Лада Лузина

Ледяная царевна и другие зимние истории (сборник)

© Лада Лузина, 2014

* * *

Глава первая,

в которой Даша видит сон о том, как некто видит сон, о том как некто

Высокий мужчина в огромной волчьей шубе стоял перед уходящими в небо деревянными статуями Вечных Богов. Рядом, вокруг плоского жертвенника Вечных, топтались слуги с горящими факелами. Снег скрипел под их ногами, смола с факелов лилась и ранила снег ало-черной огненной кровью. С неба пала звезда, как трепещущая белая птица, подстреленная стрелой удалой.

Повелитель был неподвижен. Он не повернул головы, когда худенький испуганный отрок подошел к нему.

– Тебе ведомо, кто я?

Мальчик посмотрел на высокого мужчину с тяжелыми глазами рыси и быстро ответил, так, как учила мать:

– Наш повелитель.

Мать в пожалованных ей серебряных колтах, песцовой шапке и золото-жемчужном убрусе стояла в стороне, и лицо ее было измятым, испуганным, а глаза – красными от пролитых слез. С первого дня Кратуна, когда люди властителя пришли к ним со златниками и дорогими дарами, наказав привести сына во двор, она всё рыдала: «Кубунчик, кубунчик, по что?..» Рыдала, спешно дошивая ему нарядную новую рубаху, рыдала, гладя его по голове и научая, что отвечать, рыдала, пока обряжала его… а когда во тьме к ним пришли опять, замолчала, став маленькой и какой-то неважной. Матери не разрешили подойти к повелителю. «Иди один», – слегка толкнули мальчика в спину.

И он пошел.

– Да, я ваш повелитель, – устало принял мужчина заученный ответ. – Но тебе ведомо, кто я?..

Высокий сломался, белое длинное лицо с четко прорисованным хищным носом и взглядом, пронизывающим – словно прокалывающим череп насквозь, оказалось совсем близко, и мальчик узнал, что волчья шуба пахнет свежей кровью, как требуха, которую готовила мать, а длинные одежды владыки расшиты непонятными символами.

Отрок быстро кивнул, – вопрошавший удовлетворился немым ответом, больше повелитель не спрашивал его ни о чем.

– Ты пойдешь к Нему, – приказал мужчина, указывая на деревянного Бога. – А когда подойдешь совсем близко, остановись, оглянись, посмотри на меня. Понял?

– Да.

– Исполняй.

Мальчик двинулся к Богу.

Бог был огромен – казалось, деревянный резной столб подпирает зимнее небо. Лик божества, вырезанный в широком стволе толстого древа, приближался – усы и власы его были серебряными, а глаза из настоящих камней – сверкающих, белых. Глаза Бога жадно горели в свете факелов. Бог был живым, и мальчик боялся его сверкающих глаз, боялся неведомого, прячущегося за необъяснимыми рыданиями матери, – так горько она плакала лишь однажды, когда получила весть о смерти брата на поле ратном.

Бог был совсем близко, когда факелы слуг одновременно опустили горящие головы в жертвенник и вырос костер. Глаза Бога вспыхнули слепящим огнем. Мальчик зажмурился, но сразу вспомнил приказ повелителя и обернулся.

Повелитель стоял на том же месте, но с ним произошло непонятное. Он вырос, сделавшись громадным, как холм, широкие плечи облекал алый плащ, лицо стало хищным – черты заострились.

Запрокинув голову, приоткрыв бледный рот, мальчик в ужасе смотрел на властителя их земель, ставшего страшным великаном.

– Нет… Нет! – услышал он отчаянный плач матери.

Слуги повелителя держали ее, она вырывалась, билась в их руках.

– Это он, – палец великана указал на несчастного отрока. – В колодец!

* * *

Квадрат звездного неба мелькнул и пропал[1]…

…черная, проносящаяся мимо тьма колодца была бесконечной. Он даже не успел испугаться, когда тело перелетело преграду, отделяющую твердыню земли от дыры в никуда. А потом страх и подавно исчез, всё исчезло, – он летел и летел, и на смену другим пришло чувство бесконечности, бесконечной тьмы, которая не окончится уже никогда, и нет смысла бояться того, что впереди, темнота и есть самое страшное – нескончаемая, неотвратимая, вечная…

Неужели бесконечный, тоскливый, бессмысленный полет в никуда и есть смерть?

Князь проснулся. Темнота его кабинета была иной – тревожной, нахохлившейся, но безопасной, знакомой: привычные синие обои, стол для письма, вогнутые кресла и извечная неистребимая сырость в углах. Похоже, он заснул на диване. Помедлив, князь нашарил спички, зажег огарок свечи на маленьком и расшатанном круглом столе. Стоящий на давно погасшем камине китайский болванчик с острой белой бородкой недобро качал головой, подтверждая невысказанное – неясную, лежащую на сердце темную тяжесть. Но это был просто сквозняк.

С подсвечником в руках князь подошел к окну – всё еще было в движении, по улицам Петербурга скакали кареты, прохожие на тротуарах прятали от непогоды озябшие лица. Фонари страшно плясали на диком ветру, и от них тянулись, шевелились длинные тени – тени метались по снегу в причудливой пляске: казалось, окна и кровли домов, памятники и барельефы то опускаются, то поднимаются с белой земли. Во всем выговаривалось что-то неясное – будто бы мир тоже стал головоломкой, которую предстоит разгадать, так же как серый город – стал белым. Снег выпал, пока он спал…

Белобородый болванчик опять закачался: да-да, всё так, как и кажется: опасность, опасность! Сквозняк загасил огарок свечи.

Вздор! Что за вздор? Как чудесит воображение, плененное зимней бурей… Его ноги совсем озябли, но он все стоял, перебирая в уме нехитрые средства упокоения: стакан воды, одеколон, гофманские капли.

Снег. Это все снег…

Снег падал и навевал ему чудный сон о падении. Неведомый страшный повелитель бросил его в колодец. Или он упал туда сам? Воспоминания истаяли, оставив разорванные неясные образы: громадная пушистая шуба, горькие слезы, мольбы… Лишь полет помнился удивительно ярко – и душа сжималась в тоске, будто он летел до сих пор.

Он снова зажег свечу и поставил подсвечник на стол, рядом с развернутым адрес-календарем, зафиксировавшим самую темную ночь уходящего года. Князь поспешно сгреб бумаги в сторону, взял чистый лист. Следовало записать всё, пока сон не растаял окончательно, не стал водой, вода – паром, пар не развеялся по ветру. Что-то важное мерещилось ему в зимнем сне.

Он пожалел, что проснулся и не увидел его до конца. Не узнал, есть ли дно у колодца на тот свет? Каков он, тот свет?

Почему он решил, что на дне колодца есть свет? Тот самый… Потому что так писали во всех старых сказках.

Худая рука с длинными тонкими пальцами обмакнула перо в потемневшую бронзовую чернильницу и наскоро вывела:

Подойти к колодцу, спуститься к самому дну, а там… что там?

Он снова ощутил в ушах свист падения.

* * *

– Я падаю, падаю!.. А-а-а-а…а-тпустите!..

– Замри. Не шевелись, – приказала Маша, откуда ни возьмись образовавшаяся в Дашином сне.

Даша Чуб лежала под чем-то тяжелым, шуршащим, неприятно-колючим, но на редкость приятно пахнущим.

– Не шевелись, на тебя елка упала…

Стараясь быть осторожной, Маша Ковалева, оказавшаяся вовсе не сном, просунула руки сквозь колкие ветви, взялась за обмотанный ватным снегом толстый ствол и рывком выровняла разукрашенное мишурой праздничное дерево.

– Не шевелись, – повторила она, – осторожно… Кажется, один шарик разбился. У тебя вся постель в осколках!

Даша Чуб недовольно открыла глаза:

– Так я не сплю? Ты откуда нарисовалась?

– Пришла, как мы договаривались. Меня твоя мама впустила, – ответила пошатывающаяся новогодняя елка голосом Маши.

Не послушавшись совета, Чуб рывком соскочила с кровати.

– Ой, это же мой любимый!!! – горестно вскрикнула она, опознав разбежавшиеся по постели голубые осколки. – Мой любимый шарик погиб!.. Почему не мог разбиться какой-то другой?!

– Помоги мне, пожалуйста, – жалобно попросила подруга, чувствуя: еще мгновение – и «пьяная» елка свалится теперь уже на нее. А на ум студентке-историчке совершенно некстати пришло, что раньше елки и были символом пьянства – их привязывали над трактирами.

В четыре руки они вернули ствол дерева обратно – в стоявшее рядом на табуретке металлическое ведро с песком. Елочные игрушки опасливо и неодобрительно звякнули, волны «дождика» затрепетали. Даша сорвала махровый пояс с брошенного в кресле домашнего халата и привязала им еловый ствол к батарее.

– Может, лучше веревкой? – спросила подруга.

– Лучше, – согласилась Чуб. – Но сама посмотри, откуда ва‑аще в этом доме веревка?..

Ковалева послушно осмотрелась: ни Даша, ни ее мать не страдали ни фанатичной хозяйственностью, ни чрезмерной любовью к порядку. Гостья поискала глазами хоть один стул или кресло, не заваленный Дашиными юбками, шапками, лифчиками, хоть один стол или полку, не засыпанные черновиками статей ее мамы, подобного в доме не имелось – как и веревки. Пол покрывал дорогой, настоящий персидский, но старый и невероятно потертый ковер. На шкафах стояли коробки с сокровищами, неведомыми даже самим хозяйкам квартиры. И все же, как ни странно, Маша всегда ощущала себя здесь намного уютней, чем в собственном доме. Поскольку уют – душевное удобство, удобство – отсутствие острых крошек проблем, и, невзирая на всю разность характеров мамы и дочери, их основополагающей семейной чертой была беспроблемность, впадающая практически в «плюс бесконечность».

– Интересно, что за сон чудо-юдовый? – Чуб накинула халат и задумчиво дотронулась до кончика носа. – Мне приснилось, что я падаю.

– Не ты, а на тебя… – попыталась поправить свидетельница происшествия. – На тебя елка упала. – Но ее перебили.

– И даже не я падаю, а кто-то другой… хоть он – и я. – Даша подошла к высокому окну и возмущенно скривилась при виде сизого промозглого дня. – Мне приснилось, будто я какой-то мужик, и ему снится, что он маленький мальчик, который падает в колодец. Он просыпается, садится, записывает это… и падает снова. Что за погода гадючная, в этом году ва‑аще выпадет снег?!

Погода за окном была то ли поздне-осенней, то ли ранне-весенней: сыроватой, но не дождливой, хмурой, но не холодной – в общем, довольно комфортной, но совершенно не праздничной. Серый дом, серый двор, серая земля и серые голые деревья. И у Даши Чуб тоже сделалось серым-серо на душе, но лишь на мгновение…

– Ну ничё, сегодня мы снежок наколдуем. – Ее улыбка стала хитрой, ладошки довольно потерлись друг о дружку. – Завтра такой снег повалит!

– А мне и так нравится. Не нужно ни сапоги, ни шубу носить. Мне и без них есть что таскать на себе, – улыбнулась Маша и погладила себя по еще не очень большому, почти шестимесячному животу.

– А я хочу снега! – объявила Чуб, топнув в подтвержденье босой ногой. – Конец декабря! А вместо снега на меня падают елки… Мама, мама, ты слышала, на меня елка упала?.. Мама! – заголосила Чуб.

В комнату вошел ароматный сигаретный дым, а за ним с вечно дымящейся пахитоской в руке вплыла Вероника (несомненно, у нее имелось какое-то отчество, но Дашина мать просила, чтоб ее именовали именно так).

– Да, приятно засыпать под елочкой, – сказала она, – но, видимо, все же не стоило ставить ее рядом с кроватью. – Вероника мгновенно оценила драматургию проблемы. – Ты во сне постоянно ворочаешься. Наверное, зацепила ее. Хорошо, хоть на тебя не свалился твой дедушка. – Дашина мать бросила обеспокоенный взгляд на огромный и пестрый прикроватный ковер с висевшим на нем фотопортретом Андрея Андреевича Чуба в массивной старой деревянной раме с толстым стеклом. – Он мог тебя и убить.

– «Я тебя породил, я тебя и убью», – хмыкнула внучка с гоголевской фамилией. – Проблем-то, Маша бы мигом меня воскресила. В смысле, – Чуб подмигнула подруге, – Машка и мертвого подымет, если работать надо. А вот шарик – реальная печалька. – Она испустила тягостный вздох и проскулила: – Мне ведь его еще в школе Дед Мороз подарил, когда я в первом классе на утреннике песенку пела. Помнишь, мама?

– Конечно, помню. Очень жаль. И не склеишь, – озабоченно изучила проблему родительница и с обидой расплющила пахитоску в надбитой мраморной пепельнице. – Осколки слишком мелкие, – солидарно вздохнула Вероника и принялась собирать с постели остатки дед-морозовского подарка в свою последнюю рукопись «Маяковский и подражатели».

* * *

Минут десять спустя они уже сидели втроем на большой запущенной кухне бывшей профессорской квартиры: с высокими облезлыми потолками, буфетом с витражными стеклами и такой старой, тонконогой и «крылатой» плитой с черными полками по бокам, что ее можно было по праву величать и старинной.

Четвертым был дед – мысль о его опасности показалась Веронике настолько серьезной, что она немедленно переместила предка на кухню, где в стене торчал дебелый и древний гвоздь, вбитый, похоже, еще самим профессором Андреем Андреевичем Чубом.

– А так даже круче, – оценила перемещение Даша, – так дедушка будет как бы всегда с нами сидеть за столом. – Она с наслаждением сделала третий глоток утреннего кофе.

– Странно, ты совершенно на него не похожа, – заметила Маша, с интересом разглядывая черты Дашиного деда: худощавое лицо, тонкие губы, длинноватый нос с едва заметной горбинкой и внимательные, слегка прищуренные глаза с характерным иконописным разрезом.

Даша Чуб казалась полной противоположностью дедушки – круглоглазая, пухлоносая, пухлогубая, пухлая, как сдоба.

– Она похожа на его жену – свою бабку Анфису, – пояснила Вероника. – А вот Дашин папа, сын Андрея Андреевича, – точная копия отца. Словно их из одной формы отлили. Хотите, Маша, я вам покажу фотографию?

– Не надо, – отрезала Даша Чуб, – я его даже на фотографии видеть не хочу.

– О, я совершенно забыла, – спохватилась Вероника. – Твой папа вчера звонил. Очень хотел тебя сегодня увидеть…

– Вот еще! Сегодня я ва‑аще занята, – резко ответила Даша.

– Я знаю. Я сказала ему, что сегодня вы с девочками отмечаете… Кстати, если не секрет, любопытно, почему вы решили отметить Новый год 20 декабря? – В вопросе Вероники и впрямь не прозвучало ничего, кроме любопытства. И эта ее удивительная неспособность к осуждению – готовность понять и принять абсолютно любую позицию, теорию или веру – не переставала поражать Машу Ковалеву.

– 20, 21 и 22 – три часа Кратуна, три самые темные ночи в году, – объяснила Маша на правах студентки исторического факультета. – И самый древний из всех новогодних праздников – зимнее солнцестояние. Еще во времена палеолита – до рождения христианства, до формирования язычества – люди не могли не заметить, что в конце осени начинается время Кратуна, или Коротуна. Дни становились все короче, ночи – длиннее. Солнце угасало – оно словно медленно умирало. А в декабре рождалось опять, и дни начинали прибывать. Это и есть самый первый – древнейший Новый год. Настоящий. Не придуманный – не от ума, не от календаря…

– Не от фонаря, – подпела Даша.

– А от самой Природы. Солнцестояние можно сравнить с прабабушкой всех-всех-всех зимних праздников от Николая до Крещения. Вот, представьте, жила-была бабушка, и у нее было много добра. Затем она умерла, и добро перешло к многочисленным детям и внукам… С ночами смерти и воскрешения нового солнца были связаны все традиции, древнейшие магические ритуалы, обряды. А затем все они – и традиции, и гаданья, и поверья, и блюда – поделились между двумя десятками зимних праздников.

– Мне так нравится слушать, Машенька, как ладно вы все объясняете, – похвалила ее рассказ Вероника, подпирая щеку ладонью.

– А откуда тогда нарисовался святой Николай, который стал Санта-Клаусом и Дедом Морозом? – спросила Чуб.

– Быть может, Николай и стал Сантой, но точно не Дедом Морозом. Нашего деда в древности называли иначе. Велес, Вихрь, Посвист, Трескун, Студинец, Коротун или Карачун – в зависимости от региона. Коротун – потому что укорачивает солнечный свет. А Карачун…

– Потому что когда он приходит – всем нам приходит Карачун, – засмеялась Чуб. – Так что, Дед Мороз – это Смерть? А его посох – коса?..

– А еще, – Ковалева сделалась очень серьезной, – однажды Киевицкий сказал, что Санта-Клаус и есть дьявол…

– Дьявольщина! – Взгляд Даши упал на умилительно тикающие допотопные ходики. – Мы на парад Дедов Морозов опаздываем… Быстрей собирайся!

– Погодите. – Вероника вышла из комнаты.

Пользуясь ее отсутствием, Маша поспешила к мусорному ведру, где поверх скомканных листов очередной недописанной Вероникиной статьи лежали сверкающие осколки любимого Дашиного шарика.

Склонившись над ними, младшая из трех хранителей Города быстро прикрыла их ладонями, пошептала и полмгновенья спустя с улыбкой протянула подруге дорогой ее сердцу голубой елочный шар с нарисованным на боку белым зайцем.

– Я умею воскрешать не только людей, – тихо сказала младшая из Трех Киевиц.

* * *

…По дивному совпадению, старшая из Трех в тот момент тоже держала в руках новогоднюю игрушку – но ее украшение было дорогим не только для сердца.

Крохотная, как спичечный коробок, карета из дрезденского картонажа казалась отлитой из серебра. Серебристый экипаж был запряжен в шестерку картонных лошадок. Игрушке было больше ста лет – и каждая деталь этой изумительно тонкой работы поражала мастерством и натурализмом: ажурные колеса и бока кареты, уздечки и мускулы на ногах лошадей. При взгляде на нее было нетрудно понять, почему ее стоимость исчислялась в тысячах евро и почему, отыскав чудесные старинные игрушки в Интернете, Катерина Михайловна Дображанская сама прилетела за ними в Германию, не доверив их почте.

Она положила карету и взяла в руки чудесный картонажный самолет-этажерку с тонкими, как у бабочки, крыльями, поцеловала взглядом похожий на золотую безделушку картонаж-пароход, подозрительно напоминавший печально известный «Титаник»… За все ей пришлось заплатить небольшое состояние, но Катерина ничуть не жалела о потраченных денежках.

– Удивляюсь, как вы смогли расстаться с ними, – сказала она немолодой светлоглазой немке с аккуратной седой прической. – Ведь это игрушки вашей семьи.

Дображанская не знала немецкого – зато знала заклятие, позволяющее понимать всех и быть понятым всеми, вне зависимости от языка. И хозяйка игрушек поняла ее тоже.

– У меня есть свои причины, – недоброжелательно отрезала старая немка, машинально разглаживая на коленях серую теплую юбку. – Я придерживаюсь иных убеждений. Я верю в Господа нашего Иисуса Христа!

Хозяйка исподлобья посмотрела на свою слишком красивую гостью, на ее длинные черные волосы, опасные, как лишенные листьев колкие деревья, на ее глаза – как два темных бездонных колодца, на ее кожу – чище первого снега… Не бывает у Бога такой красоты.

Пусть же тьма идет к тьме.

– А при чем тут Иисус? – удивилась Катя.

– Берите, – седовласая немка сунула ей в руки еще одно елочное украшение – крохотного рогатого чертика с хворостом в мохнатых руках. – За него мне не нужно денег. Это Крампус. Он ходит с Сантой.

– Черт?

– Когда-то за почитание Крампуса можно было попасть на костер. Язычники вызывали его на солнцестояние. А теперь… – Немка громко вздохнула, сожалея о старых добрых деньках святой инквизиции. – Наш Иисус не ходит с чертями. Их рождество – это деньги… много денег… бизнес…

– Коммерциализация рождества, – поняла суть проблемы Катерина Михайловна Дображанская, бывшая представителем той самой коммерции, которая очень неплохо наживалась на зимних праздниках, причем прямо сейчас.

– Золото – это дьявол… Санта – антихрист… А я – верую! – подвела итог суровая немка и встала с кресла. – Взгляните туда. – Она указала в окно.

Катерина заметила, что на частном доме хозяйки, как и на соседних домах, висит странный круглый знак – перечеркнутое лицо Санты с надписью «Weihnachstmannfreie Zone».

«Зона, свободная от рождественского деда».

Послышалась далекая музыка. Немка быстро подошла к окну – одним движением сильных жилистых рук задернула обе занавески в пуританских розочках. А Катя поспешила проститься, ей не хотелось продолжать разговор. У старшей из Киевиц тоже были свои причины недолюбливать поклонников святой инквизиции.

Дображанская подошла к арендованной ею машине, осторожно положила бесценные приобретения в багажник и направилась туда, где за рядами просящихся на сентиментальную рождественскую открытку аккуратных домов играла бравурная музыка.

Звуки марша манили ее дальше и дальше и завели на небольшую средневековую площадь… И Катя подумала: а так ли уж не права старая немка?

Площадь заполнила свора чертей – мохнатых, вертлявых, коричневых, черных и красных, рогатых, отвратных на вид.

По улицам старого города шел парад Крампусов – они прыгали с горящими факелами, грохотали цепями и шарами с гремящим металлом внутри, визжали, заносчиво задирались к прохожим и больно били зазевавшихся людей хворостинами. Они не были ни милыми, ни шутовскими, – разрисованные маски чертей казались отталкивающими, страшными, с застывшими открытыми ртами, с громадными длинными зубами, с высокими острыми рогами, способными проткнуть плоть насквозь. Грязноватые шубы, когтистые лапы, черные, коричневые, зеленоватые лица вызывали отвращение и страх… И особенно Катю поразило одно – длинное, смертельно-белое, с окровавленным красным и влажным подбородком. Бледный Крампус с испачканным кровью ртом поймал ее взгляд, уставился на темноглазую красавицу Катю немигающими черными дырами глаз.

Она непроизвольно поежилась и отвернулась…

А во главе разномастных орущих, танцующих, гримасничающих чертей шел Санта-Клаус, точнее, сам местный святой (святой ли?) Николай – в епископской митре, в длинном белом одеянии с красными крестами на плечах.

– В ночь Тьмы затащим всех грешных в ад! – раздался призыв. Шествующие по бокам от святого двое красномордых чертей схватили молодого парня в бежевой куртке, подняли, потащили… Похищенный смеялся, принимая все как потеху.

Кате стало не до смеха – среди множества веселящихся по случаю предрождества людей в мохнатых костюмах и чертовых масках Киевица внезапно узнала иных…

…тех, истинных, которых ей не раз приходилось встречать на киевском шабаше ведьм, тех, кто не нуждался ни в каких карнавальных личинах!

* * *

– Как ты можешь покупать эту елку?.. Она же вся в человеческой крови! Она – свидетель убийства!..

Молодая, облаченная в дутую красную курточку продавщица небольшого елочного базарчика вздрогнула. Оля знала: елки, которые она продает, как говорится, «нелицензионные». А еще знала, что ей нужны деньги, и срубленным елкам по фигу, есть на них спецбумажка или нет – в любом случае им, бедным, как говорит ее папа, пришел карачун.

Но кровь – уже перебор!

Только утром она читала в газете про убийство в лесу… Может? Нет, не может быть… Неужели какая-то из ее елок замазана кровью? И страшно даже подумать, что будет…

Оля незаметно приблизилась к двум говорившим – парню и девушке.

Парень, придирчиво осматривающий обвиняемую елку, был очень красивый – настолько, что Оля сразу позабыла: ей на елку нужно смотреть, не на него… Надменный изгиб рта, гордый нос, черные брови и волосы – вот уж красавец, так красавец. Рыжая невысокая девушка рядом с ним казалась невзрачной – и совершенно во всем: блеклая внешность, скучная одежда, неудачные джинсы. Но всезнающей Оле сразу стало понятно, что красавец делает с ней: девица была «немножко беременной» и держалась за живот характерным жестом.

«Красивый, да еще и порядочный – не бросил же… и где таких другие бабы берут?»

Оля вздохнула – все это ушло от нее еще до того, как она его повстречала. Сплошная непруха. Как будто она не могла взять его на живот. Она бы такого на что хочешь взяла.

– На этой елке висели человечьи кишки! – тряхнул красавец окровавленной (?!) елкой.

«Он что, типа мент? Этот… как… по убийствам», – охнуло внутри бедной Оли.

– Ничего подобного, – убежденно заговорила беременная (и вовсе она не его девушка, а какой-нибудь типа эксперт по крови! А значит, красавчик… свободен!).

Оля немедленно преисполнилась непреодолимым желанием помочь следствию:

«Я еще с утра кровь на елке заметила… и Витя, который эти елки привез, выглядел странно и выпивший был… хоть это не странно, такое с ним каждый день, и я всегда подозревала… а хотите, я вас к нему отведу? Я, кстати, живу по дороге… может, зайдем, чаю попьем, я еще кое-что вспомнила…»

– Какие кишки?! – договорила беременная. – На елке росли яблоки…

«…расцветали яблоки и груши…» – всплыло невольно.

Какие яблоки, какие груши? Она ненормальная!

Девица говорила о фруктах так уверенно, что другой мысли не возникало. Однако внимавший ей не менее серьезно красавец мешал Оле объявить их парой придурков.

«Всякое бывает. Вдруг правда растут? Вдруг типа мичуринские елки придумали… а Витя не знал, и того… срубил в заповеднике… Ну будет мне! Бежать?»

– Вначале елки украшали яблоками, – завершила беременная, – но однажды их заменили стеклянные шары. Шары символизируют яблоки из Эдемского сада. Звезда на макушке ели – это звезда Вифлеема, которая взошла в час рожденья Христа. Елочные свечи – жертва Христова. Елка – сплошной христианский символ! А гирлянды из кровавых человеческих кишок, которыми древние кельты якобы украшали первые елки, – газетная чушь и вранье! Как и про снегурочек – женщин, которых язычники приносили в жертву Морозу: отводили бедных девушек в лес и оставляли их там замерзать насмерть. Никаких доказательств этому нет!

– Хочешь сказать, всё, что еще не доказано, – либо ересь, либо легенды? – поддел он ее. – Кто б говорил! И разве тебе не жалко бедные срубленные елочки?

– А вот елочки жалко… сдаюсь. Уговорил!

«Они не из органов…»

Облегчение было острым, но недолговечным. Они были парой! Они даже не спорили, а шутили – заигрывали друг с другом. Было в их голосах что-то такое – ласкающее, доверительное. Оля не могла сформулировать, но учуяла: он с ней не ради ребенка. Может, она и не уродинка вовсе, а так, спала с лица из-за беременности, такое бывает… Везет же кому-то!

– Елку брать будете? – грубо от обиды спросила она.

– А документы на них у вас есть? – повернулся к ней парень.

И все-таки он был очень красивый – аж сердце заныло, застучало быстрей.

– Есть, – не моргнув глазом, соврала она.

– Не нужно обманывать нас, – мягко сказала девица.

Она все же была неказистой, по крайней мере сейчас – рыжие волосы, ресницы и брови, слишком бледная кожа. Еще и забормотала себе что-то под нос… Чеканутая, так и есть, чеканутая.

– Или вы покупаете, или покладьте елку назад!

– Помилосердствуйте, душенька… – улыбнулся красавец.

О, по отношенью к нему Оля готова была проявить милосердье во всех возможных местах!

– …как можно продавать живые елки? – закончил он.

– Они – уже не живые, – начала она и осеклась.

Красавец отпустил ствол ели и нарочито поднял руки над головой. А ель не завалилась набок, осталась стоять как вкопанная. Точнее, не как – ее ствол уходил в землю взявшимися откуда ни возьмись сильными корнями.

Оля недоуменно оглянулась вокруг в поисках хоть какого-нибудь объяснения НЕВОЗМОЖНОМУ и обнаружила вокруг маленький лес из совершенно живых, никем не срубленных елок, радостно колышущих на ветру пушистыми ветками.

– Вы что, продаете городские насаждения? – иронично поднял брови красавец.

– Как это может быть? – Жалко втянув голову в плечи, пуча глаза, Оля крутила головой, ощущая себя так, словно провалилась под лед в колодец без дна.

– С наступающим Новым годом! – весело развела руками в красных варежках рыжая.

А красавец исполнил еще более феерический финт: улыбнулся и медленно растаял в воздухе, как снегурка весной.

Но где-то в глубине души этому Оля не удивилась…

Поскольку порядочных и красивых мужчин не бывает в природе!

Глава вторая,

в которой мы узнаем, где в Киеве находится загадочный дом-храм

С трудом сдерживая смех, Маша перешла дорогу, свернула за угол и снова встретила Мирослава.

– Ну и что теперь делать? – спросила она. – Я же обещала Кате елку купить.

– Купим искусственную. А ты теперь всё оживляешь, напропалую?

– У меня это с четвертого месяца где-то, – призналась Маша, – так и тянет все делать живым… побочный эффект, вместо токсикоза… жажда жизнь подарить. Хочешь, тебя оживлю?

– Не нужно.

– Почему? Это же отличная мысль. Как она не пришла мне в голову раньше. Давай воскресим тебя… Хватит тебе быть привидением!

– Все, Маша, я в торговый центр за искусственной елкой. Их сейчас от настоящих не отличишь.

– В Катин торговый центр?

Маша посмотрела на парящий над площадью огромный билборд с рекламой: прекрасная Снежная Королева в высокой короне осыпала снежинками невероятно счастливых покупателей с множеством брендовых покупок в руках.

Снежная зима – только в Кэт Молле.

Сказочный город, где всегда идет снег!

По признанию Кати, в контексте развившейся среди киевлян острой снего-недостаточности с ноября по декабрь идея установить в ее новом торговом центре снегомашину окупилась с ноября по декабрь не на сто – на все триста процентов.

Но, несмотря на серую бесснежность Города, здесь, на Подоле, между памятником мечтательному Сковороде и чудесным фонтаном «Самсон», тоже было весело, празднично, громко и сказочно.

Ежегодный киевский парад Дедов Морозов радовал глаз, как скопище слетавшихся на счастье божьих коровок, – красные шубы дедов расцветили серую, слегка подернутую туманцем Контрактовую площадь.

Когда-то купцы, фабриканты, помещики заключали тут знаменитые ежегодные зимние контракты с рабочими, учителями, инженерами, ныне же многие из горожан тоже пришли сюда, чтоб выбрать подходящего Деда Мороза и, оценив его умения, договориться о выступлении на вечеринке, утреннике, корпоративе или домашнем празднике.

Деды и Снегурки имелись тут всякие, на любой вкус, безвкусицу и кошелек: и настоящие Морозы Ивановичи, в шубах, расшитых богатыми княжескими узорами, и приблуды в дешевых шубейках из красного кумача, отороченного белой тканью. Были и синешубые, и серебряношубые, и малиновые шубы в белый горох, и лиловые шубы в снежинках. Были и Снегурочки, молодые и порядком подтоптанные, в высоких сказочных коронах, скромных маленьких шапочках и париках из серебристого дождика (и на бородатого библейского Самсона кто-то успел водрузить корону из синей фольги), были зайцы и белки, чебурашки, олени, даже панды… И среди них – всего один прибившийся Санта в коротком красном кафтанчике.

– Если увидел на деде штаны, знай, это дед не из нашей страны! – весело крикнул в его сторону молодой и уже не очень трезвый Мороз. – Девушка, сфотографируемся? Недорого будет, десять гривен, – повернулся он к Маше.

– В другой раз.

Иные же киевляне, как в старые добрые времена, когда в честь контрактов на святки у Контрактового дома устраивали балаганы и театры, просто пришли поглазеть на развеселое зрелище, пофотографироваться и посмеяться вместе с детьми. Неподалеку от них Дед со Снегуркой в белых сапожках водили хоровод с малышами, распевая вечную песню про елочку. Справа малиновый Дед в горошек ловко жонглировал блестящими булавами. Слева, сидя на козлах в нарядных узорных санях, Дед размахивал палицей и кричал: «Го‑го‑го!», поощряя незримых коней – видимо, Декабрь, Январь и Февраль; довольная малышня и их родители громко смеялись.

– Ты на эту посмотри, что вытворяет! – сказал Дед Мороз, которому Маша отказала в фотографии. И, поворачивая голову, студентка почти не сомневалась, что увидит сейчас свою подругу.

Она не ошиблась.

Костюм Даши Чуб, не без оснований носившей гордую кличку Землепотрясная, не до конца соответствовал протоколу зимней внучки: короткие белые сапожки, ажурные белые колготки, белая, в талию шубка из искусственного меха и белая ушанка со стоячими ушами, делавшая ее похожей на безумного зайца… Зато белые длинные волосы ее были заплетены в настоящую косу, в косе сверкала серебристая звезда, а голос выпускницы музыкального училища благополучно перекрывал весь площадный шум-гам.

Расскажи, Снегурочка, где была.

Расскажи-ка, милая, как дела…

Пританцовывая, залихватски ставя ногу с каблука на носок, поводя плечами, Чуб пела на два голоса юморную песню из «Ну, погоди!», разбрасывала вокруг зазывные взгляды, словно отборное зерно под час посевной… И все они уже успели дать всходы – вокруг белокосой Снегурки собралась самая большая, исключительно мужская толпа: случайные прохожие, отбившиеся от семьи папы и безвнучные Деды, перешедшие в атаку и танцевавшие вместе с ней, подпевая: «А ну-ка давай-ка плясать выходи…»

«Нет, Дед Мороз, нет, Дед Мороз, нет… – В процессе тройного отказа Даша трижды сделала «колесо» и, трижды сверкнув серебристыми шортиками под короткой шубейкой, вырвалась из кольца новоявленных поклонников и со смехом закончила: –…Дед Мороз, погоди!!!»

И немедленно получила ангажемент:

– Девушка, идите к нам выступать…

– Нет, к нам…

– К нам на корпоратив… Шеф будет в восторге!

– Иди лучше ко мне в Снегурочки, – крикнул ей высокий Мороз в дорогой серебряной шубе со стразами. – Ух, мы с тобой представленье устроим!

– Ты уже десятый, кто мне предлагает, – весело отмахнулась Даша. – Мне на снежинки разорваться, что ли?..

– А давай… Хоть будет в городе снег, – пошутил тот в ответ.

Маша неуверенно помахала подружке рукой, сомневаясь, что та отреагирует на ее безмолвный призыв раньше, чем приворожит всех Морозов на площади. Но белокосая Снегурка кивнула и сразу направилась к ней, игнорируя многочисленные разочарованные возгласы и взгляды пытавшихся ее удержать благодарных «дедушек».

– Эх, – сказала она то ли грустно, то ли хвастливо. – А в прошлом году я не только «колесо», я еще и на шпагат села… Но тогда здесь, на площади, снег был, а не грязюка… Прощай навсегда моя карьера Снегурочки! Я же блондинка – натуральная, – пояснила она. – И актриса, считай, прирожденная, да еще и пою – ясен пень, что я с детства была Снегурочкой во всех детских садах и в школе. А уж сколько я на елках в прошлом году накосила… до мая денег хватило! Каждый год на парад приходила… Но в этом году я, наверное, в последний раз.

– Ты за сценой скучаешь? – расшифровала ее монолог студентка.

– Я же певица… И не так уж весело ва‑аще быть Киевицей. Иногда хочется просто погулять, погудеть… а у нас вечно все так серьезно. Даже Новый год не нормальный, а очередной ритуал.

Маша не успела ответить.

– Черт знает чё! – Землепотрясная принялась просматривать свои снимки в смартфоне. – Они чё, все испорченные? Это из-за тумана, что ли? Я такие прикольные фотки на параде Морозов нащелкала, а на них сплошные белые пятна… Ок, пойдем вниз, кофе-чаю попьем, – пробурчала она.

Киевицы спустились в подземный переход Контрактовой. Здесь, в длинной и ровной норе к метро, обитал целый базар, два ряда лотков, где продавали все на свете: нижнее белье, пирожки, золото, махровые розы, косметику, конфеты, национальные сувениры и полудрагоценные камни на счастье. Еще одна забредшая сюда погреться Снегурочка лет сорока воровато покуривала рядом с раскладкой газет.

– А все же землепотрясно придумали в Киеве ежегодный парад Морозов! – переключилась на хорошее Даша. – И вовремя – кто-то прощелкал про солнцестояние, да? Хорошо погуляли… А вот интересно, почему мне в детстве родители ни разу Деда Мороза не заказали? Общий Дед Мороз на праздниках – это не то… здорово, когда у тебя собственный есть. И ва‑аще, какая разница в детстве, сейчас… Надо взять и хоть раз себе домой заказать. Придет ко мне молодой, с бородой, симпатичный и сразу с подарками. Все, хочу настоящего Деда Мороза!

– У тебя же роман с… Я имя забыла. – Маша помнила имя лишь предыдущего Дашиного парня и еще трех перед ним.

– С Ромчиком… Хорошо, что напомнила! Будь другом, пойдем со мной завтра в Катин торговый центр. Ромчик мечтает с тобой зачекиниться. Он историей очень интересуется, а я сказала, что ты профессиональный историк. И еще он обещает мне завтра сделать сюрприз. Вдруг предложение? И к кому он меня приревнует ва‑аще – к Деду Морозу? Смешно! Все, хочу заказать настоящего Деда Мороза!

– Возьмите. – Слегка примороженная, уже ко всему индифферентная девушка в черной трикотажной шапочке с ирокезом из разноцветных нитей сунула Даше в руку флаер. Та взяла его, не глядя, и развернулась в сторону подземного торгового центра.

– Идем, хочешь – не хочешь, надо подарки купить, раз Катя нам делает елку и стол. – Даша Чуб не договорила – замерла, нарочито выпучив и округлив без того круглые глаза. – Машка, ты не поверишь… – протянула она свой флаер подруге.

Ковалева посмотрела на глянцевый прямоугольник бумаги. На ней был изображен бодро шагающий с мешком Дед Мороз в красной шапочке, почему-то с оленьими рогами, а справа – бойкий слоган:

Наряжайте елку,

Готовьте салатики,

А подарок вам доставит

Дед Мороз в халатике!

Внизу значился электронный адрес сайта магазина прикольных подарков.

– Два в одном! – восхитилась Даша, вынимая смартфон, и, не сходя с места, отправилась по указанному инет-адресу. – О, шикардос! Вот это я тебе подарю… – заявила она, едва добралась до первой страницы. – Или это – однофигенственно классно! Нет, не смотри… А это Кате… хи-хи… Где бумажка, давай мне их телефон. – Она набрала номер.

Мимо них прошли два Мороза: один с пыхтящим самоваром в руках, другой – с лотком, полным печенек и бубличков. На правах внучки-Снегурочки Чуб подмигнула последнему и подхватила с подноса горячий пончик.

– Зая, ты прелесть, давай ко мне в Снегурочки! – восторженно отреагировал Дед.

– Ты – одиннадцатый, – довольно качнула белыми ушами Землепотрясная Даша. – Целую… нет, не вас. Я хочу заказать три подарка, – переключилась она на звонок. – Их точно принесет Дед Мороз?

Из-за толпы, гудевшей в норе перехода, Маша не смогла услышать ответ – лишь угадала его: Чуб удовлетворенно кивнула.

– А он у вас как, с программой? Ну, прежде чем вручит подарок, может попросить моих девочек ему стишок рассказать или песенку спеть? Классно! Тогда давайте… Точно 50 процентов? О’кей… До свиданья тогда.

С недоумевающим видом она поднесла к лицу флаер.

– У них есть и реальный магазин, – пояснила задачу она. – Кто его найдет, тот получит землепотрясную скидку. Но тут нет адреса, только загадка: Андреевский спуск, дом-храм. Где ж это там?

Студентка-историчка взяла листок из Дашиных рук.

– Может, они имеют в виду саму Андреевскую церковь? В ее основании – двухэтажный дом… То есть сама Андреевская стоит на другом доме, и этот дом стал в XIX веке уже другой церковью – Сергия Радонежского. Там жил юродивый Иван Босой, он круглый год ходил босиком, даже по снегу… обладал ясновидением, а на деньги, которые собирал, создал первый в Киеве приют для бездомных. И в его церковь под церковью съезжались толпы паломников…

– Церковь на церкви – прикольно! Но тогда бы они написали: найдите две церкви в одной.

– Дом-храм… Кажется, я поняла! – загорелась Маша. – Идем к Андреевской. Я почти угадала. Это впрямь мало кто знает.

– Тогда поехали!

– Пошли, – поправила Маша, указывая красной варежкой прямо в небо.

– Ясно, – вздохнула Чуб, – пешкобус подан.

* * *

Влажные от тумана неровные булыжники Андреевского тыкались им в ноги – так черные щенки приветственно тычутся лбами в ботинки хозяев. Пару лет назад городские власти переложили брусчатку, надеясь призвать их к порядку, и что ж?.. Разок недовольно вздохнул древний узвоз, пару раз пожал плечами соседних гор – и вновь заскакали его булыжники, словно непослушные дети, пытаясь перепрыгнуть друг дружку.

Им пришлось преодолеть весь крутейший Андреевский спуск, соединяющий Нижний Город с Верхним Киевом, казавшимся снизу почти поднебесным, прежде чем младшая из Киевиц с хитрым видом поманила Чуб за собой – в арку большого, выстроенного в стиле а‑ля рюс, пятиэтажного дома-терема № 34.

Они прошли в его двор, где проживал небольшой антикварный магазинчик и украшенное горящими огоньками гирлянд маленькое здание-теремок.

Маша Ковалева отмерила еще десяток шагов, развернулась на девяносто градусов и ткнула пальцем в зимний небосвод.

– Посмотри!..

Пока они шли, успело стемнеть, и увиденное горело над ними зелено-золотым маревом: с того места, где стояли две Киевицы, казалось, что украшенный позолотой купол и крест Андреевской церкви высятся прямо на крыше дореволюционного жилого дома.

– Дом-храм… Прикольненько, – утвердила отгадку Даша. – Хотя, это ж магазин приколов… Вот, видно, и он. – Землепотрясная устремилась к терему.

Маша задумчиво осмотрелась: внизу темнели дворы Андреевского спуска, большими ступенями спускавшиеся к яме Подола, вверху – над ними высился на небольшой горке хорошо знакомый им серый Музей истории Украины, у ступенек которого Три Киевицы должны были дежурить каждую ночь… за исключением особенных праздников, вроде часов Кратуна – грядущих трех ночей абсолютной Тьмы зимнего солнцестояния.

И все же судьба зачем-то снова привела их сюда…

Магазин оказался внутри совсем небольшим, а встретившая их девушка-продавщица в короне Снегурочки – очень милой.

Она сразу заулыбалась, как только Даша объявила с порога:

– Ну чё, мы получим шикардосную пятидесятипроцентную скидку?

– Конечно! Вы первые нас нашли.

– Здорово. А то я боялась, у меня денег не хватит. Тогда оформите мне… Сначала коробку-сюрприз для меня. Я тоже не хочу знать, что мне подарят. Потом… нет, Маша, ты отойди, ты не должна видеть свой подарок… пожалуйста.

Маша послушно отошла в дальний угол к витринам – там на стеклянных полках стояли рюмки-шахматы, маски героев «Звездных войн» и огромная накладная грудь. Оставалось надеяться, что ей подарят не ее. В другом углу под стеклом висела дизайнерская одежда – вязаные платья и шляпки.

Впрочем, оформление заказа пришлось отложить – у Даши зазвонил телефон.

– Ой, Ромчик! – зажглась, как новогодняя гирлянда, она. – Это ОН, – на всякий случай пояснила Чуб и местной Снегурочке, на миг прикрыв трубку рукой. – Не мальчик – взрыв мозга. Позавчера познакомились… Я ща… Маша, ты тоже тут пошарься пока, подарок какой поищи.

Даша шагнула к выходу, но, похоже, перепутала двери и попала в маленький внутренний двор магазинчика, походивший, несмотря на свой скромный размер, на ожившую сказку. На деревянной беседке с резными скамейками и пристроившейся рядом декоративной маленькой мельницей с бревенчатым колодцем-журавлем мерцали новогодние бело-голубые бусы-фонарики.

– Ну что, ты уже соскучился? Правда? А как ты соскучился? Сильно… И какая часть тебя скучает сильнее всего? Ах, эта… А я думала другая… Нет, я не пошлая. Откуда ты знаешь, что я имела в виду? – Почти танцуя на ходу, Даша двинулась в сторону беседки с дощатым полом. Радость переполняла ее через край. – Нет, сегодня никак. Мы празднуем с подругами. Точно с подругами. Не веришь, могу адрес дать. Ярославов вал, № 1. Надумаешь заглянуть – позвони, я тебя в подъезд впущу…

Поравнявшись с колодцем, Чуб развернулась на каблуках белых сапожек в сторону сказочной беседки… И тут случилось странное.

То ли декоративная дорожка из верхушек круглых деревянных пеньков оказалась подмокшей и скользкой, то ли стенки колодца слишком низкими – так или иначе Даша замахала руками, безуспешно пытаясь удержать равновесие, полетела спиною назад, перевалилась через бревенчатые стенки колодца и упала в глубокую бездонную яму.

* * *

Прошло целых двадцать минут, прежде чем Маша Ковалева решила потревожить занятую любовным воркованием подругу.

Выйдя во двор, студентка в недоумении остановилась:

– Где ты?

Она заметила ее не сразу, а углядев, испугалась – Даша лежала на влажной земле неподалеку от колодца. Точней, не лежала – нежилась, как томная девица в постели: то потягивалась всем телом, то махала руками, словно подбрасывая несуществующий снег, то закидывала руки за голову, глядя на звезды. Ее белая шубка была грязной, лицо с раскрасневшимися щеками – отрешенно-счастливым.

– Что ты делаешь? – поразилась Маша и недовольно посмотрела наверх – с неба начал накрапывать мелкий, противный дождик.

– А-а… это ты? – еще больше удивилась ее появлению Чуб. – Я и забыла… Я тут в колодец упала.

– То есть с колодца? – Маша подошла к подруге и протянула ей руку в красной варежке.

– Нет, в колодец. – С видимой неохотой Даша села. – Прямо как утром во сне… летела, летела, летела… и упала на снег.

– Даша, ты лежишь в грязи. – Обеспокоенная Маша подсунула свою нетерпеливую варежку ей прямо под нос, и та неохотно приняла помощь – встала с земли. – Наверное, у тебя голова закружилась. Ты не замерзла?

– Замерзла… или нет?.. Черт… голова… – У Чуб потемнело в глазах, но это быстро прошло.

– Идем, – встревоженно сказала Маша, – магазин уже закрывается.

* * *

Окончательно Землепотрясная пришла в себя только в Башне Киевиц на Ярославовом валу, 1.

Она почивала на диване под клетчатым пледом, под боком уютно мурчала любимая рыжая котейка Изида Пуфик. Чуб приоткрыла глаза и сразу вспомнила, как головокружение вернулось, ноги подкосились, Маша все переживала, что подруга испачкала шубку, а потом исхитрилась воскресить ее белизну – отличное ведьмацкое свойство, и в химчистку больше ходить не надо. Ну надо же было так глупо упасть и удариться затылком о стенки колодца, ей аж показалось…

Над ее головой высился поднебесный потолок Башни. Почти прямо под ним по верхней полке книжного шкафа с видом сурового ревизора шла белая кошка – точно проверяла, все ли книги стоят на месте, и не вступил ли альбом Васнецова во внебрачную связь с магией Папюса, не сбежала ли непокорная Марко Вовчок на полку к Писареву?.. Пахло медовыми пряниками, рождественским воском и летней травой.

Чуб подвинула недовольно заворчавшую Пуфик и села, хоть вставать не хотелось: и так хорошо.

В высоком мраморном камине горел огонь, Маша как раз пристраивала рядом пшеничный сноп-дидух… И выпущенные на свободу рыжие волосы младшей из Киевиц казались сейчас наполненными настоящим огнем, и бледное готическое лицо ее, заключенное между пламенем волос и зеленью длинного шелкового платья, стало прекрасным, как картины эпохи Возрождения, и движения были такими осторожными, будто она смертельно боялась обронить хоть одно зерно, сломать хоть колосок дидуха, именуемого ею символом рода.

А в центре Башни, словно в новогоднем рекламном ролике, стояла высокая елка, ее ветви были щедро усеяны мерцающим искусственным снегом, покрыты «дождиком», на макушке сидел златокрылый ангел, а чуть ниже, прямо под ним, разместились две ведьмы: одна на метле и с мешком, вторая – страхолюдная бабка-ежка…

Чуб поморгала глазами, дивясь такому соседству, хоть средней из Трех Киевиц, отвечающих за равновесие между светом и тьмой в Городе, бывшем одновременно Столицей ведьм и Столицей веры, давно следовало перестать дивиться чему бы то ни было.

– Стесняюсь спросить, ты из политкорректности ангела с ведьмами рядом повесила? – весело поинтересовалась Землепотрясная у Катерины Михайловны.

– Можно и так сказать. – Дображанская поправляла столовые приборы на накрытом красной скатертью новогоднем столе. – Я елочные игрушки из разных стран собираю. Это ведьма Бефана – в Италии она прилетает к детям с подарками вместо Деда Мороза. Чешская святочная ведьма Перхта. Черт Крампус. Рядом – козел, символ рождества из Швеции…

– Ведьмы, черт и козел – полный шабаш! Какая прикольная ведьмацкая елочка. А разве мы не должны ее как-то ритуально украсить? Раз уж мы совершаем один из Великих ритуалов года… Хоть это тоже прикол! Кто б знал, что это супервеликий ритуал – дружно позвать Деда Мороза.

– Ритуальные елки украшают на вторую и третью ночь Кратуна. – Катя отошла от стола, сняла передник, разгладила узкое черное платье, став похожей то ли на итальянскую ведьму Бефану, то ли на чрезмерно прекрасную итальянскую отравительницу времен Цезаря Борджиа: – Осторожнее, кстати, не пни коробку, там ведьмины шарики…

– Эти? – Чуб немедленно полезла в помянутый короб рядом с диваном и обнаружила в нем обычные разноцветные елочные шары. – Смеешься?

– Заговаривать стеклянные шары – древнейший магический ритуал, – раздался мелодичный поучающий голос свыше, принадлежавший белой кошке Белладонне, бывшей по совместительству их домашней энциклопедией по ведоводству. – Следует дунуть вовнутрь, наполнив шар своим желанием, и повесить на елку…

– Но не сейчас. Сейчас их трогать нельзя, – строго предупредила Катерина. – Ты помнишь, что наш ритуал – это очень серьезно?

– Что серьезно? Новый год серьезно отпраздновать? – Землепотрясная демонстративно закатила глаза.

– В три ночи Тьмы, – вновь подала глас Белладонна, по-прежнему возлежащая на одной из верхних полок книжных шкафов, – можно изменить даже то, что изменить невозможно. Потому все киевские ведьмы покидают на Тьму Город, дабы ненароком – ни по вине рока, ни словом, ни делом не нарушить изменения, которые соблаговолит внести Киевица…

– И какие невозможные изменения мы можем внести? – заинтересовалась Даша.

– Речь идет о хорошей погоде, – пояснила Дображанская.

– А у природы нет плохой погоды, – схохмила Чуб. – Вечно вы напускаете суперсерьез на пустом месте!

Катерина Михайловна важно кивнула, благодаря кошку за пояснения, огляделась, проверяя, все ли в порядке, поправила стоящий в центре стола цветочный горшок с красной «рождественской звездой», бросила косой подозрительный взгляд в сторону невозмутимого черного кота Бегемота, сидевшего на углу стола над миской с жареной курицей и всем своим видом демонстрировавшего, что не испытывает к ней ни малейшего интереса… Посмотрела на часы, потом на запотевшее окно, подошла к нему и быстро прорисовала пальцем «глазок»:

– Пора! Первая звезда зажглась.

– Но первая звезда должна зажечься на Рождество… христианское, – то ли удивленно, то ли возмущенно напомнила Даша. – Это ж на Рождество ничего нельзя есть и пить до первой звезды.

– Правильно. – Маша уже подошла к балкону, поправила свое платье цвета листвы, точно готовилась к выступлению на сцене. – Сегодня и есть Рождество. В христианстве Рождество – день рожденья Христа. Но в Библии не упомянуты ни дата, ни месяц, когда он родился. А церковь всегда пыталась поставить христианские праздники на место языческих – потому и решила приурочить Рождество Христово к солнцестоянию… Вроде как Иисус и есть новое солнце, которое рождается после самой темной ночи в году.

– Но ведь Рождество, даже католическое, – только 25‑го числа, – сказала Даша.

– В том и проблема современных людей. – Белладонна издала рычащий неодобрительный звук. – Они следуют не природе, а правилам, и не могут понять: вне зависимости от их празднеств и правил солнце встает тогда, когда встает… когда встает, тогда наступает Новый год.

– Может, поэтому мои желания на Новый год никогда не сбываются? – сделала удивительное открытие Чуб. – Нам тупо не сказали, когда их загадывать, обманули на целых десять дней!

– Пора! – Катя взяла с камина большую плошку, расписанную солярными знаками, и собрала в нее понемногу из каждой тарелки, стараясь не испортить дизайн своих блюд – всевозможных елочек из огурцов, сыров и колбас, пирамидок из салатов, пингвинов-маслин и яичных снеговиков.

Белладонна прыгнула, легко, точно у нее вовсе не было веса, перенеслась на занавеску, зацепилась когтями за золотой плюш и одним движением когтистой лапы поддела щеколду балкона. Балконная дверь открылась мгновенно, – ветер, притаившись с той стороны, словно специально караулил мгновение. В комнату вошли холодная сырость и мгла. На улице накрапывал дождь.

Покачнувшись на золоте плюша, кошка перелетела к Катиным ногам и напомнила:

– Ясная Киевица должна накормить и задобрить Мороза, дабы тот пришел, да ушел честь по чести. Как уважите его – так зима и пройдет. Мало уважите – зима будет бесснежной и лютой, все живое вымерзнет, и то будет ваша вина… Уважите излишне, Мороз задержится тут до Петровок.

– Ну, так давайте накормим Мороза! И да свершится Великий ритуал! – Катерина казалась напряженной, то ли предупреждение Белладонны произвело впечатление, то ли, помимо торгового центра, Дображанская успела купить какую-то ферму и теперь боялась потери урожая.

Держа в вытянутых руках ритуальную плошку, Катя вышла на лишенный перил прямоугольник балкона, поклонилась, как учили, не низко, не коротко, и пропела как могла задушевно:

– Ой, Мороз, Мороз, деду, прошу в хату к нам до обеду. Зимой ходи, а на Петровку не ходи…

И Даше почудилось: она уже слышала это в Прошлой жизни, а может, и в позапрошлой, хотела сказать – да Маша приложила палец к губам.

Поставив плошку на балконе, Катерина вернулась в дом.

– Ты вынесешь Морозу кутю, – сказала она, указывая Маше на наполненную ритуальным яством посудину.

Маша сделала шаг на бесперильный балкон, отметила: ветер и неприятный промозглый зимний дождь исчезли, первый вечер зимнего солнцеворота внезапно стал тихим и нежным, точно сам списал с известных стихов «Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут»…

– Вовче, вовче, ходи до нас до оброку, а не прийдеш до оброку, аби сь не йшов до моїй худоби, – сказала она так старательно громко, что голос ее покрыл весь Ярославов вал, а снизу, из тьмы невидимый сверху прохожий весело крикнул:

– Ау, ненормальная… в курсе, что до Нового года еще десять дней?

– И волк здесь при чем?.. – не сдержавшись, подхихикнула Даша. – Может, заодно и зайца из «Ну, погоди!» позовем?

– Это древнейшее заклинание, – отрезала Катерина Михайловна, – не нам его переписывать. Так зазывали Мороза испокон веков.

– Все просто. – Маша уже вернулась, оставив на улице плошку с кутьей. – И ты почти угадала. Прообразом Деда Мороза был древнеславянский бог Велес – покровитель богатства, скота, лесных зверей: и волков, и медведей, и зайцев тоже. И, кстати, заяц в Древней Руси – такое же колдовское животное, как кошка.

– Потому Дед Мороз и живет в лесу, в окружении зверушек? – вспомнила выпускница Глиэра либретто оперы Римского-Корсакова.

– Но когда он злится, всем может прийти карачун, – напомнила Маша. – Потому, Даша, пожалуйста, будь посерьезней. – Она указала подруге на третий сосуд. – Это взвар…

– Секунду! Нужна еще рюмка доброй водки для деда. – Катя быстро плеснула в сосуд из бутылки «Хортиця». Ты должна выйти и сказать: «Буре, буре, будь ласкава і виходь до нас на вечерю».

– А буря – типа символ перемен? – догадалась Чуб. – Подождите, – она впрямь стала серьезной, – я желание Деду Морозу загадаю, пусть наконец исполнится. – И черты ее вмиг приобрели рисунок столь романтично-блудливый, что по крайней мере область желания ни для кого не составила тайны. – Загадала!.. Ок, давай тазик.

– Дарья, это ритуальная свербь!

– И чё, она на тазик обидится и сама в себя плюнет?

Землепотрясная вышла на балкон. Уже не одна – множество звезд переливались на небе белыми огоньками праздничной гирлянды небесной.

И подумалось вдруг: небо – и есть настоящая новогодне-рождественская елка, приветствующая рождение нового солнечного цикла, и настоящие ангелы, сидящие на макушке елки, – на самом деле там, в небе (и ведьмы тоже там, но чуть ниже), и звезды, такие похожие на мерцающие электрические огоньки на елочных ветках, и хлопушки молний, и ватный снег, и искусственные снежинки из мишуры – на небе неподдельные, настоящие. И если сесть под звездным небом, как в детстве под елкой… невозможно поверить, что Дед Мороз – злой Карачун, невозможно верить в худшее, и не нужно верить в него, когда мир так невозможно прекрасен, и, принимая его красоту всей душой, ты ощущаешь себя прекраснодушной и огромной, как небо. Ты ощущаешь невозможное – возможным!

– Буре, буре, будь ласкава і виходь до нас на вечерю… И снега пошли нам! – по-хозяйски присовокупила она.

Чуб с надеждой посмотрела на небесную елку, ожидая от нее хоть звука, хоть знака – хоть крохотной снежинки. Но ни одна из звезд не подмигнула своей Киевице, вместо этого в ее кармане неожиданно зазвонил телефон, так громко, что ритуальная свербь со взваром подпрыгнула в руках, вырвалась, упала, разбилась, взвар пролился на бетон балкона, а оттуда на землю.

Сзади ахнуло и мяукнуло пятью голосами. А шестой – мужской голос из трубки произнес:

– Деда Мороза заказывали? Так впускайте!

Глава третья,

в которой к Киевицам приходит Дед Мороз, а кое-кому приходит Карачун

Всего двадцать минут спустя никто уже не думал ни о Карачуне, ни о календаре, ни о небе, ни о земле. В честь кого бы и когда бы он ни был – Новый год был в разгаре. Держась за руки, Катя, Маша, Даша и Дед Мороз в синей шубе и шапке с лунным серпом неслись хороводом вокруг елки, распевая во все горло песню… И было так неприлично, так по-детски, по-глупому весело, что в мозгу Кати сверкнуло бенгальским огнем «я в кутю, случайно, ничего такого нам не подсыпала?», но огонь, выпустив пару искр, зашипел и позорно погас…

Густобородый, густобасый, высокий, с искрящимися глазами и важными манерами – Дед Мороз в белой, как взбитые сливки, бороде был таким, каким положено быть главному лицу детских утренников: добродушным, веселым, излучающим непотопляемый оптимизм заводилой, за которым хоть в огонь, хоть в прорубь головой.

– Ах, мои внученьки, что за красавицы, разве такие могут не нравиться?! – начал он. И не только у красавицы Кати, но и у Маши вдруг не осталось сомнений в собственной неотразимости, прелести и обворожительности (бывают же такие мужчины!). – Будем мы с вами загадки отгадывать, будем премудрость свою мы показывать. Вы же у меня все, как на подбор, не только красавицы, но и умницы-разумницы, верно? – И не только Маша, но и Даша немедленно ощутила себя самым умным существом на земле, без пяти минут обладательницей Нобелевской премии по математике. – А загадки не простые, все ответы золотые, – посулил Дед Мороз. – Кто ответит верно, подарок получит мгновенно. «Кто ударит, но не бьет, кто всегда наоборот?»

– Новый год! – воскликнула Землепотрясная первой и пропела песенкой: – «Что такое Новый год? Это все наоборот…»

– Тот, кто первым отвечает, тот подарок получает! – Жестом фокусника Дед извлек невесть откуда взявшийся под елкой синий в звездах мешок, достал оттуда праздничную, перевязанную бантом коробку и протянул Даше.

– Кто приходит в домик твой, прячется за бородой? Кто в шубу с бородой одет, кто, скажите? Просто… – Синяя с накладной снежинкой варежка Деда указала на Катю.

– …Дед! Дед Мороз! – с непреодолимой улыбкой отгадала Дображанская и немедленно получила вторую коробку из щедрого мешка.

– Открой, посмотри, что там! – хитро подначила ее Даша Чуб.

– Позже. Зная тебя, боюсь даже представить, что ты мне могла подарить, – не переставая улыбаться, ответила Катя. – Не буду расстраиваться раньше времени. Завтра…

Но обидеться Даша не смогла, Дед Мороз повернулся к Маше.

Кто повелевает белым снегом,

Кто средь звезд летит по небу,

Кто вам зимушку принес,

Кто, скажите?..

– Дед Мороз! – выкрикнула все тот же нехитрый ответ студентка и тоже была вознаграждена.

Будучи не столь принципиальной, как Катя, Маша Ковалева сразу развязала серебряный бантик, готовая принять на радостях и накладную грудь, но не успела открыть бумажный пакет.

– А на загадки посложней вы ответите, ей-ей? – игриво пропел Дед, выходя к центру комнаты. – Уговор будет такой: раз вопрос мой непростой, коль проявите вы знанья – я исполню три желанья.

– Давай, ну давай, поскорей задавай! – сама не замечая того, продолжила стихоплетство Даша.

– В стольном граде под горой стоит терем голубой, – велеречиво начал Дед Мороз, слегка пританцовывая в такт своим велеречивым словам.

Все вокруг из хрусталя, все горит, словно заря,

И живет в тереме том тот, кто с детства всем знаком.

Его имя – Дед Мороз – отраженье ярких…

– …звезд! – крикнула Даша.

Загадка была так себе, но рифма напрашивалась сама собой, и, произнося последнюю строчку, Дед Мороз ударил об пол своим посохом, украшенным сверху обклеенной фольгой остроконечной звездой.

– Три твоих желания, все исполню за три дня, – пообещал Дед Мороз, важно кланяясь Даше. – Что же время нам терять, снова будем танцевать!

Неутомимый Мороз бросился к Маше, увлекая ее в новый танец, похожий на вальс, – все его движения были энергичные, властные и одновременно нежные. Сделав несколько па, включая наклон, он запел приятным баритоном, безбожно соединяя известные песни в одну с трудноопределимым, но, несомненно, бравурным мотивом:

Маленькой елочке холодно зимой.

Из лесу елочку взяли мы домой.

В лесу родилась елочка, в лесу она росла.

А кем же раньше елочка зеленая была?

Кого несли из поля в дом

И звали важно?..

Дед Мороз выпустил Машу из объятий, отошел от нее и развел руки, ожидая ответа. Студентка-историчка немного поморгала и не слишком уверенно предположила:

– Дидухом? Его ставили раньше вместо елки…

– Умница, дочка. Твои желания исполнятся точно!

А Даша подумала, что купила с пятидесятипроцентной скидкой офигенного «Деда Мороза в халатике» и непременно закажет его еще раз, даже если придется заплатить полную цену.

А Дед принялся за Катерину Михайловну, увлек ее в пляс и заречитативил:

Где-то там стоит дом-храм.

Что о нем известно вам?

Сколько куполов на нем,

Столько я приду в ваш дом…

«Всего один раз? Ошибаешься…» – хотела возразить ему Даша Чуб.

Но не стала: Катя еще не слыхала о доме-храме, пусть ломает себе голову… загадка была реально сложной! Дображанская заметно растерялась, не зная, что ответить. И, воспользовавшись ее замешательством, бойкий Дед увлек ее в пляс, зашептал что-то красавице в ухо, то ли хитрые подсказки, то ли жаркие комплименты и сладкие предложения…

Но испортить настроение Даше они уже не могли – она нетерпеливо дернула нарядный звездчатый бант на подаренной ей небольшой серебристой коробочке и достала оттуда тонкую цепь ожерелья с неровными полупрозрачными звездами, похожими на хрусталики замерзшего льда.

* * *

Ревела бесснежная зимняя буря; река рвалась из берегов; ветер гасил фонари, погружая город во тьму.

«Вода! вода!» – вдруг раздалось со всех сторон. Князь бросился к дверям, но поздно: вода черной реки захлестнула весь нижний этаж. Он отворил окно, чтоб воззвать о помощи, – ответом были лишь стоны погибающих и свист бури. Он заткнул уши, стараясь не слушать их, холодный пот обдал его… Страшно! страшно! Как разъяренные тигры, волны кидаются в окна. Еще минута, вода зальет его пол, взмокнут одежды. Что остается ему?.. Смерть, смерть, смерть ужасная! медленная!

Вот уже колеблются стены, треснули стекла, рухнуло окошко, вода хлынула в него, наполняя комнату, а в проломе явилось что-то огромное, черное… черный гроб внесло в кабинет, – мертвый пришел посетить живого и пригласить его на свое пиршество!

Свечи затрещали и погасли, в немом ужасе он увидел, как волны хлещут по паркету, все поднимают, опрокидывают; картины, зеркала, вазы с цветами – все смешалось, все трещит, все валится; лишь поверху носится открытый гроб, то бьется о стены, то снова отпрянет на средину зала, то ударит опять…

И с треском рухнули стены, раздался потолок, – гроб и хозяина дома волны вынесли в необозримое море… Они были одни посредине бунтующей стихии: он и мертвец, мертвец и он; нет помощи, нет и проблеска света! Его члены закостенели, зубы стиснулись, истощились силы; в беспамятстве князь ухватился за окраину гроба, в надежде на спасение; гроб накренился, голова мертвеца прикоснулась к его голове, он увидел лицо покойного и в остолбенелых глазах его упрек и насмешку… и что-то еще, знакомое, такое знакомое… Хищный нос, длинное лицо, огромная волчья шуба…

«Верни меня… воскреси!» – прохрипел мертвец, не открывая бледного рта.

* * *

Князь снова проснулся в своей кровати, изнервничавшийся, измученный глупым сном, подобно истеричной даме…

Какой, однако, красивый и мрачный сюжет: наводнение – и гроб вплывает прямо в дом.

Или лучше в бальную залу?

Мертвец вплывает, чтобы призвать к ответу живых… сгубивших его? Или забывших?

Кто лежит в том черном гробу? Кто пришел к нему с того света?

Он снова уснул…

* * *

А Даша полупроснулась, потянулась, отпихивая ленивой и томной рукой странный сон, про мужчину, которому снятся странные сны.

Похожее на хрусталики льда ожерелье таилось в ее кулаке. «Нужно на стол положить… а то можно порвать», – полуподумала в полусне Даша Чуб.

Странно вообще-то, когда снится, что ты – мужчина. Наверное, от регулярной недостачи мужчин в личной жизни. Но теперь есть Ромчик… они встречаются в центре… он обещал ей сюрприз…

От мыслей о Ромчике дрема вмиг стала сладкой, словно кто-то погладил ее по щеке, заскользил подушечками пальцев по телу, заставив его задрожать, потянуться… Ветер тихонько постукивал за шторой в окно, и подрагивали старые оконные стекла.

Что-то знакомое, что-то приятное, что-то очень хорошее, случившееся совсем недавно, окутало ее одеялом. Она вспомнила, как упала на пушистый и мягкий снег, нежилась в нем и махала руками, изображая снежного ангела… все только казалось, но было так хорошо… как сейчас… так сладко… и кто-то гладил ее по щеке – нежно-нежно, обволакивая сладостью тело.

Она потрогала свою щеку, рассеянно улыбнулась.

Ее любимая «доця» Изида Пуфик спала рядом на одеяле, свернувшись в почти идеальный шар и прикрыв хвостом розовый нос (значит, скоро похолодает). Невзирая на отсутствие снега, с приходом зимы рыжая кошка недвусмысленно решила впасть в спячку и просыпалась теперь лишь для того, чтобы поесть.

Чуб тоже потянулась, как довольная кошка, натянула одеяло на уши, устроилась поудобней, намереваясь спать дальше, но тут взгляд упал на часы… И те намекнули: лучше бы встать, если не хочешь опоздать на свидание.

Утро оказалось поздним, смурным и темным. В часы Карачуна день – как дрянная спичка: не успеет зажечься, как уже догорит.

– С первой Тьмой тебя! – поздравила Катерина, едва заспанная Чуб появилась в круглой комнате Башни Киевиц.

– Тебя туда же, – вяло проворочала языком Даша, всей душой устремляясь к стоящему в центре заставленного остатками вчерашнего буйного веселья стола горячему кофейнику. – А чё никто ничего не убрал?.. – спросила она скорее с удивлением, чем с упреком, – обе ее ведо-леги были законченными аккуратистками.

– Нельзя убирать. Остатки новогоднего ужина всегда оставляют для предков, чтобы их души тоже могли полакомиться.

– И чё ты раньше мне не сказала? Я б знала, что ответить, когда в гостях на Новый год все кричат: давай-давай мыть посуду… и всем облом. А тут такое козырное оправдание! Или еще: «А кто вчера выпил всю водку? – Предки!» Тоже отменная отмазка. Кстати, о водке. Катя, мне приснилось или ты правда играла вчера в прятки с нашим Дедом Морозом?.. сколько ж ты выпила?

– Совсем не пила. Твой Мороз – гениальный аниматор. Спасибо тебе. И за подарок спасибо. Вот уж не ожидала, – искренне поблагодарила Катерина.

– Тебе реально понравилось? – слегка ошалела от обилия благодарности Землепотрясная Даша (обычно они с Катериной открывали рот лишь для того, чтоб уесть друг дружку).

– Очень! – Катя встала, закрутилась – покоящаяся на ее плечах длинная, до пола, белая шаль поднялась, как огромные лебединые крылья. Шаль состояла из сотен сшитых меж собой тончайших снежинок ручной вязки – и ни одна из них не повторялась.

– И от меня спасибо, – надбавила Маша, поправляя на плечах мягкий белый свитер. – Чудесный свитер. И шапочка тоже.

Даша благополучно пролила животворящий напиток из кофейника мимо чашки – прямо в вазу с мороженым, но даже не заметила, что случайно сделала кофе-гляссе.

– Какой свитер… какая шапочка?.. шаль… Я этого вам не дарила! – ошалело произнесла Даша Чуб. – Они перепутали заказ… Я вам заказала…

– Не хочу знать, – быстро выставила ладонь вперед Катерина. – Не порть мне настроение. Я довольна подарком. И Дедом Морозом. Вчера был чудесный вечер. Сегодня – утро. Если это проблема, я могу оплатить шаль сама.

– А я свитер. И шапочку. – По излишне искреннему лицу Маши было видно, что она сочувствует Даше, но, как и Катя, не хочет менять чудный свитер на какой-то прикол вроде маски Дарт Вейдера.

– Но мне обидно… я же вам выбирала… – Чуб заметалась по комнате в поисках своего смартфона, нашла и спешно набрала номер магазина приколов. – Молодцы, теперь они трубку ва‑аще не берут. Океюшки, я к вам сама съезжу, – угрожающе пообещала она. – Как раз перед встречей с Ромчиком успею. Маша, встретимся в торговом центре…

– Отлично. Держи. – Катя встала и достала из сумочки деньги. – Заодно оплати наши свитер и шаль. И шапку. Это будет мой подарок Маше.

Землепотрясная с обидой посмотрела на них и эмоционально затрясла в воздухе пальцем.

– Ладно. Оплачу… Но спорим сейчас, что вы еще скажете: мои подарки намного лучше!

* * *

Спускаясь по Андреевскому спуску, мимо продавцов сувениров и бус, Чуб чувствовала себя до обидного буднично. Под ногами похлюпывали остатки вчерашних лужиц, и праздничные фонарики на деревьях и витринах казались убого неуместными.

Новый год был лишь по названию, да и по названию его еще не было – для всех людей, спешащих сквозь серую мглу сумеречных декабрьских будней, он только маячил звездой впереди.

«Ну хоть бы снег пошел», – подумала Даша, спускаясь вниз по крутому и мокрому, скользкому Андреевскому.

Говорят, у эскимосов есть сто слов для обозначения снега, а тут… если появится хотя бы одна снежинка, впору давать ей имя, отчество и прописку, чтоб знать: она все же была!

Даша сощурилась – что-то мелькнуло перед глазами, как тень на стекле, как помеха в эфире.

Снег был. Почти невидимый. Редкий – одна крохотная снежинка на десять квадратных метров.

Невидимо-снег!

Она остановилась, вбирая в себя самый первый снег декабря. Люди не замечали его. Навстречу Чуб снизу шла девушка в черной ушанке, за ней, старательно держа в зубах палку, бежал рыжий спаниель. Девушка остановилась у витрины, собака немедленно положила свой груз и поставила передние лапки на колени хозяйке. «Ну, я молодец, похвали же меня!» – читалось на вытянутой морде. Хозяйка поощрительно погладила псину по голове, та вернулась в исходное положение, снова взяла палку, но сразу бросила, в последнюю минуту решив, что поощрений было недостаточно, стоит попросить добавки. Она вновь встала на задние лапы, используя хозяйские ноги как опору, и в этот момент на ее черный мокрый нос опустилась снежинка. Спаниелька забавно обиженно затрясла головой. Чуб тихо засмеялась и вновь поняла, до чего прекрасен их мир…

Чтоб осознать это, Даше всегда нужно было так мало – всего одна-единственная снежинка, смешной рыжий пес или замерзшая рука, на которую она часами упрямо не надевала варежку, чтобы ощущать Его руку…

Так и будет всего через час! Через час встреча с Ромчиком, и не о чем грустить.

Она прошла сквозь арку во двор дома с куполом, толкнула деревянную псевдостаринную дверь магазинчика-терема.

Снегурочка за прилавком была та же и даже в той же серебристой короне. При виде Даши она улыбнулась ей, как родной:

– Снова вы? Хотите что-то еще заказать? Но, к сожаленью, второй раз мы не сможем сделать вам скидку.

– Мне не нужна ваша скидка, – вскинулась Даша. – Отдайте мне мои вещи!

– Какие вещи?

– Которые я оплатила вчера. Вы принесли мне совсем не то!

– Кто принес? – сбилась Снегурочка.

– Ваш Дед Мороз.

– Это какая-то ошибка…

– А я о чем. Это ошибка! Ваш Дед Мороз принес нам бабские шмотки. Видимо, эти, – показала она на угол с вязаными вещами дизайнерши.

– Простите, – посерьезнела девушка, – но наш Дед Мороз ничего вам вчера не приносил. Он принесет вам заказ на Новый год.

– Новый год был вчера!

– Вчера было 20‑е число. – Снегурочка-продавщица посмотрела на Дашу испуганно – как на сумасшедшую.

– Да, 20‑е, – согласилась та. – На 20‑е я и оформляла заказ.

– Нет. – Девица достала из-под прилавка книгу, открыла и показала Даше запись. – Смотрите, вот ваш заказ, вот подпись ваша… Видите дату? Приход Деда Мороза – декабрь, 31‑е.

– Но я сказала 20‑е…

– Вы сказали «на Новый год». А он имеет вполне конкретную дату. Во всяком случае, в нашей стране, – с натугой объяснила ей девушка. – 31 декабря мы доставим вам ваш заказ.

– Подождите, – окончательно перестала понимать что-то Даша. – Хотите сказать, что вчера к нам никто от вас не приходил?

– Никто, – подтвердила Снегурочка.

– Кто же тогда приходил к нам?

– Откуда я могу знать?

– И вы не присылали нам подарки?

– Девушка, я вам который раз повторяю… – Снегурочка начала злиться.

– И мне не нужно платить за них?

Девица задумалась и, кажется, на миг пожалела о своем чересчур категоричном заявлении.

– Точно-точно никто не приходил? – дожала ее Даша.

– Нет, – уже без напряженья сказала девица, – по-видимому, вам сделал сюрприз кто-то из ваших друзей.

– Друзей? – Лицо Чуб озарилось. – Конечно же… это же он! Это Ромчик!!! Я же ему адрес дала…

На лице Снегурочки мелькнуло нечто похожее на зависть к чужим чудесам made in влюбленный мужчина. А Даша подпрыгнула, всплеснула руками, шагнула к двери… И поняла, что опять перепутала выход.

Сейчас, когда все фонарики были мертвы, двор с деревянной бревенчатой беседкой и колодцем показался ей вовсе не сказочным – обычным и серым. Но он белел на глазах, снег падал с неба густыми хлопьями.

Теперь это был настоящий ПЕРВЫЙ СНЕГ.

И Даша назвала его: Первоснежник! Нежно-нежно – почти как подснежник…

Помедлив, Чуб подошла к колодцу – он не был декоративным, как ей показалось вчера. Расчистив Первоснежник рукой, она поняла, что бревенчатый колодец накрыт деревянной крышкой с навесным черным замком – заперт намертво. Хорошо же Даша стукнулась головой при падении, если ей почудилось, будто она летит в колодец без дна и падает в снег… ну да ладно.

Она подставила Первоснежнику обе ладони.

С детства ей нравилось рассматривать снежинки, поражаясь их совершенной красоте. И каждый раз, когда она вглядывалась в них, ей не верилось, что они настоящие, что эти крохотные идеально симметричные звездочки появляются из какой-то серой бесформенной тучи, что их не кует на заказ неведомый небесный Левша – создавая каждую как неповторимый неземной эксклюзив.

Даша зачерпнула горсть первого снега и положила его в рот.

Вкуснятина!!! Настоящий вкус детства…

* * *

– Ты уверена, что это Ромчик? – спросила Маша, поднимаясь за Дашей по высокому эскалатору на верхний этаж торгового центра.

– Без вариантов! Увидишь его – сама поймешь. Он – космический. Таких парней больше нет. Я последнего забрала… Вспомни, я ведь сказала ему наш адрес. И он тоже против Нового года… полная солидарочка с нами – в смысле тоже празднует наш праздник, солнцеворот, и обожает всякие древние традиции.

– Серьезно?

Маша явно восприняла слова Чуб несерьезно – она слишком крутилась, разглядывая разукрашенный предновогодний торговый мир. Все здесь сверкало огнями – перила и витрины. Сплетенные в узоры горящих снежинок гирлянды висели под потолком. Между стеклянных магазинов стояли елки с серебряными цветами и бантами, большими шарами и синими птицами счастья с хвостами, украшенными голубой мишурой.

Маше вдруг захотелось жить здесь – в этом блистающем сказочном мире.

– Но как он узнал про Катю, меня, наши вкусы? – без особого интереса продолжала она.

– Я ему про вас много рассказывала. – В преддверии свидания Даша не глядя подмазала губы блеском, нимало не стесняясь обилия людей, сунула руку себе в декольте, дабы воспользоваться дезодорантом с тирлич-травой, за неимением зеркала быстро сфотографировала саму себя на смартфон и вполне удовлетворилась увиденным на экране.

– Все равно Катя просила вернуть ему деньги…

– Какие вы занудные пенсичи. Он наверняка от чистого сердца, – укорила их Чуб. – Я лучше парня еще не встречала… Вот он! Смотри, и рост у него точно такой же, как у нашего Деда…

Эскалатор вынес их наверх, и Маша увидела легендарного Ромчика, чернявого, рослого и плечистого – фигурой он впрямь походил на вчерашнего фигуранта, да еще и стоял прямо под елкой.

На третьем этаже, где сгруппировались кафе, суши-бары, вареничные, кондитерские и детский отдел, ель была самой большой, а вокруг поместился разрекламированный билбордами сказочный город.

Под ногами повсюду, куда ни глянь, лежал густой искусственный снег. Снег сыпался сверху на окруженный сугробами, сшитый из белого газа шатер Снежной Королевы, охраняемый стаей огромных, почти в натуральный свой рост, белых медведей и волков.

Ледяное Величество восседала на серебряном троне, высокая корона королевы напоминала остроконечный сталактит из хрусталя, губы и веки ее были серебряными, а глаза – из настоящих полудрагоценных камней.

Ледяная красавица чем-то неуловимо напоминала хозяйку торгового центра, во всяком случае, можно было не сомневаться, что, исполняя заказ Катерины Дображанской, художник думал о ней…

– Приветики! – При виде Ромчика Даша сощурилась, словно кошка, завидевшая добрый шмат сала. – Знакомься, это моя подруга Маша. Та самая Маша, о которой я говорила…

– Очень приятно, – церемонно сказал Ромчик.

– Ну, зачем ты позвал меня… что за сюрприз? Или сюрприз уже был… вчера? – хитро сощурилась Землепотрясная.

Черноволосый Ромчик улыбнулся ей в ответ и внезапно запел прекрасным и чистым баритоном:

Ой сивая та й зозуленька.

Усі сади та й облітала,

А в одному та й не бувала.

Щедрий вечір, добрий вечір,

Добрим людям на здоров’я!

Акустика в огромном торговом центре оказалась отменной – звуки старой щедровки взлетели под потолок, как звездная россыпь фейерверка. А потом случилось чудесное, почти невозможное – две девушки, стоящие в очереди за порцией суши, подхватили щедровку:

А в тім саду три тереми.

Щедрий вечір, добрий вечір,

Добрим людям на здоров’я!..

…у першому – красна зоря, –

в четыре голоса запела восседавшая за круглым столом кафе молодая семья с двумя детьми, – и хоть сын лет пяти, в синей вязаной шапочке, еще шепелявил, зато старшая светловолосая кучерявая девочка в зеленом платьице с оборками старалась вовсю, выводя тоненьким чистым голоском:

У другому – ясен місяць,

Щедрий вечір, добрий вечір…

Высокая, увитая новогодними фонариками двухъярусная гора эскалаторов, возносящих людей на второй и третий этаж, вмиг стала единым хором – десятки голосов понеслись к ним, далекие, приближающиеся и совсем близкие.

А в третьому – дрібні зірки,

Щедрий вечір, добрий вечір…

Идущие мимо покупатели останавливались, дивясь происходящему, и лица их становились озаренными, зажигались изнутри давно угасшей верой в чудо.

– Это флеш-моб! – догадалась Чуб. – Это ты устроил?! – она восторженно ударила Ромчика по плечу и выдала вместе со всеми:

Щедрий вечір, добрий вечір,

Добрим людям на здоров’я!

Дашин огромный голос мгновенно победил все прочие голоса, стал главным, ведущим, ощутимо придав уверенности и остальным, даже тем, кто знать не знал о флеш-мобе…

И когда лирическая щедровка закончилась, Чуб немедленно завела новую – разухабистую щедровочку:

Щедрик-ведрик, дайте вареник!

Две продавщицы, стоящие на кассе в «Вареничной» рядом, переглянулись, дружно прыснули и радостно подхватили извечные повторяющиеся слова.

Щедрий вечір, добрий вечір…

Двое прохожих парней заулыбались, присоединяясь к ним, а один экспромтом в буквальном смысле «выдал коленце» – присел и выдал коленями два не слишком умелых «паучка» гопака. Женщина в дорогом меховом лисьем жилете поставила на пол десяток покупок в хрустящих фирменных пакетах и заголосила следом, беззвучно хлопая в ладоши:

Щедрий вечір, добрий вечір…

Даша перегнулась через перила, поощрительно крикнула в глубину первого и второго этажей:

– Давайте, давайте все вместе!

Іще мало – дайте сало.

Щедрий вечір, добрий вечір,

Добрим людям на здоров’я!

Люди выскакивали из магазинов, присоединяя к поющим свой голос или восторженный взгляд. Неспособные убежать дальше рабочих мест продавщицы в красных опушенных шапочках гномов застыли на порогах. Со всех концов торгового центра к ним спешили люди, увлеченные необъяснимым всеобщим волшебством.

А потом, когда угас последний звук, Даша, ставшая почти невесомой благодаря дезодоранту с тирличем, легко, как снежинка, вскочила на перила третьего этажа, заставив собравшуюся толпу громогласно, едино ахнуть, и запела самую известную в мире украинскую мелодию – «Щедрик» Леонтовича, известную на английском как «колядка колокольчиков»:

Щедрик, щедрик, щедрівочка,

Прилетіла ластівочка…

А затем воспроизвела и англоязычный вариант:

Hark how the bells,

Sweet silver bells…

Торговый центр зааплодировал, как стадион. А Чуб крикнула, легко заменяя самое громкое радиообъявление:

– И пусть у всех, кто сегодня пел с нами, будет щедрый-прещедрый год! Покупайте щедрые подарки любимым… и щедрость вернется вам в Новом году троекратно… Я обещаю!

– Вот это по-нашему! – спрыгнув на пол, обернулась она к своему самому главному зрителю. – Как я тебе?

Ромчик молча покачал головой, демонстрируя: у меня просто нет слов!

– И ты тоже устроил землепотрясную акцию! Правда, Маша?!

Студентка кивнула, восторженно взирая на зардевшегося от похвалы кареглазого парня.

«Увидишь его – сама поймешь. Он – космический!»

Поверить, что человек, организовавший волшебный флеш-моб, был организатором и их волшебного праздника – стало теперь совсем не трудно.

– Я в тебе не ошиблась, – сказала Даша.

– Я в тебе тоже. Как ты пела!.. – Ромчик с готовностью вернул ей влюбленный взгляд.

– А как ты вчера с нами пел!.. Такой нам нежданчик устроил. Мы все в тебя влюбились ва‑аще. Правда, Маша? Ну, признавайся уже, это ты вчера к нам пришел в роли Деда Мороза…

– У вас был вчера Дед Мороз? – Ромчик прищурился, его губы дрогнули в полуулыбке.

– Да! И с такими подарками классными. – Даша игриво передернула плечами, зазвенев ожерельем из звездных кристаллов. – И сам Мороз – шикардос! Он и стишки нам читал, и загадки загадывал. Мы так повеселились, как в детстве. Пели, плясали…

– А ты знаешь, что Деда Мороза придумал Сталин? – гаркнул Ромчик, и то, что казалось Даше улыбкой, оказалось еле сдерживаемой гримасой злого презрения. – Как ты могла отплясывать с этим комуняцким отродьем?

– Это не совсем так… – робко подняла палец студентка-историчка. – Дед Мороз появился на зимнем празднике задолго до революции. А большевики не придумали его, наоборот, – поначалу они активно боролись с ним.

– Даже я это знаю, – вспомнила Чуб, – у меня ж мать – маяковка, Маяковского изучает всю жизнь. А тогда были стихи: «Елки сухая розга маячит в глазища нам, по шапке Деда Мороза, ангела – по зубам!». Их тоже приписывали Маяковскому. Не веришь – сам погугли.

– Его создал Сталин, – упрямо повторил он, – и комуняки!

– Они вернули его только в 1937 году, – встряла студентка. – Хоть позже, в Союзе сделали много для культа Мороза, но утверждать, что его придумали коммунисты, так же глупо, как заявлять, что они построили Красную площадь. Да, площадь стала символом СССР, но построили ее за пять веков до того…

– Красная площадь? – окончательно осатанел Ромчик. – Нашла, что вспомнить, вата!.. Мороза нам, украинцам, навязали! Настоящий даритель подарков в Украине – святой Николай!

– Только на Западной Украине, – вежливо возразила Маша. – У нас же издавна зазывали Мороза на кутю… и только вчера мы…

– Даже я это знаю, а она ва‑аще на историка учится, – предупредила возражения Чуб, но это не помогло никому.

Чувство чуда, еще секунду назад сделавшее торговый центр похожим на сказочный зимний храм, испарилось.

– Наши предки не зазывали Мороза на кутю, – лицо Ромчика сделалось замершим и страшным, – они откупались кутей от ужасной «потвори», от страшного монстра. Когда хозяин выходил на двор покормить его, вся семья в молчании и страхе сидела в хате.

– Неправда! – Чуб с надеждой посмотрела на Машу.

– Это правда, – сказала предательница Маша, но сразу исправилась: – В то время люди боялись всех высших сил. Мороз не был исключением. В народе считали, что святая Параскева отрубает ноги всем, кто нарушает завет не ткать в ее праздник, а архангел Михаил может содрать с грешников кожу… На их фоне Мороз был еще очень добрым.

– Тот древний Мороз не имеет никакого отношения к пьяному совковому деду! Не пьяный дед, а святой Николай должен с ангелом и чертом ходить по домам… это его должны заказывать на дом.

– Святой на дом? Как пицца? Это вы, люди, должны ходить в церковь молиться… А не святой плясать перед вами, как скоморох! – Машино лицо побелело, у младшей из Киевиц были особые отношения со святыми.

– Не надо, Маша, пойдем, – проявила необычное благоразумие Даша. – Мы ведь все выяснили, – ее голос прозвучал похоронно. – Это точно не он. Ведь не ты приходил к нам?..

– Я что, примороженный, изображать комуняцкую тварь? – резко сказал Ромчик. – Я в него даже в детстве не верил.

– Ясно, тяжелое детство, горшок с ручкой внутри. Не думала я, что ты такой… – Даша Чуб посмотрела на него с сожалением. Ну почему люди, которые возрождают одни традиции, обязательно пытаются изгадить другие? Что за дикий закон?

– И я не думал… – скривился Ромчик. – Не думал, что ты любишь Деда Мороза. С виду нормальная, а внутри…

– Так и не смотри! Проблем-то. Я тебе за пятнадцать минут замену найду! – пообещала Землепотрясная Даша.

– Вперед и с песней. Что с тебя взять, если твоя мать до сих пор изучает комуняку Маяковского. Не удивительно, что она тебе так промыла мозги!..

– Маму не трогай! А то я тебя так приморожу… Все, адью и пока. Уёбен зи битте! – Чуб резко послала Роману воздушный поцелуй, ее чмок больше походил на шлепок, взмах руки – на удар. Ей правда хотелось ударить его, так сильно, что потемнело в глазах…

Только это не в глазах – вокруг потемнело: электрические гирлянды-снежинки торгового центра одновременно погасли, золотые огоньки вырвались из крохотных стеклянных темниц своих лампочек. Словно пчелы, они взлетели к потолку, сбились в невиданный по красоте огненный рой из тысячи тысяч живых колышущихся огненных точек.

Сидевший у ног Снежной Королевы большой белый волк поднял черный нос. Пять стоявших рядом в витрине голоногих манекенов в пачках-снежинках одновременно прильнули к стеклу. Стоявший у эскалатора пластиковый гном с подарком испуганно отступил на шаг и выронил свою коробку с бантом…

Волк оскалил пасть, показав длинные снежно-белые, совсем не игрушечные зубы, и прыгнул – в один неуклюжий, но точный прыжок оказался рядом с Романом.

Ромчик упал, закричал, приваленный огромной тяжелой тушей. Рой огоньков, сбежавших из электрических звезд, стремительно полетел на него, раздался крик… огни жалили пчелами… волк еще шире оскалил огромную пасть, зарычал и… человеческий крик оборвался…

– Нет! – крикнула Даша.

Свет мигнул – погас, погрузив их на миг в абсолютную тьму, и зажегся.

Все испарилось. Ромчик без чувств лежал на полу, придавленный громадой упавшей на него трехметровой праздничной елки, рядом валялся перевернутый игрушечный волк, одна его лапа отвалилась… Люди в синей форменной одежде работников торгового центра спешили на выручку пострадавшему.

В толпе переговаривались:

– И как он в елку влетел?

– Пьяный, – философски выдал всеобъемлющее объяснение кто-то. – Уже начал праздновать… лучше рано, чем поздно.

– Нет, на него вначале гирлянда свалилась… я видела… он ее зацепил…

– Он без сознания… нужно «скорую»… – обеспокоенно крикнула синяя форма.

– Что это было? – осторожно спросила Чуб. – Или нам померещилось?

Маша отрицательно тряхнула головой.

– С ума сойти! – Чуб удивленно развела руки, с расставленными лучами звезд удивленными пальцами. – А ты ведь была сто процентов права… Ромчик таки приревновал меня к Деду Морозу!

Глава четвертая,

в которой Маша ищет капище Велеса, а Катя – вчерашний день

– Боже, на кого я ва‑аще повелась? – покачала головой Землепотрясная Даша. – На человека, который даже в Деда Мороза не верил…

– Древние славяне считали, что Велес принимает порой облик волка или медведя, а летом – образ пчел, – встревоженно вспомнила студентка.

– Думаешь, это Велес? – приглушила голос Даша.

– Не знаю.

– И я не знаю. И чем он ему не угодил? В детстве подарок не дал? Он ведь такой хороший…

– Ну, Велес неоднозначно хороший, он ведь языческий бог…

– Я про Деда Мороза!

Даша достала из кармана смартфон, нашла в нем свое фото в обнимку с вчерашним Дедом. Снимок вышел не слишком удачным – не резким, размытым, с белым облаком засветки над головами.

– Черт, у меня чё, теперь все фотки будут испорченные? – расстроилась она. – И вчерашние тоже не вышли…

Но и на засвеченном фото с Морозом было явственно видно:

– М-да, это точно не Ромчик.

Помедлив, Маша взяла аппарат из ее рук:

– А знаешь, на кого он похож?

– Дедушка?

– На дедушку.

– Ясен пень…

– Ты не поняла. Он похож на твоего дедушку Чуба… Смотри, и нос длинноватый с горбинкой, и глаза характерные… иконописные…

– Мамочка! – вызволив из Машиных рук свой телефон, Даша нажала кнопку и повторила. – Мамочка, алло… Что ты мне говорила про папу? Он вчера таки приходил? И ты сказала ему, где я? И адрес? А он что сказал?.. Так и сказал, что, может, заглянет? – Чуб специально повторяла слова, адресуя всезначительные взгляды подруге. – И сегодня утром звонил? Спрашивал, понравился ли мне подарок? Все ясно… Потом… потом перезвоню. – Даша сбросила звонок, зачем-то с мольбой взглянула на потолок, улыбнулась, медленно набрала номер и дрогнувшим голосом сказала: – Папа, это я… Мне подарок очень понравился.

Из вежливости Маша отошла на несколько шагов и, воспользовавшись паузой, наскоро настрочила смс Катерине об инциденте в ее торговом центре. С беспокойством взглянула на неподвижное тело, лежащее в искусственном снегу, – мечущиеся в ожидании «скорой» хлипкие торговые мальчики никак не могли поднять массивного Ромчика… Машино беспокойство материализовалось мгновенно – объявившийся словно из ниоткуда Мир Красавицкий предложил им помощь, легко поднял пострадавшего и понес – мальчики в синей форме бежали впереди, суетливо показывая ему дорогу.

Заиграла музыка – мимо проехал заполненный детьми маленький красный паровозик, его вагончики были украшены еловыми ветками с зелеными звездами. Затем стало тихо и до студентки долетели обрывки разговора.

– Мы должны помириться, – говорил далеким голосом Дашин отец. – Глупая ссора… у тебя своя жизнь… я давно должен был отдать… твое по праву…

– Ух ты, старинное? – вопросила Даша, одновременно кладя руку на грудь, где висело колье, – и тут же вздрогнула, выпучила глаза, обнаружив, что ее шея пуста.

Взгляд Чуб ринулся к поваленной елке, оббежал ее и принялся обшаривать пол.

– Очень старинное… – услышала Маша. – …еще твоей бабушки…

– Папа, прости, мне по другой линии звонят по работе. Я тебе перезвоню. Пока, папа. – Чуб сжала двумя руками угасший смартфон и затрясла им в отчаянии. – Мама… если я посеяла папино колье, мы поссоримся уже навсегда!

* * *

– Ты не это, случайно, ищешь? – поинтересовался ироничный мужской голос.

Шагах в десяти от них стоял высокий русоволосый парень с синей спортивной сумкой через плечо. В руках он держал Дашины хрустальные звезды на серебристой цепочке.

– ЭТО! Ура! – Чуб ринулась к своему наследству, быстро выхватила его из чужих рук и только затем поблагодарила нашедшего. – Спасибо! Ой, спасибо огромное! С меня… что-то. Я Даша. А ты?..

– От тебя зависит…

– В смысле?

– Ты тому пострадавшему говорила, что найдешь ему замену за пятнадцать минут… прошло четырнадцать. – Русоволосый театрально посмотрел на часы. – Еще успеешь обещанье исполнить.

Он сделал шаг, приближаясь и улыбаясь столь красноречиво и многозначительно, что задавать уточняющий вопрос о намерениях не было смысла – ответ заранее сиял у него на лице. А лицо было приятным, русые волосы – светлыми, прическа – модной, одежда – не хуже. В общем, по всем статьям – то, что надо!

– Что, так понравилась тебе? – искоса посмотрела Даша, еще не перепыхтевшая предыдущий роман.

– Да ты – бомба! Я на каток шел, а тут… оперный театр! И ты сверху – стоишь и поешь… как богиня… Ну у тебя и координация на перилах стоять – рухнуть не боялась?

– Вот еще!..

– Хотел подойти, комплимент сделать… а ты уже тому парню перца даешь… И правильно! Нечего обижать нашего Дедушку Мороза… Короче, купила меня… просто заверни и бери, если нужен такой подарок. – Он улыбнулся еще шире и повернулся вокруг «своей оси», демонстрируя предлагаемый дар, ростом примерно 186, весом не меньше восьмидесяти килограмм.

– Почему бы и нет? – оценила предложение Даша. – Здесь в течение двадцати дней товар можно обратно вернуть.

– Ты еще и юморная…

– Всю жизнь смеяться будешь, – пообещала она.

– Подходит! А на коньках катаешься?

– Да я могла чемпионкою стать… но тренершу мой вес не устраивал… – поведала Даша, – когда она меня в короткой юбочке видела, ее инфаркт сразу хватал: почему не похудела?! Считала, что фигуристка должна быть снежинкой.

– Я, кстати, тоже учился… ну что, чемпионка, прокатимся?

– Ты мне, что ли, не веришь? – задиристо прищурилась Чуб. – Идем, мальчик, покажу тебе класс.

Маша только молча посмотрела им вслед – Чуб даже забыла с ней попрощаться.

* * *

Выехав из телецентра на Мельникова, где Катерина Михайловна провела очередные успешные переговоры на предмет рекламы торгового центра, переговорщица увидела чудесную вещь.

Телевышка, стоявшая совсем рядом, через дорогу, практически растворилась в тумане из мелких снежинок. «Ноги» и первый «этаж» еще были видны, остальное исчезло в небе. Да и нижняя часть виднелась так смутно, что, коли не знать, что она точно там, можно было долго моргать глазами и думать: глюк это или не глюк?

Снежный туман поглотил Город. На дороге к Лукьяновке немедленно образовалась громадная пробка. Желая объехать ее, Катин водитель принялся петлять по побочным улочкам, и Катерина осознала: сейчас они проедут ее родной дом.

– Останови, – сказала она три минуты спустя, невольно отметив, что ее голос заледенел, как и память о прошлом.

Старый дом, – построенная уютным «покоем», добротная «сталинка», где она родилась и провела первые шестнадцать лет жизни, – был почти невидим за снежной пеленой.

И внезапно Кате подумалось странное:

«А что, если, пройдя сквозь эту пелену, я попаду домой, в нашу старую квартиру – и потолки там будут высокие, и мама – молодой и живой, и я – маленькой, и папа – веселым, и елку буду наряжать не я – для всех, а все – для меня…

Что, если вся наша взрослая жизнь – лишь безнадежная попытка прорваться обратно – в детство?»

Катя вспомнила, как мама наряжала ей елку, как доставала из ящика хрупкие игрушки, переложенные пожелтевшей ватой и хрустящей золотистой бумагой: «Вот этот шарик принадлежал еще твоей прабабушке Анне… видишь, какой он старый? А эту снежинку привез из Германии брат твоей бабушки… а эти игрушки покупал еще твой дед Дображанский… а верхушку мы купили с папой, когда ждали тебя…» И все эти неведомые прабабушки, дедушки, дяди словно жили в зеленой елке, глядя на Катю из зеркальных глубин новогодних шаров… Елка была истинным деревом предков. А мама, достававшая с антресолей, осторожно снимавшая и ставившая на стол заветный ящик с игрушками, – жрицей, священнодействующей.

Только сейчас Катя подумала, что при желании могла бы достать тот ящик сама: поставить табуретку, снять коробку – в детстве это даже не приходило ей в голову. Только мать обладала верховным правом снимать раз в год с антресолей души дядей и теть, обряжать ими волшебное дерево… И мама не утратила его, когда Катя подросла, потому что, как и отец, умерла намного раньше.

Куда подевались игрушки в фанерном ящике от древней посылки? Ящик был перевязан бечевкой, на крышке виднелся полустертый адрес с сургучной печатью, казавшейся маленькой Кате шоколадной и вкусной, ей постоянно хотелось лизнуть ее. Ящик пропал при переезде, когда она продала свою старую квартиру…

Повинуясь порыву, Катерина Дображанская вышла из машины, перешла дорогу, желая взглянуть на окна родительской двухкомнатной.

Снег рассеялся, поредел, откуда ни возьмись, появилось солнце. Она шла через свой старый двор по узкой тропинке в кажущемся бескрайнем пушистом снежном поле. Впереди, шагах в десяти, шла сутулая бабушка с палочкой и держала за спиной прозрачный кулек. А в кульке были разноцветные елочные шарики! И было в этой картинке что-то очень зимнее, трогательное и щемящее одновременно.

Катя видела впереди слегка косолапые следы старушки на свежем, только выпавшем снегу и рядом с ними – свои, отпечатавшиеся узкие подошвы с острыми носками.

В окне ее детской – крайнее справа окно на втором этаже – горел свет. Дрожащая странность не отпускала: ей непреодолимо хотелось подняться туда, позвонить в знакомую дверь и с удивленьем отыскать там прежний, забытый родной детский мир, спрятавшийся от нее за снежной вьюгой. Трудноопределимое чувство вновь обретенной потери пульсировало и билось внутри…

И исчезло, безжалостно испорченное необъяснимым и темным страхом – беспричинный, он ударил в живот. Катя замерла и скорее учуяла, чем услышала приближение… или просто движенье? Кожей почувствовала тень, упавшую ей плетью на спину… большая массивная тень, раздвоенная сверху, как дьявольские рога.

Она обернулась.

Черное дерево с раздвоенным, похожим на два остроконечных козлиных рога стволом высилось справа. Странно, она не помнила его, хотя в детстве хорошо знала свой двор. Впрочем, могла и забыть. Пора возвращаться. Впереди еще множество дел.

Солнце испуганно юркнуло в белую мглу. Некто сверху опять включил снег в режиме тумана. Мелкоснежье полезло в глаза, прикрываясь от снежных мошек ладонью, она повернулась на каблуках и замерла…

На тропинке за ней виднелись третьи следы.

Стремительно заметаемые снегом, исчезающие на глазах, почти невидимые в дыхании поземки… Секунду спустя было уже трудно понять, были они или нет, глюк или нет?

Она просто стояла в ожидании чего-то плохого – и плохое не заставило себя долго ждать.

Когда телефон зазвонил в сумке праздничной мелодией «Щедрыка», Дображанская знала, что эта «колядка колокольчиков» звонит по ней.

* * *

В Нижнем Городе снег еще не пошел.

Из глубокой низины Подола Андреевская церковь казалась подобной луне, зависшей в небе над Киевом. А луна, кабы она и взошла, была бы не видна из-за туч… Впрочем, церковь исполняла ее обязанности с лихвой – выйдя из метро «Тараса Шевченко», Маша и Мир прошли три улицы – Введенскую, Волошскую, перешли на Почайнинскую, и Андреевская то и дело всплывала над ними, не меняя своего положения…

Напротив № 27 они остановились – из-за замурзанного старыми содранными объявлениями строительного забора выглядывала только-только отстроенная заново Введенская церковь.

– Наш с тобой бывший педагог Васильковский, – сказал Мирослав, бывший в своей человеческой жизни Машиным однокурсником на историческом факультете, – утверждал, что именно здесь, на Подоле, стояло в древности языческое капище бога Велеса. Позже на его месте построили церковь. Затем церковь снесли, а на месте церковного кладбища построили детский сад… Очень киевская история. Я реально хотел бы знать, что снилось детям в том детском саду? – Мир усмехнулся. Он был в отличном настроении.

– …почему ты не хочешь, чтобы я воскресила тебя? – ответила вопросом на вопрос Ковалева.

– А зачем?.. Ты не замерзла?

– Я совершенно не замерзла. Зачем ты переводишь разговор?

– Я не перевожу. Похолодало, сейчас уже минус пять. И очень странно, что ты не замечаешь.

– Неужели ты не хочешь быть со мной… как человек? – высказала потаенное Маша.

– Разве я не с тобой? Ты – это я… И разве после смерти я не стал лучшим человеком, чем был? – мягко сказал он, и тут ей сложно было ему возразить, в прошлой жизни Мир был далеко не лучшим из homo. – Или человек, в твоем понимании, – только мешок с костями? Хоть большинство из «мешков» недостойны называться не только человеками, даже животными. Поскольку животные честны и чисты в своих инстинктах… а люди… – Мир отрицательно покачал головой, отказываясь от сомнительной в его понимании чести.

Маша опустила голову. В ее понимании, Мир отказался сейчас от нормальной обыденной человеческой жизни с ней, от возможности перетягивать ночью одно одеяло, решать вместе не только ведовские, но и обычные бытовые проблемы… Будучи привидением, он практически всегда незримо присутствовал рядом – но это не то же самое, что просыпаться рядом в одной кровати.

И еще она знала, что Мир знает все ее спорные чувства. Но молчит.

Почему?

Они больше не разговаривали, шли дальше, внимательно вглядываясь в старые, усталые от времени подольские дома, несмотря на преклонный возраст, беременные магазинами, конторами, банками…

А потом, словно тысячи маленьких копий, на них ринулся снег, и пару мгновений спустя смотреть можно было только на собственные ноги, и Машины ноги в рыжих кожаных ботинках с полосатыми шнурками замялись, не зная, куда теперь им идти.

Город решил за нее… На еще не успевшем побелеть неровном асфальте голубенькой краской были наштампованы босые следы – на правах бесплатной и весьма распространенной в последнее время киевской рекламы следы наверняка вели в очередное открывшееся кафе.

«Сесть, выпить кофе и поговорить нормально? Или лучше не говорить пока… пусть он сам передумает?»

Следы босых ног свернули на улицу Сковороды, прошли мимо древних белых стен Могилянки, старых церквей, маленьких домиков, с ужасом поглядывающих на подрастающие вдалеке новостройки, и вывели их на побелевшую Контрактовую площадь – и Маше показалось, что она ходит кругами.

Здесь, на параде Морозов, все вчера и началось!

Она остановилась, оглядываясь и щурясь, – снег лез в глаза. Огромная рыхлая туча улеглась пузом прямо на крышу двухэтажного Гостиного двора. Философ Сковорода поседел. Справа стадились замерзшие красные трамваи…

Одна из древнейших городских площадей, образовавшаяся еще во времена княжьей Руси, могла бы о многом поведать своей Киевице, способной слышать, как шепчутся столетние киевские дома, но почему-то угрюмо молчала.

– М-да… Непонятно, – произнесла Маша вслух, прикрывая глаза ладонью. – Одни говорят, что капище Велеса было в районе Введенской, другие упоминают о Волошской. Третьи утверждают, что оно было рядом с рекой Почайной, куда, по летописи, идола Велеса свергли позднее – в районе Почайнинской, 25–27… там, где позднее построили церковь Власия, еще позднее – Введенскую. Как ни крути, капище было где-то здесь. Но никаких реальных подтверждений в виде раскопок тут нет. Нужно искать другие признаки. А какие?

– А можно спросить, зачем мы вообще его ищем? – полюбопытствовал Мир Красавицкий.

– Велес – языческий прототип Деда Мороза.

– И что, мы хотим поздравить его с наступающими?

– …у меня дурное предчувствие. Мне не нравится история с Ромчиком, с елкой.

– Почему?

– А скажи, почему из всех древних идолов лишь Велес – бог нижнего мира стоял в Нижнем Городе отдельно от всех? Остальных богов воздвигли там, наверху, – указала она парящую в белом небе «луну» Андреевской церкви, венчавшую Верхний Киев, – на главном капище, рядом с теремом князя Владимира.

– Я помню, Маша… Перун, Макош, все дела – материал первого курса. К чему все это? Что тебя беспокоит? Что, кроме наших отношений… – Мир не просто знал ее чувства, будучи нежитью, он чувствовал то же, что и она.

– Я поступила хуже, чем первокурсница… как первоклассница. Вчера, на солнцестояние, мы кормили Деда Мороза.

– По классике, зазывали его на кутю?

– Именно так… Это и сбило меня. Ты прав, Мороза издавна на кутю зазывали, и в Украине, и в Белоруссии. И все эти слова «Дед Мороз, Новый год» – все так привычно, безобидно, как в детском саду, – за три предложения Маша разжаловала себя до первой ясельной группы. – Мы словно, взявшись за руки, звали Деда Мороза. А потом к нам пришел Дашин папа, мы пели и танцевали…

– В общем, все хорошо.

– Не очень. Не важно, кто к нам пришел… Важно, кого мы на самом деле позвали? И что мы ему пообещали? Не помнишь, случайно, что приносили в жертву Велесу?

– Я не слыхал о человеческих жертвоприношениях, – отлично понял ее опасения он. – Думаешь?..

– Типичная ошибка людей. Дед Мороз для нас что-то безобидное, почти игрушечное… и, боюсь, мы доигрались. Велес считался нижним богом не потому, что стоял на Подоле, в Нижнем Киеве, а потому, что нижний мир – это преисподняя. И Велес, Карачун – бог подземного мира.

– Наш местный Аид.

– И Даша верно сказала: когда он приходит, всем может прийти Карачун. И один человек уже чуть не погиб.

– Упавшая елка могла быть случайностью.

– Случайностей не существует!

– Согласен. Будем искать другие признаки. – Мир Красавицкий внимательно посмотрел направо, затем налево. Обернулся к Маше и ласкающим жестом отряхнул снег с ее плеч. – А знаешь, что я думаю? Если даже вчера вы позвали на ужин персонально бога Велеса – это не страшно… Велес был покровителем скота. Скот в понимании древних – богатство. Скотьего бога Велеса отождествляли с прибылью, с золотом. И в Нижнем Городе он стоял потому, что именно здесь плыли по Днепру торговые корабли, на Подоле издавна совершали торговые сделки, а перед тем приносили жертвы Велесу, чтоб разбогатеть… Крестьяне оставляли ему после жатвы немного колосьев, велесову бородку.

– Я знаю, из нее иногда делали рождественский дидух, древо предков…

– И еще, насколько помню, в «Слове о полку Игореве» песнетворца Бояна называют «велесовым внуком». Так что Велес – еще и бог творчества, стихосложения.

– Бог торговли и искусства – не очень логичное сочетание…

– А еще его именем, как и именем Перуна, клялись наши князья – можно сказать, он один из двух главных мужских богов. Возможно, потому, что успешно воевать и успешно торговать награбленным в мирный период было всегда очень важно. – Мир засмеялся.

Маша нежданно обиделась:

– Что смешного?.. Ты разве не чувствуешь? Для меня все серьезно!

– Я чувствую… и слышу, и вижу. А ты не видишь.

– Чего я не вижу?

– Того, что вижу я… Я не вижу ничего плохого в том, что вчера вы позвали духа богатства… Посмотри вокруг. Это древнейшая киевская традиция! – Мир подмигнул куда-то вправо.

И Машины напряженные губы невольно оттаяли, растеклись в умильной улыбке:

– Мир, до чего ты умный… Я – дурында! Вот почему здесь проводят парад Морозов… Вот оно, вот капище Велеса… Вот истинный дом Дедушки Мороза!..

Машина красная варежка полетела туда, где по левую руку философа Сковороды скромно стоял двухэтажный ампирный желтенький дом с колоннадой, отмеченный памятной табличкой с лицом венгерского пианиста Ференца Листа, выступавшего в стенах знаменитого некогда и ныне забытого Контрактового дома.

– Вот тебе и песнопевец Боян… Вот тебе и бог торговли… Вот и не верь после этого! – Давно уже младшая из Киевиц не ощущала такого свистящего провала во времени.

«Распалась связь времен», – сказал однажды Шекспир, и связь постоянно распадалась, разрывалась в клочья бездарными потомками – и крайне редко так, как сейчас, древнейшая история, прошлое и современность сплетались в единый и цельный рисунок.

Маша словно увидела, как у нее на глазах древний бородатый языческий идол из толстого колонноподобного древа превращается в здание с четырьмя белыми колоннами, каменные ступени жертвенника обращаются в ступени к центральному входу с фронтоном… а по ступенькам спешат шелковые туфельки, привлеченные звуками велесовых внуков, несут мешки с червонцами, шкатулки с ассигнациями и векселями, чтоб продавать, покупать, играть, петь и плясать и во славу древнего бога.

– Щелкнешь?.. – игриво подначил ее Мирослав.

– Мы ж не одеты, – заколебалась студентка-историчка.

Но ее полуоткрытые губы, глаза, загоревшиеся жаждой путешествий во времени, зардевшиеся щеки выдали младшую из Киевиц – единственную из Трех, способную перемещаться в Прошлое Города по щелчку пальцев.

– Ну, щелкни… Никому там не будет дела до наших нарядов. На крайняк все решат, что мы китайцы.

– Китайцы? – Она засмеялась. – Ты скажешь… – Маша сорвала варежку с правой руки, размяла пальцы, навела взгляд на Андреевскую, почти стертую быстрым белым ластиком снега, и сотворила решительный и громкий щелчок, одним звуком свидетельствующий, как ей самой хотелось, презрев все опасения, увидеть невиданное…

* * *

Висевшая в небе Андреевская церковь осталась стоять на месте.

Небо же словно подпрыгнуло, низкие тучи рассеялись – зимний день был погожим и солнечным. Подольские дома словно разом прижались к земле, выполнив неслышимую команду «лежать»: исчезли все многоэтажные здания, и сразу выросли – вытянулись, как устремленные к солнцу цветы, золотоглавые церкви.

И казалось сейчас, в XIX веке, что небо Подола лежит на золотых куполах и крестах Братского Богоявленского монастыря, Свято-Екатерининского храма и церкви Успения Богородицы Пирогощи, держащих небесный свод, как христианские атланты.

Кроме неба Маша не увидела почти ничего, только множество спин – Контрактовую захватила толпа. Польская, украинская, русская, немецкая, венгерская, турецкая речь, стихи зазывал, громкий торг, ссоры и ругань заложили многоголосицей уши…

То шумели, кричали, гудели легендарные киевские Контракты – международные ярмарки, приуроченные к давним и именно зимним праздникам! Контракты, сделавшие со временем сонный богомольный, богоспасаемый Киев третьей столицей и первой сахарной столицей империи – и сталось это, когда контракты начали заключать тут, на Подоле, на капище древнего Велеса – в Контрактовом доме, где подписывались и оформлялись миллионные сделки по продаже партий зерна, сахара, лесов и имений…

Мирослав исчез – испарился. Маша стояла совершенно одна в подвижной толпе ярмарковичей, женщин в пестрых народных платках и больших кожухах, мужчин в высоких шапках, армяках и польских кунтушах. Мимо, как по заказу, прошел тонкоусый китаец в куцем смешном пальтеце и круглой, припорошенной редкими снежинками соломенной шляпе, мелькнул турок в феске… В пестроте контрактов ее джинсы и длинное черное пальто впрямь не могли привлечь внимание людей.

Ей следовало все же пробраться – протиснуться к базару, походить по ярмарке, купить себе знаменитый «веселый пряник»…

Мир Красавицкий материализовался из воздуха с расписным потешным пряником в руках.

– Держи, – протянул он ей гологрудую пряничную деву-русалку, – остальные были уж совсем неприличными… Скажи, удобно со мной? Став человеком, я не буду слышать твои чувства. Не смогу принести что-то за пять секунд, перейти любую преграду…

Маша приняла пряник, но не приняла аргумент и демонстративно откусила русалке пышнокудрую голову.

– Как тебе тут?

– Ничего не вижу, – пожаловалась она.

– Давай… – Он легко приподнял ее, посадил себе на плечи, и она увидала гудевшую роем золотоносных велесовых пчел легендарную подольскую ярмарку, где гуляли еще Гоголь, Шевченко, Мицкевич и Оноре де Бальзак.

Сотня ярких балаганов с артистами, циркачами и фокусниками, палатки и шатры с красными китайскими фонариками, увешанные сосульками деревянные крыши рундуков, где продавались бумажные лаврские иконки и неприличные пряники, литографические виды Киева и «киевское сухое варенье», пиво и памятные тарелки, коляски, корзинки, крестики, межигорский фаянс, фарфоровые статуэтки Папы Римского, мыло с кумариновой отдушкой.

Фонтан «Самсон» все так же стоял в том же месте – как солдат на часах времени. Слева прижимался к земле еще одноэтажный Гостиный двор, в нем, как и в помпезном нарядном Контрактовом доме напротив, можно было купить иные, дорогие товары: изящную бронзу и фарфор, бесценные бухарские шали, китайские безделушки, тончайшие датские перчатки и точнейшую немецкую оптику, крепкое венгерское вино, волшебные уральские камни, игривые соломенные шляпки, кинжалы, сабли, украшения, специи…

Маша откусила русалке кусочек медового хвоста, проглотила, посмотрела налево, открывая рот для второго укуса, и… позабыла закрыть.

Такой феерической пробки она не видела даже в час пик XXI века. Крестьянские сани и стоящие на санях кареты-гринджолы, возы и обозы, кичи и брички, балагулы и фурманки… Казалось, что в экипажах, верхом и пешком – весь мир устремился сюда, на Подол, в Киев, дабы продать тут свой товар, свои умения… или украсть чужой кошелек. Продать душу или души своих крепостных.

Коммерсанты, фабриканты, дельцы, купцы и простые торговцы с Подолья, Волыни, Киевщины, Полесья, Черниговщины, из Варшавы, Львова, Вильно, Парижа, из Китая, Кавказа и Персии, из Австро-Венгерской империи и германских королевств, из Италии, Швейцарии, Сардинии, Греции спешили в Киев, и число жителей Города увеличивалось вдвое за счет контрактовичей, а стоимость гостиничных номеров и квартир взлетала выше, чем в Санкт-Петербурге.

Из трех губерний Юго-Западного края, хуторов и имений Правобережья и Левобережья в Киев съезжались помещики, копившие деньги весь год, чтобы один зимний киевский месяц сорить деньгами направо и налево. Ехали на многих обозах всей семьей, с челядью, собаками, с собственной мебелью… Зачем?.. Чтобы прожить тут всего месяц?

Нет, нет… чтобы жить, жить по полной хотя бы месяц в году! Изъяв себя и домочадцев из пыльной коробки провинции, отряхнув с себя сонную пыль… Сколько людей – как ящик с елочными игрушками – доставали себя на свет только раз в год, хорошились, хорохорились, мечтали, рисковали, играли в карты, влюблялись и выгодно выдавали дочерей… Завидных женихов и невест разбирали на Контрактах еще быстрей, чем веселые пряники. Здесь наскоро завязывались брачные узы и затягивались петли на шеях разорившихся. Здесь покупали, не думая, расплачивались, не считая, закупали вперед на год кофей и чай, мыло, белье и кольд-крем, аптекарские порошки и кружевные косынки, цилиндры, одежду, сметали из киевских галантерей весь товар и проматывали состояния – вот оно, истинное жертвоприношение древнему богу!

И, щурясь, как довольный кот, подольский Велес смотрел, как спешат к нему на поклон господа контрактовичи… Их сиятельства, и дворяне, политики, богатые помещики и помещичьи сынки-балагулы, нежные панночки, гоноровые шляхтичи, зеваки, ротозеи, кутежники и картежники, игроки с нервными пальцами, аферисты и арфисты, писатели, поэты, артисты…

О великий бог торговли и покровитель поэзии, пшеничный Велес, именно на твоем золотом навозе вырос в Киеве первый светский театр!

Богатая публика жаждала развлечений – и на втором этаже Контрактового дома загремели балы, загорелись три стеклянные люстры и тридцать три пары кинкетов, зазвучала мазурка… Там давали концерты и выступал Ференц Лист (проигравший в пух и прах все свои гонорары на тех же Контрактах), там разыгрывали первые спектакли…

«Бог торговли и искусства – не очень логичное сочетание», – как ошибалась бессребреница Маша!

Бесконечные маскарады, музыкальные утренники и вечера, благотворительные обеды, концерты, театральные представления – балет Мадридского королевского театра и немецкий театр марионеток, ужасающий полунегр-полумулат Айра Олдридж в роли Отелло и сладкоголосая дива Каталани, «ученик» Паганини скрипач Конотский и «соперник» Паганини Липинский – развлечения сыпались на многочисленных гостей снегопадом, шли беспрерывно с утра до вечера, с вечера до утра…

Эх, когда в Киеве последний раз была подобная ярмарка?

Будет ли еще когда-то?.. Если большинство из живущих даже не слыхали о той великой велесовской странице великого Города. Никогда не замечали кажущийся нынче таким скромный ампирный желтенький дом в четыре колонны на маленькой Контрактовой площади.

По его ступеням как раз поднимался облаченный в шубу богатый шляхтич и следовавший за ним гайдук почтительно нес тяжелый, уже открытый бочонок с серебром. Шляхтич приостановился купить у торговца узорную шаль, зачерпнул и отсыпал пригоршню серебра, не считая. Рядом с Контрактовым домом на белых конях гарцевали сверкающие касками жандармы, охраняя и шляхтичей, и купцов, и их шали, и их серебро…

– И, кстати, – подал Мирослав голос снизу, – нужно сказать, если Велес и есть настоящий Дед Мороз, то нечего гнать на коммерциализацию Рождества и Нового года. Это, можно сказать, законное жертвоприношение богу прибыли! И чтобы умилостивить этого зимнего бога, не нужно никого убивать… достаточно просто купить, наконец, друг другу подарки.

Мир шутил. И Маша улыбнулась, ей, несомненно, понравилась его версия.

Велес – бог творческого и денежного роста. Бог прибыли – любимейший бог Кати…

Улыбка застыла – в кармане зазвонил телефон. Экран высветил Катино имя.

– Я разорена. Выручай! У меня на руках труп, – хрипло сказала старшая из Трех Киевиц.

Глава пятая,

в которой мы узнаем, зачем на елке игрушки

«Вот тебе и подземное царство Аида», – невольно подумала Маша, когда, спустившись в глубокий подвал больницы, они с Катей зашли в больничный морг.

Облезлые серые стены, кафельный пол, непонятный холод… Непонятно было, уместно ли будет сказать «смертный холод», если холод не убивал, а лишь поддерживал смерть?

Холод сохранял жизнь смерти…

– Маша, почему ты застыла? Скорей! – поторопила ее Катерина. – Если в прессе узнают, что в моем волшебном магазине волшебной елкой по волшебству насмерть убило покупателя… Хорошо еще, что ты предупредила меня и я отправила его в свою больницу, к своей врачихе… она сразу позвонила, сказать, что он умер еще по пути в больницу… Позже заставлю ее все позабыть… Почему ты медлишь?

– Я не понимаю.

Маша одернула сероватую простыню и посмотрела на большое застывшее тело мертвого Ромчика. Даже черные густые волосы его были мертвы – совершенно безжизненны. Узкие губы не выражали больше ни радости, ни злости. В побледневших чертах застыло страдание.

– Как человек может умереть от того, что на него упала елка?

– Это имеет значение для его воскрешения? – спросила Катерина Михайловна.

– Нет.

– Маша, – утомленно произнесла Дображанская, – я могу заставить позабыть все одного человека, могу пять человек… Но когда о смерти будет знать вся больница и кто-то проговорится…

– Я понимаю. Прости.

Маша Ковалева вытянула над покойным руки, зашептала чуть слышно:

– Ты, пришедший на эту землю…

Катя почувствовала, как горячая волна пошла от младшей из Киевиц, точно в центре ледяной комнаты морга включили мощнейшую печь.

– …испроси Того, кто тебя послал, вернуть мне жизнь раба его, во имя Града моего, и блага земли его…

Черты покойного утратили восковую неподвижность – потеплели, как свеча с зажженным фитилем.

– …и небес его, и грешных чад его…

Веки Ромчика затрепетали. Щеки заметно порозовели.

– Ты, по левую руку от меня, испроси Ту, кем он стал, Землю-мать… Отца-небо…

Маша сложила руки двумя лодочками, свела их вместе в «шар», а затем быстро выставила ладонями вверх.

Тело умершего мучительно вздрогнуло. Мутные зеленоватые лампочки морга мигнули. От стен пошел еле видимый пар, точно зарождавшаяся нелицензионная жизнь вызывала аллергию у них, приученных исключительно к смерти.

– …внемли тому, кто стоит по мою правую руку…

Пальцы на руках покойного шевельнулись. Глаза слегка приоткрылись, верхняя губа приподнялась, обнажив ровные белые зубы…

Младшая из Киевиц закончила заговор, положила горячую ладонь ему на грудь и с облегчением ощутила стук сердца.

– Нам нужно немедленно найти Дашу, – сказала она. – Пока живы все остальные…

* * *

В детстве Даша любила фильм «Новогодние приключения Маши и Вити» – о двух детях, которые пролезли под праздничной елкой и угодили в сказочный мир.

С тех пор ей – прирожденной певице-пока-неудачнице, вынужденной оставить из-за киевичества ночной клуб «Ой‑е‑ей!», – всегда казалось, что, проходя сквозь похожую на сверкающий елочный дождик колышущуюся занавеску на сцену, ты точно так же попадаешь в совершенно волшебный, совершенно иной, совершенно сказочный мир… мир, который лишь представляется частью реальности. Ведь каждый, кто хоть раз побывал на сцене, знает: там иная реальность, иные законы – и притяжения, и красного смещения, и относительности.

И сейчас, глядя на прямой, совершенно вертикальный снег из серебристых нитей, похожий на занавес на сцену, ей снова показалось, что достаточно вытянуть руку, отвести как занавеску прямые линии снежинок, и они шагнут в другой мир, из которого, возможно, не будет возврата…

И этот головокружительный мир носит название Любовь.

– А после ночного клуба ты нигде не работала? – спросил ее он.

Его звали Дан. И она успела трижды подумать: Дан и Даша – какое ладное сочетание, верно?

– Как тебе сказать… кое-где кое-что я иногда делаю, но это не особенно важно, – скромно ответила средняя из хранительниц Киева, повелевающих светом и тьмой.

Привычный, исхоженный, знакомый Город стал неизвестной и неизведанной белой страной. Ветви деревьев разбухли от белых опушек и пушистых манишек. Зимние кусты походили на стерв в ангорских свитерах – такие пушистые, белые, что так и хотелось обнять и погладить, хотя и знаешь, что наверняка оцарапаешься.

Они шли по Ярославовому валу втроем… Даша шла, радостно лягая свежевыпавший снег ногами, подпрыгивая и пританцовывая. Дан шел рядом с ней, то и дело заглядывая ей прямо в глаза, точно сверяя там каждое ее слово. И снег тоже шел… сыпался с неба струящейся серебрянкой сверкающего елочного дождика.

– А раньше, до клуба, я чем только ни занималась… и журналисткой была, и пресс-атташе, и стихи для рекламы писала, и инструктором по дайвингу летом работала.

– По дайвингу? Любишь море и жаркие страны? – Дан спрашивал с таким интересом, будто от ответов зависела его дальнейшая жизнь… или, как минимум, ближайшие две недели.

– Я ва‑аще все люблю. По-моему, странные люди любят только что-то одно… А я и жару. И зиму, она такая веселая, санки, коньки обожаю… Лыжи – ва‑аще! Знаешь, я с какого трамплина однажды летала? Я всегда летать любила, там, в небе, мне самое место… А знаешь, как я люблю снег?

Снег – это радость!

Снег – это счастье!

Снег – это повод нам повстречаться,

Снег – это повод начать все сначала…

Снег – это все, о чем я мечтала! –

выдала экспромтом она. И осознала, что, следуя за рифмой, случайно призналась ему…

В любви? В «сбыче всех мечт»?

В невозможном, ставшем возможным?

Снег изменился. И показалось, что с неба летит много лебяжьих пуховок и всем кокоткам, желающим заполнить свои пудреницы, пора подставлять ладони. В благодарность за стихи пуховки принялись «пудрить» Дашины щеки.

– Я тоже люблю снег, – сказал Дан подозрительно нежно.

– А ты знаешь, что у эскимосов есть сто имен для снега? – подскочила Землепотрясная Даша.

– Это все знают…

– Я не о том. Это все знают, все повторяют… Но хоть бы раз кто-то эти сто имен перевел! Вот я хотела бы знать, как зовут этот снег. А давай дадим нашим снегам свои имена.

– Гениальная идея! – убежденно сказал он.

– У меня есть уже четыре, – призналась она. – Невидимо-снег, Первоснежник и Пуховичок. А предыдущий только что был Сребропад.

– Красиво. А этот как назовешь? Пухо-снег?

– Это самоплагиат будет…

– Пушок?

– Банально… Назову Коко-снег! В честь Коко Шанель… он самый кокетливый.

Снегу явно понравилось имя – он затанцевал на Дашиных вытянутых ладошках и снова видоизменился, измельчал…

Они с Даном остановились возле низкой готической арки кораллового дома-замка на Яр валу, 1.

Чуб задрала голову вверх, чтоб увидеть с детства знакомый фокус: темное небо, и снег стремительно летит вниз на тебя, и тебе кажется, что это не он – это ты летишь, как ракета, по черному звездному небу, и звезды летят тебе навстречу…

– Звездо-снег! – дала имя шестому снегу она.

– Лучше и не придумаешь, – завизировал ее решение Дан.

Даша улыбнулась. Звездо-снег целовал ее губы и щеки. Она слегка опустила голову, чтобы принять еще один поцелуй.

Дан положил руки ей на плечи… но не поцеловал, не последовал примеру снежинок.

– Встретимся возле кинотеатра, – сказал он. – Ты точно успеешь?

– Я только узнаю, чего мои красавицы мне так трезвонили…

* * *

Не снимая шубки и шапки, Даша бурей ворвалась в Башню Киевиц.

– У меня землепотрясная новость… я влюбилась!

– Почему ты не берешь телефон? – раздраженно сказала Катя.

– Я влюбилась!!!!!!!!

Землепотрясная новость не потрясла никого – ни печальную Машу, ни хмурую Катю, ни безмятежно спящую у камина рыжую Пуфик, ни индифферентного кота Бегемота. И Даше стало обидно – похоже, обитатели Башни попросту не поверили в серьезность ее новоявленных чувств.

Катя успела разобрать вчерашнее елочное убранство – ангел, ведьмы Бефана и Перхта, козел отдыхали на столе, а на елочных ветвях красовались старые советские игрушки, стеклянные и ватные: огромный красный помидор, неприлично похожий на настоящий, такого же натурального вида огурцы, колоски, яблоки, груши, виноград, фигурки ватных животных и запеленатых в вату младенцев.

Маша стояла на лестнице, пристраивая на макушку очередной сноп-дидух:

– Поможешь нам ритуальную елку украсить?

– Какая ж она ритуальная? – Чуб с сомнением взяла в руки желто-розовую грушу из стекла. – У нас дома почти такие же игрушки. Маша, ты не поверишь!.. Мы с Даном сначала катались на катке… А потом гуляли, а потом он показал мне самый высокий в Киеве дом… мы залезли на крышу… это невероятное зрелище!

– На крышу? Ты бывала и выше, – сказала Катя.

– Но не с ним… А потом он меня на фуникулере катал…

– Ты шутишь, что ли? Фуникулер ездит туда-сюда по одной маленькой горке… или ты напилась? – Катерина нашла исчерпывающее объяснение ее заявлению. – Положи грушу, еще разобьешь… а из-за тебя во всей стране груш не будет.

– Чего? – Чуб на всякий случай положила игрушку на место.

– Изображенье овощей, фруктов и злаков Киевицы вешают на елку, чтоб в следующем году был хороший урожай. Фигурки животных – чтоб был хороший приплод. Младенцев – для тех же целей. В общем, для блага всей страны… что повесишь на древо, то и пойдет в рост, – безрадостно изложила Катерина Михайловна.

– Слушайте, вы не поверите, кто он… Дан – водитель фуникулера! Он дал мне поводить свой фуникулер!

– Фуникулер? – Дображанская даже опешила. – Его обычно старые бабушки водят… там на две кнопки нужно нажать. А другой нормальной работы у него нет? В твоем стиле. Не мое дело, конечно…

– Дан – свободный художник! – взорвалась Даша Чуб. – А ты… ты как мертвая. Ты как Снежная Королева! Еще хуже… та хоть Кая любила, а ты ва‑аще никого. Ты не способна любить… не способна понять… Я влюбилась!

– Ты влюбляешься примерно раз в неделю, – презрительно осадила ее «королева».

– Но это иначе… Дан всю жизнь меня искал. А я его.

– Кто это сказал, он или ты? Кому из вас пришла в голову столь оригинальная фраза?

– Я понимаю, о чем ты… И даже чуть-чуть согласна с тобой. Мы все на один и тот же тип западаем, – взволнованно зачастила Землепотрясная, и Маша заметила, как важно Чуб донести до них исключительность своих новых чувств. – Я всегда – на нестандартных, веселых, не зануд, и творческих, и с мечтой, чтоб прямо к луне… Но всегда не складывалось. Либо нестандарт, но зануда… Либо серьезный… А в Дане есть все, что мне нравится, и ничего, что мне не нравится, нет. И во мне – то же самое… Вот я вся абсолютно – такая, как ему надо! Не тебе, Катя, – ему… И насрать мне, что тебе я не нравлюсь!

– Не в этом дело, Даша, – Маша наконец-то пристроила свой дидух, слезла с лестницы и обеспокоенно посмотрела на среднюю из Киевиц. – Мы просто немножко расстроены. Помнишь тот инцидент в Катином торговом центре?

– С этим придурком?..

– Даша, он умер.

– Умер? – Даша обмерла: каким бы он ни был, Ромчик не был плохим, он устроил волшебный флеш-моб, он просто ошибался. – Как же так… из-за елки? Кто умирает, оттого что на него елка упала? На меня вчера тоже падала… Я же жива.

– Это самое странное, – сказала студентка, – врач сказала, что он умер от переохлаждения.

Даша села на диван, стащила с головы пушистую шапку-ушанку. За окном падал седьмой снег – летел по косой. И Даша назвала его «Косо-снег».

«Смерть с косой» – некстати или слишком кстати пришла ассоциация.

– Думаешь, это я виновата?..

– Ты не переживай, – Маша осознала, что забыла сказать самое главное, – я успела его воскресить. Мы только из больницы, из морга. Никто ничего не понял. Катя заставила персонал все позабыть. До прессы, к счастью, тоже не дошло, иначе бы Катин торговый центр…

– Кое-чем накрылся, – Катерина Михайловна отучила себя выражаться матерно.

– Фуй… – выдохнула страх Землепотрясная Даша. – Уже легче. Тогда я пойду.

– Даша, он умер! И, возможно, ты действительно во всем виновата… и это ты убила его! И ты сейчас никуда не пойдешь! – Машин оклик был как удар кнута, и Даша норовисто дернула шеей, но села – послушалась.

* * *

– Мы специально ждали тебя. Нужно вспомнить все, что случилось за последние сутки. – Маша Ковалева присела на низкий пуфик у камина.

– Вспомнить все! Шварценеггера позовем? Или уже Колина Фаррелла? – попыталась пошутить Даша Чуб, но среди ее ведо-лег не сыскалось кинолюбителей. – Оки, давай, вспоминай, – нехотя позволила она, снимая шубу. – Только быстро, мы с Даном в кино идем…

– В канун Карачуна, позапрошлой ночью тебе приснился сон.

– Да, – подтвердила та.

– Будто ты мужчина, ты спишь и видишь во сне, что падаешь в колодец.

– Сон во сне? – удивилась Катя. – И как этот мужчина выглядел?

– Я не помню, – пожала плечами Даша. – Все мутно. Ярко запомнилось только падение.

– Жаль, мы не придали этому никакого значения, – сокрушенно сказала Маша. – Ночью тебе приснилось паденье в колодец, а днем – ты поскользнулась, упала и заявила, что упала в колодец.

– Я просила по порядку, – напомнила Катя.

– Прости. Перед Тьмой мы пошли в магазин заказывать подарки. – Маша встала и прошлась по комнате, она волновалась. – В магазине был внутренний двор. Даша отправилась туда, поговорить по телефону. А когда я вышла к ней, она лежала на земле и делала так, – Ковалева показала на рыжую кошку Изиду Пуфик, сладостно и сонно потягивающуюся на коврике рядом с горящим камином. – А когда пришла в себя, сказала, что упала в колодец.

– Я правда упала… – сказала Чуб. – Но не в колодец, а в обморок. Видно, головой сильно ударилась. Но поскольку мне недавно приснился сон про колодец, мне показалось…

– А почему она падает в обморок, если беременная ты? – отпустила остроту Дображанская. – Ладно, давайте дальше.

– Я думала, что заказала у них Деда Мороза… Но вместо него к нам пришел папа, – завершила Даша историю.

– Странно. С чего вдруг? Вы с ним даже не общались, – сказала Катя.

– Это я отбивалась. Он давно пытался наладить мосты. А потом… знаете, когда я была маленькой, он был таким классным Дедом Морозом… таким веселым, прикольным – лучше всех. Да вы ведь сами вчера видели! Вы не поверите, это вчера мое третье желание было – помириться с папой! Второе, чтоб снег… А первое… оно тоже сбылось! Хоть вы мне не верите…

– Вот почему тебе другого Деда Мороза не вызывали! – с улыбкой сказала Маша. – Им был твой отец.

– Могли бы и вызвать, – буркнула Чуб, – учитывая, что папа ушел, когда мне было семь лет. Да ладно, чего уж теперь… он ведь уже исправляется.

– Тогда я совсем ничего не понимаю, – сказала Катерина Михайловна.

– Чего непонятного? На самом деле папа меня любит и всегда любил…

– То и непонятно, что слишком много понятного, – заключила Дображанская. – Понятно, что ты упала не в колодец, а в обморок, пришел не Дед Мороз, а твой отец. Только как же тогда могла произойти такая непонятная вещь: ты взяла и заморозила насмерть своего парня?

– Бывшего парня. Я его бросила…

– Да, ты умеешь нестандартно решать проблемы.

– И почему ва‑аще я?! – открестилась от обвинения Даша. – Мало ли что…

– Правильно, погода испортилась. Он в торговом центре окошко слегка приоткрыл, тут его и прихватило по полной! – скривилась хозяйка Кэт Молла.

– И погода как раз за эти сутки испортилась, – заметила Маша. – И это тоже было твое желание. Ты сказала «я хочу снег».

– Каждый второй человек в этом городе двадцать дней подряд повторял «хочу снег». При чем тут ва‑аще я?

– А ты случайно не вспоминала никакое заклятие?

– Нет. Ты сама там была… сама видела… я просто ругалась.

– Но ты прямо сказала Роме: «Я тебя так приморожу!», – напомнила студентка.

Чуб подошла к горшку с красной «рождественской звездой», подняла руки, растопырила пальцы и произнесла страшным голосом:

– Я вас так приморожу!..

Цветок, однако, остался таким же свежим, как был.

– Видите? Хотела бы я замораживать каждого отморозка, да не могу. Хочешь, еще твой дидух заморозить попробую? – Даша шагнула к плетеному пшеничному символу у камина.

– Не вздумай! – испугалась Маша. – Это же древо предков! Символ Рода. Прообраз Велеса… А у нас и так с ним все сложно. Велес, кстати, бог богатства и творчества – покровитель искусства. А ты – певица. Вдруг он зачем-то выбрал тебя…

– А почему не Катю, если он дух богатства? – резонно возразила ей Даша.

– Но именно ты уронила свое ожерелье!..

– Ну и? С ним что не так? – Чуб сняла папин дар с шеи – колье выглядело совершенно невинным.

Студентка взяла его из Дашиных рук, подержала, прислушалась к своим подозрениями и вернула обратно – хоть бусины и казались похожими на куски льда, согретое на груди ожерелье было теплым, совсем не похожим на оружие смертельного холода.

– Твой папа сказал, что это старинная вещь, – попыталась нащупать хоть какую-то версию Маша.

– Оно принадлежало моей бабке Анфисе.

– Тогда ты должна расспросить о нем подробнее… узнать все, что можно. Все равно других зацепок у нас пока нет, – подбила итоги Катерина.

– Есть, – резко оспорила Чуб. – А если все это сделала вовсе не я, а ты?.. Волк, который напал на Ромчика, принадлежал твоей Снежной Королеве. А королеву сто процентов слепили с тебя, разве нет? И сама ты типичная бессердечная Снежная. И торговый центр – твое королевство… Ты все и наворожила!

– Есть и еще одна зацепка, – неохотно сказала Маша.

– Какая? – Катерина даже не стала комментировать Дашину версию.

– Только не смейтесь.

– Ну… – Чуб вернула колье на грудь и любовно погладила кристаллы.

Маша Ковалева замялась, вздохнула и тихо сказала:

– Дед Мороз…

* * *

– Во всем виноват Дед Мороз… Не могу объяснить… Но все непрерывно крутится вокруг него. – Ковалева нарисовала в воздухе пальцем спираль. – Утром мы идем на парад Морозов. Там ты говоришь, что хочешь Деда Мороза – настоящего!..И тут же получаешь флаер с предложением заказать его на дом.

– Тут же? – подняла брови Катя. – Получается Город… Киев сам ответил на Дашину просьбу.

– Именно так. Потом мы зазываем Мороза, потом Дед Мороз приходит к нам ночью. И с Романом ты ссоришься из-за него… И колодец… ведь это же самая известная сказка про Мороза, с которой все началось, – «Мороз Иванович» князя Одоевского. Девочка прыгает в колодец и видит, что там живет Дед Мороз.

– Не хочу тебя расстраивать, Маша, но на самом деле Дед Мороз нигде не живет – его не существует, – фыркнула Даша.

– Тем хуже… – траурно сказала Маша, и перед глазами ее невольно всплыло мертвое подвальное «царство Аида». – Мы сами не знаем, кого позвали вчера в гости на ужин… Велеса? Карачуна? Какое угощение мы пообещали ему, помимо кути?.. Но мы позвали бурю, и погода все хуже. Мы позвали волка, – и волк ожил и убил человека. Он заморозил его… И хоть нам вряд ли что-то угрожает, ведь Киевиц невозможно убить, помимо нас, тут был вчера твой отец…

– Мамочки! – помертвела Чуб. – Папочка!..

Маша хотела продолжить, но Чуб уже схватила смартфон, запустила знакомый номер:

– Папа, привет… ты еще в офисе? Я еду к тебе.

* * *

Не было еще и пяти дня, но на Город упала глубокая ночь. Вторая Ночь Кратуна, когда и среди дня нет никакого белого дня.

И черной ночи нет – ночь стала белой.

Снег летел параллельно земле, непокорный, почти невозможный… прямо как сама Даша Чуб.

«Чубо-снег» – назвала его Землепотрясная.

Офис отца тоже располагался на Подоле, неподалеку от Контрактовой – на углу Константиновской и Введенской. Чуб вспомнила нарисованную Машиным пальцем спираль… Точно – они бегают цирковыми кругами.

Она нашла нужный подъезд, поднялась на второй этаж.

Пред папиным кабинетом ее как обычно остановила секретарша Раиса Сергеевна.

– Раздевайтесь… Подождите немного.

С тех пор, как папа ушел, он сменил трех жен, лишь секретарша была неизменной, как Цербер.

– Мы с папой созванивались… он ждет меня.

Раиса Сергеевна смерила ее взглядом так, словно в мгновение оценила соответствие Дашиного роста и веса, надежд и реальных перспектив, заодно перепроверив ДНК на отцовство, – и сказала:

– Я знаю. Но нужно немножко подождать.

Она указала на черный и длинный, как предстоящее ожидание, кожаный диван напротив большого аквариума – в нем плавали плоские полосатые рыбины. За спиной Сергеевны висел церковный перекидной календарь с иконописным изображением декабрьского князя Владимира, и выражение лица у Раисы было таким же зимним и постным, как отмеченный месяц. Короче, настроение испортилось…

В канун прошлых зимних праздников Даша пыталась выпросить у отца деньги на поездку в горы, и ей пришлось ждать на этом самом диване четыре часа… А денег он так и не дал. С тех пор Чуб видела папу лишь раз – заглянула сюда прошлым летом, пытаясь прознать свою ведьмацкую родословную, и рассорилась с ним уже окончательно, вдрызг.

Это – во-первых… А во-вторых, она вдруг поняла, что теперь окончательно опаздывает на свидание с Даном, шансов поспеть больше нет. В-третьих же, и в самых ужасных – осознала, что не дала ему свой телефон… Можно было, конечно, подойти к нему завтра на работу. Все не безнадежно… но очень обидно. У нее внезапно украли чудесный волшебный вечер – как черт Гоголя украл с неба луну.

Она подошла к окну.

На безлюдной заснеженной остановке сидели парень и девушка в черной шапочке с кошачьими ушками. В руках у них были горящие свечи. Самый известный ритуал солнцестояния: зажечь свечи, чтоб сохранить во Тьме свой душевный огонь. Девушка что-то взволнованно объясняла, блуждая глазами. Подбородок парня был ироничным, но обращенный к ней взгляд – нежным. Ему было все равно, зачем он жжет с ней свечу, было важно, что он сейчас с ней…

А если Дан не работает завтра? А если он не простит? А если он не выносит непунктуальных? И из-за их киевичества все всегда так, портится, рушится, не складывается – будь оно проклято!

Она нервно застучала носком ботинка об пол, уже готовая развернуться, умчаться, но тут…

– Андрей Андреевич ждет вас, – почти с сожалением сказала Раиса.

И дочь Андреевича прошла в кабинет.

– Привет! – В отличие от штатного Цербера, папа излучал дружелюбие. – Хочешь чего-нибудь… чай или сок? Или покрепче? Ты ведь взрослая. – Он был, несомненно, настроен на полное примирение.

– Покрепче… Коньяк, например.

Отец не стал звать секретаршу, встал из-за стола, подошел к глобусу-бару, сам организовал ей рюмку – и Даше пришло в голову, что он тоже, возможно, побаивается Раису.

– Я очень рад, что ты пришла. Пора закончить нашу нелепую ссору. Наверное, я не должен был предъявлять тебе столько требований. Хотя твой образ жизни… согласись, мне есть из-за чего беспокоиться.

– О’кей, соглашусь, – покорно признала дочь Чуб. – Я тот еще фрукт.

– А ведь тебе в следующем году двадцать шесть.

Перебор! Одно дело признать себя фруктом, другое – подпорченным.

– И что? Уже пора застрелиться? Или можно еще немного пожить в свое удовольствие? – Землепотрясная поставила рюмку на стол, не отпив, но заранее ощутив неприятное послевкусие.

– Зачем ты так? – Отец поморщился. – Сразу в штыки. Я просто интересуюсь… Ты сейчас где-то работаешь?..

Зря они встретились в офисе – здесь он всегда был настроен на рабочий, поучительно-покровительственный лад. И Даша заранее смирилась с неизбежным.

– Работаю.

– Все там же, в ночном клубе?

– Нет.

– Нашла что-то поперспективнее?

– Как тебе сказать…

Так, например: «Я, папуля, повелеваю Киевом… захочу, на метле полечу, захочу, Раису в прах превращу… Хочешь?»

«Сказать или нет… или еще пронесет, и мы не поссоримся?»

– Ну хоть деньги там платят?

Чуб мысленно попыталась отыскать эвфемизм для их кладовой, наполненной древним золотом, из коего ей лично принадлежало примерно килограммов пятьсот. Пора, наконец, их продать!..

– Все ясно, – печально сказал отец.

– Что тебе сразу ясно?! – вспылила Даша. – Хочешь правду?.. Хорошо! Папа, я должна сказать тебе одну вещь…

– Ты беременна? – вскинулся он.

– Нет.

– Выходишь замуж?

– Пока нет…

«Я – Киевица… Ведьма! И у меня все о’кей…»

– Я работаю с Катериной Дображанской, – сказала полуправду она. – Слыхал о такой?

– Естественно, я о ней слышал. – Папа отлично разбирался в иерархии столичного бизнеса. – И что ты у нее делаешь?

– Помогаю. Она говорит, что я… интересно решаю проблемы.

– Ты работаешь в офисе у Дображанской? – Похоже, отец не поверил даже этому. – Так познакомь меня с ней.

– Ты проверяешь меня? – резко нахмурилась Даша. – Извини, боюсь, познакомившись с Катей, ты бросишь свою третью жену… или какая она у тебя? Сбилась со счета. Но после еще одного развода ты точно разоришься, оставишь меня без наследства… Вот даже не знаю, как я это переживу!

– Ты солгала, – вынес неутешительный диагноз отец. – Ты не работаешь у Дображанской, – обличил он ее.

– Ты ва‑аще не способен поверить, что я способна на что-то!

Их попытка вернуться на стезю перемирия вышла не особо удачной.

Дочь и отец насупились друг на друга. Чуб нарочито отвернулась, посмотрела в окно – на чубо-снег.

– Я не хотел тебя обидеть, – помолчав, сказал папа.

Теперь снежинки летели в разные стороны: одни вправо, почти горизонтально, другие влево, почти перпендикулярно земле… Казалось, что они не падают, а гоняются друг за дружкой. И когда-то им с папой тоже было весело.

– А помнишь, я была совсем маленькая… и мы ходили гулять к новогодней елке… и ты позволил мне стащить с елки игрушку.

– Не помню такого… Я разрешил тебе что-то украсть? – усомнился отец.

– Надувного Чиполлино… мы принесли его домой.

– Чиполлино? – задумчиво повторил Андрей Андреевич.

– Он еще долго жил у меня. Я его любила…

– Я помню Чиполлино… но это не я… Вы ходили на прогулку с дедом и бабушкой. И принесли его. Они тебе все разрешали… они тебя и избаловали. А твоя мать довершила дело. Ты никогда никого не слушалась… Твоя мать не знает даже значения слова «слушаться».

– Слушаться, подчиняться, ходить по струнке, стоять по стойке… не знает! – согласилась Даша. – Хоть с мамой мне повезло!

– Ты снова устраиваешь ссору…

– Это я устраиваю?! – возмутилась Землепотрясная Даша. – Да я пришла сюда, чтоб сказать тебе большое спасибо за вчерашнее… поблагодарить за подарок! Обнять, поцеловать… а ты снова начал. «Где ты работаешь, как ты живешь?»

– Я действительно рад, что тебе понравился бабушкин перстень. – Голос отца звучал безнадежно, так говорят перед тем, как попрощаться, признав про себя бессмысленность встречи, беседы… бессмысленность самой Даши?

Обида была такой горькой и незаслуженной, что Чуб не сразу извлекла самое главное из прозвучавшего:

– Перстень?

– Перстень моей мамы Анфисы… твоей бабушки. Она просила отдать его на твой двадцать пятый день рождения. А я не сдержал обещание. Весь год мы были с тобой на ножах. Но перед Новым годом следует отдавать все долги. Потому я завез его вчера и отдал твоей маме.

– Ты завез перстень… а потом? Где ты был вчера вечером?

– Это важно?.. В ресторане, с женой и друзьями… а что?

– Уже ничего.

Чуб достала смартфон, нашла фото с Дедом Морозом, еще раз взыскательно посмотрела на засвеченный кадр и перевела взгляд на папу.

М-да…

Несомненно, Маша подметила верно: глаза у Мороза были их семейные, можно сказать, «фамильные», с характерным иконописным разрезом, с красивыми веками… такие и у папы, и у дяди Сережи, и у ее двоюродного брата Вити… и еще у сотен людей!

Даже у святого князя Владимира на православном календаре за спиной секретарши!

Глава шестая,

в которой всем очень страшно

– Salve! – произнесла волшебное приветствие Землепотрясная Даша.

И они с Даном вошли в гулкий пустой готический подъезд дома на Ярославовом валу, 1.

– Ты правда-правда-правда-правда не сердишься, что мы не попали в кино? – еще раз уточнила она.

Далеко не в первый раз в жизни Даша Чуб пришла на свидание с опозданием на полчаса, но, наверное, впервые так искренне переживала по данному поводу.

– Мы два дурака, стоим другу друга… ты забыл дать мне свой номер, я тебе – свой. Хорошо, что ты дождался меня… Еще раз прости.

– Ничего, – сказал Дан, – сходим завтра. На другой фильм, на другой сеанс.

– На какой?

– На какой ты не опоздаешь, на тот и пойдем.

Даша не поняла, шутит он, или прикрывает шуткой обидку, или пытается сказать ей, что готов ждать ее бесконечно… Но на всякий случай поклялась, как могла жарко:

– Завтра я точно не опоздаю! Зайду к тебе на фуникулер, и мы вместе пойдем.

– Договорились. Только завтра я уже фуникулер не вожу… завтра я буду работать на Крещатике в комнате ужасов.

– Ух ты!.. Ты чё, каждый день работу меняешь? – не особенно удивилась, скорей восхитилась она.

– Угадала, – улыбнулся он. – Все ближайшие каждые дни. Хочу попробовать все, о чем мечтал…

– …в детстве?

– А ведь ты не угадываешь… – Высокий, светлоглазый, Дан склонился над ней, и во взгляде его плескалось откровение – то редкое чувство, когда кажется, что встреча с другим человеком расширяет сознание и делает мир бесконечным, как космос. – Ты знаешь меня, как никто другой… мне так кажется… сразу так показалось… когда увидел тебя на перилах в Кэт Молле. Ты понимаешь меня? И правда-правда не осуждаешь?

– Правда-правда-преправда! – громогласно заверила его Даша Чуб. – Я в детстве тоже фуникулер хотела водить – целый вечер хотела. А еще хотела тетей в красной шапочке стать, которая в метро вагоны встречает. Еще стюардессой. И летчицей-космонавткой… Я в детстве чего только ни хотела. И я тоже так чувствую, – она посерьезнела. – Мы с тобой точно тысячу лет знакомы.

– В том и проблема. – Дан опустил потемневшие глаза. – Прости меня.

– Прощаю… за что?

– Я не знал, что у нас все серьезно.

– А все серьезно?

– Очень… мне так кажется.

– Отлично!

– Отвратно. Я должен сказать тебе правду.

Они помолчали.

– Даже не знаю, как мне теперь это сказать… Я здесь ненадолго.

– В Киеве?

– Я скоро уеду. Потому и хочу все попробовать до отъезда… так что прости…

– Не прощу! – объявила Даша таким тоном, каким объявляют войну. – Не отпущу! – Она рефлекторно вцепилась в рукав его синей куртки.

– Все уже решено. Тут без вариантов, это реальная работа, – сказал он, извиняясь. – Я не могу остаться. Но, может быть… ты поедешь со мной? Ты ведь чумовая, как я… вдруг вот так возьмешь и пойдешь? – слабая надежда, приправленная комплиментом и шуткой.

Дурак… он так и не прощелкал ее!

– С тобой? – Она с облегчением выдохнула страх. – Хоть на край света! Хоть за край света… Хоть за край края.

«Уйти из Киевиц?» – спросила она себя.

«Ради такого, как он? Да легко… Давно пора было это сделать!»

– А если в Африку? – поддел ее Дан. – Все равно поедешь?

– Хоть прямо сейчас.

– Без вещей?

– В Африке мне и набедренной повязки хватит. Ты просто не знаешь, как она мне идет…

– Ты не шутишь? – Он явно не мог поверить в ее слишком общие слова.

– Нисколько. Давай, рассказывай, куда и когда мы едем?

– Мы?..

– Решено и подписано… ставим печать!

Землепотрясная встала на цыпочки и сама поцеловала его в сомневающиеся губы…

И все изменилось. Навсегда.

Вначале ей показалось, что Дан резко отшатнулся от ее прикосновения. Она успела заметить, как радостная улыбка слетела с его лица и разбилась об узорчатый мозаичный пол – так стремительно углы его рта поползли вниз, рот превратился в оскал, лицо заледенело, застыло. Руки обвисли, тело полетело вниз, давая крен на левый бок, голова глухо стукнулась, шея нелепо вывернулась…

Чуб громко всхлипнула, присела, обхватила ладонями его щеки – они казались ледяными.

– Ма-а-а-а-а-а-а-ша!!!!!!! – заорала она на весь подъезд.

Как огромный фонтан, крик взлетел к четвертому этажу, попал в цель, как гарпун.

Сверху скрипнула дверь.

– Что случилось?.. – обеспокоенно спросила с высоты Ковалева.

– Маша… Я его убила! Я убила его!!!!!!

* * *

– Я не знаю… – еле слышно прошелестела младшая из Киевиц, – но, кажется, я не могу его излечить.

– Как это не можешь? – не поняла Землепотрясная Даша.

Неподвижный, угасший, застывший Дан лежал на диване в круглой комнате Башни Киевиц. Его глаза, подернутые изнутри бессмысленной мутью, как стекла, покрытые непроницаемой пеленой мороза, оставались открытыми. И Даша не могла заставить себя их закрыть – ведь глаза закрывают только покойникам.

А она не верила в окончательность смерти.

– Я не знаю… такого еще не было. – Маша разделяла ее чувства. Она в страхе смотрела на свои руки, так смотрят на покойников, не в силах поверить, что жизнь ушла из этих тел, еще день, час, мгновенье тому бывших живыми. – Я не могу воскресить…

– Как такое ва‑аще может быть? – повысила голос Землепотрясная. – Сколько раз ты делала это! Для тебя смерть как… практически грипп! Еще три часа назад все было нормально, ты ж воскресила Ромчика… Что могло измениться за три часа?

– Я не знаю.

– Ты должна! – заорала Чуб.

– Не кричи на нее, – предупредительно рыкнула Катя.

– А что мне еще делать, если не кричать? – В отчаянии Даша встала на колени пред Даном, дотронулась до его ледяного лба.

Он был совершенно холодный: не как труп – словно сам лед, покрытый тонкой человеческой кожей.

– Он не умрет!

– Конечно, нет, мы что-то придумаем… – горячо залепетала Маша.

– Даша, он уже умер, – ледяным тоном сказала Катерина Михайловна.

Она положила прекрасную холеную руку на лицо Дана и опустила ему веки.

– Умер?.. – На мгновение Даша умерла вместе с ним, но сразу воскресла, всем сердцем отказываясь принять неизбежное, признать, что Машино «не могу» окончательно. – Я не верю! Не верю… – Она помолчала. – Вот почему мне сегодня приснился гроб… Это был вещий сон!

– Какой еще гроб? – вскинулась Катя.

– Наводнение, и гроб вплывает ко мне в комнату через окно, а в нем покойник… и просит: воскреси меня. Хотя, говорят, если кто-то снится в гробу – у него, наоборот, будет долгая жизнь, – оживилась она. – Значит, Дан точно воскреснет? Или нет? Что все это означает, не знаешь? – Землепотрясная с надеждой посмотрела на пристроившуюся под елочкой белую кошку.

– Я сны не толкую, – глухо мяукнула Белладонна, как будто ей предложили нечто обидное. – Это к Бегемоту. Он в третьей жизни был колдуном.

Сидящий на каминной полке черный кот посмотрел через плечо и ответствовал скупо и жестко – по-мужски:

– Колбаса, ливер. Елисеевы. 89‑й.

– За толкованье сна купи ему в магазине «Братьев Елисеевых» ливерной колбасы. Но только в 1889 году, – перевела студентка-историчка.

– А что в нее в 90‑х подкладывать стали? – живо заинтересовалась хозяйка торгового центра.

– Где я сейчас старую колбасу возьму тебе? – Отказ кота окончательно взорвал хрупкий мир внутри Даши. – Растолкуй сон, а я сгоняю.

– Сгоняешь – растолкую. – Кот отвернулся.

– Падла усатая… что означает мой гроб?! Он же умрет! – Осатанев, Землепотрясная запустила в черную паскудину тапочку.

Кот сдрыснул с камина, неведомым, точнее, одним кошкам ведомым способом умудряясь сохранять при бегстве презрительный вид.

– Он умрет, – повторила Чуб тихо, сжимая ладонями пульсирующие от безответных вопросов виски. – Как?.. Почему?

– Он уже мертв, – жестко повторила Катя. – И я не знаю, что ты с ним сделала… Но если хочешь помочь ему, лучше вспомни подробно все, что случилось.

– Я… – Даша вряд ли б смогла позабыть случившееся и спустя десять лет. Она крепко прижала ладони к губам, ее лицо сморщилось. – …я поцеловала его.

– Ничего себе, – Катерина невольно отступила от Землепотрясной на шаг.

– Опять? – подняла голову Маша. – Рому ты тоже поцеловала… ты послала ему воздушный поцелуй… Помнишь?

– …воздушный, – припомнила Даша.

– Наверное, поэтому его я еще смогла оживить. А вот Дана…

Чуб зарыдала:

– Неужели это я его?.. Но как я?.. И за что? И что теперь делать?

Ответом был глухой звук падения – бесшумно переместившаяся на книжный шкаф Белладонна сбросила с полки на ковер старую бледно-лиловую книгу с обтрепанными краями и побледневшим золотым корешком.

Перевернувшись в падении, та распахнулась в середине.

– Одоевский, – быстро подняла книгу Маша. – О-о! – прочитала она пару строк на открывшемся развороте. – Твой сон очень похож на рассказ князя Одоевского… Наводнение во время великосветского бала… прямо в зал вплывает гроб с молодым человеком и подплывает к даме, которая погубила его… потому что не любила на самом деле, а была лишь кокеткой.

В ответ на полученные от князя жестокие обвинения Чуб заревела так, что Кате и Маше показалось: сейчас обвалится балкон, потолок и Башня Киевиц в придачу.

– …и что это значит? Я не любила его на деле… И потому погублю?

Катерина смолчала, Даша исправилась сама:

– …погубила… убила… нет, вам не понять!.. Мы с Даном одной крови, я чую… мы одинаково дышим… дышали… нет, я не верю!.. Я лишь представлю, что его больше нет, я словно снова лечу в тот колодец!

Маша внимательно вгляделась в черты Землепотрясной. Они с Катей шутили, что Даша влюбляется каждую пятницу, а пятниц у нее на неделе – как водится, семь. Но сейчас пухлощекое, беззаботное, как румяное яблоко, лицо Даши Чуб словно похудело, черты заострились, в глубине глаз притаилось страдание, а приоткрытые губы еще помнили угасающий вкус счастья – снежинок с Ярославова вала, таявших у нее на губах.

– И девушка, которая прыгает в колодец, тоже из сказки Одоевского? – вспомнила Катя. – Кто он вообще таков, этот князь?

– Владимир Федорович Одоевский, из рода Рюриков, – перешла Маша к вводной статье сиреневой книги. – Между прочим, потомок нашего святого князя Владимира. Писатель. Мистик. В одном из своих рассказов предсказал Интернет… Он первым реабилитировал Деда Мороза, описав его не богом холодной смерти, а добрым дедом, который дарит подарки хорошим и не дарит плохим. После его сказки «Мороз Иванович», ставшей очень популярной, Мороз и стал таким, каким мы знаем его: лучшим в мире богом, исполняющим раз в год все желания.

– Интернет… он обладал даром предвидения, – отметила Катя. – Не исключено, что Одоевский провидел и как подкатить к Деду Морозу, как сделать его добрым… Какой в его сказке сюжет?

– Хорошая девушка получает награду, – отчиталась студентка. – А плохая – получает поддельные бриллианты в виде кубиков льда.

– Почти как ее ожерелье.

Младшая и старшая Киевицы одновременно посмотрели на хрустальные звезды, мерцающие на шее у Даши.

– Если бы его подарил не твой отец, я б сказала, что это вовсе не дар… а проклятье. Твои ледышки и морозят людей. А что отец сказал про колье?

– Ничего, – мертвенно произнесла Даша Чуб. – Он его не дарил. Это не он приходил.

– Не он… А кто же тогда? – Катя почувствовала, как холодеет спина. – С кем мы вчера тут танцевали?

– Со Смертью, – мрачно сказала младшая из Киевиц.

* * *

Маша замахала руками, как испуганная птица, поспешно стащила через голову белый, подаренный Дедом свитер и отшвырнула его прочь.

В камине стрельнула еловая ветка.

– …князь Одоевский упомянул колодец не случайно, – заговорила студентка-историчка. – В старых-престарых сказках, сюжет которых датирован еще периодом Древней Руси, герои часто попадали через колодец в иной мир.

– В сказочный мир, – кивнула Даша.

– Скорее в загробный… Потому что настоящий Дед Мороз – хозяин загробного мира!

«Так Дед Мороз – это Смерть? А его посох – коса?» – засмеялась вчерашняя, беззаботная Даша. Сегодняшней Чуб показалось, что это совсем не смешно.

– Смерть и зима – в понимании наших предков, сельских жителей, – были, по сути, едины. Во-первых, зима – это смерть природы. А во-вторых – зимой умирало от голода и замерзало насмерть великое множество людей и зверей… Но самое удивительное, – продолжила Маша, – что и сейчас по статистике больше всего людей умирает именно в новогоднюю ночь. На Новый год и Рождество совершается больше всего самоубийств… Самая радостная ночь в году – абсолютное торжество смерти! Вот почему среди масок зимних колядников обязательно присутствует маска смерти с косой. И Снежная Королева в понимании Андерсена – тоже была смертью. Ведь сказочники – хорошие сказочники – не рассказывают сказки, а пересказывают древнюю правду… ту, что современные люди могут принять лишь в виде сказок.

– Хочешь сказать?.. – поняла ее Катя.

– Я хочу сказать, что вчера мы позвали на ужин Бога Смерти. И он пришел.

– Велес?

Катерина Михайловна уже оживила телефон, набрала «Велес»… и сразу узнала его! Громадный, с мохнатым телом, с большими изогнутыми рогами козла. Она вспомнила Крампусов с хворостинами и рогатую тень, хлестанувшую спину. И самого страшного, сотканного из мертвенного белого снега, с бледным лицом мертвеца и окровавленным подбородком. Было ли все это маской? Или как и те, другие, знакомые ей по шабашу ведьм…

«Велес, – прочитала она, – предстает в ипостаси рогатого бога или змея…»

– Забудем про Велеса. Для древних Дед Мороз – это чистая смерть… – убежденно сказала Маша. – Слово «Карачун» прямо означает «смерть». Окочуриться – значит «умереть». Елки испокон веков бросали в могилы и делали из них похоронные венки. А Колодец – это тот свет, загробный мир. И дань ему – просьба помиловать нас от смерти этой зимой… Но мы забыли, что в древности Дед Мороз не раздавал подарки, а требовал их, брал со всех дань. И какую дань мы ему принесли?

– Дань – это Дан… мой Дан? – угадала непрозвучавшее Даша.

– Я не знаю. Знаю одно… Две из нас уже принесли свою жертву Смерти. Теперь люди вокруг Даши умирают… а я… я утратила возможность воскрешать – дарить жизнь. И если дар воскрешения – не последняя жертва… – Маша машинально положила руку себе на живот, и ее рука дрогнула, точно слова опережали мысли, и лишь сейчас она поняла смысл собственных слов. – Сегодня вторая ночь Тьмы. И если Смерть снова придет к нам за дарами?.. Как в той сказке Андерсена, где Смерть украла зимой у матери ребенка…

Балконная дверь хрипло вздрогнула – кто-то невидимый за побелевшими стеклами с силой дернул ее снаружи.

Одно бесконечное, растянувшееся в вечность мгновение Три Киевицы смотрели на вход в их дом через небеса. Дверь задергалась вновь, загремела дряхлым деревом и древними петлями. Нечто неведомое стучалось и рвалось к ним…

– Успокойтесь, это ветер. Никто не придет, – сказала Чуб. – Я точно знаю – я слышала, как Дед Мороз загадал Кате загадку: «Где-то там стоит дом-храм, что о нем известно вам? Сколько куполов на нем, столько я приду в ваш дом…»

– Я так и не смогла на нее ответить, – кивнула Катерина. – Это единственная неразгаданная нами загадка.

– Тобой. Мы-то знаем ответ, да, Маша? Купол всего один, – напомнила Даша. – От Андреевской церкви. Смерть не придет второй раз…

Лицо младшей из Киевиц заледенело, глаза стали стеклянными.

– Три… – сипло сказала она. – До революции на доме-тереме было еще два купола. Дом даже обвиняли в том, что его купола чересчур уж похожи на церковные. Потом их снесли… Смерть придет к нам сегодня. Мы сами позвали ее… И никто нам не поможет, ни ведьмы, ни Демон, все сбежали из Киева. – Она закрутилась, вопрошая себя, куда им бежать, и не зная ответа…

А Даша вспомнила слова Романа про страшную «потвору» и про детей, которые в страхе сидели в доме… Прямо как ведьмы, которые сбегали из Города, – Ромчик был в чем-то прав. Иначе чего они все так боялись?

– У нас не Андерсен, у нас тут другая сказка – Одоевского, – сохранила спокойствие Катя. – Все Киевицы ежегодно проводят Великий ритуал, а значит, в нем самом нет ничего смертельного. Значит, мы просто сделали что-то не так… и нужно лишь понять, что именно? Что еще было в той сказке про Смерть?

– В какой из сказок про смерть? – спросила дрогнувшим голосом Маша.

– Ну, про Деда Мороза! Две девочки прыгают в колодец, а дальше? За что хорошая получила награду?

– Дом ему хорошо убирала, шила, перину взбивала.

Фыркнув, Белладонна вскочила студентке на плечо и ударила неодобрительной белой лапкой по страницам книжки, возвращая хозяйку к предисловию. Маша послушно вчиталась.

– Белладонна права. До Одоевского существовали народные версии сказки. В одном случае она Морозу рубашку соткала, в другом просто правильно на вопрос отвечала: «Холодно ли тебе, девица?»…

– Как в детском фильме «Морозко»?

– Ну да, «Морозко», поэма Некрасова «Мороз, Красный нос» – разные версии одной и той же древней истории. И если подытожить: хорошая девушка – Мороза ублажала, поила-кормила, не дерзила и не шутила. А плохая…

– Достаточно. Я поняла. – Даша Чуб встала над Даном. – Я – плохая девушка… девушка с ледышками в наказанье. – Она медленно сняла с шеи свое ожерелье, швырнула его в горящий камин. – Я вчера весь вечер шутила над Морозом, над нашим Великим ритуалом… О’кей. Я буду хорошей девочкой. Если только Дед может вернуть мне обратно Дана… Я месяц ему полы мыть буду, рубашки шить… все сделаю! Приду, поклонюсь… Вот бы что-то подарить ему. Что обычно важным мужчинам дарят?

– Золотой паркер, дорогой коньяк, – автоматом ответила Катя.

– Матушки-батюшки, – громко охнула Чуб, – я же Мороза не напоила… Я свербь на балконе разбила! Вот в чем беда, вот чего он бесится… мы ему питочки не додали!

– А ведь ты, возможно, права, – протянула Катя. – Ритуал был нарушен. Нужно быстро сварить новый взвар…

– Это несерьезно! – Даша подошла к столу и взяла большую бутылку водки «Хортиця». – Несерьезно к серьезному мужчине с компотом идти. – Ты его, конечно, свари, но я знаю, что говорю, – помедлив, Даша прихватила еще одну бутылку той же марки, поменьше, и пристроила обе в карманы шубки.

– Куда ты? – спросила Катя.

– К колодцу… куда же еще?

Маша Ковалева кивнула и, подойдя к одному из книжных шкафов, нажала невидимую рукоятку, шкаф приоткрылся, явив обширную кладовую-костюмерную, забитую одеждой разных времен. Маша привычно достала оттуда вешалку с надписью «1889 г.».

– Зачем это? – вопросила Чуб.

– Делать нечего, пойду за колбасой Бегемоту. Он должен растолковать твои сны.

– Водка и колбаса… – Бизнес-леди вздохнула со знанием дела. – Вот что решает в нашей стране все проблемы!

* * *

Даша заглянула в дыру колодца и сделала: «у‑у‑у!» – ей глухо ответило эхо. Сейчас, когда она сняла с колодца замок и круглую дощатую крышку, было видно, что он очень глубок, вода плескалась примерно в трех метрах от земли. И прыгать туда не хотелось. Может, проще бросить на дно бутылку водки для Деда Мороза? Или сразу две?

Нет, хватит одной…

Чуб распечатала бутылку поменьше, глотнула немного для решительности. Трусливой она никогда не была, и страха не было – были сомнения.

Будь проклят этот Владимир Одоевский, из-за которого она, Даша Чуб, должна прыгать зимой в колодец, как недоделанный морж.

Сейчас ее решение довериться спорному рецепту князя казалось слишком мутным, а смерть Дана здесь, на зимнем Андреевском – абстрактной. И Маша, столько раз делавшая мертвое живым, и Мир, бывший живым даже после смерти, окончательно девальвировали страх перед вечностью, похожий на колодец без дна. Стоит ли туда прыгать?

«Верни меня… воскреси!» – прохрипел мертвец из вещего сна.

Когда кажется – нужно креститься. Дан – мертв. И у нее нет другого способа!..

Глядя в колодец, Даша испытывала неприязнь при мысли о нестерпимо холодной воде. И о том, что вода окажется во рту, полезет в легкие, и, возможно, перед попаданием в мир иной ей, почти бессмертной, придется, нет, не умереть, но пережить мучительность смерти… напрасную, если нет на дне колодца ни мира иного, ни иного мира.

И с чего она взяла, что именно этот колодец – тот самый?

С того, что именно отсюда все началось. И странные сны, и не тот Дед Мороз, оказавшийся тем самым богом. И вместе с мини-бутылкой в кармане шубки нашелся «Сусанин» – заманивший их сюда измятый флаер магазина приколов: «наряжайте елку, готовьте салатики»… нарисованный на рекламном листе веселенький дед с оленьими рогами, который к ним так и не пришел…

Снег снова пошел – на Дашу посыпалась белая манка…

Всего за день восемь нареченных снегов потрудились на славу, засыпав дворик магазина приколов пушистым ковром, побелив колодец, беседку и деревянную мельницу. Рядом с беседкой кто-то из местных приколистов успел соорудить снеговика с морковкой-носом и непременной метлой.

– Что это такое? – подала встревоженный голос Катерина Михайловна.

Чуб проследила за ее рукой. За беседкой виднелись следы, собачьи и человеческие – слегка припорошенные, но еще явственно видимые и труднообъяснимые отпечатки босых ног.

– Местный клуб «Стопами Суворова», – отшутилась Даша. – Или, как вариант: юродивый Иван Босой. Жил тут, рядом, сто лет назад, под Андреевской церковью… – Она посмотрела на изумрудный, отделанный полосами с золотыми шарами купол Андреевской, сияющий над домом-храмом как стилизованная небесная елка – зеленая, с золотыми гирляндами.

– То есть покойный юродивый?

– Почему бы и нет, если сейчас вторая ночь Тьмы… самая темная из трех.

– Самая темная, – эхом повторила Дображанская. – Так почему бы и нет… Наши предки считали, что на солнцестояние волки стадятся – сбиваются в стаи, а босые следы на снегу оставляет их вожак – сам нечистый… И я уже видела странные следы. И Маша упоминала следы босых ног…

– Нарисованные.

– Так ты будешь прыгать? – Катя не подстрекала, не упрекала ее за промедление – просто интересовалась положением дел.

– Будешь? – Чуб протянула раскупоренную бутылку. – Для сугреву?

– Мне не холодно.

– Да?.. А у меня уже зуб на зуб не попадает, такой тут дубяк. И чё, совсем-совсем не холодно, девица? – изобразила Морозко она.

Катя отрицательно мотнула головой. Невзирая на легкую экипировку, короткий полушубок и невесомую шаль из снежинок, – она ничуть не замерзла. Провожая их, Маша Ковалева настаивала, мол, шаль эту лучше бы ей не носить – снять да засунуть подальше, забыть, слишком страшной может быть цена их новогодних подарков…

Но Катериной Михайловной владело беспокойство иного свойства – она шагала по двору, оставляя отпечатки каблучков и узких подошв, то и дело поглядывая на крохотного Крампуса, прятавшегося у нее в ладони.

Чуб сжала свою верную подружку-метлу, прихваченную с собой в мир иной.

– А если я не утону? – спросила она. – Я же Киевица, меня невозможно убить… А чтоб попасть на тот свет, нужно умереть.

– Это логично.

Даша выпятила пухлые губы, потрогала нос.

– Конечно, Киевица может умереть по своему желанию. Но тогда я ведь реально умру… А Маша уже не воскресит меня.

– Возможно, если Дед Мороз признает тебя хорошей девочкой, он сам тебя оживит. Если только…

– Если?.. – повторила Чуб.

Катерина молчала.

– А если в колодце действительно Смерть? Или я ошиблась, и там нет ничего?

– Тогда… – Дображанская осознала: тогда первым делом промокшая до самых пор Даша Чуб испачкает заднее сиденье ее «вольво».

– А если Дед Мороз не признает меня хорошей девочкой?

– Хорошо…

– Что ж тут хорошего?

– Хорошо, если там Дед Мороз, – произнесла Катерина. – Но с чего мы это взяли?

– Из сказки.

– Вот именно, из сказки Одоевского. А ведь есть и другие книги…

– Какие?

– К примеру, Библия. И там точно написано, кто хозяин загробного мира под землей и как он называется – ад! И, как и Велеса, хозяина ада зовут змием. И, как у Велеса, на голове у него тоже рога. И золото, которое предлагает этот сомнительный «бог богатства», становится черепками…

– Ты серьезно? – аж возмутилась Даша. – Дьявол-то здесь при чем?!

– А ты знаешь, кто это? – Катя разжала ладонь. – Крампус, он ходит за Сантой. И если кто-то себя плохо вел, Санта отдает грешника черту и приказывает хлестать хворостиной… Разве не так поступает хозяин ада, когда взыскивает с нас в аду за грехи? Подумай об этом, раз уж собралась скакать в преисподнюю!

– Все ясно… А снеговик – замаскированная ведьма, у него ведь метла! Ты знаешь, что Дьявола придумали люди! – огрела ее неоспоримой ведьмацкой истиной Чуб.

Тогда почему «…однажды Киевицкий сказал, что Санта-Клаус – и есть дьявол»?

– Неважно, как называть его. Подумай сама. Кто ходит повсюду в компании чертей, а вместо себя посылает ведьму Бефану? Даже у Гоголя на Рождество фигурирует черт, черт во всех колядках, он вечный второстепенный персонаж зимних праздников, потому что главную роль исполняет…

– Все, Катя, иди к черту!

Видимо, этого раздражения на свою компаньонку Чуб и не хватало для решительных действий, – сжав верную метлу, она прыгнула вниз.

Узкие следы Катерины устремились к колодцу, она поспешно перегнулась через бревенчатые стенки, заглянула вовнутрь.

Отплевываясь от холодной воды, повизгивая, Землепотрясная бултыхалась внутри.

– Как ты? – крикнула Катя.

– Нет там никакого загробного мира… – отозвалась Даша Чуб – из глубины ее голос звучал сварливо и гулко.

– Так вылетай скорее… Метла же цела?

– Ща-с… Я сапог уронила, – Даша предприняла попытку нырнуть, стараясь нашарить потерю на дне.

– Позже достанем… вылетай, ты замерзнешь!

Даша вынырнула. Ее зубы стучали, плечи непрерывно и мелко подергивались.

– Он новый совсем… Ща, последний разик попробую.

– Давай… полночь уже, – Катя посмотрела на тьму низкого зимнего неба, отмеченного несколькими слабыми звездочками.

Снег прекратился, проступила луна.

– Все, вылезай! – приказным тоном сказала она Даше Чуб, опуская голову.

Но никакой Даши Чуб в колодце уже не было – одна только темная ледяная вода.

* * *

Тьма окутала Катю снаружи, и изнутри Тьма поймала Катину душу в мешок…

Вызвав спасателей, пообещав им щедрейшую награду, она замерла, превратившись в неподвижный соляной столб. Когда Дашина метла вылетела из колодца без хозяйки, заметалась, как брошенный пес, и в отчаянии рванула в небо – Катя уже не сомневалась: случилось самое худшее… Как и Даша, она не боялась смерти – она боялась, что существует беда пострашней: жизнь после смерти и тот, кого ты встречаешь там первым на пороге своей новой жизни.

На перилах колодца стояла початая бутылка водки, лежал Дашин смартфон и смятый флаер… Дед Мороз в ветвистых рогах! Внизу, в середине Андреевского, засияло огнями ночное кафе, и, словно в ответ на все Катины страхи, заиграла старая песня: «Ночью по лесу идет Сатана и собирает свежие души… Новую кровь получила зима… и тебя она получит, и тебя она получит!»

Будем честны, Дед Мороз в алой одежде с красным мешком и есть Дьявол!

Дьявола всегда отождествляли с козлом, дьяволу в образе козла присягали европейские ведьмы на шабаше, во всех европейских странах козел – символ рождества… Но не церковного! Того, где помощники Санты – ведьмы и черти.

Почему и Даша, и Маша проморгали рога на флаере? Потому что нарисованный Дед был такой смешной и потешный?

Говорят, лучшая выдумка дьявола – то, что его нет. Ерунда… со временем он удумал штуку получше!

И Санта справляется с задачей совершеннее всех чертей, ведьм, сатанистов и поклонников церкви Ла-Вея. Христианские церкви за рубежом уже закрывают, использовать на Рождество церковные атрибуты рождества запрещается из политкорректности. Коммерческое рождество победило церковное. Истинный бог Рождества Христова – давно не младенец Христос, а старик в красной одежде, с рогами под красным колпаком. И он останется богом – Санта будет единственным богом! – и тогда, когда спустя двести лет люди окончательно изживут память о Христе.

И лишь тогда все поймут…

«Санта – антихрист!» – сказала старая немка.

И теперь он идет к нам…

«Демон говорил, что Дьявол земля, наша мать Макошь…» – напомнила Маша.

Да, Демон всегда говорил правду, но слишком часто недоговаривал что-то…

Катя не знала, что означает Дьявол – личность или сгусток тьмы, но точно знала одно – он нечто противоположное Богу. Он – та самая Тьма, которая поймала в мешок и ее душу, и этот Город. Она чувствовала, как затягиваются веревки на черном мешке – им не выбраться…

Паника вновь овладела ее телом. Ей показалось, что она снова слышит шаги – кто-то ходит во Тьме по скрипучему снегу, там, куда не достает слабый свет праздничных фонариков беседки, колодца и маленькой мельницы. Кто-то сотканный из смертельно белого снега, с белым как саван лицом, с окровавленным ртом… с острыми рогами.

Солнце – Христос, Дьявол – тьма.

Сегодня вторая ночь Тьмы. Второй час Кратуна. Крампус и Кратун – одно и то же!

И никто не поможет… Маша – в Прошлом веке. Даша – в аду.

Она осталась одна!

Катя залпом отхлебнула из Дашиной початой бутылки. Прислушалась. Тьма молчала – угрожающе и напряженно. Не в силах больше стоять во дворе, Катерина зашла в освещенный магазин приколов в поисках людей и живого тепла – луча света, способного разрезать, проткнуть непроглядную тьму.

Невзирая на поздний час, помимо продавщицы в короне Снегурочки у прилавка топтались два молодых парня с собакой – они со смехом перебирали забавные товары. У дверей ожидала отправки в дорогу целая дюжина Дедов Морозов в одинаковых красных шубках с узорами. Но эти деды были вполне безобидными – безработными артистами.

Один из Морозов направился к ней, и даже через густую бороду она видела, как он улыбается. Не исключено, что его привлекла вовсе не красавица Катя, а открытая бутылка в ее руках, способная согреть предстоящую рабочую ночь.

– Хочешь? – приветливо протянула она ему «Хортицю».

– А то! – Дед радостно принял положенный праздничный глоток и довольно утер синтетические усы. – Уважила старика, красавица, теперь рассказывай, что за беда? – заговорил он деланным голосом повелителя утренников для младшего школьного возраста. – Я посохом ударю, любую беду разведу!

– Любого разведешь, это точно… – засмеялась она. Водка, электрический свет и синтетический Дед все же ослабили напряжение.

– А ты попробуй!

– Ладно. Мир спасти надо… Смогешь?

– После еще ста грамм – хоть вселенную! – пообещал он. – Ох, хорошо пошло, – похвалил он второй глоток. – Ну, что там со вселенной-то?

– Санту знаешь?

– Встречал пару раз… Чем тебя этот гном обидел?

Чувствуя, что окосеет сейчас, как колдовской заяц, Катя все же последовала примеру Деда, приняла еще «сто», приложила ладонь ко рту и тихо произнесла «по секрету»:

– Он – Дьявол… Ты в курсах, что он уже заправляет вместо Христа? Там, на Западе… А теперь к нам подбирается.

– К нам не подберешься… мы заранее позаботились.

– Ты о чем?

– Сама смотри. У них когда Рождество Христово, тогда и Санта… и типа естественная конкуренция. А у нас что? 19 – Николая, 21 – солнцестояние, на 31 число – Дед Мороз, на 6 – Христос… Еще и старый Новый год – чтобы уж точно никто не подрался. Всем свое место есть.

– А здорово мы по датам всех развели, – оценила Катерина.

– Я ж обещал, что любую беду разведу, – подмигнул Дед Мороз.

А Дображанская заметила, что два парня с овчаркой как раз рассматривают два необычных прикольных ботинка – с подошвами, оставляющими отпечатки босых ног.

– Держи, внучка, на память от деда… Вот тебе настоящий Санта. – Дед Мороз протянул ей коричневую коробочку. – И помни… Какая б с тобой ни случилась беда, дедуля внучаче поможет всегда!

Катя засмеялась – так смешно, так мягко он сказал «внучаче»… Или так мягко пошла водка? Но настроение у нее внезапно улучшилось – все беды перестали казаться непоправимыми. Раз уж они развели самого Сатану!..

Дед Мороз махнул остальным дедкам посохом с серебристой звездой.

– Ау! Собирайтесь, слышите, за нами уже автобус приехал…

Глава седьмая,

в которой мы посещаем Ледяной дворец

«Я просто хотела сбежать, – призналась сама себе Маша. – Потому пошла в Прошлое. Потому что лишь здесь мне не страшно… Я не готова сражаться сейчас – я просто боюсь!

Завтра третий день Тьмы, Анна Темная, время, когда в народе всем беременным бабам запрещалось даже выходить без нужды из дома… из страха потерять дитя в утробе. И пусть Киевиц невозможно убить, но детей Киевиц, включая и нерожденных?

А еще в день святой Анны – матери Богородицы и бабушки Иисуса Христа, в последний день борьбы ночи и света – решалось, каким будет дитя, темным или светлым… И вдруг все, что происходит сейчас, вовсе не из-за Даши? И кто-то использует Дашу, чтоб я заглянула в колодец и, как в той сказке о Смерти, потеряла душу своего сына…»

«…ему снится, что маленький мальчик падает в колодец», – этот пугающий Машу сон Бегемоту предстояло разгадать в первую очередь.

«Именем Отца моего велю: дай то, что мне должно знать…» – мысленно попросила младшая из Киевиц у Города, перемещаясь из настоящего времени в Прошлое.

И, шагнув в двери облюбованного котом гастрономического заведения, подумала, что знаменитый дореволюционный магазин на Крещатике, столь уверенный в себе, что почитал газетную рекламу ниже собственного достоинства, считая своей главной рекламой одну-единственную торговую вывеску «Бр. Елисеевы», – привлекал с порога одним только запахом.

Сейчас, в 80‑х XIX века, в магазине Братьев Елисеевых не было еще нарочито помпезных колонн, изысканных расписных стен, снегопада хрустальных люстр, ниспадающих с раззолоченных поднебесных потолков, – феерической роскоши эпохи Модерна. Но аромат редких «колониальных товаров», возвышавшиеся на отполированных деревянных прилавках пирамиды из мохнатых кокосов и заморских бананов, полки с разноцветными жестянками пряностей и ост-индского сахара, риса, кофе и чая создавали неповторимую атмосферу трепещущей, пикантной, теплой и сладкой экзотики, волшебного чудо-острова посреди суровой, холодной киевской зимы.

Маша провела равнодушным взглядом по череде разномастных бутылок из собственных складов Елисеевых в Бардо на Майорке, кокетливо ущипнула взглядом румяный персик в огромной хрустальной ладье, наполненной такими же румянобокими собратьями, и остановила свой взгляд на коллекции балыков и колбас.

– Ливерной колбасы, – обратилась она к приказчику в белом фартуке, аккуратному, как почтовая карточка.

– Не изволим иметь, – бодро ответил он и продолжил еще более оптимистично, всячески желая осчастливить ее каждым своим предложением: – Не желаете ли сардин и анчоусов? Икры отменной, из собственных цехов? Или прованского масла – последний завоз из Парижа… соблаговолите понюхать, буквально благоухает природными ароматами Франции!

Его улыбка была ярко-розовой, застывшей и сладкой – как петушок-леденец на палочке. Машин скромный платок не помешал ему разглядеть в ней опытным глазом вполне обеспеченную покупательницу – сама не желая того, за пять месяцев Киевичества бывшая мышка-ботаничка приобрела уверенную осанку и повелительный тон.

– Сейчас ведь 1889 год? – Студентка невольно взяла с прилавка забытый кем-то номер газеты «Киевское слово».

Приказчик не удивился тупому вопросу.

– Уж двадцать два дня как! – ответствовал он – …Быть может, бутылочку «Шато-икем» по случаю окончания праздников? – Под праздниками сей купидон от торговли, несомненно, понимал последние дни уже приближающихся к своему завершению велесовых Контрактов. Впрочем, последняя фраза адресовалась не ей.

Маша повернула голову и увидела рядом, на узорном полу, сразу двух Киевских Демонов – одного чуть поближе, второго – поодаль, в зеркальном отражении нарядной стеклянной двери.

Как всегда во время прогулок по Прошлому, Киевский Демон был расфранчен как истинный фат: шелковый цилиндр, синие шведские перчатки для прогулок по городу и длинная волчья шуба до пят, на миг показавшаяся ей, притаившейся за его плечами, огромной грозовой тучей.

«А что если… – сжался пружиной вопросец внутри, – Демон и есть тот самый… что мы знаем о нем? Каким языческим богом его почитали наши предки?..»

Привычным жестом Дух Города галантно приподнял цилиндр, приветствуя свою Киевицу.

– Ясная Пани Мария Владимировна… крепко рад нашей встрече! Она бы состоялась чуть раньше, но, как вам известно, в дни Тьмы никто кроме вас не смеет касаться судьбы Киева…

На «Ясной Пани» приказчик еле заметно кивнул, словно бы говоря сам себе: так я и думал, покупательница-то с подковыркой!

– Египетских сигарет, как всегда… запишите на мой счет и доставьте к утру, – приказал Машин Демон.

– Исполним в наилучшем виде, господин Киевицкий… – пообещал приказчик леденцовыми губами и принялся немедля заворачивать плоскую расписную коробку в хрустящую коричневатую бумагу, продолжая с любопытством коситься на Машу, как на неопознанную заморскую принцессу, инкогнито заглянувшую в магазин Елисеевых.

– А вы какими судьбами тут, позвольте узнать? – спросил ее Демон.

– Ты не поверишь, – улыбнулась Маша. – За колбасой пришла.

Судя по лицу Киевского Демона, он и впрямь не поверил, покорно ожидая продолжения шутки.

– Бегемот послал. Это плата ему за толкованье сна. Но ее здесь не продают…

– Весьма и весьма любопытно. – Демон крутанул свою трость, точно Маша сообщила ему невероятную новость.

– Может, хоть ты растолкуешь?.. Или тебе тоже купить колбасы?

– Пожалуй, откажусь от вашего щедрого гастрономического искушения… Просто скажу: до сего дня Бегемот никогда не помогал вам. Из этого следует: либо вы чем-то заслужили его уважение, либо он задумал некую каверзу. Все может быть. Ясно одно: если кот послал вас за колбасой, которой тут нет, значит, он послал вас сюда не за колбасой… а за ответом.

«Сюда?»

Маша обвела взором волшебный чудо-остров кокосов и бананов, придирчиво пробежалась по названиям на бутылках и банках… но сделала это скорей для проформы. Тот, кто должен был дать ей ответ, несомненно, стоял перед ней.

Или сам Киевский Демон – был ответом?

Дед Мороз, ДМ…де-мон!

– Ты – Дед Мороз? – не церемонясь, спросила она.

Демон утвердительно кивнул.

– Но ведь ты сам сказал, что Санта – это Сатана.

Г-н Киевицкий уверенно кивнул еще раз, точно желая раздавить подбородком ее последние сомнения.

* * *

Как ни странно, Даша Чуб не ощутила полета. Когда головокружительный до тошноты водоворот завертел ее, она рефлекторно зажмурилась и почти сразу же плюхнулась на мягкую от глубокого снега землю. Открыла глаза и ослепла от смертельной белоснежности.

До этого мгновения она не знала, что белее снега на свете нет ничего. Самая ослепительная, самая непорочная белизна покрывала огромное, почти бескрайнее поле. И слева, и справа, и сзади нее – поле уходило в горизонт, перетекало в белое небо и растворялось в нем. Впереди, на далеком холме, виднелось небольшое село.

Слетевший с ноги сапог лежал рядом. Даша отряхнула его и надела. Еще раз недоуменно огляделась и, убедившись, что шагать в три стороны точно бессмысленно, встала и сделала решительный шаг по направленью к четвертой – слишком решительный, она поскользнулась, нога поехала вбок.

Чуб упала и по мгновенной, пронизывающе острой боли сразу поняла: что-то не так. Помедлив, она попыталась встать, но стоило ей лишь пошевелить левой ногой, боль резанула снова.

– Перелом или вывих, – сказала вслух Даша.

Поначалу она не испугалась. За свою недолгую жизнь Чуб успела сломать себе пару конечностей и срастить их опять… Прежде чем страх, ее окутал мороз. Почти ласково обнял за плечи, скользнул за воротник белой шубки, пролез под свитер, погладил по лопаткам и голой спине. Даша вздрогнула, повела плечами, пытаясь вытряхнуть его – он и не подумал отступать.

Но и тогда ей не стало страшно – горожанка, она не привыкла бояться мороза.

– Холодно ли тебе, девица? – дразняще спросила она у себя. – Черт знает как холодно! И где я? И куда мне идти? И как? – Звук собственного голоса успокаивал и бодрил.

Она осторожно ощупала ногу и, не обнаружив никаких видимых повреждений, пошевелила ею еще раз – боль пронзила, как ток.

– Все-таки перелом, – сказала Даша и обнаружила, что зубы ее вновь начинают понемногу отбивать дробь. – И все-таки, где я?

На самом деле последний вопрос вообще не волновал ее, в отличие от последующего:

– Что делать? Ведь если я буду тут сидеть, я замерзну…

«…насмерть», – закончил мозг. Но и тогда она не испугалась. Каждый знает, что если остаться на морозе надолго, можно замерзнуть насмерть. Но это знание никогда не имело отношения к Чуб.

И вдруг отнеслось.

– Я могу замерзнуть насмерть, – повторила она, стараясь поверить, испугать себя, сдвинуть с места. А все же не верилось.

Жизнь в Городе, в столице, в центре, в небогатой, но и безбедной семье – никогда не ставили ее жизнь в зависимость от снега и холода. Зима была лишь красивым пейзажем за окном, веселым и сказочным праздником…

«А как же люди в селе? – подумала Даша. – Выходит, если зимой человек один пошел в лес за дровами и подвернул ногу, как я, – он, считай, и пропал… особенно если у него нет мобильного. А еще пятьдесят лет назад их вообще не было ни у кого. А даже если и есть… может не быть приема, а если есть прием… как мне, например, объяснить, где именно я сейчас в поле лежу?

А если у какой-то дряхлой старушки в пургу не хватит сил выйти за дровами… она замерзнет насмерть. И если мороз ударит ночью внезапно, вечером плюс, а ночью бац – минус двадцать. И вся семья за ночь замерзнет в доме…»

Картинки – одна печальней другой – сменялись в ее воображении.

«Зима и смерть были в понятии сельских жителей, по сути, едины», – сказала Маша.

«Холодно ли тебе, девица? – Холодно!» – и это хорошо. Когда уже перестанешь ощущать холод, вот тогда будет по-настоящему плохо…

«Нельзя сидеть. А то карачун тебе придет, придет карачун», – подумала Чуб и, повалившись на бок, поползла, как Маресьев.

Нога взывала, но боль перестала быть нестерпимой. То ли мороз, уже овладев ее телом, приморозил и боль, то ли кости Киевиц срастались удивительно быстро.

«Точно, ведь я Киевица, меня нельзя убить, я не могу умереть… – подумала Чуб. – Или могу? Раз я сама сюда угодила… по собственному, мать вашу, хотению».

А кроме того, она была Киевицей в своем времени. А где она сейчас – на этот вопрос, заданный ею уже трижды, она так и не сыскала ответа. Где-то за городом. Но за каким городом? За Киевом? Или в любом другом месте, в любом другом времени… какой сейчас год?

У белого снега нет особых примет, он один во все времена… и будет таким же белым по окончании времен. А село стояло чересчур далеко – гораздо дальше, чем ей казалось, пока она сидела на месте.

«Там, в степи глухой, замерзал ямщик…» – Всю жизнь она знала эту песню, но ни разу не думала, что он замерзал насмерть… ну замерзал себе и все, просто холодно ему было – так, неосознанно, всегда воспринимала она.

Снег был глубокий и вязкий, он мешал ей ползти куда больше, чем боль, – ее она уже почти и не ощущала. Не только ее – вообще не чувствовала собственных ног. Мороз поработил их незаметно.

Говорят, замерзнуть насмерть – самая приятная, самая безболезненная и самая красивая смерть.

«Зима – это смерть», – повторила Маша.

«Подумай… раз уж собралась скакать в преисподнюю! – добавила Катя, – …кто хозяин загробного мира под землей и как он называется – ад!»

Белый ад.

Преисподняя – это не пламя, а снег и полнейшее равнодушие. Место, где тебе уже все равно.

* * *

– Санта – это Сатана?

Демон утвердительно кивнул. А затем кивнул еще раз:

– Сатана, по убеждению людей, выполняет все их желания в обмен на душу… Санта выполняет все желания, не требуя ничего взамен. Естественно, со временем они предпочтут его и Сатане, и Иисусу… Ведь брать все и ничего не платить – и есть главное желание людей, за которое они и заплатят когда-то самую страшную цену. Но не сейчас… Я понял, зачем вас прислали сюда, – сказал он тоном человека, получившего последний фрагмент головоломки. – И вполне могу вам помочь… Идемте!

– Куда?

Г-н Киевицкий ткнул длинным, обтянутым синей швейцарской кожей пальцем в листок «Киевского слова», который она держала в руках.

И Маша прочла на первой же странице:

Еще не виданное в Киеве фантастическое

ЗРЕЛИЩЕ!!!

Сад «Шато-де‑Флер»

22 января 1889 года открыт в первый раз

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЛЕДЯНОЙ ДОМ,

поставленный по достоверным рисункам первого ледяного дома императрицы Анны Иоанновны, который был

в Санкт-Петербурге в январе месяце в 1740 году.

– Прошу… По дороге доскажите мне вашу историю! – Киевский Демон услужливо распахнул перед ней зеркальную дверь, отодвинул рукой штору из мелких искорок снега, давая ей пройти.

И снежный Киев конца XIX века вновь распахнулся пред ней… Магазин «Бр. Елисеевых», на Крещатике, 11, рядом с новенькой биржей. Извозчик, восседающий на козлах саней, уже поджидающих их у входа… Хоть ехать отсюда до «Шато» было всего-то минуту иль две – их хватило вполне, дабы изложить Духу Города суть дед-морозной проблемы.

Смеркалось…

Сонно-зимний увеселительный парк «Шато-де‑Флер» сиял огнями, был облеплен экипажами, выездами. С Крещатика, Подола, Печерска к воротам городского сада стекались потоки людей – местные и заезжие господа контрактовичи в котелках и цилиндрах, дамы в платьях с турнюрами, в коротких жакетах и шляпках-капот.

Обозреть возведенную на Контракты, еще не виданную в Киеве зимнюю забаву можно было ежедневно с одиннадцати утра до двенадцати ночи, но в описании особо рекомендовалось делать это с наступлением сумерек, дабы оценить волшебство световых эффектов.

– Вы позволите угостить вас этим чудесным аттракционом? – Демон отдал несусветную цену за вход – два рубля серебром – и выгнул руку калачиком.

Маша привычным жестом поместила туда ладонь и отметила странное: рядом с Демоном она чувствует себя совершенно защищенной – намного безопасней, чем с Миром. Хоть Миру она доверяла на все сто процентов, а Демону – разве что на пять или семь.

– Нас ждет замок зимних цветов! – сказал он, увлекая ее в трехарочные каменные ворота с надписью «Шато-де‑Флер».

И нарядные прогулочные аллеи «Шато» поманили их вглубь светлячками мерцающих газовых фонарей. Снег повалил с новой силой, словно желая внести окончательный штрих в сверкающий в глубинах сада фантомный пейзаж. И Маша страстно возблагодарила кота Бегемота за пристрастие к колбасе определенного года…

Стоящий под горой, очерченный балюстрадой, украшенный галереей фантастических статуй из прозрачного льда одноэтажный дворец мерцал впереди северным сиянием. Копия царской грезы, увековеченной в романе Лажечникова «Ледяной дом» и воспроизведенной на радость киевлянам на склонах Днепра, освещалась новейшими световыми устройствами. Ворота и две сказочные остроконечные башни охраняла батарея ледяных пушек. Изо рта стоявших на постаментах зубастых и страшных ледяных дельфинов лился адской потехой рыжий огонь. Дворцовый фасад и венчавшие крышу резные вазы купались в алмазных фонтанах света.

– Не позволите ли вас умудрить? – остановил их на подходе к дворцу не слишком опрятный, суетливый, в шинельке, господин с изношенной от пьянства физиономией. Сомнительный субъект протянул им тонкую брошюрку. – Всего пять копеек… «Подлинное и обстоятельное описание построенного в Санкт-Петербурге Ледяного дома, сочиненное для охотников до натуральной науки профессором физики Георгом Вольфгангом Крафтом».

– Держите, – Демон щедро отвесил изношенному четвертак и сунул брошюру Маше в карман.

Где-то вдалеке играл оркестр, смеялись люди и стреляли пробки шампанского. Веселая толпа обнимала их, как разноцветная шаль – окутывала теплом и колышущимся нетерпеливым предчувствием праздника. И Маше захотелось смеяться… Здесь, в Прошлом, ей ничего не угрожало. Настоящее время в Прошлом стояло, некуда было спешить, и при желании можно было отправиться хоть в Ледяной дворец, хоть на бал в Контрактовый дом, пить шампанское и плясать до утра… Ей даже пришлось напомнить себе, что цель у нее совершенно иная – докопаться до сути вояжа.

– Почему мы пришли сюда?

– Разве вы не знаете, где живет Дед Мороз? В ледяном тереме…

– Но в 1889‑м Деда Мороза – детского бога с подарками – еще не было.

– А после возведения Ледяного дворца – он вдруг появился… Как вам совпадение?

Расталкивая людей, Демон решительно протиснулся к дворцовому входу.

Они прошли череду статуй, высящихся в нишах, – Маша узнала в них римских богов: Сатурна, Аида, Бахуса, Венеру, колдунью Церцеру, и сразу вспомнила, что гору над «Шато» киевляне тоже считали колдовской Лысой горой.

Выкованные изо льда и мороза сказочные ворота озарились красным – в небе взорвался алым огнем фейерверк. Пять ледяных пушек одновременно выстрелили при их приближении.

– Видите, дом приветствует вас! – сказал Демон и, не дав ей опомниться, потянул свою спутницу по мертвенным белым палатам дворца.

* * *

Даша замерзла так сильно, что ей было уже почти все равно: выберется она или нет, умрет или нет. Голову словно заполнил дурман, клонило в сон…

И вот тогда, наконец, она смогла испугаться!

Нечто неукротимо живое, обитавшее в ней, – не приемлющее покорную смерть, заставило оттолкнуться руками от земли, рывком поставить почти бесчувственное тело на колени. Даша принялась бить себя по ногам и обрадовалась, что те ощущают хоть что-то. Рывком она поставила на землю сначала одну ногу, вторую – тоже рывком, помноженным на чудо и волю к жизни.

Выпрямилась:

«Я дойду!»

Снег ударил в глаза. Она зажмурилась и снова открыла их.

И случилось чудо! Бесконечно-снежное поле оказалось уже не далеко впереди, а далеко-далеко позади. Она стояла перед высокими, покрытыми пушистой белой шапкой трехъярусными воротами дальнего селения. К воротам не примыкал забор – то были просто ворота, с крышей, нахохлившейся от белого снега, с резными столбами, обтянутыми полотнищем мокрого инея.

Даша прошла сквозь них и отправилась к самому высокому зданию, отмечая странное, хотя и совершенно неважное – несмотря на мороз, из труб домов не валит дым, а на снегу нет ни одного отпечатка, помимо ее.

В стольном граде под горой стоит терем голубой,

Все вокруг из хрусталя, все горит, словно заря… –

вспомнилось невольно. Как там дальше?.. Она забыла.

Дом действительно стоял под горой и мало походил на сельский – то был скорее дворец, с обледеневшей балюстрадой, с нишами для статуй, с высокими остроконечными башнями по бокам, фонтанами и пушками, покрытыми снегом и льдом.

Даша поставила ногу на первую ступеньку и сразу же вспомнила продолженье загадки.

И живет в тереме том тот, кто с детства всем знаком.

Его имя – Дед Мороз…

Она толкнула дверь.

Как ни странно, внутри Ледяного дворца было вовсе не холодно…

* * *

Внутри Ледяного дворца было вовсе не холодно – даже душно от обилья людей. Пройдя сквозь сени, Маша и ее Демон повернули направо в гостиную с круглым столом и двумя креслами. В центре на ледяном столе лежали игральные карты из тончайшего льда, вызвавшие несказанный восторг у двух склонившихся над ними дамочек в шляпках с фазаньими перьями.

– Прелестно…

– Charmant! – поочередно восклицали они.

Рядом с картами тикали ледяные часы с просвечивающимся сквозь лед золотистым механизмом.

– …я слышал, строительство этого ледяного дома обошлось в две тысячи рублей, – обсуждали потеху два сопровождавших дам господина.

– …немалая сумма… на такую можно приобрести на Подоле собственный дом.

В соседней комнате – заставленном ледяными книжными шкафами кабинете – пылал огромный ледяной камин, в его чреве горели живым огнем ледяные дрова.

– Но как… как такое возможно, ведь вода не может гореть? – в невероятном волнении вопрошал взволнованный мальчик лет семи габаритного папеньку.

– И очень просто, Мишенька… лед в камине смазан нефтью… Горящую нефть извергают и фонтаны. Хоть я не исключаю, – отец семейства склонился к младшим членам оного – сыну Мишеньке и похожей на зимнего гнома девочке в белой пушистой шапочке с синим бантом под нежным подбородком, – на иных планетах вода тоже может гореть… Послушайте, – открыл он небезызвестное «Подлинное и обстоятельное описание» профессора Крафта: – «Коль подлинно сие, что железо в солнечном теле всегда жидкою материею было, толь подлинно и то, что вода наша, которую мы по большой части видим как жидкое тело, в планете Сатурне всегда бы была камень подобной твердостию мармору… и мы видели из чистого льду построенной дом, который расположен, чтоб таково ж долго стоять, как наши обыкновенные дома, или чтоб в Сатурн как в число звезд перенесен был…»

Мать семейства вздохнула с благоговейным видом человека, который не понимает ничего, кроме одного – ее муж витает сейчас в самых высоких материях, и одно это уже повод для гордости.

«Снова Сатурн…» – отметила Маша.

Демон уже тащил ее в правую часть Ледяного дворца.

«Эх, если бы меня спросили, кем был Дед Мороз в Древнем Риме, я бы точно знала ответ… Римляне праздновали на солнцестояние свой Новый год – Сатурналии…»

– Как вам, несомненно, известно, – заговорил Демон тоном заядлого экскурсовода, – подобный Ледяной дворец был построен в 1740 году в Петербурге, в царствование императрицы Анны Иоанновны, столь же недолгое, как эта ледяная краса. Развлечение было устроено 6 февраля по случаю свадьбы ее придворных шута и шутихи.

– В феврале?.. Но это ж не Новый год… И не солнцестояние. И даже не Велесовы Контракты.

– Вы изумительно наблюдательны… – То был вовсе не комплимент.

В числе прочих зевак они остановились посреди главной достопримечательности Ледяного дворца – нарядной спальни. В центре, рядом с ледяным рукомойником и ледяным туалетом, возвышалась громоздкая ледяная кровать, убранная ледяными подушками и одеялом. Окруженный небольшой компанией молодой человек с нафиксатуренными завитками усов разглагольствовал с видом Хлестакова.

– …а при сопровождении двух дурачков-уродцев сюда, на брачное ложе, была зачитана потешная ода господина Тредиаковского. Позвольте всего пару строк.

Здравствуйте, женившись, дурак и дурка,

Еще жопа – то та и фигурка!

Внимающая ему барышня в синей мантильке скабрезно хихикнула.

Квасник-дурак и Буженинова-блядка

Сошлись любовно, но любовь их гадка.

Ну, мордва, ну, чуваши, ну, самоеды!

Начните веселье, молодые деды!

Маша, впервые за время посещение дома, почувствовала, как все заледенело внутри.

– Молодые деды? – повторила оксюморон младшая из Киевиц.

Почему дедами называют еще не старых мужчину и женщину? Потому что дедами в то время именовали души всех мертвецов! Молодые – значит новопреставленные. Поскольку оба они – жених и невеста – будущие покойники…

На туалете с горящими ледяными свечами стояли два ледяных колпака. Рядом с кроватью – крохотные ледяные туфельки снежной принцессы.

«Газетная чушь… как и про снегурочек», – вспомнилось ей. Вот только чушь эта, как ни крути, подтверждалась древнейшей народной версией сказки «Морозко» – о девушке, оставленной в зимнем лесу в жены Деду Морозу…

Ей вспомнился морг, где лежало тело бедного Ромчика – истинный дом Деда Мороза, как и этот смертельный ледяной склеп.

– Я правильно помню, – спросила Маша, адресуя вопрос скорее себе, – на свадьбу шута и шутиху привезли как невольников, в клетке, их уложили в ледяную постель и оставили на ночь, запретив выходить. У двери поставили охрану… и до утра они замерзли насмерть. Их принесли в жертву Морозу, как в древности?

Маша поняла, что роднит все недетские сказки о «Морозко», включая поэму «Мороз, Красный нос», где тот убивает несчастную крестьянку… Во всех Мороз называют женихом. Истинным женихом на царской свадьбе в Ледяном дворце была Смерть!

Она снова вздрогнула. Чувство безопасности исчезло и появилось иное – обреченность: от смерти никому, никуда и никогда не сбежать.

– Смерть шута и шутихи, несомненно, должна была стать финальной и самой смешной частью придворной комедии, – тихо ответствовал Демон. – Но шутиха оказалась хотя и уродливой, но весьма смышленой дамой… она загодя припрятала в ледяном доме теплые вещи, и в итоге они дожили и до утра, и до старости…

– То есть в 1740 году жертва не состоялась… а в 1889‑м Ледяной дом построили вновь – теперь уже в Киеве. И сразу после этого Дед Мороз стал появляться на новогодних праздниках, с тех самых пор начался его культ. Я лишь не понимаю, почему дом построили не на праздник… а к окончанию всех зимних праздников.

– Вы сами ответили на свой же вопрос… Куда по окончании праздников уходит Дед Мороз?

– Возвращается к себе, на Северный полюс… нет, это Санта… а наш… уходит в лес? Прячется в колодец? Колодец – это ледяная вода. Вода – это растаявший лед…

Свищи, весна, свищи, красна!

Не можно вам иметь лучшее время:

Сопрягся ханский сын, взял ханское племя, –

не унимался нафиксатуренный. Барышня в мантильке смеялась и хлопала в ладошки.

– Сколько времени простоял этот дворец? – быстро спросила Маша.

– До марта.

– До Масленицы… до официальных проводов зимы. Его построили в дар Деду Морозу, чтобы ему было где жить и весной, и летом… Когда этот дворец растаял, он как бы переместился с водой в колодец… Но кто стал жертвой. И кто такой Дед Мороз? Смерть… – утвердительно сказала она.

– Смерть, как и черт, – лишь один из неотъемлемых персонажей дней Тьмы, – скучливо сказал Киевский Демон. – Но вам известен ответ… он практически у вас в кармане. Вы слышали, даже произнесли его вслух… но не придали значения.

Маша снова вздрогнула. Ее бесцеремонный мобильный тревожно завибрировал в кармане теплой юбки. Телефонный звонок, раздавшийся в 1889‑м посреди увеселительного Ледяного дворца, наконец заставил нафиксатуренного чтеца онеметь, а всех остальных посмотреть на нее.

– Музыкальная шкатулка, – нашлась она, очень вовремя припомнив название другого рассказа князя Одоевского. – Заграничная… – Она, не глядя, сбросила вызов.

Ей не хотелось уходить, не прознав ответ, недоговоренность слышалась в каждом многоточии Демона… Как обычно, г-н Киевицкий не мог отказать себе в любимой игре «кошки-мышки». Но хуже всего, что и Маша успела пристраститься к их вечным шарадкам и испытала не раздражение, а только азарт участницы шоу «Что? Где? Когда?».

«Сейчас, сейчас отгадаю… Одоевский тоже описал в сказке дом изо льда… Но Одоевский не написал сказку… он переписал старую народную сказку «Морозко». И в ней Морозко жил не в колодце, как Смерть, – удивленно осознала она. – В первом варианте Морозко жил в лесу, как и Велес… Нет, в самом первом варианте Мороз жил в чистом поле… Но Велес не имеет отношения к полю… Кто же тогда Мороз? Коротун, Трескун, Студинец? Может, Посвист – бог ветра?.. Ведь так и говорили всегда: ищи ветра в чистом поле. Посвист, он же Подзвизд – бог, который живет среди звезд…

В кармане! Конечно… Она достала «обстоятельное описание» Крафта, открыла и ткнула пальцем не глядя:

«…из чистого льду построенный дом… чтоб в Сатурн как в число звезд перенесен был…»

Растаявшая вода перемещается к небу!

Этот дом, растаяв, должен был перенестись к самим звездам… возможно, туда, где он и стоит до сих пор.

* * *

Даша вошла вовнутрь дома и ахнула…

Дворец не был покрыт снегом и льдом, как ей показалось вначале, – он был весь из снега и льда. Словно кто-то пытался воплотить в жизнь сказку Одоевского:

«Дом у Мороза Ивановича сделан был весь изо льда: и двери, и окошки, и пол ледяные, а по стенам убрано снежными звездочками; солнышко на них сияло, и все в доме блестело, как брильянты…»

Или это сказочник пытался воспроизвести однажды увиденное?

В восхищении Даша Чуб стояла посреди ледяного дворца, рассматривая ледяную мебель, столы, табуреты, сверкающий потолок со звездами и стены, покрытые безумными африканскими пальмами с остроконечными листьями, – морозными узорами, способными поспорить по красоте с персидской парчой…

Она шагнула в другую комнату, совершенно белую, – обтянутые густым инеем полы и стены казались обитыми мягкой тканью с пушистым густым ворсом. А посредине высилась высокая кровать, покрытая мягчайшей снежной периной…

«На постели у Мороза Ивановича вместо перины лежал снег пушистый…»

Такой пушистый, мягкий и чистый, что ей сразу захотелось повалиться в него, упасть, как в детстве, расставить руки, кататься по снегу, как счастливая кошка…

Она повалилась на спину и погладила нежную снежность рукой.

Что-то знакомое, что-то приятное, что-то очень хорошее, случившееся совсем недавно, окутало ее одеялом. Кто-то словно гладил ее по щеке – нежно-нежно. Она словно уже была здесь, когда упала в колодец впервые… когда ей показалось, что она упала…

Или ей не казалось?

И ее душа успела побывать здесь прежде, чем Машин требовательный голос «Где ты?» силой вернул ее обратно…

И все-таки странно, что внутри Ледяного дворца совершенно не холодно…

«“Холодно ли тебе, девица?” – дурацкий вопрос», – подумала она.

Дурацкий вопрос – простой ответ.

«Если мне больше не холодно, значит, я уже умерла». Вот в чем была загадка Мороза!

«Я умерла, – поняла она. А еще поняла, что ее это ничуть не волнует – даже смешно стало: – Тю, неужели я умерла… классно, никаких обязательств!»

– Зима – это веселье без печали. Это радость без обязательств. Это смерть – без боли!

Прозвучавшее произнесла не она.

Двери открылись, и в комнату вошел человек в огромной, почти бесконечной бело-серой шубе из бескрайних, наполненных бурей облаков.

– Ты? – в неподдельном изумлении вскрикнула Чуб, приподнимаясь в кровати.

Дан сбросил шубу на пол. Его княжьи одежды из серебристой парчи были расшиты сверкающими, как бриллианты, камнями.

– Денница, – назвал свое полное имя он.

– Но Денница – имя Люцифера…

Он отрицательно покачал головой.

– Денница означает лишь «утренняя звезда»… Первая звезда Рождества.

«Его имя – Дед Мороз – отраженье ярких звезд», – он сразу представился им.

– Где мы?..

– Там, куда ты пообещала поехать со мной… за краем края. В сердце зимы… Здравствуй, сестра!

Глава восьмая,

в которой Катя ссорится с тучами

Когда вырвавшаяся из Прошлого Маша и сопровождавший ее Мир добрались до колодца под Старокиевской горой, ни на заснеженном Андреевском спуске, ни в запертом магазинчике-тереме не было уже ни души.

Закутанная в шаль из снежинок одинокая, неподвижная фигура Кати, высившаяся в центре беседки, накрытой огромной белой шапкой снега, казалась частью зимнего пейзажа – затерянного во тьме спящего зимнего царства, расцвеченного бледными фонариками.

– Кажется, мне пришлось купить магазин приколов, – сказала им фигура Катерины Михайловны, – я не знала, как еще объяснить свое желание провести здесь ночь. – Катя была пьяна. – Особенно теперь, когда все считают меня ненормальной психичкой. Спасатели приехали быстро, но оказалось, что в колодце нет тела… И метла не смогла ее найти. Бедняжка так билась, пришлось ее привязать. – Катерина указала на безутешную метелку, прикованную к одному из столбов беседки Катиным поясом с пряжкой Версаче. – Неужели Даша внизу, в преисподней?

– Нет, – сказала Маша, – Подзвизд – бог неба… Я узнала, кто приходил к нам в роли Деда Мороза. Он сам нам сказал:

Кто повелевает белым снегом,

Кто средь звезд летит по небу,

Кто вам зимушку принес,

Кто, скажите?.. бог Подзвезд!

– Вот правильный ответ на загадку!

– Бог неба живет внизу, под землей? Как-то нелогично, – отметила Катя, выходя из беседки и который раз заглядывая в оказавшийся бездонным колодец.

– Пожалуй, – согласилась студентка. – Он – бог плохой погоды. Бог безгодия – ветра, вьюги, снегов… Согласно синопсису, Подзвизд – один из идолов капища князя Владимира. Капище князя было примерно там, где сейчас Музей истории Украины, – указала историчка на нависшую над ними темной громадой Старокиевскую гору и громоздкое, размытое тело музея. – Там перед входом в музей даже есть его макет.

– Но есть разные версии и его местонахождения, и его размеров, – добавил бывший студент-историк Мир Красавицкий. – И если Дом-храм – тоже подсказка, не исключено, что языческий храм Владимира был гораздо больше, чем нынешний макет, возможно, капище доходило и сюда…

– Мне вот что непонятно, – Катя зашагала по возможному капищу. – Почему Даша исчезла в колодце не сразу? Она ныряла, искала сапог… а потом раз – и ее больше нет.

– Ее утащил на дно водоворот? – уточнила Маша.

– Не знаю, я в это время на небо смотрела. Опустила голову, а ее и след простыл.

– А что было на небе? Почему ты посмотрела туда?

– Снег как раз идти перестал.

– Ее исчезновение связано с наличием или отсутствием снега? – спросила саму себя Ковалева. – Но как?..

– …Непонятно, – зафиналил за нее Мирослав.

– Снег снова пошел почти сразу, – припомнила Катя. – Не успела я подумать, какая чистая ночь, луна, звезды…

– Звезды! – вскликнула Маша. – Имя Подзвизда – отражение звезд! Помнишь вторую загадку? Дело в отражении… Через колодец можно попасть на небо только тогда, когда звезды отражаются в воде. И ты как бы ныряешь прямо в небо!

– Через любой колодец? – Катерина обессиленно присела на стенку колодца. Ее черные волосы и брови успел выбелить снег, но, казалось, она совершенно не чувствует холода.

– Не через любой. Здесь был княжий колодец. И не простой…

– В те времена над колодцами совершали множество разных ритуалов, – кивнул Мирослав.

Эти двое настолько понимали друг друга, что рядом с ними ты гарантированно ощущал себя недоумевающим третьим и похоже, что лишним.

– Прыгнув в колодец, Даша оказалась не в нашем Аиде, под землей, а на небе, – попыталась утрамбовать в голове новое знание Катя. – И где она там? Уж наверняка не в раю? – Дображанская посмотрела наверх, но увидела только шатер из снежинок.

– То небо, где обитает бог безгодия, наши предки называли «хляби небесные». Это особое место, где хранятся дождь и снег, – сказала студентка. – Чуть ниже звезд – потому бог и прозван по месту обитания: под звездами – Подзвизд.

– Но как Дашино тело попало на небо? Это физически невозможно.

– Не вам говорить о невозможном, – заметил Мирослав. – Но, как по мне, все весьма просто. Вы слышали когда-нибудь про дождь из лягушек? Вполне реальный факт, хоть и похожий на сказку. Последний раз лягушки посыпались с неба в Испании в 2007 году, и меня заинтересовал феномен… а оказалось все просто… Сильный ветер переносит их на небо.

– Но то лягушки. Они легкие… А Дарья – весьма упитанная девушка, – сказала Катя.

– Тирлич-трава! – охнула Маша. – Она всегда пользуется дезодорантом с тирлич-травой для полетов, которая делает тело невесомым… Даша легче головастика. Ей не трудно гулять по небу. Там, где стоит его дом…

– Там уже не только лягушки, там еще целый дом стоит? – подытожила Катя.

– Ледяной дворец… До того, как Владимир принял христианство, он был фанатичным язычником. Он решил собрать вместе всех самых сильных богов и уважить каждого… включая и Подзвизда.

– Могла бы вспомнить про Подзвизда и раньше! – упрекнула ее Катерина.

– Могла, – покаянно сказала Маша. – Но не смогла… видно, мне нужно уйти из института, мне слишком мешает образование. Еще на первом курсе мы проходили, что Подзвизд – почти сказка. Киевский синопсис, где он упомянут, историки считают подделкой. А в признанной достоверной «Повести временных лет» среди идолов капища он не упоминается. Как и то, что под Киевом для него был построен дом. Скорее всего, это был Ледяной дом.

– То есть первый Дед Мороз жил под Киевом? – уточнила Катерина.

– Уважив его зимой, построив ему княжий терем, который, растаяв, отправлялся на небо в виде воды, люди надеялись заслужить расположение бога на целый год – ведь от хорошей погоды зависел их урожай, а от урожая – их жизнь… А спустя много лет был построен второй Ледяной дом. Незадолго до этого Петр I перенес Новый год с первого сентября на первое января… Зимний бог вновь стал актуален. И тот, кто удумал Ледяной дворец в Петербурге, знал о киевской прописке Мороза. В праздничной процессии новобрачных дедов участвовали все «разноязычники» – все народности, жившие в империи. И сразу за женихом и невестой ехали… украинцы – в телеге, на волах, в национальных костюмах! Но что-то не срослось.

– Не было жертвы? – предположил Мирослав.

– Никакой жертвы не нужно, – сказала Маша. – Желание убить двух шутов было дурной шуткой царицы, к счастью, неудачной. И все же что-то в их обряде было не так.

– Что же?

– Я думаю, место… Изначальный Дом Мороза был не в Петербурге, а здесь, под Киевом.

– Почему же его построили в другом месте – в «Шато-де‑Флер»? – не понял Мир.

– В том самом! Если Нижнего бога Велеса поселили в самой киевской низине – в Нижнем Киеве, на дне Подола, то бога по имени Вихрь, Подзвизд, Посвист – рядом с вершиной, там, где свистит и гуляет ветер… на самой высокой горе над Днепром, на одной из Лысых гор. И во времена Владимира она находилась не в Киеве, а за Киевом…

– Все это крайне интересно, – без интереса сказала Катерина, взирая на затуманенное снежинками небо, – но если попасть на небосвод можно только через отражение звезд, выпасть оттуда Даше не светит… пока не засветят звезды. И мы тоже туда не попадем.

– А ты готова отправиться за ней на небо? – тревожно спросила Маша.

– Я готов, – произнес Мирослав. – Я мертв. Мне единственному ничего не угрожает. Нужно лишь подождать, пока закончится снег.

– Необязательно, ведьмы тоже могут разгонять тучи. В Книге Киевиц есть заклятие, – напомнила Маша. – Это, конечно, хуже, чем мирный договор с богом безгодия, но…

– Разогнать тучи вопреки желанию бога туч? – сощурилась Катя.

– Хуже не будет… что может быть хуже, чем потерять Киевицу? Но сделать это сможешь лишь ты. Ты самая сильная.

Катерина Михайловна посмотрела на свои ладони – их сил побаивалась даже сама Катерина Михайловна.

Всезнайка-отличница Маша быстро написала нужное заклятие на клочке бумаги. Катя вдумчиво прочитала его несколько раз, стараясь запомнить слова, чтоб поменьше подглядывать при прочтении. Положила книгу, сложила пальцы в «замок», покрутила им, разминая запястья и руки… Маша предусмотрительно отступила назад – Катины руки обладали непредсказуемой мощью.

Дображанская встала на пороге беседки, легко взмахнула кистями рук – в равное дуновенью мгновение деревянная дорожка из круглых пеньков расчистилась, окружавшие беседку сугробы из снега вмиг снесло прочь.

Старшая из Киевиц подняла руки к небу, выпрямила ладони так ровно, словно на каждой стоял полный стакан… и позвала на помощь тех, кто сильней древних богов.

Она почувствовала, как удивленно попятились и отпрыгнули снежные тучи, как возмущенно напряглись те самые небесные хляби, сопротивляясь ее рукам, – почувствовала небесное тело, упругое и рыхлое, влажное, холодное… А затем сделала движение, подбросив к небу огромный невидимый мяч своей силы, истомившейся от долгого безделья в ее всемогущих руках. Тучи откинуло в сторону – одну отнесло на Левый берег Днепра, другую – в район Печерска.

Катя сразу почуяла злость неба, свежерожденную обиду, готовую вернуться к ней страшным ответом… услышала рычание небесных волков, вынужденных покориться ей, Киевице, но не готовых смириться с подобным бесчестием!

Небо прояснилось – показалась бледная луна и слабые, еле заметные звезды.

Маша быстро подбежала к колодцу убедиться, что звездного мерцания хватило для отраженья в темной воде.

– Мир! – вскликнула она.

– Теперь ты понимаешь, почему я не хочу воскресенья? – сказал он, прежде чем исчезнуть в глубоком небе – на дне колодца.

Маша упрямо покачала головой.

– Ты предлагала воскресить его, а он отказался? – расшифровала последнюю реплику Катя.

Маша кивнула.

– И он совершенно прав, – однозначно встала на сторону Красавицкого Катя. – Ты – Киевица. Но он не слабее тебя… в чем-то слабее, в чем-то намного сильнее. А став человеком – он станет для тебя обычной обузой.

Но Маша была не готова спорить сейчас, ни о ценности человечности, ни о человеческих ценностях, наклонившись над колодцем, глядя на неподвижную воду, она напряженно ждала доброго знака – всплеска, ряби, кругов на воде.

– Им стоит поторопиться, – безрадостно заметила Катя, глядя на небо. – Я чувствую, тучи сгущаются… они возвращаются. И очень быстро!

«Где же он? – подумала Маша. – Мир всегда чувствовал меня… он точно знал все мои чувства. А я его – никогда. Но если между нами есть связь… Если он – это я…»

Она закрыла глаза, стараясь найти Мирослава там, где ему и полагалось быть, там, где она давно поселила его, – в своем сердце. И сердце дрогнуло, ощутило панику, страх, слепоту, ее сердце блуждало в снежном тумане.

Мир не мог найти Дашу там, наверху!..

– Катя… скорей отвяжи метлу! – крикнула Ковалева.

Без лишних уточнений Дображанская ловко расцепила пряжку на своем пояске. Дашина верная метелка нырнула в водное небо следом за Мирославом.

Прошла всего секунда…

Метла вернулась первой – и по ее довольным пике и воздушным па сразу стало понятно, что остальные не заставят себя долго ждать.

Был второй час второй ночи Тьмы, когда Мир вынес на поверхность бездыханную Дашу, положил на пол беседки, и, склонившись над средней из Киевиц, дотронувшись до ледяного, покрытого невидимой коркой кристалликов льда неподвижного тела, Катя поняла: она не дышит.

Правая сломанная нога Даши Чуб казалась полуоторванной, бледное, мокрое лицо покрыл странный налет вечности – точно в чертах ее отражалась вся глубина падения в запредельное царство, в небесный колодец, откуда она не сумела выплыть сама.

– Она мертва, – сказала Катерина. – Но ведь Киевицу невозможно убить?..

– Можно, если смерть произошла по ее желанию. – Маша смотрела на небо.

Множество разгневанных туч так стремительно шли друг на друга, что казалось, сейчас они услышат удар – словно стаи волков, белых и серых, бегущих навстречу, намереваясь вступить в кровавую схватку.

И вот-вот полетят клочки по закоулочкам…

Тучи схлестнулись.

Клочки снега полетели с неба огромными снежками, холодными, морозными, хлесткими – они царапали щеки, кололи глаза.

– Нужно как можно быстрей вернуться в Башню Киевиц, – сказала студентка.

* * *

Белый снег успел окраситься нежным светом зари, когда люди властителя вытащили несчастного мальчика со дна колодца. Он был мертв, и его тело успело стать подобным смертельно-белому снегу и покрыться синевой, как тронутые воскрешением солнца дальние холмы Великого Города.

– Нет! – Мать подалась к сыну, упала на колени на снег, но сразу вскочила, хотела бежать к убиенному, но люди властителя схватили ее.

Властительный князь подошел к мертвому отроку первым и склонился над ним. К телу успели примерзнуть осколки льда, один из них – остроугольный, огромный, как неограненный алмаз, мальчик сжимал в руках, перед смертью он тщетно пытался выбраться на лед, сковавший воду в колодце.

Мать плакала, выла.

– Замолчи, – сказал князь.

И она сразу затихла, захрипела, закатила глаза – ему редко приходилось приказывать дважды.

Он подошел к колодцу, посмотрел вниз с непонятной тоской, так смотрят на женщину, которой не суждено обладать.

– Подзвизд будет погребен с почестями – как положено сыну князя, – сказал он наконец. – Моему сыну, – он повернулся к женщине. – После погребения мы построим ему дом.

– Дом? Мертвому!.. – не выдержав, крикнула мать, и ее лицо исказило безумие.

– Молчи, женщина!

Но она не смолчала – заорала:

– Будь ты проклят, князь… будь проклят, князь! И все твои живые потомки пусть… пусть помнят о нем. Пусть он является им во тьме…

Сильная грязная рука закрыла ей сзади рот.

* * *

«Пусть он… во тьме…»

Князь вырвался из тьмы своих снов, как из колодца глубиной в тысячелетие.

В спальне было холодно. Он словно лежал в огромном сугробе – постель на чересчур широкой кровати стала совсем ледяной. Тяжелые бархатные портьеры не были задернуты, и он сразу увидел, как во дворе бушует метель – зимняя буря, ветер с черной Невы задувает фонари…

Князь привстал, налил зельтерской воды из кувшина, выпил, поставил стакан и подул на заледеневшую руку.

Безгодие разошлось не на шутку. Душа князя не находила покоя с тех пор, как снег пал на Петербург, с тех пор, как ему приснился тот сон… странный сон, похожий на страшную сказку.

Почему его так беспокоит выпавший снег, точно он пребывает с ним в странном родстве?

Почему кажется столь важным запомнить тот сон, точно тонкая кровная нить тянется от тех странных и страшных событий к его маленькой комнате с синими штофными обоями?

Стоило проснуться, сон расползался, как истлевшая ткань савана в древней могиле. Слова и события таяли, снег за стеклом валил все сильней.

Князь снова подул на холодные пальцы и отбросил одеяло, поставил худые ноги в домашние туфли с меховой опушкой…

Нужно встать… записать… лед, похожий на алмаз. Может, это и есть алмаз?.. одним лед, другим алмаз… такая вот сказка о том, кто живет в колодце с древних времен…

Только его детская сказка не должна быть такой страшной.

* * *

– Все слишком похоже на страшную сказку, – мрачно сказала Дображанская.

Утро пред третьей ночью Тьмы было таким же темным, как ночь, таким же белым, как минувшая ночь.

Снег все шел и шел, будто там, за окном, запустили кино – шел всю ночь подряд, не переставая, лишь изредка меняя темпоритм и наклон. Снежинки неслись с неба так, словно бежали в атаку, стремительно неслись на неназванного врага…

Никто не спал.

Дашина любимица – рыжая кошка – безутешно рыдала в углу:

– Мяю… мама…

Пытаясь утешить ее, Белладонна вылизывала Пуфик правое ухо, но это не помогало.

– Мама… мяв… мяв…

На диване, где еще недавно лежал бездыханный, холодный Дан, почивало теперь тело Даши Чуб. И само загадочное исчезновение не поддающегося воскрешению трупа с ходу позволило им разгадать загадку.

– Он обманул Дашу… Он – это Он!

Катя подошла к окну, в который раз с тревогой посмотрела наверх, затем вниз: пять машин, стоявших на обочине Ярославова вала, почти превратились в сугробы и, судя по стремительному снежному темпу, обещали в ближайшее время перевоплотиться из холмов в единый и ровный снежный вал – оправдав название улицы. Свисающие с крыши Башни Киевиц огромные сосульки, размером с окно, были похожи на хищные зубы чудовища, в пасть к которому они угодили.

– Он мстит нам за то, что мы украли с неба ее тело? А мы даже не можем ее воскресить! Попробуй еще раз, – безнадежно попросила Катерина. – Ведь теперь мы знаем, что Дана ты не могла оживить, потому что он был не человеком, а, извините, богом безгодия.

– Я трижды пробовала, – устало сказала Маша, – я смогла срастить ее ногу. Но тело…

…Обнаженное, натертое водкой и целебными мазями, накрытое двумя одеялами и клетчатым пледом – тело Киевицы оставалось такой же безжизненной глыбой льда.

Маша отхлебнула горького кофе, она проснулась час назад в кресле от звука работающего телевизора. Засыпая в ожидании наихудших новостей, они забыли выключить его – и худшее встретило их спозаранку.

Бравурная заставка программы «Бодрое утро» сменилась лицами группки телеведущих – двух разномастных парней Жеки и Жана и молоденькой девицы Ивонны.

– Бодрого утра всем! – бодро изрек взъерошенный беловолосый Жека. – Добраться сегодня утром до студии получилось с трудом. Меньше чем за сутки в Киеве выпала месячная норма снега… На нас свалилось примерно пятьдесят снежных тонн. Ничего себе, да?

– Ничего себе – все людям, решил Дед Мороз! И принялся засыпать нас снежком… – ответил дежурной шуткой чернявый Жан.

– А директор Укргидрометцентра, – встряла Ивонна, очень тщательно выговаривая слова и поглядывая в бумажку, – сегодня утром сказал вот что: «…такого количества снега не выпадало в Киеве за весь период метеорологических наблюдений. Мы побили столетний рекорд… что-то похожее было только в 1889 году…» Как вам, а?!

Катя решительно подошла к каминной полке, схватилась за ткань, прикрывавшую висевшую над камином древнюю фреску.

– Катя, нельзя открывать на Тьму лик Великой Марины, – слабо пискнула Маша.

– Мы нарушили уже все, что могли. Я просто хочу убедиться, что все именно так, как я думаю, – нам полный…

Ткань упала. Киевица Марина, провозгласившая во времена князя Владимира единственной истиной равновесие между Светом и Тьмой, сжимала в руках покосившийся набок символ равновесия – Весы, свидетельствующие, что истина в Городе однозначно нарушена.

– …капец, – убежденно завершила Катя.

– …Карачун, – опустила голову Маша.

– Снежный апокалипсис! – конкретизировал ведущий Жека. – Весь Киев стоит в десятибалльных пробках. Троллейбусы, автобусы, маршрутки не ездят. Из общественного транспорта работает только метро. Киевляне бросают свои автомобили и становятся на лыжи… Вот сейчас нам передают, что по стране на дорогах застряло несколько тысяч машин. Но мы надеемся, что помощь придет к ним раньше, чем… – Он слегка растерялся и не закончил. «Бодрое утро» не предполагало летальных окончаний.

– А Даша еще смеялась, мол, что за проблема – плохая погода? – скорбно вспомнила Катя. – Суперсерьез на пустом месте… А оказалось, что плохая погода – самая важная проблема. Важней ничего и нету… Мир, скажи, что еще ты видел там, в хлябях небесных? – Катерина показала пальцем наверх.

– Почти ничего, – ответил Красавицкий. – Одна белая мгла. Не знаю, что видела там Даша, но я видел лишь то, что там есть, – тучи и тьму, бесконечную, холодную, мокрую. Я был как в непроглядном тумане. Если бы не метла… это она привела меня к Даше! Она и спасла ее… наверное. – Мир с сомнением посмотрел на неподвижное тело.

– Что еще ты знаешь о боге безгодия? – повернулась Катерина к Маше Ковалевой.

Накинув пальто, обняв ладонями большую горячую чашку с кофе, Маша сидела на пуфике у пылающего камина, но все равно не могла согреться – наступающий холод пронизал Башню насквозь, стал видимым, как пар, который шел изо рта, осязаемым, как собственная исколотая морозными иголками кожа.

И Маше пришло в голову, что холод идет вовсе не с улицы, а от Дашиного неразмерзающегося тела.

Катю же, похоже, грела исключительно воля к победе, обняв себя двумя руками, поеживаясь и сутулясь, она ходила по Башне – от балконной двери до входной, как черная пантера в клетке.

– Мир, что еще нам известно про Подзвизда? Ты что-то помнишь? – переадресовала вопрос студентка.

– Отлично помню… нам про него ничего не известно! Ты сама все сказала. Он – сказка. Посвист, Похвист, Подзвизд, Подзвезд. Бог снега, дождя, ветра, вьюги и бури. Тучи – волки его… И еще имя Подзвизд носил один из сыновей князя Владимира.

– Князь назвал сына именем бога? – заинтересовалась Катерина. – И что было с его потомком дальше?

– О нем тоже ничего неизвестно. Даже имя его матери.

– Зато нам известно, что Одоевский тоже потомок князя Владимира. – Катерина Михайловна нашла на бюро бледно-сиреневую книгу, открыла ее, отыскала портрет рядом с титульным листом, изучила лицо с длинноватым носом и иконописными глазами и хмыкнула: – Даже смешно. Он реально чем-то похож на наш памятник князю Владимиру.

– Ни достоверных портретов, ни черепа князя не сохранилось. Но по останкам его внука Ярослава была восстановлена внешность… – начала Маша, заглядывая в книгу, и осеклась: – Вот это да! Не знаю, как с князем, но он точно похож на Дашиного дедушку Чуба… и на ее отца… во всяком случае нос и глаза! Даша прыгнула в колодец с телефоном? В нем были снимки…

– Вот он. – Катя достала из кармана смартфон.

Ковалева поспешно отыскала в нем слегка засвеченный снимок Даши с Дедом Морозом и изумилась:

– Он и на князя похож…

– Хочешь сказать, к нам приходил князь Одоевский? Или, чего уж там, сам князь Владимир, а заодно Ярослав! – скептически скривилась Дображанская.

– Хочу сказать, что наша Даша, похоже, очень-очень дальняя родственница Одоевского, который был в свою очередь дальним родственником князя Владимира! Отсюда и ее сон, – теперь Маша не нуждались в услугах кота, чтоб растолковать его. – Квартиру заливает вода, и в комнату вплывает гроб… Вода – переход в иной мир. Гроб – предок, который хочет связаться с тобой. А в конце сказки Одоевского: гроб и красавицу выносит в пучину, и они тонут… Сон реально был вещий. Он был предупреждением ей!

– Это был не ее сон, – презрительно мяукнул кот Бегемот, сидевший под елкой как черный колдовской заяц.

– А чей? Ну да, она говорила, что видит сны другого мужчины. Видимо, Даша видела сны Одоевского… Это к нему приходил предок и просил воскресить. И он воскресил его! Он оживил бога Подзвизда в виде доброго Деда Мороза. Осколки его снов и легли в основу многих его сюжетов…

– И наша Даша одной крови с ними со всеми? – поразилась столь дивной родословной Катерина Михайловна.

– Учитывая, что у киевского князя Владимира было больше двадцати детей только от официальных жен, а еще несколько сотен наложниц, у которых тоже наверняка были дети, – сказал Мир Красавицкий, – удивительно не это, а то, что кто-то из местных не является его потомком. Не исключено, что все истинные киевляне одной, той самой княжеской крови.

– И Даша говорила: «мы с ним одной крови», – вспомнила Маша. – Но она говорила это о Дане.

– Дан тоже одной крови с князем? – сощурилась Катя. – Но ведь он – языческий бог.

– Который, возможно, тоже был человеком, – кивнул Мирослав. – Я думаю, бог Подзвизд и был тем самым сыном Владимира. Точнее, мальчику специально дали это имя, чтобы однажды он стал тем самым богом… Помнишь теорию академика Рыбакова? – обратился он к Маше.

– Мне всегда казалось, что его теории больше похожи на сказки.

– Возможно, потому они ближе всех к истине, – сказал Красавицкий. – По Рыбакову, до того, как стать святым, Владимир, как и другие князья, был не просто язычником, он был главным языческим жрецом. Он служил древним богам. А языческие боги отвечали за разные силы. Одни за урожай, другие – за погоду… И князь нашел способ обеспечить себе хорошую погоду. И имя Подзвизд – единственное дошедшее до нас слово из длинной истории, которую люди назвали бы жертвоприношением сына богу безгодия.

– Сына князя-волхва тоже бросили в тот колодец на небо, – продолжила Маша. – Там он захлебнулся, замерз…

– …и умер, – машинально закончила Катя.

– Напротив, – сказал Мир, – он жив до сих пор. Именно для него был построен за Городом ледяной храм – самый первый дом Деда Мороза! И, видно, не зря. Вы знаете, – оживился он, – что из примерно двухсот стран мира – наша страна всегда находилась в тридцатке лучших лишь в одной номинации. Здесь один из лучших климатов в мире. Ни тайфунов, ни серьезных землетрясений…

– Потому, что бог плохой погоды – сын нашего князя, – проговорила Катерина.

Мир посмотрел на Машу, затем на Катерину Михайловну и поставил точку в истории:

– Бури, ветры, снегопады обрели душу его кровного сына – душа обрела почесть и дом и служила отцу верой и правдой. Помните Киевицу Кылыну? Чтобы стать стихией, ей пришлось умереть… И она умерла, чтобы обладать силой, недоступной при жизни… Ты можешь излечить ее ногу, но ты не сможешь ее воскресить!

– Думаешь, Даша умерла насовсем?.. – дрогнула Маша.

– Не совсем, – Мир посмотрел в окно. – Даже совсем не умерла. Никто вам не мстит. Ей просто больше не нужно тело… Ей было скучно. Посмотрите-ка, ей наконец весело!

– А наша страна, – продолжал бодриться Жан из «Бодрого утра», – уже оказалась на первых страницах зарубежных газет. Но не из-за рекордного количества снега…

– Да! – бодряще поддакнул Жека. – Рано утром в Киеве открылся новый горнолыжный курорт «Андреевский». И открыла его настоящая Снегурочка! Ледяная царевна… Вот видео, появившееся на YouTube с утра. Ивонна, тебе бы тоже пошел такой костюмчик!

Ведущая фыркнула.

А Маша увидела, как по заснеженному Андреевскому спуску мчится на сноуборде совершенно голая девица в одних белоснежных сапожках. Девица смеялась так, что, казалось, ее смех накрывал и Верхний, и Нижний Киев. И странным образом ритм ее залихватского смеха и ритм снега были едины… Сноуборд петлял и подпрыгивал, практически возносясь над землей, и снежинки петляли и скакали вместе с бесшабашной девицей, неотделимые от нее – бывшие частью ее снежного веселья, ее белых волос, ее бесконечного смеха…

И хотя лицо «настоящей Снегурочки» было почти невозможно разглядеть – в ней нельзя было не узнать Землепотрясную Дашу.

Маша посмотрела на лежащее под клетчатым пледом неподвижное отрешенное тело Дарьи Андреевны Чуб – совершенно равнодушное к проделкам собственной разудалой души.

А утреннее видео на экране уже сменилось более поздними кадрами с побелевшего Андреевского спуска, заполоненного сноубордистами, скачущими над землей, как снежинки, отважными лыжниками, саночницами и саночниками, летящими вниз, слетающими на землю и со смехом катающимися по белому снегу…

– Пример оказался заразительным, – огласил бодряк Жан, – сейчас на горнолыжном Андреевском катаются две сотни киевлян… Фуникулер превратился в горнолыжный подъемник. А кое-кого погода вдохновила на бесстрашный флеш-моб… Скоро с моста в Днепр одновременно прыгнут пятьдесят Дедов Морозов-моржей.

– Если успеют, – влез Жека. – Синоптики продолжают пугать нас. Помимо снега в страну идут страшные морозы. Скоро замерзнет не только Днепр, но и Черное, и Азовское моря… И это может привести к сильным волнениям на морях, обледенению судов и гибели…

Младшая из Киевиц вскочила с пуфика, решительно открыла балконную дверь – словно развевающаяся занавеска, снег ударил ее по лицу белой волной, облепил щеки, полез в нос и глаза, ослепил, заткнул… Маша решительно вытерла рот тыльной стороной ладони, как могла, закрыла лицо скрещенными руками, крикнула:

– Даша, что ты творишь?!

Ответ поступил немедленно:

– Большой снег превратился в стихийное бедствие. В Киеве объявлен режим ЧС, – зачитал новость Жан.

– Чрезвычайная ситуация, – пояснил Жека.

– Я всегда считала, что это вы двое – стихийное бедствие и чрезвычайная ситуация, – пошутила Ивонна. – Но сегодня виновники точно не вы… Кто это все натворил, признавайтесь?

– Даша! – прокричала Маша. – Вернись домой… Ты нужна нам!

– Из-за обильного снегопада аэропорт Борисполь отменил все авиарейсы. И в ближайшее время погода вряд ли наладится… – продолжала Ивонна. – Наоборот. Все мы скоро окажемся в снежном плену.

– Да‑а‑аша!!!!!!

Бессмысленно.

– Закрой балкон. Здесь скоро сугроб наметет, – вмешалась в ситуацию Катя.

Маша послушно закрыла двери, понурившись, вернулась к телу на диване, дотронулась до Дашиного холодного лба.

– Ей уже все равно, – пожал плечами Мир Красавицкий. – Она тоже стала бессмертной – стала богиней…

«В три ночи Тьмы можно изменить даже то, что изменить невозможно…» Включая себя.

– Кем Даша стала, мне ясно, а что станет с нами теперь – не очень-то, – резюмировала Катерина Михайловна. – Как ее вернуть, если ее душа не желает возвращаться? Наверняка есть способ достучаться… силой призвать человеческую душу… Спиритический сеанс, например.

– Это душа Киевицы, ставшей бессмертной стихией. Чтоб укротить ее, следует сыскать ритуал посильней, – печально сказала Маша. – И у нас очень немного времени, все нужно исправить до окончания Тьмы. Иначе, боюсь, случится большая беда… и мы даже не можем представить, какая.

«Какая б с тобой не случилась беда, дедуля внучаче поможет всегда…» – невольно вспомнила Катя.

Она достала из кармана норкового полушубка подарок в коричневатой бумаге, разорвала ее и увидела продолговатую коробочку с надписью «Jim Shore». Изумленно приподняв красивую бровь, Дображанская извлекла на свет разноцветную игрушку, изображавшую Санту, подозрительно напоминавшего двуликого Януса. Единый в двух лицах, с одной стороны добрый дед с мешком, полным игрушек, с другой – белобородый монстр с рогами.

«Вот тебе настоящий Санта», – сказал полуночный Дед.

– Джим Шор, известный американский дизайнер елочных украшений… Я месяц искала эту игрушку для коллекции… Откуда он знал? И кто он такой? Он не простой Дед… есть кто-то еще, – прозрела Катерина Михайловна.

– А снег все не прекращается, – ведущая «Бодрого утра» нервозно косилась куда-то вбок, мимо камер. – А если он больше никогда не остановится? – спросила она. – А если в Киеве не останется темного цвета – все станет белым… что будет тогда?

– Мы все исчезнем, – хмыкнул Жека.

– Исчезнем? – Совсем не бодрая, чересчур философская мысль заставила ведущую быстро-быстро заморгать длинными ресницами.

– И на улице уже минус тридцать, – прибавил Жан. – Еще и мороз ударил!

– Вечно нас кто-то бьет! – снял напряжение Жека. – То Ивонна, то мороз, то начальство…

«Кто ударит, но не бьет, что всегда наоборот?» – всплыло в памяти.

– Интересно, мы хоть на одну загадку ответили правильно? – возбужденно и громко вопросила саму себя Дображанская.

– Я на Подол! – Катерина машинально набросила «запрещенную» шаль из снежинок, и прежде чем вспомнила, что не стоит ее надевать, ощутила, как горячие, жаркие объятия окатили ее плечи и спину, – и мгновенно стало тепло, точно с лютого холода она шагнула в комнату с натопленной печкой.

– Ты знаешь, как позвать Дашину душу? – с надеждой подалась к ней студентка.

– Я знаю того, кто это знает… если существует бог Подзвизд, то и он – тоже.

Глава девятая,

в которой мы узнаем, «кто в шубу с бородой одет»

Ветер сбрасывал с крыш глыбы снега, словно на земле его было мало…

Выйдя из дома на Ярославовом валу, они оказались по колено в белом. О том, чтобы отправиться куда-то на Катином «вольво», не могло быть и речи. По никем не расчищенной дороге с гордым видом проехал голубой снегоход. Машины на валу уже превратились в сугробы без каких-либо опознавательных знаков. Авто у Золотых ворот еще были видны – подобно изогнутым темным спинам дельфинов, их темные спины выглядывали из снежного моря… И точно для того, чтоб внести окончательную завершенность в «морской» снежный пейзаж, парень и девушка тащили по подмерзшим волнам большой синий надувной матрас, на котором полулежала бабушка в пушистом берете и старенькой шубе из котика.

– Что случилось? – обеспокоенно поинтересовался у них немолодой прохожий, закутанный, как солдат Наполеона во времена русской зимы.

– Нужно как-то ее в больницу… ногу подвернула на этом снегу.

«Снега она хотела! Ну, я ей покажу ее хотелки, пусть только оживет», – мстительно подумала Катя, поминая Чуб всей отборной коллекцией неприятных слов сразу.

Следовавшая за Дображанской Маша едва заметно пошевелила рукой, излечивая ногу бабульке. В сквере вокруг Золотых ворот от чрезмерного снега рухнула ветка дерева – пришлось излечить и ее.

Младшая из Киевиц ощутила облегчение – ее способность воскрешать никуда не пропала… А вот окружающий мир пропал пропадом, стал почти неразличимым в снежном тумане. Люди почти вслепую пробирались к единственному действующему в Киеве транспорту. Согнувшись чуть ли не вдвое, девица в синей дубленке шла к метро, безуспешно прикрываясь от снежной стихии уже сломанным синим зонтом, левой рукой она прижимала к груди крохотную собачку в костюмчике Санты… Бедная псинка дрожала всем телом.

«А мне совершенно не холодно, – мысленно ответила Катя на вечное «Холодно ль, девица?» Если кристаллы Даши Чуб замораживали, подарок, сделанный ей, несомненно, обладал прямо противоположным свойством и грел ее, как самоходная, точнее, самонадеваемая походная печь. – А значит, ее подарил мне вовсе не бог безгодия», – окончательно убедилась в верности выбранного маршрута она…

Двигаясь, как лыжники, почти не отрывая ног от земли, они кое-как преодолели небольшое пространство от их подъезда до метро «Золотые ворота».

Дображанская не пользовалась услугами метрополитена тысячу лет и сразу почувствовала себя здесь неуверенно, она даже ненадолго обрадовалась, что Маша и Мир увязались следом за ней.

– Зачем мы едем на Подол? – требовательно спросила студентка, когда, преодолев очередь в кассу и пробку к турникету, они добрались до эскалатора.

Навстречу им по устремленным вверх черным ступеням ехал очередной Дед Мороз, несмотря на снег и мороз, спешащий куда-то по срочным декабрьским делам. Не сдержавшись, Катерина помахала ему рукой. Он рассмеялся и ответил ей тем же.

– Что ударит, но не бьет? Мороз. Что всегда наоборот? Дед Мороз, – ответила Катерина Михайловна одновременно и на загадку, и на Машин вопрос. – Потому что сам образ – двойственен… Дед Мороз – совершенно дикий гибрид людской фантазии двадцатого века – попытка скрестить языческого рогатого бога со святым… И, как ни странно, удачная!

Катя достала из кармана подаренного ей двуликого дедушку:

– Знакомься, вот это настоящий западный Санта… Не тот сладкосиропный дедуля, которого породила реклама кока-колы, а настоящий… И у настоящего Санты всегда две ипостаси, злая и добрая. Добрую видят хорошие дети, которым он раздает подарки. А дети плохие получают от него вместо подарков лишь розги и горячие угольки… Иногда две его сущности представляют ангел и черт. Но чаще всего у доброго Санты есть вполне конкретный недобрый двойник. В разных странах, у разных народов существует куча злых дедов… и все они либо с рогами, либо с козлами… Даже у нас, на Руси, был забытый сейчас Рождественский бука, который отбирал подарки у непослушных детей.

– К чему ты клонишь?

– Дед Мороз не один. Их всегда два! Равных по силе. Если существует один – плохой, то есть и второй – хороший. И если первый – бог Подзвизд, второй…

– Велес, – поняла Маша.

– Думаешь, бог неба – плохой, а бог ада – хороший? – улыбнулся Мирослав.

– «Что такое Новый год? Это все наоборот», – усмехнулась Катя. – Как минимум, их двое. И если у нас не сложились отношения с одним, разумнее всего обратиться за помощью к другому.

– Дело за малым – найти его, – вздохнула Маша. – Мы уже пытались. И решили, что капище Велеса было на месте Контрактового дома… Но вряд ли ты отыщешь его там.

– Ты – вряд ли, – ответила Катерина Михайловна, бросая многозначительный взгляд на Машин округлый живот. – У Велеса могут быть веские причины не желать встречи с тобой. В тебе сейчас слишком много жизни, а он бог смерти. А если еще кто-то донес ему, какой у тебя токсикоз – мания все воскрешать… Не думаю, что царь мертвых будет рад твоему визиту. И неучтенный покойник, – Катя посмотрела на Мира, – тоже не лучший гость… В любом случае, лучше нам разделиться.

* * *

А снег все шел и шел… Кусты в маленьком сквере вокруг памятника Сковороде были похожи на белые пушистые комки, с пробивающейся короткой черной щетиной веток. Побелевшие ветви деревьев стали такими толстыми, что давили своей огромностью и белизной. Верхние части скамеек сквера сровнялись с поверхностью снега, а поверхность замерзла настолько, что по ней можно было ходить…

Зачарованный, заснеженный, заметаемый Киев стал сюрреалистичным и сказочным миром.

По белой поверхности уверенно шла старушка без лыж, зато с двумя лыжными палками и бывалым брезентовым рюкзаком за плечами, свидетельствующим о ее славном туристическом прошлом. С жутким шумом по проезжей части дороги двигался танк, точней БТР, брошенный городскими властями на расчистку снежных завалов. Следом за ним ползла легковая машина в надежде пробраться по расчищенной дорожке домой, а к машине веревочкой успел прицепиться совершенно довольный жизнью веселый сноубордист в синих штанах и зеленом спортивном шлеме…

Со стороны Днепра и Набережно-Крещатицкой улицы на Контрактовую выбежали полсотни Дедов Морозов-моржей, в колпаках, бородах, красных трусах и, поравнявшись с таким же полуголым и бородатым силачом «Самсоном», принялись с гиканьем обтираться снегом… За Дедами следовали две кинокамеры.

Катерина подошла к Контрактовому дому, сохранившему и доныне исконное торговое предназначение (принявшему вовнутрь межбанковскую валютную биржу), – второму легальному киевскому дому Деда Мороза. Если с помощью следов на асфальте Машу привел сюда сам Город – кому-кому, а ему следовало доверять!

Катерина Михайловна зашла вовнутрь, прошлась по уже опустевшим кабинетам и, не обнаружив никаких любопытных примет, вновь вышла на улицу…

За этот краткий срок успело стемнеть, Деды Морозы исчезли.

Ранняя декабрьская Тьма не опустилась, упала на белый Город.

Несмотря на то, что после второй ночи Тьмы день начал удлиняться на пару секунд, власть ночи была абсолютной и бесконечной… А на часах – всего пять часов дня.

Мир стал черно-белым, как негатив: черное небо и белые контуры зданий, деревьев…

И Катя впервые ощутила древний страх всех своих предков, понимающих Новый год – зимнее солнцестояние – как борьбу света с тьмой, белого с черным. Или черного с белым?

И никогда неизвестно, кто из них победит…

Как и ей неизвестно, захочет ли Господь отпечатать завтра новое фото с черно-белого негатива, в который превратился их Киев, или признает его негодным…

«Ведь в три ночи Тьмы можно изменить даже то, что изменить невозможно».

Снег уже был по пояс. Катя хотела взмахнуть рукой, расчистить свой путь, но боялась, что этот взмах сметет с ног кого-то беззащитного, незамеченного ею во тьме…

«А если снег больше никогда не прекратится?»

И сначала заметет Нижний Город – и Контрактовая, и Почтовая площади, и Могилянка, и Гостиный двор, и церковь Успения Богородицы Пирогощи, и памятник Сковороде, и фонтан «Самсон» превратятся в настоящее мертвенно-белое царство Велеса, подобно Атлантиде на дне белого снежного океана… Затем снег накроет Верхний Киев, а потом земля и небесные хляби соединятся вместе…

Потихоньку шевеля обмерзшими пальцами, понемногу расчищая себе дорогу, Катерина принялась обходить хорошо освещенный Контрактовый дом справа, внимательно вглядываясь в мельчайшие детали – банкомат, афиша какой-то выставки… Нет, не то, все не то.

Дойдя до тыльной части здания, поравнявшись со входом в подземный переход, она потопталась, осматриваясь и все энергичней отгоняя руками чрезмерную мошкару снега, – и после очередного властного взмаха обнаружила себя стоящей на вентиляционной решетке метро, как великая Мэрилин Монро.

«Где царство мертвых? – внезапно осенило ее. – Под землей! Так не спуститься ли под землю – в подземный переход…»

Спуск, украшенный полуотвалившимся старым кафелем советских времен, привел ее в длинную нору, а целый караван торговых лотков немедленно укрепил подозрения – Велесово дело процветало тут и поныне. Несмотря на снежный коллапс, большинство магазинчиков все еще были открыты, и замерзшие, подпрыгивающие, безуспешно дующие себе на руки продавщицы казались сейчас целым гаремом Настенек, ожидающих прихода Морозко.

Катерина пошла мимо них, с легким презрением разглядывая слишком дешевую, в ее понимании, одежду, бездарные сувениры и малосъедобную еду.

– Зря идете туда, – остановила ее «Настенька», окруженная лифчиками и мужскими трусами с изображеньями сексуально озабоченных Дедов Морозов, – в метро не пробиться… никого не пускают. Там жетоны закончились.

– А как же мы выберемся? – испуганно отозвалась «Настенька‑2».

– Так часа через два подвезут…

– …а у нас тут МЧСники с волонтерами дрались, – вещала тем временем «Настенька-третья» «Насте-четвертой». – МЧСники вытягивали машины из завалов за сто гривен, а волонтеры – бесплатно. За это их и пытались побить… – Она засмеялась. На ее красном шарфике образовался бриллиантовый морозный налет от дыхания.

И Катя подумала, что никогда не видела дыхание в таком вот материальном виде. И, возможно, дыхание – способность жить и дышать – и есть лучший, равный бриллиантам подарок, который может дать человеку бог смерти. За этим подарком для Даши она, «Настенька‑5», и идет к нему…

В конце норы, у стеклянных дверей метрополитена «Контрактовая площадь» скопилась толпа – возмущенные люди, требовавшие, чтобы их пропустили бесплатно или в обмен на реальные деньги. Сквозь возмущенных с трудом пробивались немногие счастливые обладатели проездных, успевающие по ходу преодоления людской толчеи стать несчастными, измятыми и многократно обруганными.

Против ее желания Катерину толкнуло и прижало к одному из лотков, заполненному сувенирным мусором – фен-шуйными жабами и деревцами с золотыми монетами, оберегами из соломы и небольшими вязками снопов, вроде тех, что Маша звала дидухами.

– Возьмите. Очень помогает для богатства, – поймала ее взгляд продавщица. – А еще лучше это, – протянула она Кате денежное дерево. – Я сама себе такое купила… Не поверите, сразу деньги пошли.

– Уже озолотились? – Катерина с сомнением посмотрела на ее пальтишко из паршивенькой ткани и снова потянулась взглядом к дидуху.

«Кого несли из поля в дом и звали важно… Дидухом!» – неужели это единственная загадка, на которую они ответили правильно?

Или правильный ответ – Велесом, и это они, люди, неправильно ставят ударение, ведь откуда им знать, как произносили имя, если оно дошло до них только в текстах.

Или правильные оба ответа? Ведь дидух – символ Велеса, в нем, как в царстве мертвых, живут наши предки. Точно так же, как они живут в елке, украшенной семейными игрушками…

Катя внимательно посмотрела на дидухи и монетки, на пристроившийся рядом другой магазинчик со сдобой, печеньем, хлебцами и бубликами, тоже украшенный колосками – символами Велеса…

«Намек или совпадение?»

– Неужели кто-то все это покупает?.. – спросила она.

– А то!.. Здесь хорошее место, все покупают. – Девушка обиженно насупилась и поставила денежное дерево.

«Хорошее торговое место… и всегда было таким. Во всяком случае, я иду в правильном направлении».

– Могу продать вам жетон, – нежданно предложила девица, – сто гривен.

– Сколько? – переспросила возмущенная Катя.

– Кому надо, тот и не за столько купит. Вам надо в метро?

– Мне нужно в метро, – внезапно поняла Катерина. – Мне нужно еще глубже – под землю!

Она больше не торговалась, а молча обменяла купюру на пластмассовый голубоватый кружок, сжала его в кулаке и с трудом протиснулась сквозь толпу…

Из-за отсутствия жетонов людей на перроне оказалось немного. Повинуясь неосознанной, еще студенческой привычке, Катя пошла к дальнему краю, почти перед самым тоннелем. Из тьмы уже проступали два светящихся глаза прибывающего поезда. Люди оживились: поезд приближался, голубой, новый – с изгибами в колдовском стиле Модерн. Это сразу насторожило Катерину Михайловну…

Гул, чередующийся с бумканьем колес, заглушил недовольный ропот, прокатившийся по перрону волнообразной лавиной: плотно забитый, заполненный людьми поезд шел мимо, не собираясь брать новых пассажиров!

И лишь когда длинная змея поезда почти скрылась в тоннеле, он вдруг затормозил, последняя дверь последнего вагона открылась перед Катей – она успела заметить, что на стекле вагонной двери какой-то нелегальный расклейщик успел налепить праздничную рекламу новогодне-рождественской ярмарки с изображенным на ней пышным пшеничным дидухом…

Это решило дело. Она шагнула вовнутрь, и прежде чем кто-то из потянувшихся к хвосту возмущенных и брошенных пассажиров успел последовать ее примеру, двери за ней закрылись, поезд-змея ушел в непроглядную тьму.

Держась за серебристый эмалированный поручень, Катя застыла у самой двери, бездумно разглядывая свое отражение во тьме дверного стекла и размышляя, как ей разгадать новый знак.

Внезапно вагон замедлил темп, дернулся и остановился – из тьмы окна проступили ржавые трубы, крюки и неопрятный бетон с темно-серыми стыками.

– Вы выходите на следующей? – обратился к Кате мужчина сзади.

– Нет. Если вы не заметили, мы вообще-то стоим.

– Вы выходите на следующей, – повторил он утвердительно.

И только тогда Катя навела на него резкость и увидела в черном отражении стекла стоящего у себя за спиной – смертельно-снежное лицо и мохнатую шубу белого Крампуса, его жуткие черные дыры-глаза, бледные щеки и огромную меховую шапку – показалось ли ей, или в ней скрывались рога?

– Не нравлюсь вам?

– Нет… что вы…

– Но я только ваше представление обо мне, – тихо, брезгливо сказал он. – И это главная тайна смерти… однажды вам предстоит ее познать. Не сейчас.

Поезд вздрогнул. Свет мигнул, и в короткий пронзительный миг тьмы Катя увидела, как изменились лица всех пассажиров, как вытянулась и потемнела шея девушки в синей шубке, на лбу у мужчины в спортивной шапке образовалась кровавая вмятина, челюсть высокого молодого человека рядом отвалилась – упала на пол…

– Они все?.. – осознала она.

– В следующем году. Никогда не садитесь в последний вагон в последнюю ночь Тьмы. Особенно здесь.

«На «Контрактовой», – поняла Катерина. – И жетоны тоже заканчиваются не просто так…»

– Почему бог смерти и богатства един? – сказал он. – Потому что истинное богатство человеку дает мудрость тысячи тысяч дедов, оставивших свой опыт потомкам, как и плодородие земле дают мертвые листья и мертвые тела – смерть, которая дарит новую жизнь. Смерть – не враг жизни. Из смерти вырастает жизнь! Но сейчас вы слишком мертвы, чтоб понять смерть. Когда Дед предложил вам три желания, что вы загадали?

– Неважно…

– Я знаю ответ. Ничего. Вы не ждете, не верите… Потому и боитесь того, кто ходит за вами.

Рогатая тень, следы… «Ночью по лесу идет Сатана и собирает свежие души… Новую кровь получила зима… И тебя она получит, и тебя она получит!»

– Я знаю, что Дьявола не существует.

– Его придумали люди… Это правда. Но и то, что придумывают люди, слишком часто становится правдой… И вы трое – тоже люди. Не забывайте мое предупреждение.

– Предупреждение о чем? Так я не зря боялась?..

– Однажды вам доведется познать это. Но не на Тьму. Вы пришли сюда не за тем.

– Мы потеряли подругу… ее душу.

– У меня ее нет.

– И вы не можете помочь нам?

– Нет, не могу… Но я знаю того, кто может. И вы его знаете.

– Демон? – Она сразу догадалась, что сказала не то, и рефлекторно протянула руку назад, точно желая коснуться стоящего у нее за спиной… И узнала вдруг, что там никого нет.

Рука ушла в пустоту – он стоял за ее спиной не здесь, а там – в ее отражении…

«И то, что я вижу лишь его тень, – тоже, возможно, лишь отражение моей неспособности увидеть смерть…»

– Ты знаешь его. Ты найдешь его, если перестанешь бояться… – сказал Велес. – Я сам отпустил его на три дня большой Тьмы, когда вы позвали.

– Кого мы позвали?.. Деда Мороза? Кем был тот Дед Мороз?

Она почувствовала непонятное шевеление во тьме за окном – точно тени затанцевали на неопрятном бетоне, невидимые, но ощутимые, беспокойные, мятущиеся, – она знала, что они тянутся к ней, хотят коснуться ее… И невесть почему у нее зазудели ладони, которые ей тоже хотелось к ним протянуть.

Поезд тронулся с места.

– Скажите одно: кого мы позвали? Посвиста? Вас?.. Кем был тот Дед? Ведь это не Подзвизд… Подзвизд не стал бы загадывать нам загадки-подсказки.

Велес наклонил лоб еще ниже, поджал бледные губы.

– Кого позвали, тот и пришел… – сказала тень за спиной, теперь его голос шел снизу, хрипящий, повелевающий, ставший далеким. Шипящий, как выдох змеи. – Выходите, дальше нельзя…

Они уже подъезжали к станции «Тараса Шевченко».

И она услышала звуки – непонятные, тихие, зовущие ее голоса. И еще успела подумать, что, встретив Велеса в следующий раз, снова не узнает его, потому что ее представление о нем полностью изменилось – она сама не знает, в какую сторону.

– Это вам мой подарок, Анастасия Михайловна. Помните…

Почему она должна помнить?

Почему Анастасия?.. «Настенька‑5»?

Двери открылись.

Она шагнула на перрон и оказалась… в своей старой квартире.

Стол с плюшевой бахромчатой скатертью, собственноручно побеленный мамой потолок, стены без обоев с нарисованными папой синими звездочками… Она даже не помнила, как небогато они жили, такой счастливой запомнилась ей та далекая жизнь, – деньги в то время вообще не имели значения.

Ящик с елочными игрушками стоял на плюшевой скатерти. Мама наряжала елку. Настоящую, слегка кособокую пушистую сосну – Катерина давно не покупала таких, отдавая предпочтение дорогим симметричным красавицам, – но эта сосна раскинулась в ширину и, казалось, распахнула свои объятия маленькой Кате… не замечая, что Катя стала большой.

– Катенька… – повернулась к ней мама.

– Мамочка… – произнесла Катерина, чувствуя, как глаза ее становятся похожими на озера, вышедшие из берегов, затопившие берег.

А затем все словно расплылось, помутнело, как во сне, который ты безрезультатно пытаешься удержать, зафиксировать.

Кто-то из близких подошел к ней.

– Держи… и больше не теряй.

Все исчезло.

Ее окружили колонны станции метро «Тараса Шевченко», украшенные стихами поэта, множество плафонов еще советского, толстого, рыхлого стекла… Она стояла на перроне, изумленно сжимая в руках старый фанерный ящик от древней посылки, наполненный такими же старыми елочными игрушками – погибшими при переезде, но вернувшимися к Кате из царства смерти в подарок от подземного бога.

Раздвигающиеся двери вагона с изображенным на нем дидухом закрылись.

И она поняла: Маша, озвучивавшая им законспектированные студенческие знания, ошибалась. Дидух – не символ Велеса и не символ рода – это ворота! Ворота Велеса – и каждый, выросший из земли, полый внутри колосок – это ход, сквозь который проходят к нам из подземного царства души предков!

Дображанская сделала шаг и уткнулась в стенд с картой Киева – за одну остановку метро она проехала через все помянутые Машей улицы Велеса, и Почайнинскую, и Волошскую, и Введенскую…

А поезд-змей пошел дальше по змеиной норе тоннеля – туда, где, по мнению старых киевлян, под Кирилловской церковью, издавна таился лаз змея и истинный вход в ад.

* * *

– Катя! – бросилась к ней откуда ни возьмись возникшая Маша Ковалева. Идея, что в поисках подземного царства неплохо проверить подземный вид транспорта, пришла не ей одной. – Ты видела его, – сразу считала студентка по побледневшему лицу старшей из Трех Киевиц.

Катерина кивнула:

– Он сказал, кто нам может помочь… Тот, кто приходил в роли Деда Мороза. И это не Велес. И не Подзвизд.

– Был еще кто-то третий?.. Логично, – подумав, выдохнула любимое слово студентка.

Они трижды звали Мороза. И на доме-храме было три купола – и это означало не три прихода, а трех пришедших… и даже в исполненной Дашей щедровке упоминались «три тереми», где жили «зірки», «красне сонце» и «ясен місяць».

– Дед Мороз триедин. Как и мы, Киевицы. Как наш Демон… Как сам Бог! Но кто же он, третий?

– Кого мы позвали – тот и пришел, – повторила Катя слова бога смерти.

– Мы звали бурю, волка и мороз. Буря – это точно Подзвизд, повелитель погоды, – принялась рассуждать историчка. – Волк, как и любой хищный зверь, – Велес… Мы позвали всех, кто позже соединился в нашем сознании в одного сказочного Деда Мороза, повелителя леса, зверей, благополучия, неба, снега и звезд. Остается лишь первая часть «Ой, Мороз, Мороз, деду, прошу в хату к нам до обеду», – воспроизвела она. – И кто же такой Мороз?..

– Ясно, кто – Дед Мороз! – пошутил Мирослав. – Там так прямо и сказано «Мороз, деду…»

– Точно!.. Это ж его последняя загадка! «Кто приходит в домик твой, прячется за бородой? Кто в шубу с бородой одет, кто скажите? Просто Дед!». Дед – просто дед!

– Дед Мороз? – недоуменно сощурилась Катя.

– Просто дедушка – Дашин дедушка Чуб.

– К вам приходил ее родной дедушка?

– Да!

– Покойный?

– Вот именно! Деды – это души мертвых. Мороз – место их прописки! Велес отпускает из своего царства вечного холода на дни Тьмы. Поэтому-то и все наши снимки, и все фотографии с парада Дедов Морозов на Контрактовой были засвечены… Многие из них – привидения! Белое облако сверху всегда появляется, когда на фото покойник.

– Привидения приходят сюда, переодевшись в Дедов Морозов? Зачем? – не поняла Катерина.

– Чтоб проведать родных внучек… внучат… чтоб принести им подарки! – возбужденно воскликнула Маша. – Ты только подумай… А вдруг на самом деле к каждому из нас в детстве приходит наш собственный дед… наш родной дедушка… или прадедушка…

– К каждому? Подержи-ка… – Катя осторожно передала Маше ящик с игрушками, быстро достала свой телефон, отыскала в нем собственное фото с Дедом Морозом – и увидела, что человек в бороде, запечатленный рядом с ней, совершенно не походил на Дашиного деда – у него был совсем другой нос, и глаза, и брови.

«Если с тобою случится беда, дедуля внучаче поможет всегда!»

«Внучача» – вот почему словцо сразу растопило лед внутри Кати, так называл ее когда-то родной дедушка Вова…

– Это был мой дедушка… И в магазине приколов – тоже. И все его подарки со смыслом. Он подарил мне Джима Шора и шаль… Она действительно защищает от холода. Как и твой свитер!

Маша кивнула и горячо пожалела, что не сфотографировалась в новогоднюю ночь с персональным Морозом – оба ее дедушки были живы, и теперь она вряд ли узнает, кто приходил к ней.

– Мой дед… – повторила Катя. – Это он повсюду ходил за мной… он был рядом с моим родным домом. А я думала черт знает что… и боялась обернуться.

Катерина Дображанская резко обернулась.

Прямо перед ними на перроне стоял Дед Мороз – знакомый, в синей шубе с белым, посеребренным снежинками мехом, с посохом, заканчивающимся покрытой серебрянкой звездой.

– Дедушка?.. – вопросительно выговорила Катя.

– Нет, это Андрей Андреевич Чуб, – опознала его по носу Ковалева.

– А как же мой?.. – спросила Катерина.

– Ваш уважаемый дед велел передать вам привет! – ритмично ответил Дед Чуб. – Но, к сожалению, его пребывание закончилось сразу же после свиданья. Он должен был с вами прозой общаться, за это нам раньше срока предстоит возвращаться.

– Велес велел ему вернуться до завершения Тьмы в наказание за общение прозой? – заинтересовался Мир.

– Извините меня за плохие стихи, наши будни, увы, совсем нелегки. Велес, как отец поэтов, отпускает нас за это. Чем лучше стихами мы мысль излагаем, те дольше по белому свету гуляем…

– Вот почему все Деды Морозы так помешаны на стихах, – хмыкнул Мирослав. – Почитай мне стишок, почитай… И по стихам легко отличить настоящего деда от ряженого.

Настоящий Дед Мороз кивнул, радуясь их понятливости, и оптимистично изрек:

– Где же моя любимая внучка? Нам оживлять ее придется получше!

Глава десятая и короткая

– почти эпилог

Дед Мороз подошел к бездыханной и неподвижной Даше Чуб, и все присутствующие затаили дыхание в ожидании новогоднего чуда от Чуба.

– Даша, Дашута, – тихонько позвал ее дед.

Внучка Чуб не ответила.

Андрей Андреевич подошел к угасшему камину, порылся в пепле и углях и извлек из них цепь с хрусталиками льда – грязную, покрытую сажей, но оставшуюся совершенно неповрежденной.

– Они даже не оплавились… это бриллианты? – спросила Катерина и невольно подумала: «А Даша не была нехорошей девушкой, получившей поддельные стекла. Или дед тоже вернул свой подарок из царства Велеса?» – Я так понимаю, это не ее ожерелье морозило людей…

– Оно защищало ее от мороза, как и вас ваша шаль. Защитило бы и от бога безгодия, от его холода… кабы она не сняла его. – Дед Чуб перешел на прозу, и Катя непроизвольно бросила взгляд на часы (проигнорировав все ямбы с хореями, ее дедушка смог пообщаться с ней не больше семи-десяти минут).

Маша, первая обвинившая во всех грехах «ледяные» кристаллы, виновато понурилась:

– Это Подзвизд заморозил Ромчика?.. он ведь был там. Он и правда ваш дальний родственник?

Дед кивнул, старательно отер ожерелье и надел его внучке на шею.

– Даша… Дашуша, – тихонько позвал он вновь.

Она вновь не пошевелилась – лишь вздрогнула балконная дверь, взвыл ветер, и еле слышный далекий серебристый смех стал ему ответом…

Снег усилился – полетел с неба танцующими белыми струями, и им всем показалось, что это Даша, распустив косу, отрицательно трясет головой – трясет сверху своими длинными белыми волосами, смеясь над их попытками призвать ее к скучной жизни Трех Киевиц.

– Вы тоже не знаете, как ей помочь? – безнадежно констатировала Катя.

– Я знаю свою внучку, – Андрей Андреевич почему-то совсем не расстроился. – С ней всегда так. Помню, гуляет она во дворе. Зовешь-зовешь ее: «Даша, домой!» – а она точно не слышит. Если уж увлечется чем-то, не слышит вообще ничего.

– Ясно, – похоронно сказала Катя. – Пора наряжать елку на третью ночь Тьмы.

Дображанская устало достала из-под дивана короб с ведьмиными шарами, с сомнением взяла в руки один из них:

– Если я дуну в него и пожелаю, чтобы она ожила – это поможет?

– Твое желание ей не поможет, – вздохнула Маша. – Как и мое. В первую ночь, когда Дед Мороз предложил нам загадать три желания, я загадала, чтобы у нас троих было все хорошо – и в киевичестве, и в жизни… Но ведь с точки зрения Даши, у нее сейчас все хорошо – просто прекрасно! Нужно, чтобы она сама захотела вернуться к нам… захотела хоть что-то… но все ее чувства, все желания – там!

– Не совсем, – оживился дед. – Вы ведь наверняка рассказали ей про шары желаний?

– Конечно, – кивнула Катя. – Но я предупредила, что загадывать сейчас их нельзя… нужно подождать.

– И вы действительно думаете, что она вас послушалась? – тихо рассмеялся ее наивности дедушка Чуб. – Даша никогда не умела ждать.

– Это правда, – признала Маша.

– Да уж, она никого никогда не слушалась, – согласилась Катя. – Вы полагаете, она загадала что-то еще в первую ночь? И ее желание до сих пор здесь – в одном из шаров? Но как мы узнаем, в каком?

– В этом, – одновременно сказали Маша и дед, указывая на синий шар с колдовским зайцем.

– Он похож на ее любимый детский шарик с зайчиком, – пояснила студентка.

– Но как мы узнаем, какое желание она загадала на шаре?..

– Неважно, какое, важно, что это ее желание, – сказал дед.

Дед Чуб взял синий шарик из коробки, немного подержал в руках и безжалостно швырнул его об пол, – шар разлетелся на множество осколков, похожая на искру освобожденная крохотная горящая точка взметнулась к потолку…

Даша вскочила так внезапно и быстро, как человек, заслышавший звук будильника, и ее желание тут же перестало быть «Х» – неизвестным!

– Ну, давайте уже веселиться! – закричала она. – Ведь у нас Новый год… чего вы всегда такие скучные…

– Знаешь ли, с тобой не соскучишься! – бурчливо поприветствовала ее возвращение Катя.

– Мяу-мама! – издала оглушительный возглас рыжая кошка, бросаясь к своей воскресшей «маме».

– Дедушка? Деда!!! – не спрашивая о причинах его появления, Землепотрясная бросилась на шею Андрею Андреевичу. И Маша с удивленьем отметила, как вмиг изменилась Землепотрясная Даша – вид у нее стал одновременно растроганный и трогательный, как у маленькой девочки. – Это ты? Ты… К нам правда приходят деды… дедушки… Деда!!! – Она едва не прослезилась от умиления.

– Мама! – Изида Пуфик чудом ввинтила свое округлое шароподобное тело в узкую щель между дедом и внучкой Чуб.

Даша слегка отпрянула, чтобы освободить кошке место, посмотрела на дедушку:

– Ты такой теплый… как это может быть, если ты оттуда?

– Просто я люблю тебя, внуча… Любовь не бывает холодной.

Даша снова потянулась к нему, испытывая странные, спорные чувства – непроницаемый холод внутри таял, и это было одновременно приятно и неприятно – точно непроницаемая для всего мира броня разрушалась, делая ее беззащитной, сомневающейся… И все же ей хотелось снова коснуться его, прижаться к дедушке и не отпускать его больше.

– Скажи, ты к нам надолго?

Катерина опять посмотрела на часы и прочла на них скорбный ответ – Дашиному Деду Морозу осталось меньше минуты.

– Мне немного осталось… Я был здесь три дня.

– Не уходи, – взмолилась Даша. – Мне так не хватает тебя! Ты не такой, как папа. Он меня не любит ва‑аще.

– Но все-таки, – мягко возразил ее дед, – ты загадала желание помириться с ним. И его я еще не исполнил. – Дед посмотрел на оставленный на столе у камина Дашин смартфон – тот зазвонил.

– Ясно, папа проклюнулся. – Землепотрясная не обрадовалась чуду. – Нет, не буду брать трубку. Все равно ничего не получится… Он презирает меня, он даже не поверил, что я с Катей работаю.

– Со мной? Ладно, считай, что и я Дед Мороз… – Катя решительно взяла аппарат. – Катерина Дображанская слушает, – ледяным тоном сказала она. – Да. Да. Судя по тону, вы плохо представляете, какими способностями обладает ваша дочь… Лишь в этом месяце она помогла мне заработать пять миллионов. Да, пять. До свиданья.

– Спасибо, что соврала, – немного сконфуженно поблагодарила ее Даша.

– А я не врала, – дернула плечом Катерина Михайловна. – Если б не твоя жажда снега, я бы никогда не додумалась поставить в торговом центре снегомашину. Лично мне снег зимой нужен примерно так же, как и летом. Надеюсь, что и тебе его наконец-то хватило…

Даша хотела ответить, но ее тело вдруг затряслось и откинулось на спинку дивана, с помутневшим взглядом она схватилась за грудь – холод рванул через горло, пытаясь заморозить все теплые слова и чувства в груди. Чуб хрипло закашлялась…

– На, внученька, выпей. – Дед поспешно налил взвар из кувшина, протянул ей стакан.

Она закивала, глотнула, – в тот же миг ее плечи и руки подпрыгнули вверх, глаза и рот округлились, щеки покрылись свекольным румянцем.

– Ну вот, теперь ты вернулась окончательно. Что, хорошо, внученька, взварчик пошел? – улыбнулся ей дедушка.

– Ее воскресил обычный взвар? – охрипло спросила Катерина.

– Не обычный. – Дед Чуб с упреком взглянул на старшую из Киевиц. – Взвар – символ жизни. Кутя – блюдо мертвых, ее едят на поминки, деды, и на смерть солнца. Три ночи смерти солнца, абсолютная власть мороза и холода. Три дня существуют для того, чтобы уважить Тьму, являющуюся неотъемлемой частью мира. Но противопоставить ей свет. И вы возвеличили кутей смерть, но пролили жизнь… Оттого Подзвизд и смог так легко получить над ней власть. Вы опровергли первую истину – равновесия, известную всем.

– Вот именно, всем. – Катерина с упреком уставилась на их «домашнюю энциклопедию» – белую кошку. – Почему ты постоянно позволяешь нам совершать ошибки?

– То, что вы совершаете, – не ошибки. – Как всегда ответ Белладонны был столь многозначительным, что выбрать одно из значений практически не представлялось возможным. Кошка подняла правую переднюю лапку и лизнула ее с таким наслаждением, точно та была сделана из сливочного мороженого.

– Еще не поздно. Закончи обряд, – сказал дедушка Чуб.

Даша послушно встала с дивана, Катя торопливо налила взвар в ритуальную свербь. Средняя из Киевиц приняла ее, сделала неуверенный шаг к балкону, но остановилась.

– И что, после этого я не увижу брата? Жаль, что он оказался моим братом… Но нам было вместе так весело! Последний раз я так землепотрясно влюблялась только в нашего Демона… Я точно на один и тот же тип западаю. А вдруг я могу любить по-настоящему только таких – только богов?

– Тогда, только будучи Киевицей, ты сможешь найти настоящую любовь… – заметила Маша.

– Давай, внученька, – поторопил ее дед.

Даша погрустнела ресницами, расстроенно сморщила нос, но кивнула – в присутствии дедушки она странным образом превратилась в маленькую девочку, на диво послушную и милую.

Опасаясь, что отвар прольется опять, Маша спешно открыла перед Чуб балконную дверь…

– Буре, буре, будь ласкава і виходь до нас на вечерю… зараз приходь, а потім вже не заходь… – громко крикнула средняя из Киевиц, поставила взвар и закрыла дверь за собой.

Балконная дверь затряслась. Древние деревянные рамы взвыли от нестерпимого напора ветра, заскрежетали и треснули – разгневанная буря ворвалась к ним в дом…

Катя успела выставить руки вперед, когда стекла балконной двери разлетелись от удара извне, измельчились на тысячи тысяч стеклянных снежинок с остроугольными краями, готовыми изранить их плоть, заставить лопнуть глаза, изуродовать кожу, попасть в рот и нос, в легкие, в печень… причинить боль, равную той, которую испытал в этот миг брошенный бог.

Быстрая сильная ладонь Катерины отбросила стеклянный снегопад раньше, чем хоть одна из мстительных крупинок успела достигнуть плоти своей жертвы. Они опали и усыпали пол сверкающим прекрасным и страшным стеклянным снегом.

А вслед за стеклянными, сквозь образовавшуюся дыру в ночь, холод и белую мглу на них полетели куски льда… Дверь заходила ходуном. От точного сильного удара ветра погас огонь в камине, и комната Башни наполнилась темным удушливым дымом.

– Не отпущу… не отдам… – по-волчьему взвыла буря.

– Да чё ты как маленький! – гаркнула Чуб. – Все, братик, хватит… Хочешь, завтра встретимся опять на катке? До конца зимы еще гулять и гулять… праздники ж только начинаются. Да, Маша?

– Да, – зачастила студентка. – Все еще впереди… щедрый вечер, Новый год, старый Новый год, надвечерье, Рождество, Маланки, Крещенье…

Ветер утих. Снег прекратился.

Все присутствующие в изумлении уставились на Землепотрясную Дашу.

– Ты что же, теперь управляешь плохой погодой? – спросила Катя, сглотнув.

«То, что вы совершаете, – не ошибки…»

Князь Владимир дал богу человеческую душу, Одоевский вновь сделал его богом – единственным языческим богом, почитаемым людьми до сих пор.

Ну а Даша… Даша снова сделала его человеком. Больше – другом. Играючи, заполучив невероятную власть…

– Ну не знаю, – задумчиво почесала нос Землепотрясная Чуб, на миг ощутив себя способной сотрясать землю и небо, равной богам. – Во всяком случае, я знаю, кого попросить, если чё. Да, дедушка?

Она оглянулась. Андрея Андреевича в Башне уже не было. Его внучка испустила горестный вздох, собираясь расстроенно засопеть… Но тут зазвонил ее неугомонный смартфон.

– Кто там? – спросила Даша Чуб недовольно.

– Дед Мороз! – ответил радостный голос.

– Чё-чё?

– Опять?.. – с ужасом выговорила Катя.

– Какой по счету? – недоуменно уточнила Маша.

– Ой, это же я перезаказала число в магазине приколов… – осознала Даша.

– Ну уж нет… Даже не вздумай впускать его! Хватит с меня, – заявила Катерина Михайловна.

– А как же мои подарки прикольные?

– Ау… Девицы-красавицы, – воззвал развеселый голос снизу. – Я поднимаюсь… Пора танцевать!

* * *

А Киев стоял белый-белый, и ему шел белый цвет.

Снег сделал несовершенный мир – совершенным.

Снег вернул древнему Граду истинный лик – ирреального города-сказки.

Белый цвет, играющий торжеством органа в душе, покрывающий черные ветви деревьев, крыши домов, поднебесные киевские горы, создал на земле прообраз иного, лучшего мира, и если он правда таков, можно безропотно отпускать свою душу вечно гулять по тем белым садам…

Но пока мы живы, белый цвет зимы, как белый лист, с которого мы начинаем новый год своей жизни… и пишем на нем, гладком, чистом, слова нашей новой веры.

И убеленная Андреевская снова стояла на белой горе, как невеста в преддверии новой жизни, нового счастья и Нового года – настоящего, праздновавшегося с древнейших времен.

И у собора Софии уже стоял пшеничный дидух.

И в домах католиков уже ставили ясли…

И князь Владимир с черным крестом стоял над Киевом – князь-волхв и князь-святой, двойственный, как наш Город, прародитель нашего Города, сохранивший еще множество тайн, не разгаданных его веселыми потомками, спешащими на сноубордах с горы, играющими в снежки, целующимися под сенью его, улетающими душой с его смотровой площадки, навеки окрещенными тенью его креста… не замечающими, что на поперечной крестовой перекладине памятника, поджав под себя одну ногу, сидел некто русоволосый, светлоглазый, прислушиваясь к разговору в далекой Башне.

– Так, значит, звезда на макушке означает Подзвизда, а елка – Велеса? – спросила его сестра. – И елка то же самое, что и дидух, через который к нам входят все предки… И неправда, что елка – символ Христа, а звезда – Вифлеема?

– Почему же неправда? Почему одно исключает другое? – ответила младшая из Киевиц. – Разве не Подзвизд зажег на небе звезду в час рожденья Христа? Разве не Господь первым вывел души из царства мертвых? И если в ночи Тьмы к нам приходят все наши предки, в эти дни к нам приходит и главный…

Сын своего отца, живший под звездами, кивнул – он знал, кто живет над ними. Он ждал его появления.

Ведь если в ночи Тьмы к нам приходят все наши предки, в эти дни к нам приходит и главный предок – тот, кто создал всех нас.

Наш Всевышний…

Добрые сказки о елочных игрушках

Сказка про лампочку

Жила-была обычная электрическая лампочка. Но жила она очень недолго. Всего через два часа после того, как ее вкрутили в голубой абажур, лампочка испортилась – перегорела. И так страшно расстроилась, что чуть не лопнула от обиды, едва не разрыдалась сотней мелких стеклянных осколков.

Лампочка знала – она очень нужна людям. Особенно сейчас, когда в их жизни так мало света. Ведь за окнами дома шла Вторая мировая война: враги сбрасывали на город из самолетов страшные бомбы, люди прятались от бомбежки в бомбоубежищах, завешивали окна темными шторами. К тому же пришла зима, и в доме стало очень холодно, поскольку у хозяев лампочки – мамы Тани и ее дочери Оли – почти не было дров, да и еды им удавалось раздобыть совсем мало. В общем, в их жизни было очень немного радости. Можно сказать, вообще никакой.

Только вчера лампочка слышала, как мама Татьяна сказала своей пятилетней дочери Ольге, что в этом году они вряд ли смогут отметить ее любимый праздник Новый год. Ведь дом, где была их прежняя квартира, разбомбили еще полгода назад, и все елочные игрушки погибли. Чтобы как-то порадовать дочку, мама принесла с улицы еловую веточку и поставила ее в стеклянную банку. Но веточка и новогодняя елка с серебряными хлопушками и чудесными стеклянными шарами, на которых нарисованы веселые звери: обезьянка и заяц в теплом шарфике, слон и медведь на коньках – это, конечно, не одно и то же. Особенно Оля любила один – голубой шарик с чудесной разноцветной бабочкой. Вспомнив о нем, девочка аж заплакала. А может она разрыдалась и не из-за него, а оттого, что хотела есть, и от папы, который ушел сражаться на фронт, давно не было писем. А тут еще мама ушла, а за окном опять началась бомбежка…

Бомба разорвалась совсем рядом, дом словно вздрогнул – и лампочка вздрогнула вместе с ним, перегорела от толчка и погасла. От обиды лампочка едва не заплакала вместе с Олей. Остановило ее только то, что осколок ее слез мог поранить девочку, а значит, поддавшись эмоциям, она бы причинила лишь еще большее зло.

Но сердце бедной перегоревшей лампочки разрывалось от боли. Ведь она была создана, чтобы нести людям свет, пусть и электрический. Это лучше, чем совсем никакого. Но она не оправдала доверие – оказалась никчемной, ненужной, и жизнь ее была до обидного короткой.

Через полчаса Оля перестала плакать, а еще через час пришла ее мама Таня. Она попыталась включить электрический свет, но не смогла, зажгла огарок свечи и подняла его к потолку.

– Какая мудрая лампочка, – с облегченьем сказала мама. – Она перегорела. Ведь во время бомбежки нельзя включать электрический свет. Но ты все время забываешь об этом.

Услышав ее слова, лампочка слегка приободрилась. Пусть ее жизнь была недолгой, возможно, своей смертью она спасла девочке жизнь. Ведь бомбы нередко попадают в дома со светящимися окнами.

Мама встала на табуретку, чтобы выкрутить лампочку из абажура. Лампочка была так благодарна ей за похвалу, что потянулась навстречу. Но когда Танины пальцы коснулись стекла, лампа случайно выскользнула из рук и полетела вниз. Она совсем было уже приготовилась разбиться, но вдруг зацепилась за елочную ветку и повисла на ней.

– Ой, – сказала девочка Оля, – шарик! Она похожа на шарик!

– Скорее уж на грушу, – резонно заметила мама.

– Неважно, – для Оли это и впрямь было неважно. – Она похожа на настоящую елочную игрушку. Из стекла. У меня есть краски, я разрисую ее. И у нас будет настоящий Новый год. Можно?

– Конечно, можно, – с радостью ответила мама. – Бери свои краски.

На следующий день Оля покрасила лампочку в розовый цвет и нарисовала на ней чудесную бабочку. Девочка осторожно повесила разрисованную лампочку на ветку елки и глаза ее засияли от счастья.

И лампочка больше не переживала: она точно знала, что стала одной из немногих электролампочек, которым удалось подарить людям не только электрический свет.

Во Вторую мировую войну, когда все заводы и фабрики выпускали лишь вещи, необходимые на фронте, люди в тылу часто делали елочные игрушки из обычных перегоревших электрических лампочек. Так же, как и Оля, они рисовали на них бабочек, яблоки, цветы.

Многие из таких украшений сохранились до сих пор как напоминание о том, что в самые тяжкие времена людям как никогда нужен праздник.

Одесская сказка

Сразу предупреждаю вас, дорогие дети и взрослые, это печальная сказка. И тем, кто не любит грустить, советую сразу перевернуть страницу и прочесть следующую историю – со счастливым концом.

– А знаешь, кто мой папа? – спросила золотоволосая девочка.

– Кто? – угрюмо подал голос мальчик.

– Мой папа – ангел. И у него золотые волосы, – с гордостью сказала она.

Тут мальчик хотел ответить: «Неправда. В прошлый раз ты говорила, что твой папа – великий путешественник!..»

Но не сказал. Так как это была не совсем обычная девочка, а может, даже волшебная.

Еще до ее появления в Одессе началось что-то непонятное. Вначале мальчик Володя услышал, как родители обсуждают:

– Все подтвердилось… Софи едет к нам… Ришелье собирается поселить ее во дворце Потоцких…

– Но там такие старые печи! – обеспокоилась мать. – Разумно ли это? Ей всего-то шесть лет. Малышка замерзнет…

– Поверь, Ришелье позаботится обо всем, – уверил отец. – Это в его интересах. Приезд Софьи – важное событие. Это не три тысячи апельсинов!

Разговор был странный – мальчик уловил это сразу. Где это видано, чтобы шестилетние девочки разъезжали по миру одни, а встречал их сам градоправитель Одессы – герцог Ришелье?

– А разве у Софи нет родителей? – спросил Володя позже у мамы.

– Конечно же есть, – удивилась вопросу она. – Софи приедет со своей матерью графиней Н.

И это было не менее странно. Володе исполнилось целых семь лет, и он понимал: здесь что-то не так. Раньше родители всегда говорили: к нам приедет граф Н. с двумя дочерьми, или советник Х. с детьми и супругой. Разве взрослые могут сказать, мол, в Одессу приедут дети с советником?

Софи несомненно была какой-то необычной девочкой. Володя окончательно уверился в этом месяц спустя, когда мама сказала:

– Завтра мы поедем с визитом к графине. Там ты познакомишься с Софи. Она не совсем здорова и часто грустит. Ты должен развеселить ее.

– Но я не хочу веселить ее, – сразу нахохлился мальчик.

– Помнишь, о чем ты просил меня? – сказала мама елейным голосом.

Володя кивнул. Только недавно он умолял маму подарить ему игрушечную саблю с серебристыми ножнами и лаковую лошадку-качалку – он желал их больше всего на свете.

– Если ты рассмешишь ее, твоя мечта сбудется, – пообещала мама.

– Сбудется? – удивленно повторил мальчик. – Сразу же, как она засмеется?

– И не только твоя. Но и моя, и папина…

Тут-то Володя и понял, что Софи – волшебная девочка… Когда она смеется, у всех-всех-всех детей и взрослых сбываются желания! Понял, почему ее появление переполошило всех в городе, начиная от самого Ришелье, разместившего ее в одном из лучших дворцов, прямо над морем. У градоначальника-герцога, наверное, тоже была мечта, которой не помешало бы сбыться.

Вот только, как Володя выяснил вскоре, смеется Софи очень редко. Можно сказать, вообще никогда не смеется.

Золотоволосая, худенькая, с почти прозрачной белой кожей – она была страшно серьезной. По приезде во дворец Потоцких взрослые оставили их вдвоем в детской, и Софи спросила, хочет ли он узнать ее огромный секрет. Тогда она и призналась, что ее папа – великий путешественник. Он и сейчас путешествует где-то далеко-далеко. Она говорила так уверенно, что Володя сразу поверил. Это ей очень понравилось. Софи взяла его за руку и повела по длинным коридорам дворца в дальнюю комнату с высоким окном.

Похожий на подкову дворец Потоцких с шестью величественными белыми колоннами стоял на горе. Прилегавший к нему сад сбегал с кручи – к берегу морского залива. В окне сияло море, испещренное белыми парусами – маленькими парусниками и большими парусными торговыми кораблями, прибывшими в Одессу из дальних стран, шлюпками и лодками, фелюгами, баркасами.

Софи вскарабкалась на подоконник, Володя сел рядом с ней. И она стала рассказывать, что там, за морем, есть разные страны, в одних живут люди с темной кожей, в других – с желтой, все они говорят на разных языках, а сладости в тех странах растут прямо на деревьях, и когда-нибудь она тоже попробует их, потому что станет как папа – великой путешественницей.

– Ты веришь мне? – то и дело вопрошала она.

Он кивал. Он верил. Ведь он жил в Одессе. И море искрилось на солнце тысячью «морских звезд». И Володя вдруг заметил, что глаза волшебной девочки – цвета моря. И их разговор про заморские страны был таким интересным, что он забыл про обязанность рассмешить несмеяну Софи. В общем, в тот раз ему не судилось получить лошадку и саблю.

Через несколько дней мама и графиня Н. отправились вместе на прогулку по городу… Стоя у окна их кареты, Софи расспрашивала Володю, почему в их городе почти совсем нет деревьев, а те, что есть, такие маленькие, хилые.

– О, как я мечтаю, чтобы они поскорей подросли! – сказала Володина мама, когда они проезжали Городской сад. – Когда-нибудь Одесса превратится в цветущий город…

Она поведала графине о том, что родной брат завоевателя Одессы – Феликс де Рибас – подарил городу свою личную землю для создания Городского сада. Отцы-основатели, братья де Рибас и Ришелье, сами посадили там первые деревья. До того в городе не было ни единого деревца, и Ришелье специально выписал из Италии свои любимые белые акации. Но покуда это одно название: сад. И из-за отсутствия зелени в Одессе всегда пыльно.

Но волшебная девочка не замечала ни пыли, ни зноя. Она восторженно крутила головой, слушая, как на улицах дивного города-порта, родившегося всего 20 лет назад на берегу Черного моря, говорят одновременно на всех языках: итальянском, немецком, французском, греческом, турецком, татарском, армянском, албанском, болгарском, польском, русском и малороссийском. По улицам, мазанные одной одесской пылью, бредут темнолицые люди в экзотичных чалмах и фесках, чопорные немецкие колонисты, бледнолицые французские авантюристы с тонкими шпагами, похожие на пиратов «гишпанские выскочки», усатые молдаване, бритые евреи…

Мама продолжала рассказывать гостьям, что на одесском базаре можно приобрести самые редкие товары, фрукты и сладости, прибывавшие в торговый город со всех краев света – персидские ковры и турецкие шали, аравийские благовония и итальянские макароны, бразильский кофе и цейлонский чай, малакский имбирь и кайенский перец.

Они зашли в кондитерскую, и немедленно расплывшийся в угодливой улыбке хозяин предложил Софи попробовать заморские финики.

– Эти чудесные сладости, которые растут прямо на дереве… – похвалил он свой товар.

– На дереве? – хлопнула синими глазами Софи.

– Как и многие чудесные лакомства из дальних стран – померанцы, ананасы, маслины, орехи…

– Доставьте нам всего понемногу, – приказала графиня Н. – Вот видишь, – сказала она дочери, – похоже, твоя мечта сбудется раньше, чем ты думаешь. Оказывается, для того, чтоб посмотреть целый мир, достаточно приехать в Одессу.

– Очень рекомендую оранжи, – со знанием дела сказала мама Володи, указывая на круглое рыжебокое лакомство в витрине кондитера. – Или, как именуют их немцы, «апельсины», что означает «китайское яблоко».

Тут Володя вспомнил, что должен смешить волшебную девочку, а заодно и любимый отцовский анекдот. Когда император охладел к новорожденной Одессе, горожане решили подсластить впечатление о себе, они послали в дар царю три тысячи невиданных фруктов апельсинов, сопроводив свой дар наставлением: «ты один должен съесть, а более никому не давай», дабы он воспылал любовью к молодому вольному городу. Видимо, по мнению одесситов, любовь исчислялась в количестве съеденных апельсинов.

Но Софи даже не улыбнулась. Наоборот – стала еще серьезней.

– А можно купить у вас три тысячи апельсинов? – быстро спросила она у кондитера.

– Зачем тебе так много? – поинтересовалась графиня Н.

– Я пошлю их папе. И он снова полюбит меня, – ответила девочка.

От ее слов Володина мама почему-то ужасно смутилась. Но графиня сохранила спокойствие.

– Твой отец и так любит тебя, – уверенно сказала мама Софи.

– Тогда почему он всегда путешествует? Где он сейчас?

С тех самых пор Володю больше не звали в гости. Прошло много месяцев, и в Одессу пришла зима, прежде чем они встретились в третий раз, и Софи сказала:

– Мой папа – ангел…

И вид у нее снова был такой серьезный, что Володя рассердился и едва не крикнул: «Ты лжешь!» Но сдержался, подумав о лошадке и сабле. А минуту спустя подумал: может, это и правда?

Он вспомнил, как мама говорила отцу, что все братья и сестры Софьи на небе. А кто живет на небе? Известно, Господь и его ангелы. Может, и отец ее там? И разве ангел не может быть путешественником? Он же летает повсюду…

– А откуда ты знаешь? – спросил он осторожно.

– Идем, я тебе покажу.

Как и в прошлый раз, Софи взяла его за руку и вновь повела по коридорам дворца – только теперь они пошли не в дальние комнаты, а в парадный зал. Там, перед последней дверью, девочка приложила палец к губам, осторожно приоткрыла дверную створку, заглянула и прошептала:

– Пойдем.

Мальчик зашел вслед за ней в обширную бальную залу и замер… Посреди залы стояло высокое-превысокое дерево. Он еще никогда не видел, чтобы такое громадное древо росло прямо в доме. Да и подобных деревьев не видел еще никогда – на нем не было листьев, только множество острых зеленых иголок.

– Что это? – Володя подошел к непонятному дереву и недоверчиво потрогал иглы – они и впрямь были колкими.

– Елка, – сказала Софи. – В Одессе они не растут. Ее привезли специально для меня, – похвасталась девочка.

– Зачем?

– На Рождество…

– Но зачем? – Володя не понял, зачем на рождество Иисуса Христа тащить в дом какое-то дерево, к тому же огромное и неприятно колючее.

– Потому что мой папа – ангел. – Девочка подняла руку, показывая ему туда, где на макушке ели сидел большой ангел с серебристыми крыльями и золотыми волосами.

– Это же кукла, – сказал Володя.

– Я знаю, – кивнула Софи. – Но мой папа такой же. Только очень большой, – Софи стала на цыпочки и подняла руки вверх, показывая, как велик ее папа.

– Выходит, твоя мама – жена ангела? – попытался понять ее мальчик.

– Да, – уверенно подтвердила Софи. – И когда я вырасту, я тоже непременно выйду замуж за ангела. Ведь они – самые красивые.

Софи опустила руки, подошла к елке поближе и запрокинула голову – она смотрела на золотоволосую куклу так жадно и в то же время жалобно, что мальчик внезапно сказал:

– Хочешь, я достану ее?

– А ты сможешь? – глаза Софи распахнулись от удивления.

Володя понятия не имел, сможет он или нет, но ему страшно захотелось как-то проявить себя перед непонятной, волшебной девочкой, удивить ее, постоянно удивлявшую его.

Поэтому он лишь храбро кивнул и направился к ели. Она была очень большой, и внутри, там, где ветви отходили от ствола, на них было не так много иголок. Мальчик начал карабкаться вверх по шершавым ветвям, они въедливо и недружелюбно царапали ему шею и спину, руки вмиг стали липкими от смолы. Он не знал, как долго пробирался вверх, как высоко успел забраться, но ель вдруг покачнулась и завалилась набок. Он даже по-настоящему не успел испугаться, просто все закружилось, поехало вправо и вниз, и он понял, что лежит на полу среди колючих, но все-таки мягких ветвей. Пошевелившись, мальчик неуверенно выполз из-под елки – его волосы были взъерошены, к курточке прилепились иголки. Золотоволосый ангел с макушки лежал неподалеку на натертом до блеска палисандровом паркете. Девочка быстро подхватила игрушку, подбежала к Володе, подала ему руку и крикнула:

– Бежим, скорее бежим…

Со всех сторон слышался топот приближающихся слуг. Они вылетели из зала, пронеслись по коридору, вбежали в детскую. И тут случилось чудо – Софи рассмеялась.

– Ты был такой смешной… из-под елки… такой смешной… как ежик в саду…

– Лошадку и саблю, – быстро пробормотал он, напоминая небу про главное желание.

Софи нежно посмотрела на золотоволосого ангела и с любовью поцеловала игрушку.

– Да, – убежденно сказала она, – он точно такой же, как мой папа.

Всю ночь Володя не спал, ворочался, то и дело просыпался, надеясь, что, открыв глаза, найдет свои сбывшиеся мечты рядом с кроваткой. Но их не было…

Зато в тот вечер был праздничный бал по случаю первого дня Рождества. Во дворец Потоцких на десятках экипажах с лакеями съехались все именитые люди Одессы, с женами и детьми. Или все же дети с родителями – поскольку праздник был детским, устроенным в честь малышки Софи…

Одесса сияла праздничными огнями. По приказу герцога Ришелье центральные улицы города украсили двести фонарей на налитом в плошки сале. У подъезда дворца горели десятки сальных плошек и масляных ламп. С зимнего моря дул сильный ветер. Плясала метель, и за время пути от дома к дворцу пудру на париках лакеев сменил толстый слой мелкого белого снега.

В каминах дворца пылал огонь, гудели старые печи. Камер-лакей распахнул перед возбужденной детворой двери зала и так же, как Володя вчера, – в первый миг все остолбенели. Никто из них тоже не видел елей. А тем паче таких. Рождественская елка сверкала! На широких пушистых ветвях светились огни разноцветных парафиновых свечей, мерцала серебряная мишура, позолоченные грецкие орехи, конфеты в блестящих бумажках, засахаренные фрукты и пряники, яблоки и апельсины.

А на макушке снова сидел золотоволосый ангел… Изукрашенное волшебное дерево было столь прекрасным, что Володя снова застыл в дверях – он стоял до тех пор, пока мама легонько не подтолкнула его вперед.

– Что это? – с любопытством спросил старший брат Володи.

– Такие ели ставят для своих детей немцы, – ответил отец. – Вечер с елкой решили устроить в Одессе для Софьи. Граф Потоцкий специально прислал для нее ель из Умани.

– Но ведь раньше у нас таких елок не делали?

– Никогда. Ни у нас. Ни во Франции. Ни в Англии. Ни в Российской Империи.

– Выходит, мы первые?

– Да…

– Пусть же Одесса всегда будет первой! – подхватил кто-то из взрослых, и Володя увидел, что к ним подошел изящный, как статуэтка, градоправитель Ришелье. Его характерный французский нос был горделиво приподнят, брови-дуги сурово сошлись к переносице. Красивое лицо потомка всевластного кардинала Ришелье, занесенного бурей революций и войн в Одесскую гавань, стало решительным.

– Это моя мечта, сделать Одессу первой жемчужиной на берегу Черного моря.

– …и прославить свое имя, – добавил смуглый мужчина, на его расшитом золотом мундире отплясывали огни от свечей. – Не отрицайте. Вот я могу честно сказать. Я хотел бы, чтобы мое имя и имя моего брата Хосе де Рибаса, и дела наши не были забыты. И думаю, каждый истинный государственный муж мечтает о том. – Феликс де Рибас посмотрел на графа Ланжерона.

Самовлюбленный Ланжерон лишь молча кивнул. Судя по лицу, он мечтал о том больше других.

Но Володя давно не слушал взрослый разговор – все его внимание было сосредоточено на чудесных подарках, которыми одаривали маленькую виновницу парадного вечера с елкой. Настоящий клавесин, выписанный графиней Н. из Вены для маленькой дочери. Чудесная синяя птичка в золотой клетке – дар от градоправителя дюка Ришелье. Бонбоньерки и сундучки со сластями, механический кролик, отбивающий лапками дробь на барабане, красноносые полишинели, румяные куклы. И огромная корзина с живыми цветами – их привезла для своей маленькой гостьи хозяйка дворца, графиня Потоцкая. Проехав тысячи верст из Умани по зимним дорогам, цветы были так свежи, словно их сорвали мгновенье назад, и благоухали на всю огромную залу.

Другие дети тоже получили большие перевязанные лентами свертки с подарками, но развернуть их не успели – начались танцы. Заиграл оркестр городского театра под управлением итальянца Замбони. И все, кто был в зале, – и графиня Н., и красавица полька графиня Потоцкая, и французы герцог Ришелье и граф Ланжерон, и гордый испанец, генеральный консул де Рибас, и англичанин комендант Кобле, и другие сановники, и дамы, и господа, и дети, и их няни пошли вокруг елки в хороводе.

Все вдруг смешалось, запах живых цветов и плавящегося парафина, сластей и помаранчей, висевших на зеленых ветвях, огонь свечей и позументов, бриллиантов, эполетов и счастливых детей, впервые в жизни попавших к волшебной девочке на невиданную, небывалую елку.

Хоровод вокруг первой в Империи ели бежал все быстрей. И Володя услышал, как смеется София… Он не перепутал бы ее смех ни с чьим. Она летела в кругу и хохотала от счастья.

И вдруг мальчику привиделось дивное: как от каждого в их хороводе взлетают снопы искр – их мечты и надежды, они летят вверх, к небу, туда, где живут одни золотоволосые ангелы, способные осуществить любое желание… И Володя словно полетел вслед за ними и увидел свой город с ангельской высоты.

Бескрайнее синее море и три желтых холма, старый порт и новый в Карантинной гавани, церкви и похожий на храм дворец Потоцких с шестиколонной галереей, несколько сотен одноэтажных домиков, театр, Городской сад.

Он увидел, как сходит снег, и, соглашаясь с мечтой его матери, маленькие хилые деревья превращаются в огромные акации, те расцветают белым цветом, и запах их цветения поднимается к небу, как облака. А когда белая ароматная белизна развеялась, он увидел с высоты братьев де Рибас, лежащих посреди Одессы валетом, там, где пролегала улица рядом с Городским садом. А может, братья и были улицей? Ибо оба они были огромны, как великаны, и справа, и слева от них стояли крохотные дома. Чуть левее вытянулся через улицу самовлюбленный граф Ланжерон, но этого ему показалось мало, и, привстав, он снял свою шляпу и, бросив в сторону моря, накрыл своим именем часть берега. А на самом почетном месте, на пьедестале стоял статуэткой изящный и гордый потомок кардинала дюк Ришелье, а его незримая мантия изгибом перетекала улицей сквозь город…

А под конец Володя увидел последнюю улочку – по ней в белом платье и атласных туфельках бежала волшебная девочка Софи. В ее синих глазах отражалось море, пушистые светлые волосы были похожи на пену цветущей акации. Она смеялась от счастья. Ее смех, золотистый и светлый, накрыл город, и все-все-все желания всех, кто жил здесь, должны были сбыться…

Володя проснулся дома в своей кроватке и понял, что заснул на балу и даже не помнит, как его отнесли в карету, а оттуда в детскую. На миг ему стало стыдно, ведь он считал себя уже большим мальчиком…

А в следующий миг он забыл обо всем. Возле его кровати стоял распакованный подарок с елки – лаковая лошадка-качалка, рядом на ковре лежала чудесная сабля в серебряных ножнах.

Вскоре волшебная девочка покинула их город. Володя не слышал о ней много лет.

А годы спустя семнадцатилетний Владимир посетил уже другой бал – у своей дальней родственницы в Санкт-Петербурге.

– Видите эту красавицу? – сказал ему друг их семьи, указывая на прелестную светловолосую девушку. – Это та самая Софья…

– Та самая?.. – повторил Владимир, чувствуя, как воспоминания нахлынули черноморской волной.

– Единственная дочь царя Александра Первого и графини Нарышкиной. Все их прочие дети умерли. Все законные дети царя тоже на небе. Естественно, Александр души в ней не чает. Он дает ей приданое почти в полмиллиона и собирается отдать замуж за графа Шувалова… Скоро свадьба.

Весь вечер Владимир наблюдал за светловолосой красавицей, оказавшейся самой завидной невестой Империи, и, улучив момент, подошел к ней:

– Вы не помните меня? Я ваш старый друг из Одессы. Тот, кто уронил вашу первую елку…

– Владимир! – она вспомнила его сразу. Ее лицо с синими морскими глазами было таким же серьезным, как тогда, а кожа такой же белой, почти прозрачной. – Конечно же я помню вас. Вы достали для меня ангела с неба!

– Всего лишь с макушки дерева…

– А вы знаете, что он до сих пор у меня? – оживилась Софи. – Долгие годы он был моей любимой игрушкой. Вы непременно должны проведать его. Приезжайте ко мне на дачу по Петергофской дороге…

Две недели спустя в оговоренное время Владимир приехал с визитом к единственной дочери царя. Его попросили подождать.

– Не меньше часа, – предупредила строгая дама, – у Софьи примерка.

Но девушка выбежала к нему всего минуту спустя. В руках у нее была старая потертая кукла золотоволосого ангела.

– Вот он! Узнаете?..

Владимир остолбенел, как тогда, много лет назад – на Софи было подвенечное платье и алмазный венец, в них она сама походила на ангела и выглядела совершенно волшебно.

– Почему вы так смотрите на меня? – спросила Софи.

– Я вспомнил, что в детстве называл вас «волшебная девочка». А теперь вы стали волшебной девушкой… волшебно прекрасной! – сказал он.

– А почему вы звали меня так тогда? – сменила она тему беседы.

– Я решил, что когда вы смеетесь, сбываются все желания. А может, так и было? Ведь на вашем вечере с елкой мне подарили лошадь и саблю, о которых я так мечтал.

– Ничего удивительного. Вы же произнесли свое желание вслух. Вы не помните? – она улыбалась ему. – Хоть, возможно, вы правы. Возможно если бы я смеялась почаще, моя жизнь была бы счастливей и больше моих желаний сбылось бы…

– Разве вы несчастливы? Вы выходите замуж, – смутился он.

– Не по своей воле, по воле отца… – Софи с упреком посмотрела на золотоволосого ангела.

Владимир невольно перевел взор на украшавший стену портрет Александра Первого. И вдруг понял, что ангел с елки и правда поразительно похож на царя, у императора были редкие золотистые волосы, окутывавшие его голову, словно ангельский нимб, и развевающийся, как серебристые крылья, плащ победителя Наполеона.

– В детстве я считала, что мой отец – великий путешественник. Ведь он всегда был в отъезде, – продолжала она.

– А еще вы говорили, что тоже станете путешественницей. Вам довелось увидеть весь мир?

– Всего один раз, – она снова улыбнулась, но как-то грустно. – Целый мир на одной улице. Там, в Одессе. Десятки людей, говорящих на разных языках. Сладости, которые растут на дереве… К несчастью, здоровье не позволило мне отправится дальше. Но я благодарна вашему городу…

– И город наш благодарен вам. Думаю, благодаря вам царь полюбил Одессу и одарил ее многими милостями.

– Выходит, я оказалась не хуже трех тысяч апельсинов? – развеселилась Софи.

– А еще в детстве вы говорили, что выйдете замуж только за ангела… – напомнил Владимир.

– За ангела? – Шестнадцатилетняя красавица покачала кудрявой головой. – Я бы хотела, чтоб это было так, мой милый друг детства. Ведь я никого не люблю. Кукольный ангел – единственный, кому я успела отдать свое сердце… Вы говорите, если я засмеюсь, мое желание сбудется?

Она захохотала, но внезапно закашлялась. Кашель все не проходил. Встречу пришлось завершить.

Весь вечер он думал о волшебной девушке: не было прекрасней ее, не было чище, такой и впрямь подходит лишь ангел! В ту ночь она приснилась ему в белом подвенечном платье и алмазном венце, шествующая по ветвям огромной сверкающей ели, – разноцветные витые парафиновые свечи освещали ее путь, как фонари, макушка рождественского дерева уходила прямо в небо. Она бежала вверх…

«Останьтесь, я люблю вас! – хотел крикнуть Владимир. – Вы не должны вступать в этот брак – ваш отец любит вас, он позволит нам обвенчаться…»

Но она не слушала, смеясь, она уносилась туда, где ждал ее кто-то серебрянокрылый, золотоволосый – самый прекрасный в мире небесный жених.

Утром следующего дня он узнал, что Софья умерла этой ночью во сне от легочного приступа – ровно за неделю до своей свадьбы.

Через год скончался ее безутешный отец. Его трон занял брат царя, жена которого – царица Александра – устроила в 1818 году в Москве первую официальную елку.

Но самая первая ель зажглась у нас, в Одессе, еще в 1814 году. И у всех, кто был на том самом первом парадном вечере с елкой, сбылись все мечты и желания. Одесса стала первой жемчужиной Черного моря, «цветущим в акациях» городом-садом. И улицы – Дерибасовская и Ришельевская – существуют там до сих пор. Получил свою улицу и комендант Кобле, и граф Лонжерон, давший свое имя и целому приморскому мысу.

А там, где стоит похожий на храм дворец Потоцких, сбегает к морю улица Софиевская.

И если, проходя по ней, вы внезапно услышите детский смех – знайте, ваше заветное желание тоже обязательно сбудется.

Сказка про санницу

Моей крестной дочери Маше посвящается.

Жила-была в одном дальнем селе девушка по имени Мария. Лет ей было немало – целых семнадцать. В этом возрасте ее старшая сестра Наталья уже вышла замуж и родила свою первую дочь – малышку Катерину.

Мария стала ее крестной матерью, хоть старые бабки и шептались, мол, не к добру это. Негоже девушке девочку первой крестить – малютка всю судьбу ее, все счастье отнимет. Да и вообще, с тех пор Марии сулили плохое, говорили, что несчастливая ей, видимо, выпала доля – вроде всем она хороша: и красивая, и работящая, и приданое есть, – а женихов нет и нет.

Потому-то в том году больше всего Мария ждала не Рождества, не Пасхи, а иного праздника – дня Святой Катерины Женодавицы, покровительницы девичьих судеб и счастливого брака. Ждала с надеждой и страхом, особенно после того, как подруга поведала ей страшное гадание: та девушка, которая хочет свое будущее точно узнать, должна ночью, в канун дня Катерины, пойти одна к дому колдуна и сказать: «Доля, доля моя, иди ко мне!», а потом постоять под окнами да послушать.

«Если ничего не услышишь, – сказала подруга, – значит, оглохла доля, не слышит твоего зова. Можешь хоть сейчас собираться и идти в монастырь, все равно женского счастья не будет. А вот если услышишь чего… Врут все старухи, ждет тебя доля твоя!».

Дом, о котором шла речь, стоял на краю села уж давно заброшенный и нежилой. Самого колдуна Мария никогда не видала, – лишь слыхала, что жил там когда-то старый ведьмак, творил страшные вещи и водил дружбу с самим Нечистым – Сатаной Сатановичем.

Боязно Марии было ужасно. Но перед праздником святой Женодавицы, как стемнело, она накинула тулупчик, повязала платок и пошла за околицу. Пока шла по селу, было не очень страшно. Она видела, как парни шли в церковь помолиться, чтоб святая Катерина послала им завтра не сварливую и не злую жену. Во многих дворах готовили сани – до дня Святой на санях никогда не катались, а в этот день завсегда начинался и санный извоз, и праздничные катания, недаром Женодавицу величали еще Катериной-санницей.

Мария знала, что все молодые девушки их села соберутся сегодня вместе гадать и зазывать к себе счастливую судьбину. Одной ей поздно звать – пора самой идти на встречу с судьбой.

Едва она миновала село – стало черным-черно и страшным-страшно, словно в пекле. Сердце застучало так сильно, что казалось, от одного неверного шага выпорхнет и улетит прочь из груди, как испуганная птица. Потому Мария положила руку на грудь – придерживала, чтоб не упорхнуло. Старый дом колдуна окружал густой сад, обнесенный изломанным деревянным забором. Мария миновала его без труда и пошла по хрустящему снегу – как вдруг бедное сердце заколотилось еще сильней, забилось в отчаянии, будто птица о клетку… В окне старого дома горел свет.

«Разбойники! – поняла Мария, – Кто же еще там может быть? Хоронятся вдалеке от добрых людей и хоронят там свою добычу»

Она совсем уж собралась сбежать, да не смогла – страх приковал к земле ее ноги. Так и стояла как вкопанная и смотрела в окно. Странное дело – огонь там был не желтым, а синим. Как такое возможно? До дома оставалось всего пару шагов, и любопытство пересилило страх. Помедлив, Мария решилась – стараясь ступать неслышно, подкралась поближе, произнесла приговор и прислушалась.

Тут-то бедняжку и накрыл самый страшный Страх Страхович.

– Когда завтра все парни и девки на горку пойдут на санках кататься, а мужики и бабы, старики да старухи отправятся на них поглазеть – тогда-то мы из люльки ее и украдем, – сказал хриплый мужской голос.

Сердце-птица в груди Марии замерло, словно в мгновение лишилось сил и чувств, тело под тулупом окутал ледяной белый морок.

– А зачем нам красть Катерину? – спросил второй голос, визгливый, точно плохая пила.

А девушке показалось, что у нее нет больше сердца. Село их было совсем небольшим, все младенцы в люльках известны наперечет. И среди них была только одна Катерина – дочь ее сестры Натальи и ее крестная дочь!

– А затем, что больно счастливая девочке выпала доля, – ответил первый со злобой. – Вырастет – красавицей станет. Да такой удачливой, что выйдет замуж за самого князя. Да такой доброй, что наполнит добром и мужнино сердце. И станет добрым и счастливым весь их край… А мне это хуже адовой муки!

– Не станет, – мерзко прохихикал второй. – Кто ж помешает вам? Разве что ее ангел-хранитель.

– Если ангел помешает, так тому и быть, – отрезал первый. – Но если человек на моем пути станет – погибнет он страшною смертью.

Тут Мария поняла, что, утратив сердце, она утратила страх – пусто стало внутри. И, воспользовавшись мгновеньем бесстрашия, девушка встала на цыпочки и заглянула в окно. Черную, затянутую паутиной комнату в доме колдуна освещал синий свет – только лился он не от свечи иль лампады, а из глаз высокого мужчины с темным лицом. Из головы его поднимались два острых рога, рожки поменьше были и у второго. И Мария поняла, что по воле своей несчастливой судьбы подслушала разговор черта и самого Сатаны Сатановича.

Тихо-тихо, будто не сердце, а ноги ее обратились в птиц и научились парить над землей, девушка отошла от окна, проскользнула сквозь сад и помчалась домой. Про свою злосчастную девичью долю-судьбу забыла напрочь, всю ночь Мария не могла сомкнуть глаз, думая, как уберечь крестницу, маленькую Катю. Отговорить сестру на горку идти, попросить ее дома остаться? Да кто ж согласится пропустить праздничные катания?

Такая уж была в их селе традиция. Катеринин день пришел – катанье привел. В день Женодавицы, дававшей женщинам счастье, все незамужние девушки съезжали на санках с высокой горы. А внизу, у подножья, собирались все парни их селения. К кому твои санки съедут – тот и твой суженый. Не зря накануне все девки гадали да выспрашивали у бабок старинные заговоры, чтоб заговорить свои саночки на определенное, заветное имя. Еще по следу полозьев старики предсказывали девкам судьбу. Одно дело, если след будет прямой, другое – коли извилистый, петлями, а если не дай бог с санок упадешь – совсем дело плохо.

Утром, чуть свет, Мария все же побежала к сестре, стала просить ее:

– Давай никуда не пойдем, вместе дома останемся, все равно мне счастье уже не судилось.

– Ты что?! – замахала руками сестрица. – Вот увидишь, твой саночный след будет ровней, чем стрела, а съедешь ты прямо в объятия лучшего парня… Ивана, сына кузнеца. Или Павла, сына головы. Так и будет, поверь! Чушь наши бабки болтают, ты ж самая красивая девка во всем селе!

– А кто ж с Катей останется, если вы с мужем на горку пойдете?

– Да никто, – отмахнулась сестра. – Она крепко спит, и проснуться не успеет, как мы вернемся. Идем, слушать ничего не хочу.

Так всегда и было, старшая сестра ее никогда не слушала, считала маленькой и глупой. Хотела Мария ей про дом колдуна рассказать да про разговор Нечистого с чертом, да знала, Наталья все равно не поверит, только на смех подымет или решит, что она просто с ума сошла.

Пришлось на хитрость идти.

– Ладно, уговорила, пойдем на горку, – сказала Мария, – только вначале домой загляну, принаряжусь как следует. Вдруг и правда в объятия Павла заеду. А ты иди, там, на горке и встретимся.

Выбежала Мария из дома, спряталась за сарай, подождала, пока Наталья уйдет, и вернулась к ней в дом.

В одном сестрица была права – ее крестница, двухлетняя Катерина, всегда спала крепко. А если б и проснулась, то не заплакала бы. Свет не знал такого спокойного, тихого ребенка – никто не видел ее слез, с первых своих дней она дарила миру одни улыбки. Видно, и правда добрая выпала девчушке судьба.

Схватила Мария спящую крестницу на руки, завернула в платки и тряпки, прижала к себе, заскочила за санками и помчалась на горку. За все время малышка не издала ни звука – мирно посапывала у нее на груди.

– А что это у тебя такое в руках? – стали спрашивать другие девки у горки.

– Куколка… на счастье сделала, – отвечала Мария.

– Кукла тебе не поможет, – засмеялась надменная красавица Татьяна, вот ей-то все бабки-ведухи сулили: она непременно выйдет замуж за Павла.

Забрались девушки на гору, выстроили санки в ряд. Стали ждать, пока солнце в зенит войдет, – в этот миг, по традиции, и нужно съезжать. Парни внизу стояли, руками им махали, а все односельчане, молодые и старые, неподалеку от них собрались: ждали, притопывали, согреваясь, к приметам приглядывались:

– Ясная погода на Катерину – это к морозной зиме.

– А снегу-то выпало… Хорошо Катерина прикатала.

Посмотрела Мария на селян и впервые со вчерашнего дня вспомнила, что у нее есть сердце – оно очнулось и задрожало от страха. Среди знакомых лиц девушка увидела двух незнакомцев, по виду заезжих господ – один высокий, в цилиндре, скрывающем длинные острые рога, второй чуть поменьше – в котелке.

– Кто это? – еле слышно спросила она подругу.

– К трактирщику нашему гости приехали, по делам, вроде. А кто такие – не знаю…

Вдруг высокий в цилиндре поднял глаза, взглянул прямо на Марию – взгляд обжег девичью кожу ледяным синим огнем. Она поняла: Сатана Сатанович уж знает, что за «куколка» у нее на груди… Наверняка они с чертом успели побывать в доме сестры и найти там только опустевшую люльку.

Глаза Сатаны снова сверкнули огнем – огни удлинились, превратились в лучи, лучи потянулись к Марии, коснулись ее санок.

«Все! – поняла бедная девушка. – Он погубит Катю, а заодно и меня. Он же пообещал сгубить всякого, кто встанет у него на дороге!».

– Поехали! – раздался возглас.

Чьи-то руки толкнули сзади санки Марии, и прежде чем девушка успела сделать хоть что-то, они покатились с горы.

Ой, саночки, бегите в поле вволю,

Покажите мне счастье, девичью долю!

Ну а если, не дай бог, случится беда –

Катерина Святая поможет всегда, –

вспомнила она в последний миг древний приговор: когда-то его произносили и ее бабка, и мать, и старшая сестра Наталья. Одной рукой Мария крепко схватилась за санки, другой покрепче обхватила свою крестницу. Девочка проснулась и засмеялась от счастья – ей очень понравилось новое развлечение. А вот Марии стало совсем не до смеха. Другие девицы полетели вниз – навстречу парням. А отмеченные взглядом Нечистого санки внезапно свернули с горы и помчались туда, где под слоем льда сверкало огромное озеро. Они неслись все быстрей и быстрей, точно их гнала неведомая сила. Односельчане в ужасе ахнули: все знали, что лед на озере еще слишком тонок. Мария попыталась спрыгнуть с санок, но не смогла – словно чьи-то руки прижали ее к сиденью.

Малышка Катя все смеялась. Глаза ее крестной матери наполнились слезами – озеро приближалось. Мария быстро поцеловала любимую крестницу в макушку и закрыла глаза, ожидая неминуемой гибели.

– И впрямь несчастливая выпала девушке доля, – горько сказал кто-то из односельчан.

– Пропала девка… – ответил другой, да не договорил.

Все одновременно приоткрыли рты, увидав невиданное и невозможное: сани Марии взлетели над озером и сами собой перенеслись на иной, далекий берег.

Вот только Мария этого не знала. Она провалилась во тьму, тьму сменил яркий свет, и она узрела, что их сани стоят на левой ладони Святой Катерины.

Прекрасная, как заря, огромная, как Оранта в их церкви, женщина в сверкающей золотой короне смотрела на саночниц с доброй улыбкой. В ее правой руке был огромный сверкающий меч. А внизу – у ее ног – стояли черт и Сатана Сатанович.

– Они мои! – гневно сказал Нечистый.

– Твои? – спросила святая Катерина голосом гневным, как молния. – Видел ли ты, чтоб путь санок, слетевших с горы, завершился счастливее? Отныне их обеих ждет наилучшая судьба. Их доля уже прописана мной на белом снегу. И не тебе, Нечистый, спорить со мной. Катерина не переписывает девичью долю!

– Что же, на этот раз твоя взяла… – недовольно прорычал Сатана и исчез вместе со своим чертом.

А святая Катерина посмотрела на замершую от страха бедную девушку и вновь улыбнулась:

– Повезло тебе, Мария, невеселой была доля твоя – безмужняя, бездетная. Ждали тебя впереди только горести да печали. Но, пожелав спасти любимую крестницу, ты села в саночки вместе с ней – и изменила свою судьбу. Девчушка была слишком удачлива, чтобы погибнуть. А ты была с ней… и как я уже говорила, я не переписываю девичьих судеб на белом снегу.

Так закончилась эта история.

Мария очнулась на дальнем берегу, вскочила с саночек, побежала со всех ног в село и положила крестницу обратно в люльку. Так никто никогда и не узнал, что малышка была вместе с ней в страшный миг – все решили, что удачу ей принесла тряпичная кукла. С тех пор так и повелось: садясь в санки на праздник Святой Катерины, девушки брали с собой самодельную ляльку на счастье. Или садили куколку в сани вместо себя и спускали с горы. Так и прозвали такую куколку – санница.

В следующем году Мария вышла замуж за Павла. А когда ее маленькая крестница Катя подросла, она, как и предсказывали, стала женой самого князя, и на долгие годы их край сделался счастливым и богатым.

То было давно. Может, столетье назад, может, больше. Но и спустя много лет, с началом зимы, 7 декабря, в день Святой Катерины[2], многие, по-прежнему делали обрядовых куколок-санниц и гадали с их помощью, а крестные родители непременно дарили их на счастье своим крестникам вместе с нарядными санками.

И кто знает, быть может, именно поэтому елочная игрушка санница появилась одной из первых? И с тех пор всегда приносит счастье в ваш дом!

Владимир Одоевский. Сказки

Насмешка мертвеца

Ревела осенняя буря; река рвалась из берегов; по широким улицам качалися фонари; от них тянулись и шевелились длинные тени; казалось, то подымались с земли, то опускались темные кровли, барельефы, окна. В городе еще все было в движении; прохожие толпились по тротуарам; запоздавшие красавицы, как будто от бури, то закрывали, то открывали свои личики, то оборачивались, то останавливались; толпа молодежи их преследовала и, смеясь, благодарила ветер за его невежливость; степенные люди осуждали то тех, то других и продолжали путь свой, жалея, что им самим уже поздно за то же приняться; колеса то быстро, то лениво стучали о мостовую; звук уличных рылей носился по воздуху; и из всех этих разнообразных, отдельных движений составлялось одно общее, которым дышало, жило это странное чудовище, складенное из груды [людей и] камней, которое называют многолюдным городом. Одно небо было чисто, грозно, неподвижно – и тщетно ожидало взора, который бы поднялся к нему.

Вот с моста, вздутого прибывшей волною, вихрем скатилась пышная, щегольская карета, во всем похожая на другие, но в которой было нечто такое, почему прохожие останавливаются, говорят друг другу; «Это, верно, молодые!» – и с глупою радостью долго провожают карету глазами.

В карете сидела молодая женщина; блестящая перевязка струилась между ее черными локонами и перевивалась с нераспустившимися розами; голубой бархатный плащ сжимал широкую блонду[3], которая, вырываясь из своей темницы, волновалась над лицом красавицы, как те воздушные занавески, которыми живописцы оттеняют портреты своих прелестниц.

Подле нее сидел человек средних лет, с одним из тех лиц, которые не поражают вас ни телесным безобразием, ни душевной красотою; которые не привлекают вас и не отталкивают. Вас бы не оскорбило встретиться с этим человеком в гостиной; но вы двадцать раз прошли бы мимо, не заметив его, но вы не сказали б ему ни одного сердечного слова, но при нем бы вы побоялись того чувства, которое невольно вырывается из бездны душевной и терзает вас, пока вы не дадите ему тела и образа. Словом, в минуту сильной умственной деятельности вам было бы неловко, беспокойно с этим человеком; в минуту вдохновения – вы бы выкинули его за окошко.

Испуганная валами разъяренной реки, грозным завыванием ветра, красавица невольно то выглядывала в окошко, то робко прижималась к своему товарищу; товарищ утешал ее теми пошлыми словами, которые издавно изобрело холодное малодушие, которые произносятся без уверенности и принимаются без убеждения. Между тем карета быстро приближалась к ярко освещенному дому, где в окнах мелькали тени под веселый ритм бальной музыки.

Вдруг карета остановилась: раздалось протяжное пение; улица осветилась багровым пламенем; несколько человек с факелами; за ними гроб медленно двигался через улицу. Красавица выглянула; сильный порыв ветра отогнул оледенелый покров с мертвеца, и ей показалось, что мертвец приподнял посинелое лицо и посмотрел на нее с той неподвижной улыбкой, которою мертвые насмехаются над живыми. Красавица ахнула и, в беспамятстве, прижалась ко внутренней стенке кареты.

Красавица некогда видала этого молодого человека. Видала! она знала его, знала все изгибы души его, понимала каждое трепетание его сердца, каждое недоговоренное слово, каждую незаметную черту на лице его; она знала, понимала все это, но на ту пору одно из тех людских мнений, которое люди называют вечным, необходимым основанием семейственного счастия и которому приносят в жертву и гений, и добродетель, и сострадание, и здравый смысл, все это на несколько месяцев, – одно из таких мнений поставляло непреоборимую преграду между красавицею и молодым человеком. И красавица покорилась. Покорилась не чувству, – нет, она затоптала святую искру, которая было затеплилась в душе ее, и, падши, поклонилась тому демону, который раздает счастье и славу мира; и демон похвалил ее повиновение, дал ей «хорошую партию» и назвал ее расчетливость – добродетелью, ее подобострастие – благоразумием, ее оптический обман – влечением сердца; и красавица едва не гордилась его похвалою.

Но в любви юноши соединялось все святое и прекрасное человека; ее роскошным огнем жила жизнь его, как блестящий, благоухающий алоэс под опалою солнца; юноше были родными те минуты, когда над мыслию проходит дыхание бурно; те минуты, в которые живут века; когда ангелы присутствуют таинству души человеческой и таинственные зародыши будущих поколений со страхом внимают решению судьбы своей.

Да! много будущего было в этой мысли, в этом чувстве. Но им ли оковать ленивое сердце светской красавицы, беспрерывно охлаждаемое расчетами приличий? Им ли пленить ум, беспрестанно сводимый с толку теми судьями общего мнения, которые постигли искусство судить о других по себе, о чувстве по расчету, о мысли по тому, что им случилось видеть на свете, о поэзии по чистой прибыли, о вере по политике, о будущем по прошедшему?

И все было презрено; и бескорыстная любовь юноши, и силы, которые она оживляла… Красавица назвала свою любовь порывом воображения, мучительное терзание юноши – преходящею болезнью ума, мольбу его взоров – модною поэтическою причудою. Все было презрено, все было забыто. Красавица провела его через все мытарства оскорбленной любви, оскорбленной надежды, оскорбленного самолюбия…

Что я рассказал долгими речами, то в одно мгновение пролетело через сердце красавицы при виде мертвого: ужасною показалась ей смерть юноши, – не смерть тела, нет! черты искаженного лица рассказывали страшную повесть о другой смерти. Кто знает, что сталось с юношей, когда, сжатые холодом страдания, порвались струны на гармоническом орудии души его; когда изнемог он, замученный недоговоренною жизнию; когда истощилась душа на тщетное борение и, униженная, но не убежденная, с хохотом отвергла даже сомнение, – последнюю, святую искру души – умирающей. Может быть, она вызвала из ада все изобретения разврата; может быть, постигла сладость коварства, негу мщения, выгоды явной, бесстыдной подлости; может быть, сильный юноша, распаливши сердце свое молитвою, проклял все доброе в жизни! Может быть, вся та деятельность, которая была предназначена на святой подвиг жизни, углубилась в науку порока, исчерпала ее мудрость с тою же силой, с которою она некогда исчерпала бы науку добра; может быть, та деятельность, которая должна была помирить гордость познания с смирением веры, слила горькое, удушающее раскаяние с самою минутою преступления…

Карета остановилась. Бледная, трепещущая красавица едва могла идти по мраморным ступеням, хотя насмешки мужа и возбуждали ее ослабевшие силы. – Вот она вошла; она танцует; но кровь поднимается в ее голову; деревянная рука, которая увлекает ее за танцующими, напоминает ей ту пламенную руку, которая судорожно сжималась, прикасаясь до ее руки; бессмысленный грохот бальной музыки отзывается ей той мольбою, которая вырывалась из души страстного юноши.

Между толпами бродят разные лица; под веселый напев контрданса свиваются и развиваются тысячи интриг и сетей; толпы подобострастных аэролитов вертятся вокруг однодневной кометы; предатель униженно кланяется своей жертве; здесь послышалось незначущее слово, привязанное к глубокому, долголетнему плану; там улыбка презрения скатилась с великолепного лица и оледенила какой-то умоляющий взор; здесь тихо ползут темные грехи и торжественная подлость гордо носит на себе печать отвержения…

Но послышался шум… вот красавица обернулась, видит – иные шепчут между собою… иные быстро побежали из комнаты и трепещущие возвратились… Со всех сторон раздается крик: «Вода! вода!»; все бросились к дверям: но уже поздно! Вода захлестнула весь нижний этаж. В другом конце залы еще играет музыка; там еще танцуют, там еще говорят о будущем, там еще думают о вчера сделанной подлости, о той, которую надобно сделать завтра; там еще есть люди, которые ни о чем не думают. Но вскоре всюду достигла страшная весть, музыка прервалась, все смешалось.

Отчего ж побледнели все эти лица? Отчего стиснулись зубы у этого ловкого, красноречивого ритора? Отчего так залепетал язык у этого угрюмого героя? Отчего так забегала эта важная дама, [эта блонда пополам с грязью]? О чем спрашивает этот великолепный муж, для которого и лишний взгляд казался оскорблением?.. Как, милостивые государи, так есть на свете нечто, кроме ваших ежедневных интриг, происков, расчетов? Неправда! пустое! все пройдет! опять наступит завтрашний день! опять можно будет продолжать начатое! свергнуть своего противника, обмануть своего друга, доползти до нового места! Послушайте: вот, некоторые смельчаки, которые больше других не думали ни о жизни, ни о смерти, уверяют, что опасность не велика и что вода сейчас начнет убавляться: они смеются, шутят, предлагают продолжать танцы, карточную игру; они радуются случаю остаться вместе до завтрашней ночи; вы в продолжение этого времени не потерпите ни малейшего неудовольствия.

Смотрите: в той комнате приготовлены столы, роскошные вина кипят в хрустальных сосудах, все произведения природы сжаты для вас на золотых блюдах; нет дела, что вокруг вас раздаются стоны погибающих; вы люди мудрые, вы приучили свое сердце не увлекаться этими слабодушными движениями. Но вы не слушаете, но вы трепещете, холодный пот обдает вас, вам страшно. И подлинно: вода все растет и растет; вы отворяете окошко, зовете о помощи: вам отвечает свист бури, и белесоватые волны, как разъяренные тигры, кидаются в светлые окна. Да! в самом деле, ужасно. Еще минута, и взмокнут эти роскошные, дымчатые одежды ваших женщин! Еще минута, и то, что так отрадно отличало вас от толпы, только прибавит к вашей тяжести и повлечет вас на холодное дно. Страшно! страшно! Где же всемощные средства науки, смеющейся над усилиями природы?.. Милостивые государи, наука замерла под вашим дыханием. [Где же великодушные люди, готовые на жертву для спасения ближнего? Милостивые государи, – вы втоптали их в землю, им уже не приподняться.] Где же сила любви, двигающей горы? Милостивые государи, вы задушили ее в ваших объятиях. Что же остается вам?.. Смерть, смерть, смерть ужасная! медленная! Но ободритесь: что ж такое смерть? Вы люди дельные, благоразумные; правда – вы презрели голубиную целость, зато постигли змеиную мудрость; неужели то, о чем посреди тонких, сметливых рассуждений ваших вы никогда и не помышляли, может быть делом столь важным? Призовите на помощь свою прозорливость, испытайте над смертию ваши обыкновенные средства: испытайте, нельзя ли обмануть ее льстивою речью? нельзя ли подкупить ее? наконец, нельзя ли оклеветать? не поймет ли она вашего многозначительного неумолимого взгляда?.. Но все тщетно! Вот уже колеблются стены, рухнуло окошко, рухнуло другое, вода хлынула в них, наполнила зал; вот в проломе явилось что-то огромное, черное… Не средство ли к спасению? Нет, черный гроб внесло в зал, – мертвый пришел посетить живых и пригласить их на свое пиршество! Свечи затрещали и погасли, волны хлещут по паркету, все поднимают и опрокидывают, что ни встретится; картины, зеркала, вазы с цветами, – все смешалось, все трещит, все валится; иногда из-под хлеста волн вынырнет испуганное лицо, раздастся пронзительный крик, и оба исчезнут в пучине; лишь поверху носится открытый гроб, то бьется об драгоценные остатки уцелевшей статуи, то снова отпрянет на средину зала…

Тщетно красавица просит о помощи, зовет мужа – она чувствует, как облипло на ней платье, как отяжелело, как тянет ее в глубину… Вдруг с треском рухнулись стены, раздался потолок, – и гроб, и все бывшее в зале волны вынесли в необозримое море… Все замолкло; лишь ревет ветер, гонит мелкие дымчатые облака перед луною, и ее свет по временам как будто синею молниею освещает грозное небо и неумолимую пучину. Открытый гроб мчится по ней; за ним волны влекут красавицу. Они одни посредине бунтующей стихии: она и мертвец, мертвец и она; нет помощи, нет спасения! Ее члены закостенели, зубы стиснулись, истощились силы; в беспамятстве она ухватилась за окраину гроба, – гроб нагибается, голова мертвеца прикасается до головы красавицы, холодные капли с лица его падают на ее лицо, в остолбенелых глазах его упрек и насмешка. Пораженная его взором, она то оставляет гроб, то снова, мучась невольною любовью к жизни, хватается за него, – и снова гроб нагибается и лицо мертвеца висит над ее лицом, – и снова дождит на него холодными каплями, – и, не отворяя уст, мертвец хохочет: «Здравствуй, Лиза! благоразумная Лиза!..» – и непреоборимая сила влечет на дно красавицу. Она чувствует: соленая вода омывает язык ее, с свистом наливается в уши, бухнет мозг в ее голове, слепнут глаза; а мертвец все тянется над нею, и слышится хохот: «Здравствуй, Лиза! благоразумная Лиза!..»…

Когда Лиза очнулась, она лежала на своей постели; солнечные лучи золотили зеленую занавеску; в длинных креслах муж, сердито зевая, разговаривал с доктором.

– Изволите видеть, – говорил доктор, – это очень ясно: всякое сильное движение души, происходящее от гнева, от болезни, [от испуга,] от горестного воспоминания, всякое такое движение действует непосредственно на сердце; сердце в свою очередь действует на мозговые нервы, которые, соединясь с наружными чувствами, нарушают их гармонию; тогда человек приходит в какое-то полусонное состояние и видит особенный мир, в котором одна половина предметов принадлежит к действительному миру, а другая половина к миру, находящемуся внутри человека…

Муж давно уже его не слушал. В то время на подъезде встретились два человека.

– Ну, что княгиня? – спросил один другого.

– Да ничего! дамские причуды! Только что испортила наш бал своим обмороком. Я уверен, что это было не что иное, как притворство… хотелось обратить внимание.

– Ах, не брани ее! – возразил первый. – Бедненькая! я чай, и без того ей досталось от мужа. Впрочем, и всякому будет досадно: он отроду не бывал еще в таком ударе; представь себе, он десять раз сряду замаскировал короля, в четверть часа выиграл пять тысяч, и если бы не…

Разговаривающие удалились.

С год спустя после этого обморока, на бале у Б***, человек пожилых лет говорил одной даме: – Ах, как я рад, что встретился с вами! у меня есть до вас просьба, княгиня. Вы будете завтра вечером дома?..

– На что вам это?

– Меня просят вам представить одного, как говорят, очень замечательного молодого человека…

– Ах, бога ради, – возразила дама с негодованием, – избавьте меня от этих замечательных молодых людей с их мечтами, чувствами, мыслями! Говоря с ними, надобно еще думать о том, что говоришь, а [думать] для меня и скучно и беспокойно. Я уж об этом объявила всем моим знакомым. Приводите ко мне таких, которые без претензий, которые прекрасно говорят [о сплетнях,] о бале, [о рауте] и только; я им буду очень рада, и для них мои двери всегда отворены…

Я долгом считаю заметить, что эта дама была княгиня, а говоривший с нею мужчина – муж ее…

* * *

Оскорбленный, измученный юноша вырвался из светского вихря и думал забыть свое страдание в прежних трудах своих, в прежних цифрах, но сердце его, раздраженное чувством любви, уже не было согласно с его рассудком; оно не могло и победить его, ибо инстинкт сердца едва начинал развиваться; мало-помалу юноша разуверился во всем, даже в бытии науки, даже в совершенствовании человечества; но логический, положительный ум действовал со всею силою и облекал собственные страдания юноши в формы силлогизмов, и все то, что прежде казалось ему легко преодолимою трудностию, явилось в виде страшного, всепожирающего диалектического сомнения. Чтобы поразить это чудовище, нужно было нечто другое, кроме выкладок; он вполне ощутил все их бессилие, но, привыкший к сему орудию, не знал другого. С этой минуты, кажется, началось расстройство ума его; болезнь оскорбленной любви слилась с болезнию неудовлетворенного разума, и это страшное состояние организма излилось на бумагу в виде чудовищного создания, которому он сам дал название «Последнего самоубийства». Это вместе и горькая насмешка над нелепыми выкладками английского экономиста, и вместе образ страшного состояния души, привыкшей почитать веру делом, необходимым лишь в политическом отношении. Вы не соблазнитесь некоторыми резкими выражениями бедного страдальца, но пожалеете о нем; его чудовищное создание может служить примером, до чего могут довести простые опытные знания, не согретые верою в провидение и в совершенствование человека; как растлеваются все силы ума, когда инстинкт сердца оставлен в забытьи и не орошается живительною росою откровения; как мало даже одной любви к человечеству, когда эта любовь не истекает из горнего источника! Это сочинение есть не иное что, как развитие одной главы из Мальтуса, но развитие откровенное, не прикрытое хитростями диалектики, которые Мальтус употреблял как предохранительное орудие против человечества, им оскорбленного.

Пестрые сказки

Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту[4]

«Как, сударыня! вы уже хотите оставить нас? С позволения вашего попровожу вас». – «Нет, не хочу, чтоб такой учтивый господин потрудился для меня». – «Изволите шутить, сударыня».

Manuel pour la conversation par madame de Jenlis, p. 375[5]

Русское отделение

Однажды в Петербурге было солнце; по Невскому проспекту шла целая толпа девушек; их было одиннадцать, ни больше ни меньше, и одна другой лучше; да три маменьки, про которых, к несчастию, нельзя было сказать того же. Хорошенькие головки вертелись, ножки топали о гладкий гранит, но им всем было очень скучно: они уж друг друга пересмотрели, давно друг с другом обо всем переговорили, давно друг друга пересмеяли и смертельно друг другу надоели; но все-таки держались рука за руку и, не отставая друг от дружки, шли монастырь монастырем; таков уже у нас обычай: девушка умрет от скуки, а не даст своей руки мужчине, если он не имеет счастия быть ей братом, дядюшкой или еще более завидного счастия – восьмидесяти лет от роду; ибо «что скажут маменьки?». Уж эти мне маменьки! когда-нибудь доберусь я до них! я выведу на свежую воду их старинные проказы! я разберу их устав благочиния, я докажу им, что он не природой написан, не умом скреплен! Мешаются не в свое дело, а наши девушки скучают-скучают, вянут-вянут, пока не сделаются сами похожи на маменек, а маменькам то и по сердцу! Погодите! я вас!

Как бы то ни было, а наша толпа летела по проспекту и часто набегала на прохожих, которые останавливались, чтобы посмотреть на красавиц; но подходить к ним никто не подходил – да и как подойти? Спереди маменька, сзади маменька, в середине маменька – страшно!

Вот на Невском проспекте новоприезжий искусник выставил блестящую вывеску: сквозь окошки светятся парообразные дымки, сыплются радужные цветы, золотистый атлас льется водопадом по бархату, и хорошенькие куколки, в пух разряженные, под хрустальными колпаками кивают головками. Вдруг наша первая пара остановилась, поворотилась и прыг на чугунные ступеньки; за ней другая, потом третья, и, наконец, вся лавка наполнилась красавицами. Долго они разбирали, любовались – да и было чем: хозяин такой быстрый, с синими очками, в модном фраке, с большими бакенбардами, затянут, перетянут, чуть не ломается; он и говорит и продает, хвалит и бранит, и деньги берет и отмеривает; беспрестанно он расстилает и расставляет перед моими красавицами: то газ из паутины с насыпью бабочкиных крылышек; то часы, которые укладывались на булавочной головке; то лорнет из мушиных глаз, в который в одно мгновение можно было видеть все, что кругом делается; то блонду, которая таяла от прикосновения; то башмаки, сделанные из стрекозиной лапки; то перья, сплетенные из пчелиной шерстки; то, увы! румяна, которые от духу налетали на щечку. Наши красавицы целый бы век остались в этой лавке, если бы не маменьки! Маменьки догадались, махнули чепчиками, поворотили налево кругом и, вышедши на ступеньки, благоразумно принялись считать, чтобы увериться, все ли красавицы выйдут из лавки; но по несчастию (говорят, ворона умеет считать только до четырех), наши маменьки умели считать только до десяти: не мудрено же, что они обочлись и отправились домой с десятью девушками, наблюдая прежний порядок и благочиние, а одиннадцатую позабыли в магазине.

Едва толпа удалилась, как заморский басурманин тотчас дверь на запор и к красавице; все с нее долой: и шляпку, и башмаки, и чулочки, оставил только, окаянный, юбку да кофточку; схватил несчастную за косу, поставил на полку и покрыл хрустальным колпаком.

Сам же за перочинный ножичек, шляпку в руки и с чрезвычайным проворством ну с нее срезывать пыль, налетевшую с мостовой; резал, резал, и у него в руках очутились две шляпки, из которых одна чуть было не взлетела на воздух, когда он надел ее на столбик; потом он так же осторожно срезал тисненые цветы на материи, из которой была сделана шляпка, и у него сделалась еще шляпка; потом еще раз – и вышла четвертая шляпка, на которой был только оттиск от цветов; потом еще – и вышла пятая шляпка простенькая; потом еще, еще – и всего набралось у него двенадцать шляпок; то же, окаянный сделал и с платьицем, и с шалью, и с башмачками, и с чулочками, и вышло у него каждой вещи по дюжине, которые он бережно уклал в картон с иностранными клеймами… и все это, уверяю вас, он сделал в несколько минут.

– Не плачь, красавица, – приговаривал он изломанным русским языком, – не плачь! тебе же годится на приданое!

Когда он кончил свою работу, тогда прибавил:

– Теперь и твоя очередь, красавица!

С сими словами он махнул рукою, топнул; на всех часах пробило тринадцать часов, все колокольчики зазвенели все органа заиграли, все куклы запрыгали, и из банки с пудрой выскочила безмозглая французская голова; из банки с табаком чуткий немецкий нос с ослиными ушами; а из бутулки с содовою водою туго набитый английский живот. Все эти почтенные господа уселись в кружок и выпучили глаза на волшебника.

– Горе! – вскричал чародей.

– Да, горе! – отвечала безмозглая французская голова, – пудра вышла из моды!

– Не в том дело, – проворчал английский живот, – меня, словно пустой мешок, за порог выкидывают!

– Еще хуже, – просопел немецкий нос, – на меня верхом садятся, да еще пришпоривают.

– Все не то! – возразил чародей, – все не то! еще хуже; русские девушки не хотят больше быть заморскими куклами! вот настоящее горе! продолжись оно – и русские подумают, что они в самом деле такие же люди.

– Горе! горе! – закричали в один голос все басурмане.

– Надобно для них выдумать новую шляпку, – говорила голова.

– Внушить им правила нашей нравственности, – толковал живот.

– Выдать их замуж за нашего брата, – твердил чуткий нос.

– Все это хорошо! – отвечал чародей, – да мало! Теперь уже не то, что было! На новое горе новое лекарство; надобно подняться на хитрости!

Думал, долго думал чародей, наконец махнул еще рукою, и пред собранием явился треножник, мариина баня и реторта, и злодеи принялись за работу.

В реторту втиснули они множество романов мадам Жанлис[6], Честерфильдовы письма[7], несколько заплесневелых сенсаций, канву, итальянские рулады, дюжину новых контрдансов, несколько выкладок из английской нравственной арифметики[8] и выгнали из всего этого какую-то бесцветную и бездушную жидкость. Потом чародей отворил окошко, повел рукою по воздуху Невского проспекта и захватил полную горсть городских сплетней, слухов и рассказов; наконец из ящика вытащил огромный пук бумаг и с дикою радостию показал его своим товарищам; то были обрезки от дипломатических писем и отрывки из письмовника, в коих содержались уверения в глубочайшем почтении и истинной преданности; все это злодей, прыгая и хохоча, ну мешать с своим бесовским составом; французская голова раздувала огонь, немецкий нос размешивал, а английский живот, словно пест, утаптывал.

Когда жидкость простыла, чародей к красавице: вынул бедную, трепещущую, из-под стеклянного колпака и принялся из нее, злодей, вырезывать сердце! О! как страдала, как билась бедная красавица! как крепко держалась она за свое невинное, свое горячее сердце! с каким славянским мужеством противилась она басурманам. Уже они были в отчаянии, готовы отказаться от своего предприятия, но, на беду, чародей догадался, схватил какой-то маменькин чепчик, бросил на уголья – чепчик закурился, и от этого курева красавица одурела.

Злодеи воспользовались этим мгновением, вынули из нее сердце и опустили его в свой бесовский состав. Долго, долго они распаривали бедное сердце русской красавицы, вытягивали, выдували, и когда они вклеили его в свое место, то красавица позволила им делать с собою все, что было им угодно. Окаянный басурман схватил ее пухленькие щечки, маленькие ножки, ручки и ну перочинным ножом соскребать с них свежий славянский румянец и тщательно собирать его в баночку с надписью roug vegetal[9]; и красавица сделалась беленькая-беленькая, как кобчик; насмешливый злодей не удовольствовался этим: маленькой губкой он стер с нее белизну и выжал в скляночку с надписью: lait de concomore[10], и красавица сделалась желтая, коричневая; потом к наливной шейке он приставил пневматическую машину, повернул – и шейка опустилась и повисла на косточках; потом маленькими щипцами разинул ей ротик, схватил язычок и повернул его так, чтобы он не мог порядочно выговорить ни одного русского слова; наконец затянул ее в узкий корсет, накинул на нее какую-то уродливую дымку и выставил красавицу на мороз к окошку. Засим басурмане успокоились; безмозглая французская голова с хохотом прыгнула в банку с пудрою; немецкий нос зачихал от удовольствия и убрался в бочку с табаком; английский живот молчал, но только хлопал по полу от радости и также уплелся в бутылку с содовою водою; и все в магазине пришло в прежний порядок, и только стало в нем одною куклою больше!

Между тем время бежит да бежит; в лавку приходят покупщики, покупают паутинный газ и мушиные глазки, любуются на куколок. Вот один молодой человек посмотрел на нашу красавицу, задумался и, как ни смеялись над ним товарищи, купил ее и принес к себе в дом. Он был человек одинокий, нрава тихого, не любил ни шума, ни крика; он поставил куклу на видном месте, одел ее, обул ее, целовал ее ножки и любовался ею, как ребенок. Но кукла скоро почуяла русский дух: ей понравились его гостеприимство и добродушие. Однажды, когда молодой человек задумался, ей показалось, что он забыл о ней, она зашевелилась, залепетала; удивленный, он подошел к ней, снял хрустальный колпак, посмотрел: его красавица кукла куклою. Он приписал это действию воображения и снова задумался, замечтался; кукла рассердилась: ну опять шевелиться, прыгать, кричать, стучать об колпак, ну так и рвется из-под него.

– Неужеле ты в самом деле живешь? – говорил ей молодой человек, – если ты в самом деле живая, я тебя буду любить больше души моей; ну, докажи, что ты живешь, вымолви хотя словечко!

– Пожалуй! – сказала кукла, – я живу, право живу.

– Как! ты можешь и говорить? – воскликнул молодой человек, – о, какое счастие! Не обман ли это? дай мне еще раз увериться, говори мне о чем-нибудь!

– Да об чем мы будем говорить?

– Как о чем? на свете есть добро, есть искусство!..

– Какая мне нужда до них! – отвечала кукла, – это все очень скучно!

– Что это значит? Как скучно? Разве до тебя еще никогда не доходило, что есть на свете мысли, чувства?..

– А, чувства! чувства? знаю, – скоро проговорила кукла, – чувства почтения и преданности, с которыми честь имею быть, милостливый государь, вам покорная ко услугам…

– Ты ошибаешься, моя красавица; ты смешиваешь условные фразы, которые каждый день переменяются, с тем, что составляет вечное незыблемое украшение человека.

– Знаешь ли, что говорят? – прервала его красавица, – одна девушка вышла замуж, но за ней волочится другой, и она хочет развестися. Как не стыдно!

– Что тебе нужды до этого, моя милая? подумай лучше о том, как многого ты на свете не знаешь; ты даже не знаешь того чувства, которое должно составлять жизнь женщины; это святое чувство, которое называют любовью; которое проникает все существо человека; им живет душа его, оно порождает рай и ад на земле.

– Когда на бале много танцуют, то бывает весело, когда мало, так скучно, – отвечала кукла.

– Ах, лучше бы ты не говорила! – вскричал молодой человек, – ты не понимаешь меня, моя красавица!

И тщетно он хотел ее образумить: приносил ли он ей книги – книги оставались неразрезанными; говорил ли ей о музыке души – она отвечала ему итальянскою руладою; показывал ли картину славного мастера – красавица показывала ему канву.

И молодой человек решился каждое утро и вечер подходить к хрустальному колпаку и говорить кукле: «Есть на свете добро, есть любовь; читай, учись, мечтай, исчезай в музыке; не в светских фразах, но в душе чувства и мысли».

Кукла молчала.

Однажды кукла задумалась, и думала долго. Молодой человек был в восхищении, как вдруг она сказала ему:

– Ну, теперь знаю, знаю; есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь – не в светских фразах, но в душе чувства и мысли. Примите, милостивый государь, уверения в чувствах моей истинной добродетели и пламенной любви, с которыми честь имею быть…

– О! перестань, бога ради, – вскричал молодой человек, – если ты не знаешь ни добродетели, ни любви, – то по крайней мере не унижай их, соединяя с поддельными, глупыми фразами…

– Как не знаю! – вскричала с гневом кукла, – на тебя никак не угодишь, неблагодарный! Нет, – я знаю, очень знаю: есть на свете добродетель, есть искусство, есть любовь, как равно и почтение, с коими честь имею быть…

Молодой человек был в отчаянии. Между тем кукла была очень рада своему новому приобретению; не проходило часа, чтоб она не кричала: «есть добродетель, есть любовь, есть искусство», – и не примешивала к своим словам уверений в глубочайшем почтении; идет ли снег – кукла твердит: «есть добродетель!» – принесут ли обедать – она кричит: «есть любовь!» – и вскоре дошло до того, что это слово опротивело молодому человеку. Что он ни делал: говорил ли с восторгом и умилением, доказывал ли хладнокровно, бесился ли, насмехался ли над красавицею – все она никак не могла постигнуть, какое различие между затверженными ею словами и обыкновенными светскими фразами; никак не могла постигнуть, что любовь и добродетель годятся на что-нибудь другое, кроме письменного окончания.

И часто восклицал молодой человек: «Ах, лучше бы ты не говорила!»

Наконец он сказал ей:

– Я вижу, что мне не вразумить тебя, что ты не можешь к заветным, святым словам добра, любви и искусства присоединить другого смысла, кроме почтения и преданности… Как быть! Горько мне, но я не виню тебя в этом. Слушай же, всякий на сем свете должен что-нибудь делать; не можешь ты ни мыслить, ни чувствовать; не перелить мне своей души в тебя; так занимайся хозяйством по старинному русскому обычаю, – смотри за столом, своди счеты, будь мне во всем покорна; когда меня избавишь от механических занятий жизни, я – правда, не столько тебя буду любить, сколько любил бы тогда, когда бы души наши сливались, – но все любить тебя буду.

– Что я за ключница? – закричала кукла, рассердилась и заплакала, – разве ты затем купил меня? Купил – так лелей, одевай, утешай. Что мне за дело до твоей души и до твоего хозяйства! Видишь, я верна тебе, я не бегу от тебя, – так будь же за то благодарен, мои ручки и ножки слабы; я хочу и люблю ничего не делать, не думать, не чувствовать, не хозяйничать, – а твое дело забавлять меня.

И в самом деле, так было. Когда молодой человек занимался своею куклою, когда одевал, раздевал ее, когда целовал ее ножки – кукла была и смирна и добра, хоть и ничего не говорила; но если он забудет переменить ее шляпку, если задумается, если отведет от нее глаза, кукла так начнет стучать о свой хрустальный колпак, что хоть вон беги. Наконец не стало ему терпения: возьмет ли он книгу, сядет ли обедать, ляжет ли на диван отдохнуть, – кукла стучит и кричит, как живая, и не дает ему покоя ни днем, ни ночью; и стала его жизнь – не жизнь, но ад. Вот молодой человек рассердился; несчастный не знал страдания, которое вынесла бедная красавица; не знал, как крепко она держалась за врожденное ей природою сердце, с какой болью отдала его своим мучителям, или учителям, – и однажды спросонья он выкинул куклу за окошко; за то все проходящие его осуждали, однако же куклу никто не поднял.

А кто всему виною? сперва басурмане, которые портят наших красавиц, а потом маменьки, которые не умеют считать дальше десяти. Вот вам и нравоучение.

Мороз Иванович

Нам даром, без труда ничего не дается, недаром исстари пословица ведется.

В одном доме жили две девочки Рукодельница да Ленивица, а при них нянюшка. Рукодельница была умная девочка: рано вставала, сама, без нянюшки, одевалась, а вставши с постели, за дело принималась: печку топила, хлебы месила, избу мела, петуха кормила, а потом на колодец за водой ходила.

А Ленивица меж тем в постельке лежала, потягивалась, с боку на бок переваливалась, уж разве наскучит лежать, так скажет спросонья: «Нянюшка, надень мне чулочки, нянюшка, завяжи башмачки», а потом заговорит: «Нянюшка, нет ли булочки?» Встанет, попрыгает, да и сядет к окошку мух считать; сколько прилетело да сколько улетело; как всех пересчитает Ленивица, так уж и не знает, за что приняться и чем бы заняться; ей бы в постельку, да спать не хочется; ей бы покушать, да есть не хочется; ей бы к окошку мух считать, да и то надоело. Сидит, горемычная, и плачет да жалуется на всех, что ей скучно, как будто в том другие виноваты.

Между тем Рукодельница воротится, воду процедит, в кувшины нальет; да еще какая затейница: коли вода нечиста, так свернет лист бумаги, наложит в нее угольков да песку крупного насыплет, вставит ту бумагу в кувшин да нальет в нее воды, а вода-то знай проходит сквозь песок да сквозь уголья и каплет в кувшин чистая, словно хрустальная; а потом Рукодельница примется чулки вязать или платки рубить, а не то и рубашки шить да кроить, да еще рукодельную песенку затянет; и не было никогда ей скучно, потому что и скучать-то было ей некогда: то за тем, то за другим делом, а тут, смотришь, и вечер день прошел.

Однажды с Рукодельницей беда приключилась: пошла она на колодец за водой, опустила ведро на веревке, а веревка-то и оборвись; упало ведро в колодец. Как тут быть? Расплакалась бедная Рукодельница, да и пошла к нянюшке рассказывать про свою беду и несчастье; а нянюшка Прасковья была такая строгая и сердитая, говорит:

– Сама беду сделала, сама и поправляй; сама ведерко утопила, сама и доставай.

Нечего было делать: пошла бедная Рукодельница опять к колодцу, ухватилась за веревку и спустилась по ней к самому дну. Только тут с ней чудо случилось. Едва спустилась, смотрит: перед ней печка, а в печке сидит пирожок, такой румяный, поджаристый; сидит, поглядывает да приговаривает:

– Я совсем готов, подрумянился, сахаром да изюмом обжарился; кто меня из печки возьмет, тот со мной и пойдет!

Рукодельница, нимало не мешкая, схватила лопатку, вынула пирожок и положила его за пазуху.

Идет она дальше. Перед нею сад, а в саду стоит дерево, а на дереве золотые яблочки; яблочки листьями шевелят и промеж себя говорят:

– Мы, яблочки наливные, созрелые; корнем дерева питалися, студеной росой обмывалися; кто нас с дерева стрясет, тот нас себе и возьмет.

Рукодельница подошла к дереву, потрясла его за сучок, и золотые яблочки так и посыпались к ней в передник.

Рукодельница идет дальше. Смотрит: перед ней сидит старик Мороз Иванович, седой-седой; сидит он на ледяной лавочке да снежные комочки ест; тряхнет головой – от волос иней сыплется, духом дохнет – валит густой пар.

– А! – сказал он. – Здорово, Рукодельница! Спасибо, что ты мне пирожок принесла; давным-давно уж я ничего горяченького не ел.

Тут он посадил Рукодельницу возле себя, и они вместе пирожком позавтракали, а золотыми яблочками закусили.

– Знаю я, зачем ты пришла, – говорит Мороз Иванович, – ты ведерко в мой студенец (колодец) опустила; отдать тебе ведерко отдам, только ты мне за то три дня прослужи; будешь умна, тебе ж лучше; будешь ленива, тебе ж хуже. А теперь, – прибавил Мороз Иванович, – мне, старику, и отдохнуть пора; поди-ка приготовь мне постель, да смотри взбей хорошенько перину.

Рукодельница послушалась… Пошли они в дом. Дом у Мороза Ивановича сделал был весь изо льда: и двери, и окошки, и пол ледяные, а по стенам убрано снежными звездочками; солнышко на них сияло, и все в доме блестело, как брильянты. На постели у Мороза Ивановича вместо перины лежал снег пушистый; холодно, а делать было нечего. Рукодельница принялась взбивать снег, чтобы старику было мягче спать, а между тем у ней, бедной, руки окостенели и пальчики побелели, как у бедных людей, что зимой в проруби белье полощут: и холодно, и ветер в лицо, и белье замерзает, колом стоит, а делать нечего, работают бедные люди.

– Ничего, – сказал Мороз Иванович, – только снегом пальцы потри, так и отойдут, не отзнобишь. Я ведь старик добрый; посмотри-ка, что у меня за диковинки.

Тут он приподнял свою снежную перину с одеялом, и Рукодельница увидела, что под периною пробивается зеленая травка. Рукодельнице стало жалко бедной травки.

– Вот ты говоришь, – сказала она, – что ты старик добрый, а зачем ты зеленую травку под снежной периной держишь, на свет Божий не выпускаешь?

– Не выпускаю потому, что еще не время, еще трава в силу не вошла. Осенью крестьяне ее посеяли, она и взошла, и кабы вытянулась уже, то зима бы ее захватила, и к лету травка бы не вызрела. Вот я и прикрыл молодую зелень моею снежною периной, да еще сам прилег на нее, чтобы снег ветром не разнесло, а вот придет весна, снежная перина растает, травка заколосится, а там, смотришь, выглянет и зерно, а зерно крестьянин соберет да на мельницу отвезет; мельник зерно смелет, и будет мука, а из муки ты, Рукодельница, хлеб испечешь.

– Ну, а скажи мне, Мороз Иванович, – сказала Рукодельница, – зачем ты в колодце-то сидишь?

– Я затем в колодце сижу, что весна подходит, – сказал Мороз Иванович. – Мне жарко становится; а ты знаешь, что и летом в колодце холодно бывает, оттого и вода в колодце студеная, хоть посреди самого жаркого лета.

– А зачем ты, Мороз Иванович, – спросила Рукодельница, – зимой по улицам ходишь да в окошки стучишься?

– А я затем в окошки стучусь, – отвечал Мороз Иванович, – чтоб не забывали печей топить да трубы вовремя закрывать; а не то, ведь я знаю, есть такие неряхи, что печку истопить истопят, а трубу закрыть не закроют или и закрыть закроют, да не вовремя, когда еще не все угольки прогорели, а от того в горнице угарно бывает, голова у людей болит, в глазах зелено; даже и совсем умереть от угара можно. А затем еще я в окошко стучусь, чтобы никто не забывал, что есть на свете люди, которым зимою холодно, у которых нету шубки, да и дров купить не на что; вот я затем в окошко стучусь, чтобы им помогать не забывали.

Тут добрый Мороз Иванович погладил Рукодельницу по головке, да и лег почивать на свою снежную постель.

Рукодельница меж тем все в доме прибрала, пошла на кухню, кушанье изготовила, платье у старика починила и белье выштопала.

Старичок проснулся; был всем очень доволен и поблагодарил Рукодельницу. Потом сели они обедать; обед был прекрасный, и особенно хорошо было мороженое, которое старик сам изготовил.

Так прожила Рукодельница у Мороза Ивановича целых три дня.

На третий день Мороз Иванович сказал Рукодельнице:

– Спасибо тебе, умная ты девочка, хорошо ты меня, старика, утешила, и я у тебя в долгу не останусь. Ты знаешь: люди за рукоделье деньги получают, так вот тебе твое ведерко, а в ведерко я всыпал целую горсть серебряных пятачков; да, сверх того, вот тебе на память брильянтик косыночку закалывать.

Рукодельница поблагодарила, приколола брильянтик, взяла ведерко, пошла опять к колодцу, ухватилась за веревку и вышла на свет Божий.

Только что она стала подходить к дому, как петух, которого она всегда кормила, увидел ее, обрадовался, взлетел на забор и закричал:

– Кукареку, кукареки! У Рукодельницы в ведерке пятаки!

Когда Рукодельница пришла домой и рассказала все, что с ней было, нянюшка очень дивовалась, а потом примолвила:

– Вот видишь ты, Ленивица, что люди за рукоделье получают! Поди-ка к старичку да послужи ему, поработай; в комнате у него прибирай, на кухне готовь, платье чини да белье штопай, так и ты горсть пятачков заработаешь, а оно будет кстати: у нас к празднику денег мало.

Ленивице очень не по вкусу было идти к старику работать. Но пятачки ей получить хотелось и брильянтовую булавочку тоже. Вот, по примеру Рукодельницы, Ленивица пошла к колодцу, схватилась за веревку, да бух прямо ко дну. Смотрит, перед ней печка, а в печке сидит пирожок, такой румяный, поджаристый; сидит, поглядывает да приговаривает:

– Я совсем готов, подрумянился, сахаром да изюмом обжарился; кто меня возьмет, тот со мной и пойдет.

А Ленивица ему в ответ:

– Да как бы не так! Мне себя утомлять лопатку поднимать да в печку тянуться; захочешь, сам выскочишь.

Идет она далее, перед нею сад, а в саду стоит дерево, а на дереве золотые яблочки; яблочки листьями шевелят да промеж себя говорят:

– Мы яблочки наливные, созрелые; корнем дерева питалися, студеной росой обмывалися; кто нас с дерева стрясет, тот нас себе и возьмет.

– Да как бы не так! – отвечала Ленивица. – Мне себя утомлять, ручки подымать, за сучья тянуть… Успею набрать, как сами нападают!

И прошла Ленивица мимо них. Вот дошла она и до Мороза Ивановича. Старик по-прежнему сидел на ледяной скамеечке да снежные комочки прикусывал.

– Что тебе надобно, девочка? – спросил он.

– Пришла я к тебе, – отвечала Ленивица, – послужить да за работу получить.

– Дельно ты сказала, девочка, – отвечал старик, – за работу деньги следует, только посмотрим, какова еще твоя работа будет! Поди-ка взбей мне перину, а потом кушанье изготовь, да платье мое повычини, да белье повыштопай.

Пошла Ленивица, а дорогой думает: «Стану я себя утомлять да пальцы знобить! Авось старик не заметит и на невзбитой перине уснет».

Старик в самом деле не заметил или прикинулся, что не заметил, лег в постель и заснул, а Ленивица пошла на кухню. Пришла на кухню, да и не знает, что делать. Кушать-то она любила, а подумать, как готовилось кушанье, это ей в голову не приходило; да и лень было ей посмотреть. Вот она огляделась: лежит перед ней и зелень, и мясо, и рыба, и уксус, и горчица, и квас, все по порядку. Думала она, думала, кое-как зелень обчистила, мясо и рыбу разрезала да, чтоб большого труда себе не давать, как все было, мытое-немытое, так и положила в кастрюлю: и зелень, и мясо, и рыбу, и горчицу, и уксус да еще кваску подлила, а сама думает: «Зачем себя трудить, каждую вещь особо варить? Ведь в желудке все вместе будет».

Вот старик проснулся, просит обедать. Ленивица притащила ему кастрюлю, как есть, даже скатертцы не подостлала. Мороз Иванович попробовал, поморщился, а песок так и захрустел у него на зубах.

– Хорошо ты готовишь, – заметил он, улыбаясь. – Посмотрим, какова твоя другая работа будет. – Ленивица отведала, да тотчас и выплюнула, а старик покряхтел, покряхтел, да и принялся сам готовить кушанье и сделал обед на славу, так что Ленивица пальчики облизала, кушая чужую стряпню.

После обеда старик опять лег отдохнуть да припомнил Ленивице, что у него платье не починено, да и белье не выштопано.

Ленивица понадулась, а делать было нечего: принялась платье и белье разбирать; да и тут беда: платье и белье Ленивица нашивала, а как его шьют, о том и не спрашивала; взяла было иголку, да с непривычки укололась; так ее и бросила. А старик опять будто бы ничего не заметил, ужинать Ленивицу позвал, да еще спать ее уложил. А Ленивице то и любо; думает себе: «Авось и так пройдет. Вольно было сестрице на себя труд принимать; старик добрый, он мне и так, задаром, пятачков подарит».

На третий день приходит Ленивица и просит Мороза Ивановича ее домой отпустить да за работу наградить.

– Да какая же была твоя работа? – спросил старичок. – Уж коли на правду дело пошло, так ты мне должна заплатить, потому что не ты для меня работала, а я тебе служил.

– Да как же! – отвечала Ленивица. – Я ведь у тебя целых три дня жила.

– Знаешь, голубушка, – отвечал старичок, – что я тебе скажу: жить и служить – разница, да и работа работе рознь; заметь это: вперед пригодится. Но, впрочем, если тебя совесть не зазрит, я тебя награжу: и какова твоя работа, такова будет тебе и награда.

С этими словами Мороз Иванович дал Ленивице пребольшой серебряный слиток, а в другую руку пребольшой брильянт. Ленивица так этому обрадовалась, что схватила то и другое и, даже не поблагодарив старика, домой побежала. Пришла домой и хвастается.

– Вот, – говорит, – что я заработала; не сестре чета, не горсточку пятачков да не маленький брильянтик, а целый слиток серебряный, вишь, какой тяжелый, да и брильянт-то чуть не с кулак… Уж на это можно к празднику обнову купить…

Не успела она договорить, как серебряный слиток растаял и полился на пол; он был не что иное, как ртуть, которая застыла от сильного холода; в то же время начал таять и брильянт. А петух вскочил на забор и громко закричал:

Кукареку-кукарекулька,

У Ленивицы в руках ледяная сосулька!

А вы, детушки, думайте, гадайте, что здесь правда, что неправда; что сказано впрямь, что стороною; что шутки ради, что в наставленье…

Сноски

1

В этом разделе лексика автора совпадает с лексикой князя Владимира Федоровича Одоевского – русского писателя и философа.

2

7 декабря по новому стилю, по старому – 24 ноября.

3

Блонда – шелковое кружево.

4

Мыслящие люди не обвинят автора в квасном патриотизме за эту шутку. Кто понимает цену западного просвещения, тому понятны и его злоупотребления. (Прим. В. Ф. Одоевского.)

5

Руководство для разговора, составленное мадам Жанлис, стр. 375 (франц.).

6

Мадам Жанлис – французская писательница Маллен Фелисите Жанлис, написавшая множество романов светской и исторической тематики, сентиментальных и дидактических, неглубоких по мысли.

7

Честерфильдовы письма – имеется в виду книга английского писателя Честерфильда Филиппа Дормера Стоенхопа «Письма к сыну», своего рода свод житейских и моральных правил, выдержанных в духе узкого практицизма.

8

Имеются в виду этические учения, основанные на практическом расчете пользы, подобные учению И. Бентама, апологета этики «утилитаризма».

9

Растительные румяна (франц.).

10

Огуречный сок (франц.).

Content

Лада Лузина
Ледяная царевна и другие зимние истории (сборник)

Глава первая, в которой Даша видит сон о том, как некто видит сон, о том как некто

Глава вторая, в которой мы узнаем, где в Киеве находится загадочный дом-храм

Глава третья, в которой к Киевицам приходит Дед Мороз, а кое-кому приходит Карачун

Глава четвертая, в которой Маша ищет капище Велеса, а Катя – вчерашний день

Глава пятая, в которой мы узнаем, зачем на елке игрушки

Глава шестая, в которой всем очень страшно

Глава седьмая, в которой мы посещаем Ледяной дворец

Глава восьмая, в которой Катя ссорится с тучами

Глава девятая, в которой мы узнаем, «кто в шубу с бородой одет»

Глава десятая и короткая – почти эпилог

Добрые сказки о елочных игрушках

Сказка про лампочку

Одесская сказка

Сказка про санницу

Владимир Одоевский. Сказки

Насмешка мертвеца

Пестрые сказки

Сказка о том, как опасно девушкам ходить толпою по Невскому проспекту

Мороз Иванович

Сноски