с кольца на поясе и открыл люк. Затем, приподняв за локти, они толкнули меня вниз. Мои руки были по-прежнему связаны за спиной, и потому я не сломал их при падении. Их смех раздался над моей головой, когда я с плеском растянулся в холодной луже на твердом каменном полу. Громко ругаясь, я попытался встать, но после стольких часов в дороге без воды и пищи, мои ноги ослабели, и прежде, чем я успел сделать что-нибудь, люк опустился, закрыв последний источник скудного света и оставив меня в полной темноте. Некоторое время я еще слышал, как охранники переговариваются друг с другом, их голоса все слабели и когда затихли совсем, я решил, что они ушли. Я остался один.

По крайней мере, я так думал. Но потом услышал за спиной нечто похожее на тихий стон.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил я темноту.

Она была черной, как смоль, я не мог разглядеть даже стен и потолка над головой. Я даже не знал, была ли моя камера длиной в пять шагов или пятьсот. Где-то с унылым постоянством капала вода, но больше я не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. Однако, прислушавшись внимательнее, я через некоторое время начал различать дыхание: слабое и затрудненное, похожее на стон, с которым тянут тяжелый груз. Мужчина, не женщина, подумал я с тревожным предчувствием.

— Ты в порядке? — позвал я.

Он снова застонал, стон перешел в кашель.

— Кто здесь?

Очевидно, похитители с ним не церемонились. Решив, что это не принесет никакого вреда, я назвал свое имя.

— Танкред? Это действительно вы, милорд?

Только сейчас я узнал его голос.

— Бартвалд?

— Да, милорд, — тихо сказал он. — Это я.

— Что ты здесь делаешь?

Англичанин не ответил, я слышал только слабое хныканье. Не крик боли или гнева, но приглушенные жалкие рыдания. Поднявшись с колен, я сделал несколько шагов по мокрому полу в его сторону, ощупывая путь ногами и жалея, что охранники не развязали мне руки. Они могли бы, по крайней мере, связать их у меня не за спиной, а впереди, чтобы я мог чувствовать, куда иду. В воздухе висел густой запах разложения, что заставило меня предположить, что здесь сдохло какое-то животное, и, вероятно, не одно.

— Они поймали вас, — сказал он, давясь рыданиями. Его дыхание было прерывистым. — Простите меня, милорд. Я не хотел, чтобы так получилось, чтобы вы оказались здесь. Я бы ни за что не предал вас, я бы…

— Предал меня? — спросил я. — Ты о чем? Что случилось, Бартвалд?

Потребовалось время, прежде чем он смог достаточно восстановить душевное равновесие, чтобы рассказать мне, и даже тогда все произошедшее не укладывалось у меня в голове; но по мере его рассказа общая картина последних событий постепенно сложилась в моем сознании.

Валлийские разведчики перехватили его вскоре после того, как он оставил Шрусбери. Признав в нем коробейника и торговца новостями, они взяли его в плен, отвели к Бледдину и заставили рассказать все, что он знал о состоянии стен и рвов, о том, насколько хорошо укреплен замок, о настроениях среди армии, численности гарнизона, о том, сколько людей граф Гуго забрал с собой; он выболтал имена всех дворян, которые остались в городе и все еще поддерживали ФитцОсборна. Он не помнил, как долго его допрашивали, но в какой-то момент проговорился, что Роберт Мале вместе со мной собирается на следующий день уехать в Эофервик. Вот почему Бледдин следил за нами, и вот каким образом я очутился здесь.

— Простите меня, милорд! — снова всхлипнул англичанин. — Они все били и били меня, пока мне уже нечего было сказать им. Я не хотел, чтобы так получилось. Это все моя вина, моя вина.

Пока он плакал, я сидел молча с закрытыми глазами и чувствовал, как парализующий холод распространяется по всему моему телу, проникая до мозга костей. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы оправдались мои первоначальные подозрения, и виноват был один Беренгар. Одно дело быть преданным ненавистным соперником, но проглотить новость, что пострадал из-за человека, которого считал своим другом, было гораздо сложнее. Наверное, было бы проще дать волю гневу, проклясть англичанина и заявить, что он не должен был выдавать мой секрет. Но что толку? Что сделано, то сделано, ничего уже не изменишь. Мы сидели здесь, в этой гнилой яме, и мне полезнее было бы подумать о том, как отсюда сбежать. Все остальное не имело значения. В противном случае, мне придется отдать мою судьбу в руки человека, которого я когда-то поклялся убить. Того самого, который убил моего господина, и чье лицо преследовало меня в ночных кошмарах почти год. У меня не было ни малейшего желания встречаться с ним без меча в руках.

Честно говоря, я не мог ни в чем обвинить Бартвалда. Для спасения своей жизни человек может сказать и сделать что угодно, и я уже догадывался, какие страдания ему пришлось перенести. Ни разу за то короткое время, что я знал его, он не продал задешево ни свой товар, ни свое знание. Им пришлось хорошо потрудиться, чтобы выбить из него так много.

Я не знал, как скоро мы смогли заговорить снова. Возможно, прошел час, возможно, больше.

В конце концов именно Бартвалд нарушил молчание.

— Если бы только я не отдал вам этот ковчежец. Может быть, тогда святой продолжал бы хранить меня, и ничего этого не случилось бы. — Он издал хриплый смех, который быстро перешел в стон. — Он все еще у вас, милорд?

— Они его забрали, — сказал я с горечью. — Теперь его носит Бледдин. Мне Игнатий так и не помог. Где он был, когда я больше всего нуждался в защите?

Разносчик затих на мгновение, а потом произнес:

— Теперь я могу вам признаться, милорд. Наверное, я должен был сказать раньше, но мне было стыдно.

— Что сказать?

— О моем другом грехе. Никакой это не святой Игнатий. Я продал вам свиную косточку, так что вас защищал не святой, а старая хрюшка. Теперь Господь наказывает меня за этот проступок.

Свиная кость. Я давно подозревал нечто подобное, но предпочитал верить в ложь. Вот такой дурак я был. И все же, сидя в темноте и сырости, дыша гнилой вонью, я рассмеялся.

Через некоторое время, нащупывая путь ногами, я нашел участок пола рядом с одной из стен, там было немного суше и достаточно места, чтобы лечь. Там я заснул, или попытался, по крайней мере. Каждый раз, когда Бартвалд заходился в кашле, я просыпался, и с каждым разом он кашлял все надрывнее.

Наконец усталость сморила меня, я провалился в глубокий сон и снова очутился в монастыре под Динаном, где провел годы юности и откуда в конце концов сбежал. Я видел густой туман, он клубился повсюду, придавая деревьям и стенам какой-то призрачный вид. Древний дуб исчез, стены казались выше и неприступнее, под темными сводами церкви колебались черные тени, но подойдя ближе, я увидел монахов в грубых рясах. Они стояли полукругом, обратив ко мне холодные взгляды, словно я стоял перед судом и должен был ответить за преступление, которое никак не мог вспомнить. Я повернулся, чтобы бежать, но столкнулся лицом к лицу со старейшим из них, он держал в руке березовый жезл.

— Для чего, — сказал он, — ты уклонился от своих обязанностей и повернулся спиной к Господу нашему?

Я хотел возразить, сказать ему, что никогда не уклонялся от обязанностей, что хотя созерцательная жизнь не для меня, я всегда оставался верным слугой Божьим. Но по непонятной причине слова замерли у меня на губах, а язык словно замерз и не мог издать ни звука. Лицо настоятеля было темно и иссушено, словно мертвое дерево на голой скале. С тонких губ слетели только два слова, которые он повторял снова и снова, как заклинание, медленно поднимая жезл: Deus Vult. Так хочет Бог. Постепенно его пение подхватили другие братья, сначала шепотом, но звук их голосов неуклонно рос, пока не зазвучал так громко, что я уже не мог пошевелиться, потому что эти слова гудели прямо в моем мозгу: Deus Vult.

* * *

Я проснулся от звука голосов и скрипа петель открывающегося люка. Подвал залило светом, таким ярким после часов, проведенных в полной темноте, что мне пришлось прищуриться и отвернуться, чтобы защитить глаза, пока они не привыкнут к солнцу. Я еще пытался вспомнить, где я нахожусь и как сюда попал, когда по ступеням спустились люди. Меня снова вздернули на ноги и вытащили, мигающего как сова, наружу. За спиной я услышал хриплые стоны Бартвалда, они пытались поднять вверх по ступеням его безвольное тело.

— Дайте ему воды, — сказал я охранникам. — Будьте милосердны, хоть глоток.

Либо они не поняли меня, либо решили не обращать внимания. Разносчик выглядел намного хуже, чем я ожидал. Они забрали всю его одежду, за исключением исподних штанов, которые были покрыты бурыми пятнами то ли засохшей грязи, то ли дерьма. Бесчисленные кровоподтеки и рубцы покрывали его спину и грудь. Он едва мог стоять без чужой помощи: согнувшись как старик, готовый рухнуть на землю в любой момент.

Они привели нас на двор позади зала; должно быть, когда-то здесь была конюшня, но теперь все постройки обветшали и заросли бурьяном. Там нас ждало около полудюжины всадников с бледно-желтыми вымпелами Дома Кинвинов на копьях. Охранники заставили Бартвалда опуститься на колени, в то время как один из всадников, лысый мужчина крепкого телосложения, спрыгнул с седла. Вручив свое копье товарищу, он вынул из ножен меч с отполированным клинком и блестящим лезвием.

И вдруг я понял, зачем мы здесь.

— Нет, — крикнул я, рванувшись вперед, но охранники крепко держали меня за плечи и заставили отступить. Голод и жажда ослабили меня, я дергался в их руках, как беспомощный котенок. — Вы не можете так поступить!

— Он нам больше не нужен, — сказал тот, что с мечом. — Его жизнь ничего не стоит.

Бартвалд посмотрел на меня. Его глаза покраснели и налились кровью, я видел в них смертную тоску, как у раненой лошади. Подобно храброму воину он делал все возможное, чтобы выказать мужество и скрыть страх, но не мог сдержать дрожи.

— Прости меня, Господи, — сказал он.

Я смотрел на него сквозь слезы. У меня на глазах нанесли смертельный удар Турольду, я видел, как погибли близнецы Снокк и Снебб. Всех троих я знал очень хорошо, лучше, чем коробейника, и все же по какой-то причине то, что должно было произойти с ним, потрясло меня больше, чем любая из тех смертей.

Они заставили его склонить голову и обнажить шею. Лысый шагнул вперед, приложив в нему край стали, прежде чем высоко поднять оружие над головой. Закрыв глаза и сделав глубокий вдох, Бартвалд забормотал молитву на своем родном языке, которую я не мог разобрать, пока не услышал знакомые слова Pater noster.

— Et nе nos inducas in tentationem, — проговорил он, все тверже произнося каждое слово, которое приближало его к концу, — Sed libera nos a malo. — Сжав за спиной пальцы в кулаки, он испустил последний вздох. — Amen.[23]

Не успел он договорить, как лезвие опустилось вниз.

Потребовалось три удара, чтобы отделить голову Бартвалда от тела. Либо его палач плохо владел мечом, либо не привык к подобного рода убийствам. Первый удар оказался неточным, и меч перерубил плечо англичанина, в результате чего тот упал на землю, хрипя в агонии. Пока он корчился на земле, вцепившись рукой в глубокий рубец под шеей, клинок опустился во второй раз. На этот раз он нашел шею и одним ударом рассек горло и позвоночник. Этого было достаточно, чтобы убить жертву, но понадобился еще один удар, чтобы полностью отделить голову.

Итак, все закончилось, мой друг Бартвалд ушел. Всего несколько мгновений назад он был жив, и я еще не мог поверить в безвозвратность случившегося.

— Он не был вашим врагом, — кричал я, брызгая слюной в сторону того, кто убил его. — Он ничего вам не сделал. Он не должен был умереть!

Но он умер. Погрузив окровавленную пятерню в волосы Бартвалда, его палач высоко поднял голову моего друга, с гордостью показывая ее всем вокруг, а потом под рев и смех своих товарищей швырнул ее в угол двора.

Когда он вытирал клинок о траву, по разводам на стали и двум кроваво-красным камням, вмонтированным в рукоять, я понял, что именно мой собственный меч отнял жизнь англичанина.

* * *

По положению солнца я определил, что мы еще раз свернули на запад, а потом на юг; мои расчеты подтвердились, когда мы в тот же день пересекли Вал Оффы. Мы вернулись в Уэльс, как будто я еще не был сыт по горло этой забытой Богом страной.

Бледдин со своей разбойничьей армией не пошли с нами. Я не был уверен, куда они направились, хотя предполагал, что в Шрусбери. Меня сопровождали все те же шесть всадников, которые присутствовали при убийстве Бартвалда.

— Вы ведете меня к Эдрику? — спросил я спустя некоторое время, когда место казни осталось далеко позади.

— Эдрик? — фыркнул лысый шутник, которого, как я узнал, звали Дафнвалом. Так как он все время ехал впереди, я догадался, что это их командир. — Если он тебя хочет, то пусть придет и возьмет. А заодно прихватит телегу серебра. Он дурак, если думает, что получит тебя задарма.

Это вызвало согласное хихиканье среди остальных.

— Тогда куда мы идем?

Но Дафнвал устал от моих вопросов, и в ответ я получил только привычный толчок между лопатками: знак заткнуться и продолжать идти. Я был удивлен, так как раньше слышал, что Эдрик с Уэльсом заключили тесный союз, основанный на общих интересах и скрепленный взаимными клятвами. Возможно, их связь была слабее, чем мы ожидали. Во всяком случае то, как эти люди говорили об Эдрике, не предполагало наличие особой симпатии между ними.

В последующие часы Дафнвал не ответил ни на один из моих вопросов. Но, по крайней мере, мне дали немного хлеба и пива. Маловато, чтобы утолить голод, но все же лучше, чем ничего, и я принял предложенное, не жалуясь.

Мы шли почти два дня по долинам и лесистым холмам, не встречая ни одной живой души. Башмаки мне не вернули, вероятно, они уже красовались на ногах нового хозяина. Мои лодыжки горели от укусов крапивы, голые подошвы распухли, местами были порезаны и кровоточили, так что каждый шаг отзывался в теле новым толчком боли. Я уже начал спрашивать себя, как долго нам еще придется идти, когда понял, что узнаю форму этих пологих холмов, и знаю, где нахожусь.

И когда мы поднялись на вершину одного из холмов, я издали увидел то место, куда меня вели: мощный оплот, обнесенный крутым валом, по гребню которого бежал крепкий частокол. С одной стороны пролегло русло реки, три других стены крепости опоясывал широкий ров. Когда мы подошли ближе, я увидел головы, торчащие на копьях над воротами: по бритым лицам и коротким волосам я понял, что это могли быть только французы. Распятые на бревнах, трепетали на ветру оборванные, окровавленные лохмотья змеиного флага, который когда-то развевался над головами братьев Ителя и Маредита. Совсем недавно они мечтали захватить этот форт, древний дом людей, укравших их первородство, и поднять свое гордое знамя над долиной. Теперь они были мертвы. А я вернулся сюда не во главе армии, но в качестве заключенного.

В Матрафал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Меня провели через широкий двор мимо огороженных плетнем хижин, которые были, как я догадался по дыму и едкому запаху рыбы, кухнями, в пустую кладовую. Там меня и оставили, предварительно надев на лодыжки и запястья железные цепи с кандалами и приковав к железному кольцу, вмонтированному в каменную кладку, чтобы я не смог убежать.

По моим расчетам Роберт со своими людьми сейчас пробирался на север по высоким горам и после нескольких дней тяжелого пути должен был выйти к Эофервику. Но если нортумбрийцы перешли границу, им придется свернуть в другую сторону. Должно быть, они решили, что я убит, и это, наверное, было недалеко от истины, так как вскоре за мной должен был явиться Эдрик и доставить меня к Этлингу.

Но кроме Роберта были и другие люди, которые приходили мне на ум в тоскливые дни моего заключения. С немалой долей вины я вспоминал оставшуюся в Эофервике Леофрун и грезил о ночах, проведенных с ней в нашей комнате на пуховой перине. Закрыв глаза, я представлял ее лицо: нежные розовые щеки, ямочки, когда она смеялась, уши, которые она считала слишком большими, каштановые волосы, стекавшие мягкими волнами на плечи, когда она распускала косы. В свои семнадцать лет она была доброй и кроткой, как мало кто из женщин, всецело преданной мне с той самой минуты, когда я положил на нее глаз и выкупил на свободу у торговца, ее хозяина, чтобы отвезти в Эрнфорд.

В Эрнфорд, в мой дом. Это была не просто земля, усадьба и деревня, но прежде всего люди: мудрый отец Эрхембальд, который вместе с Леофрун выучил меня тем английским словам, что я знал; Эдда, который несмотря на свое изначальное недоверие, постепенно стал одним из моих самых верных союзников и близких друзей среди англичан. Но дни шли за днями, и с каждым прошедшим днем мое возвращение к ним казалось мне все менее вероятным.

Но самой большой моей печалью была мысль о том, что я не доживу до того дня, когда смогу взять на руки моего ребенка. Очень часто в последние несколько месяцев я пытался представить себе, как будет выглядеть это дитя, смогу ли я узнать в нем свои черты. Если это будет мальчик, я подожду пока он не вырастет настолько, чтобы я начал обучать его навыкам фехтования, верховой езды и искусству охоты. Впрочем, девочку я мог бы воспитывать точно так же, разве что Леофрун не позволит ей прикасаться к мечу. Тогда я нашел бы хорошего стрелка, чтобы научить ее обращаться с луком, и радовался бы, наблюдая за ее тренировками перед мишенью, пока она не стала бы стрелять так же хорошо, как любой из мужчин.

Мне не суждено было узнать этого счастья. Все мои надежды, амбиции и желания, все, к чему я стремился, пошло прахом.

Время от времени мои тюремщики приносили мне еду и питье. Иногда мне доставалось полчашки теплой гороховой каши с намешанной в нее копченой рыбой, и в эти дни я считал, что мне повезло получить что-то сверх нескольких скупых глотков пива и ломтя заплесневелого хлеба. Охранники освобождали мне руки, чтобы я мог есть, и стояли у меня за спиной, ожидая, когда я закончу; потом снова защелкивали наручники на запястьях и оставляли в покое до следующего раза. Иногда я спал, когда они приходили, и тогда они пинали меня под ребра и плевали в лицо, чтобы разбудить; иногда они вертели у меня перед носом плошку с едой, чтобы раздразнить запахом пищи, а потом, наигравшись, снимали с меня цепи. Вот в такие игры они играли.

По ночам я жался в комок на груде сырой соломы и накрывался дырявым мешком, который мне дали, чтобы прикрыться. Было совершенно ясно, что меня не собираются уморить голодом или холодом, но облегчать мою жизнь тоже никто не желал. Раз в день, когда мне нужно было облегчиться, меня освобождали от цепей и вели в уборную во дворе. Но даже тогда за мной следили строжайшим образом, сопровождая эскортом из двух или даже трех человек. Однажды мне удалось ускользнуть от них, но меня загнали в угол между коровником и конюшней и повалили на землю; одно утешало: справиться со мной смогли только трое сильных мужчин. Впрочем, мне некуда было бежать. Ворота почти всегда были закрыты, а кроме них, насколько я успел заметить, другого выхода из форта не было. Пожалуй, они были слишком осторожны, потому что после того случая меня перестали выпускать наружу. Теперь мне приходилось справлять нужду в моей маленькой тюрьме, так что ложась спать, я слышал висящий в воздухе запах мочи и дерьма.

Дни катились за днями, одинаковые, как стершиеся монеты, и вскоре я потерял им счет. Должно быть, с моего появления здесь прошли недели, но сколько их было, я сказать не мог. Я думал, начал ли враг осаду Шрусбери, держится ли ФитцОсборн в замке, подошел ли датский флот к нашим берегам. Время от времени я молился в ожидании, что Бог еще не оставил меня, что он меня услышит и подарит маленькую надежду. Однако, за все это время, я ни разу не получил ответа.

И потому я искал убежища в моих снах, где ко мне возвращались друзья и товарищи, где хоть ненадолго я становился свободен.

* * *

Я проснулся от шума голосов во дворе. Мужчины громко перекликались друг с другом, хотя я не мог понять, что они говорят. Зазвенела кольчуга, под стеной кладовки раздались тяжелые шаги. Щель между рамой и дверью засветилась оранжевым светом то ли факела, то ли фонаря. Наверное, я спал уже несколько часов, потому что закрыл глаза при свете дня, а сейчас было совсем темно. Может быть, уже пришла ночь?

Я сел, причем слишком резко, потому что почувствовал головокружение. До сих пор в Матрафале было спокойно. Я впервые заметил здесь признаки какого-то волнения. Если Бледдин вернулся из Шрусбери, значило ли это, что он одержал победу? Или потерпел поражение?

Эти мысли вихрем кружились в моей голове, когда дверь распахнулась и внутрь хлынул холодный воздух. Дафнвал стоял в дверном проеме, его лысина отражала мерцание факела. Как и прежде, у него на поясе болтались ножны моего меча.

— Тебе пора, — сказал он. — Эдрик прибыл.

— Он здесь?

Валлиец хмыкнул.

— Даже раньше, чем ожидали. Он ждет тебя.

Дикий Эдрик. Человек, о котором я так много слышал в последние недели.

Дафнвал уступил дорогу двум другим мужчинам. Тот, что повыше, держал в руке связку ключей, из которых выбрал один и воспользовался им, чтобы освободить меня от цепей. Впервые мои руки и ноги оказались свободны. Похоже, они больше не беспокоились, что я могу сбежать. Мои ноги почти зажили после дороги через Вал, но стали слабее, чем раньше. Резкая боль пронзила шею, которая, похоже, отказывалась держать голову.

Во дворе собралось около двух десятков воинов, каждый из которых держал в руках копье и раскрашенный круглый щит. Впереди стояли teulu Бледдина — те, которые привели меня сюда — вооруженные и уже верхом, готовые к бою. Лаяли собаки, где-то кукарекал разбуженный ночной суетой петух, хотя до рассвета, судя по всему, было еще очень далеко. Никакого Эдрика я не заметил, хотя ворота были распахнуты. За ними лежала чернота; тучи затянули луну и звезды так, что даже реки не было видно.

Дафнвал окликнул одного из сторожей на стене, который ответил ему, как мне показалось, довольно сердито.

— Он ждет снаружи, — сказал мне лысый, перейдя на французский. — Он боится, как видишь. При всем своем гоноре Дикий знает, что если ступит в Матрафал, окажется в нашей власти и будет полностью зависеть от нашей доброты.

Его лицо перекосилось от отвращения, он посмотрел за ворота, где в свете далеких фонарей, казавшихся на расстоянии не больше искры, поблескивали кольчуги и наконечники копий.

— Король Бледдин, может быть, и забыл их прошлые грехи, но многие из нас не собираются простить ему ту кровь, которую он здесь пролил.

Надо же, это колено с глазами умеет говорить. На самом деле, это была самая длинная речь, с которой обратился ко мне кто-либо из валлийцев. Его слова наводили на размышления. Конечно, если Эдрик управлял этими землями при старом короле, он скорее всего, воевал с людьми, с которыми теперь вынужден был заключить союз. Это было всего несколько лет назад, и ясно было, что некоторые из валлийцев все еще держали на него обиду.

— Dilynwchfi, — крикнул Дафнвал своим людям, а мне просто сказал. — Иди.

Мы прошли через ворота по разбитой дороге, которая спускалась к реке, и остановились, чуть не дойдя до предельного камня шагах в двухстах от форта. Дальше стрелки над воротами уже не могли точно найти свою цель, и этот камень служил предупреждением любому, кто подходил ближе, что он рискует своей жизнью. Эдрик со свитой стояли чуть дальше, и, хотя это могло быть простой случайностью, показалось мне подтверждением того страха, на который намекнул Дафнвал. С ним было тридцать или чуть больше воинов, все на лошадях, а также одна повозка, запряженная волами, человек в темной рясе, скорее всего священник или монах, и еще егерь с собаками. Солидное сопровождение, подумал я: то ли военный отряд, то ли свита благородного человека, хотя это могло быть знаком, что Эдрик пришел сюда торговаться, а не воевать. А я, значит, был товаром.

Хотя он и был под Мехайном, я никогда не видел этого человека вблизи, так что сначала был застигнут врасплох. Он не был похож ни на свои описания, ни на то, каким я представлял его. Несмотря на свое прозвище, он показался мне вовсе не диким, ни по внешности, ни по манерам. Я ожидал увидеть неуклюжую зверюгу, сутулую и коренастую, как кузнец, неопрятную и вонючую, со всклокоченной бородой и растущей из ноздрей шерстью. На самом деле передо мной стоял довольно молодой человек, не старше меня, холеный и щеголеватый, с упорным и жестким взглядом маленьких глазок, достаточно острым, чтобы пробить дырочку в лучшей кольчуге. Его окружали вооруженные слуги, сердце его армии, его хускерлы, опытные бойцы — я бы дважды подумал, даже будучи полностью вооруженным и отдохнувшим, прежде чем скрестить меч с любым из них.

Валлийцы спешились, и оставив своих пони за предельным камнем, прошли несколько шагов пешком, чтобы разговаривать с англичанами на равных. Охотничьи собаки зарычали и натянули поводки, но Дафнвал даже не покосился в их сторону.

— Лорд Эдрик, — сказал он.

Он говорил по-английски, видимо в знак уважения к своему собеседнику, но в его голосе не слышалось почтительности.

— Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз видел ваше уродливое лицо, милорд. Должен ли я считать, что…

— Должен, — оборвал его Эдрик громко и резко, словно мясник, разрубающий сустав на говяжьей ноге.

Он кивнул в мою сторону.

— Это он?

— Он.

Эдрик шагнул ко мне, внимательно разглядывая меня и словно подозревая, что я не тот, кем назвал меня Дафнвал.

— Танкред Динан?

— Так меня называют, — сказал я, стараясь, чтобы мой ответ прозвучал вызывающе, хотя не был уверен, что мне это удалось.

— Ты ниже, чем я ожидал, — ответил он мне по-французски, хотя сам он был чуть выше меня. — И худее. Не очень похож на знаменитого воина, о чьих подвигах я так много слышал.

Он повернулся к Дафнвалу.

— Я искренне надеюсь, что ты кормил его, валлиец. Если он умрет от голода или болезни до того, как Этлинг его получит, я призову тебя к ответственности и заберу твою голову.

— Его кормили.

Не очень хорошо, хотел добавить я, но решил, что разумнее будет держать рот на замке, до поры до времени, по крайней мере.

— Что касается цены, — Дафнвал приступил к делу, — она увеличилась. Двадцать фунтов серебром или товарами той же стоимости.

— Двадцать фунтов? — фыркнул Эдрик с веселым негодованием. — Ты думаешь, я привез с собой двадцать фунтов? Нет, цена остается прежней. Бледдин получит двенадцать фунтов и ни пенни больше.

Валлиец задумался, потом обменялся несколькими словами со своими товарищами. В любом случае, это была большая сумма. Я предположил, что это было своего рода уважением, которое оказывал мне противник, и, возможно, при других обстоятельствах принял бы его за комплимент.

Дафнвал пожал плечами.

— Если это все, что у вас есть, то вы его не получите.

— Не испытывай мое терпение, валлиец. Поверь мне, когда я говорю, что было бы лучше воспользоваться моим благодеянием и не вызывать моего гнева.

— Не запугивай меня, Эдрик. Я не боюсь ни тебя, ни твоего хозяина Этлинга.

Эдрик стоял перед ним так близко, что я ожидал: он вот-вот ударит валлийца.

— Я не прошу бояться меня, — сказал он медленно, словно обращаясь к неразумному ребенку. — Я только прошу, чтобы вы отдали мне то, что обещал ваш король. Просто отдайте мне его.

— А если я откажусь, то что? — ухмыляясь спросил Дафнвал.

— А вот что.

Как будто из ниоткуда в руке Эдрика появился нож. Без предупреждения он глубоко вонзил его в незащищенное бедро валлийца и оставил там, чтобы выхватить меч из ножен.

— Ты не отнимешь у меня то, что по праву принадлежит мне.

Дафнвал упал навзничь, воя от боли и зажимая рану рукой, кровь лилась у него через пальцы. В один миг Эдрик со своими хускерлами оказались среди валлийцев: рубили, кололи, толкали, погружая блистающую сталь в животы врагов. Застигнутый врасплох, мгновение я стоял как вкопанный, но блеск обнаженной стали привел меня в чувство. Один из хускерлов, более сообразительный, чем остальные, попытался схватить меня, но вес его кольчуги замедлял движения. Я низко поднырнул под протянутую руку и вывернулся, прежде чем он успел коснуться меня. Когда Дикий проревел приказ взять меня, я уже успел развернуться и летел, шлепая ногами по мокрой траве, вкладывая все крупицы оставшихся сил в каждый свой прыжок. Раз или два я поскользнулся на торфе, но каким-то чудом сумел удержаться на ногах и бежать дальше. Если бы я упаду, они поймают меня, и все будет потеряно. Это был мой единственный шанс, и я не мог его упустить.

Сталь звенела в темноте, сталкиваясь со сталью; молчание ночи было разорвано криками и воплями, а я бросился к ближайшему валлийскому пони, неловко вскарабкался ему на спину, колотя голыми пятками по лошадиным бокам прежде, чем моя задница нашла седло. Холодный ветер жалил мое лицо и плечи, когда я, вцепившись в поводья, мчался по окружающим форт полям вдоль русла реки, пересекающей долину Матрафала. Однако, вскоре я услышал стук копыт за спиной, люди Эдрика бросились за мной в погоню. Я не смел оглянуться назад, чтобы посмотреть, как далеко они были, но с каждым шагом моего пони их крики становились все громче, и я понимал, что они приближаются. Их лошади были крепче и быстрее, и на открытой местности они должны были вскоре настигнуть меня.

Свернув с широкой дороги на речной равнине, я поднялся по склону холма к лесу, надеясь, что мои преследователи потеряют меня в ночи среди деревьев и кустов. Доверившись проворству и крепким ногам валлийской лошадки подо мной, я направился в самую чащу, ныряя головой вниз под толстыми ветками и с треском продираясь сквозь тонкие, морщась, когда они оставляли царапины на моем лице и груди. Я не знал, куда бегу, знал только, что мне нельзя останавливаться. Я скакал все дальше и дальше, погоняя лошадь, пока крики за моей спиной не стихли, а сердце не перестало биться с таким напряжением, но даже тогда я продолжал двигаться вперед, не позволяя себе расслабиться, переправляясь через канавы и ручьи, пересекая травянистые поляны, где пепел старых пожаров уже слежался в угольную корку, и уходил в холмы все выше и выше, пока наконец не выехал к другой долине. Подо мной бежала река, была ли она та самая или нет, я не знал. Хотя мы могли проходить здесь всего несколько недель назад, я не помнил этой страны. Конечно, ночь могла странным образом изменить местность, превратив ее из знакомой в неизведанную, но в глубине души я знал: голодный и замерзший, покрытый холодным потом и дрожащий от слабости, я заблудился во враждебном краю.

Единственная мысль придавала мне бодрости: если я не имею ни малейшего понятия, где нахожусь, то скорее всего то же чувствуют и Эдрик со своими хускерлами, так как эти земли за пределами Вала Оффы были для них так же незнакомы, как и для меня. В этом заключалась моя надежда, но поскольку это была всего лишь надежда, и я ни в чем не мог быть уверен, я поехал дальше, за неимением лучшего направления следуя вверх по долине и стараясь не выпускать реку из поля зрения.

Скоро моя лошадь начала выказывать признаки усталости. Я настойчиво понукал ее, но шаги становились все медленнее, пони спотыкался и наконец остановился совсем. Мне пришлось оставить его и идти дальше пешком. Где-то вдали лаяли собаки, а может быть, то была игра моего воображения. Тем не менее, я решил не дожидаться, чтобы узнать, чьи это собаки, а заставить мои ноги унести меня как можно дальше отсюда. Вскоре я вышел к новому ручью, но на этот раз вместо того, чтобы пересечь его, пошел вверх, борясь с быстрым течением. Если гончие Эдрика взяли мой след, мне надо было оторваться от них, и это был единственный способ, пришедший на ум. Острые камешки впивались в подошвы, когда я шлепал по пенистым водам, в некоторых местах дно было настолько неровным, что мне приходилось опираться на руки, чтобы не упасть. Гибель в лесу я предпочитал смерти от рук англичан, и эта мысль заставляла меня тащиться вперед шаг за шагом, постепенно поднимаясь в гору, пока в конце концов подъем не стал настолько крутым, что мне пришлось выйти из потока и выбраться на берег примерно в миле от того места, где я зашел. Оставалось только надеяться, что я сделал достаточно, чтобы запутать своих преследователей.

Я больше не слышал лая и уже за одно это был благодарен Господу. Мои силы давно иссякли, и я едва мог держать глаза открытыми. Начал моросить мелкий дождь, и я укрылся под широкими и низкими ветвями старого граба. Не успел я положить голову на землю, как провалился в сон.

Следующее, что я осознал, это были небеса надо мной, напоминающие перламутровую изнанку раковины. Голова моя была тяжелой, в висках пульсировала боль, каждый вздох царапал сухое горло. Дождь барабанил по земле, мои штаны промокли и прилипли к коже, я продрог до костей. Со стоном, еще не совсем понимая, как оказался здесь, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит. Мужчина и женщина стояли, глядя на меня: крепкий старик с сединой в волосах отвел в сторону ветку; его спутница, вероятно ровесница Леофрун, худенькая и какая-то полуголодная на вид, с испуганными глазами.

— Byw yw ynteu,[24] — сказал мужчина.

Он переглянулся с женщиной, которая была то ли его женой, то ли дочерью, трудно сказать.

Я собирался что-то сказать, но как только открыл рот, из глубины набухшего живота к горлу поднялся спазм, и все небольшое содержимое моего желудка изверглось на мокрую землю. Измученный, я закрыл глаза и рухнул вниз, моя шея больше не с состоянии была держать голову.

Смутно я слышал, как они о чем-то переговариваются, а потом почувствовал, что плыву по воздуху. Мужчина подхватил меня под руки и плечи, а женщина взяла за ноги, вместе им удалось пронести меня несколько шагов. У меня едва доставало сил шевелить пальцами, я оставил мысли о сопротивлении; все мое тело онемело от холода и усталости.

* * *

Не могу сказать, сколько прошло времени, прежде чем я понял, что мы больше не в лесу. Открыв глаза, я уже не видел покачивающихся над головой веток, не слышал шороха листьев на ветру и голосов птиц, перекликающихся друг с другом. Надо мной поднимались вверх почерневшие от сажи деревянные балки, и серело круглое отверстие в соломе, куда тянулись струйки дыма. В центре комнаты в обложенной камнями яме весело потрескивал костер; над ним на вертеле висел железный горшок, в котором булькало какое-то варево.

Меня укрывало грубое шерстяное одеяло, но под ним я был совершенно голым. Я лежал на тюфяке, набитом сухим папоротником, который в свою очередь был расстелен на деревянных досках, немного приподнятых над полом; в головах у меня стоял окованный по углам железом большой сундук, а у противоположной стены ближе к двери стояла широкая скамейка, на которой, ковыряя в зубах прутиком, сидела молодая женщина. Она смотрела на меня. Возможно, в лесу мои глаза сыграли со мной шутку, потому что теперь она казалась намного красивее. Не такая красивая, как Леофрун, должен сказать, но все же очень привлекательная. Когда я встретился с ней глазами, она улыбнулась и поднялась со стула, чтобы помочь мне сесть.

Я увидел мои подштанники, они сушились на скамье у огня. Пока женщина помешивала деревянной ложкой в горшке, я плотнее завернулся в одеяло, отчасти от того, что мне было холодно, а так же для того, чтобы скрыть мои бедра от ее взгляда, хотя, если она помогала меня раздевать, то, вероятно, все уже видела.

Скоро она вернулась с деревянной миской, в которой дымился какой-то отвар. От запаха пищи меня чуть не вырвало еще раз, но я смог сдержать бунтующий желудок.

— Yf,[25] — сказала она, встав на колени рядом со мной и протягивая мне миску.

Я взял ее трясущимися руками и плотно обхватил ладонями, чтобы на выронить и не расплескать вокруг. Среди мелко нарубленной смеси я разглядел капусту и лук-порей, и еще какие-то овощи, нарезанные так тонко, что трудно было разобрать, что там плавает.

Я поднес миску к губам и отпил немного, сначала осторожно, потому что жидкость была очень горячей. Не помню, была ли похлебка вкусной, может быть, мой язык отвык различать вкус пищи, но она показалась мне настоящим яством, потому что была первой нормальной едой, попавшей мне в рот после многих дней полуголодного существования.

— Спасибо, — сказал я, на мгновение позабыв, что надежда на то, что она понимает по-французски, была в лучшем случае незначительной.

— Annest wyf i, — сказала она, положив руку на грудь. — Annest. Paenwyssyditi?[26]

Аннест. Наверное, это ее имя. Я собирался сказать ей свое, как вдруг мне в голову пришла одна мысль. Если Эдрик со своими людьми все еще разыскивают меня, они могут расспросить людей в соседних долинах, не слышали ли они о человеке, называющем себя Танкред. В таком случае лучше назвать ей ложное имя, или не говорить вообще. Я выбрал последнее.

— Seis? — спросила она, серьезно глядя на меня.

Это слово было мне знакомо и означало англичанина; одно из немногих слов, которое я узнал за время валлийского похода.

Я покачал головой. Я не знал, как объяснить ей, что я был французом, норманном, даже бретонцем, каковыми считали меня иногда, но это было так же опасно, как называть свое имя.

— Estrawn, — сказала она. — Mi ath alwaf Estrawn.[27]

Что бы она ни пыталась сказать, в моих ушах ее слова звучали просто шумом. Конечно, моя неспособность говорить на ее языке, огорчила и разочаровала ее. Когда я сделал еще один глоток бульона, она быстро встала и исчезла снаружи, выкликая того, кто, вероятно, был ее мужем или отцом. В прямоугольнике раскрытого дверного проема все еще падал дождь, собираясь в лужи в ямках и колеях. За все годы моих странствий я еще не видал страны, такой сырой и бесприютной, как эта.

Оставшись в одиночестве, я попытался собраться с силами и встать. Было ясно одно: мне нельзя оставаться здесь. Я не знал, куда мне идти, но все равно надо было убраться подальше от Матрафала и Эдрика, а так же людей Бледдина, хотя было маловероятно, что искать меня будут валлийцы. К сожалению, ноги не слушались меня, и я не был уверен, смогу ли дойти даже до порога. Внезапно на меня обрушилось головокружение, я пошатнулся и повалился на сундук, не забывая громко ругаться.

В дверях сразу появилась Аннест вместе с седым мужчиной. Вместе они помогли мне вернуться на кровать, а потом накрыли мои дрожащие плечи вторым рваным одеялом. Мой лоб все еще болел, и я потер ладонью то место, где боль пыталась через кость вырваться наружу, словно мое прикосновение могло облегчить ее.

Аннест принесла снаружи дров и добавила их в очаг, аккуратно подкладывая по одной ветке, пока я не начал чувствовать тепло пламени на своей коже. Пока она занималась очагом, мужчина подошел к сундуку и извлек из него что-то вроде полоски серой коры. Он отрезал ножом кусок размером с большой палец и мягко вложил его в мою руку. Когда я вопросительно посмотрел на него, он отрезал еще один кусок, положил в рот и начал старательно жевать, активно двигая челюстью, чтобы показать, что я должен сделать. Сообразив, наконец, я последовал его примеру, морщась от терпкого вкуса и вязкой горечи на зубах и языке. Отец Эрхембальд иногда давал варево из сушеной ивовой коры тем, кто приходил к нему искать исцеления от лихорадки, вздутия живота и других болезней, и я решил, что это то же самое средство.

Продолжая жевать кору, пока челюсть не устала, я снова лег. Вскоре головная боль отступила, и моей последней мыслью перед погружением в сон было, что ивовая кора оказалась отличным лекарством, даже слишком.

Они очень хорошо заботились обо мне в следующие две недели: Аннест и ее отец, как я понял, мужчина по имени Каделл. Несколько дней я метался в бреду, наплывавшим на меня вместе с приступами лихорадки. В недолгие моменты бодрствования я пытался, но не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя так плохо. Однако, через несколько дней потливость и озноб прошли, и ко мне вернулся аппетит. Чем больше я ел их пищу и пил их пиво, тем быстрее возвращались ко мне силы, пока примерно через неделю лихорадка не прошла совсем и я уже стал в состоянии выходить за порог, чтобы помочь собрать хвороста в лесу и принести воды для котелка. Конечно, я еще не пришел в должную форму, и был подвержен приступам кашля, но уже крепко держался на ногах, и был рад хотя бы этому.

Вместе с моими высохшими штанами, они нашли для меня льняную рубашку и протертый до кожи, оборванный по краям олений плащ, который вполне мог принадлежать отцу Каделла, если не деду, так много на нем было штопок и заплат. Ни Каделл, ни Аннест не носили обуви и потому ничего не могли предложить мне, но я уже уверенно ходил босиком, так как мои волдыри и язвы полностью зажили.

Одним словом, я копил силы до того самого утра, когда я понял, что мне пришло время уйти. Сказать, что я полностью выздоровел, было бы ложью, но я уже достаточно долго задержался здесь. Пока шла война и где-то далеко решалась судьба королевства, я не мог быть спокоен. Где-то мои братья по оружию, мой господин и мой король нуждались во мне, и моим долгом было вернуться, чтобы помочь им. И потому я должен был вернуться.

Валлиец с дочерью тоже понимали это, они видели, как день ото дня растет мое нетерпение, и не пытались остановить меня, да и не смогли бы. Сначала я собирался оставить их, не прощаясь, пока они спали, но девушка была очень чуткой и проснулась при первом же шорохе с моей постели. Не успел я пройти и половины пути до порога, как она уже растолкала отца.

— Estrawn, — позвал Каделл, потирая мутные глаза.

Таково было имя, которым они решили называть меня.

— Мне пора идти, — ответил я, чувствуя, что надо что-то сказать, даже если они не поймут меня. — Я должен вернуться к своим людям.

— Aros titheu,[28] — он указал на меня пальцем, а потом, отбросив одеяло, поднялся с тюфяка и прошел к столу, который стоял у стены.

Он собрал немного овечьего сыра, несколько лепешек, оставшихся с прошлого дня, завязал их в тряпицу и привязал этот узелок к концу крепкой палки, которой здесь подпирали дверь.

— Duw gyda chi.[29]

Его лицо было серьезно и торжественно, когда он протянул все это мне. Прощальный дар. Как будто они с Аннест не достаточно оказали мне доброты. Большинство людей на их месте предпочло бы оставить меня на смерть в лесу, но они взяли меня в свой дом, накормили и одели, и сделали все это из одного только сострадания, не ожидая награды. Я пожалел, что не могу дать им взамен серебро или что-нибудь более полезное, чтобы выразить свою благодарность. Оставить на память о себе, в конце концов, но у меня ничего не было. Глаза мои наполнились слезами благодарности, и я на мгновение отвернулся, чтобы сморгнуть их.

Я принял посох с узелком. Тепло улыбнувшись, Аннест обняла меня, а ее отец положил мне руку на плечо. Вот так мы попрощались, и на рассвете я шагнул за порог их дома. Их хижина стояла в неглубокой и узкой лощине между двумя подъемами с видом на пастбище, где бродили козы и овцы. Ни других хижин, ни церкви, ни господского дома, но так же никаких признаков дороги или даже тропы, по которой я мог уйти отсюда. Над горизонтом поднималось солнце, так что я, по крайней мере, мог определить, где находится восток, что уже было хорошо, потому что я приблизительно представлял, где лежит Матрафал и, не имея ни малейшего желания возвращаться в эту львиную яму, мог обойти его. Если Шрусбери пал или находился в осаде, было бессмысленно пытаться искать убежища там; на западе не было ничего, кроме мрачных гор и не менее мрачного моря за ними, как я слышал от тех, кто отважился отыскать пределы тех гор. Учитывая все эти соображения, я направился на юг, зная, что где-то там я найду путь к Эрнфорду.

Всего один раз я оглянулся назад. Дом почти исчез из глаз, просто стал коричневым пятнышком на зеленом склоне. Каделл с Аннест все еще стояли на пороге, и я помахал им, надеясь, что они увидят. Не знаю, помахали ли они, я был слишком далеко, чтобы быть уверенным, но мне хотелось думать, что они это сделали, а потом я повернулся и начал свой путь.

* * *

Если люди Эдрика и искали меня в последние две недели, здесь в долине, где жили Каделл и Аннест, не было никаких признаков англичан. Если они не собирались рыскать вдоль дамбы, то я предполагал, что они к этому времени уже должны были отказаться от своей охоты. С удачей и милостью Божьей, я надеялся, что не попаду в новую беду за время моего путешествия.

Так оно и оказалось, пока я шел через всю страну. Вернее, я не столкнулся с враждебными намерениями местных жителей, но был сильно разочарован моей способностью находить верную дорогу и быстро передвигаться на своих двоих. Я быстро осознал неоценимую помощь, которую оказали нам Итель с Маредитом, когда я в последний раз был в их стране. Несколько раз я был вынужден повернуть назад и изменить направление, когда выходил к крутой горе или обрыву, к ручью, слишком быстрому, чтобы переплыть его и слишком глубокому, чтобы перейти вброд: иногда мне случалось идти несколько миль вниз по течению, чтобы найти переправу или мост. Но пережив битву при Мехайне и валлийскую тюрьму, я не был готов рисковать шеей без уважительной причины. Напротив, я был полон решимости вернуться обратно в Эрнфорд к Леофрун, и делал все возможное, чтобы не отдать концы по собственной неосторожности в этой забытой Богом пустынной земле.

У меня было мало шансов найти пищу, и потому я был осторожен и не съел весь мой хлеб и сыр сразу. Однажды Эдда показывал мне растущие в лесу грибы и ягоды, те которые человек может есть, не рискуя умереть от отравления или выблевать содержимое своего желудка. И все же, не доверяя своей памяти, я предпочел скорее голодать, чем рискнуть. Я не осмеливался приближаться к попадавшимся на пути деревням и усадьбам: я не мог рассчитывать там на дружелюбие, которое проявили Каделл и Аннест, тем более что по моей речи во мне сразу же определили бы чужака.

За время моего путешествия я встретил всего нескольких человек: пастуха со своим стадом на холмах; бродячего священника с деревянным крестом на шее верхом на ослике, крестьян с охапками хвороста из перелесков на землях своих лордов. Большинство их них по понятным причинам опасались приближаться к незнакомому путнику, тем более такому оборванному, как я, и старались по возможности избегать меня.

— Хафрен? — спрашивал я в тех случаях, когда они здоровались со мной, кажется так назывался Северн на валлийском языке.

После минутного раздумья они иногда указывали направление, в котором мне следовало идти, но так же часто не имели представления, что я ищу, и знаками показывали, что не знают. Вот так, подобно слепому, я нащупывал свой путь: медленно и наугад.

В конце концов, я все же вышел к Северну, который был здесь гораздо уже, чем под Шрусбери. Уровень воды был необычайно низок для этого времени года, так что я без труда пересек реку вброд и направился на восток к Валу, который, к счастью, пролегал уже недалеко. Перебравшись за этот огромный гребень, я свернул к югу. Постепенно изгибы холмов стали казаться мне знакомыми, и хотя я еще не мог точно сказать, где находится мой дом, но чувствовал, что приближаюсь к нему с каждым часом. С все большим нетерпением я заставлял себя идти дальше, пока не обнаружил, что ковыляю по долине, через которую мы преследовали банду валлийских разбойников, тех самых, что напали на мою усадьбу так давно, что казалось, с тех пор прошло много лет.

Я мечтал, как снова увижу мой зал, Леофрун рядом со мной, всех остальных. Что они скажут мне? Знали ли они о событиях последних двух месяцев? Как я смогу объяснить им все?

Тот последний час был самым мучительным. Хотя ноги мои уже не сочились кровью, как после похода на Матрафал, но были покрыты волдырями, и каждый шаг был мне тяжелым испытанием. Плащ оказался порван в нескольких местах после того, как я свалился в заросли ежевики, синяки и царапины покрывали руки и грудь. Я не ел уже два дня, и так надолго растянув те крохи хлеба и сыра. Ноги едва держали мое тело, но я заставлял себя идти вперед, зная, что скоро буду сидеть в моем зале с моей женщиной, которая успокоит мою боль, накормит меня мясом с пивом, и все станет хорошо.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидел Red Dun, отмечающий западную границу моих владений. Теперь я точно знал, куда мне идти.

К тому моменту, когда косые лучи солнца пробились сквозь облака и коснулись ветвей и листьев, я уже успел обойти поросшие лесом склоны холма. Мое сердце билось от предвкушения встречи, а слезы радости и облегчения навернулись на глаза. Наконец я вышел из-за деревьев, чтобы увидеть то место, которое стало моим домом.

Его не было. Вместо дома, который когда-то стоял на насыпи, чернела груда сгоревших бревен и пепла. Церковь, мельница, даже частокол вокруг моего зала: все превратилось в прах и пепел.

В одно мгновение силы покинули мое тело. Беспомощный, как ребенок, я опустился на колени. Дыхание мое прервалось и воздух толчками пробивался в горло. Я не мог отвести взгляда от пепелища, отказываясь верить, что это правда, и в то же время не в силах отрицать того, что видели мои глаза. Я царапал ногтями лицо, рвал на голове волосы, хриплые стоны срывались с моих губ; то была неизвестная мне доселе мука, как будто мне глубоко в грудь вогнали копье, повернули так, чтобы пронзить сердце, а затем выдернули его из кровавой дыры. Я не мог двигаться, не мог думать, потому что слезы счастья от возвращения домой в один момент превратились в слезы горечи и отчаяния. Я не знал на кого гневаюсь больше: на тех, кто совершил это или на себя, потому что меня не было здесь, чтобы спасти мой дом от гибели. Все, к чему я так упорно шел столько лет, было уничтожено, многоцветный гобелен моей жизни превратился в бессмысленный пучок спутанных нитей, над которым курился дым остывающего кострища.

Ибо я вернулся, но Эрнфорда не было.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В отчаянии я брел через обугленные останки моей усадьбы, крича:

— Леофрун!

Не было никаких признаков ни ее ни кого-либо из оставшихся в живых. Трупы лежали на берегу реки, судя по окровавленной траве, людей здесь забивали, как скотину. Мужчины и женщины вместе встретили здесь свой конец, их тела, лишенные одежды, обуви — всего, что могло иметь для грабителей хоть какую-то ценность — были оставлены гнить под палящим солнцем и дождем, став падалью для зверей. Большая часть лиц была настолько изуродована и обглодана, что я уже не узнавал их, хотя чувствовал, что Леофрун среди них нет.

Вороны выклевывали их глазницы, копались под бледной кожей, отрывая лоскуты ярко-красной плоти, и я бежал и размахивал руками, криком пытаясь их прогнать. Хлопая крыльями с громким карканьем, чертовы птицы поднимались в воздух, но только для того, чтобы опуститься на другой труп, и сколько бы я ни метался между телами, я не мог остановить их осквернения. Над долиной, как мертвый туман, висел смрад разложения. Мухи облепили открытые раны, их жужжание наполняло воздух неумолчным гулом.

Среди тел, которые еще можно было узнать, я увидел свинопаса Гарвульфа, чьи пальцы так проворно летали по струнам кротты на каждом празднике, и девушку Хильд, ради которой умер молодой Лифинг. Ее волосы, раньше спускавшиеся ниже талии, теперь были обрезаны до плеч, а местами и короче, грубо и неровно, как будто это сделали ножом, а их концы слиплись от крови, которая бежала из глубокой раны на шее под затылком.

Ни один из них не заслуживал того, чтобы вот так встретить свой конец. Этого не должно было произойти.

По пшеничным полям прошел огонь, который обуглил землю и уничтожил весь урожай, а по пастбищам были разбросаны туши зарезанных коров, овец и коз. Тот, кто это сделал, не собирался угонять скот, а только посеять смерть и разрушение, и потому позволил своим воинам допьяна напоить свои клинки кровью моих людей. Это не было обычным нападением. Это было истребление всего живого.

Я пришел к развалинам, когда-то бывшим домом священника.

— Отец Эрхембальд, — позвал я. — Эдда!

Ответа не было. Аптекарский огород был вытоптан, овощи вырваны из земли. Крышу сорвали со стропил, прежде чем поджечь дом, повсюду валялись пучки соломы. Люди часто прятали между слоев соломы кошельки с серебром и другие ценные вещи, без сомнения, грабители надеялись здесь что-то найти. Не думаю, что преуспели в этом. В отличии от некоторых известных мне священников, отец Эрхембальд не стремился к накоплению богатства. Вряд ли он смог заплатить выкуп за свою жизнь и, скорее всего, разделил судьбу своей паствы.

Церковь пострадала так же сильно, как все дома в Эрнфорде. От нее остались только камни фундамента и нижнего яруса; все остальное, от настенных полотнищ, защищающих зимой от сквозняков, до вышитых алтарных покровов, было либо разграблено, либо предано огню. Не осталось ни позолоченного креста, ни подсвечников, ни дароносицы с серебряными накладными пластинами, изображавшими диких зверей, где священник хранил тело Господа нашего — все эти вещи, как правило, всегда стояли на алтаре.

Люди не могли сотворить такое, то были безбожные твари, дети самого Сатаны, извергнутые из адского пламени, чтобы сеять ненависть и разрушение на земле.

Это было слишком даже для меня. К тому времени, когда я добрался до вершина насыпи, у меня почти не осталось слез, чтобы оплакать мой дом. Почти утратив сознание, волоча ноги, я кое-как дотащился до проема в частоколе, где когда-то были ворота. Ветер швырнул мне в лицо пригоршню пепла вместе с едким запахом, слишком хорошо знакомым, от которого у меня мгновенно скрутило живот. Вонь горелого мяса. Одинокая курица в напрасном поиске зерна пыталась что-то выклевать из грязи на дороге; здесь не осталось никого, чтобы накормить ее. Подойдя ближе, я заметил тонкие пряди серого дыма, совсем слабые, едва заметные, поднимавшиеся над тлеющими обломками бревен там, где раньше стоял мой зал. Должно быть, это случилось всего несколько дней назад. Если бы я выздоровел быстрее, если бы раньше покинул дом валлийца и его дочери, если бы меньше плутал по холмам, я мог бы быть здесь, чтобы предотвратить весь этот ужас и защитить тех, за кого отвечал перед Богом. Даже если бы у меня не хватило сил, лучше бы я погиб, чем стал свидетелем их гибели.

Это был не первый сожженный зал на моем веку. Но совсем другое дело — стоять на пепелище собственного дома. Я старался не думать о пламени, стремительно растекающемся по соломенной крыше, о панике, когда крыша начала проваливаться внутрь, и огненное кольцо окружило находящихся внутри людей. Я пытался не думать о запахе горящих волос и плоти, о невыносимом жаре, отнимающем разум, о клубах густого черного дыма, заполняющего все пространство от стены до стены до тех пор, пока задыхающиеся и захлебывающиеся от кашля люди, не бросались к дверям, чтобы напороться на заостренную сталь вражеских клинков, ожидающую их снаружи. Огнем и мечом: так истребляли друг друга люди здесь, на острове. Так погиб мой первый господин, а с ним и многие другие, которых я когда-то знал.

Я видел слишком много подобных картин, чтобы изгнать воспоминания о них из моего разума. Даже закрывая глаза, я не мог избавиться от зрелища оранжевых языков, лижущих небо, столбов дыма и снопов вздымающихся вверх искр, от лиц людей, напрасно зовущих меня на помощь. И я всей кожей чувствовал их боль.

Я бродил среди развалин.

Одна часть меня хотела бы как можно скорее покинуть эту долину, уйти подальше отсюда. Но другая не могла принудить меня оставить то единственное в моей жизни место, что я называл своим домом, и эта часть моего существа победила. Я принадлежал этой земле. Мне некуда было идти.

Сраженный горем, я бесцельно шатался от одной сгоревшей хижины к другой, называя по именам их владельцев в надежде, что среди руин остался кто-то живой. Всегда остается маленькая надежда, и я полагал, что некоторым, возможно, удалось бежать; по последним подсчетам управляющего в Эрнфорде было больше сорока душ, я не насчитал столько тел. Может быть, Леофрун осталась жива и здорова, хотя я не знал, где ее искать. Правда, то была слабая надежда. Скорее всего, враги забрали ее вместе с остальными женщинами, чтобы сделать своей игрушкой и, натешившись, бросили умирать где-нибудь на дороге. Я даже не хотел думать, что ей довелось испытать.

Я больше не вспоминал о еде, но даже если среди развалин и осталось что-нибудь, я не хотел есть. Я больше мечтал упасть на землю и заснуть, бежать из этого мира хоть на несколько часов в уповании, что когда проснусь, все станет прежним, таким как было в моих воспоминаниях, хотя в душе понимал, что надежда эта напрасна.

Шли часы. Направление ветра сменилось, и небо потемнело от облаков; собирался дождь, и мне нужно было убежище. Длинный скотный сарай на берегу сгорел не до конца — огонь пожрал только соломенную крышу и один угол здания, но пощадил все остальное, в том числе некоторые балки крыши. Это место было далеко от идеального ночлега, но ничего лучше я бы не нашел. Я уже брел к нему мимо овчарни и пруда, мимо ульев, когда случайно заметил какое-то движение вдали у мельницы. Один человек, и кажется, крепкого сложения, с серой лошадью в поводу. Должно быть, кто-то из врагов вернулся посмотреть, не осталось ли чего еще среди не разграбленных пожитков крестьян. Наверное, он тоже заметил меня, потому что резко остановился.

— Эй, — закричал я хриплым голосом, размахивая руками, чтобы привлечь его внимание. — Почему вы не убили меня? Иди и сражайся со мной, если считаешь себя воином.

Конечно, это было безумием, тем более, что у меня не было даже ножика для обрезания ногтей, но я не думал об этом. Они все отняли у меня. Мне незачем было жить на этом свете. Если он пожелает забрать мою жизнь сегодня, лучше случая ему не найти. Я не смог защитить моих людей, и должен был принять наказание. Оставалось только надеяться, что он не станет длить мои страдания и сделает это быстро.

— Это твои братья сделали это, — кричал я. — Сволочи, ублюдки, зверье поганое!

Оставив коня на берегу мельничного пруда, он уверенным шагом направился ко мне. То ли от голода и усталости, то ли от ужаса всего, что я увидел в этот день, я вдруг почувствовал слабость. Темные пятна поплыли перед глазами, затуманивая мой взгляд, и сколько бы я ни моргал, они не исчезали. Все мое тело вдруг стало каким-то холодным и онемевшим, словно уже не принадлежало мне. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. С каждым шагом этого человека, смерть все быстрее приближалась ко мне, и я решил встретить ее с высоко поднятой головой.

Бесполезно. Не в силах держать меня дольше, ноги мои подкосились. Они готовы были нести меня от Матрафала по холмам, полям и болотам, мили и мили по открытой всем ветрам стране, но не дальше.

Сейчас он был на расстоянии двух бросков копья, его плащ хлопал на ветру, когда он положил руку на рукоять меча на поясе. Сердце грохотало в груди, как барабан; мысли путались, среди темных пятен начали вспыхивать белые звезды. Это не продлится долго.

Сделай это быстро, молился я. Сделай быстро.

Я склонил голову, не желая смотреть в лицо моему убийце, полностью сосредоточившись на том, чтобы изгнать слезы из глаз. Благородный конец, вот все, чего я желал.

Его шаги становились все громче, пока он не остановился в пяти футах от меня. Я ждал шороха вынимаемой из ножен стали, последний звук, что я услышу в этой жизни. Время пришло.

Но было тихо.

— Сделай это, — сказал я, не выдержав этого мучительного ожидания. — Сделай это быстро.

Я проглотил комок в горле, готовясь к неизбежному удару. Будет ли мне больно? Или это произойдет так быстро, что я не успею ничего почувствовать?

— Милорд?

Этот голос. Я знал этот голос. Преодолев слабость, я смог поднять голову достаточно высоко, чтобы встретиться глазами со взглядом этого человека и увидеть мраморно белую кожу его щеки там, где много лет назад ее коснулось пламя.

Как вода прорывает плотину под напором зимнего потока, слезы хлынули у меня по щекам, но вместо слез печали впервые за целую вечность то были слезы облегчения и радости.

Это был Эдда.

Он был живым и здоровым, каким я знал его прежде, хотя вряд ли он мог то же самое сказать обо мне. Видя мою слабость, англичанин дал мне горсть орехов и ягод, что достал из мешочка на поясе, а так же пару глотков эля, что еще оставались на дне его фляги. С этим мы и оставили Эрнфорд. Он посадил меня на коня, а сам шел рядом и вел его под уздцы, следя, чтобы я не свалился с седла.

— Я вернулся поискать, не осталось ли кого в живых, — пояснил он. — Но валлийцы добили всех перед уходом. Я уже не верил, что найду кого-нибудь. Тем более вас. Как случилось, что вы здесь, милорд?

Рассказ вышел бы слишком долгим и путаным, а я слишком устал, чтобы ответить. К счастью, он не стал дальше расспрашивать меня. Он отвез меня к остальным выжившим, их было немного. Люди укрылись в глубине леса на холме между долинами, так далеко от дорог и троп, что сначала я даже решил, что конюх ошибся, и мы заблудились. Мне следовало больше доверять ему, потому что спустя полчаса мы пришли к своим. Отец Эрхембальд был первым, кого я увидел: его крепкую фигуру, склонившуюся над огнем, когда он вместе с другими жарил на вертеле зайца.

— Слава Богу, — сказал священник при виде меня. — Неужели это вы?

Рядом со священником стоял мельник Нортмунд со своей пухлой женой Годе, пивовар Беорн с дочерью и двумя маленькими сыновьями, несколько крестьян — Редвульф, Элред, Кевлин, Дэйрик и Одгар — кто-то с семьями, кто-то без. Их лица были исполнены радостного удивления, когда они вскочили на ноги и бросились мне навстречу. На краткий миг надежда вновь вспыхнула в моей груди, когда я подумал, что Леофрун может оказаться среди них, но когда они окружили лошадь, и Эдда помог мне спуститься с седла, она быстро погасла. Моей Леофрун здесь не было.

— Где она? — спросил я, тревожно обводя их взглядом, вытягивая шею, чтобы заглянуть за их головы на случай, если она стоит позади. — Леофрун с вами?

Сначала никто не хотел ни говорить, ни даже встретиться со мной взглядом. Глубоко в душе я уже знал причину их молчания, но еще не мог в это поверить. Нет, пока кто-то не скажет о ее смерти вслух.

— Кто-нибудь, скажите мне, — потребовал я по-английски, чтобы все могли понять меня. — Где она? Нортмунд? Одгар?

Ни один не ответил. Ни Кевлин, ни Беорн, все они опустили глаза. В конце концов отец Эрхембальд нарушил молчание, глядя на меня с грустью и сочувствием.

— Мне очень жаль, Танкред. — Его голос звучал мягко, но мои уши были глухи к утешениям. — Здесь все, кто остался.

— Нет, — я покачал головой, не желая слушать. — Вы лжете. Неправда. Не может быть.

Я замолчал, не зная, что еще сказать. Голова кружилась. Этого не могло случиться. Ведь я опоздал совсем немного. Сначала Освинн, а теперь, спустя всего один год, Леофрун: их жизнь оборвалась по моей вине.

— Она теперь рядом с Богом, — произнес священник, ласково кладя руку мне на плечо. — Ее душа пребывает в мире.

Леофрун была моей самой большой драгоценностью, дороже горы сверкающих рубинов и серебряных пенни, блистающих мечей и лучших боевых лошадей. Дороже земли, титулов и славы. Я с радостью отдал бы все, чем владел, чтобы она могла жить, чтобы я мог обнять ее еще раз, последний раз. Мысль, что я никогда больше не увижу ее лица, не коснусь щек, не смогу погрузить руки в темно-рыжие кудри, была невыносимой.

— Это сделали люди Бледдина, да? — спросил я, сжимая кулаки. — Это они убили ее?

Эрхембальд взглянул на Эдду, а тот ответил просто:

— Валлийцы сравняли с землей Эрнфорд, милорд, но они не убивали Леофрун.

Я смотрел на него, ничего не понимая.

— Что же тогда?

— Это случилось через две недели после вашего с лордом Робертом отъезда, — сказал Эрхембальд с тяжелым вздохом. — Роды начались раньше срока, посреди ночи. Я бросился в зал и постарался сделать для нее все, что мог, но она потеряла слишком много крови в этом испытании и вскоре умерла с вашим сыном на руках.

С моим сыном. Я боялся спросить о нем, уже зная, что и этот последний проблеск радости будет украден у меня. Но я должен был знать.

— Что с ним? — тихо спросил я. — Он выжил?

Священник покачал головой.

— Он был слишком мал, слишком слаб. Он прожил достаточно, чтобы я успел окрестить его, прежде чем его душа покинула этот мир. Мы похоронили его вместе с матерью на кладбище.

— Как его назвали?

— Имя выбрала Леофрун. Она назвала его Бадероном.

— Бадерон, — повторил я чуть слышно. — В честь моего отца.

Она могла выбрать английское имя, которое что-то значило для нее и дало бы ей немного утешения в ее последние минуты. Вместо этого она до последнего вздоха думала обо мне и моих желаниях.

Женщина, добрее и нежнее которой я не знал. И вот теперь она присоединилась к Турольду и Бартвалду, Снокку и Снеббу, Гарвульфу, Хильд и всем остальным.

Леофрун ушла, и без нее я чувствовал себя затерявшимся в темноте отчаяния.

Как будто густой туман заволок мои глаза: черней самой темной и длинной ночи, без единого проблеска тепла и света, так что я мог только в бессилии молиться и, почти не веря, надеяться, что когда-нибудь найду выход из этого холода и отчаяния. Чувство одиночества, охватившее меня, было даже сильнее того, что я знал, лежа в луже мочи на ледяном полу моей тюрьмы в Матрафале, и никто, ни священник, ни Эдда не могли отвлечь меня от моего горя.

Я надеялся, что оставив Леофрун в Эрнфорде, не взяв ее с собой в поход, я уберегу ее от участи Освинн. Но ее постигла иная судьба, от которой я не смог бы ее защитить, даже если бы не выпускал ее холодеющего тела из своих объятий. Здесь некого было обвинять, некому мстить, некого преследовать до самого края земли, чтобы заставить заплатить за пролитую кровь. То была Божья воля, напомнил мне Эрхембальд, или как говорят на своем языке местные жители, Wyrd. Судьба. Была некая причина, по которой Бог забрал ее у меня, даже если ни один человек на земле не мог уразуметь, в чем заключается эта причина. Это было слабое утешение, так я и сказал священнику, добавив, наверное, еще много чего неподходящего для его ушей. И все же, он был терпелив со мной, и объяснял мне, что со временем боль утихнет, а когда наступит конец наших дней, мы вступим в царство Божье, чтобы навсегда воссоединиться с нашими любимыми.

Как бы искренне он ни говорил, его слова не могли развеять моей печали. Слишком много смертей лежало на моей совести: мужчин и женщин, которые, возможно были бы живы, если бы я не оставил их. С каждым днем этот перечень, казалось, становился все длиннее и длиннее.

Но вместе с тем как день перешел в ночь, и в костер были брошены новые поленья, новая решимость возгорелась в моей душе. Даже если Бледдин с Эдриком не были виновны в смерти Леофрун, они должны были ответить за все остальное. Они лишили меня кольчуги, меча и гордости, убили моих товарищей и сожгли мой дом. Я не мог простить им всего этого.

Под руководством Эдды люди устроили себе грубое убежище, установив ветви деревьев вокруг пузатого ствола дуба и накидав поверх них охапки папоротника, чтобы не пустить внутрь дождь и холод. Беорн и Нортмунд остались следить за огнем, а все остальные улеглись на каменистую землю, чтобы попытаться отдохнуть. Все, кроме меня. Мой мозг лихорадочно работал; я думал о том, с чего начать следующее утро, как посеять ужас в сердцах наших врагов, как заставить их страдать после всего, что они сотворили с нами.

* * *

Мы вышли, как только в кронах деревьев зазвенели птичьи голоса. Восемь мужчин, пять женщин, шестеро детей, священник, три лошади и я. Все, что осталось от некогда гордой усадьбы Эрнфорд.

По пути я рассказал им обо всем, что произошло со мной после отъезда: о нашей экспедиции за Вал Оффы, о битве при Мехайне, нашем возвращении, а затем побеге из Шрусбери; о том, как я попал в плен к Бледдину, и как потом мне удалось бежать. Некоторые части истории я упустил: какие-то события казались мне такими давними, что уже изгладились из памяти, но кое-чем я делиться не захотел, тем более, что гордиться тут было нечем. И мой спор с Беренгаром был одним из этих упущений. Какими мелкими и глупыми казались эти дрязги после всего, что случилось.

Когда мы приблизились к Эрнфорду, я велел всем остановиться на отдых, а сам вместе с Эддой поехал вперед на двух верховых, которых вместе с моим жеребцом ему удалось спасти из конюшни. Вид сгоревших домов и запахи тления переносить было не легче, чем накануне, но мы сделали широкую дугу, и дальше я старался не отводить взгляда от дороги на Red Dun. Вороны с дружным карканьем разлетались с нашего пути, кружили над головой, внимательно рассматривая двух всадников обсидиановыми бусинками глаз.

— Не нравится мне все это, — Эдда перекрестился, когда мы начали подниматься к вершине Красного Холма. — Это злое место, милорд. Зачем мы идем сюда?

— Ты сам знаешь, — ответил я. — Мы не уйдем отсюда, пока не заберем то, зачем пришли.

Не обращая внимания на бормотание англичанина, я ехал молча, пока мы не поднялись по крутому каменистому склону к перелеску, а оттуда вдоль хребта к площадке, где над долиной стояли каменные стражи. Некоторое время я шарил в траве, пока не нашел моего маленького друга, скользнул ладонью в зазор под его нижней гранью, а потом с помощью Эдды поднял и откинул в сторону.

Враг не нашел моего клада, с облегчением понял я. Все здесь лежало именно так, как я оставил несколько месяцев назад.

Эдда удивленно присвистнул, заглянув в яму. Он знал, что я иногда приезжаю сюда, но, скорее всего, не догадывался, как много серебра и золота удалось мне скопить за несколько последних месяцев.

— Сколько из этого вы собираетесь забрать с собой? — спросил он.

— Все, — ответил я. — Мы сюда больше не вернемся.

Мы достали седельные сумки с монетами, языческими кольцами со странными надписями — я сразу надел их на пальцы — и двумя позолоченными брошами. Я понятия не имел, сколько все это могло стоить, но считал, что должно хватить на десяток сильных боевых коней, после чего останется достаточно, чтобы купить щит и копье для каждого мужчины, женщины и ребенка в нашем отряде. Из трех саксов я отдал один англичанину, другой взял себе, а третий положил вместе с серебром, решив позднее отдать одному из оставшихся мужчин. Скорее всего, Одгару: он был самым молодым и сильным из всех, и мог оказаться полезным рядом со мной в драке.

Оставался еще меч, последний из трех, когда-либо принадлежавших мне, и на сегодняшний день единственный. Его дал мне отец Роберта, Гийом Мале, когда я поступил к нему на службу год назад. И хотя после неприятного дела с его предателем-капелланом он освободил меня от клятвы, но так и не попросил вернуть клинок. Пожалуй, я без сожаления расстался бы с этим мечом, потому что он служил мне напоминанием о тех временах, со всеми предательствами и обманом, которые сопровождали мою службу. По этой же причине я перестал им пользоваться, вот почему он отдыхал в земле столько месяцев. Теперь тот факт, что я не продал его, казался мне благословением. Может быть, я догадывался, что еще придет время, когда он снова послужит мне.

Я застегнул пряжку ремня на поясе, молча посмотрел вниз на долину и на Эрнфорд, и помолился про себя, чтобы когда-нибудь увидеть его снова. Но даже когда мы начали медленный спуск с горы, меня не покидало ощущение холода, как будто я простился с этими местами навек. Может быть, то, что я сказал о кладе и тайнике на холме, имело отношение ко всему окружающему миру: истина, которую я не желал признать, но в глубине души чувствовал ее бесповоротность.

Эта истина состояла в том, что нам никогда не суждено было вернуться в Эрнфорд.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Мы шли по этой выжженной и обезлюдевшей земле, стараясь как можно дальше держаться от главных дорог, но в то же время высматривая любые вооруженные банды, которые могли рыскать по стране. Столбы дыма поднимались над горизонтом, где огонь пожирал другие усадьбы, и мы заранее сворачивали в сторону, на случай если там еще таился враг. Даже издали было видно, что они не пощадили ни одного дома, ни одного животного, ни одной живой души. Пшеничные поля лежали почерневшие, пастбища безмолвные и пустые. Там, где раньше слышалось блеяние овец и мычание коров, царила мертвая тишина.

— Crung on walo wide, — пробормотал Эдда, когда мы огибали окраины одной такой усадьбы, — cwoman wold agas, swyite all fornom sec grofrawera…

Что-то в этих словах показалось мне знакомым.

— В битве полегли могучие воины, — произнес я, напрягая память. — Потом пришла чума, и смерть увела всех храбрых мужей…

Он бросил на меня удивленный взгляд.

— Вы знаете, милорд?

— Нет, — ответил я. — Ты повторял это, когда лежал без сознания под действием макового настоя. Эрхембальд подумал, что это могут быть строки из Писания, но только не мог определить их происхождения.

— Не из Писания, — торжественно сказал он, опуская глаза вниз. — Это строки из одной старинной песни, которую пела мне мать, упокой, Господи, ее душу. Она слышала их от своего отца, а тот, в свою очередь, от своего, и так она передавалась в моей семье из уст в уста в течении многих поколений. Я не знаю, кто первым сложил эти слова, но никогда в жизни не забывал их. Иногда я думаю о всех тех, кто погиб у меня на глазах, и эти строки приходят мне на ум.

Смерть увела всех храбрых мужей. Я подумал о Серло, Понсе, лорде Роберте, от души надеясь, что они еще живы, что смерть не увела их вместе с моими бесстрашными товарищами-воинами.

И все же я чувствовал, что англичанин что-то недоговаривает, он намекал на некую тайную рану, о котором никогда не говорил открыто. Со своей стороны я никогда не пытался влезть к нему в душу, но сейчас, когда я больше чем когда-либо нуждался в надежных и сильных людях, это казалось мне важным.

— Ты уже был когда-то воином, не так ли? — спросил я. — У тебя есть боевой опыт.

Он не ответил, по крайней мере, не сразу, и некоторое время мы ехали молча. Я увидел собаку, худую и жалкую, которая на руинах своего бывшего дома жалобным лаем звала хозяина. Это было единственное живое существо, кроме зайцев и птиц, которое мы встретили за весь день.

— Вы помните тот день в начале лета, когда пришли валлийцы, и мы преследовали их до самого Вала? — спросил Эдда.

Он и сам знал, что помню, поэтому я молча ждал продолжения.

— Тогда я впервые за последние четырнадцать лет убил человека. — гнев отразился в его глазах, побелевшие пальцы сжались в кулаки. — Я не хотел делать это тогда, а сейчас убийство нравится мне еще меньше. Да, это правда, что я видел войну, но я не воин.

— И что же случилось четырнадцать лет назад?

Он фыркнул, как будто уже сама мысль о том, что меня могут заинтересовать его горести, показалась ему смешной, но видя мое серьезное лицо, ответил:

— Это история, которую знают очень немногие. Если вы хотите услышать ее, милорд, вы должны пообещать, что не расскажете ее ни священнику ни кому-либо еще.

Я оглянулся. Остальная часть отряда немного отстала от нас, не настолько далеко, чтобы остаться без защиты при внезапном нападении, но достаточно, чтобы не слышать наших голосов.

— Конечно, — сказал я. — Продолжай.

Мгновение он смотрел на меня, как будто прикидывая, можно ли мне доверять, но потом вздохнул.

— С начала того года валлийцы совершали набеги вдоль всей границы, грабя, насилуя, сжигая все совсем как сейчас. Летом наш господин выбрал меня и двух моих братьев Бруна и Тателя идти с ним на военный сбор, объявленный епископом Херефорда Леофрагом, который в то время владел землями в этой части Марки.

— Епископ? — переспросил я. — Что он может знать о войне?

— Очень мало, как довелось мне узнать, — с горечью сказал Эдда. — Насколько я помню, он был злым человеком, чрезмерно любившим вино и очень высокого мнения о своих талантах. При всем своем гоноре полководцем он оказался не лучше меня и моих братьев. Мне тогда едва исполнилось двадцать лет, а им было и того меньше, горячие и нетерпеливые ребята. Из нас троих только я имел представление о верховой езде да кое-каких приемах боя с копьем, но даже я до сих пор не проливал крови.

Он глубоко вздохнул, словно стараясь умерить волнение.

— Но только до той ночи в Glasbury.[30] Валлийцы напали на наш лагерь посреди ночи, когда все спали, и устроили бойню, которой я не мог себе и представить. Я потерял глаз, когда один из тех ублюдков ударил меня копьем в лицо, хотя мне очень повезло, потому что я выжил. Татель и Брун держали щиты рядом со мной, и я видел их гибель вместе с большей частью нашего войска, моего господина и самого епископа. — Он покачал головой, и я заметил блеск влаги в его единственном глазу. — Мне одному было суждено вернуться к нашей больной матери. Я один пытался ее утешить, но ее сердце не вынесло такого горя, и вскоре она тоже умерла. После этого на родине у меня не осталось ничего, и хотя мне стыдно сейчас признаться в этом, я бежал из дома, побираясь в городах и по обочинам дорог, пока мои скитания не привели меня в Эрнфорд. Управляющий сжалился надо мной и дал мне работу в конюшне. Такова и была моя жизнь до последних дней.

Эдда всегда был нелюдимым человеком, замкнутым в себе и редко улыбающимся, так что я давно подозревал, что причина его печали таится в его прошлом. В отличие от остальных селян, у него не было родственников ни в моей усадьбе, ни в соседних трех. Теперь я знал, почему.

— Мне очень жаль, — сказал я, зная, что эти слова могут прозвучать слишком обыденно, но не найдя других.

Он кивнул и вытер лицо рукой, чтобы смахнуть слезы со своего здорового глаза.

— Мне не нравится все это, милорд, — тихо добавил он. — Я не ищу приключений, я не желаю ни богатства ни славы. Так же как меч определил ваш жизненный путь, лошади определили мой, и это все, чего я хотел от жизни.

— Я понимаю.

Казалось, он не слышал меня, потому что продолжал:

— Затем в этом году валлийцы пришли снова, и я убил их, но только потому, что они убили людей, которых я знал. Вот почему я поехал с вами. Когда придет время, я буду сражаться рядом с вами и постараюсь отправить в могилу как можно больше врагов, ибо в этом заключается справедливость. Но я не буду радоваться их смерти.

Он повернул ко мне мрачное, взволнованное лицо. Англичанин никогда в моем присутствии не говорил о войне, и он дал мне несколько минут, чтобы принять все, им сказанное.

Подобно мне, он ступил на путь меча. Он участвовал в боях, обнажал свой клинок и убивал людей. На этом сходство наших историй заканчивалось, потому что он делал это только из чувства долга. Я же с четырнадцати лет не мечтал ни о чем другом, как держать в руках оружие, хорошо служить своему сеньору и завоевать воинскую славу. Даже сейчас, после всего, что случилось в моей жизни, после гибели стольких друзей, после ясного осознания, что я мог оказаться среди них, я все еще мечтал о войне. Я жаждал крови, тосковал по тяжести меча и щита в руках, по ощущению превосходства над врагом. Я не мог ни отрицать ни сдерживать это желание, потому что борьба стала для меня инстинктом, вошедшим в плоть и кровь. Она стала такой же частью меня, как сердце или печень. Вырежьте ее из меня, и я умру.

Однако, следуя своей страсти в последние несколько месяцев, я каким-то образом потерял себя и позабыл, кем являлся на самом деле. Я не мог сказать, когда это произошло, но в какой-то момент, моя слава погребла меня под собой. Я загордился и стал глух к добрым советам моих товарищей и друзей: все, что я презирал в других, я обнаружил в себе. Я слишком много времени отдал тщеславному самовосхвалению, слушая сказки, что плели о моих подвигах, пока сам не начал верить им. Миф о Танкреде Динане заслонил в моих глазах правду. Я сам осквернил свою душу грехом гордыни, и чуть не потерял все. Смерть Леофрун, разрушение Эрнфорда: наказывая таким образом, Бог возвращал меня к себе самому, напоминал мне, кто я такой на самом деле.

И все же Танкред, который вел за собой этих голодных и отчаявшихся людей, был совсем другим человеком, чем тот, что впервые явился в Эрнфорд год назад. Я чувствовал, как твердеет во мне новый стержень, ощущал, как новая уверенность поднимается и заполняет всего меня целиком. Все раны, которые я выстрадал, все смерти и разорение, свидетелем которых я стал, сделали меня сильнее.

По мере нашего путешествия к нам присоединялись новые люди: мужчины и женщины, чьи лорды и управляющие, родственники, дети и скот были убиты на их глазах, чьи жизни были разбиты одним ударом. Как правило, они поначалу опасались нас, но увидев, как грязна наша одежда, как измучены наши лошади, как мало у нас оружия, они оставляли свой страх и присоединялись к нам. Может быть, они думали, что идти по стране сейчас безопаснее всем вместе, чем поодиночке, и наверное, были правы.

Вот так получилось, что за несколько дней наш отряд увеличился почти втрое. Кто-то пришел, нагруженный остатками пищи, горшками и другими осколками своего хозяйства, которые им удалось спасти из горящих домов, другие привели лошадей и собак, было даже две тощих козы, одну из которых мы позже зарезали на мясо, хотя его оказалось совсем немного.

Некоторые приносили слухи о событиях в стране, и таким образом мы узнали, что под Шрусбери произошло большое сражение, в котором армия под руководством ФитцОсборна и кастеляна Роже де Монтгомери потерпела сокрушительное поражение. По некоторым данным, оба командира пали на поле боя, и враги сожгли город дотла, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни скотину. Но другие говорили иное: командиры по-прежнему живы, они сумели вернуться в город и закрепиться в замке, Бледдин оставил небольшой отряд чтобы держать осаду и опустошать окрестности, а сам с основной частью армии отправился на восток в сторону Стаффорда.

Какой бы вариант ни оказался правдой, эта новость не сулила нам добра. Единственная надежда пришла из уст робкой прачки по имени Милдбург, единственной из оставшихся в живых в усадьбе, которая видела множество всадников, идущих на север по старой дороге, называемой англичанами Виклинг-стрит, что шла от Лондона.

Эдда посмотрел на меня.

— Армия короля Гийома?

— Если это так, то они опоздали, — пробормотал я. — Спроси ее, как давно она видела их, может ли она сказать, сколько их было, и помнит ли она их знамена.

Он выполнил поручение и вернулся с ответом:

— Это случилось два дня назад. Она говорит, что они несли множество знамен всех цветов с различными животными, но самым большим среди них был золотой лев на алом поле.

Это я и надеялся услышать.

— Лев Нормандии. — значит, это был действительно король.

В глубине души я спрашивал себя, не запоздала ли эта помощь?

— Сколько их?

— Она говорит, что больше тысячи, хотя затрудняется сказать, насколько больше. Она утверждает, что видела их только издалека, и не осмелилась подойти ближе, опасаясь за свою жизнь.

Возможно, Милдбург поступила правильно, но меня расстроило, что она не в состоянии сообщить нам больше. Вместе с тем у меня в животе возникло неприятное ощущение. Тысячи мужчин будет явно недостаточно, если нам предстоит выбить врага из Англии и отогнать его за Вал. Я мог только молиться, что в действительности их намного больше, что прачка видела только авангард или передовой отряд.

Чем дольше мы шли, тем больше выживших присоединялось к нам, пока наша горе-армия не распухла до почти пятидесяти мужчин, женщин и детей. Каждая новая группа приходила с новыми вестями; как множество рук, ткущих один гобелен, их рассказы сплетались в общую ткань повествования. Каждая новость частично согласовывалась с теми, что мы уже слышали, но добавлялись новые детали и цвета, которые могли пропустить остальные, и постепенно картина всего происходящего начал формироваться в моем сознании. Изображение в желтых и оранжевых, коричневых, черных и красных тонах. Образ кровоточащей страны в огне.

Многие города Мерсии встали на сторону врага; во многих местах произошли столкновения между англичанами и французами, и на улицах пролилась кровь. Многие таны в графствах взялись за оружие, чтобы поддержать Эдрика, Этлинга или короля, а заодно свести счеты друг с другом; теперь они прочесывали холмы и долины во главе своих маленьких армий. Путешествеников убивали на дорогах, залы и замки сжигали до основания. С юга доходили слухи о восстаниях, охвативших южные графства от Корнуолла, Девоншира и Сомерсета до Эксетера до Брикстоу,[31] в то время как с востока прилетали вести, что датский флот, укрепив свои силы наемниками из Фрисландии и Фландрии, курсирует в прибрежных водах и совершает налеты на побережье, нападая на каждый порт от Темзы до Хамбре и оставляя за собой одни лишь трупы.

Но даже это было не самым худшим. С севера от Хамбре приходили новости настолько страшные, что я не мог представить такого даже в ночных кошмарах. Этлинг и Свен, заключив прочный союз, общими силами взяли Эофервик. Оба замка и большой кафедральный собор были сожжены дотла, пожар распространился по всему городу и бушевал в течение трех дней и ночей. Почти все норманны, фламандцы и бретонцы либо пали в бою, либо погибли в пламени.

— Говорят, что спасшихся можно пересчитать по пальцам, — сказал человек, принесший нам эту весть, странствующий монах по имени Вигхерд родом из Личфилда, что стоял недалеко к северо-востоку от нас. — Почти никого не пощадили.

Он шел, чтобы сообщить новость своим братьям в Винчестере. Когда я назвался, он вспомнил мое имя, а так же истории, что рассказывали обо мне, и потому добровольно и даже с большой охотой предложил нам все, что знал.

— Что значит «пощадили»? — спросил я.

— Нортумбрийцы и датчане взяли в плен несколько человек, — пояснил Вигхерд. — Остальные были убиты. Никому не позволили уйти.

Да уж, датчане были известны своей свирепостью и тем, что редко брали пленных. Насколько я мог судить, единственная причина, по которой они могли сделать исключение, состояла в том, что им удалось захватить пленников настолько знатных, что король Гийом должен был предложить за них выкуп серебром, золотом или другими ценностями.

— Тебе известны имена этих пленников?

Вигхерд покачал головой.

— Нет, господин. Я знаю только то, что слышал от других.

Впрочем, я и так достаточно узнал от него; по описанию монаха все случившееся в Эофервике было больше похоже на бойню. Скорее всего, Роберт и Беатрис погибли вместе со всем гарнизоном. Я всей душой надеялся, что им удалось избежать смерти, но в последнее время слишком часто цеплялся за несбыточную надежду, чтобы в результате увидеть крах все моих упований.

И потому я делал, единственное, что мог — молился.

* * *

— Что нам теперь делать? — спросил отец Эрехембальд в тот же вечер, когда мы сидели у костра, куда я собрал на совет всех мужчин нашего маленького отряда.

Здесь были священик, Эдда, Одгар и другие из Эрнфорда, монах Вигхерд и горстка тех, кого мы встретили за время наших странствий; все они выглядели так, словно не были способны отличить один конец копья от другого. Мне еще не доводилось видеть более слабых и оборванный воинов; сомневаюсь, что они смогли бы заронить страх в сердца наших врагов. Но других у меня не было.

— Если датчане объединят свои усилия с Этлингом, они очень скоро захватят весь Север королевства, — заявил Галфрид, глуповатый фламандец, управляющий одной из разрушенных усадеб, на которую мы наткнулись в пути.

Похоже, он заговорил только потому, что очень любил слушать свой голос.

— Король Гийом не сможет воевать сразу с ними и с валлийцами, да еще вместе с Эдриком, во всяком случае, до зимы. Нам лучше свернуть на юг и поискать убежища в Уэссексе.

— Если Эксетер и Брикстоу перешли на сторону мятежников, даже Уэссекс не будет безопасным местом для нас, — фыркнул Эдда. — Сейчас везде одно и то же, так что направление не имеет значения. Восстала вся страна.

— Тогда что же нам делать, англичанин? Ты бы предпочел, чтобы валлийцы, перебившие твоих соотечественников, наконец добрались и до нас?

Эдда прищурился на Галфрида:

— И что ты предлагаешь?

Тот нисколько не смутился, хотя был на голову ниже конюха.

— Если бы не предательство твоего народа, ничего подобного не случилось бы. Мы не бродили бы по лесам, как голодные псы, а грелись бы у очагов с полными животами и кружкой эля в руках.

Его взгляд на мгновение задержался на двух саксах на поясе Эдды. Конюх с головы до ног выглядел бравым воякой, и наверное, это вызвало у Галфрида новые подозрения. Подобно многим другим, явившимся сюда после вторжения, он не привык видеть в англичанах мужчин, равных себе, а тем более друзей или союзников.

— Милорд, что этот человек делает здесь, — спросил он, обращаясь ко мне. — Откуда нам знать, не собирается ли он предать нас?

— Я в нем уверен, — сказал я Галфриду. — Эдда самый преданный человек, которого я когда-либо знал. Кроме того, он прав. Мы не можем быть уверены, что в Уэссексе безопасно.

— Тогда куда же мы пойдем? — спросил отец Эрхембальд.

Я потер лицо ладонями, пытаясь думать. Призвав сюда этих людей, чтобы обсудить наши планы, я до сих пор не знал, что им предложить. Новости, услышанные от Вигхерда, почти парализовали мою волю. Поистине все случилось по словам ФитцОсборна. Королевство рушилось на наших глазах, и чем больше усилий мы прилагали для его спасения, тем быстрее, казалось, все это происходило.

— Танкред?

Я моргнул и посмотрел вверх. Священник все еще ждал ответа.

— Сколько у нас годных для сражения мужчин? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Все, кто здесь, — ответил Эдда. — Но нет ни оружия, ни щитов.

— Тогда мы их добудем.

— Интересно, где? — Галфрид решил бросить вызов мне. — И вы думаете, они захотят сражаться после всего, что они видели?

— Да, если они жаждут мести и справедливости для тех, кто это сделал. Если они думают, как я, то они очень хотят крови.

Я обвел взглядом Редвульфа, Дэйрика и Одгара, мужчин из других усадеб, чьих имен я еще не знал: французов и англичан. Ни один из них не издал ни звука, который я мог бы принять за знак согласия. Впрочем, в то же время никто не попытался выступить против меня.

Глядя на извивающиеся, закручивающиеся языки пламени, Эдда торжественно кивнул. Я подумал, что сейчас происходит у него в голове: предвкушает ли он радость от предстоящей битвы или просто готовится снести новое испытание судьбы ради выполнения долга чести? Несмотря на печальное прошлое, я надеялся, что он сможет раздуть в своей душе искру праведного гнева, который в нужный момент превратится в боевую ярость. В сражении важно одно — сохранить мужество, не позволить страху вползти в сердце воина. Если это случится хоть на один миг, враг обязательно воспользуется этим мгновением. Смерть приходит, как только отвага покидает мужчину.

Я попытался скрыть эти мысли от посторонних глаз. Я не мог позволить себе потерять последних друзей. И все же я не был уверен, что смогу предложить им всем безопасный путь. В моем сердце таилось предчувствие, что я веду этих мужчин, некоторые из которых были почти детьми, к могиле, как раньше вел многих и многих других. Но был ли у меня иной выбор?

— Король выступил в поход, — сказал я, обращаясь ко всем сразу. — Если мы хотим вернуть наши земли, ему понадобится каждый человек, которого он сможет найти. Вы со мной?

Священник перевел мои слова для тех, кто не говорил по-французски. Один за другим они дали свое согласие, возможно, заразившись моей решимостью. Кое-кто колебался, возможно им пришлось преодолеть некоторые сомнения, но в конце концов, они тоже согласились.

Даже Галфрид выразил свою поддержку, хотя в его голосе я чувствовал определенное нежелание, которое объяснил отсутствием боевого опыта. Это меня не удивило. Люди, говорящие громче всех, очень часто потом доказывают, что их слова были просто дымовой завесой, за которой они пытались скрыть свою неуверенность.

Совсем недавно я и сам был таким.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Нам не долго пришлось ждать встречи с нашей первой добычей. Солнце еще невысоко поднялось над горизонтом, хотя мы выехали с рассветом, были в пути почти час; в воздухе висел сырой туман, а трава была густо унизана каплями росы. Лето переходило в осень, зелень листьев обращалась в золото, а кое-где уже облетала с деревьев.

Врагов мы заметили на противоположном склоне холма. Я насчитал четырех всадников, едущих с северо-запада. Все они сидели на крепких пони и были вооружены длинными копьями, наконечники которых поблескивали под лучами низкого солнца. Не выбирая дороги, они скакали через поля и пастбища, распугивая овец и разбрасывая во все стороны комья грязи и торфа. Валлийцы держали путь к небольшому скоплению хижин — всего пять или шесть соломенных крыш — которые сгрудились на берегу чуть выше поймы.

Местные жители сразу подняли крик и, бросив своих животных и скарб, разбежались во всех направлениях, спеша к ближайшему укрытию. Один крытый соломой дом с пристроенным к нему свинарником немного выделялся своими размерами, и валлийцы направились в первую очередь к нему. Стадо гусей, запоздало предупрежденное их владельцем, галдя и раскинув крылья бросилось к речке. Двое мужчин ворвались в дом, выволокли за волосы кричащую женщину и толкнули ее на землю, в то время как остальные вытащили во двор большой сундук, где один из них начал взламывать его топором, который был перекинут у него через спину.

Все это мы наблюдали с опушки рощи на другой стороне ручья, как раз напротив дома. Солнце светило нам в спину, и может быть, поэтому враг не заметил нас; четырех десятков человек было вполне достаточно чтобы спугнуть их.

— Ждите здесь, — сказал я отцу Эрхембальду, на чье попечение оставил женщин и детей, а мужчинам добавил: — За мной. Идем тихо. Не говорите ни слова без моего разрешения.

Медленно, стараясь не привлекать внимания, мы подкрались к шаткому мостику, который пересекал поток, и залегли в высокой траве. Меньше всего я хотел, чтобы враги заметили нас и успели сбежать на своих лошадках, прежде чем у нас появится шанс убить их. Удача, что заставила наши пути пересечься, сегодня была на нашей стороне, но я был полон решимости извлечь максимальную выгоду из нашего преимущества и позаботиться, чтобы эти отродья больше никогда не топтали английскую землю.

Крестьяне поступили мудро, предпочитая не вступать в бой, и валлийцы обходили дом за домом в поисках чего-нибудь ценного, заглядывая даже в совсем ветхие, покрытые мхом хижины, пока не дошли до церкви, где не обращая внимания на протесты священника бросили его в навозную кучу у стены сарая. Там они и оставили его, предварительно хорошенько попинав в бока, чтобы быть уверенными, что он не выберется из навоза.

Когда все они скрылись в церкви мы поняли, что пришло время воспользоваться нашим шансом. Я дал сигнал следовавшим чуть позади меня Эдде и Галфриду, а они передали его остальным мужчинам. Действуя дружно, как один, мы вскочили и бросились к мосту, который загрохотал под нашими ногами. Одну группу я послал захватить валлийских пони, которых они привязали рядом со свинарником. Тех, кто имел оружие, я повел в сторону церкви прямо через сырой от росы луг и низкую каменную стену, отмечавшую границу кладбища. Половина из них во главе с Галфридом обошла церковь с другой стороны, а я вместе с шестью мужчинами занял позицию у двери так, чтобы когда враги выйдут, мы могли напасть на них с двух сторон.

Дальше все произошло так быстро, что я почти ничего не запомнил. Через несколько мгновений на пороге появился первый из валлийцев; с широкой улыбкой он опускал в мешок серебряный подсвечник и поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как на его лицо опускается мой клинок. Я почувствовал, как лезвие пробило его череп и погрузилось в мозг. Видя это, остальные поспешили обнажить оружие, но нас было в восемь раз больше, так что у них не было никаких шансов. Несмотря на свои доспехи и щиты, они явились сюда, не ожидая серьезного сопротивления, в то время как мы жаждали их крови и смерти. Мы кололи и резали их, наполняя утренний воздух криками ярости и боли, хлюпаньем вывороченных кишок, и когда все было кончено, мы сбросили в поток их вялые и искромсанные трупы, позволяя быстрой воде нести их вниз по течению в красном облаке крови, как свидетельство нашей победы и в качестве предупреждения.

Только тогда, убедившись, что мы не собираемся причинить им вред, местные жители осмелились подойти ближе. Мы вернули им награбленное из мешков валлийцев, и достали из навозной кучи священника, сухонького старичка с копной белоснежных волос. Он был все еще ошеломлен и растерян.

— Кто вы? — спросил он, глядя все еще испуганно, несмотря на нашу доброту.

— Друзья, — просто ответил я.

Кажется, он не очень нам поверил. Я подумал, что он имел полное право волноваться, потому что только что стал свидетелем быстрого и жестокого убийства четырех вооруженных воинов прямо на пороге церкви, которая вместе с церковным двором и даже коровником стояла на освященной земле. Он не мог знать, что перебив валлийцев, мы тем самым не позволили им закончить свое дело и сжечь деревню. Только когда прибыла остальная часть нашего отряда, и он увидел, что с нами тоже был священник, старик, наконец, поверил, что мы не собираемся убивать его.

Мы попытались разузнать, не слышал ли кто-нибудь из местных жителей о Бледдине и Эдрике или о передвижениях армии короля Гийома, которая не могла быть далеко от этих мест, но не преуспели в этом, и я пожалел, что сгоряча позволил перебить всех валлийцев, не допросив их сначала. И все же, теперь у нас было чуть больше надежды, что мы сможем оказать сопротивление врагам. Вдобавок к оружию, которым мы уже располагали, теперь у нас было четыре новых круглых щита, такое же количество копий, ножей и кожаных курток, укрепленных железными бляшками, и даже один железный шлем с кольчужным назатыльником для защиты шеи. Его я сразу взял себе. Мы захватили также четырех пони. Все они были упрямыми и норовистыми, но выносливыми лошадками, которые по моим расчетам уже вполне могли быть привычны к бою. Итак, вооруженные и верхом на лошадях, мы уже больше напоминали военный отряд.

Поблагодарив нас, старый священник попросил нас остаться и разделить с ним трапезу, но я отказался. Дни стали короче, объяснил я, и нам предстоит засветло пройти немалый путь, раз мы надеемся догнать короля и его войско. Он понял, хотя продолжал настаивать, чтобы мы взяли что-нибудь в благодарность за наше доброе дело. Вот так получилось, что мы покинули ту деревню с мешками, полными кругов сыра и связок вяленой рыбы и баранины, провожаемые благодарными напутствиями спасенных крестьян.

Но меня занимала не еда. Нет, я стремился к волнению битвы, радости сражения. Сегодняшнее утро дало мне только чуть понюхать вражеской крови, я даже не успел ощутить ее вкуса и не успел насытить мою жажду мести.

* * *

Мы свернули на север в поисках старой дороги, известной среди англичан как Виклинг-стрит, где Милдбург видела королевскую армию. Из всех людей, что мы встретили по пути, мало кто слышал, что король вышел из Лондона. Иногда нам удавалось найти такого, кто утверждал, что видел несколько дней назад множество вооруженных людей, либо знал тех, кто лично видел армию, но никто не мог сказать нам, были то валлийцы, англичане или норманны. Подобно Милдбург, они не решились подойти близко, но по крайней мере она смогла сообщить мне о рисунках и цвете знамен, в то время как они не знали совсем ничего. Я уже начинал думать, что маленькая прачка была самым храбрым человеком в Мерсии, потому что сумела доставить нам больше полезных новостей, чем десяток мужчин.

Мы вышли к Виклинг-стрит в конце дня и сразу увидели отпечатки множества копыт в слое мягкого торфа.

— Как давно они были здесь? — спросил я Эдду.

— Трудно сказать, — ответил он, пожав плечами, потом присел и осмотрел некоторые следы. — Думаю, неделю назад или чуть больше. — Он растер пальцами засохший лошадиный навоз, потом понюхал его и поморщился. — По запаху я бы сказал, что ему несколько дней. — Он указал мне на несколько глубоких отпечатков, оставленных лошадиными копытами в грязи. — Те, кто прошел здесь, ехали на крупных животных, по глубине следов можно сказать, что это не пони. — Он указал на захваченных нами лошадок. — Совсем не такие.

— Думаешь, это была армия короля Гийома?

— Уверен, милорд.

* * *

Той ночью мы ночевали в руинах, которые, как я догадался, были когда-то римским домом, расположенным на расстоянии полета стрелы от дороги. Черепица с него обрушилась давным-давно, но над самой большой комнатой обнаружились балки и слой соломы, давая понять, что кто-то еще недавно наведывался сюда, а по сухому помету на полу я догадался, что дом использовали в качестве сарая. Мы укрылись там, разведя огонь около дверного проема, чтобы дать выход дыму, согреваясь вокруг него и наблюдая капризную игру света на стенах с их облупившейся штукатуркой и выцветшими изображениями людей и животных, нарисованных за много лет до нашего рождения. Мы с Эддой, Галфридом и Одгаром дежурили всю ночь, а утром прошли по старой дороге еще несколько миль, пока следы не свернули резко направо.

— В том направлении находится Стаффорд, — сказал монах Вигхерд, который лучше всех знал здешние места.

Стаффорд. Туда, если судить по слухам, направился Бледдин после победы при Шрусбери. Мы шли дальше. Если эти следы действительно были проложены неделю назад, как сказал Эдда, то сражение уже произошло, и король победил без нашего участия. Или был разбит, произнес тихий голос в глубине моего сознания; я попытался заглушить эту мысль, но она постоянно возвращалась ко мне в течение следующего часа.

Поэтому я решил продолжить разведку, проезжая через рощи, взбираясь на холмы, перебираясь через размытые дождями перевалы, пересекая заросшие лесом долины, пройдя столько миль, что к вечеру мой жеребец окончательно обозлился. Его звали Файрхерд, что значило «Закаленный огнем». Это имя, как мне объяснили, было дано ему еще в возрасте жеребенка, после того как в конюшне от случайной искры из фонаря конюха загорелась свежая солома. К счастью тот же конюх забыл запереть двери конюшни, и молодой лошади удалось спастись из пожара, прежде чем он полностью поглотил весь сарай. Правда, после этого испытания, его характер сильно изменился, он стал диким и злым: качества, которые обещали сделать из него отличного боевого коня. Я купил его на случай, если Найтфекс будет ранен или заболеет, и всю зиму обучал его атаке с копьем и ближнему бою. Ему не хватало выносливости и предстояло еще многому научиться, но он выказывал все качества боевого коня.

Однако теперь, когда солнце низко опустилось над западным горизонтом, Файрхерд решил поспорить со мной. Я уговорил его подняться на вершину следующего холма и обещал, что потом мы сразу вернемся назад. Теперь вечера уже не были такими длинными как летом, когда свет задерживался на несколько часов после захода солнца; сентябрьская ночь приходила быстрее, чем я ожидал. Я не был уверен, что смогу найти дорогу обратно в кромешной темноте.

Каждый шаг давался с трудом; Файрхерд был не в настроении лазить по горам, но я решительно вознамерился не позволять ему своевольничать, и потому заставил-таки подняться по оленьей тропе на вершину, откуда передо мной открылся вид на всю долину, перечеркнутую узкой лентой реки.

Она была покрыта десятками, сотнями трупов людей и лошадей, с клочьями вымпелов и знамен, лежащих рядом с ними в окровавленной грязи. Умирающее солнце заливало красным светом эту картину, которая напомнила мне зрелище ада, как описывал его отец Эрхембальд, и трупный смрад, разносимый ветром, только усиливал это впечатление.

По склону холма я спустился на равнину. По всей долине были разбросаны пятна давно выгоревших костров и обрывки палаток. Без сомнения, здесь находился лагерь, хотя трудно было понять, принадлежал он валлийцам или армии короля. Разобрать по трупам было невозможно, настолько они были изуродованы железом и бесчинством диких животных. Но пройдя ближе к центру лагеря я заметил около выгоревших кострищ деревянные чашки и миски, некоторые даже с остатками пищи, а также пару рваных плащей из различных видов меха, которые так нравились валлийцам. Рваные знамена были незнакомы мне, и я принял это за добрый знак.

А потом я заметил женщин — не больше десятка — которые медленно двигались вдоль опушки растущей на берегу рощи. По темным одеждам я узнал в них монахинь и сначала не мог понять, чем они заняты, пока не увидел телегу, заваленную мертвыми телами. На краю поля была вырыта глубокая канава, и туда они без особых церемоний сваливали мертвецов. Чуть дальше брели два вола, запряженные вместе; вместо плуга они тащили окоченевший труп лошади. Ее бок был распорот копьем, из открытой раны за ней тащился комок внутренностей, повсюду роились мухи.

— Эй! — крикнул я, размахивая руками, чтобы привлечь внимание монахинь, пока я ехал к ним. — Эй!

Даже несмотря на то, что я был совсем один, они сначала испугались меня, и это было понятно. Их внимание привлек шлем на голове и ножны с мечом на поясе, но я спешился и широко развел руки в стороны, чтобы показать, что не собираюсь причинить им вреда.

Длинные рукава их ряс были высоко подвернуты, руки до локтей покрыты кровью и грязью. Почти все они были молоды, но самая старшая, по всей видимости, не прикасалась к трупам, потому что ее руки оставались чистыми. Она подошла поприветствовать меня, представилась как игуменья Сетриф и спросила о моем деле.

Я не стал отвечать ей прямо, но назвал свое имя.

— Что здесь случилось?

— Страшная битва, милорд.

— Я это вижу, — сухо ответил я.

Я никогда не испытывал особого почтения ни к монахам ни к монахиням, и не был слишком терпелив в разговоре с ними.

— Кто одержал победу?

— Король Гийом, конечно. Он напал на валлийцев ночью, когда они спали. Он истреблял их, пока они не бежали прочь отсюда. Боюсь, вы приехали слишком поздно.

Я проигнорировал последнее замечание.

— А что случилось с валлийским королем Бледдином? Они убили его?

— К сожалению, он бежал. Говорят, что он отступил за Вал, но когда именно это произошло, и куда точно он поехал, никто не знает.

Именно по милости этого сукина сына Бледдина был убит Бартвалд, а я провел бесчисленное множество дней в луже собственной мочи, прикованный к каменной стене в Матрафале. Я громко выругался. Настоятельница вздрогнула от моей несдержанности. Обычно я не считал дурные слова большим грехом, но на этот раз поспешил извиниться, зная, что у меня больше шансов получить ответы на свои вопросы, если она сохранит расположение ко мне.

— А Эдрик? — спросил я. — Он тоже сбежал?

— Эдрик, милорд?

— Некоторые зовут его Диким, — пояснил я, решив, что она могла не слышать о нем. — Он был здесь таном при старом короле; он разорил Уэльс несколько лет назад, а этим летом присоединился к Бледдину и Риваллону.

— Я знаю, кто он такой, — ответила настоятельница, покраснев от возмущения. — Не думайте, что если мы проводим большую часть жизни в обители Божьей, то пребываем в неведении о мире за ее пределами.

Я вздохнул, пытаясь сохранить остатки терпения.

— Тогда скажите мне, куда он отправился.

— А его здесь и не было, — сказала Сетриф и, видя мое замешательство, добавила: — Говорят, что у него возникли разногласия с валлийским королем. Подробности их размолвки остаются в тайне, но известно, что он увел свои войска на север.

Конечно. Явившись в Матрафал, Эдрик, не колеблясь, перебил телохранителей Бледдина ради того, чтобы добраться до меня. Мне следовало бы догадаться, что это было признаком ничего иного, как раскола между вчерашними союзниками. И я подумал, что это случилось очень вовремя, иначе королю Гийому пришлось бы встретиться с армией раза в полтора больше, и исход битвы мог оказаться совсем иным.

— Вы говорите, он пошел на север? — переспросил я. — Куда именно он направился? Не значит ли это, что он присоединился к Этлингу?

Это объяснение нам обоим показалось наиболее вероятным. Я также спросил, куда повел король Гийом свое войско после битвы. К тому времени настоятельница порядком подустала от моих вопросов, но я был настойчив. Она рассказала, что не успел Бледдин добраться до Уэльса, как король повернул на Эофервик, где собирался сразиться с датчанами и Эдгаром.

— Как давно это было?

— Шесть дней назад, — ответила она. — С тех пор мои сестры работают и при свете солнца и при фонарях, чтобы похоронить мертвых.

Новый порыв ветра принес с собой запах дерьма, смешанного со зловонием гниющей плоти. Сэтриф поднесла к носу маленький мешочек, вероятно, чтобы сушеными травами защитить дыхание от ядовитых паров, которые, как многие верили, исходят от мертвых тел. Не знаю, было ли это правдой, я не настолько осведомлен, чтобы судить, но вдыхание боевых запахов в течении десяти лет не причинило мне особого вреда. Насколько я мог заметить, во всяком случае.

После чего настоятельница оставила меня, явно не собираясь потакать моему любопытству и дальше. Может быть, она решила, что если не обращать на меня внимания, я устану и оставлю ее с сестрами заниматься своим делом; если так, она была неправа. От нескольких молодых монахинь я узнал, что король оставил большой отряд под командованием своего сводного брата, епископа Одо, которому было поручено преследование валлийцев до Вала Оффы и вызволение ФитцОсборна, который, несмотря на некоторые дошедшие до нас слухи, прочно закрепился в замке Шрусбери. Я спросил, слышно ли что-нибудь о графе Гуго из Честера, но никто ничего не знал.

— Вы еще здесь?

Я обернулся и встретил строгий взгляд настоятельницы Сетриф, явно недовольной допросом, который я учинил сестрам. К тому времени я добыл все нужные мне сведения, и так как солнце уже скрылось за западными холмами, а дневной свет начал меркнуть, я распрощался с монахинями.

Перед возвращением к Файрхерду я обошел поле в поисках всего, что могло оказаться нам полезным и что не забрали победители, и сумел найти два крепких щита, которые после небольшого ремонта кожаной обшивки вполне могли послужить нам, а так же пару тонких охотничьих ножей и целую кольчугу, что когда-то принадлежала французскому рыцарю. Его тело упало под колючий куст, скрывший ценную добычу от мародеров. Он был толще меня, так что кольчуга оказалась шире, чем мне хотелось бы, но я затянул все пряжки до упора и под тяжестью железа почувствовал себя гораздо веселее.

Небеса потемнели, так что несколько часов спустя я вернулся в наш лагерь уже при свете звезд. Отец Эрхембальд выбранил меня за долгое отсутствие; он и все остальные беспокоились, не случилось ли со мной чего, но когда я показал оружие, привезенное с поля боя, их тревога сменилась облегчением.

— Так куда идем дальше? — спросил меня Эдда, когда я рассказал все новости о битве под Стаффордом.

Этот же вопрос занимал меня, пока я ехал обратно, поэтому я ответил сразу и без колебаний. На мой взгляд нам не имело смысла присоединяться к епископу Одо, чтобы гоняться за Бледдином; король Уэльса мог оказаться где угодно, и скорее всего за много миль отсюда. Нет, основные боевые действия развернутся на Севере против Эдгара и, скорее всего, против Эдрика тоже. Если я надеялся успеть послужить моему королю, мне следовало идти туда.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Мы направились в сторону Личфилда. Я не хотел тащить за собой в дебри Нортумбрии оставшихся в живых людей из Эрнфорда, собираясь взять только тех, кто способен сражаться, и потому оставил стариков, в том числе мельника Нортмунда и пивовара Беорна вместе с детьми и женщинами на попечение монаха Вигхерда. Он обещал, что до моего возвращения найдет для них приют в одном из городских монастырей.

Мы расстались у ворот города, где я передал монаху один из двух кошельков с серебром из моего клада.

— Передай это своему настоятелю, — попросил я его.

Я не мог точно взвесить или сосчитать количество серебра, но его, на мой взгляд, было вполне достаточно, чтобы обеспечить дружелюбие монастырской братии, вместе с необходимой пищей и питьем. Как и было заповедано, половину своего богатства я отдавал Богу.

— Если он попытается возражать, назови ему мое имя и скажи, что выполняешь мою просьбу, — сказал я. — Скажи, что я обещаю построить новую церковь или отдать моего первенца в услужение Господу; и если я вернусь с Севера живой, он сможет потребовать от меня выполнения моей клятвы.

— Да, милорд, — торжественно ответил Вигхерд.

Я нелегко давал подобные обещания, хотя искренне надеялся, что исполнять его мне не придется. До Эрнфорда меня вряд ли можно было счесть богатым человеком, а сейчас я стал намного беднее. Кроме того, потеряв единственного сына, даже не узнав его, я меньше всего хотел посвятить мое следующее дитя в духовный сан. Но защищая моих людей до сегодняшнего дня, я не мог уже отказаться от них, особенно теперь, когда вражеские войска разорили и разграбили половину королевства; так что я был полон решимости сделать все возможное для обеспечения их безопасности.

Выполнив свой долг, я вернусь. Конечно, при условии, что датчане и мятежники Нортумбрии не захватят все королевство, убивая все живое на своем пути. Валлийцы, может быть, и были побеждены, но Эдгар, король Свен и их люди были полны сил и готовы к бою и славе.

И жаждали норманнской крови.

* * *

Наконец, мы догнали армию короля Гийома на берегу полноводной реки Уир, которая, как мне сказали, с древнейших времен служила естественной границей между Нортумбрией и Мерсией. Пока он был не в состоянии осуществить переправу, потому что враг уничтожил все мосты в этой местности и захватил весь северный берег до самого Хамбре, в который река впадала через несколько миль к востоку.

Небольшие конные отряды патрулировали весь противоположный берег, спускаясь к самой кромке воды, чтобы подразнить нас; по знаменам с изображением рун, черепов, окровавленных мечей, голов волков, воронов и огнедышащих драконов, мы признали в них датчан. В то время как их король якобы принял христианство, многие из его соотечественников оставались безбожниками и предпочитали языческие символы.

Иногда некоторые из этих всадников приближались на расстояние полета стрелы, и тогда наши лучники спешили попытать удачу и достать их, но ветер, как правило, относил стрелы, вызывая в ответ новые потоки оскорблений, которые в свою очередь заставляли наших людей тратить еще больше стрел. Я считал такие перестрелки напрасной суетой: вражеские разведчики не представляли для нас никакой опасности, и даже если бы мы перебили их всех, эта победа не имела бы ни малейшего значения. Все, чего они хотели — это оценить размер нашей армии и уровень подготовки бойцов; препятствовать им было сложно по той простой причине, что такую большую армию, как наша, было почти невозможно скрыть.

Надо сказать, что наше войско очень сильно отличалось от того, что двинулось на Эофервик в прошлом году: меньше по численности, но гораздо лучше вооруженное и обученное, с большим количеством рыцарей и лучников и меньшим числом ополченцев. К этой армии я добавил шестерых моих людей: Эдду, управляющего Галфрида, троих парней из Эрнфорда — Кевлина, Дэйрика и Одгара, которых за прошедший год неплохо подготовили мои рыцари, и которые кое-что уже понимали в воинском искусстве — а также отца Эрхембальда. Я не захотел оставлять его в Личфилде и взял с собой, конечно не из-за его боевых навыков, а ради мудрости и советов, которые очень ценил, доверяя священнику больше, чем кому-либо вообще. Не было другого духовника, которому я перед боем охотнее признался бы во всех своих грехах, чем тот, кто успел так хорошо узнать меня за год жизни в Эрнфорде. Если мне суждено было погибнуть, я хотел бы, чтобы именно его молитвы сопровождали мою душу на пути к Господу.

Мне встретилось несколько знакомых лиц: это были либо дворяне, вместе с которыми я шел в последний поход на Эофервик, либо вельможи, которых видел за время нескольких своих визитов ко двору короля. Но людей, которых я знал лично, и которые признали меня, было очень мало. Странное уныние охватило меня, когда я понял, что здесь я уже не тот человек, в советах которого нуждались, который внушал уважение и вдохновлял на борьбу. Теперь я снова стал одним из немногих ничем не примечательных мелких рыцарей: без знамени и даже без вымпела над головой, без собственного отряда, за исключением пяти ополченцев, которых я даже не мог назвать своими друзьями.

Вот о чем я размышлял, сидя в лагере, пока однажды вечером не услышал, как кто-то громко назвал мое имя. Стряхнув унылые мысли, я обернулся и неожиданно увидел два знакомых улыбающихся лица.

— Понс! — Воскликнул я. — Серло!

Мы обнялись, как братья после долгой разлуки. Мы расстались не больше двух месяцев назад, но мне казалось, что прошла вечность.

— Мы уж не думали снова увидеть вас, милорд, — сказал Понс. — Все считали вас мертвым.

— Как видишь, нет, — ответил я. — Живее всех живых.

Они вырвались из засады, в которой я был взят в плен, и вместе с Робертом добрались до Эофервика. Но как только пошел слух, что враг вошел в Хамбер и направляется к городу, Роберт и его отец виконт, послали их на юг с письмом для короля Гийома, ожидая, что он уже ведет свою армию на Север.

— А через несколько дней мы узнали, что город пал, — сказал Серло. — Нам повезло, что отправили именно нас, иначе…

Иногда Божье благоволение слабеет, но временами оно сходит на нас по причинам, которые мы не всегда можем уразуметь. Но нам всем было ясно, что Понс и Серло спаслись только милостью Божьей. Я мог только надеяться, что эта милость распространится также и на семью Мале.

Тем не менее, радость встречи с Понсом и Серло была приумножена, когда в лагерь прибыли Эдо и Уэйс. Они приехали на Север из поместья Роберта в Саффолке.

— Мы думали, ты уехал с лордом Робертом и его сестрой в Эофервик, — сказал Уэйс. — Когда мы услышали, что там произошло, мы боялись худшего.

— Кто это с тобой? — спросил Эдо, нахмурившись на сидящих вокруг костра моих бойцов.

Ответить на этот вопрос было не так просто, и потому я рассказал им всю историю, что уже раньше слышали от меня Эдда и отец Эрхембальд. Конечно, Эдо с Уэйсом ничего не знали о случившемся со мной, да и откуда? Они были на другом краю королевства, защищая Ай и окружающие его усадьбы от короля Свена.

— Мы были там, пока датчане не направили свой флот вверх по реке, — сказал Уэйс. — Тогда твой земляк граф Ральф призвал нас в Норидж, где мы сражались под его знаменем.

Ральф Гвадер был графом Восточной Англии, человек в возрасте, известный своей железной волей, воинским искусством и полным отсутствием чувства юмора. Он вел в бой отряд своих бретонцев в великом сражении при Гастингсе и, насколько я слышал, отлично сделал свое дело. Однако, предстоящая нам битва грозила стать более суровым испытанием, потому что датчане были опытными и непреклонными воинами, зачастую предпочитавшими смерть поражению. Мне уже доводилось скрестить с ними свой меч и раньше, и вовсе не улыбалась мысль сделать это снова.

— Я никогда не видел такого ожесточения в бою, — сказал Эдо. — Мы сражались с ними за каждую улицу от самых городских стен до причалов, пока под ногами не осталось ни клочка земли, не пропитанного кровью. Они идут в сражение, не думая о своей жизни, и даже будучи окружены со всех сторон, не бросают оружия.

Не в силах больше говорить, он покачал головой. Что-то в их лицах сказало мне: в прошлом месяце они видели нечто такое, о чем не могли рассказать даже самым близким друзьям. Даже мне.

Именно тогда я понял, что наша прежняя тесная дружба уже не возродится никогда, не в прежнем виде, по крайней мере. Прежде мы жили и сражались, разделяя одни и те же истории и песни в бою и за праздничным столом, спали голова к голове на сыром камыше в захолустных усадьбах, шли плечом к плечу в огонь и воду. События последних месяцев мы пережили поодиночке, и теперь сильнее стала заметна разница между нами; жизнь уводила нас вперед разными дорогами, которые расходились все дальше и дальше, и никогда уже не могли слиться в одну.

— Что привело вас сюда? — спросил я.

— Когда мы отбили город у датчан, они поплыли вдоль побережья, — сказал Уэйс. — Граф Ральф думал, что они могут высадиться в другом месте в Восточной Англии, и на некоторое время задержал нас в Норидже, на случай, если они вернутся по суше, но когда пришли вести, что их флот вошел в Хамбер, он отправил часть своего войска на север, чтобы мы присоединились к королю. Мы рассчитывали догнать его еще несколько дней назад, но он шел очень быстро, раз даже нашел время разгромить валлийцев под Стаффордом.

* * *

По лагерю ходили слухи, что король пребывает в плохом настроении, таким раздраженным его еще не видел никто и никогда. Чем дольше враг держал нас на берегу Уира, чем черней и гуще становились столбы дыма на горизонте, тем больше портился характер государя. Он срывался на своих слугах и советниках, один из которых, человек по имени Фульберт, как говорили, даже умер после того, как король ударил его кулаком по голове за совет заплатить выкуп королю Свену, чтобы он оставил эти берега. Да уж, датчане любили серебро и золото даже сильнее, чем кровь, и ничто не могло понравиться им больше, чем возможность обогатиться без риска потерять свои жизни в погоне за деньгами.

Бедолага Фульберт, возможно, был первым, кто предложил эту идею, но далеко не единственным, и с приходом октября, пока наши разведчики все еще искали переправу через реку, многие из дворян стали предлагать тот же совет. Если датчане получат выкуп и уйдут до зимы, Этлинг останется без союзников и не будет иметь иного выбора, как отступить туда, откуда явился — в болота и дебри за Дунхольмом. Но король настолько сильно стремился разгромить противника в открытом бою, как он поступил с узурпатором Гарольдом при Гастингсе, что наотрез отказывался рассматривать такую возможность. Итак, в течение двух следующих недель мы ждали команды, чтобы выступить вверх по реке, где несколько наших отрядов искали брод для переправы войска. Осенние туманы укутывали землю, руки деревьев обнажились, и каждый новый день становился холоднее предыдущего. Умы баронов были заняты беспорядками на юге, что угрожали их имениям, заготовкой дров для очага, забоем коров и свиней при подготовке к зиме.

— Нам лучше отступить и оставить противника в Эофервике и Нортумбрии, — сказал однажды Галфрид, когда мы возвращались из набега за провиантом. — Пусть сидят там всю зиму, а весной мы соберем больше сил и выступим против них.

— Закрой рот и помалкивай, если хочешь сохранить язык во рту, а голову на плечах, — предупредил я. — Англия принадлежит королю Гийому, и он не уступит Этлингу ни пяди.

Хотя эта мысль была не так уж глупа, подобные разговоры слишком напоминали измену, и если до короля дойдут слухи, что его люди открыто предлагают оставить часть королевства язычникам, он быстро расправится и с такими советчиками и с их господами.

К счастью, Галфрид больше никогда не поднимал эту тему. Такие приступы самомнения становились у него все реже, и я немного успокоился на его счет. Действительно, после наших тренировок стало ясно, что он намного лучший боец, чем я ожидал, хотя чересчур уверенный в своих силах. Ему следовало научиться сдерживать свою прыть, если он рассчитывал выжить на поле боя.

И учиться ему следовало побыстрее, потому что наши мечи могли понадобиться нам очень скоро. В тот вечер мы вернулись с тремя телегами продовольствия, и были встречены новостью, что барон Лисойс нашел-таки переправу выше по течению в нескольких милях к западу. Сотня ополченцев из графства Эофервик пыталась удержать ее, но рыцари барона перебили большую их часть и обратили в бегство остальных. Пока мы ехали через лагерь, повсюду люди готовили к выступлению лошадей, надевали кольчуги и шлемы, не обращая внимание на быстро поступающую ночь. Авангард собирался под львиным знаменем. Вскоре на марш вышли все сеньоры со своими вассалами, все рыцари со своими слугами. Только немногие остались на южном берегу, перейдя под команду второго брата короля графа Мортена, который должен был держать южный берег на случай, если враг поднимется на своих кораблях от заболоченных берегов Хамбера и попробует высадить десант в Мерсии.

— И снова в поход, — сказал Эдо, с улыбкой глядя на заходящее солнце и восходящую луну.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил я.

Из Эофервика не было никаких вестей о лорде Роберте и Беатрис, и честно говоря, с каждым днем я все больше тревожился за них. Я надеялся, что их не было в городе, когда он пал, и они избежали страшной участи; но тогда было странно, что они не вернулись на юг.

Я никак не хотел допустить мысль, что они могли давно быть мертвы. Я гнал ее из головы всеми силами, но она возвращалась снова и снова, и слабая надежда увидеть их живыми таяла с каждым днем.

Мы достигли брода, прежде чем враг успел отправить к нему больше людей и помешать нашей переправе. Войско шло всю ночь до рассвета и даже несколько часов в течение утра, пока последний копьеносец из арьергарда не вышел на берег Нортумбрии. Армия имела весьма грозный вид, недели задержки на берегу Уира позволили многим баронам догнать нас. Среди них оказалось немало английских танов: тех, кто не питал большой любви к Эдгару, или тех, чьи семьи в прошлом пострадали от рук датчан, а так же тех, кто побоялся бросить вызов королю и тем самым вызвать его гнев. Теперь на Эофервик шла армия в несколько тысяч человек.

Небольшие силы противника попытались противостоять нашему продвижению на Север и были быстро разгромлены, но, в основном, они предпочитали бежать, чтобы, в чем я не сомневался, присоединиться к основному ядру своей армии. Мы пытались преследовать их, но эти земли к югу от Эофервика были слишком заболочены и труднопроходимы для лошадей. Враги лучше нас знали пути через болота, и было бы глупо вступать в единоборство с ними на незнакомой местности, где они легко могли завлечь нас в засаду. И потому мы оставили их в покое, направляясь в обход этих заболоченных низин и каждую минуту ожидая увидеть на вершинах холмов их знамена и щиты и услышать боевой гром. Однако, все было тихо. Мы повсюду натыкались на следы их недавнего присутствия, но ни разу так и не увидели вражеской армии.

— Должно быть, они что-то замышляют, — сказал Уэйс на второй день после того, как мы перешли реку. — Иначе давно уже напали бы на нас.

— Если, конечно, не наложили в штаны, — предположил Эдо.

Он шутил, как обычно, но Уэйс никогда не пытался вникнуть в смысл шуток Эдо.

— Когда это датчане боялись хорошей драки? — фыркнув, поинтересовался он. — Нет, они не явились бы сюда из-за моря, если не собирались сражаться с нами. Скорее всего, они заманивают нас к Эофервику, и ждут нас на его стенах, рассчитывая на штурм, как в прошлом году.

Тем не менее, казалось, что прав Эдо, а не Уэйс, потому что по словам наших разведчиков, враги вообще покинули эти места, спустившись вниз по течению на кораблях либо уведя кавалерию с пехотой далеко на Север. Мы узнали, что пожар, начавшись в восточной части города уничтожил один из замков и собор святого Павла, а потом ветер перенес горячий пепел и искры за реку, где они пали на соломенные крыши, так что в городе не уцелело ни одного дома. Здесь нечего было защищать, так что Этлинг с датчанами оставили это обезлюдевшее место.

И все же я не очень верил рассказам о полном истреблении города, пока на следующий день мы не подъехали к дымящимся развалинам, чтобы увидеть все собственными глазами: груды почерневших бревен на месте ворот и частокола, клочья дыма над фундаментом собора и длинных купеческих домов, павшие замки без башен, обрушившуюся крышу над дворцом виконта, где я когда-то оправлялся от ран после битвы при Дунхольме, и где, став должником семьи Мале, окунулся в их заговоры и интриги.

Зрелище разоренного Эофервика наполнило короля еще большей яростью. Арьергард только-только успел подтянуться к основной части войска, как началась организация первых карательных отрядов: эскадроны по сорок-пятьдесят человек рассылались на север и юг с приказом обшарить все окрестные земли, жечь амбары и скотные дворы во всех деревнях, уничтожать скот и захватывать все средства передвижения, чтобы не оставить врагу ни крошки провизии; убить каждого мужчину, женщину и ребенка Нортумбрии в отместку за то, что они осмелились поднять оружие против своего короля. Когда собственный капеллан короля осмелился возвысить голос и сказать, что подобная жестокость не угодна Богу, его раздели до креста, связали уздечкой лодыжки и потом голым протащили по грязи через весь лагерь в поучение сомневающимся и чересчур добросердечным.

* * *

— Он одержим Дьяволом, — сказал Уэйс однажды днем, когда мы патрулировали берег реки к югу от города. — Если он опустошит всю эту землю, какой нам смысл бороться за нее?

Я бросил ему предостерегающий взгляд, хотя он и сам знал, насколько опасны его слова. Но, хотя кроме меня рядом не было никого, такие настроения уже стали до такой степени обычным явлением в армии, что на окраинах лагеря люди высказывали их вслух.

— Он хочет сойтись с Этлингом и королем Свеном в открытом бою, — предположил я. — Ничто другое его не удовлетворит. Он надеется своей жестокостью взбесить Этлинга до такой степени, чтобы выманить его из норы.

К тому времени нам стало известно, что мятежники на своих кораблях отступили по болотам и протокам в земли, именуемые Хелдернесс,[32] хотя никто точно не мог сказать, где разбит их лагерь. Но даже если бы мы и знали, король не смог бы провести свою армию через такие сложные земли. Гораздо лучше было подождать, пока они не выйдут из себя, и встретиться с ними в выгодных для нас условиях. То была лишь часть стратегии короля, в которой я мог усмотреть хоть какую-то логику.

Мы следовали берегом вниз по течению извилистой реки в поисках сам не знаю чего. Тем не менее, это было веселее, чем сидеть на заднице в лагере и в ожидании приказа короля развлекаться пьяными драками между враждующими баронами и их рыцарями. Они пришли сюда, чтобы сражаться с врагами, но за неимением оных сражались друг с другом.

Когда свет начал меркнуть, мы повернули назад. Как только город и лагерь, разбитый за его стенами, появились в поле нашего зрения, Уйэс крякнул, сдерживая крик.

— Что такое? — спросил я.

В четверти мили от нас на невысоком пригорке к югу от лагеря росла небольшая группа деревьев; Уэйс указал в ее сторону.

— Вон, — сказал он. — Похоже, вражеский разведчик, как думаешь?

Из сплетения веток поднялась небольшая стая голубей, что-то мелькнуло между стволов в мягком золотистом свете закатного солнца. Света было маловато, но я сумел разглядеть силуэт всадника на коне, хотя не был полностью уверен.

— А он нагле-е-ец, — задумчиво протянул Уэйс.

Укрытие находилось так близко к нашему лагерю, что по моему мнению, шпион мог унюхать даже запах кипящей в горшках похлебки.

— Как думаешь, сколько он еще просидит там?

— До ночи, скорее всего. Он мог бы уехать под покровом темноты. Наверное ждет, когда совсем стемнеет, прежде чем выехать снова.

То ли он не заметил нас, то ли не счел серьезной угрозой, иначе, конечно, не рискнул бы подобраться так близко. Все же имело смысл не привлекать к себе лишнего внимания, так что, притворившись, будто не видим его, мы развернулись и поехали обратно вдоль берега, словно собирались патрулировать его до утра. Но как только деревья скрылись из виду, мы свернули в сторону и совершили большой круг, пока не наткнулись на тропу, по которой он, по нашим расчетам, должен был ехать со своего наблюдательного пункта.

Мы спрятались и стали ждать. Наступила ночь, на небе высыпали звезды, а мы все ждали, становясь все более нетерпеливыми. Я уже начал думать, что трачу время впустую, что наш шпион незаметно ускользнул другим путем, когда вдали раздался стук копыт скачущей во весь опор лошади, и я увидел одинокого всадника в развевающемся плаще, направляющегося прямо на нас.

По обе стороны тропы разрослись низкие кусты, и мы с Уэйсом затаились за ними, стараясь не двигаться и заранее привязав наших лошадей подальше, где их будет труднее обнаружить. Я медленно вытянул клинок из ножен. Опасаясь, как бы всадник не увидел нас, я не смел поднять голову, но звук копыт становился все яснее, и я представлял, как он подъезжает все ближе, пока черный силуэт не вырос в двух шагах от меня.

— Пора! — крикнул я Уэйсу.

Я выскочил из куста ежевики и занес свой меч навстречу скачущей лошади. У всадника не было времени, чтобы остановиться или свернуть в сторону; мой клинок ударил животное по ноге, рассекая сухожилия и кость, и заставив его с визгом рухнуть на землю. Глаза лошади белели в темноте, когда она корчилась в грязи и кричала от боли, а пузырящаяся кровь хлестала из раны на траву. В то же мгновение Уэйс выдернул всадника из седла и, вытащив его нож из ножен, отшвырнул подальше, где хозяин уже не мог достать его. Человек вскрикнул и попытался сопротивляться, но Уэйс был гораздо сильнее, и вскоре вжал его лицом в землю.

— Заткнись, — рявкнул Уэйс мужчине, который бормотал что-то, то ли молитву, то ли просьбу: он говорил слишком тихо и быстро, чтобы я мог разобрать хоть слово.

Я присел рядом, чтобы он мог разглядеть мое лицо и поблескивающее в лунном свете лезвие клинка. Его глаза расширились, он затих. На первый взгляд ему было лет восемнадцать, ровесник Турольда и такого же роста.

— Говоришь по-французски? — спросил я, одновременно пытаясь понять, был то один из людей Этлинга или короля Свена.

Нортумбрийцы носили почти такие же длинные волосы, как датчане; в жилах этих двух народов текло столько общей крови, что зачастую их было трудно отличить друг от друга.

Когда он не ответил, я попытался на английском языке.

— Кому ты служишь?

— Эдгару, — сказал он чуть дрожащим голосом. — Мой господин король Эдгар.

Королю? Я чуть не отвесил ему подзатыльник. Конечно, мне было известно, что Этлинг провозгласил себя правителем этой земли, но впервые собственными ушами услышал, как один из его последователей называет его королем.

— А тебя как звать? — продолжал я.

— Р-Рунстан, — сказал он. — Рунстан, сын Пенда.

— А меня зовут Танкред Динан. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Рунстан подозрительно притих.

— Значит, слышал обо мне, — заключил я.

Он кивнул.

— Говорят… — начал он, а потом пробормотал несколько непонятных слов.

— Говори громче, — приказал я, приблизив меч к его горлу. — Что там обо мне говорят?

Он сглотнул.

— Говорят… говорят, что король Эдгар обещал вознаграждение любому человеку, который приведет вас к нему. Это вы ранили его в щеку и оставили на его лице шрам.

Стало быть, он был знаком с историями, что рассказывали обо мне, и это было хорошо, потому что тогда он должен был понимать, что меня лучше не злить.

— Скажи мне, где сейчас твой господин, — сказал я. — И отвечай честно, иначе я вскрою тебе живот, намотаю кишки на ближайшее дерево и оставлю подыхать, как собаку на цепи.

Он запнулся, но на счастье оказался не из тех, кто готов умереть за свою клятву.

— Король Эдгар сейчас в Беферлике,[33] — вымолвил он наконец.

— А Свен?

— Король Свен с ним вместе с двумя своими сыновьями, братом Осбьорном и всеми ярлами.

Потребовалось некоторое время, чтобы получить ответы на все интересующие меня вопросы, но в конце концов Рунстан рассказал мне, что они укрепили старый монастырь, и теперь ждут, когда король Гийом пройдет через болота, чтобы сразиться с ними. Очевидно, датчане надеялись, что возможность прихлопнуть одним ударом всех датских лидеров, окажется для короля слишком лакомой приманкой.

— Сколько у них людей?

— Внутри и вокруг Беферлика около тысячи датчан и англичан, — сказал он. — Это лучшие воины и хускерлы. Еще пять тысяч ждут на своих кораблях в болотах со стороны Хамбера.

— То есть всего шесть тысяч?

Мы не могли надеяться победить такою большую армию, разве что в чистом поле, где можно было пустить в ход всю мощь нашей кавалерии, да и тогда это была бы задача не из простых.

— Да, господин. И еще…

— Что еще?

— Новости, которые вас заинтересуют, хотя, возможно, не обрадуют.

Я был не в настроении разгадывать загадки.

— Валяй.

— Только если вы поклянетесь сохранить мне жизнь.

При других обстоятельствах я посмеялся бы над его наглостью, но в тот момент был слишком заинтригован тем, что он собирался предложить мне.

— Клянусь, — сказал я. — Теперь говори.

Он помедлил, как будто не очень верил в мое обещание, но, видимо, сообразил, что его молчание так или иначе обернется для него смертью.

— Когда Эофервик пал, были взяты заложники, — ответил он.

— Я знаю. Кто они?

— Их было пятеро, только им удалось пережить сражение. Двое из них с основной частью флота в Хамбере.

Он назвал мне имена кастеляна Гилберта, человека, с которым с поссорился еще много лет назад, и его женщины по имени Ришильдис. Затем он остановился.

— А остальные?

— Их доставили в Беферлик.

С каждой минутой я становился все нетерпеливее.

— Их имена, — приказал я. — Назови их имена.

Что-то смущало Рунстана, как будто он не хотел выдавать свою последнюю тайну, но знал, что должен говорить ради спасения жизни. Я видел, как он сглотнул комок в горле, и догадался, что он собирается сказать.

— Остальные трое: ваш господин Роберт Мале, его сестра Беатрис и их отец Гийом, виконт Эофервика.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Они были живы. В руках врага, человека, которого я поклялся убить, но тем не менее, живы.

В течение нескольких минут я не находил, что сказать, просто стоял, как вкопанный, с приоткрытым ртом, в то время как мысли кружили в моей голове, а в душе не чувствовалось ни проблеска надежды. Наконец, я услышал, как Уэйс настойчиво повторяет мое имя и спрашивает, что сказал англичанин. Каким-то образом мне удалось вновь обрести голос и пересказать все ему.

— Мы должны взять его с собой, — сказал он, имея в виду Рунстана. — Мы должны показать его королю и его советникам.

— Зачем? — спросил я, глядя в широко раскрытые глаза англичанина, который не понимал ни слова из того, что мы говорили.

Возможно, он догадывался, что мы решаем его судьбу, потому что казался довольно сообразительным парнем.

— Чтобы он рассказал им все, что знает, — ответил Уэйс, глядя на меня, как на идиота. — Чтобы мы могли собрать выкуп за лорда Роберта.

— Это не поможет. Разве не понимаешь? Король не собирается платить датчанам ни пенса, чтобы они гребли отсюда. Он не захочет торговаться, он даже не отправит послов на переговоры. — Мой гнев рос, и я уже не мог остановиться. — Он хочет только втоптать их трупы в землю, и ему все равно, сколько крови при этом будет пролито. Если он не хочет даже словом перемолвиться с противником, думаешь, он согласится отдать серебро за жизни Гилберта де Ганда, его любовницы и лорда Роберта с родственниками?

Уэйс не ответил. Он знал, что я был прав. Отец лорда Роберта уже во второй раз за последние несколько лет навлек на себя немилость короля. При всей своей политической проницательности в управлении Эофервиком, он не смог привлечь на свою сторону население графства. Позволив городу пасть под натиском врага не один раз, а дважды, он убедительно продемонстрировал свою несостоятельность. За него не дадут выкупа, и мне казалось маловероятным, что король захочет заплатить за свободу Роберта или Беатрис. Всем уже было известно, что репутация Дома Мале в глазах короля запятнана и, может быть, безвозвратно. Что делать, если он решит, что будет проще вообще избавиться от них? Ибо, если датчане не получат своего серебра, то пленникам придется жизнью заплатить за скупость короля.

Я не мог этого допустить. Нельзя было рисковать жизнью моего лорда и его семьи в ожидании, что король образумится. Дому Мале я был обязан своей славой, землей и в некоторой степени жизнью. Много месяцев назад я принес торжественную клятву не только Роберту, но и его сестре.

Беатрис. Несмотря на все наши разногласия, я все же любил ее когда-то, или думал, что любил. Я уже потерял Освинн и Леофрун, и решил любой ценой не допустить новой смерти.

— И что ты предлагаешь нам делать? — устало спросил Уэйс.

И я рассказал ему.

* * *

— Это безумие, — заявил Эдо, когда мы вернулись, и Уэйс посвятил его в мой план. — Ты с ума сошел?

— Я принял решение, — ответил я. — И сделаю это либо с вашей помощью, либо без нее.

Эдо издал нечто среднее между смехом и стоном.

— И с какой армией ты собираешься это совершить?

— С теми, кто захочет присоединиться ко мне.

Желающих найдется мало, и мы оба это знали. И все же на обратном пути в лагерь у меня было достаточно времени обдумать мой план, и я понимал, что выбора у меня нет. Располагай я серебром или другими ценностями, люди бы нашлись. Но у меня ничего не было.

— Это самая большая глупость, что я слышал от тебя за всю жизнь, — сказал Уэйс, почесывая шрам под глазом, что он делал только при очень сильном расстройстве.

Он никогда не был самым осторожным и рассудительным из нас, и я не ожидал встретить такой отпор с его стороны.

— Вправь ему мозги, Эдо.

— Если он не врет, — Эдо указал на Рунстана, который сидел чуть в стороне под присмотром Эдды, — то в Беферлике нас ждут Эдгар и Свен с тысячей воинов. Там целая армия ополченцев и хускерлов, лучников и копейщиков, которые, не задумываясь, прихлопнут нас, как только узнают. А они нас обязательно узнают, даже не сомневайся.

— Послушай нас, — сказал Уэйс, он не часто терял самообладание, но даже в свете костра я видел, как покраснело его лицо. — Мы не меньше тебя хотим увидеть Роберта живым. Но ты не можешь вот так просто войти во вражескую крепость, а потом выйти из нее живым и здоровым. Ты угробишь всех своих людей, и себя самого за компанию.

Я стиснул зубы и отвернулся. Мой взгляд обратился к костру, где сидел мой небольшой отряд, вернее к Кевлину, Дэйрику и Одгару. Пересмеиваясь между собой они по очереди швыряли мелкие камешки в сторону пузатого барона, который сидел, ничего не замечая, у другого костра шагах в сорока от нас. К счастью их цель находилась достаточно далеко, и камешки бесследно исчезали в темноте, иначе мне пришлось бы вмешаться. Мне только не хватало сейчас ввязаться в очередную ссору и нажить себе еще одного врага, как будто у меня их и так было недостаточно.

— Ты не можешь взять их с собой, — произнес Уэйс, прочитав мои мысли. — Они всего лишь молокососы и глупые щенки. Хотя они и пойдут за тобой, потому что ты их господин и они не знают, во что ввязываются.

— Они доверяют тебе, — добавил Эдо, — но это доверие обернется для них гибелью, если ты потащишь их за собой.

— Знаю, — сказал я, поворачиваясь к ним. — Они останутся здесь.

Со мной пойдут Эдда, Понс и Серло, и я постараюсь уговорить Галфрида. Кого еще я мог взять с собой, кроме этих четырех? Пятерых человек было маловато для осуществления моего замысла, и я еще не был уверен, что наш набег будет удачным. Конечно, мы возьмем с собой Рунстана, чтобы он показал нам дорогу через болота и леса, но я не мог доверять ему и не сомневался, что он предаст нас своим соотечественникам при первой же возможности.

Это предприятие было более опасным и безрассудным, чем все наши прежние приключения, но я не видел другого решения. Даже если этот путь вел нас к поражению и смерти, я должен был пройти его до конца. Тем не менее, я надеялся на лучшее.

— Скажите мне, что еще я должен делать? — спросил я.

Уэйс взглянул на Эдо, и они дружно пожали плечами. Таков был их ответ.

Я уже стаскивал с себя кольчугу, взятую с поля боя при Стаффорде. Если нам нужно незаметно для противника пройти через болота и войти во вражеский лагерь, нужно будет идти как можно тише. Звон кольчуги слышен на расстоянии, и, кроме того, она слишком громоздкая и тяжелая. Если человек в кольчуге потеряет равновесие и упадет в воду, она сразу же утянет его на дно. Вместо нее я надел одну их валлийских кожаных курток с железными заклепками и затянул ремни так, чтобы она сидела на мне должным образом; потом застегнул на поясе пряжку ремня и проверил, легко ли выходит меч из ножен.

— Вы пойдете со мной? — спросил я друзей. — Я спрашиваю вас в последний раз.

Холодные глаза Уэйса встретились с моими. Эдо пристально посмотрел на меня и виртуозно выругался. Это было похоже на прощание. Наше братство, выкованное в сражениях, теперь распалось. С этой развилки наши пути разойдутся, и, скорее всего, навсегда.

И я пойду в Беферлик один.

— Наверное, я дурак еще похлеще тебя, — сказал Эдо, качая головой. — Иначе я бы даже и думать об этом не стал.

— Эдо, — в голосе Уэйса звучало предупреждение, как будто он уже чувствовал, что сейчас произойдет.

— Он не может встретиться с врагом в одиночку. Отпустить его вот так будет то же самое, что убить собственными руками.

— Пусть умирает, если хочет. Какой смысл расставаться с жизнью, если дело заранее обречено на провал?

— Потому что это честное дело. Если мы не сделаем совсем ничего и дадим лорду Роберту умереть, то навсегда будем носить клеймо клятвопреступников и врагов Господа нашего. И все только ради того, чтобы спасти собственные шкуры.

— А если мы вернемся с живыми Мале, — добавил я, — мы будем знать, что смогли бросить вызов Этлингу и датчанам, чтобы выполнить свой долг даже с риском для жизни. Мы можем сделать то, что другие почитают невозможным.

— Если мы вернемся… — пробормотал Уэйс, и этой короткой фразы, даже одного слова было достаточно, чтобы понять: он снова на моей стороне. Мы.

Некоторые мужчины готовы сражаться за золото и серебро, другие за земли и женщин или за свой долг перед сеньором и королем. Но они солгут, если скажут, что жаждут только этого и ничего больше. Ибо, как я давно уже понял, ничто из этого не стоит так дорого, как воинская слава. Все влияние и власть этого мира произрастают в конечном счете не из богатства, а из славы, и мужчина, не сумевший отстоять свою честь, превращается в ничто, в мишень для презрения и насмешек. Только ради славы человек готов рискнуть своей жизнью, и так будет всегда.

— У меня два бойца, — сказал Эдо, — после Нориджа у них свой счет с датчанами, и они не упустят случая пустить кровь этим упырям.

— Я тоже беру двух рыцарей, — со вздохом согласился Уэйс.

Несмотря на его слова, я все еще читал сомнение в его глазах.

— Они пойдут с нами, если я попрошу. И не надо на меня так смотреть.

— Только если они готовы, — предупредил я. — Никто не должен идти против своей воли.

Как бы то ни было, все согласились, никто не желал отказываться от своих сеньоров, которым они обещали верную службу. Вместе с Эддой, Серло и Понсом наш отряд увеличился до десяти человек. Галфрид идти не захотел, и я не пытался давить на него, зная, что он наименее опытный боец из всех нас; взамен я возложил на него ответственность за троих ребят из Эрнфорда и просил присматривать за ними в стене щитов, если дело дойдет до сражения.

Час был поздний, но я знал, что нам нельзя терять ни минуты, и потому мы стали готовиться, чтобы как можно быстрее покинуть лагерь. Я поспешил на поиски отца Эрхембальда, чтобы он в последний раз отпустил мне грехи, когда от соседнего костра внезапно раздался крик боли.

Пузатый воин, о котором я уже успел забыть, вскочил на ноги быстрее, чем я мог ожидать от такой туши. Он потер лопатку, огляделся, и его взгляд уперся в Кевлина, Дэйрика и Одгара. Все еще хихикая, они разбежались в разные стороны, а толстяк шел к нашему костру с пылающими от ярости глазами. Я сразу узнал эту пухлую физиономию, потому что она принадлежала Беренгару ФитцВарину.

Увидев меня, он остановился и уставился, как на привидение.

— Танкред? — спросил он, глядя растерянно и недоверчиво. — Все говорили, что ты был убит валлийцами. Тебя считали мертвым.

— Они ошибались, — ответил я, не собираясь вдаваться в детали. — А что ты здесь делаешь, Беренгар?

— Один из этих гаденышей ударил меня.

Я перебил его:

— Я не об этом. Почему ты здесь, в Нортумбрии?

— ФитцОсборн прислал меня сюда с четырьмя сотнями рыцарей, — гордо заявил он, пытаясь вернуть самообладание, потому что вокруг нас уже стали собираться любопытные. — Как только валлийцы бежали за Вал, он сам отправился на юг, чтобы заняться восстаниями в Девоншире и Сомерсете. Часть людей он послал в Честер, где мятежники сражались против графа Гуго и епископа Одо. А я пошел на север. Не ожидал, что встречу тебя здесь.

Он бы и не встретил, если бы я не замешкался.

— Ну, можешь благодарить Бога, что тебе больше не придется видеть здесь мое лицо, — сообщил я.

Он нахмурился и обвел взглядом Эдо, Уэйса и всех наших людей, полностью собранных и готовых выступить.

— Куда это ты собрался? Твой лорд снова сбежал? Не хочешь драться?

Я не собирался поддаваться на насмешки Беренгара, не в этот раз.

— Наш лорд и его семья находятся в плену у Этлинга и короля Свена в Беферлике, — сказал я. — Я иду, чтобы вернуть их.

Должно быть, он подумал, что я шучу, потому что хихикнул, но видя наши торжественные лица, остановился.

— Вы же не серьезно?

Я не собирался убеждать его, потому что в любом случае можно было рассчитывать лишь на новый шквал презрения, вряд ли от Беренгара можно было ожидать чего-либо иного.

— Для этого дела мне нужны лучшие люди, — продолжал я. — Я видел, как ты дрался под Мехайном, видел, как ты захватил знамя короля Риваллона.

Это было не совсем верно, потому что в бою я потерял его из виду, и пропустил момент, когда он убил вражеского знаменосца. Тем не менее, я надеялся, что он проглотит мою лесть.

Как я и ожидал, мне не потребовалось задавать свой вопрос, ибо он сразу понял, к чему я клоню.

— И ты думаешь, после всех оскорблений, после всех обид, что ты нанес мне, я последую за тобой?

Он плюнул на землю у моих ног и отступил на шаг. Похоже, моим надеждам не суждено было сбыться.

— Ты тоже однажды пытался убить меня, — напомнил я, не желая, чтобы он взваливал всю вину на мои плечи. — Я не забыл, но буду рад простить тебя и положить конец нашей вражде, если ты готов сделать то же самое.

Как ни противно мне было это делать, но я протянул ему руку в качестве подтверждения моей доброй воли. Он с подозрением посмотрел на мою ладонь.

— Издеваешься? — спросил он. — Я не знаю, что ты задумал, но ты издеваешься. Я не попадусь в твою ловушку.

Он пошел прочь, потирая плечо. Впрочем, ничего другого я от него и не ожидал. И все же какая-то часть меня надеялась, что мы могли бы, по крайней мере, разрешить наши разногласия, даже если он не мог заставить себя предложить мне в помощь свой меч.

— Старый друг? — спросил Эрхембальд, с интересом наблюдавший за всей сценой.

— Вряд ли.

Я был не в настроении пускаться в объяснения, но священник и не настаивал.

— Десять человек против тысячи, — сказал он. — Танкред, ты же понимаешь, что не обязан это делать. Нет стыда в том, чтобы изменить свое решение, пока не поздно.

За прошедший год мы стали хорошими друзьями с отцом Эрхембальдом, и было ясно, что он беспокоится за меня.

— Я дал клятву Роберту на святых мощах перед лицом Господа нашего, — ответил я. — Я буду проклят, если нарушу эту клятву. Ты сам это знаешь.

Он вздохнул.

— Бог видит, какая это непосильная задача. Он не накажет тебя за отказ. Он милостив, и простит тебя.

— Я сам себя не прощу, если оставлю Роберта с отцом и сестрой на смерть.

Печаль наполнила его глаза, хотя он и опустил голову, чтобы не выказывать ее.

— Тогда делай, что должен.

— Бог защитить нас, — сказал я с надеждой. — Мы вернемся.

Эрхембальд кивнул и сжал мою руку. Вместе мы помолились за наше спасение и семью Мале, а потом он выслушал мою исповедь и отпустил грехи.

— Я желаю вам удачи, — напутствовал он меня. — Бог с тобой.

После прощания я сразу сел в седло, и мы выехали, оставив позади оранжевые точки костров и погрузившись в ночной сумрак.

Итак, мы выступили в путь. К Беферлику и всему тому, что судьба уготовила нам.

* * *

От Эофервика Рунстан повел нас к югу, следуя течению реки. Вскоре мы подошли к мелкому перекату, где русло было твердым, а течение не слишком быстрым. После недолгих уговоров мы перевели лошадей на другой берег и оттуда свернули на восток; потом всю ночь ехали без остановки в полном молчании, пока не увидели первые проблески зари над низкими лесистыми холмами.

Днем мы отдыхали. Под прикрытием коричнево-золотой листвы, мы спали и по очереди дежурили, чтобы следить за местностью и нашим пленником. Как только стемнело, выехали снова и почти сразу начали спускаться с холмов на заболоченную равнину Хелдернесса. Стояла ясная лунная ночь, и было намного холоднее, чем в лагере под Эофервиком. Над низменными пастбищами вскоре поднялся густой туман, и я счел это хорошим знаком, потому что мы могли ехать вперед без страха быть замеченными. Вскоре вдали появились темные очертания Беферлика: скопления приземистых хижин, мастерских, пивных и залов на низком и узком мысу сухой земли, клином выступавшим из болот, с упиравшейся в небо высокой башней колокольни, под которой теснились дормиторий[34] и другие здания монастыря. Где-то там находился Роберт с семьей, а так же мой враг Эдгар.

Под восточной стеной города полоса твердой земли поднималась из реки и болот, и здесь на берегу лежало пять небольших судов. С трех остальных сторон по земляному валу бежал надежный частокол, а глубокий ров под ним был утыкан острыми кольями. Вне этих стен, недалеко от дороги, ведущей к воротам, скопление оранжевых точек указывало, где враг разбил свой лагерь. Очень часто армии стремились скрыть свою настоящую численность, для чего разжигали больше костров по периметру лагеря, но даже учитывая это обстоятельство, я заметил, что гарнизон не так велик, как объявил нам Рунстан. Либо враг ушел, что было странно, если учесть, сколько усилий было потрачено на укрепление этого места, либо он солгал. Тогда что еще в его истории могло быть ложью?

— А вот это хорошая новость, — заметил Эдо. — По крайней мере, нам не придется драться сразу с тысячей.

— Я бы предпочел все-таки знать, сколько их, прежде чем меня прикончат, — пробормотал Уэйс.

Теперь, когда мы увидели, с какой силой столкнулись, у него появились новые сомнения в нашей затее.

Возможно, то была уловка, чтобы заманить короля Гийома на штурм города, и на самом деле за стенами монастыря скрывалось еще несколько сотен воинов.

Разделяя тревогу Уэйса, я повернулся к англичанину.

— Ты сказал, что в Беферлике тысяча человек. Где остальные?

— Некоторые из датчан предпочитают спать на своих кораблях, а не в лагере, — пробормотал Рунстан. — И еще они отвели четвертую часть своих сил примерно на милю в болота, чтобы охранять город от нападения со стороны северных холмов.

Или чтобы устроить засаду в тылу неосторожного противника, и приколоть его своими копьями к стенам Беферлика. Стало быть, в самом городе и в лагере за его стенами сейчас было, вероятно, семь или восемь сотен человек.

— Теперь ты будешь говорить нам все, — сказал я, тряся его за шиворот. — Все! Ты понял?

Он кивнул, но я уже чувствовал, что мои угрозы не внушают должного страха. Он больше не дрожал и не боялся; он знал, что нужен нам живым, а не мертвым.

Мы обошли город, чтобы приблизиться к нему с юга. Лошадей решили оставить в заброшенном сарае или амбаре, судя по его ветхому виду, здесь давно никто не появлялся. Идеальное укрытие без риска столкнуться с врагом и отличным видом на город и реку. Эдда предложил посторожить лошадей и ждать нашего возвращения, что, судя по тревоге в его глазах, было лучшим решением. Он честно служил мне, и в последние недели сделал для меня больше, чем должен был. Я был не в праве просить его рисковать жизнью.

— Если мы не вернемся на рассвете и не дадим о себе знать, уходи отсюда, — приказал я ему. — Забудь о нас, постарайся вернуться к нашим в Эофервик.

Он торжественно кивнул. Я еще не знал, как мы сможем проникнуть в Беферлик, а тем более в тюрьму. С Божьей помощью, решение придет к нам в нужный момент, по крайней мере мы на это надеялись.

Дальше мы вдевятером шли друг за другом по вязкому болоту. То есть, вдесятером, считая нашего проводника. Мы медленно пробирались сквозь туман: хлюпали через узкие протоки, переходили вброд рукава реки, выбирая путь через заросли камыша и высокой травы вокруг промоин, где земля раскисла от непрерывных дождей; наклонялись как можно ниже к земле, прикрывая доспехи плащами, чтобы полностью слиться с окружающей тьмой. Без сомнения, на стенах дежурили сторожа, как и на колокольне, откуда открывался вид на многие мили вокруг. Стремясь сохранить тишину ночи, мы старались не плеснуть невзначай водой, не спугнуть спящих в камышах птиц. Малейший шум, и в городе поднимут тревогу. Раз или два я думал, в какой именно момент Рунстан попытается предать нас. Нет, не сейчас, пока у нас еще есть шанс сбежать. Возможно, он ждет подходящего момента, когда мы окажемся немного ближе.

Я неуклонно следовал в паре шагов за ним, держа на всякий случай ладонь на рукояти ножа. Если он попытается закричать, я успею вонзить нож ему в спину. Тем не менее, сейчас, похоже, он держал свое слово: не торопился вперед и, как мне казалось, не пытался вести нас по ложному пути. В то же время он не подводил нас слишком близко к земляному валу, очертания которого просматривались сквозь туман, так же, как и корпуса всех пяти вражеских кораблей. Теперь я видел, что это грузовые суда, годные как для реки, так и для открытого моря: с широкой палубой и высокими ботами. Но в четверти мили от них были пришвартованы еще два корабля, которые я не заметил раньше. Более длинные и изящные, они должны были насчитывать по двадцать пять или даже тридцать скамей для гребцов, и высоко сидели над водой. Боевые корабли.

Я сделал знал людям за мной остановиться.

— Подожди, — сказал я Рунстану вполголоса и указал в сторону кораблей. — Чьи они?

— Ближний принадлежит королю Свену. А второй — «Норфгар», личный корабль короля Эдгара.

Норфгар. Копье Севера. Без сомнения, это имя было выбрано, чтобы польстить семьям Нортумбрии, от поддержки которых он сильно зависел.

Эти корабли и люди в них могли сыграть немаловажную роль в плане, который начал формироваться в моей голове. На клочке сухой земли шагах в десяти от кораблей горел большой костер, вокруг которого грели руки несколько мужчин; очевидно, то были горемыки, которым выпало нести дежурство в эту холодную ночь. Нам повезло, что их было так мало, но с другой стороны, разве противник ожидал внезапного нападения со стороны болот?

— Давай-ка ее сюда, — попросил я Серло, указывая на его кожаную флягу: только он один захватил с собой выпивку.

Он нахмурился, но отдал.

— Это всего лишь пиво, милорд, — сказал он, возможно, ожидая, что я собираюсь взбодрить себя перед боем чем-то более крепким.

На самом деле я редко пил перед сражением: ненадолго наделяя мужеством, вино притупляет разум человека, замедляет его движения и лишает уверенности в ногах, делает его менее ловким и в ближнем бою и с копьем.

Я объяснил им свой замысел. Серло и Понс остались сторожить пленника, а Уэйс и Эдо со своими рыцарями должны были прокрасться на узкую полоску грязи между кораблями и ждать моего сигнала.

Как только они скрылись в темноте я начал тихо считать до ста, затем обратно до единицы, а потом сам направился в сторону костра. С такого дальнего расстояния я не мог определить, были ли то люди Этлинга или короля Свена, но так или иначе, я надеялся, что смогу обмануть их. С моими нестриженными и всклокоченными волосами я имел все шансы сойти за англичанина, в то время как серебряные кольца на руках могли замаскировать меня под датчанина и заставить караульных предположить, что я одни из них. Правда, вся эта маскировка работала только до тех пор, пока я не открою рот, потом последует неизбежное разоблачение. Я ничего не мог сказать по-датски, и хотя выучил довольно много английских слов и фраз, в нужный момент они странным образом терялись в памяти. И если меня не предадут мои знания, то обязательно выдаст акцент. И все же я надеялся справиться со своей задачей: отвлечь охранников и заманить их подальше от костра.

Вскоре я был уже достаточно близко, чтобы расслышать их голоса, хотя они говорили слишком тихо, чтобы я смог разобрать слова. Не пытаясь скрыться, я тащился по грязи вдоль кромки воды, сжимая в руке флягу с пивом, и мыча глупую мелодию, одновременно молясь про себя, чтобы эта уловка сработала, иначе я в ближайшее время мог стать покойником.

Очень скоро один из охранников отвернулся от костра и обратился ко мне, его слова раскололи тишину ночи:

— Hvem er du?[35]

Кто ты? Насколько я мог понять, это были англичане. Это везение значительно облегчало мою задачу.

Я не ответил, но с колотящимся в груди сердцем начал петь еще громче, приседая на обе ноги, что, как я очень надеялся, могло быть принято за походку пьяницы. Увлекшись опасным лицедейством, я не заметил, куда ступаю, и поставил ногу на осыпающуюся кромку песка над одной из многочисленных канав, которые пересекали это болото. Потеряв опору под ногами, я взмахнул руками и с громким плеском свалился в ледяную воду.

Задыхающийся и проклинающий про себя все на свете, я кое-как поднялся и выполз на более твердую почву, чтобы обнаружить, что все англичане дружно таращатся на меня и громко смеются. Похоже, я имел успех и полностью завладел вниманием публики. В насквозь пропитанной водой и грязью тунике и штанах, с пятнами ила на куртке, я гордо выпрямился и вскинул к небесам кулак, словно в знак благодарности за их приветствие. Можно было подумать, что моей единственной целью было развлечь этих олухов. Подняв флягу, я откупорил ее и поднес к губам, давая струе пива хлынуть мне в рот и дальше течь по подбородку, пока не зашелся в громком кашле. Я наклонился над землей, икая и хрипя, делая вид, что извергаю обратно все выпитое.

Наконец их веселье уступило место легкому беспокойству. Как я и рассчитывал, они оставили свой пост, чтобы прийти мне на помощь, спрашивая, кто я такой и что делаю так далеко от города и лагеря. Это было сигналом для Эдо с Уэйсом и их людей. Я надеялся, что смогу отвлечь англичан достаточно надолго, чтобы мои ребята успели сделать свою работу. От места, где я стоял, до кораблей было едва сто шагов; если они ненароком зашумят, или кто-то из охранников заметит, что происходит, наша диверсия провалится, даже не начавшись.

Когда англичане приблизились, я упал на колени, изображая кашель и старательно оплевывая землю передо мной. Это не помешало мне заметить, что вооружены они только саксами, а защищены лишь кожаными туниками и плащами. Все они были молоды, примерно того же возраста, что и Рунстан, любопытные и не очень умные. Конечно, это не были настоящие воины, иначе им не пришло бы в голову покинуть свой пост и оставить корабли без охраны.

— Вы в порядке, господин? — спросил один из них, очевидно, по кольцам на моих руках и мечу на поясе определив, что я важная птица. — Что вы здесь делаете?

Я сделал вид, что не слышу его, но закашлял еще громче и со стоном рухнул на бок, сжимая одной рукой живот, а другой флягу Серло: он огорчится, если я ее потеряю. Надо сказать, что дрожал я по-настоящему.

— Может, он заблудился, — сказал второй, все еще хихикая и наклоняясь ко мне ближе.

Их лица были скрыты тенью, и через полуприкрытые веки я не мог разглядеть их черты.

— Что с ним делать-то?

— Если мы бросим его, он, скорее всего, забредет в реку и утонет, — предположил первый. — Ну-ка, Вульф, помоги мне поднять его.

Я старательно изобразил хромоту, так что им обоим пришлось подпереть меня с двух сторон, чтобы удержать в вертикальном положении.

— Иисусе, какой он тяжелый, — сказал, отдуваясь Вульф, коренастый парень с длинными руками. — Как мы сможем дотащить этого кабана до дороги к лагерю?

Пока они обдумывали этот вопрос, я решил, что мне пора сделать второй глоток. Пока я возился с пробкой, Вульф попытался выхватить флягу у меня из рук. Громко крякнув, я отдернул ее назад так неожиданно, что его ноги заскользили по грязи, он потерял равновесие и к громкой радости своих друзей свалился в тот же поток, из которого только что вылез я.

Бог был на нашей стороне, потому что все они стояли спиной к реке, когда из костра были вынуты горящие поленья и факелы устремились к кораблям, где Эдо, Уэйс и их люди должны были закинуть огонь на нижние палубы, потому что именно там обычно хранятся весла и запасная парусина. Если им повезло и они успели обнаружить запасы пакли и просмоленные канаты, которыми конопатили щели в обшивке кораблей, то пламя разгорится еще быстрее. В любом случае, это не займет много времени.

В действительности все произошло даже стремительнее, чем я ожидал. Пока Вульф вылезал из канавы и стряхивал с мокрой одежды гниющие листья и глину, я заметил первые струйки дыма, поднимающиеся в ночное небо, такие тонкие, что, наверное, были невидимы для тех, кто не ожидал пожара; но с каждым ударом сердца они становились все гуще и темнее, сплетаясь друг с другом, извиваясь, как пять пальцев одной руки.

Именно тогда один из англичан, крепкий парень с близко сидящими у переносицы глазами, сказал:

— Это дым?

Когда его товарищи отвернулись посмотреть, что происходит, я одним махом выхватил меч и нож, подсек лезвием колени одного из стражников, рассекая мышцы и сухожилия, а затем, пока он падал на землю, успел вонзить нож в живот другому. Оставшиеся трое были так поражены, что вряд ли успели издать хоть звук, не говоря уже о том, чтобы обнажить свои саксы, и не пытались сопротивляться, когда я погрузил короткое лезвие под ребра третьему и ударил рукоятью меча в лоб четвертого, отправив его в ту же самую канаву. Оставался один Вульф, которому не хватило смелости, отстаивать свою честь. С искаженным от страха лицом, он попытался бежать, но споткнулся, упал на четвереньки и не успел выпрямиться, когда я опустил весь вес моего оружия на его беззащитный затылок.

Мой первый англичанин зажимал рану под коленом, вопя от боли. Стоя над ним, я коротко взглянул ему глаза, увидел в них страх и быстро вонзил острие меча ему в горло, чтобы прервать крики.

Снова наступила тишина, нарушаемая только негодующим кряканьем пары уток, чей сон был нарушен шумом короткой схватки. Я ждал, стараясь дышать как можно тише, прислушиваясь, не донесутся ли со стены крики часовых, заметивших что-то неладное около кораблей. Все было тихо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Как и предполагалось, результаты наших трудов вскоре были замечены и часовые на стенах подняли тревогу. Конечно, эти пять кораблей сами по себе не были так уж важны, но датчане были известны тем, что любили свои лодки так же сильно, как мы, норманны, боевых лошадей. Оставалось посмотреть, какие результаты даст наша стратегия.

Я не остался разочарован. Собравшись вместе, все девять французов и один англичанин, мы наблюдали, как десятки датчан бегут по грязи к горящим судам, отчаянно пытаются потушить извивающиеся, скручивающиеся колонны пламени и наконец понимают, что все их усилия напрасны. Над воротами взревели боевые рога, на колокольнях нестройно затрезвонили колокола. Вскоре появились копьеносцы, стремившиеся защитить стены города, очевидно решив, что нападение на корабли служит несомненным признаком начала атаки. Их шлемы и наконечники копий сверкали в свете пожара, когда они поворачивались к охваченному пламенем берегу или всматривались в поля и холмы на западе. В это время мы под прикрытием тумана пробирались к Беферлику.

К тому моменту, когда мы достигли складов и рыбацких лачуг, которые стеной выстроились вдоль края болот, пламя разгорелось так сильно, что сквозь него можно было разглядеть черные скелеты кораблей. Воздух был наполнен испуганными криками, призывами к оружию, лаем собак, весь город кишел мечущимися в тревоге людьми. Ярлы и таны выкрикивали приказы, пытаясь выстроить боевые порядки под своими значками и знаменами, впрочем, пока безуспешно. Из домов выбегали полуодетые мужчины с факелами, копьями, саксами, топорами на длинных ручках; другие уже успели облачиться в кольчуги или кожаные куртки; все они разбегались в разных направлениях, и в этом беспорядке нам удалось проскользнуть почти незамеченными в густую тень между домами, окружавшими соборную площадь и залы местной знати. Конечно, посреди такой толпы спешащих людей невозможно было скрыться совсем, и пару раз я замечал подозрительные взгляды пробегавших мимо, но никого не заинтересовало, кто мы такие, и что здесь делаем. Люди, как правило, видят только то, что хотят, и сейчас их мысли были направлены совсем в другую сторону. Они высматривали норманнскую армию численностью в сотни, а может быть, даже в тысячи человек, и не обращали внимания на десять мужчин, одетых и вооруженных, как они сами. Взяв пример с меня, мои люди отказались от своих кольчуг и высоких прямоугольных щитов в пользу небольших круглых, легких и не таких громоздких. В кожаных куртках все мы двигались быстро и ловко.

На самом деле мы могли сойти за кого угодно. Скорее всего, датчане предполагали, что мы люди Эдгара, в то время как англичане могли принять нас за наемников короля Свена: за фламандских или фризских авантюристов и пиратов, присоединившихся к его флоту. Эта мысль почти заставила меня улыбнуться. Почти, но не совсем. Я слишком хорошо помнил, какой опасности мы подвергаемся, и насколько зависит от удачи наша надежда на спасение.

— Куда идти? — спросил я Рунстана, когда горящие корабли и толпы людей, спешивших к берегу, остались далеко позади. Не убирая ладоней с рукоятей мечей, мы спрятались за длинным сараем, насквозь провонявшим рыбой. Отсюда я хорошо видел главную улицу, ведущую в город: в монастырь и к большим залам, которые стояли на насыпи ближе к западной стороне. Я так же заметил, что несколько домов были снесены, вероятно, для укрепления частокола.

— Я не знаю, господин, — ответил англичанин.

Я пристально посмотрел на него.

— Не знаешь?

Мы тащили его за собой всю дорогу, потому что он знал город, и я рассчитывал, что он укажет нам место, где заперты Роберт и остальные заложники.

— Не совсем, — поспешно поправился он, вовремя сообразив, что его жизнь зависит от пользы, которую он может принести нам. — Ставка королей находится в монастыре. Ваши друзья должны быть там, но я не могу сказать, в каком из домов.

Монастырь был довольно большим, и я не собирался потратить всю ночь на поиски, когда враги подстерегали нас за каждым углом, и один неверный шаг мог привести к гибели. Тем не менее, малая часть знания была все-таки лучше, чем совсем ничего. Тем более, что это предположение выглядело вполне правдоподобно.

— Лучше бы тебе быть поувереннее, — предупредил я англичанина. — Если я узнаю, что ты солгал, обеспечу тебе мучительную смерть.

Он кивнул с пониманием, но не изменил своих слов. Я мог только надеяться, что он не вел нас в ловушку.

Мы уже собирались идти вперед, когда я услышал совсем недалеко громкие голоса и дал сигнал к отступлению в тень между сараями и утиному ручейку позади них. Мы спрятались как раз вовремя, потому что из переулка показались две колонны всадников, каждая человек по сорок под двумя знаменами. Первое было раскрашено желтыми и пурпурными полосами, в которых я признал цвета Нортумбрии, а на втором летел белый ворон, сжимающий в когтях крест. Под ними во главе колонны, скакали два человека. Одного я не знал, хотя судя по его надменному виду, поблескивающему золотом мечу и щиту, меховой отделке плаща на плечах, то был никто иной, как датский король Свен, о котором я столько слышал за последние полтора года. Несмотря на свои седины, он был известен, как яростный боец, стойкий в бою и полностью лишенный христианского милосердия, хоть и исповедовал веру Господа нашего.

Второго всадника я узнал в тот же миг. Его лицо было почти скрыто шлемом с блестящими пластинами на щеках и позолоченным наносником, но я сразу понял, что это был он. Будучи на голову выше почти всех своих людей, он обладал властными и уверенными манерами. Он уже приобрел вид бывалого бойца, хотя, если верить слухам, был всего восемнадцати лет отроду. Неопрятные соломенного цвета волосы выбивались из-под шлема и падали на плечи. Племянник старого короля Эдуарда, он был последним представителем древнего английского королевского Дома. Но вся благородная кровь давно иссякла в жилах этого гнусного клятвопреступника и убийцы. Всего через несколько недель после Гастингса он принес торжественную клятву на верность королю Гийому и был с честью и достоинством принят при дворе, но только для того, чтобы две зимы назад показать свою истинную сущность, когда он бежал и поднял восстание на Севере.

Эдгар, которого они называли «добрый, благородный, достойный трона». Тот, которого нортумбрийцы называли своим королем. Тот, которого я жаждал убить больше всех остальных.

Я впервые увидел его после того дня в Эофервике полтора года назад, и сейчас ненавидел его даже сильнее, чем тогда. Я ненавидел его за все, что он сделал, за весь причиненный вред, все отнятые жизни. Из-за него погибло так много людей: мой прежний господин, мои братья по оружию. И Освинн.

— Танкред, — прошипел Эдо.

Он схватил меня за руку и дернул назад с такой силой, что я чуть не потерял равновесие.

— Хочешь, чтобы нас всех убили?

Сам не сознавая того, я почти выполз из спасительной тени за сараем. К счастью, Эдгар, Свен и их хускерлы были уже в тридцати шагах от нас, иначе они, конечно же, заметили бы меня. Мои пальцы прилипли к рукояти меча, а сердце колотилось так громко, что казалось чудом, что его не слышит весь город. Со лба на глаза стекал пот.

— Это был Эдгар, — прохрипел я, потом заморгал и провел рукавом по лицу, пытаясь протереть глаза. — Со своими телохранителями. Я его видел.

— И они тоже нас увидят, если мы не будем осторожны. Или ты собираешься сражаться с ними в одиночку?

Конечно, он был прав. Уже не в первый раз моя месть должна будет подождать.

— У нас еще будет шанс, — утешил меня Эдо. — Но не сейчас.

Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться; мы ждали, когда улица очистится, можно будет выйти из укрытия. Понс держал нож у шеи Рунстана, готовый перерезать ему горло при первом же чихе; к счастью англичанин был не дурак и покорно помалкивал.

Наконец я почти не мог расслышать стука копыт по твердой земле, стало быть, отряд удалился на приличное расстояние. Я выглянул из-за угла сарая и увидел вдали на спуске всадников, направляющихся в сторону пожара. С такого расстояния Эдгара было уже не разглядеть, и я не мог определить, едет ли он с ними или свернул в сторону.

— Вперед, — сказал я, когда решил, что нам больше ничего не угрожает.

Горящие корабли на некоторое время отвлекут врага, но как только они поймут, что на холмах и в болотах нет французской армии, они сразу вернутся. У нас было мало времени.

Мы нашли ворота монастыря распахнутыми и без охраны; меня поразила эта небрежность врага, но не желая отвлекаться на размышления, я просто принял эту удачу, как знак Божьего благоволения. Конечно, Эдгар и Свен ожидали угрозы извне и не думали, что враг может напасть на них прямо в сердце их собственной цитадели; так что охрана могла получить приказ перейти от ворот в другое место.

Здесь стояла странная тишина; некому было поинтересоваться нашими именами и нашим делом. Толстые каменные стены возвышались над нами, напоминая мне то место недалеко от Динана, больше похожее на крепость, чем на Дом Божий, где я провел свое детство. Снаружи тревожными голосами перекликались мужчины, раздавался стук копыт и топот сапог, когда они пробегали мимо. Я насчитал во дворе пятнадцать палаток, разбитых ближе к колодцу и примыкающему к стене дормиторию. Горели костры, хотя уже некому было за ними следить. Не было так же никаких признаков присутствия монахов, и я спросил Рунстана, что же с ними случилось.

— Когда датчане захватили город, некоторые из язычников разграбили монастырь. Они убили настоятеля и монахов и вынесли все ценное имущество из храма, прежде чем были приняты охранные меры. Когда король Свен выявил виновных, он приказал отрубить им правую руку и отрезать носы, а их главаря повесил в назидание нечестивым.

И все же если Свен собирался продемонстрировать свое благочестие, ему не следовало занимать монастырь и использовать его в своих целях. Теперь же на монастырском кладбище паслись волы, а козы истребляли аптекарский огород. У костров валялись пустые кожаные фляги и деревянные чашки, весь двор был загажен конским навозом, а под церковной стеной были вырыты отхожие ямы, оскверняющие святую землю. Я подивился, как Эдгар со своими последователями, которые все были христианами, мог заключить союз с таким алчным и непостоянным в своем благочестии народом, как датчане.

Но похоже, этот Дом Божий уже не в первый раз пострадал от рук язычников. Большинство зданий выглядели так, словно были отремонтированы и восстановлены по крайней мере однажды; некоторые стены были сложены из камня, но большая часть строений оставалась по-старомодному деревянной или даже из обмазанного глиной плетня под соломенными крышами, более подобающими крестьянской лачуге. Ничего похожего на арки и колонны, поддерживающие галереи над двором, а только три длинных зала вокруг неровной площадки двора и замыкающий их в прямоугольник каменный неф церкви. И большой тис посреди двора.

В глубине за деревом мягко мерцал свет фонаря. Значит, здесь кто-то остался для охраны залов. Может быть, я зря сомневался в Рунстане. Скоро мы должны были узнать. Двигаясь как можно быстрее и тише, стараясь держаться в тени, мы подошли ближе. Я еще не мог точно определить, сколько их. По количеству голосов, догадался, что не больше десяти, многовато для быстрой и тихой схватки. Скорее всего, то были датчане, так как я не узнал их речь.

Внезапно раздался лай: хриплый и достаточно громкий, чтобы переполошить всех в монастыре.

— Прячьтесь! — приказал я, но было слишком поздно, потому что нас уже обнаружили. Сначала одна, потом вторая и третья гончие бросились к нам от одного из залов: большие, с длинными мордами и блестящими острыми зубами. За ними внимательно следили их хозяева, восемь хускерлов в кольчугах и шлемах, с обитыми бляшками щитами, на которых красовался все тот же ворон с крестом. Они свистели, отзывая собак, и выкрикивали непонятные для меня слова.

Я поднял руки, чтобы показать, что мы не замышляем ничего дурного, и надеясь, что они поймут смысл этого жеста, в то же время лихорадочно пытаясь придумать причину нашего присутствия здесь. Вдевятером против восьми, мы имели небольшое численное преимущество, но вооружены они были гораздо лучше нас, и я знал, какими страшными противниками могут быть датчане.

— Придержите ваших собак, — сквозь рычание и лай крикнул я на английском языке, надеясь, что они понимают этот язык. — Я Госелин из Сант-Омера во Фландрии, наемник, моряк и преданный слуга Эдгара Этлинга, союзника вашего короля Свена. Я привел свой корабль «Верный» с той стороны Немецкого моря, — я решил добавить правдоподобия моей истории, назвав первое пришедшее на ум имя.

Их командир выступил вперед. Настоящий великан с топором за спиной и мечом на поясе. Его лицо было наполовину скрыто густой и хорошо расчесанной бородой, которая сразу выдавала в нем датчанина. Известные по всему христианскому миру своим варварством, эти люди словно боялись показать свое истинное лицо.

— Я вас не знаю и не слышал о таком корабле, — заявил он.

Его язык слегка заплетался, как будто он был навеселе.

— Чего надо?

Зря я выдумал имя судна, подумал я. Если они были хускерлами Свена, то обязаны были знать все корабли в Беферлике и их экипажи.

Я все еще размышлял над правдоподобной версией, когда вмешался Эдо:

— Этлинг послал нас поговорить с пленными.

Возможно, упоминание о пленных было рискованным блефом, так как мы еще не знали, должны ли они находиться именно здесь. Но уж лучше такой ответ, чем вообще никакого.

— Эдгар сам послал тебя? — спросил датчанин с сомнением осмотрев сначала меня, потом Эдо.

Его правый глаз подергивался, возможно, это показалось бы смешным, если бы не страхолюдная внешность нашего противника.

— О чем вы собираетесь с ними говорить?

Тревожный звон колоколов прекратился, хотя за стенами аббатства все еще слышались крики людей, бегущих защищать ворота и палисад от воображаемого врага. В таких обстоятельствах подозрительность хускерла выглядела вполне обоснованной. Он был не так глуп, как нам бы хотелось.

— Думаешь, мы будем отчитываться перед тобой? — возразил Эдо.

Он был самым высоким из нас, но, выпрямившись во весь рост, оказался все-таки ниже датчанина.

Три собаки, несмотря на успокаивающие руки хозяев на ошейниках, продолжали рычать, словно каким-то образом видели нашу ложь и знали, что мы опасны. Один из хускерлов прикрепил поводок к ошейнику самой крупной из собак, но зверюга была слишком сильной и так натягивала веревку, что мужчина едва мог ее удержать.

— Скаллагрим! Гунни! Алфкети! — Датчанин позвал троих, что занимались собаками, затем указал на животных и что-то сказал им на своем языке.

Он повернулся к Эдо.

— Если вы хотите увидеть заложников, то скажите, что вам от них надо и для чего пришли сюда вдесятером.

Он посмотрел на Рунстана.

— Ты англичанин? — спросил он, заметив, что тот одеждой и повадками отличается от всех нас. — Почему ты с фламандцами?

Англичанин приоткрыл было рот, и меня охватил внезапный холод при мысли, что сейчас он выдаст нас, но тут Понс, стоявший чуть позади, отвесил парню крепкий подзатыльник, заставивший того рухнуть в грязь.

— Заткнись, раб, — сказал он. — Помни свое место.

Быстро соображает, подумал я. Эта заминка дала мне время восстановить голос.

— Он принадлежит мне, — объяснил я датчанину, — и говорит только с моего разрешения.

Понс, похоже, ударил Рунстана сильнее, чем мне сначала показалось, потому англичанин теперь плакал от боли, выкрикивая оскорбления и называя нас ублюдками. Я кивнул Понсу, тот пнул парня в живот так, что тот больше не мог говорить вообще.

Казалось, датчанина наша ложь вполне убедила. Стараясь перекричать собак, которые вполне могли разбудить и мертвого в могиле, он начал:

— Скажи мне, что за дело…

Закончить он не успел, потому что в этот момент одна из собак оборвала поводок и вырвалась из рук хозяина. Почувствовав свободу, животное бросилось на рыцаря Уэйса, который не ожидал нападения и упал навзничь.

— Хардуин! — крикнул Уэйс, обнажив меч и спеша на помощь своему человеку.

В то же мгновение остальные две собаки, оскалив зубы, бросились вперед. Одна из них прыгнула на Уэйса, но он успел повернуться и встретить ее острием своего клинка. Другая вонзила зубы в лодыжку Серло, и он громко выругался, когда кровь из раны полилась по клетчатой ткани его штанов.

Трое хускерлов, выступили вперед, стремясь удержать собак и спасти их от наших мечей. Остальные же вместе со своим командиром хохотали, наслаждаясь неожиданным развлечением.

Наша уловка не могла отвлечь их надолго, так что эта свара показалась мне хорошей возможностью закончить беседу.

Стиснув зубы, я выхватил меч из ножен и изо всех сил, которые мог собрать, направил его в грудь великана, который сразу прекратил смеяться, когда в свете факелов разглядел блеск острой стали. Он успел присесть как раз вовремя, и мой клинок скользнул по его плечу, не сумев проникнуть сквозь звенья кольчуги.

— Бей их! — закричал я. — Бей!

А ведь я надеялся как-нибудь войти и выйти из этой крепости без кровопролития. Тщетная надежда, как оказалось, так что нам оставалось только драться, и драться хорошо. Пока я поднимал свой меч для нового удара, гигант выдернул из-за плеча топор на длинной ручке и, держа его обеими руками, вопя от ярости, замахнулся на меня.

Для защиты я располагал только маленьким щитом, так что мне не оставалось ничего другого, как упасть и откатиться в сторону; его лезвие просвистело в дюйме от моего уха. Но у него не было щита вообще, и значит, он не мог защититься от низкого удара. Поднимаясь на ноги я успел чиркнуть его по голени, надеясь сбить с ног или хотя бы покалечить, чтобы потом было легче добить. Но вместо плоти и костей, мой меч встретил что-то вроде стали, и я догадался, что мой противник под клетчатыми штанами носил скрытую защиту.

Датчанин ухмыльнулся моему удивлению и снова взмахнул топором, на этот раз уверенный, что сейчас покончит со мной. Однако, вместо того, чтобы отступить или вильнуть в сторону, я рванулся вперед, поднырнул под его руки и сунул нож ему в лицо. Весом своего тела я заставил его покачнуться и, воспользовавшись секундной растерянностью, погрузил тонкое лезвие в горло под подбородком. Кровь потекла по груди датчанина, по моей руке и в одно мгновение выражение его лица изменилось. Ухмылка исчезла, сменившись почти детским удивлением; он широко распахнул глаза, словно смотрел в лицо приближающейся смерти. Я повернул нож и резким движением вырвал его из раны, этого было достаточно, чтобы заставить его тяжело опуститься на землю.

Остальные противники метались по двору. Внезапность нападения сработала в нашу пользу, потому что я насчитал на ногах только четырех из них и одну собаку. Второй датчанин, такой здоровый, что вполне мог быть братом первого, бросился ко мне, вопя от ярости с горящими от жажды крови глазами. Как и его земляк, он оказался не слишком быстрым, а может быть, мне это только казалось, потому что мной овладело боевое спокойствие, странная сосредоточенность, которая приходит только в рукопашной схватке. Казалось, течение времени замедлилось; движения противника выглядели такими предсказуемыми, словно я уже видел их раньше и знал, когда и как именно он будет атаковать меня. Вот почему, когда датчанин сделал свой первый выпад, я легко ускользнул от удара, обернулся, как в танце, и оказавшись у него за спиной, от всей души пнул в задницу, уложив носом в грязь. Он перевернулся на спину, чтобы встретиться со мной, но не успел ничего предпринять, потому что я уже поставил ногу ему на грудь и протолкнул острие меча в щель под подбородником шлема.

Уже последняя из трех собак корчилась на земле, оглашая воздух ужасным воем, пока Эдо не добил ее кинжалом. Увидев, что их командир и товарищи убиты, последние трое датчан решили не тратить время на безнадежное дело и попытались сбежать. Однако, обремененные щитами и кольчугами, они не могли уйти далеко. Один из них не заметил на пути отхожую яму и споткнулся; Понс добил его на земле. Остальные двое побросали оружие и тщетно умоляли о милосердии, пока не были поражены Эдо и вторым рыцарем Уэйса, высоким широкоплечим гасконцем, имени которого я не помнил.

Я оглянулся, чтобы проверить состояние нашего отряда. Уэйс уронил меч и стоял, согнувшись, прижимая ладонь к боку. Темная и густая кровь блестела на его пальцах, лицо было искажено от боли, а у ног лежал труп человека, который, должно быть, успел нанести ему эту рану.

— Очень плохо? — спросил я его.

— Жить буду, если ты об этом, — ответил он, затаив дыхание и с гримасой на лице.

Слезы навернулись ему на глаза, когда он махнул рукой в сторону Хардуина, который лежал с истерзанным собачьими зубами лицом и шеей.

Однако, у нас не было времени его оплакивать. Остальные выглядели невредимыми, за исключением нескольких царапин и кровоподтеков, хотя Серло хромал и безбожно ругался, пока один из вассалов Эдо перетягивал ему рану на руке чуть ниже рукава кольчуги. Значит, нас осталось восемь.

Восемь, хотя должно было быть девять. Наш проводник, Рунстан, сбежал. Убрав меч и нож, я внимательно огляделся, надеясь обнаружить его среди трупов, но только потратил время зря. Его нигде не было.

— Где англичанин? — Понс и Эдо растерянно уставились на меня.

— Я думал, вы смотрите за ним, — сказал я, не в силах сдержать гнев. — Если он сбежал…

— Я убил трех датчан! — возмутился Понс, прерывая меня. — Как я мог сражаться с ними и одновременно сторожить англичанина?

Я выругался. Рунстан мог донести своим соотечественникам, очень скоро они могли появиться здесь с оружием, и тогда мы бы ни за что не выбрались из Беферлика живыми. Значит, у нас оставалось еще меньше времени, чем я рассчитывал.

Один из датских трупов дернулся. По крайней мере, я считал его трупом до этой минуты. Он лежал на спине, убедительно зажмурив глаза и раскинув в стороны руки и ноги, но, присмотревшись, я заметил маленькое облачко пара выплывающее из его полуоткрытого рта и короткое, едва заметное колебание груди. Я подошел к нему.

— А ну, вставай, — приказал я, и когда он не ответил, ударил его пяткой в пах.

Это покончило с его притворством. Воя от боли и выкрикивая ругательства на своем языке, он перевернулся на бок, прижав обе руки к ушибленному месту.

— Вставай, — повторил я и с помощью Эдо и Понса, стянул с него шлем и вздернул на ноги, чтобы посмотреть ему в глаза и плюнуть в усеянную бородавками рожу. — Где заложники? — спросил я сначала на французском, а потом на английском языках.

Сначала он сделал вид, что не понимает и забормотал что-то на датском, но моя рука потянулась к рукояти ножа, и тут он проявил сообразительность, указав в сторону самого маленького из трех залов на противоположной от церкви стороне двора, где, как правило, располагались кухни. Я поблагодарил его за помощь тем, что ткнул ножом в живот, а потом перерезал горло.

Тут же гасконец позвал меня, потрясая набором ключей на железном кольце, который он обнаружил на поясе командира хускерлов. Оставив Уэйса и Серло перевязывать раны и следить за обстановкой, я взял ключи и дал знак Эдо и Понсу следовать за мной. Мы побежали в сторону зала, где обнаружили двери распахнутыми, а помещение пустым. Свет внутри исходил от единственного фонаря, стоящего посреди большого стола рядом с несколькими кружками эля. Повсюду были сложены бочки и корзины, с крюка под потолком свисала освежеванная оленья туша, на стене висели обвязанные стеблями пучки сушеных трав, дрова и растопка были свалены кучей в углу. Один конец зала занимал широкий очаг с дымоходом, хотя огня не было. В другом конце лестница вела вниз к окованной железом двери с крепким на вид замком.

— Принеси мне фонарь, — попросил я Понса и спустился по лестнице, поочередно вставляя ключи в замок. Первые два не подошли, и начал думал, что нам придется выламывать дверь, когда третий ключ с металлическим скрежетом повернулся, и дверь распахнулась в темноту.

Понс передал фонарь Эдо, а тот мне, и я протянул руку в подвал, освещая себе путь.

— Милорд! — позвал я. — Вы здесь?

Как только эти слова слетели у меня с языка, я увидел его, щурящегося на свет фонаря, ошеломленного и как будто полусонного. Он выглядел значительно худее, чем когда я видел его в последний раз. Глаза Роберта опухли, лицо заросло щетиной, а черная туника и клетчатые штаны были изорванные и грязные.

Улыбка узнавания промелькнула на его лицо, и он ответил:

— Танкред, я думал…

— Что я умер, — закончил я за него. — Ну, не совсем.

Его руки были связаны за спиной, и я поспешил освободить их, разрезав узлы. Веревка так туго стягивала лодыжки и запястья, что я видел следы, где кожа была стерта до мяса.

— Как вы здесь оказались? — спросил он. — Пришел король со своим войском? Или вы привезли выкуп?

Мне не хватило духу признаться ему, что мы пришли одни, но в любом случае объяснения следовало отложить на потом. Чем раньше мы уйдем отсюда, тем лучше.

Поэтому я ответил вопросом на вопрос:

— Ваши отец и сестра здесь?

— Отец там, — сказал Роберт, указывая в дальний угол подвала, где из-за бочек торчали чьи-то башмаки. — Отец!

В ответ раздался низкий, протяжный стон. Пока Эдо искал старшего Мале, я помог Роберту подняться на ноги. Он мог стоять достаточно уверенно, хотя ему потребовалось немного времени, чтобы обрести равновесие.

— Его лихорадит уже несколько дней, — сказал он. — Они держали нас здесь в темноте и сырости, так что я понятия не имею, сколько времени прошло.

— А Беатрис? — спросил я. — Где она?

Роберт покачал головой.

— Они куда-то увели ее. Я не знаю, куда.

Я догадывался, что все будет не так просто. Надо было оставить того сукина сына с бородавками живым, чтобы он мог привести меня к ней.

Я бросился к двери и выдернул из замка ключ.

— Понс, отведи лорда Роберта и его отца наверх. Найди им пищу и питье, постарайся напоить виконта горячим, но будьте готовы идти, как только я вернусь.

— Куда вы? — крикнул он мне вслед, когда я был уже наверху лестницы.

— За Беатрис, — ответил я, не оборачиваясь.

Я молился Богу, чтобы она была жива.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Других дверей в кухне не было. Снаружи к залу были пристроены две кладовые, и я попытался отпереть их замки. В первой обнаружился подвал, но он был пуст; вторая была завалена тронутыми плесенью мешками с мукой, дававшими обильную пищу крысам; эти мерзкие твари бросились по углам, как только я приоткрыл дверь. Это означало, что Беатрис, скорее всего, находится в другом зале: либо в большом двухэтажном, где по моему мнению находилась трапезная и палаты настоятеля, либо в том, что формировал левое крыло и был, скорее всего общежитием. Решив, что датчане и Эдгар выбрали для себя второй зал из-за его большого очага, я направился в сторону трапезной. То было всего лишь предположение, так как у меня не было никакой возможности узнать, здесь ли она вообще, и не увезли ли ее в другую часть города.

Открыв тяжелую дверь, я заглянул в темноту, жалея, что не взял ни фонаря ни факела, чтобы осветить себе путь. Когда глаза привыкли к сумраку, я разглядел длинный обеденный стол, дюжину табуретов вокруг него — некоторые лежали, опрокинутые на пол — кресло аббата в дальнем торце. Неубранная со стола пища сгнила и лежала неопрятными кучками на деревянных кругляшах, служивших монахам блюдами и тарелками, на полу валялись осколки глиняного кувшина. Должно быть, язычники ворвались в монастырь посреди трапезы.

— Беатрис! — Крикнул я. — Беатрис!

Ответа не последовало. Наверх вела деревянная лестница, я помчался по ней, прыгая через две ступени, и оказался в красиво убранной комнате с богато вышитыми гобеленами, которая сейчас, судя по большому количеству серебряных подсвечников, инкрустированной серебром посуды, кошелькам и дорогим плащам из шерсти и меха, использовалась в качестве хранилища награбленного.

Из большой комнаты дверь вела в меньшую, за дверью я услышал шорох, больше напоминающий крысиную возню.

— Беатрис? — позвал я. — Это вы?

Снова тишина, но я был уверен, что там кто-то есть. Я попытался отворить дверь, но обнаружил, что она заперта, и ни один из ключей в связке не подходит к замку. Конечно, у аббата был свой ключ к комнате, и его не хранили вместе с остальными, но сейчас он мог быть где угодно, и у меня не было времени разыскивать его.

— Отойдите от двери, — предупредил я и вынул меч.

Топор подошел бы лучше, если б я заранее догадался прихватить его с собой, но в тот момент я думал только о том, чтобы открыть проклятую дверь любыми средствами, что были под рукой. Стиснув зубы, я высоко поднял клинок и опускал его снова и снова, стараясь сокрушить дерево вокруг замка. Сначала лезвие отскакивало от дубовых досок, но после нескольких ударов дерево поддалось, полетели щепки, и в конце концов, отбросив меч в сторону, я всем телом налег на дверь плечом. В первый раз я услышал скрип, дверь содрогнулась; со второго раза она немного сдвинулась. На третий раз она уступила, полностью распахнувшись, и я, задыхаясь от усилий, ввалился в комнату.

Она была там, сидела, сжавшись в комочек на соломенном тюфяке, в дальнем углу комнаты. Ее руки и ноги были связаны, а колени подтянуты к груди; рот завязан лоскутом грязной ткани, чтобы не позволить ей говорить. Распущенные и спутанные светлые волосы, кое-где запачканные землей, падали не ее белые плечи и грудь. Они забрали у нее всю одежду, оставив только одеяло, чтобы прикрыть наготу.

В ее глазах мелькнуло облегчение, когда она поняла, что это я, а я бросился к ней, развязывая кляп и веревки, освобождая ее от пут.

— Танкред, — сказал она, задыхаясь от слез. — Неужели это ты?

Она обняла меня, а я прижал к себе это дрожащее обнаженное тело, чувствуя, как меня накрывает горячая волна любви; я сам не догадывался о силе своей привязанности к этой маленькой женщине.

— Да, — ответил я, отчасти чтобы успокоить ее, а также потому, что не смог придумать ничего другого.

Горло мое пересохло. На ее лице и руках виднелись синяки, следы избиения, и еще ссадина на лбу.

— Вам больно? Неужели они…

Я не мог закончить вопрос, но она сразу поняла, что я имел в виду.

— Нет, — поспешно сказала она. — Они этого не сделали.

Я вздохнул с облегчением, хотя уже знал, какая судьба постигнет мужчин, которые посмели поднять руку на сестру Роберта, если мне удастся найти их.

— Вы можете стоять?

Она кивнула, и пока собиралась с силами, я принес ей один из меховых плащей, который заметил в сокровищнице, и сразу накинул ей на плечи, чтобы скрыть наготу и согреть в эту холодную ночь. Это было немного, но все же лучше, чем ничего. Крупная дрожь сотрясала ее тело, хотя я не мог сказать, дрожит ли она от голода и холода или от потрясения и неожиданной радости.

Подняв с пола меч и взяв Беатрис за холодную руку, я повел ее вниз по лестнице к тису посреди двора, где собрались все мои спутники. При виде друг друга отец, сын и дочь обнялись, вне себя от радости, воссоединившись впервые после долгих недель.

Мне бы хотелось дать им больше времени побыть вместе, но Уэйс, как всегда, был настороже.

— Идемте, — хрипло сказал он, морщась от боли.

В попытке остановить кровотечение он обвязал бок полосой ткани, явно отрезанной от туники одного из хускерлов, но рана явно мешала ему.

— Нам нельзя оставаться здесь.

Он был прав. Мы направились к воротам аббатства, некоторые хромая, другие еле переставляя ноги от ран или голода. Я не забывал следить, чтобы все Мале оставались в центре нашего маленького отряда, защищенные как сзади, так и спереди. Роберт снял с одного из датских трупов портупею и щит, но выглядел плоховато для настоящего воина. И все же он был в лучшем состоянии, чем его отец Гийом, который казался изможденным, как никогда, и кашлял так сильно, что едва мог говорить. После нашей последней встречи его волосы успели совершенно поседеть, и теперь он казался по-настоящему старым и обессиленным, совсем не тем человеком, которого я когда-то знал. Не было сомнений, что значительную роль в этой перемене сыграла его болезнь, но мне казалось, за ней стоит что-то еще: некая душевная усталость, как будто это последнее испытание оказалось непосильным для его гордости. Когда он споткнулся, я предложил ему опереться на мое плечо.

— После всего, что между нами было, — его голос звучал не громче шепота, — ты снова пришел мне на помощь. Я твой должник, Танкред. Мы все твои должники.

В самом деле, хотя нынешние обстоятельства очень отличались от событий полуторагодичной давности, мне снова довелось спасать шкуру Мале. Но теперь не он был главной причиной нашего прихода в Беферлик.

— Скажите спасибо, если мы выберемся отсюда, милорд, не раньше, — ответил я, коротко выразив свои мысли, потому что нам предстояло проделать еще немалый путь до безопасного убежища.

Восточный ветер, несущий с собой сырость болот и Немецкого моря, налетал порывами, пронизывая и куртку и рубашку. Мелкий дождик начал моросить с туманных небес как раз когда мы вышли за ворота монастыря.

— Что мы будем делать в городе? — прошептал Роберт. — Как вы собираетесь выйти? Ждет ли нас кто-то за стенами?

Я покачал головой.

— Я привел всех, кого смог собрать. Больше нет никого.

Мгновение он не отводил от меня вопросительного взгляда, словно пытаясь понять, не шучу ли я, но как только понял, что я имел в виду, выражение его лица изменилось. Однако уже нельзя было ничего изменить. Единственное, что нам оставалось — постараться выбраться из города как можно быстрее, прежде, чем Рунстан соберет против нас армию англичан и датчан, а затем найти обратный путь через болота к Эдде, который ждал нас с лошадьми. И проделать все это тихо и незаметно.

Крики и призывы к оружию все еще звучали в воздухе, и потому мы пробирались узкими улочками между домами. Горящие на берегу корабли на окраине города служили нам хорошим ориентиром, указывая путь в сторону болот. Но главные улицы были заняты вооруженными людьми, и нас, несомненно, заметят, если мы решимся выйти на одну из них; тем не менее, это было необходимо, потому что спуститься к болоту можно было только перейдя широкую улицу, ведущую к рынку.

— У нас нет выбора, — сказал Эдо. — Если мы останемся здесь, нас скоро обнаружат. Придется рискнуть.

Так мы и поступили, разделившись на малые группы по двое, трое или четверо: сначала Эдо со своим рыцарем, который был ранен в руку, и старшим Мале; затем Уэйс и Роберт, потом Серло и Понс; и, наконец, я с Беатрис, гасконцем и всеми остальными. И это почти сработало. Последний из нашего отряда почти добрался до спасительной тени, когда недалеко от нас раздался громкий вопль. Я повернул голову и увидел всего в двадцати шагах Рунстана собственной персоной, нетерпеливо указывающего в нашем направлении. С ним было больше двух десятков человек, а приказы выкрикивал человек, которого я не ожидал увидеть когда-нибудь снова. Лицо с маленькими острыми глазками встретилось с моим пронзительным взглядом, и на его губах мелькнула улыбка узнавания.

Дикий Эдрик.

Ему не удалось захватить меня раньше, но эту встречу он должен был расценить как знак милости Божьей, ибо получил второй шанс.

— Бежим! — сказал я, сжимая руку Беатрис и поворачиваясь к остальным.

Эдо и Уэйс подхватили мой крик, передавая его людям впереди нас:

— Бежим!

Не чуя под собой ног, мы мчались через задние дворы, канавы и ямы, заполненные дождевой водой, перескакивая через низкие заборы, пока не оказались посреди травянистого загона для лошадей. Все было бесполезно. Половина наших людей были больны или ранены, они не могли бежать так же быстро, как остальные, да и бежать уже было некуда. Наш путь был блокирован лучниками, а со стороны домов надвигалась масса людей, потому что к погоне присоединилось еще несколько танов.

Дорога к болотам была отрезана. Мы не могли надеяться пробиться с боем через эту массу щитов без риска потерять Беатрис и ее отца. Все-таки мы оказались в ловушке и теперь глядели в лицо смерти. Сдаться означало согласиться на мучительную и медленную смерть от рук врага. Нам оставалось только одно.

— Щиты в кольцо! — в отчаянии закричал я, чувствуя, как дрожь пробежала по моему телу.

Этой команды боится каждый рыцарь, ибо она является признанием поражения, когда остальные меры бесполезны, путь к отступлению отрезан и конец уже близок. Мы сформировали узкий круг, каждый из нас перекрыл щитом край щита своего левого соратника, пока не образовалась непрерывная стена окованной железом дерева и стали, обращенная к нашим врагам раскрашенной кожей и железными шишками, приглашая их прийти и умереть. Внутри кольца за нашими спинами стояли Мале и Беатрис. Я бросил мимолетный взгляд через плечо и встретился с ее глазами, широко раскрытыми и испуганными.

— Мне очень жаль, — сказал я, проклиная себя за то, что навлек беду на нее и ее семью.

Но если она и сказала что-то в ответ, я не расслышал ее за ревом противника, потому что вокруг нас уже стояло человек пятьдесят или шестьдесят, выкрикивая приказы на английском и датском, галдя на все лады. Расстояние в пять или шесть копий отделяло их от нашей стены, а нас от смерти. Слева от меня стоял Серло, а за ним Понс. Двое из немногих, которых я хотел бы видеть рядом в подобную минуту. Справа от меня Роберт с мрачным и решительным лицом сжимал высокий щит с вороном и крестом, который он взял у одного из хускерлов.

— Я не хотел, чтобы так случилось, милорд, — сказал я.

— Я знаю.

Он не смотрел на меня, он глядел на лес копий и топоров, которые скоро должны были обагриться кровью.

— Ты хорошо служил мне, Танкред, и я благодарю тебя за все, что ты сделал. Давай отправим в преисподнюю побольше этих ублюдков и со славой войдем в Царство Божье.

— Да, милорд.

Больше говорить было не о чем. Я осенил себя крестом, глубоко вздохнул и, окинув взглядом эту беснующуюся орду, приготовился к битве, которая, без сомнения станет последней в моей жизни; сосредоточился на тяжести щита, гладкости рукояти в ладони, всех этих мелочах, внезапно обретших особое значение: туго затянутым кожаным ремням, покалыванию крови в кончиках пальцев, дожде, легко касающемся моих щек, отблесках далекого пожара, мерцающих на кончиках вражеских мечей и копий. Моим единственным утешением была мысль, что все произойдет быстро.

— Держите кольцо, — рявкнул Серло парням на другой стороне круга. — Не дайте им прорваться, не позвольте пробить защиту.

— Дадим жару этим ублюдкам, — сказал Эдо.

Он начал бить по железной оправе своего щита, один за другим к нему присоединились остальные, поднимая боевой гром: предупреждение врагу, что им придется дорого заплатить за наши жизни.

— Бей! — крикнул Понс, его поддержал Серло, потом я и все наши, пока мы не запели в один голос: — Бей! Бей!

И тогда из рядов англичан выступил Эдрик, держась все с тем же высокомерным видом, как я запомнил его. Поверх кольчуги он носил вышитую мантию с золотой застежкой. Подняв руку ладонью вверх, он приказал замолчать своим людям.

— Танкред Динан, — позвал он, и его голос едва не был заглушен нашей песней смерти. — Наши пути снова пересеклись, но теперь ты не уйдешь от меня.

Я не собирался отвечать, но сосредоточил на нем свой взгляд.

— Так это ты виноват во всей этой суматохе? — Он махнул рукой на восток, где догорали корабли. — Ты глупее, чем я думал, раз пришел сюда. Ты знаешь, какое унижение мне пришлось перенести из-за тебя?

Вообще-то мне было наплевать. Но почему бы не поговорить?

— Нет, — ответил я, уже догадываясь, что он собирается мне сказать.

Один за другим мои товарищи прервали боевой гром.

— Из-за тебя я поссорился с Эдгаром, — сообщил он. — Мне пришлось объяснять ему, что люди Бледдина по неосторожности позволили тебе сбежать прежде, чем я успел выкупить тебя. И это после того, как я пообещал доставить тебя к нему. Представляешь, что произошло, когда я вернулся к нему с плохими новостями? Мне пришлось пострадать не только от его гнева, но также от насмешек и оскорблений тех, кто в лицо называл меня дураком за то, что я доверился валлийцам.

— Считай, тебе повезло, — утешил его я. — Если бы ты рассказал Этлингу правду, твоя судьба, возможно, была бы намного хуже.

— Зови его король Эдгар, — посоветовал Эдрик. — И он будет очень доволен, когда я передам тебя ему.

— Ты передашь ему мой труп. Вы не возьмете нас живьем.

Мертвый я ничего не стоил, и я догадывался, что он предпочел бы искупить свою вину перед господином и получить вознаграждение, чем удовлетворить свою гордость моей кровью.

— В таком случае, — сказал он, — могу предложить два варианта. Если вы собираетесь драться со мной, я даю слово, что вы все умрете. Кроме нее. — Он кивнул в сторону Беатрис, которая, словно окаменев, с бледным лицом стояла за нашими спинами. — Сначала я сам попользуюсь ею, а потом предложу своим друзьям, прежде чем убить.

Я заметил, как вздрогнул Роберт, как сжались его зубы, напряглись пальцы на рукояти меча, но, к счастью, он успел подавить свой порыв и не дал втянуть себя в единоборство, где, несомненно, потерпел бы поражение.

— А второй? — поинтересовался я, прежде чем Роберт успел вымолвить хоть слово.

Эдрик улыбнулся.

— Сдавайся, и я гарантирую, что твои товарищи, твой господин и его родственники свободно покинут это место и вернутся туда, откуда пришли.

Я прикинул в уме шансы. Если я выполню его просьбу и сдамся, у остальных, по крайней мере, появится возможность выжить, в то время как вступив в бой, мы, конечно, погибнем. Одно странно, как он сможет выполнить такое обещание, тем более будучи в немилости у Этлинга?

Он лгал, таков был единственный ответ. Он уже обманул Бледдина, пообещав отдать ему серебро, которое и не собирался платить, а потом дал ложную клятву, что мне удалось бежать из Матрафала исключительно по вине валлийцев. Если он мог лгать в лицо своему господину, как я мог ему доверять?

— Не делай этого, Танкред, — предостерег меня Роберт. — Как твой лорд, я запрещаю.

Я не ответил ему, но спросил Эдрика:

— А Беатрис? Ее ты тоже отпустишь?

— Да, — ответил он. — Ни ей, ни кому-либо другому не будет причинен вред. Даю слово.

Ну да, так я тебе и поверил.

— Как я буду знать, что ты чтишь свое слово?

Эдрик принял серьезный вид и постарался скрыть довольную улыбку, уже предчувствуя близкую победу.

— Я клянусь.

Сама по себе эта клятва ничего не значила. Как и многие другие. Я знал, как легко может быть нарушено простое слово. И все же он подал мне идею. Опустив щит, но не выпуская из ладони меча, я медленно шагнул вперед из кольца в пространство между двумя боевыми линиями, стараясь все же держаться поближе к нашей.

— Что ты делаешь? — крикнул Уэйс. — Он морочит тебе голову. Его клятва ничего не стоит; он так говорит только потому что знает: если попробует взять нас силой, то мы перебьем половину его людей.

Вероятно, он был прав, но я вовсе не собирался сдаться Эдрику без боя, хотя совсем не возражал, если он в это поверит.

Пристально глядя на англичанина, я сказал:

— В Бретани, откуда я родом, есть обычай приносить клятву на кресте.

Неправда, конечно, во всяком случае, совсем не так, как я собирался ему показать, но я рассчитывал на то, что он мало видел бретонцев и не знал наших обычаев. Одна-единственная попытка обмануть обманщика, иначе у нас не оставалось выбора, кроме как сражаться и умереть.

Острием меча я прочертил в торфе прямую линию длиной в шесть футов, потому другую, чуть короче и поперек первой.

Эдрик фыркнул.

— Предлагаешь клясться по-бретонски?

— Если действительно хочешь, чтобы я сдался, то да. — Я опустил клинок в ножны и сглотнул предательский комок в горле, надеясь, что он не заметил моего волнения. — мы встанем на противоположных сторонах креста, ты дашь мне свое обещание, а потом мы обнимемся, как равные. Вот как это делается.

— Танкред! — проговорила Беатрис, и я услышал всплеск отчаяния в ее голосе, прежде чем она зарыдала.

Двое англичан недовольно забурчали. Эдрик поднял руку, чтобы заставить их замолчать. Вручив свой щит стоявшему рядом воину, он медленно вышел вперед и посмотрел на меня с опаской и подозрением. Но я стоял один, убрав оружие в ножны, разведя руки в стороны, чтобы показать, что не собираюсь причинить ему зла; он не мог видеть, как струйки пота стекают по моей спине и груди.

По моему указанию он остановился на одном конце креста, в то время как я занял позицию на другом. Если бы он захотел ударить меня сейчас, я не успел бы ни уклониться, ни вынуть меча из ножен, чтобы отразить его удар.

— Что я должен сказать? — спросил он.

Вероятно, он ожидал своего рода ритуальной литургии.

— Ты даешь клятву в любой форме. Точные слова не имеют значения.

Он устало вздохнул, а потом сказал:

— На этом кресте я клянусь, что все твои товарищи будут освобождены. Достаточно?

— Вполне, — ответил я. — Теперь мы обнимемся.

Дикий Эдрик снова улыбнулся, на это раз то была широкая улыбка, обнажившая его желтые зубы, потому что он уже верил, что выиграл. Я развел руки, чтобы обнять его. Сделав то же самое, он шагнул ко мне. Он сцепил пальцы за моей спиной, я тоже, но правой рукой нащупал рукоять кинжала и одним быстрым движением освободил его из ножен, подняв к горлу Эдрика, прежде чем тот успел сообразить, что случилось. Левой рукой я крепко держал его поперек туловища.

— Только дернись, и я тебя убью, — сказал я, потом крикнул его людям: — Стойте, где стоите и положите оружие, иначе эта сталь распорет горло вашего лорда Эдрика.

Сначала мне показалось, что они не расслышали меня, но потом я прижал кончик лезвия к его коже, чтобы показать, что шутить не собираюсь. Струйка крови потекла за ворот рубахи Эдрика, и они беспокойно переглянулись, прежде чем выполнить мой приказ. Ни один вассал не захочет нести ответственность за гибель своего господина, независимо от того, к какому народу он принадлежит — к англичанам, норманнам или хоть к басурманам.

— Ты не посмеешь убить меня, — сказал Эдрик. — Если ты сделаешь это, вас прикончат в один миг. Вас порвут на куски, а потом помочатся на ваши трупы.

— Заткнись, — прошипел я.

Шаг за шагом мы отступили к кольцу, где Роберт молча отстегнул его меч от пояса.

— Что нам теперь делать? — пробормотал Эдо. — Или это тоже входило в наш план?

Я не ответил. Я знал только, что мы получили краткосрочное преимущество, и должны были использовать его как можно лучше.

— Дорогу! — крикнул я людям Эдрика. — Дорогу!

Отсюда до края болот было далеко, а до сарая, где нас ждал Эдда с лошадьми еще дальше. Даже когда англичане и датчане расступились в стороны, а мы, сохраняя кольцо, начали движение вперед, я видел, что мы не сможем уйти далеко. Потому что они все равно будут следовать за нами всю дорогу, и рано или поздно некоторые горячие головы нарушат свою присягу Эдрику и обратят против нас свои мечи в попытке спасти их господина. Я и сам поступил бы так же. И когда это случится, нам придется сражаться с ними со всеми.

Враги становились все беспокойнее, их руки потянулись к оружию, они начали заступать нам дорогу. В щель между краем щитов и ободом шлемов на нас смотрели холодные светлые глаза.

— Разойдись! — сказал Понс. — Прочь с дороги, или мы убьем лорда.

Они уже понимали, что то была пустая угроза и шли за нами быстрее, чем мы могли отступать.

— Они трусы, — крикнул Эдрик, не обращая вниманию на острую сталь около горла. — Смотрите, как они бегут от вас!

С этим я уже ничего не мог поделать.

— Стойте, — сказал я остальным.

Мы отошли всего на тридцать шагов от места, где Эдрик попался в мою ловушку. Мы не могли выбраться из загона, так что все мои усилия пошли прахом. И вообще, я предпочел бы встретить смерть с мечом в руке, чем малодушно бежать от врага.

— Будем драться здесь.

Эрик рассмеялся, теперь он мог себе это позволить. Громоподобный, торжествующий хохот, который вполне соответствовал его прозвищу, казалось, отражался от стен домов и летел в пасмурное небо, заполняя собой всю ночь. В конце концов, победа осталась за ним.

Но бросив взгляд на моих верных соратников, я понял, что не я один слышал этот звук. Откуда-то из-за стен к нам долетали крики, и они были похожи на те, которые я слышал много раз: крики ненависти и боли, вопли раненых и умирающих. Должно быть, враги тоже услышали их, они начали неуверенно переглядываться, а я удивленно смотрел на моих братьев по оружию. Кто мог атаковать Беферлик?

Лорд Роберт усмехнулся.

— Когда ты сказал, что смог собрать только девять человек, я знал, что это не может быть правдой.

— Я не лгал, — ответил я, это было все, что я успел сказать, потому что меня прервал рев военных рогов: два резких призыва, один сразу за другим. Сигнал сплотить ряды.

На главных улицах царил хаос. Люди метались взад и вперед, некоторые с ведрами воды, другие, казалось, без всякой цели вообще. И вдруг я понял, почему, так как со стороны стены снова долетел порыв холодного воздуха, и темное небо расчертили длинные полосы огня, подобные падающим звездам, только летящие гораздо ниже и горящие более яростно. Они плыли над остриями частокола: первый залп, потом еще и еще. Некоторые стрелы без вреда падали в уличную грязь, но многие втыкались в соломенные крыши, и от них во все стороны разбегались оранжевые и желтые щупальца. Я оглянулся в сторону, откуда мы пришли, и увидел корчащиеся в пламени крыши домов и мастерских под стенами монастыря.

Из домов выбегали женщины: жены и лагерные спутницы, рабыни и проститутки, с завернутым в плащи достоянием их мужчин, тем, что они успели спасти из огня. Лошадь без седока, темная тень на красном фоне, проскакала через заполненные дымом улицы к рыночной площади. С треском рушились крыши, тучи расцвеченного искрами пепла взметались в воздух, где крепнущий ветер переносил их от одного дома к другому. А огненный дождь все падал и падал на землю, как будто силы зла вырвались из ада и наступали нас.

— Щиты вверх! — услышал я приказ Эдо, хотя большинство стрел падало довольно далеко от нас и не представляло серьезной угрозы.

И наконец из-за частокола, перекрывая крики раненых и умирающих, звон стали и топот копыт, до нас долетел знакомый боевой клич:

— За Нормандию! За Сант-Уана и короля Гийома!

Рога взревели снова, на этот раз то был долгий вопль, звучавший как стон несчастного раненого зверя: команда отступить. Не успел он замереть в холодном воздухе, как людской поток в панике хлынул в город через южные ворота всего в ста шагах от нас: датчане и англичане, предположил я, так как не узнавал ни их флагов ни символов на щитах, отступали на защиту городских стен. А потом я увидел желтые и пурпурные полосы Этлинга и ворона с крестом, знак короля Свена. Эти двое по-прежнему ехали нога к ноге, окруженные телохранителями, пытаясь внушить порядок пробегавшим по обе стороны от них людям.

— Бейте этих ублюдков, этих сукиных сынов, это чертово отродье, — в отчаянии завопил Дикий Эдрик. — В атаку!

Но его приказы летели в глухие уши. Если бы его люди хотели напасть на нас, они бы уже сделали это, но теперь их верность поколебалась, и их ряды сокращались. Новая волна огненных стрел накрыла город, теперь они падали гораздо ближе: за овчарнями, рядом с загоном, где мы все еще стояли. По мнению англичан это было слишком близко. Они повернулись и побежали, некоторые ища спасения от огненной смерти под крышами домов, другие в рядах воинов под знаменами Этлинга и Свена, которые тоже отступали назад, подальше от стен, в глубину города. Часть лучников, копейщиков и топорщиков пыталась защитить ворота. Противник не успел закрыть их вовремя, чтобы удержать нападающих за частоколом, и теперь в зазор между валами въезжал конный отряд рыцарей в кольчугах и шлемах: держась колено к колену, они сформировали клин и опустили перед собой готовые к убийству копья.

Во главе этого клина скакал человек, которого я меньше всего ожидал увидеть здесь. Над ним развевалось знамя, раскрашенное в голубые и алые полосы, и даже с такого расстояния я сразу узнал его крепкую фигуру.

— Беренгар, — пробормотал я себе под нос, а потом повторил громче, смеясь от радости и облегчения: — Это Беренгар!

Здесь не могло быть никакой ошибки. Я понятия не имел, зачем он явился в Беферлик, но он пришел как раз вовремя, и при виде десятков и десятков нормандских рыцарей и пехотинцев, входящих в город, я вдруг почувствовал, будто у меня за спиной выросли крылья.

— За Нормандию, — взревел один из рыцарей в первом ряду, может быть, и сам Беренгар.

Они врезались в наполовину сформированную боевую линию, обрушив свои копья на щиты и головы нортумбрийцев и датчан, тесня их, топча копытами павших, а потом обнажили мечи и стали вгрызаться все глубже в ряды противника. Напор передового десятка был поддержан теми, кто ехал сзади, и все они неуклонно продвигались вперед, тесня Эдгара и Свена в конец улицы.

Напротив нас осталось стоять не больше пятнадцати хускерлов Эдрика, больше, чем нас, конечно, но они уже видели, что происходит вокруг, и их решимость была поколеблена. Кровь вскипела в моих жилах, и моя рука уже зудела в ожидании схватки.

— Бейтесь с нами, — я бросил им свой вызов.

Гул сражения наполнил меня дикой радостью, и я хлопнул по шее Эдрика плоской стороной клинка.

— Бейтесь, сукины дети!

Но забота о своей жизни взяла верх над клятвой вассальной верности, и они бежали. За ними по пятам следовали всадники, рубя бегущих направо и налево. Свен и Эдгар, должно быть поняли, что их бойцы не выстоят в этой битве, и скоро все будет потеряно. Они развернули коней и бежали с большей частью своего войска прочь, оставив город и монастырь, который так старательно превращали в крепость. Незадачливые короли отступали в сторону болота, так как знали, что у реки их уже ждет наша армия. На поле боя осталось только несколько зазевавшихся танов, чтобы в одиночку сдерживать мощный натиск норманнов и пасть под нашими мечами.

Потом я заметил, как скачет прочь Эдгар в золоченом шлеме, как его преследует Беренгар со своими рыцарями, и меня накрыла волна горького разочарования. Я упустил свой шанс убить Этлинга. Судьба во второй раз свела нас вместе, а я не успел сделать ровным счетом ничего. Вот уже больше года его смерть была моей единственной целью, и я меньше всего желал, чтобы месть за моего господина свершил толстяк Беренгар. Бросив Эдрика на землю, я повернулся к Серло и Понсу.

— Присмотрите, чтобы не сбежал, — сказал я. — Берегите Беатрис и лорда Гийома.

Я слышал их протестующие крики, но не обратил на них внимания, а махнул рукой остальным и первым бросился в гущу сражения, где тяжелые французские мечи косили остатки вражеского арьергарда. Мои башмаки громко хлюпали по грязи, смешанной с кровью и мочой. Раз или два я чуть не споткнулся о трупы, потому что не мог оторвать взгляда от позолоченного шлема под полосатым знаменем. Однако по мере того, как рушились вражеские боевые линии, и начиналась беспорядочная резня, было все труднее пробираться через толпу.

Впереди наш путь пересек отряд рыцарей. Один из них заметил нас и окликнул. Я торопливо ответил ему на французском языке и назвал наши имена, чтобы они поняли, что мы норманны, как и они. В разгар боя зачастую бывает сложно отличить противника от союзника, особенно, когда боевые порядки нарушены, и тем более ночью. Мужчины, не задумываясь, убивают всех, кого видят перед собой, и только вонзив меч в воображаемого противника, понимают, что лишили жизни своего брата по оружию. И не упомнить, сколько раз я видел подобное, так что не имел ни малейшего желания оказаться приколотым копьем к стене из-за глупой ошибки. Только не после всего пережитого сегодня ночью. К счастью капитан отряда расслышал меня, и они унеслись прочь, преследуя группу белобрысых датчан, которые со своими бабами и барахлом искали убежища в узком переулке между двумя большими залами.

Мы побежали дальше через рыночную площадь сквозь густое облако черного дыма, который клубился перед нами, язвил глаза, обжигал горло и грудь. Кашляя, моргая, чтобы очистить зрение, я продолжал двигаться вперед. Мимо нас мчались вооруженные всадники, над ними гордо летели их вымпелы. Они с восторгом выкрикивали имя Нормандии, Бога и короля, опуская оружие на головы последних датчан и нортумбрийцев. Другие отбросили в сторону копья и взяли факелы, чтобы поджечь те дома, которых еще не коснулось пламя. Когда дым рассеялся, я неожиданно близко увидел позолоченный шлем Эдгара Этлинга, рядом с ним Беренгара, а между нами множество людей, которых с каждым ударом сердца становилось все больше. В переулках еще держались последние линии обороны, некоторые наши противники предпочитали встретить смерть лицом к лицу, чем быть пораженными в спину во время бегства, другие надеялись удержать позиции, пока их ярлы и таны не сядут на лошадей и не покинут поле боя. Они смыкали щиты и плечом к плечу вставали на нашем пути отрядами от десяти до сорока человек.

Внезапно я остановился. Позади одной такой линии щитов на коня взбиралась маленькая фигурка, которую я не ожидал увидеть здесь. Только не здесь.

Нигде на свете.

Земля медленно повернулась у меня под ногами, и мысли о сражении улетучились в один миг. С пересохшим горлом я завороженно смотрел на появившийся передо мной призрак, который словно выплыл из полузабытого сна, из самых глубин больной памяти. Потому что она была мертва.

Поднимаясь в седло, она повернулась ко мне спиной, но я узнал ее в одно мгновение. Голова ее была непокрыта, а длинные волосы распущены, как я помнил, и свободно струились по плечам и спине: густые пряди, черней самой темной ночи, когда луна только зародилась, а звезды скрылись за тучами. Ветер беспечно играл с ними, словно вокруг не горели дома, не умирали люди. На мгновение она повернулась, и я увидел ее лицо.

Освинн.

Этого не могло быть, и все-таки это была она. Нет, наваждение. Я моргнул, чтобы прогнать его, но женщина с черными волосами не исчезла. Голова кружилась, дыхание остановилось в моей груди, и я почувствовал, как холод побежал по всему телу с головы до ног.

Она еще не заметила меня. Рядом с ней на белого жеребца вскочил седой, но мощно сложенный мужчина. Датчанин с широкой грудью, с заплетенными в косу волосами, с руками, унизанными витыми кольцами из золотой проволоки. На его щите красовался огнеглазый дракон с топором в когтях.

— Освинн, — позвал я. — Освинн!

Я развязал ремень под подбородком, позволив шлему упасть на землю, чтобы она могла увидеть мое лицо. Снова и снова я кричал ее имя, горло саднило от усилий, а хриплый голос заглушали боевые крики и звон стали; я уже начал терять надежду, когда она наконец увидела меня.

Ее темные глаза расширились, тень узнавания мелькнула по лицу. Приоткрыв рот, она смотрела на меня, а я на нее, вне себя от радости и потрясения при виде ее живой здесь, совсем рядом. Казалось, мы целую вечность не отводили взгляд друг от друга, хотя, скорее всего, это длилось всего пару мгновений, потому что прежде чем она успела ответить, мужчина на белом коне схватил ее поводья, и они быстро поскакали прочь переулками по направлению к тлеющим останкам кораблей и темным болотам за ними. Прежде чем скрыться из виду, она еще раз обернулась через плечо. Ее губы шевелились, и хотя голос был не слышен, не было никакого сомнения, что она звала меня.

Танкред.

А потом она исчезла. Со всех сторон бежали люди, последние из врагов либо сдавались, либо встречали свою смерть на острие нормандской стали. Песнь победы неслась к небесам. Беферлик принадлежал нам.

Силы оставили меня, я опустился на колени, закрыл глаза и тяжело дышал, прислушиваясь к трудным ударам сердца глубоко в груди. Безжалостный восточный ветер насквозь пронизывал куртку и тунику, холодные капли дождя кусали щеки и больно ранили лицо.

Я почувствовал на плече тяжесть руки и открыл глаза, рядом со мной стоял Эдо.

— Я видел ее, — просто сказал я.

Я не мог поверить, что произношу эти слова.

— Я видел Освинн.

— Это была не она, — ответил Эдо, после грохота боя было странно слышать его тихий голос. — Это невозможно. Она умерла больше года назад.

Я тоже так думал. Разве не так мне сказали в Дунхольме? И все же мои собственные глаза доказали мне, что я ошибался. Все то время, что я считал ее убитой, она была жива.

— Это была она, — повторил я сквозь стиснутые зубы.

— Танкред…

— Я знаю, что я видел.

Я отбросил его руку и поднялся на ноги. Мое терпение закончилось, и слова прозвучали неожиданно сурово. Я устал, все мое тело болело, и у меня уже не оставалось сил спорить.

Моя женщина была жива. Но ею завладел другой мужчина, и как бы я ни старался, я не мог изгнать его образ из моих мыслей.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Беферлик горел, и мы бежали.

Те из врагов, что оставались на своих кораблях в верховьях реки, были уже в пути, спускаясь вниз по течению или пробираясь пешком вдоль берега. Конечно, мы меньше всего хотели оказаться запертыми среди полей и болот в полуразрушенном городе, чьи горящие стены могли в любой момент обрушиться нам на головы, так что был дан приказ отступать. Мы добрались до заброшенного сарая, где нас ждал Эдда с лошадьми, а потом скакали галопом, чтобы догнать нормандскую армию на пустоши за пределами болот.

Похоже, что мы оставили город в последний момент. Когда хвост нашего арьергарда поднялся на холм и скрылся в ночи, я оглянулся и увидел, как первая линия вражеского войска, так и не успевшая омыть кровью наконечники своих копий, подступает к дымящимся останкам своей твердыни, чтобы найти в развалинах десятки, сотни трупов своих сородичей.

Свену и Этлингу удалось скрыться в болотах. Беренгар со своими рыцарями преследовал его, изо всех сил пытаясь пробраться через лабиринт предательских топей, но в конце концов был вынужден сдаться. Это означало, что Эдгар все еще был где-то там. Тут я ничего не мог поделать, хотя в душе был уверен, что от меня он бы не ушел. В тот же миг, как эта мысль пришла мне в голову, я обругал себя за неблагодарность. Не хотелось думать, что было бы с нами со всеми, если бы Беренгар не пришел мне на помощь.

* * *

— Почему, — спросил я, встретившись с ним несколько часов спустя, — ты рисковал жизнью ради меня, моих друзей и моего лорда?

Вместо ставшего привычным хмурого взгляда он ответил мне широкой ухмылкой.

— После того, что ты совершил в прошлом году в Эофервике, думаешь, я позволю тебе во второй раз присвоить себе всю славу? — хмыкнул он. — Раз уж ты готов был лезть в лагерь врага всего с десятком бойцов, я решил, что четырехсот мне будет вполне достаточно, чтобы сразиться с ним.

Даже через несколько часов после битвы глаза Беренгара все еще горели возбуждением от сознания, что он принял бой с Этлингом и королем Свеном, превзошел их, посеял панику во вражеском войске и обратил противника в бегство, загнал всех в болото и уничтожил их оплот по эту сторону Хамбера. И все с какими-то четырьмя сотнями рыцарей, которых ФитцОсборн доверил ему: силой, едва превышающей половину армии противника.

— Значит, король не дал тебе людей, — заметил я.

— Не было времени просить, — сказал он. — Я знал, что вы отправились налегке, так что нам пришлось выступить как можно скорее, чтобы догнать вас. Кроме того, враг заметил бы приближение больших сил раньше, чем мы получили бы возможность атаковать. К тому времени они или укрепили бы оборону или выстроились бы за стенами города боевым порядком.

— Получается, ты взял весь риск на себя, — ответил я, качая головой в недоумении. — Что было бы, если бы вас всех перебили? Как бы ты объяснил все это ФитцОсборну?

— Никому не удавалось завоевать славу, не рискуя жизнью, — сказал он. — Ты это знаешь не хуже меня. У меня был шанс совершить что-то действительно важное, настоящий подвиг, и я знал, что не должен упустить такую возможность.

Несмотря на наши последние ссоры я восхищался Беренгаром. Именно такую войну мы вели в Марке: быстрый рейд по вражеским тылам, ряд болезненных ударов с минимальным уроном для себя, а потом быстрое отступление. На этот раз все удалось даже лучше, чем он мог ожидать.

— Больше всего жалею, что упустил Этлинга, — признался Беренгар. — Я надеялся, что у меня была возможность прихлопнуть его раз и навсегда.

Снова разбитый, но еще не побежденный, Эдгар, несомненно, еще даст знать о себе. Я был уверен, что он еще доставит нам немало хлопот.

— Мы обязаны тебе жизнью, — сказал я. — Если бы не ты, мы бы все уже были мертвы.

— Это я должен благодарить тебя, — ответил он. — Если бы ты не поджег корабли, враг не запаниковал бы, и мы бы не вошли в город. Отличная идея, и хорошо сработано.

Я дружески хлопнул Беренгара по плечу и с этим оставил его. Новые люди подъезжали поздравить толстяка с победой, а мое место было рядом с моими товарищами, лордом Робертом и его отцом.

И Беатрис. Она ждала моего возвращения и подъехала, чтобы поприветствовать меня. В дополнение к плащу ей раздобыли клетчатые штаны и рубаху из грубого полотна, чтобы согреться и сохранить скромность. Они были слишком велики для ее стройного тела, но ее это, похоже, не заботило.

— До сих пор не могу поверить, что ты пришел за нами, — призналась она. — Прийти всего с девятью людьми означало идти на верную смерть.

Я пожал плечами.

— Никогда не простил бы себе, если бы бросил вас на произвол судьбы. Но это в равной степени заслуга моих друзей. И Беренгара тоже.

— Я знаю, и благодарна им.

Мы ехали в молчании, подняв на головы капюшоны для защиты от холодного дождя.

— Я сожалею о Леофрун, — сказала она через некоторое время. — Очень.

— Вы уже знаете?

— Твой человек Эдда рассказал мне, что произошло. Он рассказал мне, как она умерла. И о разорении твоей усадьбы тоже. Я знаю, что она сделала тебя счастливым, и помню, что ты потерял не ее одну.

Но та, другая была жива. В это было почти невозможно поверить, но Освинн выжила, и теперь я знал это точно. В моем сердце бушевал целый вихрь чувств, настолько противоречивых, что мне трудно было разобраться с ними со всеми. С одной стороны радость осознания, что она ждет меня где-то там, а с другой — растерянность, потому что я не представлял, где ее искать. И твердая уверенность, что я должен ее найти несмотря ни на что.

Беатрис, конечно, ничего этого знать не могла, но все же я пошел в Беферлик в первую очередь ради нее. Мысль потерять ее, как Леофрун, была просто невыносимой. Было бы неправильно сказать, что я любил ее, но я о ней по-прежнему заботился, хотя и не так, как она, возможно, желала.

— Беатрис… — начал я, надеясь объяснить хотя бы часть того, что сейчас творилось в моей душе.

— Не нужно ничего говорить, — прервала она меня.

Может быть, она догадалась, что я собираюсь сказать.

— Независимо от того, что случилось когда-то между нами, я понимаю, что это невозможно. И признаю это.

Она ласково улыбнулась, показывая, что не таит обиды на меня, но глаза ее выдавали душевную боль. Я хотел бы найти для нее слова утешения, чтобы облегчить сердечную муку, но знал, что они только усложнят наши отношения, и потому молча улыбнулся в ответ.

По крайней мере, мы не утратили способности понимать друг друга, и этого уже было достаточно.

* * *

Вместо того, чтобы убить Дикого Эдрика, мы взяли его с собой в качестве заложника. Не успели мы вернуться в Эофервик, как Беренгара — командира похода, и Роберта — старшего среди лордов призвали в королевский шатер вместе с англичанином. Человек, которого Бартвалд описывал мне, как самого опасного, безжалостного и хитрого, дрожал от страха, как заячий хвост, когда его уводили от нас. Как один из лидеров мятежников, он был виновен в гибели многих французов и должен был понести заслуженное наказание. Впрочем, его судьба меня не волновала.

В лагере я сразу отправился на поиски лекаря для Мале и Уэйса, чья рана оказалась серьезнее, чем я сначала подумал. Меч датчанина, пронзивший его бок, раздробил одно из ребер, осколки кости ушли глубоко во внутренности, так что каждый вдох давался ему с трудом.

— Он выживет, — сказал отец Эрхембальд, осмотревший его первым.

Голос священника звучал уверенно, и я принял это за добрый знак.

— Он не сможет сражаться так же хорошо, как раньше, но жить будет.

Действительно, уже через несколько дней силы Уэйса начали восстанавливаться. Конечно, он страдал от боли и был слаб, как никогда, но уже мог ходить и даже ехать верхом, хотя и с перекошенной от напряжения физиономией.

— Я не должен был звать тебя с собой, — сказал я, когда снова увидел его. — Все время ругаю себя за это.

— Я знал, что ввязываюсь в опасную затею, — ответил он, пожав плечами. — Куда ты, туда и мы. Мы с Эдо ни за что не позволили бы тебе уйти одному. Только не после всего, что мы пережили вместе. Просто я надеялся, что если кого убьют, то не меня.

Как и все мы. Ни один мужчина не знает, какой бой станет для него последним. Он может только молиться, укрепляя верой свою решимость и отвагу.

— Я не виню тебя за то, что произошло, Танкред, — сказал он. — И обещаю, что скоро покажу тебе, как управляюсь с мечом и щитом.

Он сдержал свое слово через несколько недель, когда силы вернулись к нему, хотя и не полностью. Он стал медлительнее, и ему требовалось больше предварительных ударов, чтобы пробить оборону соперника, но этого следовало ожидать, так что он пребывал в хорошем настроении весь октябрь и ноябрь до первых дней зимы.

Все это время мы оставались в королевской армии, готовые отразить врага, если он решится покинуть Хелдернесс и напасть на нас. Но на самом деле и они и король Гийом готовы были дать открытый бой только в благоприятных для себя условиях, потому что не желали рисковать своими армиями. И все же, уничтожив Беферлик, мы получили большое преимущество, потому что уничтожили почти весь скот и сожгли склады с провиантом, который они награбили по всему графству; так что вражеская армия лишилась возможности безбедно провести зиму на этих берегах. Вынужденные искать продовольствие в других местах, наши враги выбирались из своих нор и искали добычу по всему Северу, хотя ее оказалось ничтожно мало, как им вскоре пришлось убедиться. К нам начало прибывать подкрепление с юга, где восстания уже были подавлены, так что король Гийом рассылал все больше вооруженных отрядов к северу от Дунхольма и в сторону Линдси[36] на южном берегу Хамбера, позволив им творить все, что пожелают. Они опустошали земли, грабили всех без разбора, оскверняя землю огнем и мечом, не оставляя за собой ничего, кроме крови и пепла.

Однако всех этих бесчинств оказалось недостаточно, чтобы заставить Этлинга выступить а защиту людей Нортумбрии, которые так безрассудно поддерживали его во всех начинаниях, и под чьим пурпурно-желтым знаменем он воевал. Ходили слухи, что он столкнулся с упорным нежеланием Свена сразиться с нами в открытом бою, и потому оставил своих союзников и вернулся на Север вместе со всеми своими хускерлами. К тому времени пришла пора зимних бурь, и Немецкое море было слишком коварным, чтобы датчане решились вернуться домой; вот почему они вынуждены были оставаться на наших берегах, живя впроголодь и умирая от болезней. Не могу сказать, что нам жилось намного лучше. Мы несколько месяцев простояли лагерем в одном и том же графстве, так что наши собственные припасы были на исходе. Некоторые из баронов уже полгода находились вдали от своих поместий, и мысль провести в палатках самые холодные месяцы не вызывала у них энтузиазма; вот почему постепенно в лагере начало расти инакомыслие. Таким образом, к концу ноября король тоже пришел к мысли о необходимости соглашения с врагом. Свен по-прежнему держал в заложниках кастеляна Гилберта де Ганда и его любовницу Ришильдис, но был готов передать их королю и отплыть весной без дальнейших неприятностей при условии получения щедрого выкупа серебром и золотом, а так же разрешения для его флота перезимовать на берегах Хамбера, где они смогут кое-как прокормить себя грабежами в Нортумбрии. Король Гийом с готовностью согласился на все эти условия.

* * *

Вот так получилось, что короли принесли взаимные клятвы, а мы были освобождены от службы за две недели до Рождества. Я попрощался с Эдо и Уэйсом, которые в тот же день отправлялись вместе с Робертом на юг в Саффолк, и мы пообещали друг другу, что пройдет совсем немного времени, прежде чем наши пути пересекутся вновь. Я так же улучил момент, чтобы поговорить с Робертом, который пребывал в унылом настроении все несколько недель после нашего возвращения из Беферлика. За последние несколько месяцев погибли все рыцари его Дома, верные слуги и преданные друзья по оружию; большая часть их пала в битве за Эофервик. Теперь он остался совсем один.

— Они были хорошими людьми, — сказал Роберт. — Анскульф, Урс, Теселин, Эдсо и все остальные. Даже сейчас у меня перед глазами стоят их лица, и я не могу поверить, что они ушли. Лучшие бойцы, которые у меня когда-либо были.

Я не знал, что тут можно добавить, и потому промолчал. Я слишком хорошо знал, каково остаться в живых, потеряв столько близких друзей. В молчании мы смотрели на то, что осталось от Эофервика: на разрушенные дома и церкви, почерневший земляной вал и два кургана — все, что осталось от когда-то грозных замков.

— Как поживает ваш отец? — спросил я, чувствуя, что пора нарушить молчание.

— Не очень хорошо, — ответил Роберт. — Приступы болезни возвращаются, и с каждым разом ему все хуже и хуже. Я боюсь, что он может не пережить эту зиму.

— Я буду молиться за него, милорд.

В качестве наказания за повторную сдачу города король лишил старшего Мале должности виконта в графстве Эофервик. Мне это казалось ненужным унижением человека, и так страдающего телом и духом. Зная старшего Мале, я понимал, какое значение имеет для него почет и уважение. Поражение от руки врага и так легло тяжестью на его сердце, впрочем, со слов Роберта я догадывался, что оскорбление со стороны короля было не самой большой из его нынешних проблем.

— Говорят, что король Гийом послал в Винчестер за короной, — сказал Роберт, и в его голосе прозвучала незнакомая мне до сих пор горечь. — Он собирается провести коронацию здесь в первое утро Рождества.

— В Эофервике? — спросил я, указывая на обломки некогда гордого города.

Неожиданность самой этой идеи застала меня врасплох.

— Зачем?

Он отвернулся, так что я не мог разглядеть его лица, хотя вполне мог представить по раздраженному тону.

— Я никогда не делал вид, что понимаю замыслы короля. Достаточно того, что он так решил.

В его голосе слышалось нечто большее, чем негодование, и потому я решил оставить эту тему. Капризная природа короля была хорошо известна всем вокруг. Человек грозный и решительный, он так же был упрям, и добивался желаемого любыми средствами, не щадя никого, кто ставил под сомнение его волю. Я сам видел его близко всего один раз, но этой краткой встречи было достаточно, чтобы понять: этот человек не терпит прекословия.

— Еще раз прими мою искреннюю благодарность, — сказал Роберт, поворачиваясь ко мне лицом. — Я обещаю, что все вы будете хорошо вознаграждены. Храни вас Бог в пути. Я надеюсь, скоро мы встретимся снова.

— Я уверен в этом, милорд.

Мы обнялись и, таким образом, расстались. Меня ждали мои люди, и я знал, что нам тоже пора ехать. Ближе к середине зимы дни становились все короче, а нам предстояло проехать еще много миль до Личфилда, где оставшиеся в живых жители Эрнфорда ждали моего возвращения. Вскочив на Файрхерда, я посмотрел на Серло и Понса, которые ждали рядом со мной, а потом оглянулся через плечо на Кевлина, Дэйрика и Одгара, на отца Эрхембальда и Эдду, чтобы убедиться, что все готовы.

Наконец, мы оставили Эофервик и начали свой длинный путь на юг.

* * *

— Как думаете, датчане будут верны своим обещаниям? — спросил меня Эдда позже, когда Эофервик остался в нескольких милях за спиной. — Уйдут ли они с миром весной, как договорились?

Мы ехали между полей, белых от инея. Копыта коней стучали по промерзшей земле, лужи в колеях превратились в лед, а облачка тумана выплывали у меня изо рта при каждом выдохе.

— Один Бог знает, что на уме у короля Свена, — сказал я. — Когда датчане заключали договор с Эдгаром, они, скорее всего, разделили между собой всю Англию. Но теперь, когда Этлинг отвел свои корабли на Север, а у нас за спиной больше не маячит валлийская угроза, вряд ли датчане верят, что смогут победить нас.

— Тогда у них появится серьезная причина отплыть за море домой, — пробормотал Понс.

— Причина? — фыркнул Серло. — Когда это датчане считались с причинами?

Я улыбнулся. Жажда серебра и добычи была самой важной из причин для датских разбойников. Она привела их к нашим берегам, и мы могли быть уверены, что за своей добычей они пойдут хоть на край света. Я твердо помнил их повадку: при любых обстоятельствах они предпочитали погибнуть в погоне за богатством и славой, чем вернуться домой живыми, но с пустыми руками.

И потому, несмотря на клятвы, данные королю Гийому, они всегда будут поступать вопреки здравому смыслу. И потому нам еще не раз придется скрестить с ними наше оружие.

А до тех пор нам оставалось только одно: держать мечи наточенными и ждать. За несколько весенних месяцев нам предстояло сделать очень многое: отстроить на месте сожженных новые дома, амбары, зал и церковь, засеять поля новым семенем, отремонтировать рыбные садки, заново засадить огороды. Поднять из пепла наш дом.

Солнце светило в безоблачном бледном небе, а ледяной ветер подталкивал нас в спины. Дорога была видна до самых дальних холмов, и мы ехали по этой тихой, спокойной земле.

В Эрнфорд, домой.

Примечания

1

Вал Оффы — земляное укрепление протяженностью 240 км, сооруженное в VIII веке и совпадающее местами с современными границами Англии и Уэльса. Ранее служило пограничным валом, разделяющим королевства Мерсию и Поуис. Высота насыпи — 2,5 м, ширина достигает 20 м (включая прилегающие рвы).

Традиционно считается, что большая часть вала была насыпана во времена и по приказу Оффы, короля Мерсии (757–796). Впервые вал упоминается в сочинении монаха-летописца Ассера, написанном в 893 году и посвященном англосаксонскому королю Альфреду Великому.

«В Мерсии, в недавние времена, был один доблестный король, которого боялись все короли и соседние государства вокруг. Его звали Оффа, и это он возвел огромный вал от моря до моря между Британией и Мерсией.»

Первое полномасштабное исследование вала Оффы имело место в 1955 году, когда сэр Сирил Фокс вычислил протяженность насыпи и определил, что по сути оба ее конца на самом деле доходят до воды (хотя и не до моря) — от эстуария реки Ди на севере и до реки Уай на юге.

2

Йорк. Викинги, захватившие город в 866 году, переименовали его в Йорвик, после чего город стал столицей одноименного королевства, располагавшегося на большей части Северной Англии. После завоевания Англии норманнами город получил свое современное имя, самое раннее упоминание которого относится к XIII веку.

Подробнее: https://ru.wikipedia.org/wiki/Йорк

3

Доблестный Танкред! (староангл.)

4

Крота, также кротта, круть (валл. crwth) — старинный струнный смычковый инструмент кельтского происхождения. Крота была распространена в XI–XVI вв. в Ирландии и Уэльсе, к концу XVIII в. исчезла из практики.

5

Пролив Ла-Манш.

6

Фрагмент элегии «Руины» из «Эксетерской книги», рукопись X в., одно из наиболее известных собраний англосаксонской литературы; объединяет ок. 120 памятников дидактической, религиозной и лиро-эпической поэзии, возникших в разное время между VII и X вв.

Книга хранится в библиотеке собора в Эксетере, была подарена епископом Леофриком. Манускрипт сохранился лишь частично; долгое время книга служила подставкой для кружки и кухонной доски, поэтому первые страницы ее залиты пивом и изрезаны ножом. Вошедшие в Эксетерскую книгу сочинения, написанные аллитерационным стихом, и чудом сохранившиеся в единственном списке, являются редчайшим свидетельством сложности и виртуозности поэтической культуры ранней Англии («Странник», «Мореплаватели», «Сетования жены», «Руины», собрание раннесредневековых стихотворных загадок, поэма о птице Фениксе, созданная под влиянием одноименной поэмы латинского автора 4 в. Лактанция)

7

Об историческом существовании этого лица свидетельствует лишь одно место в «Жизнеописании Карла Великого», в котором повествуется, что в 778 году, когда Карл возвращался из похода в Испанию, на его арьергард в ущелье Пиренеев напали возмутившиеся баски и истребили его в Ронсевальской битве; при этом погибло несколько пэров, в том числе и Хруодланд, префект Бретонской марки.

В эпосе Хруодланд — Роланд является не только образцом христианского рыцаря и лучшим витязем Карла, но и родным его племянником; размеры поражения расширены; баски обратились в традиционных врагов веры христианской — сарацин; их нападение в Ронсевальской долине, где воинам Карла, находившимся под предводительством Роланда, трудно было защищаться, объясняется изменой одного из вельмож Карла — Ганелона, личного врага Роланда. Падая в неравной борьбе, Роланд трубит в свой знаменитый рог; Карл Великий его услышал, повернул назад и отомстил сарацинам, а по возвращении в Ахен предал казни изменника Ганелона.

8

Северное море.

9

Карл I Великий, император франков в 800–814 (династия Каролингов).

10

Букв. «семья» (валл.), здесь скорее в значении «близкий круг».

11

Букв. «Разделиться надвое»(валл.), Уходите!

12

В современном написании Cymru — название Уэльса на родном языке.

13

Хускерлы — личная гвардия и ближайшие соратники датского ярла или английского тана.

14

Виверна, виверн — вымышленное существо, разновидность дракона, в отличие от классического геральдического дракона имеющее только одну, заднюю пару конечностей, а вместо передней — перепончатые крылья. Для него характерна длинная змеиная шея и очень длинный, подвижный хвост, оканчивающийся жалом в виде сердцеобразного наконечника стрелы либо копья. Был символом Гарольда II Годвинсона.

15

Вставайте сейчас же! (валл.)

16

1 фарлонг = 1/8 мили = 201.16 м

17

На месте той битвы вскоре был основан городок, который так и называется — Баттл (англ. Battle — Битва), он находится в 8 км от современного Гастингса.

18

Господи! (староангл.)

19

Дайте мне пить (старофранц.)

20

Без пощады! (валл.)

21

В англо-саксонский период истории Англии одной из основных местных административных должностей, назначаемых королем, была должность рива (reeve). В графствах (shires) королевский наместник назывался соответственно «рив графства» — shire-reeve. Именно от этого сочетания уже в средневековой Англии и произошло слово «шериф». Самым известным шерифом эпохи Плантагенетов был легендарный враг Робина Гуда, шериф Ноттингема.

22

Возьмите его живым! (валл.)

23

И не введи нас в искушение // Но избавь нас от злого // Аминь (лат., окончание молитвы «Отче наш»)

24

Похоже, живой (валл.)

25

Ешь (валл.)

26

Я Аннест. Аннест, понимаешь? (валл.)

27

Мы будем звать тебя Эстраун (валл.)

28

Подожди немного (валл.)

29

Храни тебя Бог (валл.)

30

Деревня Гласбери (Уэльс) существует и поныне, в 40 км западнее английского города Херефорд. В описываемое время принадлежала королевству Брихениог, владениям Бледдина.

31

Brycgstowe — сейчас Бристоль.

32

Хамбер, эстуарий на восточном побережье, образованный реками Трент и Уз (Уир) в Англии. Впадает в Северное море.

33

Беверли — город в регионе Йоркшир и Хамбер, столица Восточного Йоркшира.

34

Дормиторий — спальное помещение монахов в католическом монастыре. В Средние века все монахи (монахини) спали в монастырях в общем спальном зале на полу, покрытом соломой. Только у некоторых аббатов (аббатисс) были собственные спальные комнаты. Из дормитория лестница вела прямо на церковные хоры. Так монахи напрямик попадали к месту своих ночных молитв. Французское произношение этого слова — дортуар — «общая спальня» — известно и по сей день.

35

Кто ты? (дат.)

36

Линдси (англ. Lindsey) — историческая область Англии корнями уходящая во времена англосаксов. В то время существовало королевство Линдси. Со временем вошло в состав графства Линкольншир как одна из трех административных частей, занимая северную часть графства. В это время его административным центром был город Линкольн. С 1974 территория все так же входит в состав Линкольншира, но уже в виде округов Восточный Линдси и Западный Линдси.

Комментарии

1

В англосаксонской Британии XI века термин «хускерл» означал представителя особой королевской гвардии. Гвардия хускерлов имела скандинавское происхождение и была создана в Англии в период правления короля Кнута Великого после датского завоевания страны.

Хускерлы составляли ядро армий королей датской династии в Англии и ближайший круг их соратников. Военная организация хускерлов отличалась высоким уровнем, сплоченной лояльностью королю и особым кодексом чести. По своему социальному статусу хускерлы образовывали высшую прослойку англосаксонской военно-служилой знати (танов). На протяжении правления Кнута Великого и его сыновей хускерлы представляли собой зримое выражение военного характера власти датских королей в Англии. Служба хускерлов оплачивалась королем из специального налога — «датских денег». Многие члены королевской дружины получили за свою службу обширные земельные владения и в мирное время проживали в своих поместьях, однако в случае начала военных действий они могли немедленно прибыть к королю на службу.

До самого нормандского завоевания хускерлы оставались главной боевой силой англосаксонской армии. При короле Эдуарде хускерлы активно использовались для гарнизонной службы в ключевых областях королевства. Хотя по военной мощи дружина хускерлов во много раз превосходила национальное англосаксонское ополчение фирд и войско танов, из-за небольшой численности хускерлов она практически никогда не использовалась в качестве самостоятельной боевой единицы. Большая часть хускерлов погибла во время битвы при Гастингсе 1066 года, а оставшиеся эмигрировали из Англии после прихода к власти Вильгельма Завоевателя. Часть хускерлов перешла на службу к византийскому императору и участвовала в войнах с норманнами Южной Италии.

Content

Джеймс Эйтчесон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Примечания

Комментарии